Александра Нарин

Поцелуй у ног богини

© Нарин А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Галаджункья

Я отец, и я мать. Я кишу существами, я чешусь, покрываюсь чёрным грибком. Моя плоть перекроена, а куски скреплены кое-как. Однажды я окажусь под водой, тогда миллионы сирот пойдут на дно вместе с моей тушей.

Каждый день я наполняюсь ими, моими сиротками. Они ищут утешения, алчут, жаждут, сходят с ума. Тысячи поездов врываются в моё воспалённое чрево. Я принимаю всех – живите, стелите жалкие картонки на тёплой спине, забирайтесь к небесам, если сумеете.

Они приезжают, творят непостижимое, мучаются, и я пульсирую. Взрывают меня, расстреливают и продают таких же, как они сами. Ездят по мне туда-сюда, истекают потом в набитых вагонах, шевелятся в них словно насекомые. Многие ничего не чувствуют, укачанные рутиной. По вечерам они выдыхают с балконов сигаретный дым, пытаются что-то вспомнить, но не знают даже, с чего начать. Другие плескаются в развлеченьях, а по ночам рыдают от одиночества и утешают сами себя.

Мне нравятся те, кто не потерял веры в чудо, и те, кто влюблён. Из-за них я ещё не сгинул, не рассыпался в пепел. В моих недрах много любви, не только придуманной и снятой на киноплёнку.

Юноши и девушки глядят на морской закат, беседуют, смущаясь, пока свисток сторожа не разгонит их по домам. Старики, вместе прожившие эпоху, встречают первого правнука. Горничные богатых квартир готовят особенные блюда красивым хозяевам. Торговцы сладостями поджидают джинна, который покупает перед закрытием джалеби то в одной лавке, то в другой. Девочки пишут стихи да бросают их в мусор, подальше от матерей. Уборщики несут своим усталым жёнам тетрадки с наивной поэзией для растопки заодно с гирляндами ноготков.

В эти минуты столько глаз удивлённо распахнуты, сотни рук дрожат в предвкушении неизвестного счастья. Я свечусь, я ощущаю такое. Верьте мне, как верите в то, что купите два пакетика растворимого кофе и пять яиц на улице Патил Гали.

Вот мчится бенгальский поезд, а в нём двое неприкаянных. При виде меня оба сияют, как восход, что всегда появляется из-за холмов. Тонким слоем красной железнодорожной пыли покрыта их кожа, одежда впитала запах рельсов и нечистых станций. Но если бы рядом никого не было, они бы касались друг друга снова и снова.

Эти двое возвращаются из напрасной поездки. Во рту у них – угольный привкус Асансола, города на задворках Западной Бенгалии. Она только называется Западной, а лежит на самом востоке нашей земли, упираясь в кипящий Бангладеш. Долго не могли они вырваться оттуда и вот едут. Все возвращаются ко мне рано или поздно. Я слежу за каждым, как за своим ребёнком, особенно за такими, простодушными.

Про меня вы поймёте сами. Я отец, я и мать. Я – это мои сироты, их жилища и пляжи, нервные биржи, узкие конторы, уют трущоб со сладковатым духом гниения, крошечные театры, ниши уличных магазинов, острова парков с вытоптанными газонами, крысы и курицы, белые здания тенистых кварталов, сады, которые орошают фонтаны.

Мне давали столько разных имён: Какамучи, Галаджункья, «Хороший залив» – Бом байм, Бомбей. Незадолго до того, как встретились те двое из поезда, мне вернули имя богини моего народа коли – Маха-Амба, Мумбай. Берите любое название, если вам понадобится говорить обо мне, каждое из них было уважаемо в своё время.

Вечер в доме Амира

Посмотрите на нас,

Как смотрят, пусть и дрожа,

На далёкий тёплый огонь.

АНАМИКА, «ЖЕНЩИНЫ»[1]

Взгляните на Асансол, душный и розовый от пыльного заката. Эй, брат, ты настоящий край света, не обижайся. Зря мои сироты тащились к тебе в такую даль. Дорогой они шептались, чтоб их не услышали пассажиры. На них пялились все до единого в вагоне, на них ходили поглядеть исподтишка.

Поезд бежал по тесным утробам наших обветшалых братьев, по рельсам, где пирует нищета. Состав замирал на ночных стоянках. В темноте визжали птицы. Через окна то щекотали ветки, то с платформ мальчишки совали эскимо. Оно растекалось, стоило достать из коробки.

Ты говоришь, брат, семья поужинала, когда они постучались в дом? Убирали посуду и оцепенели? Какие глаза у них были, брат? Они рыдали? Ясное дело, рыдали. Рассказывай, ты же знаешь, как я люблю мелодрамы.

В глазах матери цвета влажной земли рождалась буря. Мучительная ласка к сыну в руках, а на лице – презрение к миру, который выкинул такую дикую шутку у неё под носом. Чистая печаль остановилась в глазах отца оттенка тёмного дерева. Глазки девочек – бусины яшмы, вспыхнули радостью и погасли от окаменелого лица матери.

Янтарные глаза Амира с тяжёлыми белками смотрели куда-то в ноги сёстрам. При встрече с родителями исчезла его дорожная смелость. Он стал грустным виноватым мальчиком, который совершил непоправимое и ждёт, какое выберут наказание.

Единственные глаза с прозрачными ресницами, полные голубой воды, хохотали. В них плескалось любопытство. Для Марии шло кино о ней самой, и она упивалась им. Страна, которую она пересекла поперёк через живот, эти люди были изумительной декорацией, авантюрой, подарком. Мария впервые жила столь необыкновенно и так полноводно. Она пересаживалась то так, то эдак, не зная, как лучше устроиться на полу. Разглядывала лица и комнату в лоскутках рисунков, старых календарей, портретов киноартистов, вырезанных из газеты, бус, повешенных на гвозди.

Постукивали железные тоненькие браслеты на округлых запястьях матери. Она подала Амиру рис на плоской алюминиевой тарелке и одну ложку. Амир, ещё ниже клонясь над едой, отдал Марии ложку, а сам взял хлеб и ел руками.

С дороги оба были страшно голодные. Им хотелось раздирать зубами пищу, есть много часов без остановки, глотать нежные рисинки, прокатив их по нёбу, вгрызаться в кусочки курицы, набить рот лепёшками в налёте муки. Но ели они осторожно, каждый боялся забрать долю другого. Остальные наблюдали, как они мучаются вокруг тарелки. Казалось, происходит что-то непристойное, как объятия возле мечети.

Кто-то заглянул в окно, и затем ещё несколько раз белки мелькнули во мраке. Отец кивнул, и младшая девочка, Джасми, вскочила и задёрнула штору. Всплеск статического электричества поднял маленькую бурю в комнате, родители и Амир взбудораженно заговорили.

Их тревожило что-то за пределами дома, а не то, что сынок притащил к ним чужую, иностранку. Речные глаза Марии потеряли смех и наполнились холодными течениями: она догадалась, что её вычеркнули. Даже если сейчас начать целовать руки матери и отцу, они сделают вид, что она невидима. Ни за что не хотела Мария верить, что это насовсем. «Нет, мне мерещится просто», – подумала она, и в воде глаз опять засветились искорки.

Амир быстрым шёпотом перевёл ей суть разговора. Она разобрала только «муслим» и «хинду». Язык, к которому приручили наш народ колонизаторы, – английский, она понимала едва-едва. Языки нашего народа – хинди, маратхи, урду, малаялам, конкани, ория – были для неё потоками переломанных слов.

Амир шепнул эту бессмыслицу про «муслим» куда-то в висок Марии и тут же отстранился. Воздух перемешивал вентилятор с лопастями во весь потолок. Все говорили громко, как оглохшие, стараясь перекричать образ белой женщины, которая могла быть только видением. Они горячо и хрипло полосовали пространство долгой «х», рубили его туповатой «р». А Мария любовалась носиком на круглом лице матери Мумтаз. Ей опять стало смешно, что у неё будет такая красивая кругленькая свекровь, что поправляет мягкими руками свою малиновую дупатту[2].

Резко вылетел свет, шум вентилятора стих. Стали слышны далёкие человеческие вопли, смешанные в одно, удары металла, приливы неизвестного ржавого моря. Мария и Амир по пути со станции принимали этот звук за гул завода. Мать зашумела ящиками, привычно находя на ощупь свечи и спички. Стук и шорох ненадолго перебили уличный скрежет.

В колыхающемся мерцании Амир отвел Марию спать в многоугольную комнатушку, пристроенную к дому. Там хранили ночью велосипеды, стоял узкий диван в кривом углу и грязноватый пластиковый стул. Амир тронул плечо Марии и ушёл неровным коридором, стены которого закачались от колебаний огонька.

Отец смотрит с крыши

Он колеблется всякий раз, когда я прошу

Донести нашу любовь до света.

МИНА КАНДАСАМИ, «НЕНАЗВАННАЯ ЛЮБОВЬ»

Амир повернул к лестнице, открыл решётку и поднялся на крышу, где ждал отец. Отец сказал голосом старца:

– К утру они всё здесь разнесут.

На других крышах тоже стояли мужчины. Смотрели, как течёт в рыхлое небо дым из квартала в километре от их жилищ. Папа заговорил тихо и хрипло, будто опасался словами разрушить город.

– Всё началось из-за пандала[3] индусов. Ты знаешь улочку у мусульманского кладбища, где похоронен твой дед?

Амир кивнул, он ссутулился и дожидался, пока папа расскажет своё, и потом, возможно, будет что-то и о Марии. Кровь то приливала к его лицу, то снова откатывала незаметно под смуглой кожей. Крики и хаос в глубинах родного города почти не волновали его теперь.

– Индусы ходили поклоняться Дурге[4] к этому пандалу, жаловались, будто громкоговоритель из мечети мешает. Многим мешали их песнопения у кладбища. Они шли к Дурге, кто-то из наших перегородил им дорогу. Подрались, а как же! Пока тебя ещё не было, чужие приехали на грузовиках. В квартале мусульман они кричали, что нам место в могилах или в Пакистане. Наши парни схватились за арматуру. Видишь, что случилось к концу дня, – и отец обвёл взглядом ночь.

– Это всё политика, политикам не нужна гармония, – Амир помолчал и решительно сказал: – для нашего поколения нет «наших» и «не наших», мы все хотим жить в гармонии.

Отец глянул в его лицо, как смотрят на больных, и продолжил говорить медленными фразами, останавливаясь после каждой.

– Не знаю, выйду ли я в понедельник на завод. Не хватало ещё, чтоб остановилась работа, – Амир услышал, как в груди отца скрипит дыхание. – В этом районе живут одноклассницы девочек, там медресе, государственная школа, а полиция ничего не делает.

Струи дыма лились, как заколдованные белые реки, по синему полотну небес. Многим на крышах хотелось броситься туда, где гудели уличные бои, ломали индуистские храмы, разрушались лавочки мусульман, жгли дома друг другу. Останавливал страх за своё жильё, за сыновей и женщин. Люди надеялись неподвижностью сохранить покой переулка. Они слушали и вглядывались изо всех сил в дальние кварталы, как будто те вот-вот дадут какой-то ответ. По спинам людей тёк пот, ноздри тянули гарь. Люди верили, что власти остановят беспорядки, уповали на это и отец, и Амир. Амир тревожился и караулил папины слова, чтобы не упустить начало разговора о Марии. Драки могли повториться ещё тысячи раз, но эта ночь никогда. Он чувствовал себя жалким и тонким, как часто случалось с ним при отце.

Наконец папа изменил тон, так что голова Амира дёрнулась в нервном тике. Отец заговорил ласково на урду, благородном языке мусульман их края. Он изъяснялся на нём, когда хотел подчеркнуть важность своих мыслей:

– Бета[5], сыночек, – папа наполнил голос добротой и терпением, так же он объяснял Амиру в детстве безрассудство некоторых поступков. Амир пошатнулся навстречу горящему городу, и жалость к отцу сдавила его сердце.

Али

Так он идёт укладываться спать,

Статистику по радио послушав.

Он думает о предках и о внуках.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОТЕЦ МОЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ»

Амир жалел отца за самого себя. Думал о нём: «Папа простой и добрый человек, как будто навсегда обделённый чем-то, но принимает это без ропота, как должное. Он столь же часть Асансола, как его стены, уголь, мощные и тоскливые трубы на берегу реки Дамодар».

Отец гордился простыми вещами: своей семьёй, тем, что работает на заводе с самой огромной печью в стране. Каждое утро он смотрел из окна на могучие серые заводские стены. Завод громко со стоном дышал, и это значило – жизнь идёт правильно, в ней будет хлеб и молоко, будет чай, рис и сари для Мумтаз. Долгие годы он смотрел на трубы, как символ несокрушимости бытия и защиту.

Смотрел по утрам брошенным матерью мальчиком, который подавал воду и закуски в заводской конторе, относил полученные рупии бабке. Старуха только молилась, всегда закутанная в чёрную чадру, и ждала денег от непутёвой дочери. Смотрел потом, когда стал рабочим, и после, когда его чудом без связей и взяток назначили управляющим цехом за особое, почти религиозное старание. Звёзды тогда выстроились в небе неповторимым узором: на завод приехал англичанин, учил, как правильно работать. Он заприметил Али с его отчаянным усердием. На то место метили родственники мелкого начальства, но его назначили, ему поверили. Завод был его мечетью, директор был его имамом, рабочие долго заменяли ему семью.

Потом рождались дети, другие, не понятные ему. Девчонки, у них на уме одна ерунда: призраки и танцы. Старший Амир, он его любил бесконечно, а тот раз за разом разочаровывал его. Али считал, что какая-то чёрная блудная кровь просочилась и отравила детей. Может быть, кровь его пропащей матери. Когда он стал подмечать в детях странную тягу к другой, не спокойной, не в меру весёлой жизни, они с Мумтаз были ещё молоды и даже могли бы людям на смех завести ещё ребёнка, но он боялся, что и этот несчастный будет отравлен.

Али выучил Амира в колледже на инженера. Он оплачивал учёбу, отказывая во многом Мумтаз и девочкам, не говоря о себе. Потом отнёс бакшиш, устраивая его в контору завода. Через четыре месяца работы Амир поднялся посреди дня и вышел через проходную навсегда. На заработанные деньги уехал в Дели учиться актёрскому мастерству. Али целый год ходил на завод, как прокажённый. Сочувствие людей было великим его позором. Шёпот о нём и сыне перекрикивал шум цехов.

Со временем, конечно, народу это надоело, они нашли другие новости. Однако нет-нет он замечал эти кивки в свою сторону: «Вон тот отец актёра, который работал у нас инженером. Что-то не видно его сыночка в кино». В такие минуты он радовался, что у него хотя бы нет родни, а до мнения сестёр Мумтаз им немного дела.

Сердце отца болело по Амиру, и он посылал ему денег. Вы же знаете, я дорогущий город для многих моих сирот. Они бегут в дебри, в которых жить-то не умеют. Бывало, у Амира месяцами не было ролей или попадалась одна глупость, вроде короткой роли соседа – пьяницы. Тогда отец брал из аккуратно сложенных на учёбу девочек запасов, отправлял перевод. Те деньги теперь блуждают по моим внутренностям, тратятся на безделушки, милостыню, дурман.

Аллах не дал им больше мальчиков. Али полагал, это потому, что они были не сильно верующими, мало молились, редко ходили в мечеть. У Амира могли быть сыновья, теперь появилось это невероятное существо. Таких по телевизору показывают, или они прячутся в заводях Дамодара. Али был уверен, что всему виной отравленная кровь.

– Мы с матерью не жестокие, бета, соберём ей на билет, а не хватит, так я займу на заводе. В городе столько хороших девушек, ты только скажи, мы поговорим с людьми и найдём невесту. А если хочешь всё устроить сам, так в Бомбее девчонок и того больше. Мы закрывали глаза, когда ты сошёлся с бенгалкой, – отец вспомнил студенческую подругу Амира, с которой он встречался несколько месяцев, пока не узнали её родители и не запретили прогулки с индийцем. Амир вздохнул: «При чём здесь Файза?»

– Положа руку на сердце можно принять даже и эту, – отец сказал грубое заводское слово, что означает «брат демона», – но она разведена, а её дети – это уже слишком, сынок, за все берега выходит. Мы не можем оставить такую женщину, никто в нашей семье не потерпит этого. Не позорься, отправляй её обратно в её страну, – приказал отец, хлопнул Амира по плечу и шагнул в чёрный проём, что вёл на лестницу в дом.

Изумрудные лужайки

Город журчащих катакомб,

Жужжания фильмов 80-х,

Пены мыльных опер,

Муссона мелодрам.

АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «ГДЕ Я ЖИВУ»

Амиру было шесть, когда отец взял его смотреть невесту дяди Икрама, сослуживца с завода. Они ехали в мужской половине автобуса. Амир сидел на коленях у отца и ловил слова взрослого разговора в сачок ушных раковин, как рыбок.

Рыбки плескались в его голове, смеялись: «Свадьба дяди будет через четыре дня, а он ещё не видел невесту». От смеха рыбок лопались пузырьки. «Позвонили по телефону и разрешили приехать поговорить немного при тётушках». Пам-пам-пам, пузырьки защекотали голову и Амир спросил:

– Чаача[6], дядюшка, ты будешь жить до старости с женой, которую никогда не видел? Вдруг она уродка?

Дядя Икрам засмеялся стыдливо, а на губах Амира вспыхнул ожёг удара. Амир отвернулся к окну, пузырьки стали водой и потекли из глаз. «Хоть тебе и врезали по лицу, они останутся в дураках, – успокаивали рыбки, покачивая хвостиками в сырости его слёз, – жена может оказаться злой, некрасивой, глупой». Рыбки обещали: «Ты сам выберешь невесту, сам себе, Амир, никто не будет тебе указывать».

Автобус остановился, рыбок смыло потоком района Ушаграм. Амир утёр свой ровный, удавшийся, слава Аллаху, в Мумтаз, а не в Али нос. Что было дальше с дядей Икрамом, он забыл. Вроде бы раз они ездили к ним в гости в Ушаграм. Там было скучно, безобразные куры купались в пыли двора, а взрослые поздравляли дядю с повышением по службе. Жена дяди мельтешила, подавала бирьяни в закрытой чадре. Так никто и не узнал, симпатичная ли она. На ногтях стояли точки хны, вот и всё.

Когда Амиру исполнилось десять, отец принёс антенну и приделал её к крыше.

– Мумтаз, вот и в кино ходить не надо, платить этим ворам!

Теперь у них в доме страдали от неукротимых чувств, пели и сражались до искр, так что Мумтаз только успевала подбирать слёзы краешком дупатты. Краски с экрана сделали цветным розовато-серый переулок. В дом приходили женщины, у которых не было кабельного, дети, подруги и сёстры этих женщин. Они рассаживались повсюду: на кровати, на полу, на столе, торчали в дверном проёме и окне, стояли вдоль стен. Разом вздыхали так, что в комнате становилось душно – они выпивали воздух. Разом хохотали, отчего не слышно было фильм. Одновременно цыкали друг на друга. Все вместе зажимали рот руками, хватая рыдания.

Но это продолжалось недолго. Их мужья один за другим крепили антенны к крышам, словно весь квартал захотел выйти на связь с космосом, по которому плавали русские и американские корабли. Песни о самой прекрасной любви хлынули из каждого окошка. Случались помехи, тогда Амиру приказывали лезть на крышу и шевелить антенну, а мама из двери кричала вверх:

– Лучше, бета, плохо, бета, сынок, потряси её ещё, наклони маленько. Да что ты возишься?! Риши уже идёт к Моули!

Так же трясли антенны дети на других крышах. Сотни детей на плоских прямоугольных крышах под раскинувшимся небом Бенгалии.

«Как огромна сила кино», – думал Амир. Рыбы, ставшие тяжелей, медленно открывали рты: «Ты уедешь в царство колониальных особняков, Амир, в мир изумрудных лужаек, будешь драться над пропастью, танцевать под дождём с возлюбленной в сияющих вспышках, ты сам будешь этим миром, мальчик».

Амир любил грустные песни. Когда пели про любовь, он чувствовал, что какой-то неназванный орган под рёбрами ноет. Про себя он называл это болью сердца. Сердце и голос должны петь вместе, тогда песня умещает город, неторопливые реки Дамодар и Аджай, любимую, которая родилась для него из взбитого космического молока и живёт где-то на свете. Он пел так сердечно, что отец купил ему гитару и нашёл учителя музыки, уроки которого Амир прилежно посещал.

В пятнадцать лет он в первый раз увидел белую девушку. Зелёные глаза, жёлтые волосы, а сама – цвета бумаги, пенджабского храма, траурного сари. Рот красным накрашен. Показывали её в конце передачи, в которой вечно обсуждали выборы, права женщин и детские браки в городских трущобах и сельской глуши. Всё это стоило перетерпеть ради серебряных спиралей, которые бежали по экрану в финале. Из спиралей появлялась желтоволосая махарани и призывала покупать билеты авиакомпании, которая соединит Индию со всей планетой. Ради сорока секунд её выступления Амир смотрел передачу от начала до конца, записывая в подсознание печали родной страны. Рыбы роху с тугими боками и красноватыми плавниками тихо говорили: «Женись на белой девушке, Амир, все залюбуются на вас, ты станешь раджой во дворце вселенной». Хитрые рыбы глядели хищно и насылали сладострастные видения по ночам.

Все женщины на сотни километров вокруг были оттенка кофе. Девчонки переулка из тощих чумазых существ, с которыми они играли на дороге стеклянными шариками, превратились в незнакомок, молчаливых, словно беременных какой-то тайной. Стали носить длинные одежды и держаться в стороне. Ах, какие они были красивые и неясные, как звенели, качались у них совсем близко к шее серёжки, а всё, что так хотелось рассмотреть, пряталось в волнах ткани.

В пристройке

Английский, в котором магия

Чёрных глаз и коричневых тел

Заменяет очарование

Глаз голубых оттенков.

МИНА КАНДАСАМИ, «МЕЧТЫ ОБ АНГЛИЙСКОМ»

Вы видели, как по вечерам в новолуние поднимается океан к моим улицам? Ранним вечером пляж ещё открыт для прогулок. Чем темнее становится, тем выше вода. Ночью волны уже бьются о ступеньки, закатываются в переулки. Так же пришёл к Марии страх: он был огромный, но всё же далёкий, теперь он подступил, бился в рёбра.

Душа находится под рёбрами, так маленькую Марию учили бабушка и дедушка, атеисты. Она проводила рукой по косточкам своей детской груди, соглашалась, что душу в человеке больше поместить некуда. Там всегда сжималось живое, которое не было органом. Теперь этот рыхлый комочек заскулил, как щенок, застрявший в стрелке рельсов.

Она уже не принадлежит людям своей страны, но и нашей не стала. Она так и подумала и сказала своим на другой край земли: «Я уже не ваша, но ещё не их».

Мария слушала гул, подобный шуму моря, только резкий, с металлическими всплесками. Ей слышалось, кричат: «Аа-та, аа-та», а потом: «Ра-ха, ра-ха». Для неё это было то же, что вопли ночных птиц в пальмовом лесу.

Свет вернулся и упал на пол из коридора. Мария нашла у двери зыбкий выключатель – шаткую панель из разных кнопок и розеток. Она боялась, что, если тронет кнопку, её ударит током или в доме что-то отключится. Тогда уж точно не видать милости от родителей Амира.

Открыла дверь шире. Лампы в низком коридоре, заставленном вёдрами и бутылками, хватало, чтоб осмотреть пристройку. Стены покрашены светло-зелёным, где-то видны прямоугольники краски другого цвета, под потолком – голый бетон. Диван закрыт покрывалом, жёлтым с бордовыми цветами. Она приподняла его, надеясь увидеть простыню, но под ним был старый тонкий матрас. Мария открыла узкие створки деревянной двери, там оказалась решётка.

За железными прутьями стояла, не двигаясь, корова с равнодушными глазами в меху ресниц. Слабый свет из дома лёг в бордовую жижу с клочками светлого мусора. Влажная ночь пропиталась дымом. Через решётку в комнату юркнула чёрная ящерка, побежала и замерла под потолком.

Мария свернулась на покрывале, пахнущем пылью, и стала ждать Амира. Он ходил в хаосе комнатушек, коридорчиков, лесенок и закутков дома, между перегородок, похожих для Марии на уличные. Она-то до этого жила в месте, где всё вычерчено по линейке, оклеено узорными обоями.

Пока за окнами поезда проносилась красная земля, звенели переполненные народом города, Мария с восторгом поглощала жизнь. Она радовалась короткому освобождению от утомительных обязанностей матери, избавлению от участи куклы мужа, у которой на встречах людей с ледяными глазами невыносимо болит улыбка.

Путь, захватывающий дух, с размаху врезался в стены Асансола, стало ясно – ничего из того, что она думала, не будет.

Внутри взвизгнул щенок. Прошлое утрачено, как какой-то предмет: книга или шарф. Её муж был уже с другой, с которой виделся и раньше. Дети ходили в школу под опекой бабушек. Перед отъездом на неё кричали, слова ударяли, как тупые ножи. Она не понимала своей вины перед искривлённой нервами толпой близких, когда каждая молекула в ней была безупречным кристаллом любви.

Нужно было скорее наладить новую жизнь, перевезти детей, найти школу. Всем им выучить язык. Дети схватывают быстро. Она сама готова делать всё, что угодно, подняться, действовать, учиться. Вместо этого её окружило безмолвие, громадное ничто, в котором нечему налаживаться и нечему гибнуть.

Щенок в душе тревожно поскуливал. Но она знала, что нужно переждать, к утру пройдёт: комочек наполнится теплом, станет частью живого.

Чёрная ящерица под потолком открывала свой вырезанный в голове рот с тонким языком, беззвучно говорила на хинди. Амир не приходил. Мария вслушивалась, как за стенами движется сотнеголовое, многорукое существо, оно рычит и фыркает, воет и поджигает, хочет сожрать самого себя.

Злые времена

Вот руины школы,

В ней прошло двенадцать лет.

Вот асфальт седой, и пустота там,

Где было славное кафе.

МИНА КАНДАСАМИ, «ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ»

Невидимыми нитками сшиты кварталы города: улыбками соседей, дружбой уличных ребятишек. Дети, как обезьянки, лазят по крышам в дома друзей, женщины просят у соседок то нитки, то муку. Люди разной веры не сторонятся друг друга, хотя недобрые силы учат их быть врагами. Напоминают при случае о кровавом шраме границы, проведённой на живой коже страны. Через эту границу во времена раскола проходили немые поезда, полные мертвецов. Сикхи и индуисты перебирались в независимую Индию и гибли, мусульмане стремились в Пакистан и умирали на дорогах. Стравленные братья затопили землю кровью.

Старшие в роду Амира не уехали с родной земли. Боялись выйти в опасный путь, где за любым камнем таилась смерть. В злые времена прятались то у соседей, то в джунглях. «Если они придут, облей себя керосином и подожги, – учила свою дочь прабабка Амира, – держи наготове спички, а не успеешь, так прыгай в колодец». Её страхи были не напрасны. Сотни женщин похитили, продали на фабрики, многие исчезли навечно под покровом другой веры и имени. После раскола прошло полвека. С каждым поколением рана срасталась плотней, но рубец ещё зиял.

Утром, на десять часов раньше, чем Мария с Амиром, в город приехали чужие, безумцы, желающие чистоты индуистской нации. Они приехали на драку возле пандала, чтобы стать маслом для асансолского огня.

Головы пришельцы обвязали оранжевыми повязками, они размахивали шафранными флагами, святого цвета матери-земли и ежедневного перерождения солнца. Они водрузили флаги на грузовики и покатились мимо медресе и лавок, разбрасывая унижение.

Из-за бесчестных оскорблений горячие ребята выбежали из домов, похватали бензин, арматуру, ножи и палки. Ринулись опрокидывать грузовики. Из других домов высыпались те, кому дорог флаг рыжего восхода. Началась неразбериха, крики. Первая кровь покапала на тротуар. Те, кто затеял заваруху, скрылись закоулками, а улицы к утру стали фронтом. Жгли лавки и мастерские, разбивали храмы в нишах зданий, ломали статуи Дурги и доброго слона Ганеши, ворвались в мечеть. Изнасиловали женщин с той и с другой стороны. Для планеты это была лишь мелкая драка на задворках, мир спал, не зная о ней. Для Асансола это была война.

Кто-то, чьё лицо навечно осталось в тени, велел полицейским не покидать участков до поры. Наконец отдали приказ. Но было поздно, народ разбушевался жестоко, сил полиции не хватало, чтобы разнять одичавших от ненависти людей. Несколько полицейских, верных долгу, погибли, других ранило, иные держались в стороне.

Асансол наполнила жажда сокрушать, ввергнуться в тело врага, залить его кровью стены, пить его боль и грызть зубами его страдание.

Телевизор и радио не работали, разладилось сообщение поездов, они перестали заходить в город, как и автобусы. Вечерами мерцало электричество. Билеты Амира и Марии обратно пропали, нужно было ждать, пока начнётся движение и откроется квота для Амира на покупку нового билета. Они оказались заперты в доме, окружены снаружи и изгнаны изнутри. Уличные стычки слышались из окон, до фронта можно было доехать на мотоцикле за семь минут.

В переулке, где жила семья Амира, дома индусов и мусульман прижимались стенами. Так тесно стояли, что можно прорубить ход к соседям, ходить с крыши на крышу. По безгласному договору никто не покидал своих домов.

При встрече наверху не бросали другому упрёка и не отделяли соседа по его вере. Хотя, глядя на полыхающий город, каждый мог воскликнуть: «Вот что натворили ваши!..» Молчали, берегли детей.

Молились много раз в день на коленях в комнатках для пуджи[7] и намаза. Вслушивались в далёкий стук металла, звон стекла, рёв мотоциклов и редкие выстрелы. Запах жжёных шин и пластмассы повис в воздухе.

Зыбкая стена молитв держала закрытыми подступы в переулок.

Правила

Сердце – непослушная девчонка,

Не пытайтесь ей учёбу объяснить,

Порваны её тетрадки,

Стёрты чертежи судьбы.

МАНДАКРАНТА СЕН, «СЕРДЦЕ – НЕПОСЛУШНАЯ ДЕВЧОНКА»

Даже в хаосе мои сироты любят создавать распорядок и правила, иначе они становятся тревожными, невесёлыми. Главным правилом в доме было показывать Марии, что ни при каких условиях её не примут в семью, и мысли об этом запретны.

Мария то сидела, то лежала в комнате, как кошка. Дверь не запиралась, но идти было некуда. Амир избегал ходить мимо пристройки. Она открывала и закрывала узкую дверцу на улицу. Там было пусто, ничего, кроме розоватых стен и бордовой лужицы подсыхающей грязи.

Вылетал свет, Мария оставалась в темноте вдыхать запахи влаги, листьев, жареного хлеба. Иногда она думала, что Амир уже оставил её, она выброшена из жизни и находится в могиле. Мария тихонечко плакала, но потом к ней возвращалась радость.

Амир же страстно тосковал по ней, но стыдился родителей. Он, как всегда в сложных случаях, говорил себе, что большие вещи требуют длинного времени.

Раз к Марии зашла младшая девочка, Джасми, стала показывать свои рисунки. Они сели на полу у решётки в улицу, чтоб было посветлей. Для их разговора не было языка. Девочка улыбалась нежно, даже беспомощно, и Мария обняла её. Прижала к себе, скучая по детским объятиям, тёплым ручкам. Ей казалось – косточки Джасми полые, как у многих детей, которых она брала подержать от веселья в поезде и на станциях. Для неё во всех этих тельцах был только воздух, никакой еды и крепости.

Они разглядывали деревья баньяна. Джасми изобразила их многими линиями коричневой краски, не забыла узлы на коре, жёлтых птиц, соцветия сада. У девочки были чуть разные глаза, как у брата, с такой же грустью тяжёлых белков. Мария любила её за это. Она знала, что Амир тоже хорошо рисует. Он рисует природу, реже – город, больше всего – портреты друзей.

Некоторые акварели он возил с собой, вкладывая в тетрадку с лекциями по драме. Мария видела, что они прекрасны своей тонкостью и прозрачностью. Мгновение, остановленное красками, вот-вот исчезнет, как короткое дуновение летнего ветра.

Амир рассказывал, что навык достался им всем от матери. Мария не могла в это поверить. Бесконечно далеки были друг от друга живопись и невозмутимая хозяйка дома, которая целый день шуршит на кухне.

Когда Мумтаз проходила мимо пристройки, заметила дочку, окрикнула её. Джасми вскочила, собрала альбомные листы, виновато улыбнулась и выпрыгнула из комнаты. В глубине дома Мария слышала, как мама говорит много рычащих, кашляющих слов.

Мария держала дверь открытой, чтобы видеть, как домашние ходят по коридору. Но они нарочно не замечали, что в пристройке у них живёт человек.

У неё не было с собой ни книг, ни рукоделия. Она думала, что у них с Амиром минуты свободной не останется, и вот оказалась безоружна против долгой пустоты. Мария готова была мыть полы, убирать, готовить на кухне. Несколько раз она пыталась. Выходила из укрытия, улыбалась со всей добротой, бралась за посуду, но Мумтаз отстраняла её и махала рукой на пристройку с таким лицом, будто в её кухне огромный богомол.

Когда Мария нашла под диваном старую газету, то засмеялась безнадёжности своего положения: газета была на хинди. От скуки она рассматривала древнее письмо деванагари: планку со свисающими ножками букв. Картинки в газете были плохие, несколько портретов мужчин в рубашках, она рассматривала их зернистые лица.

Но она счастливой была от того, что Амир ходит рядом в путанице комнат. Прислушивалась к звуку его голоса, блуждающего между стен. Голос был тихий или чересчур высокий с родителями, низкий и весёлый с сёстрами. Она слушала его шаги на лестницах. Дом, который с улицы показался ей небольшим и бедным, превращался в её мыслях в замысловатую цитадель, напичканную секретными ходами, потайными каморками.

Будто объявленная виноватой, она выходила, пока в тесных коридорах никого не было. Мылась чаще до рассвета или поздней ночью. Мумтаз или девочки ставили к её двери остатки риса. Никто никуда её не звал.

Амир рисует на газете

Не говори со мной о внезапной любви.

В нашей земле и муссоны идут не спеша,

Долго гуляя, словно при храме слоны.

МИНА КАНДАСАМИ, «НЕРАЗГОВОР С ЛЮБИМЫМ»

Наконец-то Амир пришёл. Ночь поскрипывала в доме. Он принёс кусочки курицы в тёмном соусе, тонкие лепёшки роти с ужина. Всё уже остыло, но Мария ела с наслаждением, как в праздник.

Амир шёпотом пытался рассказать ей слухи, которые перебирались из дома в дом по бельевым верёвкам. Она почти ничего не понимала, тогда он принёс из комнаты девочек карандаш. На полях газеты он нарисовал человечков: над одними изобразил месяц, а над другими лотос. Мария поняла, что это враждующие стороны: «хинду» и «муслим». Потом нарисовал человечков поменьше также с нимбами из лотосов и месяцев. Маленькие лотосы оказались рядом с группой больших месяцев, а маленькие месяцы, наоборот, среди лотосов. Мария поняла, что это пленные дети. Ещё он нарисовал квадрат с башней и человека с бородой – мечеть с минаретом, имама.

Рисунок на краю оживал. Мария увидела сваленные в кучу горящие велосипеды, шины и оконные рамы, пустую ночную площадь с безголовым памятником. На площадь одновременно вышли две группы людей. Они поговорили. Вскоре с одной стороны выбежали и громко заревели дети с лотосами над головой. С другой стороны вынесли крошечное тело, над которым качался полумесяц. Имам упал на колени, это был его сын.

Когда над квадратными домами приподнялось солнце, похожее на ежа, толпа, над которой колыхались сотни месяцев, прошла в мечеть. Имам, чей сын погиб накануне, просил всех, кто видел тело ребёнка, сдержать свой гнев. Он обращался к приходу, он умолял их прекратить мстить даже за его сына, которого все так любили. Заклинал не трогать соседей, не лить больше крови. Люди в мечети плакали от боли и величия этого человека. Он же произносил свою речь в глубоком нервном шоке, пограничном с безумием.

Амир нарисовал себя и Марию, и она поняла, что у этого имама хотели они совершить никах, свадебный обряд.

Амир нарисовал, как люди-месяцы обнялись, в глазах каждого появились капли. Амир посмотрел на стену и сказал, что скоро бойне конец, после такого люди не смогут быть врагами.

Потом он сказал:

– Родители растили нас всю жизнь, и мы должны слушать их. Мы уедем в Мумбай, и мы будем там жить. Однажды они примут нас и твоих детей, тогда мы вернёмся и совершим все обряды.

После этого он опять оставил её, ушёл куда-то в пропасть дома.

Мария думала: «Да что это такое? Даже не поцеловал меня ни разу. Куда я попала? Кого я люблю?» С того дня, как она прилетела, он обнял её только раз – при встрече. Они преодолели бесконечную дорогу от аэропорта на океанском побережье до Бенгалии, как брат и сестра.

Амир думал: «Когда мы вернёмся в Мумбай, будем одни, я попрошу Гоувинда и Азифа, очень серьёзно попрошу оставить нас. Я буду любить её снова и снова». Потом он заставил ум расслабиться и потушить эти мысли – в доме родителей они могли опалить стены.

Ночью ты смотришь в дома

Кто идёт безлунными ночами

С кожей лотоса и лотосной стопой

Через запрещённые границы.

ТИШАНИ ДОШИ, «ДРУГАЯ ЕГО ЖЕНЩИНА»

Ночью ты смотришь в дома, брат, своим сухим бенгальским глазом, круглым глазом Рабиндраната Тагора.

Люди не спят, слушают тебя изо всех сил. Дети не спят, им страшно сгореть во сне. Страшно, что всех убьют, и маму тоже, раз она верит в Дургу и Лорда Кришну или она верит в Аллаха. Дети боятся плакать, чтоб не тревожить родителей и чтоб чудовище войны не пришло к ним в дом.

Мария проваливается в густую воду сна и тут же просыпается вся потная. Кто-то только что хрипел прямо над ней. Она встаёт и приоткрывает деревянную дверь. За городом уже расплывается восход. В серых сумерках у решётки так же близко, как стояла корова, пошатывается человек. Он схватил себя под рёбрами, в руки его течёт чёрная кровь.

Он замечает её в щели, его белки вспыхивают сумасшедшими лунами. Вдруг он срывается, бежит, весь тряпичный и шаткий, на длинных слабых ногах. Кровь разлетается по улице, как дикое конфетти. Держите, держите подступы горячей молитвой, сироты!

– Боже, – шепчет Мария, – что это за место?

«Со мной ничего не может случиться», – думает она. Это сражение для неё чужое, эта страна лишь декорация к её любви. В голове вспыхивает молния: «Никто даже не знает, где я, на какой точке карты. Буду писать маме каждый день. Даже если меня не простят, так хоть будут знать, что я не умерла».

Мысли кусают как москиты: «Где-то в мире лежат сейчас на таких матрасах с пружинами и кокосовой стружкой. Они даже не представляют, что здесь люди бегают по ночам в крови. Пахнет его кровью! Он залил ей воздух». Она не может спать, ей слишком липко от пота и грязно от пристройки.

Мария крадётся, стараясь быть невесомой, живот втянут, она ссутулилась. Проёмы дома освещены светом горящего Асансола и близкого утра. Зыбкий свет попадает через окна и блуждает между кривых стен. Комната Амира заколдована, каждую ночь её не отыскать. Шторка, которой отделён закуток девочек, похожа на зелёный сумрак леса.

По ночам сестрёнки ловят по радио передачу из Бангладеш. Ничего не работает в городе, только волна из соседней страны чудом попадает в приёмник. Через треск помех на бенгали читают письма слушателей о встречах с призраками. Кто-то столкнулся с бешо бхутом в бамбуковой роще. Зачитывают его историю: «Бешо легко узнать: если кругом тихо, и только в зарослях гуляет ветер, это играет дух…» Помехи, треск. «Бешо бхут выпил из старосты посёлка здоровье, тот едва добрался до деревни». Тишина, снова треск. «У Шьямангара дальнобойщики видели призраков, которые притворились совами». Долгие-долгие монотонные помехи. «Больше всего поступило писем о белоглазых русалках чикол бури, девушках, которых никто никогда не любил. Уж этих-то полные реки в наших краях». Обрыв, тишина, протяжный гудок.

Родители спят за аркой, завешенной до пола бусами, которые переливаются во мраке. Как же Мария их любит сейчас! Ей смешно, что они не замечают её. Словно малые дети, думают, что если закроешь глаза, так всё остальное исчезнет. С чего-то она взяла, что все будут обожать её просто за цвет кожи – случайный подарок расы. Оказалось, она противоестественна, клин в укладе их жизни, нечто сродное духу бамбуковой рощи и русалке.

Амир слушает её тихие ночные шаги, самые прекрасные в мире. Чтоб скоротать часы душной ночи, он рассуждает сам с собой о том, что религии – глупость для занятия человеческого мозга. Мама заставляла его раньше ходить в мечеть. Там он мучился от скуки и желал спорить с имамом. Ему хотелось крикнуть: «Эй, дядя, подожди, разве мы должны быть столь скромными? Почему мы должны всё время подавлять себя?» Но, конечно, он ничего не кричал, а молча сидел, вытирая пот со лба.

При этом он верил в гармонию вселенной, в предсказания астролога, который обещал ему жизнь у моря, и обещание сбылось. Верил в магию камней, носил три старинных кольца с аметистом, сапфиром и изумрудом. Кольца отдала ему Мумтаз. Он знал, что самоцветы дают силу. Знал он также, что есть злые камни, которые могут отнять у человека удачу и смелость. Проверить это просто: нужно походить с камнем несколько дней, если он выпивает тебя – снимай и уходи.

Тёмный космос послал ему Марию, не так, как он хотел, и не ту, о которой он мечтал. Но ту женщину из мечты он забыл.

Отец с матерью были уверены, что он навсегда отправит Марию домой, только кончатся беспорядки, каждый день напоминали ему об этом. Он их не разубеждал, просто молчал.

Мумтаз

Я плакала так горько и напрасно,

Так долго плакала, ходила к Богу.

МИНА КАНДАСАМИ, «МЁРТВАЯ ЖЕНЩИНА ИДЁТ»

Мумтаз прислушивалась, как ходит по дому иностранка. Так тихо, что приходилось напрягать весь слух. Куда она ещё собралась? Уж не на кухню ли? Ходит, копошится в чужом доме. Сидела бы со своими детьми, как положено порядочной женщине. Отхлестать бы её мокрым полотенцем да Амира заодно. Слишком они избаловали его, разрешали делать всё, что ему вздумается. Позволили бросить приличную службу, ехать в Бомбей, стать артистом, и вот к чему это привело. В доме не было старших, ни дедушки, ни бабушки, которые учат семью уму-разуму. Откуда же было узнать, как воспитывать детей? В прежние времена такого позора быть не могло.

Отец решил отдать Мумтаз за Али. Слава Аллаху, её добрый старенький папа хотя бы сказал за кого. Долговязого парня с глазами, переполненными бессмысленной печалью, она сто раз видела на улице. Все выходят замуж, яблони родят яблоки, коровы дают молоко, подошло её время.

Значит, пора, как многим другим девочкам, оставить школу, перестать танцевать в ансамбле. А она любила танцы, череду репетиций и сцену. Больше любила Мумтаз священный танец-спектакль бриту. Его движения придумали женщины, чтобы праздновать с богами дары жизни: беременность, исцеление от оспы, дождь после долгой засухи.

Месяцами они разучивали сложный танец лати под удары барабанов и медных тарелок. Ярость ударов росла. Девушки принимали воинственные позы, начиналось сражение с тонкими палочками вместо сабель. Шла горячая битва, достигающая пика, в котором и зрители, и танцовщицы становились безумны. Затем напряжение спадало, наступал отдых, но лица девушек горели ещё долго.

Знала она и танец гамбахира, секреты которого хранила мусульманская община. В нём Мумтаз была ведущей, она кружилась в центре полукруга под мелодию флейты. Разгоняя злую силу, она вращала головой, её длинные волосы описывали в воздухе круги.

Вместе с одноклассницами выплетали кружева из собственных тел в танце санталь, воспевающем буйство природы, в танце тусу – для привлечения хорошего жениха. Мумтаз чувствовала восторг зрителей. Ей хотелось, чтобы никогда не кончался праздник.

После спектаклей ехали с девочками на реку. В автобусе шумели, как птицы, все смеялись на них. Вбегали в коричневую воду, взявшись за руки. Их праздничные сари, молочные с красной каймой[8], промокали. Они разводили костёр на берегу, пели про Дамодар. В старые времена, до того, как реку укротили дамбами, она звалась «горем Бенгалии». Каждый год разливалась река в смертельные наводнения, и народ сложил о ней песни:

Падаем на колени, Дамодар!

Останови свои потоки,

Пусть лодки лёгкие плывут[9].

Их дружный ансамбль собрала учительница из Калькутты, которая говорила всегда хрипловатым голосом и курила в зарослях за школой толстые сигареты. Учительница горевала, когда девочек отдавали замуж. Ей же было тридцать лет, а она оставалась свободна. Девочки видели, как к ней приезжает мужчина, как они бродят по берегу Дамодара вдвоём, смеются. Ходили слухи, что в Калькутте у него есть жена.

Отец Мумтаз был лукманом, мудрецом. Он единственный в квартале обучал дочерей так долго. На усмешки отвечал, что от образованной дочери толку больше, чем от неграмотной. Кроме того, целый год Мумтаз ходила на занятия живописью и делала успехи. Но время шло, отец дряхлел, ничего другого не оставалось, как найти дочерям мужей.

Папа сказал о свадьбе, и за ночь она выплакала все глаза. Безутешно рыдала Мумтаз по своим подругам и школе, по танцам и рисованию, по птичьей свободе. Когда утром Мумтаз отжала плоскую подушку, по комнате, где спали шесть её сестёр, побежал сверкающий ручей. Он вытек прямо к ногам отца, под занавеску, служившую дверью. Папа вернулся с утренней молитвы и сказал из-за шторы:

– Сабсе боди бети[10], возьми вуаль и до свадьбы ходи в ней в школу.

Вуалью он называл материнский хиджаб. Никогда раньше отец не заставлял укрываться полностью. Они с сёстрами и платки-то снимали, прятали в мешки с книжками, повернув за угол квартала.

Старик

Доктор и его ржавые инструменты,

Мусорщик, мама, подписавшая

Кровавое соглашение, слышите

Шум истока из чрева земли?

Это песня миллионов девочек.

ТИШАНИ ДОШИ, «РЕКА ДЕВОЧЕК»

Мумтаз разбередила себе сердце и не могла уснуть. Слушала, как иностранка прокралась мыться. Вода лилась почти бесшумно, но раздражала Мумтаз, будто грохот потопа. Ей казалось, русалочья дочь напрасно расходует воду. Чтобы успокоиться, она продолжила вспоминать прежние времена и своего старенького папу.

Мумтаз помнит, какими слабыми шагами он ушёл в кухню после того, как просил её надеть хиджаб. Заскрипела бамбуковая кровать, на которой он отдыхал между молитвой и заводом. На заводе он и нашёл ей жениха, согласного взять без приданого. Папа, убивший все её мечты о танцах, был такой дряхлый и жалкий, что любое сопротивление разрушило бы его, как существо из пыли.

Насколько хватало памяти Мумтаз, отец всегда был таким ветхим, что непонятно, как у него завелось столько дочерей. Мумтаз, Махеназ, Нааз, Амрин, Шахин, близнецы Наушрин и Шагуфта, разорвавшие их мать в клочки. Хотя отец говорил: их мама умерла от стыда за то, что не смогла родить сына.

Девочки не знали, не узнали и после смерти старика, что он никогда не был женат. Это был чудак с громадным сердцем, который отнял девочек у смерти. Мумтаз не ведала, что её настоящий отец – богач, владелец бескрайних полей, но без семени, нужного для зачатия сына, хотел утопить её в коровьем молоке.

Его пожилой батрак, убиравший двор, выловил ребёнка, завернул в тряпку и уехал с ней в город. Он пережёвывал ей хлеб и поил водой, просил подаяния у храмов. Он думал подкинуть её в приют, да сердце сжалось от одиночества и грусти. Жили на улице кое-как. Он сумел наняться грузчиком-кули на вокзал, таскал чемоданы и привязанного к спине младенца. Сколько насмешек и унижений он наслушался тогда:

– Почему не выкинешь девчонку?

– Брось ты её в колодец. Кто будет её искать?

– Отдай её в приют, и дело с концом, в жизни тебе не заработать на приданое.

Только один человек, которому он нёс однажды сумки из мягкой хрустящей кожи, расспросил его о девочке, а потом сказал приходить на завод. Так он начал работать и получать жалованье. Мумтаз подрастала. Одна старуха за несколько рупий приглядывала за ребёнком, пока он был на работе.

Он занял в конторе денег и купил в рассрочку крошечный домик из комнаты и кухни. В ночи, когда не было смен, пока Мумтаз спала, раскинув ручки на циновке, старик брал фонарь и уходил.

Из ночных походов он принёс сначала Махеназ, на самом деле индусскую девочку. Он нашёл её под тонким слоем почвы, только что закопанную кое-как, словно зерно сорняка. В её глазки и ротик набилась земля, но она ещё дышала.

В другой раз он подобрал Нааз, брошенную в коробке на автобусной остановке. Она охрипла от крика, но редкие прохожие делали вид, что ничего не слышат.

Амрин он попросил отдать ему рыбака, который уже отплывал на лодке, чтоб бросить внучку в Дамодар. Он плакал и говорил, что им никогда не воспитать этого ребёнка, никогда не выдать её замуж, она добьёт их нищую семью.

Шахин в грязной пелёнке подкинули к крыльцу незнакомцы. Крепкая девчонка всю ночь пролежала под дверью, кряхтя и извиваясь, но не плача.

Близнецов Наушрин и Шагуфту он забрал с постели роженицы, где на них никто и глядеть не хотел.

Когда девочки подросли, он сказал, что их мать, такая же красивая, как они все, умерла, а перед смертью велела им хорошо учиться. На рынке он купил дешёвый хиджаб и несколько бус, хранил их якобы в память о матери. Разрешал девочкам трогать чёрную ткань и играть с бусами. Сколько Мумтаз ни пыталась вспомнить, других игрушек у них не было.

Супруги

Я должна сказать ему правду обо мне.

Итак, я скажу ему: «Я ходила в школу».

МИНА КАНДАСАМИ, «АНГЕЛ ВСТРЕЧАЕТ МЕНЯ»

Мумтаз вздохнула с облегчением – русалка закрыла кран, теперь крадётся обратно. Снова вспыхнуло раздражение: «Завтра ещё следы за ней вытирать». Хотя это было не так, Мария кралась, протирала пол тщательно, старалась мыться под тонкой струйкой, воду заклинала не шуметь. Мумтаз попыталась уснуть, но не смогла. Муж храпел, как старый зверь, на соседней кровати. Она снова вернула себя в утро юности.

После того как папа велел носить ей хиджаб, новые слёзы залили комнату и промочили постели сестёр. Те проснулись, обхватив друг друга, разрыдались. В мокрых сорочках под формой они пошли в школу. На всех девочках были серые юбочки, синие блузки, гольфы и закрытые туфли. Только одна шла куском чёрной ночи.

После того как о свадьбе условились, жених стал часто попадаться на её пути. Каждый раз Мумтаз опускала свои остренькие глазки и старалась юркнуть в любую щель. Он узнавал её и через чёрную вуаль, продолжал путь, склонив голову.

Она сказала учительнице, что больше не может танцевать в ансамбле. Та, жалея, что теряет самую талантливую свою девочку, вскочила, накинула на голову платок. Хотела бежать к отцу, умалять не отдавать ребёнка замуж за незнакомца.

– Прошу вас, госпожа, останьтесь в школе. Отец очень стар, а у меня ещё шесть сестёр, – сказала ей Мумтаз, касаясь её золотисто-коричневой кожи.

Весь квартал знал, что она выходит за сироту от бедности. Другие женихи со свёкрами потребовали бы мопед, золото, телевизор, посуду. Только брат дьявола знает, что ещё могло взбрести им в голову. Старенький отец сумел сговориться с молчаливым, вечно одиноким парнем с завода. Он сделал один шаг из семи. В приданое дал сотню простыней и три выцветших от времени золотых кольца с самоцветами. Эти кольца однажды принесли ему добрые люди, видя, какими муками поднимает старый мудрец чужих дочерей. Но даже в трудные времена старик не продавал колец, берёг до свадьбы старшей.

Скажем наперёд, что кольца Али не взял: «К чему мне? Только мешают работать. Носи сама, а если не хочешь, так подарим их нашему сыну».

Свадьба была хорошей, пришли соседи, рабочие и все девочки из школы. Много пели, но песни стучали у Мумтаз в висках, ей было жарко. Ночью она обернулась в простыни из приданого, сделав из себя тугой кокон. Муж заглянул в комнату, пожелал ей добрых снов и вышел. У него оказался ласковый голос.

В ту ночь она в первый раз спала на кровати. Так чудно это было, что под утро Мумтаз перебралась на пол. Когда на рассвете она вышла из первой своей настоящей спальни, Али в кухоньке уже сам варил себе чай и жарил лепёшки, придерживая щипцами тесто над синим газовым огнём. Она, опустив голову, принялась ему помогать.

Али уходил на завод, а Мумтаз оставалась хозяйкой в доме. Её школьных подружек терзали свекрови так, что они выли ранеными тигрицами Сундарбана[11]. Старшие невестки держали их за прислугу, могли ударить по лицу за неловкость. Мужья за них не вступались. Забегая к ней на минутку по пути с рынка, они завидовали, что у её мужа нет родителей.

– Ах, Мумтаз, – рассказывала подружка, запыхавшись, – нынче свекровь захотела спать в нашей комнате, только у нас есть вентилятор. Сааб выгнал меня, я спала на крыше. Мумтаз, я хочу домой.

– Ах, Мумтаз, – говорила другая подружка почти на бегу, – жёны братьев Рахула заставляют меня делать всю работу. Сами только причёсывают волосы и ногти красят, а вечером говорят Рахулу и своим мужьям, что всю работу они переделали, а я лежала. Я покончу с собой, повешусь на дупатте, подруга.

– Ах, Мумтаз, – говорила третья, опираясь о стенку дома, – свекровь сама выбрала меня для Вишну, а теперь каждый день мучает меня, соседям говорит, какая я нищенка и неряха, как мало дала моя семья приданого. Боюсь, они толкнут меня в огонь и возьмут Вишну другую жену.

Мумтаз целый день прибирала дом, скоблила и переставляла нехитрую утварь по своему вкусу. Она могла несколько раз за день сбегать к отцу и сёстрам, ей было тревожно одной в тишине дома. У них-то всегда были визги, потасовки, смех. Под вечер она прибегала назад, тушила овощи с рисом, пекла хлеб. Али ни разу не похвалил и ни разу не ругал её стряпню, ел молча, уставший рабочий человек.

Со временем она стала замечать, что Али не такой уж унылый, как думалось сначала. Он приносил ей подарки: красивую ткань, капроновые колготки. В них душно было ногам, но она натягивала их в гости, а там как бы случайно приподнимала подол. Металлургический завод благоденствовал, прославляя город на всю страну, платили там хорошо.

Мумтаз располнела и текла по улицам, как Дамодар во время разлива. Как-то раз, встретив учительницу, которая была огорчена, что фигура танцовщицы так бездарно потеряна, Мумтаз лишь поздоровалась и без сожаления поплыла дальше.

Первенец

Был ли тогда ребёнок? Мог у меня он быть,

С волосами, что блестят на солнце?

ТИШАНИ ДОШИ, «ПРИЛИВ»

Триста ночей Мумтаз обвязывалась в тугой кокон. В триста первую ночь, когда над городом, словно тяжёлые слоны бродили грозы, она замоталась в одну только простынь, тонкую, как марля. Больше всего она боялась, что как мать начнёт приносить одних девочек.

В дешёвом сборнике имён, который она листала в промтоварной лавке накануне родов, написали так: «Если вы когда-нибудь встретите Амира, назовите его отражением, зеркалом». «Чушь какая-то», – подумала Мумтаз. Однако имя запомнилось. В другой книге, напечатанной на плотной гладкой бумаге, было сказано: «Амир – верхушка дерева». Когда, к великому счастью, родился мальчик, Али не возражал против этого имени.

В госпиталь к Мумтаз пришли сёстры, муж, соседки и отец. Женщины пели вокруг кровати и били в барабан, отгоняли духов. Амир был последним младенцем, которого видел её папа. Через неделю он ушёл в сад вечности, где в тумане всегда дрожат маленькие звёзды.

О браках сестёр договаривался уже Али и устроил каждую. Али оказался заботливым мужем, не требовательным, не особенно религиозным. Ни перед кем не должны были они изображать благочестие. Их дом в сравнении с другими оставался очень свободным местом, в почве этой свободы пробило оболочку и разрослось зерно Амира.

Нет, слишком много позволяли они ему. Разве отпускают матери от себя сыновей? Немыслимо, чтоб он женился на такой нечестивой женщине. Теперь ещё и у соседей разговоров больше, чем про войну. Стоит выйти на крышу, начинается:

– Мумтаз, это что, ваша невестка приехала?

– Подруга, неужели это её настоящие глаза? Разве бывают у людей такие глаза?

– Она тебе хоть чай, надеюсь, подаёт?

– Где твой сын нашёл её, Мумтаз? Скажи мне, и я тоже туда пойду.

– Тётя, тётя, а почему она такая бледная? В её стране светит только луна?

Все только и ждут, когда она выглянет в очередной раз в дверь пристройки, как осы кружат.

Скорпионы мыслей Мумтаз побежали по комнате, и она сильно задышала и заворочалась. Али проснулся, встал, закурил папиросу.

– Не спишь, жена?

– Не могу я спать, когда у нас в доме эта ведьма.

Али втянул в себя дым – половина папиросы мгновенно истлела, выдохнул. Посмотрел в утренние сумерки. Подумал про Марию: «Странные волосы, пух один. Не белые и не чёрные, не коричневые, не рыжие. Серые или зеленоватые, как у утопленниц чикол бури. В глазах – вода плавает». Он никогда не видел таких людей, но заметил ещё в первый вечер, что она не по-здешнему добра и нежна к Амиру. Так заманивают русалки юношей в густой ил заводей Сундарбана. «Может быть, смерть идёт в мой жалкий род, всё оборвется. А может быть, это и есть такая любовь, про которую в кино сочиняют?»

Остров безмолвной печали

Я могу сказать по глазам мужчины,

Будет ли он когда-то

Моим любимым.

МАНДАКРАНТА СЕН, «КОГДА ЭТО ТЫ»

Их цветок пробился в безмолвной печали острова Элефанта. Там, где столетиями терпят боль базальтовые боги. Однажды люди застали их в танце и расстреляли в руки, ноги, в хоботы, в резные гирлянды на шеях. Искалеченные боги прикрыли тяжёлые веки, чтобы не смотреть на человеческую суету.

Мария бродила у ног богов, трогала каменные колени и руки. Экскурсию она не поняла, отстала от группы, ушла в туннели, пробитые в скалах древними. Касалась рукой гладких стен в сколах от пуль. Солдаты, забавляясь, устраивали в храмах тир, но, изуродовав богов, не убили величия.

Снаружи скальных храмов стояла жара, трудно было смотреть на раскалённое небо. В туннеле лежали коричневые тени, а сырой воздух хотелось прожевать. В зелёной воде внутреннего озера плавала черепаха. Сверху, из разлома, падал дневной свет.

По пещерам ходило столько туристов, а в гроте оказался только один человек, смотрел в воду озера. Мария улыбнулась черепахе и человеку. Он был ниже, чем мужчины её страны, почти такой же, как она сама, только шире в плечах. Его тонкие пальцы в блёклых кольцах лежали на ограде озера. Ей стало странно, инородно от него, как от незнакомой еды или слонов, обречённых развлекать приезжих. Так было всю неделю её путешествия – на нити между отторжением и восхищением.

– Вам нужна какая-то помощь? – спросил человек, словно ему не хватило воздуха. Голос завибрировал в сводах.

– Ничего, – сказала она. Потом улыбнулась: – Тут черепаха, – она хотела досказать, что это удивительно, как сюда могла попасть живая черепаха, и что, наверное, озеро связано с морем подземной рекой. Но говорить на чужом языке так много Мария не умела. Человек тоже улыбнулся. Оказалось, что у него белые тонкие зубы. Улыбался он хорошо, его лицо становилось добрым, ясным, как будто в мир добавляли света.

Он заговорил на языке колонии, закивал головой вправо-влево. Между бровями появились два глубоких залома. Мария не понимала, хотя этому языку их учили в школе много лет. Подумала, что лицом он марсианин, на него хочется смотреть, руки и плечи красивые, созданные разумным скульптором. Мария заметила металлические серьги, которые подчёркивают чистые пропорции смуглого лица, крупные губы, ровный нос. Было ещё что-то тёплое, тлеющее, невидимое глазу, мутное и влекущее, как зов тёмных лесов.

– На один день, Гоа, – сказала она только и показала руками один и взмах вылета.

– Один день? – ответил он, как будто его ударили, и снова закивал головой, вправо-влево, вправо-влево. Глаза оставались тяжёлыми и печальными, как у каменных богов.

Мария не догадывалась, что целый час он ходил за её группой, смотрел, как она постоянно расплетает и снова перетягивает резинкой тонкие травяные волосы. Рассыпает и заново собирает в пучок траву.

Она прилетела сюда одна, по редким билетам, которые подарили люди с ледяными глазами за какую-то страшную услугу. Лицо мужа сморщилось от отвращения: что за благодарность – самолёт на задворки мира, где жгут мёртвых. Она сказала: «Я поеду, поеду», испугалась, что люди сделают что-то плохое, если не принять подарок.

Амир решил поехать на Элефанта, потому что все друзья уже побывали в этих пещерах. Здесь впервые он увидел белых людей так близко. Увидел, как из молочной пены рождается девушка, предсказанная ему.

Он думал, что такой могла быть его сестра-близнец: тот же рост, только тоньше. И кожа изумительно светлая, беспомощно прозрачная. Потом, когда он узнает её, окажется, что кожа на самом деле почти голубая там, куда не добиралось солнце. Когда она ушла в туннель, он быстро прошёл параллельным ходом.

– Ходить, – сказала Мария, махнула рукой в сторону группы и улыбнулась. Она постоянно улыбалась тогда, всё было для неё смешным. Не зная, что ещё можно сделать, он вдруг стал читать стихотворение «Аквариум» Бхагата на языке гуджарати. Он на минуту сошёл с ума. Этим стихам их учили на уроках сценической речи. Никто из студентов не знал гуджарати, но всем нравилась мелодия слов:

– Таречи мачили, таречи мачили, наджиндигиз маречи пачили, ахим прокаш интру сунрья нуна хи[12].

Он изменил свой голос, и слова стали шероховатыми, как небольшие острозубые рептилии. Мария отступила. Тогда он запел, и она засмеялась, догадалась, что он её ждал. Она не смогла бы объяснить, почему не захотела тогда уйти, вернуться к группе и жить, как раньше. Почему шагнула навстречу этому человеку. Наверное, каменные боги или дремучая природа острова подтолкнули её.

Вышли из грота вместе. Он первым заметил, что группа белых людей направляется к выходу. Показал Марии на семью из четырёх обезьян, которые перебирали друг другу шерсть сморщенными ручками.

– Как в рекламе: вас двое и нас двое. Правительство придумало, чтобы меньше заводили детей. Такое огромное население здесь!

Она поняла, снова засмеялась, закивала, смотря ему в лицо и на обезьянок. В это время группа скрылась за кирпичным зданием кассы. Мария подошла к обрыву. Под ногами её клубилось изумрудное облако джунглей. Оно опускалось к океану и заходило в воду мангровыми зарослями.

Кружево Колабы

Имён мы не знаем,

Кем был он,

Кем она была,

Или когда это было,

И где это было.

Только любовь была.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЛЮБОВЬ И ВОЙНА»

– Осторожно, что я буду делать, если вы упадёте? – этих слов Мария не поняла и удивлённо посмотрела на Амира. Так мог быть сделан её брат-близнец, не существующий никогда. Странный брат цвета чая с молоком, какой готовят чайваллы[13] на каждом пыльном углу. Он смутился от пристального взгляда, кивнул головой вправо-влево.

Мария огляделась, заметила, что группы нигде нет. Побежала по дорожке, никого не увидела, заплакала от испуга.

– Пожалуйста, не плачьте! Меня арестуют, подумают, я сделал вам что-то плохое. Нет никакой проблемы уехать, автобусы в Гоа постоянно ходят. Пожалуйста, нет никакой проблемы!

Вместе они спустились на пирс и дождались прогулочный кораблик, чтоб уплыть с острова. Нарядный кораблик долго покачивался у причала. Люди самых разных оттенков кожи поднимались на борт, болтая на разных языках. Только когда и на скамейках, и на палубе стало тесно, корабль отчалил в океан.

В пути подлетали крикливые чайки, выпрашивали корм. Уже далеко от Элефанта волны стали качать кораблик так сильно, что Мария безотчётно схватила Амира за руку. Волнение, сковавшее их до того, исчезло, обратилось в тёплый прилив. Люди на корабле смотрели на них. Туристка-японка, тонкую ладонь которой также держал рыжий скандинав, улыбнулась Марии, как близкой подруге.

Корабль гудел заезженным мотором. Болтаясь, проплывал мимо ржавых металлических остовов, торчащих в волнах, мимо порта, к резным Воротам Индии. Они сошли на самой живописной моей пристани. Двинулись, как в водовороте, в кружевах Колабы – района, где когда-то бежали первые трамваи, и ранние мафиози независимой страны расплачивались в ресторанах чёрными деньгами.

Как и все мои артисты, я притворщик, друзья. Здесь, на Колабе, я притворяюсь европейцем. Хитро прячут Азию узоры моих зданий, мои галереи, витрины магазинов, в которых для чего-то торгуют мехом. Восток скрывают тени платанов, молодёжь в джинсах, художники, что продают рисунки вдоль чугунных оград. Но на картинах – женщины в сари и гробница Тадж-Махал, а в подворотнях жарят самосы[14].

В старые времена Колаба не была моей частью. Её и Остров Старухи присыпали, пришили к перекошенному телу. Пришитый остров – моя корона, возведённая с восточной пышностью. Правда, великолепие её истёрто муссонами и временем, засыпано пылью.

Мария и Амир шли, разглядывая ажурные фасады. Они быстро сообразили, что разговаривать бессмысленно, все слова исчезают в плотном воздухе, не разгаданные. Марии нравилась его блуждающая улыбка, задумчивая, словно приходящая из глубин космоса; руки; тяжёлые от печали глаза. Ему нравилось, какая она красивая, светлая, как лунный луч, и все смотрят только на них. А ведь раньше, когда он шёл один, никому до него не было дела. Теперь прохожие глядели сначала на Марию, а потом на него, словно спрашивая: «Кто ты, парень? Как ты оказался с ней?» И ему хотелось отвечать каждому: «Она родилась для меня из небесного океана. Ваши же боги взболтали его молочную пену, она выскользнула и досталась мне». Так они и ходили, будто ещё не вступили на сушу, наслаждаясь излучением внутри себя и в другом. Лезвие печали резало сердца.

Мария записала домашний номер телефона в его «театральной тетради» со студенческими лекциями и вложенными между страниц акварелями с истрёпанными уголками. Амир всегда таскал тетрадь с собой в сумке и при случае читал. Он потом разбирал её небрежную запись, цифры оказались кривыми. Опасался, вдруг она дала неправильный номер. Поздним вечером Амир посадил Марию в автобус до Гоа. Мария смотрела в окно, ей казалось, что вечерние улицы окрашены в сепию и, возможно, мир уже начал умирать.

Накануне вылета Мария ходила по берегу и курила. Душа выла по отнятому близнецу. Мария хотела, чтоб вода, отступающая с пляжа, вернулась смертоносной волной, вырвала бы её с берега. Но океан возвращался плавным и тонким приливом, после которого в песке начинали копошиться мелкие крабы.

Потом ей захотелось с кем-нибудь переспать. В сумерках она пошла с пляжа, и скоро рядом затормозил мотоцикл. У того человека была мощная бычья спина. В его отеле влага пожирала звуки, а шаги на лестнице в тишине удивляли своей телесностью. В комнате она ласкала Амира, целовала его посветлевшую грудь. Из грубых стежков, которыми сшили их души, сочилась сукровица. Бестелесные призраки заполнили небо и с удовольствием смотрели в окно. Они бормотали: «Как ты могла потерять своего небесного брата, как ты допустила такое». А голос из бычьей спины сказал:

– Ну и страна, грязища, вонь. Домой хочу, к нормальной еде, ещё пять дней тут маяться.

Исход из Асансола

Видела я, женщина держала

Рваный и потрёпанный край света.

ТИШАНИ ДОШИ, «ДЕНЬ, КОГДА ХОДИЛИ МЫ НА МОРЕ»

Рис закончился, яйца брали у соседей. Ели тонкие лепёшки роти. Амир приносил их Марии в пристройку, где она изнемогала от пота, духоты и безделья. Стены с трудом удерживали жар. Марии казалось, они вот-вот рассыплются от тяжести горячих солнечных лучей.

В дом перестали подавать воду. Семья бережно тратила запасы из бочки на крыше. Вода пахла бетоном и солнцем. Она текла по шлангу через окно в душевую, тёмную низкую комнатку, которую ещё сильней уменьшала изнанка лестницы, служившая потолком. Душ был единственным развлечением Марии между приходами Амира.

Ей неловко было расходовать воду, она не знала, сколько ещё осталось в бочке. Никаких дождей не было. Она не мылась, споласкивалась. Бельё собирала в сумку, думая выстирать, когда дадут воду.

Когда время, что ползало по циферблату пластмассовых часов, потеряло всякий смысл, в город ввели войска. Настоящую армию, призванную остановить резню. Солдаты пришли, когда в газеты попала речь имама, сказанная на смерть сына. Об Асансоле услышали в стране. Это было опасно в нашем тесном мире, где на каждом перекрёстке жмутся друг к другу храмы всех мировых религий. По Асансолу проехали тяжёлые машины, военные по команде выстроились в шеренги и вошли в улицы со щитами. За полдня они усмирили город. Он хрипло выдохнул и стих.

Все, кто писал потом об асансолском насилии – журналисты, чиновники в отчётах, писатели, – не могли понять, почему в сердцевине городского фронта осталось несколько нетронутых проулков, совершенно чистых от бойни. Только в одном заметили сухие капли крови на стенах, но никаких следов пожара и разрушения.

Мария и Амир уходили прочь по разорённым улицам. За дни домашнего плена оба отвыкли ходить, как после долгой болезни. Амир шёл впереди, Мария за ним. Она попыталась взять его за руку, но он отбросил её:

– Здесь консервативная территория, люди смотрят.

Мария улыбнулась, ей показалось смешным прятать очевидное.

– По-моему, людям всё равно, – сказала она на своём языке.

Горожане просыпались от насланного сна, ужасались делам своим. Наспех правили искалеченное добро. Рыжебородый старец в белом камисе[15] чинил храмик чернолицей богини в нише индуистского дома, женщина в чадре выметала сор возле магазина индусов. К мастерской мусульман люди с размазанными точками на лбу крепили двери. Всё слилось в скорби: обугленные пещеры лавок, расплавленные гирлянды кофейных пакетиков, рваные оранжевые флаги, гнутые перевёрнутые остовы моторикш, костёр с детским велосипедом. Слабый ветер доигрывал мусором и осколками.

По опалённому городу они прошли, как изгнанники. Родители отказались от Амира до тех пор, пока он не отправит Марию домой. Амир смотрел на дорогу, выбирая лучший путь, а она на его сутулую спину, расставленные в стороны руки. Они почти одновременно вспомнили, что ехали в Асансол на свою свадьбу.

Я принимаю их

Но надписи билбордов

Врастают в сердце раскалённое моё.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЕСЛИ ВСЁ РУШИТСЯ»

Я принимаю их в свои тёплые руки из высоток с дикими цветами в окнах, из раскалённого тротуара, дрожащего под колёсами «Махиндр»[16]. Я укрываю их смогом мягкого неба.

Я принимаю их, как новорождённых, которые, подрастая, копошатся в мусоре вместе с лохматыми поросятами, и как звёзд кино, подъезжающих на фестиваль из апартаментов на Бэнд-стенд променад.

Вот они, в толпе на вокзале Виктория – самой красивой станции планеты. Амир прожил у меня несколько лет, но всё-таки спрашивает, на какую платформу подойдёт местный поезд до района Андери.

Им не терпится добраться, отмыться и впервые заняться любовью. Желание ощутить другого заставляет продираться сквозь столпотворение. Такое я видел сотни раз, но не разгадал, почему так сжигает эта тяга моих сирот, что находят они в том, чтобы снова и снова сливаться в одно некрасивое обнажённое существо в закупоренных комнатах.

Амиру приходится всё растолковывать помногу раз, Мария, словно глухонемая, не понимает. Он терпеливо говорит: «Мы сейчас поедем на метро в наш район. Может быть, Азифа и Гоувинда не будет, уйдут куда-нибудь». Она кивает и кивает, мой глупый нежный человек. В потоках чужих Мария уже обречена на одиночество, но ей всё равно. В толпе для неё не существует никого, кроме Амира.

Со станции они едут на автобусе. Людей за окном так много, что Марии с непривычки кажется, что они движутся в два слоя по головам друг друга. Она сидит на предпоследних местах «только для леди», а Амир с последнего дует ей на затылок, пока никто не смотрит. В давке они наедине.

В это время Азиф уходит передать бакшиш – взятку одному продюсеру, а потом решает перекурить с другими знакомыми «сорняк». Гоувинд отправляется к подруге, Мукте. Мария и Амир разминутся с ними в лабиринтах Версовы – окраины района Андери.

Много лет назад Версова была деревней, в которой пираты из Омана перерезали всех жителей. Но ни одна моя часть не остаётся мёртвой, даже камни рождают деревья, а уж люди… Версова ожила и разрослась. Она трещит по швам от изобилия соседей, детей, крошечных чайных. Она завешена сохнущей одеждой – горами пёстрых тканей. Здесь всюду разбросана рыба, кошки и крысы наелись ей до отвала. Тесно жмутся стенами дома, разноцветные, как игрушки.

Амир купил пять яиц и четыре пакетика кофе в лавчонке, где рыжей пылью присыпаны леденцы, журналы за все месяцы года, коробки чая, сигареты. Яйца продавец сложил в прозрачный пакет, к улыбке Марии, привыкшей к картонной упаковке. В другой лавке он купил связку бананов. Грустно посмотрел в кошелёк, на тонкую полоску красно-зёленых рупий. Мария удивилась, что обед их будет такой плохой, но ничего не сказала.

Амир зашёл в чайную рядом, схватил со стола воду и вылил себе в горло – жарко. Мария захохотала, никогда не видела, чтоб пили так, не касаясь губами бутылки.

Женщины и маленькие дети смотрели на неё с восторгом, а мужчины со сдержанным одобрением. Мария улыбалась всем, как будто они были продолжением её Амира. По задворкам и проулкам, от которых у неё поплыла голова, пришли к дому.

На пластмассовой табличке золотыми буквами было написано «Дворец Ашриты». Амир отогнул сетку, которой завешивали от крыс бетонную террасу. Узкой лестничкой получалось идти только по одному. Двери в квартиры были завешены шторами. За шторами кто-то шевелился, разговаривал, играли песни.

Поднялись на последний этаж. Мария удивлялась каждому закутку, глаза её стали почти круглыми.

Все иностранцы так глядят на меня, уж поверьте. А в старые кварталы Версовы они сроду не ходят. Разве что фотографы – поснимать народ и напечатать в каком-нибудь своём журналишке о том, как мы бедны и страдаем. А ведь мы страдаем не больше других.

Во Дворце Ашриты

Я живу на клочке земли,

Выращенном из усталого океана,

Где-то на краю вселенной.

АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «ГДЕ Я ЖИВУ»

В конце лесенки оказалась площадка, заставленная мужской обувью. С одной стороны площадки находилась арка на узкий балкончик, а с другой – деревянная дверь в квартиру. Для Марии арки, лесенка, сам дом казались уменьшенным, сжатым, а себя она ощущала большой. Она сняла сандали внутри квартиры. Амир сказал, что обувь нужно снимать у входа, на площадке.

Он не закрыл дверь, и окна оставались распахнутыми. Внутри плескалось солнце, играло на светлом мраморном полу. На этом красивом полу было постелено два неказистых матраса. Матрасы и столик с пыльными книгами оказались единственной мебелью первой комнаты. Стены комнаты были покрашены розовым, который потемнел внизу ближе к полу от человеческих спин.

Через арку было видно окно дальней спальни, в нём близко и тесно стояли дома. Голоса соседей затекали отовсюду, будто квартира полна невидимых людей. Не умолкая кричали птицы. У самого балкона постукивали, переливались приятной мелодией листья пальмы.

Арка вела в фиолетовую кухню со столешницей, раковиной, похожей на глубокий колодец, антресолями под потолком, полными тёмного хлама. Там тоже больше ничего не было, кроме коробок по углам. Мария хотела спросить: «А где стол?», но промолчала.

Дальняя комнатка оказалась синего цвета, с резной деревянной кроватью, усыпанной рубашками, брюками. Такие же вещи висели по стенам на гвоздях. Валялись бритвы, пепельницы с окурками, пивные банки. Амир схватил в кухне огромный веник и принялся сметать пепел, который раздул ветерок.

– Если я не сделаю, никто не сделает, – забормотал он.

Между синей комнатой и кухней втиснулась узкая душевая. Душ, обросший зелёным грибком, крепился к потолку. Амир показал, как его включить, повернув тугой рычаг. Тонкие брызги чуть тёплой воды разлетелись во все стороны, попадая в крошечную раковину и розовый унитаз.

Глаза Марии распахнулись так широко, что, не читая её мыслей, любой бы догадался: она привыкла к квартирам вроде тех, что продают теперь в новых кондоминиумах: просторных и чистых, с красивой мебелью. Амир же гордился своим жилищем и лучшего не видал. Оно и вправду было веселей мрачных сводов дома в Асансоле.

Он сказал:

– С таким дизайном и за такие деньги жилья теперь не снимешь.

Мария засмеялась слову «дизайн», но ей нравилось, как сверкает пол от лучей солнца, разноцветные стены, прячущие бедность. Мария не верила, что они всерьёз останутся здесь надолго. Она ещё не разобралась, что выживание обеспечивалось в складчину с друзьями.

По очереди они отмылись от копоти дороги. Амир объяснял, как варить кофе в кастрюльке на плитке с железными ножками и одной конфоркой. Он поставил кастрюлю и вскипятил воду, потом засыпал в кипяток два пакетика «Нескафе». Мария снова засмеялась этой плитке и кофе. Амир посмотрел на неё, как на очень глупого ребёнка, и тоже заулыбался, показывая тонкие белые зубы.

– Кофе в пакетиках всегда лучше качеством, чем кофе в банках, – сказал он.

Он расстелил на пол циновку из бамбука. Напились кофе, убрали чашки. Потом долго сидели рядом на циновке, схватившись за руки. Амир мечтательно рассматривал стены, Мария коснулась рукой его лица, и они стали целовать друг друга. Потом он вскочил, закрыл входные двери на ключ, задвинул створки окон с узорными непрозрачными стёклами. Сходил в дальнюю комнату и закрыл там окно тоже. Он как будто не видел Марию от смятения, одним резким движением он сорвал её юбку и без всяких ласк соединился с ней. Она удивилась лёгкости его тела, похожей на лёгкость детей, которых она поднимала на станциях. Она смутилась и закрыла глаза.

Имена домов

Мимо чили и тамаринда

Лабиринтом соломенных крыш.

ТИШАНИ ДОШИ, «ЭЙДЖЕЙ, 15 ЛЕТ»

На рынке продают скользких рыб, желтоватых от воды залива Малед-крик, целые кусты зелени, тонкий извилистый перец и баклажаны. Мария пытается сбить цены, её крепкие пальцы чередуют знаки. Она смеётся от удовольствия быть здесь, запахи овощей и специй щекочут ей нос. Ей приятно и ярко. Она не может насмотреться на разноцветный мир.

Амир не любит, чтоб она ходила одна, волнуется. Мария путается в улицах, построенных по наитию. Каждый раз долго ищет Дворец Ашриты – жёлтый канареечный домик, украшенный пластмассовой табличкой. На табличке имя дома написано золотыми буквами, обведено серебром, и вокруг букв пущены радужные салюты.

У каждого дома есть своё имя, я вам покажу, пойдёмте за Марией. Зачем только она надела такое короткое платье? Теперь все мужчины и женщины глядят на белые ноги. Старая Версова любит традиции.

Но смотрите. Вот этот, плохо прокрашенный, коричневый дом называется «Жемчужиной Лорда Вишну». Дом оттенка морской волны с оранжевым узором на дверях и гирляндами ноготков на окошках – «Лампа океана». К стенам «Полной луны» приделаны горшки с острыми растениями. Синее строение – «Чудесный камень, который превращает всё, к чему прикоснётся, в алмазы».

Здесь по меньшей мере два десятка «Небес», с тряпками на оконных решётках, пять или шесть «Благословений» с пучками чеснока и перцев у входа. Несколько «Вселенных» с террасами из бетона, на которых отдыхают от долгой жизни старики. Мария складывает руки, как в молитве, и кланяется им. Глупая, это же не Япония!

«Амрита, полная нектара», «Дая милосердная» и «Птичье гнездо» с распахнутыми в общий коридор улицы дверями. Мария заглядывает туда, там полыхают синие отсветы телевизора, люди лежат на полу. Изнутри на неё глядят ошарашенно: что это за русалочий дух?

Вот ты и заблудилась! Потеряла все приметы, три раза обошла кругом Дворца Ашриты. На сандалии налили водой из шланга, хотели пыль прибить на кривом тротуаре. «Баньян», «Обожание», «Ом», «Зеркало», «Маниша», «Благородная Шева». Наконец, пальма, чьи листья переливаются музыкой. По ней Мария узнаёт место.

Все «дворцы» и «обители» жужжат радиоприёмниками, скворчат сковородками. Одни окна смотрят в другие, с балкона можно проверить рукой, высохло ли бельё у соседки. Версова образует один огромный дом, убаюкивающий гулом тесного бытия.

Мария не поднимается в квартиру. Она остановилась у единственного здания без имени. Туда ходят женщины, озираясь, закрывая лицо платком, встревоженные супруги, редко молодые девушки в брюках и тёмных очках. Перепуганные, заплаканные, всегда тревожные. Бывает, пары выглядят счастливыми. Скоро Мария догадывается, что там работает акушер. Там говорят пол ребёнка, который запрещено называть, делают аборты на любых сроках.

Вечером Мария наблюдает с балкона, как ужинает большое семейство. Они едят рядом на крыше, среди гигантских алое. Малыши бегают, как по саду. Её дети точно полюбят такой сказочный город, уютный свет его окошек. Она расскажет им, что они поедут в страну, где каждый дом имеет своё название, где всегда тепло и шапка не нужна. Расскажет, что их дом будет называться тайным Дворцом. Нет, сначала нужно съехать отсюда, начать жить без друзей. Не ожидала она, что у Амира окажется так мало денег.

Сотни раз в ней закипает тревога: нехорошо это, стыдно и страшно, дети должны быть с ней. Свадебный обряд – никах отложили до времени, когда родители Амира его простят. Ожидание висит в разогретом до сорока градусов воздухе.

Ааракшан

Оно знает касты всех

Тридцати трёх миллионов богов.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ ПРОВОЦИРУЕТ ВАС»

В мире вечерних кухонь, гудения тесной жизни светилась влюблённость Марии и Амира. Её можно было осязать, как глину или песок, строить из неё дворцы и целые города. Цветение невидимых садов не прекращалось от того, что мимо без конца ходили соседи по комнате Гоувинд и Азиф. Светлый и тёмный ангел у ворот райских кущ, ангелы житейского апокалипсиса.

Никуда от них было не деться, каждый вносил долю в оплату за квартирку. Чаще аренду полностью платил Азиф.

Во время обучения актёрскому мастерству Мухаммед Азиф, единственный мусульманин в группе, стал первым другом Амира. Их двоих не любили. Они попали на курс по квоте, как «религиозное меньшинство», а значит, заняли чужое место. Ребята с баллами выше остались за воротами.

Амир стыдился своего права на квоту. Он всегда страдал от кастовости и сегрегации, привилегий для кого угодно. Но другого способа выучиться для него не было. Он решил, что в будущем отдаст долг стране блестящими ролями. Азифа такие вопросы не волновали. Он пришёл в колледж не от любви к искусству. Ему неохота было пылиться в конторах и слишком много работать. В моду входила профессия программиста, но это было скучно. Ремесло актёра выглядело простым, баллы для поступления – не высокими на фоне прочих.

Первые месяцы они с Амиром держались вдвоём, островком в студенческой реке. Их не оскорбляли, не трогали, но обходили. Ими пренебрегали из-за квот, ааракшана[17], как в других группах на курсе презирали выходцев из низших каст, также попавших по квоте.

Ааракшан сдвигал в сторону потомков высших каст из обедневших семей. Люди с благородными фамилиями Раджпут, Гупта, Миталл, Шарма, но без денег на взятки освобождали место тем обездоленным, что веками выполняли для них грязные работы, ходили по задворкам, пили из своих колодцев, чтоб даже тенью своей не задеть чистокровного человека.

Вкупе с неприкасаемыми в льготные списки внесли другие низкие касты, племена, а также не индуистов. Им стало проще поступить на учёбу и службу. Ааракшан разрастался. Он был везде: от тесных учительских комнат до кресел в законодательных собраниях штатов. Всюду полагалось оставлять резерв для бывших изгоев. Касты смешивались. Многих это приводило в бешенство. Как могут слуги стать господами? Неприкасаемых били, как не били в прежние времена за дерзость, в которой не было их вины.

Раздражение выплёскивали и на простых парней вроде Амира с Азифом. Их жизнь в Дели поначалу была тоскливой.

Но студенты были молоды и по-своему добры и чисты. В тот день, когда Амир и Азиф лихо, с сердцем играли в крикет за команду колледжа, всё изменилось. В эйфории победы рухнуло отчуждение. Отмечали в чайной. В одиннадцать хозяин стал закрываться, парни расходились. Оказалось, что простачок Гоувинд невообразимо пьян и забрать его некому. Они притащили его в свою комнатушку в общаге, с тех пор они всегда были втроём. Окончив курс, сели на поезд и сошли в смог Андери, чтобы вместе выживать и идти к славе.

Ангелы

Тогда мы огородим

Наш ничтожный клочок земли,

Нам нужно что-то делать,

Ведь мы должны жить только здесь.

АШОК ВАЙПЕЙИ, «ПРОСТО ТАМ»

Тёмный и светлый ангелы бросали вещи где вздумается. В ведре для мытья полов замачивали и оставляли на недели рюкзаки, носки, рубашки, и те сгнивали навсегда. Они не мыли посуду, потому что их матери и тётушки никогда не допускали их на кухню. Они расплёскивали сладкий кофе с молоком на пол. Тащили в дом театральный реквизит: больших пластиковых кукол, корзины, барабаны, лохматые обезьяньи маски, коробки с костюмами. Через каждую минуту они курили и стряхивали пепел с брюк.

Мария и Амир, которому от Мумтаз передалась страсть к порядку, а от отца к дисциплине, терпеливо убирали, раскладывали и чистили. Тяга к чистоте у Амира имела, по мнению Марии, свои пределы: он мог протереть половой тряпкой кухонную панель или со сладострастием закурить посреди хаоса. Но чаще он повторял одно:

– Если мы не сделаем, никто не сделает, – его главные слова во Дворце Ашриты.

И они делали, а ангелы садились с ногами на матрас Марии. Гоувинд доставал старинную фисгармонию в серой паутине, ставил на простыни. Он играл весёлые песни, которые звучали заупокойно на изношенном инструменте.

Гоувинд внезапно попросил всех немедленно уйти, потому что к нему шла Мукта. Мария, Амир и Азиф послушно удалялись, выжидали на камнях пляжа. В сумерках они смотрели на океан и призраков жителей деревушки Версовы, убитых пиратами. Духи ходили в коричневых мешковатых одеждах, раненые искали свои сожжённые хижины. Иногда среди них вдруг появлялись привидения английских кадетов в военной форме, что умерли здесь от загадочной лихорадки почти всем корпусом.

Темнело, друзья оглядывались по сторонам и единогласно решали, что времени на свидание должно хватить, возвращались домой. Там на матрасе Марии сидела Мукта, большеглазая с чарующей улыбкой счастливицы, тоненькими пальчиками, ноготками с полосками хны. Изящная как японка. Всегда в длинных сарафанах и батистовых кофточках, прячущих белую кожу севера от солнца.

Кроме неё в квартиру приходили самые разные люди. Каскадёры, музыканты, осветители, хореографы и актёры, все неизвестные и полные бурливой силы. Они приносили водку «Волшебные моменты», пиво «Кингфишер», ром «Олд монк», коньяк «Амрут». Они напивались за несколько минут.

Безымянные артисты

…толкая меня в поезд до Андери,

Когда я иностранцем был в моей стране.

МИШЕЛЬ КЭХИЛЛ, «СИТА»

«Ты актёр, так поезжай на Андери! Жильё дешёвое, съёмки и кастинги бывают, а все наши уже там», – скажет вам любой артист. Третьесортные киностудии, бесконечные разговоры о постановках и планах, выпивка задушат, но незаметно. Многие так и не покинут район безымянных артистов. Сгинут на съёмочных площадках, оборудованных в квартирах старых домов. Никогда не прославятся даже на квартал.

Быстро забываются мечты, с которыми сходят в первый раз с местного поезда на станции «Андери». Чтобы прокормиться, артисты развлекают клерков, обучают подростков, ведут занятия танцами, йогой, показывают европейцам базары. Театру и игре, по которым тоскуют их сердца, остаются клочки дня. От усталости на репетициях ничего толком не получается. От напряжения хочется выпить. Вольный народ бродит по квартирам, как по чайным, не чувствуя привычной Марии разницы между пространством дома и улицей.

Мария скоро стала уставать от сборищ, хотя поначалу они её развлекали.

– Амир, эти люди всегда будут приходить? – осторожно спросила она.

– Мы работаем вместе, это мои друзья по работе, или друзья Азифа, или Гоувинда, – лицо Амира изнутри засияло светом добра, – иногда нам надо поговорить о работе. Мы всегда так говорим о наших делах.

Он даже удивился: что может быть не так? С детства в его дом мог зайти кто угодно, разве бывает иначе? Гости всегда приходят. Куда им ещё идти, особенно если пятница или суббота?

Мария пила с ними от скуки, но ром почти не опьянял её, как других. Она смотрела на компанию трезво. Гости взрывались хохотом и пытались объяснить ей шутку, но смешное рассеивалось в объяснениях. Одиночество Марии разгонялось и тянулось от морских берегов через Поднебесную в суровые земли.

Пока все надрывались от смеха, в её душе ворочалась тревога. Она замечала, что и Амир здесь посторонний. Все жаждут беззаботности, хотят сжечь жизнь весельем. Амиру нужно быть среди них, актёру не выжить в одиночку. «Он верит в их братство, но как же он инороден», – думала она. Даже если вокруг тесно от людей, он вне круга с блуждающей космической улыбкой, грустью в янтарных глазах, с мечтой о чистом искусстве. Он сам не знал этого, это видела только Мария.

Амир носил еду на бамбуковую циновку, следил, чтобы каждому всего хватило, чтоб все расселись как следует. Ходил в лавку за закусками, приносил остатки посуды, наблюдал, чтоб людям было хорошо.

– Я бы хотел сыграть антагониста, жестокого и полного зла, – рассуждал Амир, выпив, – человека, который раньше был невинным, ждал чудес и любовь. Но не безумца, как Джокер, а парня, у которого с головой всё в порядке, просто он очерствел.

Друзья кивали:

– Это сложный характер, как ты покажешь его невинность в прошлом?

Потом кто-нибудь говорил:

– Что толку мечтать? Звёздами становятся лишь дети звёзд.

После этого все выпивали ещё, словно хороня кого-то.

Мария не понимала разговоров, ей становилось скучно, она уходила на балкон. Перила были в несколько слоёв завешены мокрой одеждой жильцов. В открытые окошки соседей было видно, как возятся на кухне три женщины в пёстрых платьях, наверное, свекровь и невестки; другая семья лежит на полу, смотрят телевизор; маленькие мальчики строят башню из спичечных коробков. Душа сжималась от чужого уюта. К ней выходил Амир, тихонечко стучал ей по плечу.

– Не надо, не надо слишком много думать. Большие вещи требуют долгого времени. Я знаю, что это плохой дом для тебя, но мы должны быть терпеливыми и понимающими. Мы так сильно изменили свою жизнь, что она ещё не привыкла к нам. Где светит солнце, там и тень. Не плачь, я не могу жить, когда ты плачешь.

Альпийские луга

Любовь – столь одинокая игра.

РУКМИНИ БХАЙ НАИР, «ЛЮБОВЬ»

Им было хорошо известно, что история их со стороны уродлива, глупость и блажь. Так говорили другие. Но их встреча, то, что с ними происходило, вознесло их над всем земным. Оно утратило значение. Они уже не искали ничьего благословения, потому что испытали прикосновение света.

Амир смотрел с обочины на Марию в автобусе, который вот-вот сорвётся, полетит по тёмным дорогам. Перед тем как водитель закрыл дверь, Амир зачем-то крикнул в салон: «Я скучаю», и все внутри поднялись, чтоб посмотреть, кто кричит. Потом он побрёл, сгорбившись, вдоль магистрали, которая рвала ночь оглушительными сигналами авторикш.

Настали мёртвые дни. Солнце неслось, как ядерное колесо. Стены домов были горячими и вытягивали из улиц последний воздух. Случайно Амир отравился водой из питьевого крана рядом с пляжем Джуу. В болезни он чувствовал себя одиноким псом, брошенным умирать на подстилке. Гоувинд купил ему в аптеке какие-то порошки, он принимал их без всякой дозировки, слоновьими порциями. Наконец выкарабкался. На слабых ногах поехал по книжным магазинам, разыскивать словарь. В лавках на Андери такого не продавалось. Он отправился в большой магазин «Китаб Хана». Близость к Колабе, к Воротам Индии, рубанула по сердцу. Теперь он знал, что делать. Такая же пьяная решимость была у него, когда он встал и вышел из заводской конторы в разгар рабочего дня.

Понимая, что шанс только один, он выучил шипящие нелогичные фразы её языка. Ему казалось, что он жуёт кору, да выручили навыки актёра, натренированный голос. Он пошёл на почту, позвонил и спросил, проговаривая каждую букву:

– Пригласите Мария.

Он услышал детский смех, топот ножек, далёкие шаги в тишине. Всё это было так долго, что он представил огромную её квартиру, просторную словно луг. Потом в трубке стукнуло, и она сказала весело:

– Алло.

– Это я, Амир, остров Элефанта. Ты должна быть со мной в Индии.

Связь была удивительно чистой, как если бы он стоял у края альпийского луга её дома. Он слышал, как она дышит в грандиозном девственном пространстве, как колышется белая трава, а где-то по линии горизонта несётся целая стая детей. От простора он смутился, вспомнив свою «Ашриту», сказал:

– Да, индийский стиль жизни другой, и я очень переживаю за тебя, – его стало трясти, словно болезнь ещё жила в организме. Пот тёк по лицу, по глазам под солнечными очками, – приезжай, и если ты захочешь, то останешься, привезёшь детей, им будет хорошо… у моря.

Он сам не верил, что говорит такое, перепугался, что сошёл с ума. Но от дыхания в трубке понял, что всё правильно, другого не может быть. Пусть приедет хоть со всеми своими родственниками, какая теперь разница.

Изгнание

Когда ты меня позовёшь,

Чтобы жизнь мою осветить,

Ни за что я не откажусь.

МИНА КАНДАСАМИ, «НЕИСТОВЫЙ СВЕТ»

Бесконечный тусклый день закончился для Марии. Она всегда предчувствовала, что он пройдёт. Ребёнком, у которого зубы от страха стучали, в детском саду на дне многоэтажек, школьницей, в коричневых стенах класса, студенткой, женой, матерью в таких же стенах, в которых никогда ничего не меняется и не произойдёт. Только серое небо будет лежать неподвижное над серым асфальтом, день за днём убивая жизнь, где она не любима никем, где она – просто функция, запись в тетради чужой жизни. Выкупленная по случаю девчонка окраин, которую носят, как золотой браслет, и оставляют в безмолвных лагунах комнат.

Всё время в Марии кипел и варился невидимый людям отвар, которому некуда было излиться.

Прожитое было долгим днём в ожидании звонка Амира. Когда он позвонил, отвар был готов, крышка вылетела, ароматный кипяток затопил всё до последнего капилляра, а на небесах взошло шафранное солнце.

Детей ей сразу не отдали. «Ещё не хватало, чтоб они там тифом заболели!», «Устройся, вымой всё со спиртом, а уж потом посмотрим», – говорили мама и свекровь. Только муж её был спокоен, её отъезд открывал и ему многие дороги. Он разумно предложил съездить, осмотреться, зарегистрировать брак, как положено по документам, найти школу и потом уже возвращаться за детьми. «В этой стране наверняка всё не быстро, – говорил он. – Разберёмся, думаю, здесь пока. Есть бабушки, в крайнем случае, найму няню». К облегчению Марии, он не дал ей сроков. «Только подпиши вот это, чтобы никаких денег из меня не тянули со своим азиатом. Иначе их не увидишь больше, поняла?» – Он кивнул в сторону детской, усмехнулся, представляя разочарование и ничтожность соперника, которому нужна белая, чтоб выбраться из нищеты. Расставание прошло, как деловые переговоры, никаких сожалений. Лица, словно закрытая на молнию рабочая папка. Может быть, в ней хранилось хоть что-то? Никогда не узнать.

Думалось ей ясно, но как-то иначе, будто вели её базальтовые боги острова Элефанта, а она лишь наблюдала за самой собой. В два дня Мария собралась, взяв несколько любимых платьев, кожаные сандалии на каблучке. У неё имелись некоторые украшения, но она их не положила, подумала, что могут украсть или даже вырвать серьги из ушей. Да и не хотелось ей ничего.

Остальные вещи Мария упаковала, но не забрала, рассчитывая на скорое возвращение. Шубу отдала подруге, которая, как остальные, сказала ей: «Не знала, что ты такая дура». А потом добавила: «Хотя, если честно, я тебе завидую. Вот так всё поменять, и ты не боишься».

В день отъезда всё вокруг казалось макетом из сырой бумаги: кварталы, деревья, целый город, накрытый стекловолокном неба. В детской пол был усеян тысячами бумажек для папье-маше. Она решила не убирать: «Ерунда, вернусь, подмету!»

Бесцветная изморось летела, делая стены домов тёмными. Насмешливое лето обещало прийти через год. «Да какого чёрта мы должны здесь жить! – подумала она о себе и детях. – Судьба пришла в мои руки».

Но чувство Родины сжало сердце, когда самолёт, набирая высоту, склонился, и она увидела в иллюминаторе километры сосен, одинокие шоссе с точками грузовиков. Потом иллюминатор закрыло рваное облако.

Бездна

Леса людей, пещеры лиц

Дрейфуют по морю одинокие корабли разума.

РАДЖЕНДРА БХАНДАРИ, «С РЫНКА»

Рухнул тайский бат[18], люди с разных концов земли спешно забирали из региона свои капиталы. Денежный шторм пронесся по Азии, направляясь дальше в мир. Пока жили в Асансоле, деньги Марии на обратный билет обесценились. Теперь их хватало только на рикшу до аэропорта.

Просить родных значило унизить себя и Амира, подтвердить, что да, она помешанная, как они и говорили, что она сделала, конечно, совсем не то. Гордость и упрямство не позволили ей просить, а больше признавать ошибку.

Ходили слухи, что люди во всём мире разорились за одну ночь. В Японии и Южной Корее бросаются с крыш высоток целыми корпорациями. Выяснить, правда ли это и как обстоят дела в её стране, было не у кого. Она знала, что муж её неуязвим. У него всегда водились и запасы на тёмные дни, и знакомые в секретных кабинетах, значит, детям ничего не грозило. Да и везти их в сутолоку Дворца Ашриты, в чужой дом, было немыслимо.

Мария смотрела с балкона на вечер, и бездна людей пугала её. Они едва умещались в сжатые пространства. В комнатках-ячейках ютились огромные семьи. Бедность жила в каждом доме, сколько видят глаза.

«Как же много людей, – думала Мария, – в муравейнике просторней. Все трудятся где-то, добывают свой скудный хлеб. А сколько в Бомбее театров, актёрских трупп, которые всё прибывают и прибывают! Кто же будет ходить на спектакли? Кто заметит театр Амира в этом столпотворении?»

Марии становилось жутко в человеческой тьме на краю земли. Такое же чувство приходило к ней раньше, когда она заплывала далеко в море. Стоило подумать о глубине, что разверзлась внизу, о волнах, уносящих в сторону от берега, уходили силы плыть. Нужно было гнать эти мысли. Денег на билет не набрать. Она надеялась, что курс выправится, не может же быть так, чтоб он рухнул навсегда.

Она замечала и другое: в месиве людей всё напоено смирением. «Ничего нельзя сделать, – говорит гигантское сознание, – так успокойся, просто подожди, твой плод созреет и сам упадёт в руки».

«Просто подожди» – гудят поезда, приходя не по расписанию; «просто подожди» – приговаривают чайваллы, пока кипит молоко; «просто подожди» – шипит горячее солнце. И Амира, кажется, мало волнует ход времени, не заботит его друзей, соседей и незнакомцев на много улиц вокруг, целый город и другие города.

«Их спокойствие похоже на безмятежность ночного неба. Им всё равно! – с ужасом догадывалась Мария. – Смогу ли я когда-нибудь стать такой?»

«И что же делать в этой пучине, где даже вокзальные грузчики-кули сражаются за каждый чемодан?» – спрашивала Мария темноту.

Гоувинд и Мукта

Май не должен быть с декабрём,

Богатые с бедными, высшие с низшими,

Каждое несовпадение – безумно.

МИНА КАНДАСАМИ, «ПОЧЕМУ ОНА ПИШЕТ О СВОЕЙ ЛЮБВИ»

Счастливой была любовь Гоувинда и Мукты. Она была деревом, что растёт само по себе от солнца и дождей.

Присмотритесь, вы заметите таких, какими были они, в очереди в кассу кинотеатра, на скамейке парка, с тележкой в большом магазине. Они будут искать краску для самодельной игрушки, собирать гербарий и постоянно что-то обсуждать. Вы узнаете их и не ошибётесь. Они похожи на существо, которое выстроило вокруг себя маленький мир и поглощает его как сладость.

В простоте им никогда не скучно. Они ходят вместе по книжным лавкам и за европейской одеждой. Если бы природа не создала их мужчиной и женщиной, они бы обошлись без страсти, как школьные подруги. Нежные товарищи, которым не нужно ревновать и безумствовать, – до того между ними всё ясно.

Гоувинд и Мукта познакомились давно. Играли в смешанной труппе, готовились к фестивалю спектаклей о городской жизни. После репетиции разговор завязался сам собой и с тех пор не прерывался больше чем на день. Долго дружили, замечая, что их загадочно манит друг к другу. Поначалу они приняли это притяжение за недозволенное. Хотели выкорчевать его, как если бы обнаружили у себя влечение к своему же полу или нечто такое, о чём не говорят нигде и никогда, кроме самых чёрных тупиков. Они боролись, но природа оказалась сильней. Их дружба стала чем-то прекрасным.

В неприхотливое дерево Гоувинда и Мукты вперилась единственная преграда: она была из семьи сикхов, а он – из дома индуистов. В кругу друзей они без конца твердили о своём атеизме, который входил в моду среди молодёжи Индостана. Со старшими оставались покорны, не решались привести в семью иноверца. Много лет они приезжали домой с тайной внутри. Болтали с роднёй, ели хрустящие досы, макая в чатни[19], шутили, рассказывали о себе так, как будто самый родной человек на земле – никто. Безгрешное чувство прятали, как ворованную безделушку.

Истории Гоувинда

Я хочу слово, которое ждёт и плачет,

Колеблется, зная, что все другие слова

Я уничтожу, боится занять своё место.

МИНА КАНДАСАМИ, «ТОЛЬКО НЕ ЭТО»

Огромная улыбка большого рта, добрые глаза в круглых очках, длинные ноги и руки, не по-нашему высокий рост делали Гоувинда слегка нескладным. Он на сцене преображался, становился героем, словно вырастая на время из ребёнка, которым был за пределами площадки. Он всегда знал роль, как прилежный ученик, но реплики, сказанные им, жили. Гоувинд любил и понимал людей. Мог быть каждым из них, обратиться женщиной, храмовым брамином, солдатом.

Он болел случаями из жизни. Выискивал истории в закоулках, отлавливал на вечеринках, на балконах и лестницах, приманивал чаем в закусочных. Он и сам легко сочинял целый роман о чае. О путешествии чаинки от плантаций Ассама, через фабрику, где детские ручки упаковали сухие гранулы в коробку, до лавки, где его выпивал красавец. Истории чувствовали приближение Гоувинда, слетались, как голуби на зерно.

Бывало, происшествия, переписанные в сценарии, удавалось продать. Из некоторых выходили сериалы, из других – спектакли. Часто они заканчивались смертью. Иногда жизнерадостному Гоувинду казалось, что есть только такой шаг из липкой сети повседневности. Он никогда не убил бы себя, но легко вонзал кинжалы и сбрасывал с крыш своих героев.

В пьесе о свадьбе в захолустном городке штата Уттар-Прадеш за невесту решили родственники, они следили за каждым движением новобрачных. Расчёт, неуёмный контроль, интриги сгубили девушку. Она облилась бензином и подожгла одежду, которую надела на свадьбу. В театре огонь показали, как колыхание множества красных лоскутков ткани, на которые со всей силы дули вентиляторы, спрятанные под помостом. Пьеса нравилась публике.

Зрители сочувствовали простому, почти без декораций, но интересному спектаклю о докторе, который мучился в устроенном общиной браке. Доктор узнал любовь с другой женщиной, случайной пациенткой. Жена родила дочь. Доктор разрывался между больными, женой, любовницей, капризами девочки, мнением семьи. Так и не выбрал ничего, кроме убийственной дозы снотворного.

Персонажи Гоувинда страдали в решётках древних табу. Страдал в них и сам Гоувинд, в каждом сюжете он прятал себя и Мукту. Но люди узнавали истории, которые роятся повсюду, прячутся в сотах комнат. В них видел свою печаль паренёк-мигрант горного Уттаракханда, полюбивший однокурсницу из Южной Индии. Молодые мужчины в ожидании конца медленной селекции невесты видели своё желание. Матери и отцы – свои мелодрамы. Дяди и братья – личный боевик на вокзале, когда треск рвущейся одежды заглушает уходящий поезд, из которого только что вытащили влюблённых беглецов. Люди хотели быть записанными и рассказанными. Тысячи любовников, разлучённых во имя чистоты рода, тайно просили поведать о них, чтоб умерить свою боль.

В парке

Я не перестаю таскать

Иллюзорную сеть увлечений.

НИРЕНДРАНАТ ЧАКРАБОРТИ, «ГЕМЛАТА»

Мукта, как водяная змейка, скользит в мутном потоке улиц. Женщины её возраста, а ей уже тридцать три, незамужние, бездетные, считаются странными везде, кроме среды актёров. Как безобидная змейка в тростнике, она проплывает через вереницу мнений. Как в воде, ей хорошо среди театральных друзей. И, как на берегу, ей сложно с другими, далёкими от сцены людьми. Но вы не догадаетесь об этом – она ладит со всеми. Белокожая делийка с огромными влажными глазами, грациозная и лёгкая, немного смешная, как нарисованная героиня мультфильма. На неё приятно посмотреть.

Она, как многие сикхи, покупает нищим еду, хотя бы стакан чая или лепёшку роти. Гоувинд ворчит на неё за это: «Хватит подавать этим парням!» Она, как истинная пенджабка[20], может вдруг разозлиться, наброситься с кулаками на обидчика, бить его сумкой до полного поражения, даже если он мужчина и гораздо сильней её.

Она видит Гоувинда у ворот. Они не касаются друг друга на людях. Просто вместе заходят в парк – островок, сдавленный со всех сторон домами и дорогами. Тётушка в шальваркамизе и кроссовках бежит перед ними по дорожке.

Они мечтают о больших ролях, крупных заказах, которые сделали бы их наконец независимыми от семей. Тогда они соединили бы свои жизни перед лицом этой страны, где люди разных религий и каст не должны быть вместе. Но с кем ещё на этой земле им будет так спокойно, как в парке среди безумия улиц? Кто ещё поймёт сложную хрустальную конструкцию, которая выстраивается в душе, колет, мучает, радует и сверкает?

О, Лорд Шива, они снова обсуждают политику, квоты-ааркшан и коррупцию. Им никогда не надоест говорить об этих проблемах. Кроме того, такие темы неизбежно приводят к их любимому предмету – иммиграции в Америку, мечтам уехать из страны с великолепным портфолио. Высокий Гоувинд и маленькая Мукта страстно нарезают круги по саду, ускоряясь, горячо жестикулируют, наслаждаются разговором. Обгоняют тётушку в кроссовках. Они уже чувствуют себя звёздами великого кино.

Но это по-прежнему два никому не известных актёра в крошечном парке с вытоптанной любителями крикета травой. Дома их жалеют, как детей, которые плохо развиваются умственно. Надо отдать должное семье Гоувинда, они ищут возможность помочь вечному отроку на его невнятном пути.

Азиф

Я планирую соблазнения, шедевры, битвы.

Громкоговорители орут в меня.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ВИД ИЗ ЧИНЧПОКЛИ»

Некому помочь Азифу с тёмной стороны луны. Он помощи и не ждёт. Многим нравится вольная обстановка квартиры на последнем этаже Дворца Ашриты. Особенно местным, которые приходят отдохнуть от больших семей. Но коричневые ноги, скрещенные на узорной простыне Марии, прошли через улицы прежде всего ради Азифа. Они смотрят на его лицо в зарослях щетины, ловят его загадочные улыбки. Он ангел их ночей, агент театрального мира.

Азиф рано понял, что не силён в преображении, хотя ему неплохо удавались роли в масках или с закрашенным белилами лицом. Играя такие роли, он словно давал власть маске, а сам отступал. Для него не было секретом, что как артист он слаб, а главный его талант – сводить людей. В нём живёт и жаждет золотоискатель на приисках связей, игрок в рулетку переговоров.

Азиф сумел познакомиться кое с кем в театре Притхви[21], кое с кем, кто знает кое-кого, приближённого к знаменитым династиям. Ему были известны некоторые молодые безрассудные режиссёры, достаточно богатые, заскучавшие в семьях политиков и снимающие странное кино с долгими сценами молчания. У него в приятелях завелось несколько средненьких продюсеров и кастинг-директоров ниже среднего, щепотка рядовых менеджеров индустрии.

От них тянутся ниточки знакомств, оплетают киностудии, как паутинка дерево баньян. По этим ниточкам, если иметь деньги и карабкаться достаточно осторожно, можно добраться до тех, кто живёт в белых апартаментах в районе Джуу, в поднебесье Маллабар Хилла, к тем, кого встречают восторженные толпы на набережной Бенд-стенд променад.

Мои сироты взбираются по паутине. По пути многие осыпаются и разбиваются вдребезги. Другие цепляются мёртвой хваткой в одном месте, но оно рвётся. Они раскачиваются по бешеной амплитуде. Иные добираются до крепких веток, но индустрия перерабатывает их, высасывает и бросает вниз, как кожицу съеденного насекомого.

Азиф помогает тем, кому есть чем платить, но они не знают, в чьи руки и как верно передать многолетние семейные сбережения. Он доставляет бакшиш, берёт комиссию, следующий передаёт бакшиш по цепочке, забирая свою долю, и так дальше. От взятки остаётся ещё довольно крупный обмылок. Теперь талантливое дитя может выступить на фестивале искусств с народной песенкой, сняться в трёх сериях в роли слуги героини, которую вожделеет вся страна, получить ботинком в массовке драки от парня, чьи портреты вырезают из газет девчонки.

– На дереве, на которое нельзя залезть, всегда зреют самые сочные плоды, – приговаривает Азиф. – Кто подсадит вас на это дерево? Конечно, мистер Мухаммед Азиф.

Никто из друзей не представляет, сколько он зарабатывает. Азиф бережно откладывает свои проценты и ведёт неприкаянную актёрскую жизнь – так проще находить клиентов…

Пока Амир смеётся с гостями, как заботливый папочка, Азиф разглядывает Марию. Она оторопело смотрит на гостей из своего угла на краю матраса. Ничего она не понимает в потоке звуков. Просто видит лица: одно, другое, третье. Смуглые лица с белыми зубами сначала казались ей похожими, теперь нет, стало ясно – они разные, каждое – неповторимый слепок природы. Мария смотрит, пока её не обжигают чёрные бархатные глаза. Она опускает голову, встаёт и выходит на балкон.

Тонкие буквы

Я счастлив идти по утраченным адресам.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОНИ ГОВОРЯТ, ВАШ ЦВЕТ СИНИЙ»

Амиру взбрело в голову написать и продать сценарий. Для этого он купил красивую тетрадь и новую ручку. Он писал на полу, почти касаясь тетради носом. Мария смотрела на него, едва сдерживая смех.

– Почему не пишешь за столом? – Она стучала ладонью по журнальному столику, заваленному пыльными книгами.

– Я пишу там, где мне удобно.

Каллиграфически выводил он английскими буквами слова на хинди. А писать на хинди он не умел, потому что в школе изучал урду. Мария понять не могла, как можно жить в стране, говорить на языке, читать, но не уметь написать даже букву?

– Просто я изучал урду, вот и всё. Посмотри, какой у меня почерк, – он дал ей тетрадь. Амир гордился своими тоненькими буковками, они бежали по бумаге лёгким узором. Мария восхитилась, погладила его густые волосы, поцеловала тетрадку.

Безупречные буквы сложились в историю бедного провинциального писателя. Его тексты редко брали на публикацию, потому что был он далитом, неприкасаемым. Героя Амир сделал индуистом, а не мусульманином. Показалось, так интересней из-за индуистских каст и сложного дробления общества.

Писатель зарабатывал сочинением гороскопов и стихов на свадьбы и к похоронам. Этому писателю, подобно героям Гоувинда, не везло в любви. Гоувинд подсказал, что такое нужно включить обязательно.

– Если начнёшь проповедовать свою философию, люди уснут, – предупредил Гоувинд. – Не нравится кастизм? Вырази в сюжете, но не в разговорах персонажей. А то знаю тебя, любишь рассуждать.

До этих слов Амир уже разошёлся в длинном монологе о неприкасаемости, политике британцев «разделяй и властвуй», отголоски которой до сих пор стравливали людей разных общин. Лист с монологом пришлось вырвать.

Несчастья в любви Амир взял из своей жизни. Герой, как и он сам в первом техническом колледже, был влюблён в бенгалку. Из-за травли, осуждения их детской привязанности она оставила его, застенчивая девочка. Ему тоже пришлось несладко. Амир вспомнил, как она смеялась похожим с Марией заливистым смехом, только голос её был нежней хрипловатого голоса Марии.

Потом его герой – писатель, как и Амир, познакомился у друзей с одной медсестрой. Гуляли у океана, иногда он держал её маленькую ладошку. Когда Амир стал писать об этом, то подумал, какие крупные северные руки у Марии. Но что руки? У неё великое сердце. Медсестра была не такой, она заявила, что парень ей нужен устроенный, с нормальной работой, и, пожалуй, лучше будет, если ей семья найдёт жениха. Бессмысленно и ничтожно старался он вернуть эту девушку, считал, что любит её. «Если бы люди знали заранее, какие чудеса их ждут впереди, стали бы они так неистово цепляться за бездыханное прошлое?» – подумал Амир.

От приятного волнения он закурил прямо в комнате. Мария сказала, что спать здесь будет невозможно, и ушла отправлять открытку домашним. Она долго её придумывала и наконец сочинила.

Амир её не услышал и не заметил, как она ушла, продолжая страстно писать. Он размышлял, что сейчас в жизни есть только Мария и как это хорошо. Но Гоувинд сказал:

– Про хорошее упоминать не надо, о нём и говорить нечего. Людям нравится только грустное, чтоб отвлечься от проблем. Драка в доме соседа освежает.

Тогда Амир написал, что родители героя организовали брак. Жена из касты писателя думала только о сладостях и уличных сплетнях. Она не понимала движений души супруга. Но тем не менее забеременела. Однажды она подошла к герою и сказала: «Ребёнок шевелится, хочешь потрогать?», а герой сказал: «Нет», потому что уже никого не любил и его существование было безжизненно.

Когда Амир писал о ребёнке, то почувствовал лёгкую брезгливость. Ему захотелось оттянуть момент приезда детей Марии. Без того будто в базарный день пьяных обезьян укусили скорпионы. Деньги тают, кроме кашмирского старика, ролей нет, родители молчат, словно его больше не существует.

Сейчас друзья ему завидуют, но когда приедут дети, начнут смеяться и тыкать пальцами. Все увидят, каким он оказался идиотом. Амир поставил аккуратную маленькую точку, круглую синюю луну. Глубоко вдохнул и задержал дыхание, пробуя сохранить спокойствие. «Детей надо забрать, иначе никто не будет счастливым», – сказал Амир себе. Теперь он стал похож на своё имя: мягкий вначале, а в конце уверенно продирающийся сквозь толпу на Колони-роуд.

Сценарий он продал через Азифа труппе, арендующей один из павильонов «Кастико», где нам с вами ещё придётся постоять на жаре. Там, в «Кастико», душными вечерами на маленькой площадке показывали спектакли, почти касаясь зрителя. Одна девушка заплакала, когда актриса, что играла жену, стояла за спиной писателя с набитым тряпками животом.

Гонорара с продажи сценария не хватало даже на четверть билета Марии. Но Амир, радуясь удаче, сказал, что напишет ещё. Он не подумал, что уже исчерпал единственный известный ему сюжет – собственную жизнь.

Окрылённые маленькой победой Мария и Амир шли по Харминдерсингх-роуд, где за пожелтевшими зданиями семидесятых дышал океан, высовывались куски замусоренного пляжа. Спустя годы побережье Версовы очистят добровольцы по задумке одного молодого защитника природы. На пляж вернутся черепахи, чтобы откладывать яйца в бархатистый песок. Но тогда Версова представляла собой свалку, в которую бились волны, подхватывали и уносили с собой мусор.

Мария и Амир поглупели. Всё стало прозрачным, легче воздуха. Заботы разом вылетели из жизни, и столько этой жизни было впереди – гигантские пласты наслаждения и бессмертия. Они купили две сигареты в киоске на повороте к пляжу, подкурили от зажигалки, что болталась на верёвочке, привязанной к киоску. Им захотелось побежать, и они сбежали по ступенькам к пляжу, стали носиться среди мусора, размахивая сигаретами в пальцах. Люди смотрели ошеломленно, а они бежали по полиэтилену, бутылкам, перескакивая собачьих мертвецов, по мокрому песку вдоль океана.

Почему пресно?

И тысячи кочевников выходят

В субконтинент

Сквозь узкий коридор.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОТЕЦ МОЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ»

Их денежные дела пришли в негодность. В театре Амир получил лишь роль кашмирского старичка. Роли раджей, любовников и сержантов расхватали во время его отъезда.

Амир ходил по квартире осторожными шагами. Тренировал походку старца из горной деревни, которая выработалась за годы опасений сорваться в пропасть. Старик, зажатый с трёх сторон громадами стран, спорящих за Кашмир, – Индией, Пакистаном, Китаем, напоминал Амиру самого себя в тисках долга сына, чувств к Марии и невезений в театре.

Каждое утро Амир уходил на репетицию и возвращался в разладе с собой. Судорожно листал тетрадку с лекциями, выкуривал на балконе пачки «Викса». Пожилой режиссёр снова и снова говорил ему:

– Ты плохо работаешь над ролью. Что случилось? Соберись. Ты не думаешь совсем.

Амир вызывал в себе внутреннего старика, кашлял, шаркал по комнате. Мария растерянно, как ослабевший ангел, боролась с лавиной никчёмных вещей. Ошарашенно она отстирывала в малюсенькой раковине одежду, которая покрывалась серыми следами после каждого выхода из дома. Амир гордился тем, что они стирают сразу, не накапливая горы, как Гоувинд и Азиф. Для Марии, знавшей раньше стиральную машинку, это был новый повод для гордости. Во Дворце Ашриты не было холодильника, еду готовили каждый день на единственной конфорке. Электричество постоянно гасло – не хватало напряжения на бездну людей. Рис плавал в белой холодной воде часами. У тех, кто ел её блюда, на лицах была печаль. Говорили:

– Почему пресно?

Тогда ей хотелось кинуть в стену железные тарелки, на её вкус в рис был добавлен весь рынок специй. Часто Амир варил всё снова сам, и она чувствовала себя бесполезной.

От гостей, которые сидели по периметру комнат, пространство дома становилось тесным продолжением шумных улиц. Мария была магнитом для новых паломников. Некоторых приглашал Амир, чтобы похвалиться ею. Другие, услышав, что во Дворце Ашриты живёт иностранка, шли сами и звали друзей.

– Бомбей, – обращалась она ко мне, потому что любила больше моё португальское имя, – когда ты прекратишь поставлять к нам племена кочевников?

Всё, что происходило, казалось ей первобытным вакуумом. От него тянуло поплакать, но было негде. Жизнь отбрасывала её всё дальше ото дня, в котором она могла бы забрать себе детей. Она волновалась, хоть и знала, что у них всё хорошо, а стоит им встретиться, так через день начнутся крики, драки, перебранки и слёзы. Она тосковала по ним, мечтала лежать с ними в обнимку, читать им книги, показывать пляж и ленивых кошек с задумчивыми раскосыми глазами.

Как-то Мария неожиданно осталась одна и наконец расплакалась с наслаждением, взахлёб. Она рыдала и вдавливала лоб в мрамор пола, пока рядом проходил задумчивый караван муравьёв.

Чёрный ситец

Я вдыхаю диоксид серы

Бомбейской газовой компании

И хлопкового завода,

Мануфактуры накачивают воздух дымом,

Чтобы одеть миллионы чресел.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ВИД ИЗ ЧИНЧПОКОЛИ»

Ей нужно было перегоревать, как всем женщинам, что плачут под лестницами домов, по закуткам туалетов, чьи подушки сырые, а руки – в следах зубов. Но выплакаться вдоволь ей не дали. По шагам на площадке она узнала Азифа, встала, умылась и принялась вытирать пыль.

Никакого толку в этом деле не было. Тут же новую пыль извергали тысячи мануфактур Андери. От «Бомбейской аммиачной химической компании» и «Бхаратия пластик продакс» до «Амбуджа цемент» вместе с заводом по производству льда «Чандивали», кондитерской фабрики «Ручукс шоколад» и других цехов, где шили джинсы, шальваркамизы и готовили резиновые смеси для шин. Первоклассный смог добавляли в воздух моторикши, автомобили и байки.

– Убирать пыль на Андери – всё равно что пытаться остановить дождь, – сказал Азиф. Его бархатные глаза лежали в кругах тёмно-фиолетовой кожи. – Ты слишком много прибираешь в нашей пещере, ты должна больше отдыхать.

– Если я начну отдыхать, то сойду с ума от мыслей за один день. Уж лучше останавливать дождь, – сказала Мария, путаясь в словах.

Азиф её понял, усмехнулся красивым сочным ртом и поставил на плитку кастрюльку с водой. Тёмная ящерка выскочила из узких, забитых хламом антресолей, протопала по потолку маленькими лапами и замерла, рассматривая лицо Марии.

– Становится жарко, все тянутся в комнаты, – кивнул Азиф на ящерицу и караван муравьёв. Он насыпал кофейный порошок из пакетиков, добавил в свой стаканчик молока, а кофе Марии оставил как есть. Все выучили, что она не пьёт по-индийски ни кофе, ни чай, но всякий раз спрашивали:

– Без молока?

Это был ритуал. Вопрос нравился, как любимая шутка.

– Кофе без молока, как бескрылая птица, – задумчиво сказал Азиф. Поставил железный поднос со стаканами на матрас.

Марии со временем понравилось есть на полу, ей пришлась по вкусу приятная мягкость, свобода, которая появлялась в теле. Такого не почувствуешь, сажая себя на стулья.

– Ты скучаешь по детям, – сказал Азиф, заметив её красные веки. – Конечно, ты скучаешь по ним.

В его глазах продолжала жить ночь, из которой он вернулся. Радужка была такого же цвета, как зрачок, и сливалась с ним.

– Ты знаешь, ведь я почти разбогател, – вдруг сказал он. – У меня есть счёт в государственном банке, у меня будет квартира в кондоминиуме на Джуу. Скоро дом достроят. Я поднимался туда, там ещё бетон, но работа идёт. Из окон видно, как взлетают самолёты. Дети любят смотреть на самолёты.

Заплаканные щёлки глаз Марии расширились. Она глотнула из стакана и стала смотреть на стену. Слова «дети» и «самолёт» были ей хорошо известны.

– Мы договоримся, это нормальные вещи. Наши родители не здесь, поэтому мы можем уладить всё сами.

Мария снова догадалась по его лицу, о чём он. Она понимала лишь часть фраз, но научилась распознавать смысл без этого знания. По интонации, жестам, по глазам. Так понимают речь глухонемые люди. Она становилась внимательной и напряжённой.

– Это обычно, если наши родители не здесь. Мы всё обсудим. Потом я дам тебе денег на билет. Даже полечу с тобой, ведь никто не знает, – он хотел сказать, как выглядит Амир, и сбился. – Не волнуйся, у тебя не будет злой индийской свекрови. У меня только дядюшка в Ахмадабаде, ему без разницы. Он всегда говорит: «Делай что хочешь, Азиф, мне нет дела, женись хоть на индуистке, но постарайся успеть до тридцати пяти».

Он улыбнулся, а взгляд остался острым, глубоким. Потусторонняя сила была в нём, и даже добро, что гуляет по самой границе зла.

– Я тебя не тороплю. Я живу здесь для тебя, откладываю деньги с каждой сделки. Я не буду торопить тебя, но квартира скоро будет готова.

Они услышали, как через ступеньки перешагивают длинные ноги. Гоувинд зашёл и внёс улыбку огромного рта, втащил полиэтиленовый пакет. Разговор юркнул в пыльный уголок, оставив хвост молчания.

– Я купил новые простыни всем нам, – радостно объявил Гоувинд, – из Китая, чёрные с голубыми драконами. Ведь красиво же будет, такой стиль. Посмотрите!

Он зашуршал пакетом, как ребёнок на праздник Дивали, доставая простенький мрачный ситец.

Открытки

Привет из города

L’Oreal – закатов,

Бензиновых дней…

АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «ГДЕ Я ЖИВУ»

Амир ходил на репетиции и в основном чувствовал себя там полным дураком. У него был, конечно, этот странный дар, очень тонкий, неразгаданный, который оттачивается опытом, тысячекратным повторением. Но от тревог он ощущал себя обнажённым, с талантом новичка в мареве рассеянных знаний.

Сир, который раньше хвалил его, теперь каждый день делал замечания, раздражался и не понимал, почему Амир не показывает простых вещей. Амир очень горевал. Он был убеждён, что его репутация в труппе стремительно падает.

Из-за этого он много и усердно трудился, выполнял разные сценки перед зеркалами. Он записался в библиотеку и читал там книгу Михаила Чехова «О технике актёра», второй том «Работы актёра над собой» Константина Станиславского. Тома первого в фонде не нашлось, из второго было вырвано много листов. Амир упорно продирался сквозь отвратительный перевод и разорванные смыслы.

Он читал также переведённый с санскрита на хинди текст «Натьяшастры» – древнего трактата об искусстве драмы и комментарии к нему. Часто в это время скучал по Марии, как ребёнок по матери.

Мария скучала по нему ещё сильнее. Ревновала Амира к актрисам и считала, что женщины вокруг испытывают к нему то же, что она, мечтают остаться с ним наедине. Она молчала, но иногда перед его уходом у неё всё-таки вырывалось:

– Ты там будешь с другими артистками, – и её молочные щёки вспыхивали. Ей казалось, что в театре ставят одни любовные сцены.

– Меня не впечатляют коричневые девушки, только девушки с белой кожей, – небрежно говорил Амир. Только с Марией он мог быть плохим парнем, у которого есть выбор.

Коричневые девушки из труппы были озабочены другими вещами. Они с утра до ночи думали, как бы сняться в фильме, выйти замуж, жить в новых высотках, а не в съёмных щелях с подругами, наладить свою бестолковую жизнь. Истории, как у Гоувинда с Муктой, случались крайне редко. Актёров из своих не воспринимали как партию – к чему это всё, только настрадаешься. Некоторым нравились правильные черты Амира, но они выкидывали их из головы как пустую трату собственной красоты. В любой момент красота могла стать разменной монетой в сделке судьбы, её надо было держать наготове. «Жених должен быть устроенный» – так учили девушек с детства.

В Амире девушки видели друга, с которым они страдают вместе на репетициях, на представлениях, рассказывая чужие судьбы в тёмный зал, и потом, когда узнают, сколько зрителей приходило.

От ужасающих видений, в которых Амир обнимал смуглых красавиц, Мария отвлекалась сочинением писем домой. Детей никогда не звали к телефону, оставляли трубку посреди бесконечных шелестящих пространств. Голоса таяли где-то вдалеке, она прислушивалась изо всех сил. Всё чаще случалось, что связь обрывалась, и огромный счёт разделял их больше, чем километры. Почта тоже оказалась дорогой, много денег уходило из скудного запаса, а ей никто ни разу не ответил. Но писать было нужно, чтобы там, в далёкой стране, не переживали хотя бы за её жизнь.

Те иноземцы, её родня, никакого понятия не имели, как гостеприимен я, Галаджункья. Каждый найдёт приют на моих сросшихся островах. Родные Марии думали, что она отправилась в дикое племя людоедов, на чьих лицах запеклась человечья кровь. Мария же посылала им кружевные виды Колабы. Чёрно-белые фото, снятые ещё до Независимости, карточки с моей жемчужиной – станцией Чхатрапатишиваджи, резной фасад отеля «Тадж», что глядит в бурые аравийские течения, массивные Ворота в Индию, в которые можно зайти, но нельзя выйти.

С обратной стороны карточек с чудесами Мария писала больше о погоде, о том, что постоянно тепло и у неё всё хорошо. Она просила дать ей время на обустройство и поиск работы. Её профессия – юрист – здесь никуда не годилась, даже зная язык, ей потребовались бы годы, чтобы выучить законы и осознать систему прецедента, смешанного с обычаями и приправленного исламом, индуизмом и сикхизмом, а также получить диплом. Она и дома не смыслила в законах: муж заставил её пройти заочный курс для лоска.

Она хотела пойти работать горничной или продавать самосы, но Амир сказал, что её обманут в два счёта, а слуги – только далиты и рынок их поделён.

– Чтоб найти воду, нужно копать глубокий колодец. Иногда в жизни надо подождать. Не за секунду, но я соберу тебе на билет. Не за минуту, но мы переедем в другой дом, – говорил он очень спокойно, так, что никакого сомнения нельзя было найти в янтарных глазах. Мария смотрела на него подозрительно.

После почты Мария покупала сигаретку на повороте к пляжу, закуривала от болтающейся зажигалки. Через проулок шла посмотреть на океан, она так его любила. Бессменная декорация к человеческой суете, за которую не надо платить. Мария садилась на ступеньках над грязным пляжем. На камнях, сваленных у волноотбойной стены, сидели компании тощих пареньков. Все до единого пялились на неё тоскливыми глазами. Всем охота было разглядеть существо с пушистыми волосами, которое будто выбросила с пеной волна. Некоторые подходили и перепуганные до смерти пытались завести разговор, заикаясь и млея. Она отвечала голосом взрослой женщины, которой когда-то была:

– Извините, я не разговариваю с незнакомцами.

В один из дней Мария обнаружила, что после отправки открытки с видом библиотеки Азиатского общества, построенной в благородном греческом стиле, денег осталось только на сигарету или пару бананов – на выбор. Она купила сигарету и под умоляющими взглядами курила и смотрела в горизонт.

Погуляй со мной

Пока, как идеальную луну,

Ты голову кладёшь мне на колени.

ТИШАНИ ДОШИ, «ПОЭМА ЛЮБВИ»

В проходной комнатке Амир мучился с образом кашмирского старика. Когда Мария вошла, он возвратился в самого себя и расстроенно сказал:

– Зачем ты ходишь одна? Ведь я прошу тебя не гулять одной в таком коротком виде, – волнуясь, он путал английские слова. Из трёх языков, которые он знал, Мария хоть немного понимала этот.

– Ты белая леди, ходишь одна, сидишь одна на пляже. Не сиди одна на пляже.

Мария смотрела на него, в ней всё смеялось от удовольствия. Она белая леди, возможно, единственная на много улиц вокруг. Амир ей что-то запрещает, ревнует. Его янтарные глаза блестели, там внутри бродило доброе солнце.

Она его не боялась. Если бы они сразились вдруг, то она, наверное, долго не уступала бы ему в схватке, сильное, северное дитя. Но её останавливала, как рубеж запретного, его скрытая гордость, внутренняя власть, выращенная веками патриархата. Он никогда намеренно не показывал этого, но черта была проведена и лежала незримая. Мария останавливалась у этой черты, опасаясь проверять, что будет, если её перешагнуть.

– Ты же не знаешь глупых парней в этой закрытой культуре. Если идёшь куда-то, хотя бы набрось платок на плечи, – Мария восхитилась, как артистически и точно он изобразил набрасывание платка. Она смотрела в его лицо, как в лицо бога, от чего и он становился счастливым.

– Сир опять ругал меня, что я плохо работаю над ролью. Я должен хорошо сыграть, но эта роль старого человека, а я ещё такой молодой. Это большая проблема.

– Работай над ролью, пожалуйста, – говорила Мария.

Чтобы не мешать ему, она пыталась читать книгу на английском под названием «Метафизика», но из целой страницы поняла, что стол это на самом деле не стол. Она смотрела в книгу и думала о роли Амира, о том, что люди, у которых нет детей, понимают время по-другому. Они родились с Амиром в один год, но она чувствовала, что живёт очень давно. Если бы ей дали сыграть старуху, она бы сыграла без разговоров. Она бы сыграла человека накануне смерти, человека, за которым волочится череда похожих дней. Амир же ведёт себя так, как будто жизнь не имеет конца и время будет поставляться к нему вагонами. Дети, в чьи маленькие лапки она отдала годы, научили её ощущать бег минут. Во время родов она касалась ужасающей вечности, которой сама должна однажды стать.

– Мне нужно отдохнуть, – внезапно говорил Амир. Ей было непонятно, с чего он вдруг устал. Он просматривал газетные вырезки о спорах за Кашмир между Индией и Пакистаном, чтоб понять, как быть жалким забытым стариком в большой войне держав. Его герой искал покоя, но новые и новые боевики, проникавшие через границы, восстания, схватки и ломаная линия прекращения огня проходили через него самого.

– Погуляй со мной, покури со мной, – просила Мария. Ей так хотелось побыть с ним наедине хоть где-нибудь. В дальней комнате в пелене дыма Азиф грохотал с гостями голосами, Гоувинд стучал железной посудой на кухне. На полную громкость было включено радио. По квартирке разливались песни о любви, которая повторяется с каждым перерождением.

– Ты хочешь погулять? – И он надевал на белую майку рубашку.

Они шли в пёстрые улочки, освещённые светом из окон и открытых дверей. Улочки жужжали и были переполнены даже перед наступлением ночи. Амир никогда не брал её за руку, как принято в её стране. Мария всегда брела немного позади, смотрела на затылок Амира в чёрных волосках, его красивые руки и чуть сутулую спину.

Потом она начинала вертеть головой, разглядывать лабиринты Версовы, к которым ещё не привыкла. Ей улыбались женщины в нарядных сари, толкующие у крылечек. Мальчишки неслись босиком под синим, густо намешанным небом. Мария любила этот мир, как странного некрасивого новорождённого ребёнка.

– Давно, в Асансоле, я был у астролога. Он сказал мне, что я буду жить у океана с женщиной цвета зимней луны, и вот я здесь с тобой, – рассказал Амир.

Мария не верила в такое.

– Всё это – шарлатанство, случайная догадка, мы сами пришли к этой встрече. Сами постарались и сделали, – Мария пыталась подобрать слова. Если бы ей поведали, как через много дней она будет, дрожа от боли, ждать очереди у каморки астролога, она бы не поверила.

Случалось, их звали в шатёр для праздников. Жителям Версовы было любопытно: «Кто эта девушка, похожая на духа?» В шатре их угощали сладостями и смехом.

Иной раз они встречали уличных музыкантов в длинных тонких пальто – ачханах с позолоченными пуговицами. Музыканты тоже приглашали их послушать гимны. Они следовали за ними узкими ходами и оказывались на свадебной процессии. Зажатые в туннеле квартала, люди танцевали, расплёскивая радость. Они уносились в пляске дальше коридорами улиц. Шествие завершал напряжённый жених со строгими родителями. На женихе был малахитовый жилет, расшитый узором изогнутых капель. Запястья его матери тяжелели от золота, а отец ступал в европейском пиджаке и бабочке.

Далеко за полночь блуждал по Версове стук свадебного барабана. Дома они занимались любовью под этот блуждающий барабанный бой, стараясь почти не дышать, двигаться медленно, достигая совершенства в искусстве беззвучной любви. Амир закрывал Марии рот ладонью.

Держите меня, друзья

Я на пороге, а ни ключей нет,

Ни замка.

МОХАН РАН, «ЗА ДВЕРЬЮ СУЩЕСТВУЕТ ЖИЗНЬ»

Амир был воспитан в сдержанности, которая входила в кровь народа со времён мусульманских завоеваний и чопорных колонизаторов. Исламская культура Империи Моголов, христианские правила англичан, португальская инквизиция медленно за века выточили свободные представления о любви и поведении, которыми с праздничной лёгкостью жила античная Индия. Так волна точит и полирует прибрежные скалы.

Тело Амира научилось быть спокойным, а ум смиренным. Марии порой казалось, он скован неким тайным заговором молчания. Мария не знала правил, ей часто и внезапно хотелось дурачиться. Ей было смешно от сдержанности Амира, его безмолвного согласия с любыми условиями. В одно утро, когда их соседи ушли в лавочку за кофе и папайей на завтрак, она стала щекотать его и трясти. Амир не понял, он строго спросил:

– Что ты делаешь?

Мария засмеялась:

– Просто играю.

От слова «игра» он раззадорился. Они понеслись по комнатам, по единственной кровати, ловили друг друга в сети простыней с драконами. Потом боролись на полу, будто мальчишки на перемене. Они задыхались от смеха, забывая печали, как привыкли забывать их в танцах и поединках их народы.

– Самало моджико о мэри яро, самбална мучикол хо гаяа, держите меня, друзья, я не могу удержаться, – переливалась по радио звонкая песня из кинофильма семидесятых[22].

Они так разыгрались, что оказались на балконе, и сцепились там, как щенки. Мария укусила Амира в руку, он стал тащить её в квартиру. Она схватилась за косяки в дверном проёме, она хохотала, но не слабела от хохота. С крыши в метре от Дворца Ашриты на них ошарашенно смотрели пожилые женщины в белых одеяниях вдов. В коридоре улицы рабочие, сельские мигранты в пыльных саронгах[23], замерли с тачками. Они уставились на балкон, лица их потеряли всякое выражение.

Потом Амир пошёл на репетицию, внезапно, как в европейском кино, крепко поцеловал Марию в раскрытой двери. Он понравился сам себе в этой смелой сцене.

Мария принялась мыть пол, расплёскивая по белой плитке потоки света и воды. Обернулась от знакомого с детства горячего ощущения на спине: в двери стояли рабочие в саронгах. Они поднялись неслышно, как по гнилостной почве джунглей – чтоб не скрипнула ветка. Они смотрели с собачьей печалью. Мария бросилась закрывать двери, но они уже вошли. Из трещин на их стопах посыпалось крошево улиц. В них не было требовательной уверенности отчима, ледяной повелительности мужа, только голод бродячих животных. Они умоляюще схватили ее руки. Вдовы всё так же ошарашенно смотрели с крыши в дверной проём. Мария выгнулась, но крепкие от работы руки были сильней. Она изворачивалась, как рыба, которую бросили собачьей стае. Широкие шаги друга послышались на лестнице.

– Эй, – крикнул Гоувинд, будто бросил в стаю камень. Они ринулись вниз так же безмолвно, как и пришли. Смущённо Гоувинд поправил Марии волосы, поднёс зажигалку к её сигарете. Извиняясь за весь свой народ, произнёс:

– Ничтожные деревенские парни! Никогда не видели ничего женского, кроме кистей рук. Всё нормально, о’кей, о’кей.

– Да ничего, ты вовремя пришёл, – сказала она, элегантно закуривая. – Не надо Амиру говорить, будет переживать.

Гоувинд испугался её спокойствию.

Вечером к ним поднялся владелец квартиры. Он кричал:

– Дворец Ашриты – порядочный дом. Я его хозяин, столько лет! В первый раз горю от позора, перед всей улицей. Люди говорят, у вас тут творится такое, о чём стыдно думать мысли!

Сначала он хотел выселить всех, но Амир упрашивал оставить Азифа и Гоувинда. Клялся, что они ни при чём:

– Сэр, вина только на мне, только на мне. Они ничего не знали, их в квартире не было, – Амир качал головой влево-вправо, влево-вправо. Руки его показывали разные жесты: он подносил их то ко лбу, то к сердцу, то вертел кистью, как невидимым кубком. Хозяин качал точно так же и тоже постоянно касался рукой лба.

– Тогда уезжай с ней! – хозяин даже не посмотрел на Марию и махнул что есть силы рукой вверх. – Увижу вас здесь вечером – вызову старосту квартала и полицию.

Он качал, качал головой, и все молчали.

– Как я отмою тень со стен моей «Ашриты»? Никаких женщин больше вы сюда не приведёте, – сказал он перепуганному Гоувинду и вышел, оставляя дверь распахнутой.

– Неужели из-за такой глупости нас выгоняют? – спокойно сказала Мария, она улыбалась.

– Это не глупость, здесь это не глупость, – ответил Амир, на висках у него выступили капли пота, на лбу появился залом.

Вместо репетиции Амир пошёл искать жильё. Мария собирала вещи, с любовью раскладывая рубашки Амира, чашку со сколотым краем, кастрюльку для варки кофе. Она совсем не волновалась, как блаженная, и даже напевала песенку, услышанную по радио, коверкая слова. Гоувинд и Азиф курили, поджимали губы, качали головами и поднимали вверх невидимые чаши.

Народец коли

Дай мне дом, который легко унести,

Не набитый клочками пустых разговоров,

Там, где я и сама становлюсь перебором,

Чрезмерно раздутым и в каждой щели.

АРУНДХАТИ СУБРИМАНИАМ, «ДОМ»

К вечеру Амир пришёл. Он хлопнул рукой сначала по руке Гоувинда, потом по руке Азифа, каждого коротко обнял. Качнул головой вправо-влево. Подхватил сумки и кивнул Марии на дверь. Спустились в ранние сумерки. Мария следовала за Амиром. Она только сейчас поняла, как мало у них вещей. Ничтожно мало, чтоб защититься от огромного тропического мира. Этот мир шумел, словно тысячи диких обезьян, крался по соседнему проулку, как тигр на охоте. Где-то в глубине неба рождался муссон, и листья пальм стучали в тревоге.

Мария не понимала, почему идут они в сторону от Колони-роуд, от метро, дорог с шустрыми моторикшами. Ей казалось, они должны шагать туда, в бетонный распахнутый рот, туда, где жизнь.

Но они прошли совсем немного по лабиринту, в котором разноцветные дома окутывало влагой сумерек. Коридорами последних улиц они вышли на свалку. В шёлковой пыли ровным слоем валялись пакеты, обёртки, дощечки, самый ничтожный мусор. В нём копошились обросшие шерстью поросята.

По тропинке, проложенной среди отбросов, они вошли в рыбацкую деревушку. Домики были сколочены из обломков шифера и покрыты синим брезентом. В них зияли дыры и щели. Нищенские постройки, хуже сараев для животных в стране Марии, прижимались друг к другу, защищаясь от невидимого врага. Вместе они составляли улицу с множеством кривых дверей. Улица упиралась в бурую воду залива Малед-крик. У воды на кольях, скреплённых в сложную многоярусную конструкцию, сохли острые рыбины. Запах рыбьих тел, свежих и сгнивших, туго наполнял воздух.

Здесь жил рыбацкий народец коли, мои основатели. Первых моих людей, коренных мумбайкаров[24], прижали к морю кондоминиумы с белыми стенами и бассейнами во дворах; вытеснили к самому краю магазины с дизайнерскими сари, магистрали, кинотеатры и фабрики. Океан, почитаемый коли как живой, залило нечистотами.

Коли на старых лодках с каждым днём трудней добывать рыбу в отравленной воде. Всё дальше приходится плыть от помертвевших берегов. Помню, как в начале времён их поселения обнимали мангровые заросли, и сам я был зародышем. Народ коли, смелые рыбаки, давали первые имена моим островам.

Изгнанники ступали по нежной пыли улочки. Люди столпились в тёмных проёмах лачуг, смотрели на них, покачивали головами, улыбались. Амир отворил одну из деревянных дверей, разбухшую от влаги. Он открыл эту дверь таким движением, словно приглашал Марию пройти в вестибюль концертного зала, где скоро заиграет всемирно известный оркестр.

Свет тающего солнца лёг на земляной пол, на который были брошены несколько дощечек. Закат осветил узкие двухъярусные нары из досок, прогнутых прежними хозяевами, пластмассовые вёдра и тазы в углу, антресоль под потолком. Это жилище оставили недавно, и тяжёлый дух чужих людей стоял, зажатый шифером.

Мария встала у входа, оцепенев. Улицу пересекла толстая крыса, она влезла под каменную ступеньку соседнего домишки и посмотрела оттуда бусинами глаз. Мария закрыла рот ладонью, быстрым шагом на каблучках прошла в конец улицы, на свалку, где её вырвало несколько раз. Амир подошёл и, не приближаясь к ней, сказал:

– Пойдём. Не веди себя так, люди смотрят. Туалет женщин вот там, – он показал на кривой сарай в стороне от улочки.

Потом он сказал:

– Большая удача, что я нашёл этот дом.

Они вернулись в лачугу. Он полил ей на руки воду из бутылки на земляной пол, и образовавшаяся там грязь напомнила ей лето за городом, дорогу после дождя. Марии показалось, что она обошла всю землю, стала слабой и усталой. Она постелила простынь на верхние доски нар. Ощупала её на прочность, забралась и легла.

Амир сел внизу, он постукивал пальцами по дереву и пел. В дома возвращались женщины, которые продавали рыбу на рынке и городских перекрёстках. Их голоса курлыкали, ласково рычали, как голоса маленьких медведиц. Они звучали прямо у уха Марии, будто женщины взобрались к ней на нары. Их смех катался туда-сюда по тесному пространству лачуги.

Мария выдохнула и, пригнув голову, слезла вниз, потом снова наверх, чтобы спрятать вещи на антресоли. Там стояла оставленная хозяевами древняя прокопчённая, жёлтая от жира плитка.

– Помоги, – сказала Мария.

Они с Амиром спустили плитку вниз, как великое сокровище. Чтобы плитка грела, нужен был огонь, для огня ветки. Мария вышла из лачуги, голоса, которые стрекотали вокруг, стихли. Она улыбнулась женщинам в сумрак. Потом направилась за свалку к мангровым зарослям. Она вспомнила школьные походы и ночёвки в палатке. Мангры, которые она хотела отломить, были слишком влажные, внутри веток тёк сок. Она собрала палочки, бумажный мусор. В трикотажном платье, обтягивающем грудь и бедра, в кожаных сандаликах, Мария была странной фантазией на вечернем пустыре. Когда она вернулась в улочку, женщины заулыбались ей, показывая разные, почти многоцветные зубы.

– Мне нужны спички, – сказала Мария на своём языке, изобразила руками, как чиркают спички о коробок, и по-английски добавила: – Огонь, огонь.

Женщины засмеялись и Мария тоже. Она почувствовала необыкновенный покой, будто её вдруг обволокло утробой матери как до рождения. Самая бойкая из женщин, грациозная и полная, с красивым овальным лицом, Джаянти, схватила Марию за плечо. Довольно грубо для Марии, но обычно для деревенского народа.

– Жди, дам.

Джаянти юркнула, как сытая кошка, в свою дверь рядом с дверью Марии.

– На. На, – быстро сказала она. – Твоё имя?

– Мария.

– Моё имя Джаянти, Джей.

Хоть говорила она резко, Марии её голос показался сладким, как голоса девушек, что распевали с утра до ночи по радио.

Женщины зашумели, окружили Марию. Им хотелось, чтоб она рассказала о мире, из которого пришла. Марии они виделись пёстрыми, чёрными, шумными. Но Джаянти толкнула её в лачугу.

– Ей надо готовить своему мужу, – сказала она женщинам и выставила вперёд ладонь, раскрывая пальцы с медными колечками, как лепестки цветка.

Ни у Марии, ни у Амира не получалось разжечь плитку, огонь постоянно гас. Обожглись, потратили почти все спички.

– Извини, не понимаю, в чём дело, – сказал Амир, улыбнулся своей космической смущённой улыбкой.

В темноте, что мгновенно рухнула на все крыши, им пришлось снова звать Джаянти. Джаянти ловко подожгла веточки, и скоро они напились чаю. Разговоры стихали, слышно было, как, спотыкаясь, люди ходят в туалет. В плитке переливались красные искорки. Они забрались с Амиром на верхний ярус нар и крепко обнялись. Через щель на крыше смотрело рыхлое небо, спускалось к зыбкой постели, как судьба. Снова стараясь быть тише, нежно и осторожно они занялись любовью. Руками хватались за тонкие доски, боясь свалиться на пол, от этого им стало смешно, они заулыбались в темноту.

Вода

Ваша змеиная сила вшита в бытие,

Каждому предназначена часть в немыслимой анатомии.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОНИ ГОВОРЯТ, ВАШ ЦВЕТ СИНИЙ»

По крыше колотили и кричали:

– Пани, пани![25]

– Вода, – сказал Амир.

Узкое пространство лачуги нагрелось, стало душно, они проснулись в поту. В солнечных лучах, пронизывающих домишку через дыры в стенах, густо плыла пыль.

– Женщины ходят за водой, здесь это женские дела. Надо мной будут смеяться, – сказал Амир. Мария посмотрела на него как на безумного, так что он взял вёдра и сказал:

– О’кей, пойдём.

Вёдрами служили банки из-под шпатлёвки с проволочными ручками, Мария и Амир вышли на пустырь к трубе. В шиферную деревню подавали воду только утром. У трубы собрались все женщины-рыбачки, от которых лицо Амира пылало, а глаза искали приюта.

В струе воды вспыхивало солнце. Хитрые женщины посмеивались над Амиром. Мария с нежным припухшим лицом ещё не понимала, что перешла границы сна. Ей не верилось, что так много людей живёт и помещается в такой узкой улице.

Притащили жёлтую от ржавчины воду, вылили в кастрюли, бутылки, таз. Пока подача не кончилась, сходили ещё раз. Решили, что на завтра нужно раздобыть больше вёдер. Напор уже ослабел, но им удалось набрать одно ведро. Босоногий ребёнок поймал пластиковым стаканом слабую струйку и выпил. Труба замолчала.

Умылись и почистили зубы на улице у крыльца. С улыбкой, испачканной бурым паном, худой и морщинистый от солнца сосед сказал Амиру:

– Знаю, что молодым хочется любить, но здесь кругом дети. Советую вам быть тише, пока все эти ведьмы не разбушевались, – он кивнул на соседние лачуги.

Мария усмехнулась, а к смуглому лицу Амира опять прилила кровь, он отвёл глаза. При свете дня они поняли, насколько тесно в деревне и как сильно слышан каждый вздох.

– Моя жена Джаянти боится заводить ещё детей. Вот наша Аби, Абишика, – он показал на девочку с глазами оленёнка.

Мария погладила девочку по голове. Затем они закрылись в лачуге и помылись кое-как прямо на полу, поливая друг друга. Трудно было сдержать крик, когда тело окатывала холодная вода. Но они любовались открытой красотой друг друга в лучах пыльного света. Чтобы отвлечься от желаний в скученности, среди людей, Мария шёпотом сказала про соседа:

– Слушай, этот парень не расстроен, что у него дочь?

– Почему он должен быть расстроен? Это его ребёнок, – ответил Амир, радуясь разговору. – Весь мир думает, что мы не уважаем женщин, убиваем девочек, но посмотри вокруг – люди любят своих дочерей. У народа коли женщина очень важна, она чинит сети, продаёт рыбу. Коли никогда не избавляются от девочек.

От мытья пол лачуги превратился в месиво. Амир надел мятую рубашку и ушёл на репетицию. Многие женщины отправились торговать рыбой, пойманной ночью мужьями. В деревушке стало тихо, только у залива возились в замусоренном песке худые дети без штанов. Мария проводила Амира, подумала, как ему славно в этой рубашке и как прекрасно его создали боги, он идёт словно на сражение. Она улыбнулась тому, что наконец они будут вдвоём.

У подножия

Правительство – чарующая блудница

Обещало Джобса. Индустриализацию. Мощь.

МИНА КАНДАСАМИ, «НАСЛЕДИЕ»

Главное было раздобыть воду на день. Жёлтая вода с кусочками ржавчины оказалась самым дорогим сокровищем. Точного времени прихода воды никто не знал, у трубы дежурили дети. Когда в глубине раздавались гудение и хрип, дети бежали в улочку с криком:

– Пани, пани!

Бывали дни, когда вода так и не приходила. От свалки к заливу пробегала тревога. Вода могла не вернуться. Люди шли в кварталы Версовы и покупали бутылки в лавках. Торговцы магазинчиков, близких к пустырю, нарочно поднимали в такие дни цены. Но всё же кто-то незримый на другом конце трубы помнил о выживающем у моего подножия народце и через день-два снова подавал никуда не годную пресную воду.

Амир сделал ещё нескольо вёдер из пластмассовых банок, добыл бочонок. Мария успевала наполнить их за короткую подачу. Она была выше ростом и, пожалуй, сильней женщин коли. Смиренно дожидалась она своей очереди, ходила быстро, набирала потяжелей и успевала принести больше остальных, проворных, но маленьких женщин.

– У тебя руки как у мужчины, – говорили ей соседки.

Мария носила воду в бочонок, расставляла полные вёдра на нижние нары, на пол, так что места почти не оставалось. Они с Амиром мылись, поливая друг друга холодной водой. Первые дни Мария вскрикивала от ледяных ожогов, а Амир говорил:

– Не надо кричать «ии», «аа», просто сохраняй спокойствие. Вдыхай носом глубоко, когда я лью.

Сам он оставался сдержанным, словно жизнь идёт так, как должна идти. Никто бы не догадался, что Амир страдал и думал только о том, как бы им выбраться отсюда и к каким друзьям перейти. За всё нужно было платить, нужно было собрать на билет Марии астрономическую сумму.

Они научились терпеливо принимать утренний душ и потом отогреваться в тёплом воздухе. Амир брился на улице, глядя в маленькое почерневшее зеркало, прикреплённое к лачуге. Утюг для его рубашек остался во Дворце Ашриты, да и включить его было бы некуда. Никаких розеток не существовало. Из дырки в шифере болталась на проводке лампочка, изредка по вечерам они её включали, соединяя два проводка. Свет её был блёклым, он словно пробивался сквозь туман. Мария старалась развешивать одежду по крыше так, чтобы обойтись без глажки. Но всё равно Амир уходил на репетиции в мятых рубашках. Кроме роли кашмирского старика он получил роль гепарда в детском спектакле.

Мария стала понимать язык рыбачек, даже не разбирая слов. Она понимала не слова, а движения рук, игру пальцев, покачивание головой, лица, улыбки, блеск и печаль глаз.

Рядом жила семья Джаянти. Свободно просачивались сквозь шиферную стенку и щели ночное дыхание, храп её мужа Саураба, дневные шаги, постукивания железной посуды, смех ребёнка.

С другой стороны домишки, в узкой щели, хранились старые рыбацкие сети с мелкой мёртвой рыбой внутри, от этого вторые соседи казались далёкими. Хотя каждому здесь выделялось чуть больше метра в ширину и около двух в длину. Целые поколения умещались в это пространство. А те, кто не вмещался, ночевали в свободе улицы у крыльца на картонных подстилках, тряпках или просто на земле.

Масло и рис

Чьи волосы ласкались о лодыжки,

А иногда и землю подметали.

Была тёмно-медовой её кожа.

МИНА КАНДАСАМИ, «ИХ ДОЧЕРИ»

Марии думалось, что люди шиферного подножия срослись в тесноте и воспринимают других как части своего тела. Она сама стремительно врастала в жизнь деревни, но всё ещё не верила, что может остаться здесь навсегда. Мария старалась пережить трущобу как приключение.

Женщины коли, торговавшие испокон веков на рынках, были грубоваты, но честны. Они были шумными и дерзкими, с горячими сердцами. Только в её соседке, Джаянти, скользила неуловимая нежность и безмятежность. Детские полуулыбки блуждали по её личику. Они с Марией подружились.

Как две птички вместе они вили свои никчёмные гнёзда: заделывали щели полиэтиленовыми пакетами, украшали вход гирляндами из жёлтых ноготков, посыпали пол песком. Джаянти научила Марию печь лепёшки роти, варить любимую Амиром с детства солёную кашу кичри из риса и чечевицы, бережливо обращаться с продуктами.

Вместе с другими женщинами они втирали Марии в волосы масло амлы. У рыбачек масло часто текло по вискам, когда они уходили в город, унося на голове тазы с бьющейся в них рыбой. Адской мукой было отмыть амлу с каждого волоска в холодной воде на полу. Но от него волосы Марии стали тяжёлыми, росли с невероятной быстротой и скоро выросли до бёдер. Они выгорели на солнце и стали белыми. Ночью Мария закутывала в волосы Амира.

Мария стала худой и тонкой, на руках вздулись вены. Кожа обрела красно-коричневый цвет, оттенок коры дерева. С лица Амира сошли лёгкая пухлость и выражение обиженного мальчика. Его лицо всё больше напоминало задумчивые лица каменных богов из пещер Элефанта.

Ели они только варёные крупы, бананы и яблоки, а роти пекли через день, чтоб поберечь муку. Даже манго и фрукт дракона, из которого росли острые зеленовато-лиловые лепестки, оказались дороги для них.

Амир ходил в театр по границе надежды и отчаяния зарабатывать рупии своим непонятным ремеслом притворщика.

Рупии, которых ему раньше едва хватало на самого себя.

Ремеслом, которым в той или иной мере владеет каждый и на которое не каждому охота глядеть.

Первобытная жуть таится в лицедействе, а любая ошибка, обман, неточность вызывают отвращение и скуку. Особенно в моих недрах, где и чистильщик обуви считает себя знатоком искусства.

Даббавалы и крысоловы

В дымке бьются сердца и мысли.

Я видел, ты шёл вдоль трассы,

Одетый в оранжевый яркий,

Вслед за солнцем тащил контейнер.

ХАРДИКА ВАЙДЬЯ, «УБОРЩИКИ МУМБАЯ»

Корпорации новой Индии прорастали всюду, разрывая трущобы и тлен бедности. Бывало, актёров из театра приглашали вести праздники для клерков. В последний раз этими шальными деньгами Амир заплатил вперёд за аренду лачуги. Такое перепадало редко. Тысячи артистов занимались увеселениями намеренно, махнув рукой на искусство. Они не пускали в свои ряды чужих.

После репетиции Амир отправился в кишащие улицы узнавать о работе. Сначала он пришёл на станцию, где разносчики-даббавалы сортировали обеды. Амир приблизился и почувствовал насыщенный аромат домашней пищи. Чьи-то жёны и матери наполнили железные бидончики и отправили с даббавалами в странствие по районам и станциям метро.

Эти бидоны каждый день постукивают друг об друга на дорогах с блистательного Павая на вальяжный Мариин Драйв; из округа Дадар в пригород на стройки, к прорабам; с окраин в драгоценную Бандру[26]. Даббавалы снуют в паутине дорог, по ячейкам контор, закоулкам без адреса. Они никогда не ошибаются. После обеда возвращают пустые бидоны в кафе и дома.

– Братец, – сказал Амир молодому разносчику, который держался чуть в стороне, – братец, как мне можно поработать с вами? Хорошо ли платят?

– Плохо платят, братец, – сказал рябой парень. – Я новичок, учусь у мукадама, наставника. Я должен выучить цвета, метки и кодировки на ланчбоксах, чтоб не запутаться со станцией и районом доставки. Уже два месяца таскаюсь за мукадамом с утра до ночи, а не заработал и сотни рупий. Никак не могу запомнить дурацкие метки, ведь я дальтоник, братец. Даже если бы видел, как другие, всё равно натирал бы мозоли два месяца бесплатно, чтобы стать настоящим разносчиком.

– Два месяца долго, братец, – задумчиво сказал Амир.

Он пошёл дальше, к грузчикам-кули, которые сидели на платформе на корточках, ожидали прибытия поезда.

– Братцы, – сказал он, – как я могу поработать с вами?

Грузчики осмотрели его с ног до головы, покивали – «крепкий, годится».

– Братец, нас нанимает Индийская железная дорога, – заговорили грузчики на маратхи.

– Ты должен записаться. Знаешь, там очередь, мы ждали своих мест несколько лет. А недавно они придумали, что грузчик должен получать лицензию. С ума они совсем сошли, брат. Мы теперь, как адвокаты!

– Для товарных вагонов тоже?

– Конечно, брат. Для товарных нужна особая лицензия. Зато мы – государственные служащие. Мать-Индия нас на работу приняла, так-то!

Амир пошёл со станции. В узком переулке он встретил двух крысоловов, вооружённых тонкими прутами с металлическими наконечниками. Видимо, отца и сына.

– Дядюшка, – сказал Амир, – как же мне поработать с вами?

– Нас город нанял, парень, – стал объяснять старший. – Кандидатов теперь сотни, едва устроил сына. Я учил его ремеслу с детства. Город берёт тех, кто за десять минут убьёт больше всего крыс. Мой мальчик знает дело, всегда мне помогал. Он, как кот, преследует крысяток босиком, чтоб они, хитрые, его не услышали. Малейший шорох, и мой сын наносит удар.

Парень смутился, заелозил по пруту руками.

– Каждый день мы притаскиваем по сорок килограммов этих тварей, – с гордостью продолжал отец. – Мы знаем, как смастерить прут, лёгкий и крепкий, чтоб не разломился. Но город не всех берёт на работу, парень. Очередь на двадцать лет вперёд, и не каждый сдаст экзамен.

Амир пошёл дальше в джунгли улиц. Он говорил в тот день с чайваллами, с торговцами самос, лавочниками, водителями ото – авторикш. Каждый цепко держался за своё место и не пускал туда других.

«Как много людей в нашем городе, – думал Амир. – Но где они все, когда идёт спектакль?»

Он написал и расклеил объявления о проведении праздников возле новых зданий корпораций. Вывел изящные английские буквы с мастерством художника, указал адрес своего театра. Сварил клей. На столбах рядом с новыми офисными зданиями болталось и шуршало множество таких же объявлений. Уже к вечеру его листочки сорвали конкуренты.

Джаянти

С поцелуем мускуса в причёске,

С обнажённым животом,

Мимо скотного двора,

В бальзамическую рощу.

ТИШАНИ ДОШИ, «ДРУГАЯ ЕГО ЖЕНЩИНА»

Мария страдала мыслями о детях, но молчала и ждала, понимая, что у Амира и без того взвинчены нервы. Жалкое положение, в котором они оказались, само по себе не испугало её. В её стране заселение в такой дом означало верную гибель. Здесь, в тепле, среди ровно рассеянной нищеты их жизни ничего не угрожало. Но встреча с детьми откладывалась, а борьба с неустроенностью занимала весь день.

Но главное, с ней был Амир, её ребёнок, её любовник, её солнце. Там, где сотни людей расстилают свои постели прямо на тротуаре, у них был свой дом на двоих. Неудобства она терпела с выдержкой скаута.

Когда Амир уходил на репетиции и спектакли, под рукой оказывался женский мир, сестра её судьбы Джаянти. Днём Джей не торговала рыбой, Саураб не рыбачил. Он таскал покупателям в дома мешки риса из лавки, где рис продавали сразу по десять-двадцать килограммов.

После уборки своих кривых домишек Мария и Джаянти шли на пустырь собирать веточки для плиток. И Мария, и Амир научились обращаться с допотопным очагом. Джаянти показала им, что нужно загораживать огонь от сквозняков, а под ветки подкладывать кусочек газеты.

Подруги подходили к манграм за пустырём. Смотрели в зелёные дебри. В сплетениях веток образовывались своды и зыбкие комнаты. Казалось, деревья медленно идут к ним навстречу.

– Не ходи сюда вечером, – говорила Джаянти, – здесь водятся мертвецы.

В зарослях кишело мертвецами, их тела разлагались, отравляя ядом залив. Наркоторговцы, младенцы, проститутки и бродяги, которых некому было похоронить, нашли свой приют в воде среди корней.

Посмотрев на мангры, Мария и Джаянти брели в обход деревушки к заливу Малед-крик. Они любили прогуляться как беззаботные дамы вдоль моря, мимо ржавых катеров. Высокая худая Мария со светлыми выгоревшими волосами и чернокосая пышная Джаянти любовались и нахваливали друг друга, не понимая ни слова:

– У тебя такие красивые браслеты, они звенят, как колокольчики у храма.

– У тебя глаза голубые, словно в них налили утреннее небо.

– У тебя волосы гуще мангровых зарослей.

– У тебя зубы большие и крепкие, как у хищной рыбы.

Потом они стирали и готовили на камнях, обозначающих границу их домов. Они пели песни своих предков и перебирали рис от жучков. Однажды Джаянти сказала шёпотом:

– Смотри, вот парень, которого я люблю с двенадцати лет.

В конце улочки возился с сетями молодой рыбак с густой бородой, кожей цвета ствола пальмы. Джаянти опустила глаза в землю. Если бы могла, она спрятала бы свой взгляд под шёлковую пыль. Парень тоже зарыл свой взгляд в сети.

Мария поняла слово «пиар» – «любить». Оно столько раз попадало в её ушные раковины с губ Амира. Она поняла, что Джаянти и лохматый рыбак связаны невидимыми лесками чувств. Лески режут, от них ничего хорошего, одна боль, но без них человек просто кусок пустой плоти.

Сгорбленная Джаянти, по-прежнему глядя в землю, шептала Марии:

– Завтра Саураб уходит к родственникам в другую деревню, и мы поедем на лодке в море. Раз в два-три месяца мы уезжаем на его лодке. Потом он высаживает меня в мангры, а сам уплывает. Потому я и знаю, что там живут мертвецы и мёртвые женщины тоже.

Джаянти сидела так близко, что Мария слышала, как стучит пульс подруги, какое влажное и прерывистое у неё дыхание. Она не поняла слов, но догадалась, что Джаянти тайно встречается с этим молодым мужчиной.

– Как же я хотела выйти за него, но родители отдали меня Саурабу, потому что он был богат, жил в комнате на Патил Гали. Но Саураб привык играть в автоматы, он бросал в них все рупии, – она расчертила рукой воздух будто в печальном танце. – Он работал продавцом в лавке у хозяина и проиграл даже деньги из кассы. Вот моя судьба. Только молчи! Знаешь, когда пьёшь молоко под пальмой, люди скажут, что это пальмовое вино.

Джаянти, чтоб утихомирить пульс, запела:

– Джая, джай на, джай на, о ре пиарэ, я не могу жить, я не могу жить без тебя, любовь.

Из-за шиферной стенки песню подхватил голос одной из соседок, Минакши:

– Пиарэ.

От голоса Минакши Джаянти вздрогнула и стала цвета оливки. Скоро со стороны пустыря из улиц пришёл Амир. Он вытер пот со лба полотенцем и с радостной улыбкой сказал:

– Эта жара напекает мне задницу. Я должен был родиться в другой стране.

Стены лачуг

Она задёргивает сетку от москитов,

Ложится спать, а чёрные руки мужа

Шарят по ней, как змеи и лягушки,

«Мне больно, отпусти!»

МАЛИКА СЕНГУПТА, «ЧЁРНЫЕ РУКИ ЕЁ МУЖА»

Лачуги сотрясались как от подземных толчков. Можно было заметить рябь по линии домов на стороне, где жили Мария и Амир. Другая сторона деревушки притворилась мёртвой.

Шиферная стенка дома Марии и Амира принимала тяжёлые удары. Плоть должна была разломить хрупкий материал, вывалиться к ним на пол, но домик держался словно дряхлый солдат на последнем рубеже.

В раскрытой двери виднелось жёлтое небо – нежное и зыбкое полотно, долина дрожащих воздушных песчинок.

Всхлипы, выдохи, клокотание из хижины Джаянти входили в узкое жилище рваным потоком. Стенка хрустнула, почти надламываясь, рискуя обрушить крышу. Мария вцепилась в руку Амира:

– Иди, останови его. Пожалуйста.

– Мы ничего не можем сделать, это их семья, мы и так чужие здесь. Это очень консервативная территория, – ответил Амир, его грустные янтарные глаза смотрели через проём двери на небо вечера, – ты видишь, никто не выходит, такие правила здесь.

– Да у тебя все места консервативные, – Мария выдернула руку из пальцев Амира. – Я с ума сойду, больше не могу, я пошла.

Она постучала в стену и сказала, как научилась здесь:

– Чача, дядя, мне нужна соль.

За стеной наступила тишина, смазанная голубиным клокотанием. Мария вышла из щели своей лачуги и нырнула в соседнюю. На полу валялась тёмная груда в грязном сари. Нарядном сари, изорванном и блестящем, расшитым разноцветными нитками и бусинками по краям. Мария рванулась к Джаянти, но Саураб рукой преградил ей путь:

– Мадам, идите к мужу.

Он жестом попросил протянуть руку, Мария машинально протянула ладонь, не отрывая глаз от груды на полу. Саураб насыпал в ладонь соль и махнул на дверь. Она вышла, сжимая кристаллики соли в потной руке.

Жалкую полосу суши между пустырём и заливом Малед-крик залило мутной кровью молодой ночи. Солнце рухнуло, не ожидая больше ни минуты.

Сгустки

Свадебный красный становится кровоподтёком

На жёлто-коричневых следах, живых,

Но ставших приглушёнными

На тихой ожидающей коже.

МИНА КАНДАСАМИ, «МОЙ ЛЮБОВНИК ГОВОРИТ О НАСИЛИИ»

Голые детёныши с чёрными верёвочками на поясах побежали с пляжа в домики. На краю деревни журчал телевизор, попивая ворованное электричество из перемотанного изолентой проводка. В конце улочки Мария увидела фигурку Аби, дочки Джаянти, и тень бородатого рыбака. Она теперь поняла, что это его девочка. Она тоже вернулась с берега, где собирала жестянки, а потом играла засохшими цветами выброшенных гирлянд в семью.

Мария вышла к ней, обняла плечи, раскрытые в болтающемся платье, которое было ей велико. В памяти Марии разорвалось воспоминание о просторной постели, белье с запахом стирального порошка, детях, которые приходили возиться в ароматный хлопковый рай и засыпали в нём, пинаясь по ней и друг другу во сне.

– Пойдём спать, маленькая, – сказала Мария девочке, та послушно, как дрессированный щенок, пошла. Рыбак стоял неподвижно, потом растворился в темноте.

Мария подняла девочку на верхние нары, укрыла простынкой.

– Поспи, маленькая, поспи, – ласково говорила Мария. Девочка дрожала от страха и почему-то старалась улыбаться.

Удары не утихали, но в них убавилась ярость. Словно уставший боксёр под конец тренировки Саураб монотонно выполнял упражнения.

– Я ненавижу тебя, – сказала она Амиру впервые. Он не понял, потому что сказала она это на своём языке и потом перешла на плохой английский: – Надо идти в полицию. Она же умрёт. Вы все сидите, как будто не знаете эту женщину. Я сама пойду в участок.

– О чём ты говоришь? Твоя виза просрочена, тебя оштрафуют или посадят в тюрьму, я не знаю, – он говорил очень тихо, спокойно и печально.

– Господи, да он убьёт её сейчас, – так же тихо ответила Мария. Слова потеряли всякий смысл, они струились и исчезали как дыхание. Амир встал и пошёл за стенку. В каждой лачуге соседи слушали, как Амир сказал:

– Дядя. Доброй ночи. Простите. Пойдёмте, посидим на берегу, у меня есть биди[27]. Пойдёмте, надо отдохнуть, отвлечься.

Саураб устал. Он последовал за Амиром, и когда их силуэты слились с ночью, из всех лачуг выскочили женщины. Шесть женщин втеснились в хижину Саураба, а другие остались у двери, как сгустки тьмы. По шиферным стенам бегали слабые лучи фонариков на батарейках. Люди увидели, что лицо Джаянти стало сплошным отёком, её открытый мягкий живот и спина превратились в фиолетовые и синие карты страшной местности. Лучики заметались по стенам. Женщины принялись укладывать Джаянти на подстилку на возвышении из досок.

– Мы должны отнести её в госпиталь, – сказала Мария.

– Нам не нужны проблемы, – зашипели женщины коли. – Без того в любую минуту нагрянут экскаваторы, чтобы снести здесь всё.

– Но ей надо в больницу, – сказала Мария, и голос прозвучал изломанно.

Женщины коли недобро усмехнулись:

– Кто же зовёт кошку, чтобы уладить спор двух птиц?

– Пока о нас не помнят, мы не напоминаем.

– Никакой беды в этом нет, обычная склока между мужем и женой.

– Если придёт полиция, всему конец, я только сумела устроить сына в школу.

– Она поправится, мы напишем её брату.

– У голосов бедных нет эха.

– Кроме торговли рыбой, мы не имеем дел в городе.

Джаянти была перекошена. Смотрел только один глаз, белый-белый с красноватым зрачком. Она глянула им на Марию. Рот её был кривым, этим искривлённым ртом она произнесла булькающие хриплые звуки:

– Зачем ты ему сказала?

Муссон

Ничего не меняется

В городе изменений,

Ни пустой шум дня,

Ни кричащая тишина.

НИРУПАМА ДАТТ, «ИЗМЕНЕНИЯ В ГОРОДЕ»

Шёл снег, на каждой веточке выстроились хрупкие башни инея. Мария подняла голову, и снег стал опускаться на лицо. Каждая снежинка – с кулак. Я блуждал с ней в её сне и одновременно во множестве других снов, чье волшебство разбивается вдребезги от слабого движения век – лягушачьей кожи в тоненьких прожилках.

Мокрые снежинки потекли по шее. Где-то рядом был её дом с молочными стенами и подъездом, выложенным чистой плиткой. Но снег залепил лицо – не разглядеть, не найти знакомую многоэтажку. Поэтому она с трудом распахнула глаза и увидела, как через трещину на её лицо летит дождь. Он рождается почти у самой крыши лачуги в разбухшем свирепом небе.

Мария поднялась. Их жилище пересекли две толстые землеройки с длинными мордами и шмыгнули в проём между досками. Подземные города затопило, его обитатели пришли в селение людей.

Радость покинула деревушку с тех пор, как Джаянти и её дочку забрала семья брата в такую же рыбацкую деревню в районе Бандра. Жизнь перестала быть временным развлечением белой девчонки-скаута. Улочка оказалась грудой шифера между свалкой и грязным заливом, в который бился дождь. Вода ползла по клочку суши, обращая её в месиво.

Амир, уходя работать, закатывал брюки, брал туфли в руки и надевал их только на станции «Андери». В потоках плыли мусор с пляжа, мёртвые мыши, ветки.

В труппе дела шли неважно, репетиции были долгими и тщательными, но люди почти не ходили на спектакли.

– Я всего себя отдаю театру, но не могу заработать даже одинокого пайса[28], – говорил Амир. – Так трудно собрать зрителей, все теперь любят кино.

– Не отчаивайся, Амир, – просила его Мария на смеси языков, которую он научился распознавать, – вам просто нужно больше рекламы.

– Реклама дорого стоит, в последний раз мы и так поместили объявление в газете, но пришло всего семнадцать человек.

Мария не понимала этой траты себя в пустоту, но ничего предложить не могла. Она дрожала, обнимала его.

– Театр – это дисциплина, – говорил Амир, – даже если придёт один человек, мы должны играть.

Плита медленно гасла, так и не разгоревшись. Они забирались на сырые доски, укрывались влажной простынёй. Во всём – в ткани, досках, фанере – обитали микроскопические организмы. По ночам к лачугам подходили мангры, скреблись в стены и хохотали над страхами людей.

Вода вымывала мои осквернённые внутренности, как отвар вымывает инфекцию с воспалённого горла больного. От поднявшейся воды вход в дом и щели у пола перекрыли мешками щебня, земли и битого кирпича. Но вода пробивалась сквозь хлипкое укрепление и в иные дни затапливала пол полностью.

Крысы, вечно голодные твари, похлеще человека, жрали запасы муки, риса, свечей, грызли провода. Землеройки то и дело вбегали в лачугу, их вытянутые носы шевелились в поисках еды и сухого укрытия. От отвращения перед ними Мария выходила и стояла на затопленном крыльце. Измученная, жалкая, без денег, стояла она в мутной жиже и не представляла, куда пойти в моих недрах, бушующих дождём.

Муссон остужал мне тело. Густые сады разрастались как сбесившиеся. Жители сидели в прохладных комнатах и писали вирши.

Муниципальные службы выловили в городе бродячие стаи собак, привезли их в двух грузовиках на промозглый пустырь. Старик из крайней лачуги, стараясь перекричать дождь, пытался остановить их, поднимал тонкие руки:

– Что вы делаете? Уберите собак! Здесь же живут люди, остановитесь!

Но псов выпустили, и они принялись бегать, лаять, спариваться, метаться в поисках еды.

В хижину хлынули москиты, расплодившиеся во влаге. Мария жгла бесполезные спирали, окуривая ими щель дома. Они оба были полностью покусаны и постоянно чесались.

– Мы больше не можем здесь жить, – сказал Амир, – я напишу отцу. Твоей семье мы не станем писать. Что это будет значить? Что я не смог позаботиться о тебе.

Мария промолчала, но подумала: «Я хочу покончить с собой». Амир услышал её мысли и сказал:

– Не оставляй меня. У нас будет хорошая свадьба, твои дети будут с нами. Будем терпеливыми. Что быстро зреет, то скоро портится. Сядь здесь. Со мной.

Мария садилась и плакала, пока мохнатые землеройки сновали туда-сюда мимо луж на полу. Слова христианской молитвы раздавались в глубинах памяти: «Неужели мне одр сей гроб будет?»

Пенджабский храм

Молния освещает

Ветви моего существа,

Опьянённые мокрые листья

Дрожат от волненья,

Это месяц Ашадха.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ДОЖДИ»

Они болели. Амир несколько раз подхватывал инфекцию, мучился от режущей боли в животе в огороженной фанерками и брезентом уборной, где повсюду ползали скучные мухи. Простывал от хождения босиком в дождь, у него поднималась температура. В дни болезни угасала его душа. Он превращался в сосуд без каких-либо мыслей, в провал, в котором беснуются полчища бактерий.

Мария соблюдала осторожность, знала больше о правилах гигиены. Она ни разу не отравилась. Терпеливо кипятила воду, держала её на плитке бесконечно долго, наблюдая танец пузырей. Часто мыла руки, из-за чего кожа на них становилась шершавой, покрывалась тонкими белыми трещинами на коричневом загаре. Она повязывала ткань на лицо, если болел Амир или кто-то из соседей.

Вокруг творился великий праздник микробов, Амиру казались смешными её ничтожные меры, но они помогали ей. Крепкая, как северная сосна, Мария не простывала, а если чувствовала, что болезнь вот-вот овладеет ей, вставала и ходила по пустырю, по ближайшим кварталам, чтоб разогнать плохую кровь. Мария посыпала свой хлеб жгучими специями – древнейшим антисептиком. Но она без конца страдала молочницей, колонии грибка грызли её беззащитное лоно с утра до вечера, как древесные муравьи. Она принимала таблетку, но через неделю все возвращалось, и мучительный зуд стал её постоянным спутником.

Хранить еду в доме оказалось невозможно – её тут же поедали жители затопленных нор. Крысы прогрызали даже жестяные коробки. Негде было взять сухих веточек для растопки плиты. Теперь Мария и Амир обедали на Колони-роуд в пенджабском храме. Туда мог прийти любой человек, богатый и бедный, верующий в Иисуса или Аллаха, в Шиву или науку.

Сами сикхи следуют священной книге своего Гуру и знают, что Бога не ограничить нацией или частью мира. Кто угодно может разделить трапезу со служителями – гранти, не заплатив ни рупии, любой будет принят в храме с теплотой, ведь Бог живёт в каждом и везде.

Для Марии обеды в храме были праздником, она одевалась в чистое, с радостью шла к мраморным стенам цвета слоновой кости. Перед широкими ступенями из светлого камня находился резервуар с прозрачной водой. Внутрь через окна заходил спокойный дневной свет, падал на пол, застеленный мягким молочным полотном. Полотно было воздушным, как облако, что просочилось в храм. Вместо алтаря лежала грандиозных размеров книга, страницы её были шире их лачуги.

В святые дни кормили в храме на расстеленных в облаке дорожках шёлка. Сотни людей приходили на обеды в годовщину смерти гуру Арджана, замученного по доносу в тюрьме; в день признания гуру Грантх Сахиба вечным и последним; в день освобождения шестого гуру Харгобинда из каземата форта Гвалиор и в другие праздники, посвящённые учителям и мудрецам. Звенела посуда, ложки стучали громко, перебивая уличный шум.

В будни приходили только Мария и Амир. Вместе с гранти они ели на полу в кухне на задворках. Молодой служитель в тюрбане, который сикхи не снимают с головы, раздавал овощи и рис, сладкие шарики ладду по железным тарелкам. Это были лучшие моменты суток.

– В нашей стране никто не останется голодным, – говорил с гордостью Амир, поднимая вверх руку с очередной невидимой чашей.

Сытые и благодарные, они уходили в улицу.

Лавины моторикш неслись по Колони-роуд. Мария вспоминала, как в день их знакомства Амир закричал непонятное ей тогда: «Ото!», останавливая жёлтую кабинку на колёсах. Они поехали среди пёстрого кружева Колабы, не касаясь друг друга, но ощущая вспышки молний. Сейчас они брели пешком в пене наводнения и смога, через каскады звуков. Над Колони-роуд строилась эстакада метро, всё вокруг было разворочено. Люди, закутанные в полиэтилен, ехали на мотоциклах. С дороги Марию и Амира обдало серой водой.

– Отойди чуть, – сказал он ей ласково, снял и отдал свой свитер.

Они брели, надеясь только на одно: город грёз даст им хоть крошечную, но хорошую весточку.

«Кастико»

Жилец лачуги в ожидании

Аэростата в пенхаус.

АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «Я ЖИВУ НА ДОРОГЕ»

В моих недрах гуляет столько хороших новостей. Они качают от района Бандра до района Ворли, которые вот-вот соединит грандиозный мост, побеждающий стихию океана. Они летят, как крылатые муравьи, от острова Старухи, припаянного к Колабе, через мусульманский Махим и дальше на Андери. Новости передаются из уст в уста, влетают в одно ухо и вылетают из другого. Обрастают слухами, как ржавые лодки на морском дне покрываются моллюсками. Разве мне жаль этих новостей? С рассветом родятся и отрастят крылья новые.

Каждый вечер, перед тем как отправиться в трущобы, Амир заходил в «Кастико» через потайную калитку в заборе на Колони-роуд.

В пространство Колони-роуд едва умещаются люди, телеги, рикши и машины, от шума недолго опьянеть. Но откройте калитку и окажетесь в густой тропической тишине. Там будут одноэтажные домики и павильоны из полупрозрачного пластика. В похожих павильонах в холодных странах растят овощи, а в «Кастико» играют пьесы и читают поэзию. Шуршат деревья по брезенту, натянутому между крышами. Расставлены пластмассовые столы.

Артисты, музыканты и поэты приходят сюда обсудить сплетни, выпить чаю и, вдруг повезёт, найти работу. Иногда среди посетителей оказываются удачливые продюсеры и режиссёры. В надежде встретить их некоторые целый день сидят в «Кастико», пьют одну воду, потому что на большее нет денег.

Амир зашёл во внутреннее кафе, огляделся – знакомых не было. На пластиковой стене «Театрального сарая» чуть трепетали от океанского ветра, несущего ночной дождь, известные ему наизусть объявления. Всё те же, что и неделю назад, плакаты о спектаклях, танцах для девочек, курсах карате, конкурсе стихов, фестивале народного танца лавани.

Что-то новое было среди них, свежая деталь, в которую сначала он не всмотрелся, по привычке не ожидая ничего интересного от этой стены. Небольшой прямоугольник глянцевой бумаги, элегантный, как колониальная мебель в антикварной лавке Филиппса на Форт-роуд.

Он перечитал английские слова шестнадцать раз и быстрым шагом пошёл через чёрные аллеи, через пустырь домой к Марии. Там в узкой щели, отгороженной от мира бутафорским шифером, Амир рассказал ей новость. Он старался сохранять спокойствие и держать дыхание. Мария ахнула, прижала руку туда, где находится душа. Сразу принялась доставать и осматривать рубашки Амира. В блёклом свете ворованного электричества она разложила их на кровати и стала думать, ломая пальцы: фиолетовая рубашка мятая, красную нужно ещё раз простирать, а вот другая клетчатая, бело-зелёная, подойдёт. Поднесла рубашку к носу, сказала:

– Мы уже ничего не чувствуем, но от нас может исходить запах рыбы и свалки, запах залива. Иди, попросись переночевать у Гоувинда и Азифа. Без меня хозяин тебя и не заметит, там вечно толпы гостей. Помойся десять раз, постирай у них рубашку и погладь. Иди с Богом.

Молитва

Слоноголовый с толстым животом

Препятствий устранитель Лорд Ганеши

Наелся ложкой молока.

МИНА КАНДАСАМИ, «КОГДА БОГ ПЬЁТ МОЛОКО»

Мария перекрестила Амира, как бабушки в её стране крестят в воздухе внуков. Он ушёл через пустырь на Патил Гали, по капиллярам переулков ко Дворцу Ашриты. Мария лежала, слушая, как ворочается рядом огромная ночь, как бродят в ней мангры в ожидании дождя, бегут в пригород поезда по самой старой в Азии железной дороге.

Потом она спустилась на нижний ярус нар и молилась там до утра на коленях. На рассвете тонкая, длинная и мягкая, как нитка, она отправилась в храм. Она не знала, где найти храм своей веры. Католический, наиболее близкий её религии, был строг и торжественен, а монахини читали на латыни, будто приговаривая к костру. В мечеть заходить было неловко. Она ни разу не видела мечетей, куда бы входили женщины. Мария так и не поняла, можно ли ей туда или нет, да и одета она была неподходяще. Она пошла в индуистский храм, похожий на открытую террасу. Опустилась на колени перед устранителем препятствий Ганеши, слоноголовым любителем молока.

Однажды этот бог втянул в свой каменный ротик чайную ложечку с молоком, и верившие в него от Калькутты до Дели, и дальше – в Чикаго и Мичигане, в Маниле, Сиднее и Сингапуре принялись поить статуи Ганеши молоком. Цены на продукт взлетели до небес, у храмов бились толпы, потоки белого молока стекали по сытым слоновьим животам. Осы кружили у алтарей – гарбхагриха[29].

Если бы Мария об этом знала, то принесла бы Ганеши молоко. Но она обращалась к нему так, как учили её молиться своему богу. Люди заходили и выходили из храма, украшали Ганеши гирляндами жёлтых ноготков. Служитель поджёг благовония, они истлели и погасли. С восхода и до первых сумерек Мария не прервала молитвы. Когда же поднялась, её колени были похожи на два синих камня, а ноги затекли. Кровь проталкивала себе путь маленькими остренькими рывками. Пошатываясь, она вернулась домой с разницей в несколько минут с Амиром.

Ганеши устранил препятствия, и Амир прошёл первое слушанье.

– Там было полгорода, Мария, но нас с Гоувиндом взяли.

– А Гоувинд-то зачем потащился? – сразу насторожилась Мария.

– Вчера я рассказал о пробах, он решил тоже сходить, посмотреть и ради опыта.

Марии это не понравилось, хотя кроме Гоувинда на роль полководца Баджи-рао претендовало ещё четыреста семь красивых мужчин. Триста из них отвергли сегодня.

– Я верила, что ты пройдёшь. Ты как Баджи-рао любишь женщину другой веры, – сказала Мария, её улыбка освещала лачугу ярче ворованного света.

Наконец у них появилась надежда, гладкая и скользкая, как морской камешек, но её можно было ощущать и держать в руках. Мария вдруг вспомнила, что и Гоувинд любит женщину другой веры. «Ну и что, это ничего не значит, они же из одной страны, – убедила она себя. – Значит только Амир». И всё-таки она опять сказала:

– Не понимаю, зачем Гоувинд пошёл? Какой из него воин? У него лицо подростка, к тому же слишком доброе, наивное какое-то.

– На сцене у него другое лицо. Вообще-то он хороший актёр, – задумчиво сказал Амир. Он на мгновение усомнился и подумал, что зря рассказал о прослушивании другу.

– Сходи в библиотеку, почитай как можно больше о Баджи-рао. Это шанс забрать детей, если бы я могла, то сама бы стала пешвой[30]. Да я стала бы кем угодно, Амир, – сказала Мария на смеси языков.

– Я знаю, знаю, – ответил Амир и сделал жест, означающий, что он хочет побыть в тишине – провел рукой перед своим лицом. У него в ушах пронзительно кричала птица-коял.

В дороге

А вскоре мы уехали в Бомбей,

Где нет деревьев, кроме одного,

Что по ночам бушует в наших снах.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «РУБКА БАНЬЯНА»

Каждый раз, когда Мукта уезжала из дома, вся семья рыдала. В тот раз никто не обронил и слезинки. Все стояли на террасе, как на похоронах. Отец даже не вышел её проводить, а ведь он обожал свою старшую девочку. Только сказал кому-то в потолок:

– Наш народ во всём стал следовать американской культуре.

Потом долго сидел в кресле, смотрел на шторы. Белобородый сикх в меловом тюрбане в свете торшера напоминал призрака, что бродит по горам Пенджаба и пугает крестьян.

Мама Мукты, полная юркая большеглазая дама, качала головой. На прощанье она вздохнула:

– Подумай ещё много раз, дочка, нам так тяжело это принять.

– Гуру Грантх Сахиб джи ясно сказал в Хакамнаме[31], что сикх должен женить свою дочь только на сикхе, а не на стриженном[32], – проскрипел дедушка.

Бабушка заплакала:

– Вижу, скоро вы, молодежь, побежите замуж за пакистанцев.

– Бабушка, он такой же индиец, как мы все, – робко ответила Мукта.

– Никогда такого не было, чтоб женщины Чанда выходили за обритых! – сказал дедушка и ушёл в дом.

Лишь младшая сестра, тоненькая стюардесса «Индийских авиалиний», которая специально взяла отгул в этот серый день, обняла Мукту перед отъездом. Она ничего не сказала, злясь на сестру за то, что та так расстроила родителей, за то, что её дурацкий приезд нарушил весь ход вещей в доме. В то же время Мукта словно обелила её саму: уже год длился её роман с женатым пилотом.

Мукте не хватило квоты для покупки билета на прямой поезд. До Читтаргарха она поехала на автобусе «слипере» со спальными полками, похожем на вагон. Внутри не было туалета, а по дороге бедняжку здорово приспичило. Она просила остановиться, но шофёр грубо отрезал:

– Сестрица, займи своё место.

Автобус несся, как взбесившийся, над серпантином дорог, едва касаясь колёсами трассы.

Мукта села, затем она легла, но жидкость переполняла её маленький живот. Мукта расплакалась, встала и пошла проходом, снова умоляла водителя остановиться. Со всех полок за ней наблюдали.

– Дядя, останови уже треклятый автобус, – сказал кто-то. – Женщинам нельзя терпеть.

– Останови, брат, имей сердце, – поддержал его другой.

На всех полках зашумели:

– От одной минуты беды не будет.

– Что ты гонишь свою повозку, как шальной?

– Будто сам святой и ни разу в жизни не отливал!

– Ах, братья, ведь не положено здесь, – сказал водитель, нажимая тормоз. Автобус снизил безудержную скорость, остановился.

Мукта отошла от трассы в густую траву, в которой стонали цикады. В тёмном горизонте растворялись крыши зловонного трущобного посёлка. Недалеко от дороги паслась без привязи белая лошадь. Мукта почувствовала бесконечное облегчение. Не только тело, душа её радовалась. Вдруг посреди громадной ночи она поняла, как бессмысленно и мучительно было столько лет скрывать от семьи Гоувинда.

Для её родителей, которые увидели друг друга впервые на свадьбе, мысль о любовном браке казалась даже греховной. «Они обязательно привыкнут к этой новой для них мысли», – сказала тихонечко в ночь Мукта, словно повторяя роль.

Она зашла в шорохи автобуса, поблагодарила сердитого шофера, забралась в пыльный уют полки, задёрнула шторки. Она ехала к своему Гоувинду и была счастлива как никогда прежде. Накануне они около минуты говорили по телефону. Он также рассказал своим, он пошёл на пробы в фильм о Баджи-рао. После стольких лет их жизнь начала меняться. Пленительное чувство нового разливалось внутри и вокруг.

Мукта думала о том, что у них может быть ребёнок. Ей так хотелось своего малыша, а не чужих детей, которых дают подержать на время, а потом забирают вместе с крошечными ладошками и малюсенькими пальчиками.

Она думала о том, что им нужно побороть все сомнения. Думала о матери Гоувинда, которая, как он сказал, любит пить чай вприкуску с ладду. Мукта решила, что будет подавать ей чай хоть тысячу раз в день. Она придёт и поклонится бабушке и отцу, брату и его жене, подружится с их мальчишками-школьниками. Постепенно они поймут, что никакой разницы между ними нет, называться сикхом не страшно, это не угрожает их семье. Её сладкие мечты утекли в сон.

Автобус проносился по узким артериям ночи, в которой все мои сиротки, засыпая, надеялись на лучшие дни.

Старинные миниатюры

Оно объявляет об отмене канонов,

Оно само станет каноном.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ ПРОВОЦИРУЕТ ВАС»

Мастера кино, насмотревшись на Запад, задумали снять не цветочную любовную сагу, а картину с содранной кожей двух столетий. Зрители должны были провалиться в восемнадцатый век, почувствовать его запах с экрана.

В фильме не могло быть лиц с рекламных плакатов, которыми заклеены сплошь мои стены. Мысль безрассудная, ведь любят именно такие лица. Поглядеть на них да поплакать над горькой судьбой ходят семьями и целыми кварталами.

Мастера кино решили рискнуть и создать фильм, который понимали бы в мире за пределами субконтинента. Они заключили контракт с иностранцами, и те учили их тому, что умеют сами.

Фильм намеревался стать золотым украшением моей истории. Мастера изучали старинные книги и живопись, ездили по дворцам и музеям. Они рассмотрели множество могольских миниатюр: узоры одежд, нежность движений, сотни глаз, тонко вырезанных на лице, с чёрными зрачками, которые словно плавают в белом тумане.

Я позабыл настоящие лица людей того времени, столь нужные мастерам для фильма. По мне, люди всегда были одинаковыми. Они всегда прорастали из плоти друг друга, становились такой же плотью и тлели. Всегда посередине их лиц торчали носы, глаза глядели по сторонам, где б найти что получше. Картины, на которых люди застыли с цветком лотоса, копьём или павлином, лишь смутно напоминают тех, живших когда-то. Тех, которые рыдали, размазывая сырость по щекам, хохотали, широко распахнув рот, так что уголки его рвались, любили своих жён, зажмурив глаза и мечтая о красивой соседке.

Мастерам кино приглянулось лицо волоокого, одичавшего в трущобах Амира. Оно показалось им чуть похожим на лицо пешвы Баджи-рао из обветшалых музейных книг, чудом сохранившихся после сотен муссонов. В тяжёлых белках Амира мастера увидели дворцовое томление могольских миниатюр.

А я знал этого пешву и скажу, что в Амире ничего от него не было. Опаленное солнцем лицо Баладжи Бхата было слеплено крупно, грубо. Черты Амира, унаследованные от Мумтаз, казались немного девичьими, изящными. Они-то и напомнили старинные портреты, прорисованные чуткой рукой художников. Вот у сына Баладжи, Шамшера, рождённого от любовницы Мастани, против которой ополчился весь дворец, была привычка, как у Амира, утирать пот со лба свёрнутым в несколько слоёв платком. Баджи-рао не замечал ни пота, ни раскалённого солнца.

Картинка в одной старинной книжке, которую перекопировали для себя мастера кино, послужила пропуском для Амира и ещё четырёхсот человек в сито отбора. По правде говоря, ни один из них не походил лицом на настоящего Баладжи Бхата.

Пешва

Прицел камеры и прожектор,

Танцующие войска,

Кастинг в постели.

АНУЖ ТИКУ, «БОЛЛИВУД»

Для начала мастера кино просили артистов представиться. Амир готовился основательно и успел упомянуть о своих чувствах к женщине-иноверке, подобных той страсти, что переживал пешва, об их с Марией изгнании.

Гоувинд, слышавший эти слова, повторил их почти точь-в-точь и, как мы знаем, не солгал. Мастерам кино, которые наблюдали актёров сквозь дым сигарет и кофейный пар, это пришлось по вкусу.

Предстояла долгая работа, из четырёхсот, жаждущих роли Баладжи, должен был остаться один. Мастера работали размеренно и осторожно, не спешили, несмотря на стоимость аренды павильонов и гонорары иностранцам. Они помышляли сотворить кино безупречное, как старинные ручные ковры Джайпура.

Разве киноискусство не такой же промысел, как медленное ковроткачество? Нужно отсортировать лучшую шерсть, очистить её и спрясть в прочные нити. Нити окрасить в густые насыщенные цвета, соткать вручную полотно с прихотливым узором, вымыть его с водой от природного блеска, былинок и грязи. Выровнять, обрезать неровный ворс и отправить на экспорт.

Амир получил несколько монологов, распечатанных на добротной твёрдой бумаге. Он вызубрил каждую букву, помнил все знаки препинания в тексте. В библиотеке Амир впитывал каждое слово о пешве, гордом воине, который своим мечом вёл к величию государство маратхов и не проиграл ни одной из сорока битв. Его державу унаследовал наш штат Махараштра, что раскинулся вдоль океана и Западных Гат, вторгается глубоко за сердцевину субконтинента. Махараштра на древнем языке санскрит и значит «великая страна».

Амиру думалось показать, что царственный пешва не был божеством, но человеком, знакомым со страхом, болью сердца, разладом. Он прячет чувства на людях, как все мужчины.

Амир уходил вдаль от деревушки, в самый край пустыря и там словно умалишённый отрабатывал жесты, голос, походку пешвы. Он представлял перед собой ряды войск и боевых слонов. Это доставляло ему немалое удовольствие и отвлекало от мелкой пронизывающей суматохи жизни. На него приходили посмотреть босоногие дети рыбаков.

Потом дети привели матерей, а скоро на репетиции Амира стала собираться вся деревня. Он просил кого-нибудь из рыбаков побыть генералами и титулованными особами. Марию ставил на роль любимой Мастани. Толстую рыбачку Минакши Амир хотел назначить первой женой пешвы, Кашибаи, но мужу Минакши это не понравилось, он заревновал и разозлился. Тогда Кашибаи стала играть другая соседка, Раджи.

Сначала рыбаки стеснительно посмеивались или даже хохотали от стыда, изображая полководцев и придворных браминов. Постепенно все втянулись в игру, помогая Амиру прожить судьбу воина, проработать все дворцовые интриги, ревность чиновников, военные тренировки, разговоры с жёнами. Часто рыбацкий народ погружался в роль не хуже самого Амира. Он чувствовал, что работа теперь идёт легче, обретает форму, объём и гармонию. Нужно было лишь больше и больше тренироваться.

Благодаря книгам и репетициям на пустыре Амир учился думать как пешва. Ради Баджи-рао он окончательно отошёл от веры своей семьи. Ведь пешва сражался с мусульманской Империей Великих Моголов за царство индуистов. Впрочем, Амир всегда считал себя скорее атеистом и не видел в этом большого препятствия.

Чтоб понять эпоху своего героя, Амир внимательно изучал коллекции исторического музея. Он осмотрел всё – от оружия и живописи до монет и рыболовных крючков.

Пешва Баджи-рао стал их с Марией смыслом, третьим человеком в лачуге. Амир часами дожидался своей очереди на пробы у павильонов «Кастико», и рядом с ним стоял пешва в доспехах. Мария шла встречать Амира через пустырь, старые кварталы, по дороге, тёмной от веток фикусов, а за ней шагал пешва, с сожалением оглядывая окрестности.

В её повседневности, уменьшенной до величины рисового зерна, скупой на события, прогулка до павильонов становилась торжеством. Перед тем как идти к Амиру в «Кастико», Мария тщательно мылась на полу лачуги, надевала одно из своих красивых платьев. В это время Баджи-рао отворачивался к покрытой орнаментом плесени стене.

Вместе с незримым пешвой Мария не боялась зайти в павильон. Самой собой, да ещё и в сопровождении призрака, она подчёркивала значение Амира. По ней бежали, как чёрные жуки, взгляды соперников, его врагов, мастеров кино и их подручных.

Марии было страшно от того, сколько людей ждут на бордюрах возле павильона, вдоль стен, под деревьями. «Все они хотят заполучить эту роль, а роль нужна только нам с Амиром», – думала она. Пешва клал ей руку на плечо и улыбался в пышные усы, успокаивал.

После изматывающих ожиданием проб, чтобы передохнуть и подольше не возвращаться в лачугу, Мария, Амир и Баджи-рао брели на пляж. Смотрели на луну – владычицу приливов, на океан, который полз к их ногам.

В такие вечера они снова признавали себя моей частью, а не полулюдьми жалкого подножия, куда свозят чумных псов.

Письмо

Но город, который был оставлен позади,

Как обувь у храма,

Умножился вокруг в тысячу раз.

РОШЕЛЬ ПОТКАР, «УЗЕЛОК ВО МНЕ»

В пыльное почтовое отделение на Андери поступило письмо с меткой «до востребования». Письмо преодолело долгий путь из Бенгалии, попадая в руки почтальонов, сортировщиков, грузчиков-кули. Амир получил конверт засаленным и серым. Да, конверт побывал в руках самых разных людей, но рупии, которые вложил туда отец, сохранились между согнутой бумагой.

Отец писал: «Мне жаль, что до сих пор ты не отправил эту леди домой. Мама очень волнуется и плачет». Амир вздохнул: все родители плачут, если что-то идёт не по их задумке. Деньги же говорили, что всё не столь плохо, есть надежда на мир и, возможно, где-то в закоулках сердца отец всё-таки признал Марию.

Он посмотрел, как Мария радостно пересчитывает папин подарок, улыбнулся и продолжил читать. Глаза скользнули по словам, которые были и так ему известны: «Цени мать, я рос без родителей, отец ушёл рано». Пробежались по неровным буквам: «Мне было десять», и споткнулись о строчку: «когда моя мама уехала зарабатывать в Бомбей». Дальше Амир читал уже жадно. Он въедался взглядом в чуть влажный листок в клетку, должно быть, вырванный из тетрадки Джасми.

Отец писал: «Твоя бабушка воспитала меня. Я не знал, что значит быть сыном матери, но она посылала мне деньги почти до самой моей женитьбы. Вспоминая её, я сегодня помогаю тебе. Мама никогда не указывала обратного адреса. Мы не искали её, потому что думаем, её ремесло было нехорошим». Тут у отца была поставлена целомудренная точка и невинный отступ в два пальца.

После них он продолжал: «Не знаю, жива ли она. Возможно ли разыскать её, сынок? Мы в долгу перед нашей Старшей мамой, без тех денег мне с бабушкой пришлось бы голодать. Её имя Нарин. На шее она носила кулон – полумесяц. Твоя бабушка запрещала говорить о ней, называла её нашим позором, а деньги грязными и проклятыми. Но я помню, она её ждала и деньги принимала». Отец поставил взволнованную точку, от которой на бумаге осталась вмятина. Никогда отец не рассказывал ничего такого, Амир был ослеплён его откровенностью. В то же время это так напоминало дешёвый сериал, что Амир усмехнулся глупости сюжета.

– Чудак, где же я найду её в таком большом городе? – сказал он в стену лачуги. Мария насторожилась.

– Оказывается, папина мама в молодости сбежала в Бомбей, а он только сейчас об этом написал. Nice, nice[33], – сказал он. – Но если я найду её, то мы помиримся с моими родителями. Да и почему моя бабушка должна жить одна?

Мария впервые за много дней засмеялась. Она сказала на своём языке:

– Как можно достать из сгоревшего прошлого такую ветошь?

Амир строго посмотрел в её лицо, Мария замолчала. Полупрозрачный пешва вздохнул и, скрипнув доспехами, вышел из лачуги.

Мария поверить не могла, что Амир всерьёз приступит к розыскам. Нужно было думать только о роли, но он стал ездить в кварталы Каматипуры, в которых столетия назад расслаблялись британские солдаты и где теперь женщины продают свою ласку по цене обеда. В те дни, когда Амир искал свою бабушку, аренда за щели комнат Каматипуры ещё не выросла и женщины ещё не хлынули в дешёвый пригород.

Марии он не говорил ни слова о том, куда ходит и зачем. Но она чувствовала, что он затеял совсем нелепое.

Поиски он начинал после утренних репетиций, пока в Каматипуру не набился народ. В это время женщины занимались стиркой и уборкой. Среди них встречались маленькие девочки с лицами одурманенных обезьянок. Амир думал, что это случайные дочери женщин.

Он багровел и опускал глаза от лавины сахарных призывов. При этом женщины и манили его раскрытыми мягкими телами, доступностью и тайной. У многих лица были спрятаны за густым слоем краски, не смытой с ночи. От чего казалось, это не настоящие люди, а куклы, с которыми можно делать всё, что в голову взбредёт. Только глаза были ненасытными, глаза умоляли забрать их куда-то, где ночи тихие, а воздух здоровый.

В глубинах кварталов стаи постаревших хиджр[34] хищно и сладострастно ожидали, когда он подойдёт ближе. Амир суеверно опасался этих переодетых в сари мужчин, с гладко выбритыми щеками и губами в помаде. Они могли наложить заклятие, сделать человека бесплодным или вовсе не чувствительным к любви. Чтобы снять заклятие, пришлось бы дорого заплатить.

Обходя улицу за улицей, толком не зная, как искать, Амир думал, что скорей всего Нарин не могла посылать деньги из такой пропасти. Видимо, каким-то чудом она сумела стать женщиной для клиентов побогаче. Как быть, он понятия не имел. Надо было сделать хоть что-нибудь, и Амир вошёл в один из ветхих домов наугад. Там было тихо, в сырой тёмной комнате дежурил старичок.

– Сейчас никто не работает, сэр, – пояснил старик, – приходите в пять часов вечера, тогда начнётся.

Амир краснел, покачивал головой вправо-влево и осматривал стены в тёмных разводах. Он сложил руки, как в молитве, и сказал, что ищет женщину по имени Нарин. На что старичок ответил:

– Бета, сынок, женщины здесь потеряли свои имена. То имя, которое они говорят тебе, им не принадлежит, другому они назовут иное, – голос старичка медленно пробивался через прелый воздух.

– Это одна знакомая наших соседей, ей уже много лет… Она очень старая. Может быть, раньше она была здесь, – сказал Амир, полыхая. Он никогда не ходил в такие кварталы и не знал женщин, кроме Марии.

– Бета, здесь редко дожидаются старости, если не считать таких портье, как я, – старик усмехнулся названию своей должности. – Многие в тридцать лет уже закопаны в землю вместе с дурными болезнями. Кого-то убивают, заигравшись, клиенты, кого-то охрана, когда они хотят сбежать, а кого-то и собственная родня, – тут старик осёкся, понял, что слишком разговорился.

Наверху во мраке лестницы послышались шаги.

– Приходите в пять, – голос старика стал строгим.

Амир пожал плечами:

– До свидания, дядюшка.

– Все, кто переживает дольше отведённого проституткам срока, оседают в трущобах, часто в Дхарави, работают на боссов, собирают милостыню, – дошёл из густого воздуха голос старика.

Амир вышел на солнце.

Сказать начистоту, я и сам не помню, приезжала ли ко мне когда-нибудь девчонка по имени Нарин с полумесяцем на груди. На какой станции она сошла и куда двинулась потом. Сколько бенгалок, пенджабок, тамилок вступают на мою горячую землю. Девушки мечтают играть в кино только потому, что кто-то в их деревне болтнул, что они красивы и сладко поют. Но в самом лучшем случае они устраиваются торговать чаем в магазине. А в худшем – гниют в мангровых болотах, а их полумесяцы покрывает густой ил.

Великая Трущоба

Мы понимаем,

Что высшая каста богов

В колесницах своих золотых

Мимо улицы нашей проедет.

МИНА КАНДАСАМИ, «МАРИММАН»

Марию настораживали розыски, которые вел Амир. Его серьёзность в таком глупом, позабытом от времени деле становилась опасной. На всякий случай в трущобу Дхарави она поехала с ним.

Наблюдая за рыбачками деревни, Мария поняла, что тишина с мужьями всегда превращается в золото. Молча она последовала за Амиром на станцию «Андери», втиснулась в общий вагон с толпой мужчин, которые обступали ей ноги. Безмолвной тенью своего господина вышла на станции «Махим», прошла за ним по мосту над рельсами в трущобу.

Амир всю дорогу делал вид, что не замечает её. Но когда они вступили в Дхарави, в мой кишечник, пахнущий только освежёванными шкурами, Амир дал ей знак идти ближе.

В тот день каждая пылинка раскалилась от солнца. Налей в улицу воды – она закипит. Запахи словно приумножились на жаре. У мастерских выгружали с грузовика козлиные кожи. Детишки с покрашенными хной волосами бегали в путанице нагретых проулков. Вдруг над Великой Трущобой поплыл густой звук азана, проникая в щели между домами, в крошечные комнаты-соты. С металлических ступенек, из ущелий проволочных складов, со всех сторон Марию и Амира провожали первобытные взгляды.

Пока они продвигались лабиринтом Великой Трущобы, её люди в тесноте рожали друг друга, плели корзинки, молились богам. Отправляли караваны сумок, туфель, браслетов, расписной посуды по свету. Запах козлиных кож из Дхарави пробирался в офисы международных корпораций, которые заказывали здесь для сотрудников портфели, заполнял портовый рынок Ливерпуля, сувенирные лавочки Лондона.

Азан стих, и Амир стал разговаривать с каждым на хинди, продвигаясь всё глубже в узкое лоскутное чрево. Мария не понимала, что говорят ему скорняки и гончары, только слышала, как он отвечает им:

– Ача[35], дядя, ача, ача, – мол, да, хорошо, понятно.

Мария шла за ним, улыбалась рыжеволосым малышам, которые при её появлении раскатывались бисером в прорехи закоулков. «Амир сошёл с ума, – думала она, – это всё от нервов. Надо купить ему новую рубашку на деньги отца или серьги, пусть порадуется немного».

– Стой тут, – сказал Амир, а сам поднялся по железной лесенке в клеть разрисованного дома, который казался хорошим на фоне остальных.

Мария ждала, смотрела на трущобу. На одну из крыш старалась залезть через щель обезьяна. Мартышке мешала верёвка, которой её привязали к чему-то внутри хибары. Женщина чистила зубы на балконе. Торговцы обувью разложили свой товар на земле. Они оглядывали Марию красноватыми глазами в сетке сосудов. Здесь она была особенной, здесь никто не знал, что её жизнь с народцем коли гораздо хуже, чем в Дхарави.

Дарга Махима

Я скучаю по смеси культур,

Языков, религий и взглядов,

По огромной людской семье,

По стране, что сходится здесь воедино.

РАДЖКУМАР МУКЕРДЖИ, «МУМБАЙ»

Амир спустился по железной лестнице в марево проулка. Снова они двинулись по душным лазейкам, осыпанные улыбками старожил и дикими взглядами деревенских мигрантов. Мария обрадовалась, что движутся они к метро. Но Амир перешёл мост над железной дорогой и, минуя станцию, направился дальше в улицы, в старинные мусульманские кварталы.

Там к ветхим фасадам жались лавочки, в тёмных комнатах покачивались гамаки. Женщины сметали уличную шелуху подолами чадры, а мужчины носили длинные меловые камисы.

В этих местах на берегу океана явилось чудо. От сна смерти пробудился дервиш Хазрат Махдум Али Махими, чьи святые мощи покоятся в глубинах мечети Махим дарга[36]. Он восстал и вышел к берегу. Суфийский учёный сделал волны сладкими, как ладду. Верующие из Джайпура и Гуджарата, Уттар-Прадеш и Кашмира набирали медовую воду в пластиковые бутылки, заходили по колено в море. Людей было столько, что можно было идти по ним вдоль побережья и не упасть. Те, кто болел и пил ту воду – исцелились, а кто не болел – превратились в других людей. С той поры их перестали узнавать. Так забавлялся старый суфий – философ времени и пространства. Его мощи лежат внутри мечети, но дух блуждает здесь всюду.

К воротам зелёной дарги в белых узорах и пришел Амир. Следом Мария, у которой голова кружилась от блужданий, в рот набилась пыль, а по спине струился пот. Амир снова делал вид, что не замечает её. «Он точно сошёл с ума», – думала Мария, но в целом ей нравилась прогулка вдали от залива Малед-крик и лёгкое безумие.

Она залюбовалась восточной вязью на воротах во двор дарги, выложенный мрамором. По чистому мрамору бегали нарядные мусульманские девочки в пышных платьях и чёрных платках. У стен стояли калеки с вывихнутыми руками, похожими на ветки кустов. Над гладкими малахитовыми куполами в белой кайме колыхался такой же зелёный флаг с белыми месяцем и звездой. Марию восхищали отточенные арки, сплетение орнамента. Когда же Амир подошёл к старушонке, которая притулилась под лавкой со сладостями, совершенно нищей в розовом линялом сари, с красной капелькой бинди на лбу, Мария не на шутку испугалась за свою судьбу.

Даади

Но есть нечто, что свяжет нас больше,

Чем их дочь, что меня родила,

Чем мои очертания носа.

Уголок мой, почти незаметный

В необъятном дереве рода…

АРУНДХАТИ СУБРАМАНИАМ, «ЗИМА, ДЕЛИ, 1997 Г.»

Пыль улиц осыпала старушку с ног до головы, прилипла к бинди. Её лицо застыло в покое, мысли блуждали в былых временах.

– Даади[37], бабушка, – сказал Амир со всем почтением, на которое был способен, – даади, пойдёмте домой.

Мария ударила себя руками, потянула его за рубашку. Немедленно сотни глаз уставились на них.

– Зачем ты разговариваешь с ней? Пойдём на станцию.

Он отмахнулся от неё, прогоняя в воздушную область, где она шла в молчании всю дорогу. Мария заметила, что у него нет одного из трёх колец, подаренного Мумтаз.

Не хватало кольца с таинственным, как осколок космоса, аметистом. Кольца, которое Мария всегда разглядывала, успокаивалась им. Кольца, в которое Амир так верил и которое они договорились никогда не трогать, что бы ни случилось. Длинный палец зиял полосой голой кожи.

– Амир, где твоё кольцо? – сказала Мария громко, так, что вокруг них начали останавливаться прохожие.

Он перестал с нежностью осматривать старуху, поднялся и очень спокойно сказал:

– Заканчивай так себя вести.

Он был грустным мальчиком, в котором стремительно просыпается воин Баджи-рао, готовый отдавать приказы в кровавом месиве сражения.

– Кольцо я отдал за даади, бабулю, – Амир дёрнул рукой, словно отгоняя москитов. – Я должен был выкупить её из этого унижения.

– Мой сын вернулся за мной, – сказала неожиданно безжизненная старушонка.

– Она узнаёт меня, только принимает за отца, – улыбнулся ласково Амир.

Мария выругалась на своём языке.

– Амир, ты чокнулся? Это не наша старуха. Её невозможно найти! Тебя обманули, пойдём, нам надо вернуть кольцо. Пожалуйста, пойдём и заберём его. На кой чёрт нам пыльная бабка?

Из глаз Марии брызнули слёзы, а слова разных народов смешались во рту.

– Надень платок, замолчи, закрой своё лицо, – сказал Амир очень строго. Баджи-рао в нём уже седлал коня.

Он поднял старушку и осторожными шажками с терпением муравья повёл на станцию. Раскалённый воздух вибрировал от ненависти Марии. Слёзы лились в платок, которым она закрылась.

– У нас нет денег, а мы подобрали с улицы чужую бабку. Прекрасно, что может быть лучше, – плакала Мария. – Пожалуйста, посади её обратно, она даже не поймёт.

Но Амир упорно продвигал старушонку к станции. Место, на котором она побиралась, уже заросло человеческим потоком.

Через тысячу лет крошечными шажками они добрались до Версовы. Мария уже устала от своих слёз. Она пыталась обдумать положение. Шажки, которыми шли Амир с его старухой, раздражали её. Ей хотелось разогнаться, идти всё быстрей и быстрей, выбежать из улиц, из страны и с планеты в чёрную галактику. Но вместо космического простора её ожидало шиферное подножье.

– Я уже опаздываю в театр, – сказал Амир, – помой даади, мою бабулю, погрей ей воду, у нас еще осталось немного.

Мария жаждала вонзить ему в плечо нож и повернуть там несколько раз, чтоб не умер, но взвыл от боли. Но она понимала, конечно, что от стараний Амира теперь зависит её встреча с детьми. Она погрела воду, чтоб не оросить драгоценную бабушку ледяными струями.

У бабушки оказалось бежевое тельце, похожее на старый цветочный горшок. Руки были почти чёрными от солнца, лившего на них лучи последние десятилетия. Её лицо Азия слепила круглым, широкоскулым. Непальская кровь явно бродила в этом сухоньком окурке человека. На шее у неё Мария увидела бурый кулончик – полумесяц.

– Вы из Бенгалии? – спросила Мария.

– Я плохо помню прошлое, дочка, – очень разумно ответила старушка.

Очередь

Я – чистый минерал,

Не смертный и не призрак,

Оставайтесь обречёнными пребывать.

АНАНД ТХАКОР, «КОХИНУР»

Амир вспомнил, как в детстве оставил на земле у дома надкусанное яблоко. Наигравшись в канче[38], он прибежал, чтобы доесть его. Яблоко оказалось пустым под вялой кожицей, а мякоть глодали огромные жуки. Он подумал, что Андери и его артисты похожи на это яблоко и жуков – каждый пытается отхватить кусочек своего тлена.

Огромные капли пота блестели на его смуглом лице. Несколько часов он стоял на жарком пустыре на подступах к павильону «Кастико», где шли прослушивания. Это было даже хорошо: пешва Баджи-рао также сутками ждал под стенами осаждённых городов.

К павильону подъезжали роскошные автомобили, из них выходили люди в дорогой иностранной одежде, в тёмных очках, инкрустированных драгоценными камнями. Врывались без очереди избранные. Но и они уходили ни с чем, как остальные, что пришли пешком или доехали на ото.

Амир смотрел на тех, кто выходит из павильона. Он видел, как пнул землю бородач, что был выше всех на две головы. Видел, как плакал красивый парень с длинными кудрявыми волосами, как ударил ограду юноша со странными зелёными глазами, возможно, афганец. Как закуривали папиросы биди другие прекрасные мужчины. Может быть, лучшие в городе.

Отвергнутых так безукоризненно создала природа, что, глядя на них, Амир думал: «На что я рассчитываю?» По толпе прошёл слух, что сегодня на прослушивании иностранцы, надежды нет никакой. Шептались: «Говорят, мы для них все на одно лицо».

Уже собирались актрисы, которых должны были осмотреть пятью часами позже, ближе к вечеру. Невероятные красавицы в сияющих шальвакамизах, облегающих брюках, в европейских платьях, с водопадами смоляных волос.

«Хорошо, что Гоувинду назначено в завтрашней группе», – подумал Амир. Присутствие друга, его болтовня перед пробами действовали на нервы. Амир расслабил свой ум, руки, потом всё тело. Амир убрал себя, никчёмного паренька, который даже не может обеспечить женщине нормальную жизнь. Этот паренёк был не нужен сейчас.

– Иди и жди в тени дерева ним, – приказал пареньку пешва. Он выстроил позади себя конницу и боевых слонов. Слоны будут атаковать в лобовую, часть конницы ринется в обход. Отъявленные головорезы бросятся в пучину битвы в самый кровавый момент. Пока они прячутся в джунглях и жуют особые листья, от которых пропадает страх. Когда они выбегут, грязные, как демоны, вражеские генералы уже отправят гонцов с вестью о скорой победе. Они будут обескуражены, паника вонзится в каждого врага потоками стрел. Генералы будут отдавать беспомощные приказы, их люди змеями поползут в густой траве, оставляя за собой багряные полосы.

Он знал, как всё будет, он с детства сопровождал отца в военных походах. Он никогда не рождался в семье рабочего. Он был воином, сыном великого воина. Очередь подошла. Пешва вошёл, не вытирая пота со лба, и посмотрел на съёмочную группу, как на солдат, которых нужно вдохновить перед боем.

Пыль

Когда вы моете свою мать,

Будьте внимательны, как с ребёнком.

САВИТРИ РАДЖИВАН, «КОГДА ВЫ МОЕТЕ СВОЮ МАТЬ»

Они были пылью на обочине моих улиц. Что может измениться в жизни пыли, стань её чуть больше или меньше? Бабушка почти всё время проводила за гранью видимого бытия. Она смирно сидела на камне у лачуги и смотрела в дверцу напротив. Её сухонькая рука привычно тянулась за подаянием. Мария стыдилась этого и вешала ей на руку полотенце.

Мария стирала старушке, одевала в линялое, но чистое сари. Она ловко научилась заматывать его. Зажимала губами булавки, ткань подтыкала в нижнюю юбку из тонкой мешковины, при этом пальцы чувствовали сухую постаревшую кожу живота. Мешковина и розовое ситцевое полотно быстро скреплялись булавками, и ткань забрасывалась бабуле на плечо. Можно было ещё раз подоткнуть в юбку этот бедняцкий шлейф, чтоб не болтался.

Марии теперь было о ком заботиться, о ком думать, кого кормить и провожать до туалета на пустыре. У Амира был его театр, роли, репетиции в студиях с зеркалами, его ждали пробы, скрупулезная подготовка. У Марии не было ничего, кроме надежды. Вдвоём с бабулей они плыли на гнусном клочке суши среди дней, так похожих друг на друга и полных огромного ожидания. Трепетной заботой о бабуле Мария так же хотела искупить перед невидимым судьёй вину за детей, к которым так долго не могла вернуться.

Бабуля с лицом китайского болванчика была для Марии и утешением, вроде огородика для фермера или новой повести для любителя чтения. Пускай старушка большую часть времени находилась в пограничных пространствах, главное – она была живая. Мария благодарила судьбу за то, что они подобрали её.

С приходом сумерек ничего не оставалось, как ложиться спать. Ворованным электричеством старались не пользоваться. Уже много раз приходили чиновники, обещали снести деревню, построить на её месте многоэтажный комплекс.

Мир льстит слону да попирает муравья. Рыбаки боялись навлечь беду даже слабыми бликами из хижин. После заката шиферное подножье растворялось во мгле. В некоторые вечера народ собирался возле самой дальней лачуги у залива посмотреть телевизор. Он успокаивающе рокотал. Жили подобно первым людям, знающим время по солнцу.

Однажды ночью Амир, забираясь на верхние нары к Марии, горячо желая её любви, сказал:

– Может быть, я ошибся, я правда забрал чужую старушку, отдал кольцо с аметистом. Так поступают только очень глупые, суеверные люди. Я так хотел её найти, написать отцу, что всё хорошо! Тогда, наверное, он бы простил меня.

– Что ты, – шикнула на него Мария, – ты же видел у неё на шее луну!

Случалось, бабушка возвращалась из мысленных скитаний. Это было так, словно в трущобу внезапно провели электричество и она озарилась светом тысяч гирлянд. Нарин хитро улыбалась, щурила и без того узкие глаза и принималась рассказывать небылицы.

Духи ночи

От боли и от жара

Я знаю парацетамол —

Легенды моего народа.

МИНА КАНДАСАМИ, «ИХ ДОЧЕРИ»

Красные угли светились в плитке посреди лачуги. Гаснущий огонь был похож на драгоценный сплав. Старая Нарин глубоким голосом начинала называть духов ночи, блуждающих за шифером.

По Андери шёл морок ниши, призывал лунатиков подниматься и бродить в домах, прыгать с балконов в течение лунного света. Для Марии ниши говорил голосом Амира, а Амира звал шёпотом Марии.

К хижинам подкрадывались уродливые карлики гудро бонга. Они хотели стащить малюток, что спали в этот час в ногах родителей. На пустыре ворошил мусор демон Адомхор, он был голоден, искал мёртвых, чтоб насытиться. Он мог стать невероятно красивой девушкой и, соблазняя мужчин, питаться их кровью и силой.

– Демоны всегда там, где смерть и грязь, – объясняла старая Нарин, и Мария сжимала руку Амира.

– Слышите, звенят браслеты из ракушек? – говорила Нарин.

Они задерживали дыхание и слышали, как по улочке проходит кто-то тихий и ракушки постукивают друг о друга в густом воздухе.

– Это бродят чикол бури, женщины, которых забрала вода. Они были так несчастны в браке, их били, топили беременных, их дети рождались в воде белоглазыми, как слепые.

Стайки белоглазых детей плескались между мангровых корней, их смех переливался над деревней, словно колокольчики. Хотя ночь была тёплой и муссоны отступили, Мария и Амир тянули руки к плиточке, их кожа покрывалась коркой мурашек.

– Живут ещё мекхо, это они воруют у рыбаков улов из лодки, гнусавые духи, они говорят в нос «мекх ди джа» – «дай мне рыбки». Жди беды, если не поделился с духом – утонешь, и твоя лодка вернётся пустой. Есть ещё бегхо – это те, кого съели тигры в Сундарбане, они умеют рычать и заманивают людей в пасти. По миру летает сова Панджапеши, – задумчиво перечисляла бабушка тёмный пантеон, – она наносит удар клювом и склёвывает душу.

Бабуля медленно припивала свой вечерний чай, разбавленный молоком, и продолжала:

– А здесь, в городах, скитаются конджоката – безголовые призраки тех, кто погиб под бешеными поездами. Ах, как же они ищут свои пропавшие головы, как ищут, да нигде не могут найти. Головы-то давно укатились! Вот ты, – она тыкала пальцем в Амира, – шатаешься до поздней ночи по Бомбею, а ведь они могут превратить тебя в своего раба и заставить искать голову по всем станциям.

Наступало время спать, Мария и Амир помогали Нарин улечься, а сами взбирались на верхние доски. Мария тряслась будто от холода и прижималась к Амиру, он тихонечко стучал ей по плечу, чтоб успокоить.

– Знаешь, она рассказывает о наших бенгальских духах, – шептал он, рассматривая дыры в крыше.

– Вот видишь, это наша бабуля, – шептала в ответ Мария. – Наконец-то ты обрёл свою любимую даади.

Паола

Заставь его узнать белое золото,

Сравнить с твоей бледно-коричневой кожей.

Пусть он выберет.

МИНА КАНДАСАМИ, «ВЫДЕРЖКИ ИЗ УЧЕБНОГО ПОСОБИЯ»

Мария с самого начала хотела найти работу. Худо-бедно она научилась говорить на смеси языков, складывая неправильные цепочки слов, но не умела писать. Даже не могла прочесть, куда идёт автобус. Виза и паспорт были просрочены, на улицах Мария избегала полицейских. Она собиралась наняться горничной в любой дом, но останавливалась в первом же проулке, не понимая, с чего начинать.

– Горничные-далиты убирают с утра до ночи сразу во многих домах за жалкие гроши. Если работать в одном особняке, в семье побогаче, нужны документы, рекомендации. Устроиться можно через агентство. Ты иностранка. С горничными спят хозяева. Хозяин, конечно, захочет спать с тобой, – грустно объяснял Амир. – Кто-то должен смотреть за даади. Нет-нет, всё это невозможно. Подожди, подожди немного. Высокие деревья рубят маленькими топорами, будем терпеливыми.

Амир, к её и своему изумлению, проходил дальше и дальше через решето проб. Вместе с ним, к ещё большему удивлению всех вокруг, шёл Гоувинд. Они учили одинаковые реплики, часами ожидали прослушивания. Сердца их работали яростно, как металлургический завод в Асансоле.

В те дни Амира приметила Паола, приезжая мулатка, по чьим венам неслась страстная африканская кровь. Она была помощницей одного парня из иностранцев, который придумывал для кино чехарду спецэффектов. Паола ничего не решала, вертелась на «Кастико», подавала кофе, заказывала обеды и выполняла поручения.

Амир, сторонившийся женщин в другие времена, теперь был напитан уверенностью. Преданность Марии вскормила в нём храбреца. В нём вспыхнул кураж, он поехал с Паолой на такси в её гостиницу.

Он не ослеп и не опьянел. Паола не так уж ему и нравилась – та же рыбачка коли, только гладкая, чистая, с блестящими длинными бёдрами под пышным и очень коротким платьем. Он устал от вины за разрушенную жизнь Марии, тревоги за одинокий шанс выбраться из бедности. Его истачивал страх не получить роль – мечту мальчика, что раскачивал телевизионную антенну под бенгальским небом. Паола стала чем-то вроде алкоголя, который дарит недолгое забытьё. Пить по-настоящему Амир не хотел, боялся потерять ясность, забыть важное о пешве, испортить лицо, без того измождённое трущобой.

Вечером, когда он вернулся, Мария мгновенно почувствовала, как лачугу наполнил тонкий аромат другой женщины. Аромат гибкой, сильной красоты неутомимого тела. Молекулы влаги блестели на его коже, невидимые частички пудры, которой Паола осветляла тёмное лицо. Мария не сказала ни слова: всё на земле, каждый атом в мире обязан был работать на Амира, на его успех.

Он встречался с Паолой ещё дважды, сам толком не зная, зачем продолжает это. Мария вдыхала её жасминовый запах, особенно чувствуя частицы дорогой пудры, осыпавшейся на его одежду, пока Паола сдирала её зубами. Мария чувствовала благоухание благополучия, ухоженности, запах красивой кафельной ванны, человеческой чистоты. Она терпела боль. Когда становилось непереносимо, уходила на пляж. Там, между облупленных лодок и сетей, беззвучно плакала, кусая руки.

Вы спрашиваете, почему она не писала домой о своём крушении? Почему не просила помощи? Да, и потому, что унижение, о котором знают другие, беспощадней в тысячи раз, но и потому, что не хотела ранить близких. Страдание было творением её рук, и она несла его в одиночестве. К мужу обратиться было нельзя, он сразу дал бы ход бумагам, навсегда лишив её детей, а в её беспомощной семье начались бы пустые метания. Нет, никто не должен был знать, никто. И потом она уже была моей частью, она стала мумбайкаром.

Вскоре парень по спецэффектам передал разработки мастерам кино и улетел с Паолой на свой континент. Всё закончилось, только песчинки пудры ещё долго плавали в воздухе лачуги вместе с пылью.

Ракшас

Как фигура на обочине автострады,

Ослеплённая птица,

Что крадёт драгоценные камни.

ТАИЛ ДЖИТ, «ПРИЗРАК»

Мария стирала на камне у входа линялое сари бабушки. Нарин, завёрнутая в простынь, сидела на картонке у распахнутой двери. Голые детишки копошились в пыли, как насекомые. Залив Малед-крик в конце улочки сверкал золотом. Горячий день набирал обороты. Улицы неистово гудели, этот звук блуждал и у шиферного подножия.

На пустыре появился человек, прошёл по тропинке, проложенной в свалке, мимо отощавших псов, которые стучали хвостами по мусору.

В сиянии лучей Мария узнала осторожную походку хищника. Человек приближался, и внутри неё поднялась суета, пересекающиеся течения. Мария подумала, что выглядит жалко: она только помылась в холодной воде и обмотала волосы куском простыни в мелких незабудках. Выцветшее платье, которое когда-то облегало её фигуру, болталось свободно, как одежда на маленьких дочках рыбаков.

Азиф подошёл, с недоумением оглядел шиферные стены, приподнял бровь, заметив старушку.

– Здравствуйте, даади, – сказал он.

– Здравствуй, ракшас[39], демон, – сказала бабуля. – Ты рановато явился за мной, подожди ещё несколько дней, дай как следует наглядеться на белый свет.

Мария кивнула. Она стыдилась бреда бабули, убожества вокруг, словно была виновата в этом. Азиф присел на корточки у входа.

– Ну что, поедешь со мной жить на Джуу? – спросил он с усмешкой, и она поняла, что больше не нравится ему, как тогда во Дворце Ашриты. – Шучу. Мы все уважаем вашу с Амиром великую любовь. Я и пришёл, чтобы помочь вам.

Он посмотрел на пыльных засаленных ребятишек, на бабулю, чьё сознание поплыло за горизонт, а глаза остекленели.

– Конечно, потом и вам нужно будет помочь мне, но Амир мой друг, я готов подождать.

– Как ты можешь помочь нам? – грустно спросила Мария. Бахрома от простыни смешно торчала над её лбом. Азиф вздохнул:

– Ну, ты должна знать, как это бывает. Актёр оказывается хорош, он приглянулся на пробах, но этого мало, ведь каждый по-своему хорош. Нужно гораздо больше для такого фильма, такой эпопеи об истории маратхов. Здесь недостаточно таланта. Ты знаешь, что весь Мумбай от юнцов до седых стариков хотят сняться в этом кино, хотя бы в массовке. Все артисты в последнее время считают, что явились из той эпохи. В каждой чайной разговоры об этих пробах.

– Что мы можем сделать? У нас есть только талант Амира, – она опустила голову над стиркой по манере соседок и с силой начала шоркать хозяйственным мылом по расстеленной на камне ткани.

– Неужели ты не понимаешь, что у вас есть и ещё кое-что? – тихо спросил Азиф, поглядывая на бабулю.

– Наше богатство – это лачуга, за аренду которой мы платим старосте рыбаков коли, да чужая старуха, которую мы подобрали у мечети Махим Дарга.

– О, мой бог, ты же взрослая женщина, – зашептал Азиф. – Ты ходишь по вечерам на «Кастико», мужчины смотрят на тебя. Тебя нельзя не заметить в коричневой толпе, в нашем коричневом городе все только и пялятся на тебя. Я был на вечеринке, встретил помощника кастинг-директора, он индиец, я говорил с ним. Туда было сложно попасть, но я попал, Мария. А как иначе? Столько людей мечтает об этом фильме, новых клиентов я упустить не могу. Сгорю, но буду там, среди этих снобов. Помощник кастинг-директора, он работает с иностранцами в этом фильме. Ты знаешь, что он сказал?

– Что? – Мария напряглась. Её позвоночник, шея, руки, каждая мышца – сжались.

– Он сказал: «Знаешь, приятель, я работаю с ребятами из Америки и Европы, но я для них темнокожий парень из бедной страны. Я многого добился здесь, в Мумбае, а для них я – ветошь, человек из бывшей колонии, цветной. Никогда я не прикасался к тому, к чему они прикасаются так легко, я никогда не был с белой женщиной, никогда. Хотел бы я знать, что это за штука». Так он сказал, дорогая. Он был очень пьяный. Уж я-то знаю, как разговорить таких людей и узнать их желания. Это мой хлеб.

Марии показалось, что в улочке подули зимние ветра. Они прорвались сюда на одно безысходное мгновение из далёких снежных степей.

– Я встречусь с ним, – сказала она. – Скажи, когда и где? Только, как видишь, я уже не белая женщина.

– Всё же побелей прочих. В этот четверг в кафе «Марина» на Колабе. Это на крыше «Си Палас отеля», на набережной недалеко от Ворот в Индию. Ты найдёшь, если пойдёшь направо от Ворот вдоль моря.

– Господи, у меня даже нет денег на метро, – с ужасом произнесла Мария.

Сдачу, которая оставалась от покупки риса и бананов, она тратила на открытки домой, где продолжала писать о красоте океана и поиске работы. Присланные отцом Амира деньги были рассчитаны и разложены на много дней вперёд.

– Я одолжу тебе. Только приведи себя в порядок, сделай маникюр, ну или что там у вас. Мария, – сказал он очень серьёзно, – когда Амир получит свой первый гонорар, вам придётся вернуть мне пятьдесят процентов, ты должна будешь это устроить. Я стараюсь для вас, это очень хороший фильм, жемчужина в сточной канаве. Дальше с каждого гонорара – по двадцать процентов, как другу. Другие платят по тридцать и сорок. Но поверь мне, сборы будут такие, что вам хватит, ты сможешь спокойно летать домой сколько захочешь. Мария, мы друзья, я не беру долговой расписки, как обычно. Надеюсь, ты понимаешь, мы старые друзья и всегда будем друзьями.

– Понимаю, в четверг я приду. – Мария задохнулась от страха.

– Я знал, что ты умная девчонка. Зайди до этого в Ашриту, помойся. Здесь, – он осмотрелся, – плохие условия. Только постарайся, чтоб хозяин тебя не заметил.

Азиф поднялся и пошёл обратно к жилью людей, которым в жизни повезло чуть больше. Сердце Марии металось и колотилось о рёбра.

– Наконец-то ушёл этот демон ракшас, – скрипнула бабуля. – Мне стало холодно, дочка, пересади меня на солнце.

Названия дней

Ты скажешь «ночь»

И будет ночь.

Ты скажешь «день»

И днём омоет.

ГАГАН ГИЛЛ, «ТЫ СКАЖЕШЬ «“НОЧЬ”»

Сутки, умирая, рождали новые сутки через окровавленный горизонт. Жизнь слилась в одно бесконечное время, в нём дни для Марии потеряли имена. Был свет, и был мрак, они накатывали друг на друга, как волны на пляж. В утренних сумерках нужно было набирать воду, а в вечерних – печь хлеб и варить рис. Названия дней знал лишь Амир, и как можно беззаботнее Мария спросила:

– Сегодня же вторник?

– Понедельник, Мария.

– А что ты делаешь во вторник?

– Играю гепарда в «Бамбуковой панде», в среду утром репетиция пьесы про Кашмир, а потом, вечером, снова прослушивания в «Кастико», – сам принялся перечислять Амир.

Сердце Марии сорвалось и повисло на чахлых нитях артерий и вен.

– В четверг днём тоже Кашмир, а в пятницу выступаем, – продолжил он, – а что?

– Просто захотелось о чём-нибудь поговорить.

После череды рассветов и закатов наступил четверг. Солнце показало нужное время. Каждую пуговицу Амир застёгивал по целой минуте. Перед зеркальцем на улице у входа зачёсывал густые отросшие волосы назад. Мария смотрела на его длинные пальцы и терпеливо ждала. Она думала, как пойдёт во Дворец Ашриты, как вычистит из-под ногтей всю копоть, как помоется в хорошей воде, наконец. Ей было торжественно от того, что у неё появилось настоящее дело во внешнем мире, тайна, которая только её. Она следила за каждым движением Амира, так что он спросил:

– Ты так странно смотришь, Мария. Всё хорошо?

– Да, просто ты мне нравишься.

Он засмеялся и пошёл, унося улыбку через пустырь и дальше в город.

Мария сводила даади в туалет – отвратительный сарай на краю деревушки, помыла её и одела в свежее сари. Она не стала просить приглядеть за бабулей. После случая с Джаянти женщины деревни сторонились её. Они боялись, что Мария приносит несчастье и, возможно, имеет какую-то связь с русалками и мертвецами из мангровых зарослей. Рыбачки всегда с любопытством глядели на Марию, но считали, что вести с ней близкие дела опасно. Мария уже знала, что, если заговорит с женщинами, они сделают вид, что не понимают, нырнут в свои лачуги. Рыбачки говорили только с Амиром, его они любили за представления на пустыре.

Мария надеялась, что сознание старушки будет как можно дольше блуждать по лабиринтам неведомого. Но непальское круглое лицо было полно жизни, даади желала действий.

– Бабушка, вам нужно сегодня побыть одной. Прилягте, отдохните, – сказала вежливо Мария, расправляя кровать, устроенную на нижних досках.

– Не собираюсь я спать. Посади меня у дома, я хочу посмотреть на людей. Сорви пальмовый лист и обмахивай меня.

– Даади, я не могу, мне нужно уйти по делам.

– Какие у тебя могут быть дела без мужа? Сделай мне чаю и дожидайся моего Батсу, – так она звала Амира, нарочно, а скорее, путая, ведь Батса – непальское имя. – А вообще согрей мне воды. Хочу помыться как следует и одеться как положено.

– Ах, бабуля, чёрт возьми, ведь только что мылись!

– Мылись, мылись, – проворчала бабушка. – Жалко тебе воды, что ли? Ничего, скоро воды у меня много будет, уж я выкупаюсь. Где мой чай?

Мария с быстротой молнии собрала веточки, растопила плиту. Пока закипала вода, натянула платье, белое кружевное в тонких бордовых цветах. Почувствовала, что платье пропахло трущобой. Она приготовила чай, постелила картонку, посадила бабушку у входа, подождала, когда её глаза начнут блуждать, наблюдая другие пространства, а потом побежала через пустырь в переулки Версовы.

Незаметным зверьком она пересекла улицы, перепутанные вокруг Дворца Ашриты, нырнула под сетку на террасу, мимо двери хозяина влетела наверх. Азиф ждал на лестнице, скрестив руки.

– Я уже хотел идти за тобой, времени мало. Так и знал, что ты где-то застрянешь, поэтому я купил тебе лак и купил духи. Мойся, ногти накрась. Платье давай сюда, я выглажу, иначе опоздаешь.

Душевая комната, которая когда-то казалась ужасно тесной и старой, теперь была прекрасна. Пыльное окошечко, розовый унитаз, раковина для карликов выглядели сказочной роскошью. Она наслаждалась чуть тёплыми струями, которые хлестали из ржавого душа. Даже такие простые радости были потеряны за месяцы любви, чистой, кристаллической и беспощадной, как отборный наркотик.

Она посушила полотенцем свои длинные волосы, надела белое платье и на мгновение показалась себе мертвецом, которого обмыли для похорон.

– Подведи глаза карандашом, – сказал Азиф. – Мы не должны опозориться, это большой человек.

Он обрызгал её сверху туалетной водой. Раньше Мария не любила такой сладковатый яблочный запах, но сейчас он остро напомнил прошлое. Захотелось грызть этот запах, обхватить как живое существо и рыдать.

– Улыбайся, иначе ничего не выйдет. Тебе нужно понравиться ему, – сказал Азиф.

«Си Палас отель»

В женском вагоне бомбейского местного

Мы спаяны, утробы, судьбы,

Микробы, ткани.

АРУХАНДАТИ СУБРИМАНИАМ, «АНДЕРИ ЛОКАЛ»

В женском вагоне местного поезда Мария поехала на Колабу, где когда-то вспыхнула сверхновая звезда её чувства.

«Мы оба слишком мечтательные, слишком верим в романтику, в чудеса, – думала она в вагоне, – поэтому ничего не получается. Хотя бы кто-то один должен быть практичным». Она вышла под гулкие своды станции «Виктория Терминус», подхваченная толпой, прошла мимо колониальных кружев, покрытых горячей пылью, прошла набережную, не чувствуя саму себя.

Внутри всё дрожало, пока она поднималась на крышу «Си Палас отеля», в открытое кафе «Марина». Но как только увидела улыбку помощника, лёгкий взмах его руки, волнение прошло. Его лицо было ей знакомо, хотя, вероятно, она и путала его с другими, похожими для неё смуглыми лицами.

Помощник оказался приятным парнем. Он встал, приветствуя её, отодвинул для неё стул, налил вина. Он излучал здоровье, довольство своего великолепного мира. В ней внезапно зажглась радость, осознание огромной прекрасной жизни, которая течёт вокруг, заполняет в ней тёмные провалы. Слишком долго смотрела она на людей подножия, на чумазых ребятишек и резких торговок коли.

Мария с наслаждением окунулась в тёплые волны раннего вечера. Жара ещё не спадала, но с океана тянуло бризом. Она с удовольствием ела, слушала, как помощник рассказывает о своей работе. Хоть и не понимала многого, но участливо и безотрывно смотрела в его близко посаженные глаза. Иногда ей удавалось добавить что-то по-английски, внезапно вспомнить любимые книги, кино, и она наслаждалась этим тоже. Так давно никто не говорил с ней ни о чём подобном. Хотя Марии было сложно составлять слова в предложения, разговор получался естественным, как будто они и правда любовники.

Из кафе «Марина» и потом из номера этажом ниже было видно, как отплывают прогулочные корабли в сторону острова Элефанта. Всё пространство было заполнено коричневой водой в солнечной позолоте и разноцветными кораблями. В номере они выпили ещё вина.

– Снимите это, – сказал помощник на её кружевное платье. Она сняла и скорей скинула бельё, вспомнив, какое оно заношенное и не подходящее к платью, к номеру, к помощнику. Они легли, и он лёг на неё. Он постоянно разговаривал на английском, спрашивал: «Nice? Lovely?[40]». Она отвечала: «Yes[41]», кончиками пальцев касалась его спины, но ничего особенного не чувствовала. Просто понимала, что она в комнате с помощником, имя которого слишком трудное, чтоб запомнить, а за окном качаются пёстрые корабли. Он говорил, когда хотел изменить позу, говорил, закончив, что нужно начать снова. Его улыбка казалась детской из-за пухлых губ.

Когда-то она осталась с незнакомцем в безмолвной и влажной гоанской ночи, чтобы заглушить боль по Амиру. Теперь она тоже надеялась забыть его, сжечь его в своей голове. Но, как и в тот раз, Амир не забывался, присутствовал здесь вполне явный. Он стоял и грустно смотрел на большую белую кровать. Убрать его из номера было невозможно.

Помощник наконец насытился, подал ей одежду, они сели курить в кресла у окна. Кораблики всё качались, праздничные в золотой воде, солнечные потоки текли в комнату, заливали разворошенную кровать, чистую и свежую даже после всего. Марии стало так приятно, так радостно от этого тепла и света, что она, не думая, сказала:

– Как же мы хорошо провели время! Я была бы рада встретиться ещё!

– О, не волнуйтесь, – ответил помощник, – я сделаю всё лучшее для вашего мужа. Не стоит беспокоиться, I will try my best[42].

Он собирался позвонить в службу такси, но Мария сказала, что пройдётся. Она не знала, кто будет платить, и решила не рисковать с деньгами.

Она ушла немного пьяной, но уже на станции всё прошло. Начался час пик – «офисное время», и только с пятой попытки ей удалось втиснуться в женский вагон до Андери. Её придавило к тёмно-коричневым телам в синтетических сари. Запах пота, шампуня, крови, духов, зелени с рынка смешался в раскалённом вагоне. Поезд повёз этот суп, закачал его над крышами, мимо тысяч оконных дыр, похожих на маленькие бездны.

Марии было очевидно, что каждая из этих женщин знает, что случилось в «Си Палас отеле», знает во всех подробностях. Возможно, им противно ехать с ней рядом, скверно и любопытно. Они чувствуют вино в её дыхании, для них она падший человек.

Всё знают эти женщины и мужчины, что свисают бахромой в дверях соседних вагонов, знает вся планета, и, конечно же, Амир тоже, и ничего с этим поделать уже нельзя.

Возвращение к подножию

Прохожие искренне принимают её за другую:

Жена должна быть любовницей вины, женщиной ночи.

МИНА КАНДАСАМИ, «ШЕСТЬ ЧАСОВ ЦЕЛОМУДРИЯ»

Ей долго не хотелось идти в шиферное убежище, продолжать жить никчёмной жизнью. «Сегодня я была практичной», – думала Мария, пока человеческий поток волочил её от станции. Иногда поток едва сочился вдоль тротуара, заставленного телегами с овощами, рубашками, кокосами. Торговцы ловко отсекали верхушку плодов с помощью мачете и давали людям пить кокосовое молоко. Из закусочных тёк жирный дым. Голоса людей и сигналы рикш сливались в единое рокотание. Грузовик, полный куриц, проехал совсем рядом, обдавая запахом прелого сена и помёта. Женщина плеснула на тротуар мутную воду. В маленьком храме у самой дороги брамин раздавал благословения.

«Я могла бы полюбить какого-нибудь помощника или даже директора, он бы мог полюбить меня», – размышляла Мария, уходя в тупик своей судьбы.

В ноздри неизбежно врезался знакомый запах, слышный с залива Малед-крик. Ей хотелось теперь, чтоб алкоголь окончательно выветрился, прошла чёрная муть в голове и в душе.

Дверь лачуги болталась на петлях под слабым ветерком. Бабуля лежала на пелёнке на полу. Кусочек сухой плоти в розовом сари. Амир ставил воду на растопленную плиту.

– Где ты была, Мария? Даади упала. Пожалуйста, хоть немного следи за ней.

Мария сделала вид, что обеспокоена бабулей, а сама присматривалась к Амиру – как он изменится сейчас, когда в «Си Палас отеле» случилось такое. Но ничего не изменилось. Судя по всему, пришёл он недавно, ещё и рубашку не снял. «Он не должен знать, он должен верить. Верить в свой талант до конца», – вспыхнули её мысли.

– Я устала, Амир, я просто погуляла чуть-чуть в парке, пока он открыт, – она заговорила, ощущая, как стены лачуги сжимают яблочный запах её духов и кедровый аромат одеколона помощника.

– Чем-то странным пахнет, приятным, – сказал Амир, улыбаясь своей блуждающей космической улыбкой.

– Я еще зашла в «Кристалл Молл», сбрызнулась духами, – спокойно ответила Мария. Она решила, что это и есть правда. Конечно, она только что была в парке, где сторож поливал газоны, а заодно полил ей ноги из шланга. Было так славно. Потом пошла в новый торговый центр, бродила там между полок с красивыми флаконами.

– Даади упала, лежит. Сегодня так жарко, я тоже очень устал. Отдохну и буду очень-очень глубоко думать над Баджи-рао.

Бабуля так и не пошевелилась в тот вечер. Мария приготовила чай и легла спать. Она чувствовала, что выполнила бесконечно важную и трудную работу.

Ягоды личи

Цвет чая в точности такой:

Между песком пустыни твоей кожи,

Оттенком финиковой пальмы у него.

Почти что цвет возможного ребёнка.

МИНА КАНДАСАМИ, «БУРЯ В ЧАЙНОЙ ЧАШКЕ»

На некоторые части моего тела нет удовольствия смотреть. Взять государственный госпиталь, где даже воздух гниёт от страданий, от ожогов и ран. Взять крематорий, где пепел мешается со скорбью, грязью и отвратительным запахом горящих костей. Другое дело – цветочный рынок, где из пирамидок жёлтых ноготков сплетают гирлянды, или чайные, где жарят в масле бенгальские самосы; магазины фруктовых соков, где на ваших глазах выжимают в стакан мясистую мякоть; чистенькие арендованные квартирки, в которых живут одни свободные молодые женщины.

Мукта живёт в такой квартирке, в многоэтажном доме цвета неспелой кукурузы. Снаружи плесень поползла по стенам, но внутри хорошо, как на дне неглубокого лесного ручья. Осторожно заглянем туда через балкон вместе со светом, что падает на левую руку Мукты, и греет тёмные волоски. Рука обхватила шею Гоувинда, он целует её так, словно пьет манговый шейк.

Полоса света проходит по полированному мраморному полу комнаты, в нём скользят, отражаясь, редкие облака. Пол сияет изнутри спокойным блеском утреннего месяца. Свет касается резных ножек кресла, растения с длинными острыми лепестками, которое зовут «языком свекрови», к двум пластиковым розам в фарфоровом кувшине, маленькому стеклянному подсвечнику в форме лотоса. Свет струится через арку в кухню. В кухне капает вода и лежат скользкие очищенные ягоды личи, белые и гладкие, похожие на зародышей дельфинов.

– Я хочу ребёнка от тебя, – говорит Гоувинд голосом героя кинофильмов. Глаза Мукты широко распахнуты, она напоминает тщательно прорисованную девочку сейчас.

Они счастливы: сломали закостеневший порядок, перешли через различия религий, вырвались из оков общин. В рутине, которой, казалось, не будет конца, заплескалась свежесть.

– Мы всё равно скоро поженимся, теперь наконец-то после всего, – произносит он тихо и смотрит в её лицо. – Давай сегодня, если ты готова, конечно.

– Обе семьи согласны, Гоувинд, – повторяет Мукта шёпотом, как чарующее её саму заклинание. Но тут же она становится серьёзной, напоминая фарфоровую куколку. – Только как мы будем жить? У нас всё так не устроено с нашей работой.

– Милая, все родственники, друзья отца и брата, родня матери собрались и сбросились на бакшиш, я получу роль Баджи-рао. Азиф всё устроит, ты его знаешь.

Их неторопливые разговоры перетекают к созданию новой жизни. «Через месяц на свадьбе ещё ничего не будет заметно», – думают они одновременно. Солнце медленно ползёт по ягодам личи, которые в его лучах похожи на женские яичники. Славно наблюдать и такие сцены, если не знать, чем всё закончится.

Малед-крик

Голос бабушки моей дрожит на голой ветке.

По пустому дому я брожу.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ДОМ МОЕГО ДЕТСТВА»

Даади умерла, отправилась в свой пограничный мир и осталась в нём. Мария приготовила чай, подошла к ней, чтобы, как и в прочие дни, попоить её и усадить на камень у входа. Увидела, что даади не дышит.

Мария догадалась, что смерть приходила мгновение назад. Смерть не успела ещё изменить широкоскулое непальское лицо, сделать его восковым и длинноносым, как у покойников, которых Мария видела раньше. Возможно, смерть ещё стояла где-то здесь, в углу вместе с пешвой, и смотрела, что будет…

Сиротка, чьего настоящего имени даже я вспомнить не сумел, всегда была частью горячих дорог, с детства глотала их пыль. Её жизнь всегда полнилась бессмысленной горечью. Она приехала ко мне из трущоб Катманду с привязанным к спине мальчиком. Сбежала от мужа и его братьев, которые также спали с ней. Все они били её, и она боялась, что однажды станет калекой. Осела в Дхарави, в картонном гробу около смрадной реки. В Дхарави она хваталась за любую работу: плела корзины, обстирывала семьи, брала деньги с ремесленников и бродяг за короткую пустую любовь.

Мальчика Батсу сжёг туберкулёз. Замуж её не звали. Хотя она долго оставалась круглолицей и белой, как лотос, её кожа была покрыта отпечатками чужих рук, и женщиной она считалась дурной. Она понесла ношу жизни одна. К старости, когда разум отказал ей и она забыла своё имя, бандиты из Дхарави использовали её в дело, как и многих одиноких стариков. Отправили на дорогу возле дарги Махима. Только в последние свои дни старушка обрела семью.

Мария, увидев её мёртвой, не кричала и не плакала. Её нервы уже перешли возможную границу напряжения. Ей нужно было только уберечь Амира от волнений. Из толпы мужчин, штурмовавших пластиковые павильоны «Кастико» в жажде быть пешвой, мастера кино выбрали десять человек, Амир был среди них. Это произошло так внезапно, что они ещё до конца не поверили, не привыкли к этой ослепительной мысли. Кого-то из той толпы взяли на другие роли, кого-то в массовку, остальных отправили обратно в небытие.

– Амир, бабуля умерла, – сказала Мария ласково и спокойно, когда он вернулся. – Я сейчас приготовлю тебе чай.

Даади, теперь уже застывшая, лежала на нижних досках нар. Они вынесли чай на крыльцо. Амир сел на камень, худой, с фиолетовыми кругами вокруг глаз. Два кольца свободно болтались на тонких пальцах.

– Амир, я пойду договорюсь на кладбище.

– Не надо, не ходи, у нас всё равно нет денег на землю.

– Может, она и не была мусульманкой? – нежно спросила Мария.

– У нас нет денег и на кремацию тоже. Сходи купи плащаницу, четыре метра белой ткани. На это хватит. Ночью мы опустим её в Малед-крик.

Она сходила в мусульманскую лавку за тканью. Торговец учтиво, как полагается, оторвал полотно руками, а не резал ножницами. Амир нашёл на пустыре огромный камень и отнёс его на пляж.

Когда обрушилась ночь, Мария и Амир отнесли лёгкую, словно младенец, старушку, завёрнутую в белый саван, на берег. Кое-как они привязали к нему камень, вошли далеко, насколько получилось, в гнусный залив, проваливаясь в ил, запинаясь о мангровые корни. Они почти не разговаривали. Грязные и босые, в мокрой одежде вернулись домой.

– Я должен хорошо поспать, – сказал Амир.

Оба думали только о пробах.

Бакшиш

Я сказал: «Оставь в покое

Правду и ложь, люди просто говорят».

«А как насчёт тех, кто молчит?» —

Сказал Рахман.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «РЕШИВШИЕСЯ ЛГАТЬ»

Азиф забрал у Гоувинда деньги не раздумывая. Да, получались некоторые затруднения, но разрешить их мог сам помощник директора. На всякий случай Азиф объяснил, что взятка – каждый раз риск, никаких гарантий быть не может. Сказал, что, конечно, нельзя исключать договорённостей других актёров через своих. Взять, к примеру, Амира. Его белая женщина также была с помощником кастинг-директора.

– Уж не знаю, отличаются ли они чем-то кроме цвета кожи и волос, но у Амира тоже есть фора. Впрочем, в деньгах обычно толку больше, чем во всех этих шашнях, – и он похлопал Гоувинда по плечу.

Гоувинду стало грустно. Мария всегда ему нравилась, и этот поступок показался нехорошим. Он вздохнул, но тут вспомнил о главном:

– Приглашаю тебя на свадьбу, бхай[43], брат, – сказал он, улыбаясь огромным детским ртом, – праздновать будем у меня дома в Бангалоре.

– Неужели обе семьи согласны? Поздравляю, бхай!

– Сами не верим, брат, после стольких лет. Отец Мукты долго не разговаривал с ней, а потом дал своё благословение. Её папа, такой, знаешь, сильно консервативный сикх, встал на сторону дочки, а не традиций. Мои уже говорили с ними по телефону, кажется, они друг другу понравились. Вот весёлая будет свадьба: пойдём в оба храма, чтоб всем было хорошо. И вокруг огня семь раз обойдём, и их книге священной поклонимся. Ну а потом еда, танцы, конечно. Уже почти пятьсот человек набирается. Мукта говорит, её кузены из Амритсара[44] готовят танец с мечами.

– Славно, славно, – сказал Азиф, пересчитывая купюры. Он уже не слушал.

Генеральная репетиция

Брызжут бриллианты из чёрного пианино.

Шаг за шагом подкашиваются ноги.

Отпускаю тебя, как концерт моего молчания.

Открепляю твои мосты от моих упорных костей.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОДА БОМБЕЮ»

– Вставай, ты будешь Мастани. Мастани, которая оставила родные земли и свой народ; которая жила одна в дальних сумрачных комнатах, в окружении недобрых придворных и ревнивых женщин, ожидая коротких приходов любимого. Слушай, что я скажу тебе. Небеса окрасятся карминовым, горячий ветер подует с востока. Между нами рухнут стены религий, будет полыхать только солнце любви.

– Что это, возлюбленный мой? Не плесень на стенах, а прекрасные цветы причудливых садов, влажные от капель, разбрызганных фонтанами. Не изгибы шифера, а лепнина в залах дворца.

– Вознесся фанерный потолок, раздвинулась узкая щель лачуги. Они обратились в просторный туннель галерей и арок, наполненных благоуханием близкого дождя. Дождь омоет наши лица. Дождь омоет слонов и лошадей, меч мой, испачканный кровью битв за государство маратхов. Целые поля мертвецов с глазами, распахнутыми в небо, распростёрлись там, где шли мои солдаты. Чёрные тучи птиц кружат над ними. Скоро-скоро начнут они рвать клювами мясо.

– Ты вдыхал запах горящих солдат твоей армии и армии врага. Ты любил ожесточённо и нежно свою Мастани. Она отпускала тебя каждый раз с улыбкой любви и нестерпимой болью.

– Мастани умела терпеть и умела любить, а иначе не стала бы мне супругой. Никогда не подавала она вида, что страдает. Она танцевала весёлый танец на ножах, она отдавалась, а её спину сжигали угли.

– Ты говоришь, а глаза твои утратили вековую печаль, они пылают огнями ночных становищ. Амир, я задыхаюсь от твоего величия.

Он был готов. Баллал Баладжи, пешва Маратхской империи из семьи Бхат, известный поколениям как Баджи-рао, больше не был тенью, он воплотился. История жила.

Бессонница

Ночь будет темна и так свирепа,

Что смешает океаны.

ТИШАНИ ДОШИ, «МУЖЧИНА ДРУГОЙ ЖЕНЩИНЫ»

Бедные сироты, пейте, лакайте сухими языками тьму, рухнувшую в мои недра. Черпайте влажную электрическую ночь слабеющими руками. Кто здесь? Всё закрылось, лавочки захлопнулись, хозяева спят, свернувшись в три погибели у входа. Возвращается домой усталый отец семейства, несёт рваную сумку с книгами, страницы которых пусты. В тупиках продают детей. Под тяжёлый стук барабанов провожают очередного жениха на брачное ложе. О тысячи моих сирот, как мне защитить всех вас? Горе нашему миру, он трещит под натиском океана.

Мне страшно, я зову своего бенгальского брата:

– Асансол!

Он отвечает тихим, успокаивающим рокотом. Поезд Мумтаз уже покинул город. Они с Али получили письмо от сына. Узнали, что их добрый мальчик отыскал и приютил бабушку. Али, прочитав письмо, ушёл в комнату девочек, и семья догадалась: пока он там, лучше не входить. Потом Али долго курил на крыше. А когда вернулся в дом, то сказал слова, которые Мумтаз давно уже ждала:

– Нет, нельзя нам так жить дальше, жена.

Сердце Мумтаз надорвалось от тревоги за своего ребёнка. Она ждёт его любым, готова принять и его невесту-иностранку. В конце концов, русалка тоже мать, и выходит так, что из-за их с Али прихоти страдают столько невинных. Ведь бывает, что усыновляют детей и заводят своих, всякое бывает на свете. Русалка приехала из другого угла мира к её сыну, выбрала его одного на такой большой земле и не отступила. Пора простить их и позвать в дом, пригласить русалочьих родителей, сделать всё по-людски. Договориться с имамом и прекратить этот грех.

Сердце матери стучит громко и быстро. Если замолчат дороги и люди, перестанет шелестеть листва, вы услышите – оно грохочет на весь субконтинент. Мумтаз, которая сроду не выбиралась дальше молочной лавки за рынком, собрала свои сари, серёжки, похожие на маленькие храмы, и едет теперь ко мне.

Я рассечён на полосы света, изранен рельсами и изрыт ходами. Я раскалываюсь на куски, мечусь как в лихорадке. На мне ноют воспалённые лимфоузлы тайнодеяний. Миллионы ног наступают на них, и ночь не приносит мне утешения.

Я рассыпаюсь на семь островов: Бомбей, Парел, Мазгаон, Ворли, Махим, Колабу и Остров Старухи. Трещины бегут по моему телу, они превращаются в провалы и заливы. В первые же мгновения уйдут под воду прибрежные деревушки рыбацкого народа коли, рассыплется в труху хижина, в которой Амир уронил голову в руки, а по стенам носятся чёрные ящерицы.

Ночь во Дворце

Полночь в пекарне на углу,

Пока выпекают хлеб,

Я пью один, передо мной

Тарелка с остывшим мясом.

Все друзья мигрировали в пучину.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ПОЛНОЧЬ В ПЕКАРНЕ НА УГЛУ»

Из каждой поры на его лице вытекали струи пота. Амир сказал:

– Остались только я и Гоувинд, – он уселся на нары, положил лицо, покрытое солёными ручьями, в тонкие длинные руки. – Не понимаю, как такое могло произойти. Мария, дай мне, пожалуйста, сигареты.

– Тут только две. Хочешь, я схожу в магазин? – сказала она, её зубы стучали от страха.

– Поздно уже тебе ходить. Я сам пойду. Зайду к Гоувинду, поговорю с ним. Здесь что-то не так, Мария, что-то не то.

– Амир, он ни за что не сможет быть Баджи-рао. Он никогда не бывает похожим на воина. Он же подросток, смешной мальчик, – голос Марии срывался.

– На сцене он совсем другой, понимаешь. Он старательно учился, внимательно всё записывал. Вечно тренировался, пока мы с Азифом пиво пили. У него всегда получалось. Он хорошо считывает разных людей.

Всё вокруг колебалось тоненьким движением. Плотоядная луна тянула глазами старые кварталы Версовы. Амир пошёл в узких проулках, прячась от взгляда луны. На дороге светились брошенные пакеты и обёртки из газет. Гнёздами гигантских птиц торчали на фоне неба спутанные провода.

Квартира на последнем этаже Дворца Ашриты стала грязной и липкой без их с Марией заботы. Из пепельниц сыпались окурки, на полу у входа скопились бутылки, из горлышек лакомились муравьиные стада. Банановые шкурки, яичная скорлупа и куриные кости прели в прозрачных пакетах на столешнице в кухне. Бутылка виски лежала в мутной воде в раковине, остывая в ожидании случайных гостей. Видно, прошлой ночью до неё не добрались.

Амир чуть было не схватился за тряпку, но тут же вспомнил, что не живёт здесь больше.

– Азиф скоро съезжает к себе в новую квартиру, да и я, надеюсь, тоже, – широко улыбаясь, сказал Гоувинд. – Уберём потом разом перед отъездом.

Отчаяние током пробило всё тело Амира, голову, руки. Он и весь его талант пропадают в нечистотах. Мария, его прекрасная леди, покорно терпит невыносимые для неё тяготы, живёт хуже деревенской далитки. Уличным птицам и то привольней, мышам в норе и то больше радости. Они же, вот, съезжают в лучшую жизнь. Амир стал серым, как мох, а пот всё хлестал из кожи.

Гоувинд знал, почему пришел его давний друг, и хотел поскорей оборвать даже самое начало разговора. Он надеялся, что кто-нибудь заглянет к ним в Ашриту, но Азиф решал чужие проблемы на встрече. Сам он должен был развлекать народ в клубе, но не поехал: напарник попросил заменить его на следующих выходных, а эти предложил отработать за него. Видно, никто не придёт, знают, что их нет дома.

Как назло, никто не придёт в день, когда впервые ему не хочется говорить с Амиром, даже видеть его. Все нити: их будущая свадьба с Муктой, все истории, которые он записал, театр, в котором он играл, кропотливый труд и тысячи репетиций вели его к роли пешвы. Он растерялся от свинцового молчания Амира. Всё ещё улыбаясь, как весёлый мальчишка, сказал, чтобы что-то сказать, и тут же пожалел об этом:

– У меня есть виски и ещё «сорняк», ребята привезли из Ориссы, – он достал из раковины бутылку, опустошил сигарету и забил её сухой измельчённой травой.

Они вышли на балкон, покурили и выпили, но вместо покоя Амира охватила большая тревога, тоска от близкой беды. Виски грело горло и не утоляло жажды. Жажды дышать, жить и любить в счастливом мире. Амир стал пьяным.

– Бхай, брат, я живу со своей женщиной в трущобе, хуже нашей жизни только жизнь на тротуарах. Ты хороший сценарист, хороший актёр, но…

– Бхай, брат, я не могу, – прервал его Гоувинд. Он продолжал улыбаться огромной лягушачьей улыбкой, но под очками уже жили взрослые спокойные глаза. – Поздно уже, брат, пусть они сами разберутся.

Амир смотрел на его улыбку. На экране она будет еще огромней, еще в тысячу раз глупей. Человек с таким ртом не может быть Баджи-рао, пешва только один, один на балконе ночного Дворца, об который бьётся в припадке ночь.

– Брат, иди домой, Мария там одна, – улыбка Гоувинда сомкнулась. Лицо Амира стало ещё серей.

– Ты заплатил взятку, – сказал Амир, махнув рукой в воздух.

– Пойдём в дом, брат, – сказал Гоувинд, и они шагнули назад в липкую комнату. Как же Гоувинд желал, чтоб Амир ушёл, как же хотел вытолкнуть его в тёмный воздух и забыть о нём навсегда.

Бхай, брат

Я обещал тебе эпопею,

А теперь ты ограбил меня.

Ты превратил меня в щебень.

Этот концерт окончен.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ОДА БОМБЕЮ»

Солнечным бликом мелькнуло в памяти утро на крикетном поле. Тогда они играли в одной команде, и Гоувинд думал: «Этот мусульманин отличный парень. Старается для нас всех, не бегает – летает, зарабатывает раны[45]. Зря отец говорил держаться от них подальше». Это было давно, время смяло и выбросило прошлое в помойку.

– Брат, ведь ты тоже шёл нечестным путём, – хрипло сказал Гоувинд. – Мы на равных.

– Как ты можешь так говорить? – произнёс Амир с тоской. Ему казалось, он умирает, сосуды один за другим лопаются в голове. – Я прошёл только благодаря работе.

– Ты заигрался, говоришь неправду в глаза. Я, по крайней мере, не отправлял Мукту в кровать к помощнику кастинг-директора.

Океан подступил к Версове, перелился через заграждение и полз в улицы тёмной густой жижей. Луна тянула его за собой дьявольским магнитом. В голове Амира стало так много крови, а сосуды продолжали рваться. Тогда после игры в крикет от удара битой у него перестал видеть левый глаз, в голове бегали солнечные пятна. Теперь всё то же, только солнца нет, одна темнота.

– Что за грязные вещи ты болтаешь. Отступи! – приказал он голосом пешвы.

– Все знают, брат. Азиф свёл Марию и помощника.

Амир чувствовал, что кровь вот-вот хлынет из глаз и ушей.

– Там кроме нас было полно по-настоящему талантливых парней, бедных, как уличные псы. Не было у них такого сокровища, как твоя Мария, вот и всё, – Гоувинд говорил буднично, словно пересказывал очередной сценарий. Голос его звучал далеко, как с другого конца крикетного поля.

Руки Амира стали чужие, проволочные, он взял бутылку виски и ударил Гоувинда по голове. Вся кровь, что распирала до этого череп, текла теперь по несвежим простыням с чёрно-голубым китайским узором. Запахло больницей: раной, спиртом. Амир бросил бутылку рядом.

Ему захотелось поцеловать друга, вся злость исчезла. Амир заплакал. Он хотел поправить Гоувинда, но понял, что перепачкается кровью, что в любую минуту может прийти Азиф, да кто угодно из толпы, которая ищет его вечерами. Он закрыл за собой дверь и спустился в лабиринт проулков. Кошки с мерзким звуком грызли анчоусы у стен домов.

Тёмный ветер

Штрих на луне,

Дерево, что шепчет на малаялам,

Лист или человек,

Что себя выдаёт за лист.

ТАИЛ ДЖИТ, «ПРИЗРАК»

Мукта встала, чтоб напиться воды. На улице коротко проскулила собака. Не было слышно привычного ночного шелеста и гула. Ей показалось, что кругом в мире пусто и ночь будет длиться и длиться, её не перейти. Она легла и быстро провалилась в странный сон, в котором они с сестрой ходили по лесу у себя на севере возле Дели, а зарослям не было конца. Они смеялись, а потом нашли ржавый самолёт с мертвецом, в тело которого вросли вьюнки.

Мукта опять проснулась. Ей стало печально, что вокруг ни души, даже псы не хотят лаять. Она сказала про себя Гоувинду: «Мне некуда идти, только ты один ждёшь меня».

Она свернулась на матрасе, обняла себя и опять поплыла в зыбкий сон. Теперь она увидела бога Ганеши, жадно и шумно пьющего молоко. Он пил ртом, а не хоботом, облизывал губы, чмокал и улыбался белыми зубами, как ребёнок.

В это время поезд, который вёз Мумтаз, пересёк переезд. Вагон был полон, она сидела на лавке среди других женщин. На верхних полках корчилось по два-три мужчины, они вытягивали ноги на соседние места. На боковых полках тоже сидели люди, клонясь в проход. Люди спали на своих же коленях, на мешках. Некоторые привязали между полок гамаки и качались в них, как в колыбелях.

Ночной ветер метался по вагону, разгоняя человеческое дыхание. Где-то шептались, засмеялась девушка, но смех оборвался и стих, как отрезанный. Горел свет, множество маленьких вентиляторов крутились на потолке. Мумтаз то проваливалась в некрепкий муторный сон, то распахивала глаза, проверяла сумки в ногах и ощупывала под дупаттой рупии, зашитые в лифчик.

В коротких её снах то Амир женился на ослице, то её дочек сватали духи бамбуковой рощи, то муж Али уплывал один на лодке по Дамодару, то отец говорил: «Не забудь вуаль, не забудь». Каждый раз сон обрывался, вокруг оказывались лица незнакомцев, трясся и громыхал вагон.

На одном переезде, мимо которого проходил поезд, горели фонари. Мумтаз увидела машины и автобусы, которые ждали, пропуская их вагоны. В воздухе колебалось нечто тревожное электрическое. Это длилось мгновение, потом снова началась тьма влажных джунглей.

Мария задремала на досках нар, ожидая Амира. Ей снились её малыши, как они рождаются сразу же один за другим в красивой комнате. Выскальзывают из неё, как мальки в потоках бурой крови, начинают булькать весёлым смехом. Лопаются невидимые пузырьки. Они появляются и появляются, гораздо больше, чем их было на самом деле. Кровь течёт и течёт, но силы не заканчиваются, она спокойна и весела от этих смешных кругленьких скользких малышей. Приходит Амир и тихо зовёт: «Мария, Мария». Он раздражает её. Почему нужно идти сейчас, когда из неё льется столько крови, а младенчики такие беззащитные? Нужно вставать, ей приходится взять огромную простыню, проложить её между ног, чтобы удержать кровь. Простыня мгновенно становится мокрой. Мария просыпается, она видит силуэт Амира в двери лачуги, она сразу понимает, что случилось.

Эй, дядя!

А чёрная дыра, которая

От горя твоего возникла

И разрасталась по вселенной,

Была такой глубокой, что

Казалось, она не зарастёт.

ТИШАНИ ДОШИ, «ИСКУССТВО ПОТЕРЬ»

Чёрной стремительной птицей горе Марии облетело мир. Оно пронзило африканскую душную ночь, вспыхнуло сигнальной кометой над Атлантикой, на мгновение затмило огни Сан-Франциско, пронеслось над Москвой, Токио, Нанкином и с размаху врезалось ей в грудь.

– Беда затопила наш дом, как крысиную нору. Теперь мы не люди больше, ведь у нас нет надежды. Мы крысы, и мы должны грызть, бежать, спасаться. Мы должны выживать и плодить себе подобных в тесноте наших нор.

Как проворная крыса с длинной косой вместо хвоста Мария двигалась в ворованном тусклом свете. Её лапки с тёмными коготками сворачивали и прятали припасы в сумку. Амир плакал на земляном полу. Каждый старался быть тихим, чтоб не разбудить, не растревожить соседей. Соседи, как и все вокруг, стали охотниками. В любой миг в лачугу могли ворваться, оглушить прутом с железным наконечником и бросить их в мешок с ловкостью опытных крысоловов.

Мария закрыла дверь как можно тише, но дверь всё равно скрипнула, и звук сожрала влажная тьма. Амир плакал, его нужно было бы сложить в корзину, куда она засунула одежду, и нести, но он совсем ничего не понимал. Мария повела его, как пьяного, вдоль мангровых зарослей. Она боялась, что собственные силуэты выдадут их.

Повсюду были расставлены силки, сети, ловушки. Они прокрались в ходы переулков и побежали почти на четырёх лапах в угольных тенях домов.

На большой улице Ньюлинк-роуд Мария затолкала Амира в щель между домами вместе с корзиной и сумкой. Она сняла с его слабых пальцев кольцо с изумрудом. Побежала по опустевшей дороге, по которой изредка с рёвом проносились одинокие машины или проскальзывали ото. Из клубов и баров было слышно музыку – негромко, чтобы горожане не проснулись. Заведения для клерков из среднего класса встречали гостей. Своими глазками, которые кружились на её лице и не мигали, своим носиком Мария почуяла наиболее солидное и сытое существо, бросилась к нему и на чистейшем хинди пропищала:

– Аре чача эк ангудии кхаридэн! Панна апке ли бхааги лаейга![46]

Страх перед невероятным зверьком опоясал живот клерка. Чтобы избавиться от ужаса, давя брезгливость, клерк купил кольцо в четверть его цены. Он сморщился от мерзости этих лапок. Через несколько часов он напился и сошёл с ума, уронил кольцо в раскрытую канализацию.

Кольцо осталось лежать среди мусора, тлеющего во влаге. Тысячи бедных проходило над ним каждый день на заработки. Над ним шагали отряды деревенских мигрантов, что по ночам спят на обочинах дорог. Отбрасывая лёгкие тени на дно водостока, пробегали стайки мелких воришек в поисках добычи. Шли на рынок многодетные матери, размышляя, как не остаться внакладе. Но даже когда луч солнца попадал на камень цвета пыльного листа, никто из них не замечал его и не становился ни счастливее, ни богаче.

А Мария ловко уводила Амира по району Андери, дальше и дальше к трассе, откуда вереницами разъезжаются автобусы во все концы нашей земли. Амир утратил всякую волю, но Мария прогрызала ночь за двоих. Останься он навсегда таким вялым, как мокрая глина, она бы волочила его сквозь неизвестность. Они сели в первый же автобус, где их приняли без билета за наличку.

Гопакапаттам

Гоа – стрекозка на густых кустах.

РОШЕЛЬ ПОТКАР, «РОДНЫЕ МЕСТА»

Какую милую чушь щебечет мой сосед. Делать нечего, нам придётся переждать эти переливы, иначе мы не узнаем толком, что было дальше.

– Ничего вы без меня не узнаете, это ясно, как солнечный день. Любите меня. Я такая красивая. Все обожают меня, мои зелёные волосы, высокую грудь холмов, которая с таким вожделением поднимается к покрывалу топазного неба, мой золотой живот. Никогда, никогда не называйте меня мужчиной или ещё того хуже существом без пола. Я безумно красивая. Да, вены моих дорог бывают воспалены, как на мужских руках, но лицо! Смотрите, оно украшено, как у женщины, гирляндами цветов и фонариков, мои губы напевают музыку пляжных шейков. Колонизируйте меня, я такая щедрая на любовь. Белые самолёты с цветными надписями приземляются в аэропорту Дабалим, новые, новые самолёты из дальних стран. Уже в коридорах аэропорта вы чувствуете, какая я влажная. Разве мужчина может быть таким тёплым, таким мокрым? Автобусы едут и едут. Так хорошо, пожалуйста, я всех люблю, люблю.

Я любуюсь отражением своего нефритового сари в воде, а вы хотите, чтоб я рассказывала про каких-то беглецов, про девчонку, похожую на мышь, и её парня из сырой глины. Вот они вынесли из автобуса ужасную корзину в дырах и сумку. И что? Вы их знаете? Эту мышку я знаю. Она гостила здесь давно, провела ночь с белокожим человеком, он напоминал сытого быка. Тут многие остаются наедине, и многие возвращаются сюда, в край свободы.

Глиняный парень и мышка очень грустные сидят на красном лоне моей земли под великолепной пальмой. Какие же они несчастливые! Разве бывает такое, когда есть любовь? Я должна присмотреть за ними. Не думайте, что я всё время такая легкомысленная. Я могу быть ласковой и заботливой матерью. Как все женщины, я умею любить своих детей. Даже самых бестолковых.

Знаю, что лихорадочный Галаджункья встречает в своих улицах мать глиняного парня. Её, как жену императора, в честь которой возвели белоснежную гробницу, зовут Мумтаз. Всегда я хотела, чтоб эта гробница украшала мои берега. Было бы чудесно, красиво! Зачем только её построили так далеко на севере?

Мумтаз тащит саму себя, волочит китайские сумки, пакеты с гостинцами. Как смешно она ругает Галаджункью. Прости, братик. Не могу не захохотать – такая почтенная дама ругается столь грязными словами, мне их слишком стыдно повторять. Но в её мягоньком тельце стучит неутомимое сердце. Она упорно продирается через толпу на дорогах, входит в лабиринт старой Версовы. Каждого расспрашивает она о Дворце Ашриты, и когда в конце концов поднимается по узким ступенькам на третий этаж, то узнаёт, что этого глиняного Амира надо искать в рыбацких лачугах возле залива. Пыхтя и отдуваясь, она отправляется дальше к своему сыночку.

– Ну и друзья же у него! – говорит вслух Мумтаз, спускаясь в переулок. – Один чистый демон ракшас, другой совсем дурачок с перебитой головой. Зачем я только отпустила Амира в такую даль? Какой я была глупой матерью!

Так она идёт и причитает, как будто делится со всеми вокруг своими тревогами.

– Ах, что за вонючая трущоба!

Она расспрашивает женщин-рыбачек. Что те могут сказать, если Амир и Мария сидят на моей красной земле? Конечно, они не видели их с утра. Поднимая нежную пыль босыми ногами, идёт по шиферной улочке хозяин лачуги, староста коли.

– Сбежали ночью, как крысы, и не заплатили! Разве так делают порядочные люди? – кричит он так, что даже я слышу. – Хоть вы, госпожа, отдайте мне деньги, последние недели они жили в долг.

Лицо Мумтаз пылает от жары и стыда, она ставит сумки в пыль и вытаскивает деньги из-под слоя ткани. Она колеблется, как желе, отсчитывая помятые рупии.

– Покажите мне их дом, – просит Мумтаз и замирает от убожества. Они позабыли заморскую чашку с нарисованными церквями, клетчатую рубашку Амира. «Бедный мальчик, как же я найду его теперь? Но когда найду – они у меня получат!»

– Не обижайтесь, тётя, – гудят женщины в дверной проём, – но мы думаем, белая женщина приносит несчастья. Мы не верим в ведьм, но она настоящая колдунья!

– Она русалка, тётя, – шумят молодые девушки.

– Переночуйте у нас, – говорят женщины. – Где же вы их найдёте в таком большом Бомбее? Только ноги собьёте и измотаетесь.

– Не буду я спать в таком кошмаре! Поеду в гостиницу, а завтра уберусь обратно в Бенгалию! Что за времена? Родная мать не знает, где её сын!

Пара нищих

Вот, ещё одной ночью

Лежу на левом боку,

Беременна прошлым днём.

КАНАКА ХА МА, «РАССВЕТ»

Мария боялась, что их обнаружат из-за неё. Кожа её стала коричневой и сухой, но волосы выгорели на солнце и были почти белые. Она закрывала лицо платком и дышала в ткань, чувствуя своё дыхание. Она уже не отличалась от людей нашей земли. Встречные вскользь думали о них с Амиром, что вот идёт пара нищих мусульман.

Междугородний автобус привёз их в городок Мапуса. Дальше нужно было ехать местными. Автостанция примыкала к старинному рынку, где на жаре тлело козлиное мясо. Женщины кололи лёд для рыбы, а она билась в медных тазах, разбрызгивая воду в бурую землю. Горели костры мусора. Белое католическое кладбище и португальский храм печально смотрели со склонов горы Алтиньо.

Им было безразлично, какой выбрать маршрут, лишь бы затеряться за полосою джунглей. Они сели в первый же автобус, потому что он остановился ближе других. Потерянная судьба продолжала вести куда глаза глядят.

Долго набирал автобус пассажиров, его корпус раскалялся, в окна орали торговцы. Потом рванул. В буйной зелени замелькали разноцветные храмики и нарядные домишки. Они вышли на последней остановке в безмолвной деревне. Шелестели пальмы, кричали птицы. Тихие виллы прятались в густых зарослях. Мария и Амир дошли до конца посёлка.

Было просторно и дико. Над широководной рекой Чапорой взмывали вверх белые цапли. Река вливалась в океан, на песчаных берегах росли гости севера – сосны с длинными иглами. Морской ветер принёс их семена из далёкой страны, и они проросли здесь, вытягивая иглы, как тонкие пальцы, к солнцу.

Накатила усталость. Мария и Амир нашли место в недостроенном доме между бетонных перекрытий и бамбуковых палок, которыми удерживались лестницы и этажи. Постелили на бетон свои покрывала, надеясь, что их никто не выгонит отсюда. Они проспали до следующего дня, не замечая москитов и ночной свежести от реки. Просыпаясь ненадолго, каждый хотел снова уснуть, чтобы не думать.

Если б можно было спрятаться во сне от печали, планета погрузилась бы в летаргический сон. Утро всё равно пришло и заставило жить. Амир попросил у Марии двести рупий от продажи кольца. Она вытащила из лифчика мокрые от пота деньги, отсчитала. Мария опасалась, что он начнёт пить. Но Амир пошёл в посёлок и купил детский альбом, бумаги, цветные мелки.

Рисунки

Приходи, поглоти меня,

Уничтожь меня, любовь.

МИНА КАНДАСАМИ, «НЕИСТОВЫЙ СВЕТ»

Амир стал рисовать портреты туристов, что бездельничают у океана. Он ездил к заброшенным португальским фортам, в которых время проело тонкие норы. Белые матросы сбрасывали отсюда мёртвых, и волны несли их к сказочным дворцам, вселяя ужас. Всё ещё метались в башнях крики казнённых. Их потомки прохаживались по древним стенам, ловили быстрое солнце в объективы. Они, счастливые, виделись Амиру жителями другой вселенной, которую он потерял.

Он предлагал свою живопись на прибрежных рынках, где нежный бриз шуршит разноцветными одеждами и надувными игрушками. Он рисовал на поворотах к пляжам, где больше всего ходило народу.

Чаще он ездил к царственному Дудхсагару, что срывается с вершины скал в каменную чашу. В незапамятные времена одна красавица сидела у ручья с кувшином. Собираясь искупаться, она сняла одежду. Вдруг из зарослей вышел юноша. Девушка растерялась, вспыхнула стыдом и вылила на своё смуглое тело белое молоко. Тут же превратилась она в водопад.

То молоко бушует на скалах, рассеивая брызги далеко вокруг, и поезд, идущий виадуком над бурлящей пеной, кажется игрушкой в руках бога.

В сырости водопада и гор, ручьёв, клокочущих в джунглях, Амир рисовал виды на глазах у публики, продавал своё нехитрое искусство путешественникам. Вскоре от практики у него закрепился некий стиль: точно небрежный ветер врывается на картину и чуть размывает аккуратные детали. Чудилось, что рисунок сейчас сорвётся с листа бумаги и растворится в небытие.

Его унижали постоянно, от него отмахивались сотни раз, бывало, грубо кричали. В такие минуты он вспоминал себя и Марию у бомбейских Ворот Индии. Тогда они гуляли, нарядные, под защитой завтрашнего дня. К ним подошёл фотограф, пытаясь продать свою работу, умирающую в эру фотоаппаратов. Амир отмахнулся от него и сказал, что фотографии никому не нужны.

Случались дни, когда Амиру везло. Белым людям было любопытно, что изобразит индиец. Они заказывали у него свои портреты и уходили довольные, с удивлением обнаружив сходство. Портреты любили немцы и французы, они были вежливей других. Люди из страны Марии не умели объясниться толком на английском, гудели на своём, огромные богатыри. Иногда от них Амир терялся и невольно сжимал плечи. Так он узнавал мир Марии. Её страна обступала его, дышала и говорила языком, который бежал как реки, с каменными порогами бесчисленных «ш» и «ж». От Марии он знал некоторые слова, и люди-богатыри, услышав их, радовались словно дети. Белые люди из любых стран подходили к нему, как хозяева и победители, хотя никакой войны никогда не было.

Ездил Амир на отдалённые пляжи, на плантации специй, к ночным базарам. Он избегал столицы Панаджи, городов Старый Гоа, Бамболим, Маргао и Васко-да-Гама.

Амир опасался долго работать в одном месте, сторонился полиции. Он боялся не за себя – для него эта жизнь уже закончилась. Ему было тревожно, что без него Марии придёт конец. Он ездил на стареньких автобусах. Там всегда играли по радио известные мелодии. Его позвоночник был напряжён, он думал, что вот-вот музыка прервётся и по новостям объявят о розыске убийцы.

«Шейк Раджа»

Однажды я сделала выбор

Безумный, опасный,

Убежала как сумасшедшая.

МИНА КАНДАСАМИ, «ИЗВИНЕНИЯ ЗА ЖИЗНЬ»

В первый же день Мария, очнувшись, спрятала вещи между бетонным полом и землёй, отправилась на пляж узнать о работе. Она надеялась, что в этих свободных краях людям будет безразлично её происхождение, у неё не спросят документов. Дальше откладывать и ждать было некуда.

Ветерок поигрывал соломой и разноцветными флагами на крышах кафе – шейков, качал бумажные фонари под потолками. Мария заходила в каждый шейк, спрашивала, нужен ли им вейтор[47], официант. Все места давно были заняты. Люди приезжали за работой с севера, из Кашмира и деревень Пенджаба, из соседнего Непала. Они жили в шейках, после закрытия спали, обернувшись москитными сетками, на сдвинутых стульях между деревянными колоннами.

Мария шла всё дальше берегом, рассматривая из-под платка белых людей, которые сидели или валялись на лежаках. В трелях незнакомой европейской речи вдруг слышался язык её страны. Язык детства, изумительный, переливающийся и шуршащий, звучал как забытая, недосягаемая радость. Мария не решалась подойти и заговорить со счастливыми, беззаботными людьми. Всё в ней тянулось к ним, но чувствовала она себя грязной и прокажённой.

В самом последнем шейке, за которым начинался дикий простор дюн, Мария сумела договориться о месте.

«Шейк Раджа» находился на отшибе и чуть дальше от самого моря, чем остальные, в глубине пляжа у зарослей пандана[48]. Воздушные корни и стволы с длинными узкими листьями причудливо переплетались, образуя каморки и туннели. Они как будто крались к шейку, желая заглянуть и посмотреть – что там. В шейке сидело трое местных, один из них – хозяин. Он, разгадав в Марии беду, взял её вейтором и уборщиком. Она занялась кафе, как собственным домом.

Утром они с Амиром вставали, шли в заросли, мылись у ручья, закрывая друг друга одеялом. Потом рассовывали свои пожитки по разным уголкам недостроенной виллы: под пол, под витую лестницу, которая вела в пустоту второго этажа, и рядом – в кусты. Утру и работе они радовались, как избавлению от мыслей, глодающих ум по ночам.

Мария трудилась в шейке допоздна. Амир возвращался всегда раньше. Его работа художника заканчивалась с наступлением сумерек, когда в глазах начинали бегать тёмные ручьи.

Среди звёзд

Море било меня по лодыжкам,

Песок ласкал мои ноги.

Волны тогда сверкали,

Обещали жизнь золотую.

ТИШАНИ ДОШИ, «ПРИЛИВ»

Мария отдавалась работе словно любви. Ласково выметала песок, нанесённый ветром, нежно протирала лужи, которые текли на деревянный пол с ног отдыхающих. Страстно замешивала коктейли, плавно расставляла блюда на столики. Красивым вихрем летала между лежаков, сильная, как мужчина. Ноги её с рассвета до заката вязли в песке, становились крепкими, на них наросли мышцы. И была она единственной женщиной-вейтором на пляже Морджима.

Целый день за ней наблюдал океан. Иногда Мария останавливалась ненадолго, любуясь его спокойным величием. Другой океан, не пойманный в каменные берега, свободный от мусора и ржавых кораблей, был для неё живым исполинским созданием, кем-то вроде старшего брата, у которого можно найти защиту и утешение.

Она носила платок, но иногда он мешал, голова потела, узел слабел, платок соскальзывал. Бывало, туристы угадывали в ней свою, говорили:

– Ты что здесь замужем за обезьянкой?

– Нравится жить на помойке?

От недобрых разговоров Мария уходила. В мире существовали только она, Амир и те, кто мог им хоть как-то помочь. А такой человек был только один – Радж, владелец шейка.

Когда на берегу густела влажная ночь, Амир приходил и помогал уносить тяжёлые лежаки с берега. Хозяин Радж полюбил Марию и Амира как детей.

Всю жизнь Радж прожил один. Он не нашёл жены сначала от бедности, потом от того, что прежде требовалось женить братьев, а после он стал стар для брачного рынка. Успей он вовремя, его дети были бы теперь такими, как Мария и Амир. Он думал об этом иногда, они грели его сердце.

На вырученные от продажи рисунков деньги Амир купил старенькую гитару. По вечерам он стал петь в «Шейке Раджа». Мария украшала столы разноцветными пластиковыми колпачками, зажигала в них свечи. От бриза огоньки метались внутри, но не гасли. Люди приходили послушать песни Амира, посмотреть на океан, неспокойный ночами, тёмный. Амир пел весёлые и грустные песни тоже:

– Ты причина моей улыбки, причина для пения, я не могу жить, не могу жить без тебя.

Мария ходила между столиками, улыбалась гостям, счастливая, что её любовь не умерла. Она научила Амира нескольким песням своей страны. Он пел их с акцентом, иногда смешно путал слова, но земляки Марии, узнавая песню, буйно ликовали. Подпевали, кричали:

– Во, мужик даёт!

После песни вскакивали, жали ему руки и обнимали, отчего смуглое лицо Амира затапливало смущение. В шейке начиналось безудержное веселье, танцы. Шлягеры заказывали за деньги. Бесшабашные туристы гуляли с задором. Мария видела, что страна её стала другой: теперь не только люди вроде мужа могут летать на океан. И в приезжих этих нет ни звериной хватки, ни отчаяния.

После закрытия Радж считал выручку, и рупии шуршали, как деревья, отделяющие берег от посёлка. Он не жалел доли своим работникам и ни разу их не обидел.

Мария и Амир уходили с пляжа тёмной тропой, мимо сосен на недостроенную виллу. По тропе бегали собачьи стаи, они кормили собак остатками еды из шейка. Благодаря работе они сами были сыты. По дороге они тихо обсуждали, сколько денег получится отложить за сезон и как быть дальше. Но эти разговоры быстро угасали, слишком много неизвестности было в них. На этой ночной дороге Амир однажды спросил Марию:

– Знаешь, какие мои любимые слова?

– Не представляю. Из песни какой-нибудь?

– Нет, не из песни, просто слова. «Всегда стремись к луне, даже если ты её упустишь, то окажешься среди звёзд».

– Это про тебя, про твои концерты в шейке, – улыбнулась Мария.

Убийца любви

Давай забудем бурю,

Из-за которой мы отбились

От наших караванов

И оказались вместе

Тёмной ночью.

НИРУПАМА ДАТТ, «ПЕРЕД ПРОЩАНИЕМ»

Мукта собиралась на съёмки. Фильм был хороший, с приличным бюджетом, пожертвованным скучающим сыном богача. Роль её, правда, была крошечной, эпизодической, но при этом важной. Короткий момент из детских воспоминаний главного героя. Мукта играла мать мальчишки, которую отец прогоняет из дому. Мать прогоняют, а дальше до финальных титров отец и главный герой живут вдвоём. Мать больше нигде не появляется, а воспоминание о ней длится несколько минут. Но эту роль Мукта получила с трудом, после многочасовых очередей, договорённостей и обивания порогов. Она дорожила и радовалась ей.

– Я похожа на китайца, – усмехнулась Мукта зеркалу. – Ужасный тональный крем, и будет заметен под софитами.

Мукта похлопала себя по щекам. Знала, что ей даже не нужно будет переходить в роль, ведь она и есть женщина, которую прогнали.

В первые дни после травмы Гоувинд улыбался, как двухлетний ребёнок, и путался в людях, которые окружали его много лет. Постепенно воспоминания заняли нужные полочки в картотеке его памяти. Он вспомнил Мукту, планы о свадьбе. Родители приехали проведать его. Они отнеслись к ней радушно, даже тепло, как к будущей невестке. Мукта снова радовалась каждому дню. Но скоро счастье с размаху ударилось об ужас.

Память вернулась, но чувства к ней пропали в чёрных дырах бессознательного. Цепочка нейронных реакций, тончайших химических связей разорвалась, и любовь погасла, как фонари вдоль проспекта, когда муссон заливает подстанцию.

Гоувинд ходил к ней, как прежде, на спектакли. Как и прежде, сидели они в уличном кафе у театра Притхви, спускались к пляжу Джуу. Но рядом с ней находился посторонний. Тело его таскалось за ней, а душа потерялась где-то. Выскрести прежнюю искру из пространства отчуждения оказалось невозможно. Гоувинд стал равнодушен к сценариям, к самому нектару жизни, который раньше пил с наслаждением.

В последний раз они купили хрустящие досы с картошкой и ели их из пластиковых тарелок на камнях Джуу. Разговоры, такие живые и непринуждённые раньше, гасли, едва начавшись. Наконец Гоувинд сказал:

– Ты видишь сама, наша затея была неудачной. Индуисты и сикхи не могут быть вместе.

– Почему ты говоришь так? – сказала Мукта, оставляя текущую подливкой досу в тарелке. – При чём здесь религия? Мы никогда не были религиозны.

Она сказала это тихо, чувствуя смерть в каждой своей косточке и прожилке, в микроскопическом хлипком скелетике зародыша.

– Мы разные. Думаю, я неспособен любить хоть кого-нибудь, а жить без любви не хочу. Я столько писал об этом. Такие браки пусты. Они не для меня.

Мукта метнула бумажную тарелку, соус испачкал песок. Пенджабский огонь загорелся в её огромных глазах, она замахнулась сумкой на Гоувинда, но побоялась снова разбить ему голову и ударила камень, а потом побежала с пляжа всё быстрей и быстрей. Домой, домой, чтоб там заплакать.

Она добивалась справедливости в полиции, ведь это было нападение. Ей чудилось, что если преступника накажут, то вернётся и прошлое. Но когда её спрашивали про ущерб, она говорила, что потерпевший утратил память. Тогда её спрашивали, как долго не возвращается память и есть ли справка врача о диагнозе «амнезия». Она отвечала, что память вернулась, но не вся. Ей с раздражением задавали новый вопрос: «Вас узнаёт потерпевший?», и Мукта говорила, что узнаёт. Полицейский, измученный потоками жалоб и жарой, устало говорил: «Послушайте, мадам, здесь нет никакого ущерба. Идите домой, мы и так завалены работой». Она отправлялась в другой отдел, с такими же вентиляторами и жёлтыми кипами бумаг. Там говорили то же. Никто не хотел искать убийцу любви.

Мукта шла через позор, безысходность, жгучий стыд перед родителями. Папа и мама поверили ей, а она так бессовестно их разочаровала, снова они страдали из-за неё. «Ты всех оскорбила, – повторяла сестра. – Ты всем инсульт сделала, вот что! Зачем выставлять такие вещи напоказ?»

А внутри росла жизнь, так похожая на ягодку личи. Накануне съемки Мукта пришла в старые кварталы Версовы, к самому Дворцу Ашриты, где они все были так счастливы совсем недавно. «Все мы шагнули не туда, – подумала Мукта о себе и исчезнувших друзьях. – Мы сделали что-то случайное и радостное, но неверное, как поцелуй у ног богини».

Мукта пришла в старую Версову не к Гоувинду – больше она не желала унижаться перед незнакомцем, а в дом напротив Дворца. Акушер сказал, что ещё немного, и он бы не смог помочь.

– Это желанный ребёнок, – сказала едва слышно Мукта, – такого желанного ребёнка ещё не рождалось на Земле.

– Так что, вы не будете делать процедуру? – уточнил акушер. Он спешил, у него было много записей.

– Буду, – сказала она шёпотом.

Скоро ягодку личи вытащили наружу, и она задохнулась за одну секунду на остуженном вентилятором воздухе.

Ночи Морджима

Теперь безземельные, вырванные с корнем,

Мы кормим свои души

Светящимися воспоминаниями.

МИНА КАНДАСАМИ, «НАСЛЕДИЕ»

Мария и Амир собрали по посёлку картонные коробки, постелили их на бетон. У каменной комнаты было три далёких друг от друга стены. Вместо четвёртой – пустота, выход в заросли, к ручью. Заросли были полны щебета и шороха, журчания воды. Птица коял внезапно разрывала пронзительным криком монотонный шелест и чириканье.

Со стороны зарослей они ничем не огораживали пространство своего жилища, чтобы не выставлять его напоказ. Они решили, что просто спящие на полу люди менее видимы, чем люди, которые огородились лохмотьями.

Шло время, и становилось ясно, что от совершённого преступления невозможно будет отмыться, оно навсегда пустило корни в истощённую почву их душ. До конца дней преступление будет терзать, пить соки из этой слабенькой материи. Мария испытывала тоску и вину не меньшую, чем Амир, как будто её руки схватили бутылку и ударили ей по большой доброй голове Гоувинда. Оба стали изгнанниками, неприкасаемыми.

Только выживание и желание жизни не давали цепким корням греха до конца обескровить их сущности. Оказалось, что тяжесть на душе не мешает каждый день передвигаться, есть, быть среди людей. Они без слов договорились не вспоминать побег, чтобы мир вокруг не услышал тайны и не разлучил их. Жизнь на Андери закопали в землю, как мертвеца. Земля покраснела, потрескалась, но не разверзлась.

Кустарники и деревья возле виллы дышали и бились вокруг них ночами. Мария и Амир, сцепившись, прислушивались к тихим разговорам новых соседей – двух бродяг из секты агхори, худых, как прутья, со спутанными космами, с тряпками на пустых бёдрах. Они вдыхали дым их костра, разведённого тут же на бетонном полу. Как же они были близки к этим отречённым.

Агхори пришли неизвестно откуда, как ветер, что приносит запахи тлена. Они поселились за бамбуковыми перекрытиями, в другой части этажа. Мария и Амир тайно радовались присутствию этих полупризраков. Судьба с ними не казалась одинокой, а ночи долгими.

Иногда по бамбуковым галереям плыл сладковатый аромат опиума. Лес стучал, как зубы замерзающего. Слышалось тяжёлое дыхание океана, плеск реки, осторожный бег ручья. Воздух рассекали летучие мыши. Амир, чтобы прогнать ужас ночи, рассказывал Марии в самое ухо:

– С нами живут святые. Они не делят жизнь на хорошее и плохое, на тьму и свет, грязь и чистоту. Они не знают отвращения.

– Чёрные монахи, как мы с тобой, – говорила Мария.

– Да, мы можем сказать и так.

Мария боялась, что агхори приучат Амира курить маковый опиум. Ведь так легко привыкнуть, найти забытьё хоть в чём-нибудь. «Его жизнь даже хуже, чем моя», – думала она об Амире, о смертельно раненном пешве, который стонал в лихорадке посередине этажа между ними и агхори.

Звенели москиты, их ненасытные хоботки без устали тянули кровь. Ночи не имели конца, как до начала времён. Первобытная женщина вжималась в первобытного мужчину сильнее, чтобы согреться. Если бы могла, она забралась бы в него, жила бы под его кожей.

Мак агхори

После смерти птиц

В голове звучат их голоса.

После полного уничтожения

В воздухе висят родные тени.

ДЕЛИП ЧИТРЕ, «ДОМ МОЕГО ДЕТСТВА»

Мария иногда пыталась сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как её самолёт приземлился в бомбейском аэропорту Чхатрапати Шиваджи, и потом тем же вечером они с Амиром сели в поезд до Асансола. Она старалась, но не могла. В голове гудел океан, мысли ослепляли полуденные лучи. Календарь и дни недели, которые прежде имели смысл и значение, стали ничем. Время обратилось волнами и песком, которые были и будут всегда, как бы ни называли их люди.

Волосы Марии выросли до лодыжек, она была очень худой, сухой от жары. Руки смотрелись длинными и тянулись, как ветви уставших деревьев. Амир как-то уменьшился и сжался.

Если бы не Мария, он бы убил себя. Надежда подло разбилась, чёрный яд злодеяния отравил его душу, сердце, капилляры. Ядовитая кровь омывала органы, мозг. Сотни раз в каждый час каждого дня он хотел пойти в полицию и всё рассказать, а потом сгнить в тюрьме, как надлежит убийце. Только Мария, её мученический и светлый образ, останавливала его. Сдаться означало совершить ещё одно убийство.

Те, кто бывал в тех потайных уголках, где остались наши изгнанники, знают, что полиция там появляется редко, если только случилось что-то истинно кошмарное. Люди живут подобно умным муравьям в заложенных природой и историей правилах. За ними не нужно следить, они сами знают, куда и когда им идти, что делать и говорить. Мария и Амир понимали, что отныне должны до конца дней скрываться в муравьиных кельях, пахнущих землёй и сырым деревом.

Однажды Амир не пришёл в шейк петь. Туристы просидели на берегу и разошлись. Мария с Раджем вдвоём перетаскали лежаки и накрыли их брезентом. Радж отвёз её на байке в посёлок. Она прошла тайной тропинкой между кустов к недостроенной вилле. Отсветы огня метались по бетонным стенам, лестнице и потолку словно по сводам пещеры. Амир лежал в углу у агхори, сонный. Она позвала его тихим голосом, не приближаясь к части аскетов:

– Амир, Амир.

Амир сказал сиплым голосом одного из бродяг:

– Женщина, я ничего не хочу и ни к чему не стремлюсь больше.

Агхори считали деньги. Мария заплакала – он отдал заработок нескольких дней. Ночью она тряслась от холода и тоски. Амир на другой стороне этажа беседовал с бродягами в сладком полусне.

– В газетах писали, что Фархан Хасан был бедным актёром, ютился десять лет с друзьями в комнатушках на окраинах Бомбея, – говорил Амир медленно с долгими паузами после каждого слова, – но никто не написал о ширине его рисовых плантаций. Никто не поведал народу, что его дядя политикан в Совете штатов. Король боевых искусств Пареш Каур учился в Таиланде на деньги отца, а нам пишут, будто его учили подворотни Бахадура[49]. Всюду обман. Единственный шанс для простых людей я упустил, братья.

– Оставь это, – удивительно ясно отвечали агхори одновременно. – Бывает, что всё переворачивается наоборот. В своих странствиях мы видали королев Болливуда, которые спились и просят подаяние в священном Варанаси. Видели моделей, бывших красавиц, которые продают людям куски мыла в туалетах на трассах, и их жажда – доза героина. Мы встречали певцов, которым подпевала страна, они работали сторожами в парках и госпиталях, и это ещё милостивая судьба. Владельцы автомобилей и вилл подыхают в трущобах. Оставь эти размышления, брат, смерть, так или иначе, сожрёт нас всех.

– Чтобы выйти на свет, нужно попасть в полную тьму, – звучал чей-то четвёртый незнакомый голос.

Утром, когда Амир очнулся и вернулся к Марии, испачканный пеплом и постаревший, она отхлестала его мокрым платьем, выстиранным кое-как в ручье. Он сидел на корточках на полу, не сопротивлялся ударам. Слёзы брызнули из её глаз, ей стало так жалко Амира, его мёртвые мечты о кино, брошенный маленький театр.

Они были виноваты друг перед другом за чувство, обратившее их жизнь в руины. Каждый был виноват перед другим за то, что жил, и эта вина ещё сильней скрепляла их, как подельников, которые идут во мрак грабить дома.

Они обнялись в пыли бетонного пола.

– Зря я тогда заговорил с тобой в храмах Элефанта. Не надо было мне этого делать, – улыбнулся Амир, погладил её по волосам.

– Тогда бы мы прожили свою жизнь, как мертвецы.

Стёклышко

Так ничтожно ты ожидала,

Что незнакомец будет

Заботиться о тебе, если ты плачешь —

Что за глупость!

МИНА КАНДАСАМИ, «ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, УСТУПАЕТЕ ИЛИ СОПРОТИВЛЯЕТЕСЬ»

На другой день после визита к акушеру Мукта, опухшая от слёз, пришла на съёмку. Она была разбита и несла к людям свои осколки, кое-как прилепленные друг к другу. Оказалось, что для сцены расставания с сыном это то, что нужно.

– У тебя получается, – сказал режиссёр.

Работа спасала её от чёрного ливня в душе, который шёл не прекращаясь. От него смоляными становились даже её следы, когда она шла куда-нибудь одна. Ей везло, предлагали новые роли в сериалах и в театре. Она вела курсы драмы в частном институте.

Через время её добрый папа, страдающий за своё дитя, нашёл благородного человека из сикхов. Папа отыскал его через знакомых, чередой междугородних звонков из Дели, бесконечным щебетом бабушки и мамы с далёкой роднёй. Он был инженером в большой компании, они с Муктой поладили. В первую встречу она ожидала кого-то в тюрбане, а увидела опрятного современного мужчину с короткой стрижкой и в галстуке, улыбчивого, вежливого. Его по-детски восхищало странное занятие Мукты. После свадьбы они никак не могли завести детей и через несколько лет взяли близнецов из ченнайского приюта.

Гоувинд потерял всякое влечение к сложным любовным историям. Начал зарабатывать сценариями дневных шоу на малобюджетных каналах, сниматься в массовках передач для домохозяек. Он жил один во Дворце Ашриты, гости к нему ходили редко. Им там было скучно. Азиф перебрался в дом у пляжа Джуу и скоро пропал, растворился в вечеринках и сделках, в сети новых знакомств, более успешных, чем безымянные артисты района Андери.

Гоувинд постоянно чувствовал потерю чего-то важного. Словно он забыл надеть очки, и мир вокруг сделался расплывчатым, невзрачным. Ему всё чудилось, будто что-то выпало из сердца. Стёклышко, игрушечный шарик выпал и улетел в щель на тротуаре. Ни найти, ни вспомнить, каким он был.

Мастера кино разорились. Фильм о пешве через много лет снял другой режиссёр с другой командой. Фильм вышел красочным, но его красота стала похожа на красоту других подобных картин, как схожи очаровательные близнецы, платья с фабрики и бисер. В главных ролях сыграли знаменитости. Впрочем, вы сами можете посмотреть, если ещё не видели.

Бисер

Море забирает мою жизнь,

Я вижу, она течёт,

Вот забытые части:

Розовое небо,

Сломанные браслеты,

Тёмный силуэт рыбака.

ТИШАНИ ДОШИ, «ПРИЛИВ»

Мария съездила на рынок в Мапусу, купила бисер и леску, разноцветные нитки. Она заметила, что приезжие любят носить браслеты из бисера и мулине, и научилась их плести. По ночам при свете костра, как доисторическая женщина, она плела на продажу браслеты с надписями «Гоа», «Радж кафе», «Индия». Скоро она достигла в своём искусстве больших высот: могла выплетать пальмы, планету с материками, деревья баньяна, созвездие Пегас. От ночной работы при тусклом свете глаза её болели, тонкая кожа вокруг них изошла морщинами.

Потому что браслеты очень нравились ей самой, их хорошо покупали. За ночь Мария старалась сплести очередную партию: чем больше браслетов было, тем лучше они смотрелись вместе.

Во время торговли Мария обнаружила, что гости из её страны перестали узнавать в ней землячку. Сам язык её стал ломаным, рычащим. Все слова были смешаны в кашу, она забывала, на каком языке говорит. Её кожа была тёмно-коричневой, но не такой, как у Амира – цвета кофе с молоком, а древесного оттенка.

Бесконечный труд принёс свои плоды: из недостроенной виллы они перебрались в бунгало на пляже неподалёку от шейка. Их новый дом был куполом из бамбуковых палок, синего брезента и сухих пальмовых листьев. В нём стояла настоящая кровать, которая служила им обеденным столом, кабинетом и гостиной. Рядом были построены фанерная душевая и туалет. После стольких дней на задворках жизни их хозяйство казалось им королевским.

Мария плела теперь браслеты уже в свете электрической лампочки. Плела, учила Амира песням своей земли. Часто она путала целые куплеты, как будто в голове у неё плескались волны. Наши слова залезали к ней в рот и выскакивали, как проворные крабы.

Она напевала будто заклинание:

Нахин саб куч тиик си чала гая,

Моско не турант нирман нахин кия,

Мааско аансуу мейн вишвас нархин карта тха,

Муджу пиар пар вишвас тха[50].

Иногда Марию и Амира вдруг охватывало веселье, несмотря на усталость, они шли к океану. Свет в бунгало оставляли включённым, чтоб не потеряться в огромном космосе ночи. Амир не умел плавать и заходил в воду по пояс, Мария пыталась его топить и хохотала.

На чёрном вулканическом берегу мерцали золотистые песчинки. Черепашки ползли на берег, чтоб зарыть яйца с детёнышами. Дорожки, которые они чертили костяными животами, смывала вода. В прибрежных зарослях что-то жило. Мария и Амир занимались любовью в приливе, как дикие люди, не знающие границ своего жилища и стыда. Когда они возвращались мокрые и дрожащие в своё бунгало, песок скрипел на зубах и сыпался из волос.

Песчаные тропинки

Лачуга из соломы и семени,

Из которой выходят мужчина и женщина.

МИНА АЛЕКСАНДЕР, «ГОЛУБОЙ ЛОТОС»

Когда они жили на Андери, Амир хранил в жестяной коробке целую ленту презервативов. Серебристая лента тянулась из коробки и никогда не заканчивалась. Амир забыл коробку на антресоли во время побега из деревни рыбаков. Мумтаз вместе с рубашкой, которую погрызли крысы, выбросила их на свалку с омерзением.

Для Марии не стало внезапным или удивительным, когда она поняла, что беременна.

– Что ж, всего лишь ещё одна сложность на бесконечном пути из препятствий, ещё одно новое обстоятельство, оттягивающее встречу с детьми, – сказала она привычно.

Ехать в больницу было рискованно, они не знали, попросят ли там документы. Идти к повитухам, что работают с нечистым инструментом, побоялись. Довольно быстро они махнули на беременность рукой и продолжили жить как жили. Будто ничего не случилось особенного: созрел финик или прилив намочил деревянные ножки лежаков, поставленных слишком близко к воде.

Странно было, что живот рос молниеносно. Мария помнила, что в прежние её беременности всё было не так, тянулось медленно и муторно. Но она привыкла, что время здесь ведёт себя своенравно. Неуправляемое человеческими законами, оно не может быть посчитано.

Ей никогда не было тяжело. Радж просил её отдыхать, а она делала всё с прежним рвением: мыла доски пола, таскала лежаки, разносила туристам еду с улыбкой. По ночам плела браслеты и почти не спала. Она вспоминала себя раньше, когда она была моложе и как будто слабей. Тогда её мутило месяцами, у неё был капризный голос, противный ей самой, она всегда ходила на анализы и взвешивания. Теперь она была сильная и дикая, худая, с торчащим острым животом, который разрывал выцветшее платье.

У Амира она не вызывала никаких эмоций, иногда даже лёгкое отвращение, как что-то чрезмерно естественное, чуждое его душе, которая искала красоты высокого искусства. Марии это было безразлично, ей нравилось только работать, скоблить, чистить, подавать и продавать. Она любила гостей шейка, беззаботных настолько, что, казалось, изнутри они прозрачны. Она обожала делать для них что-то приятное: украсить тушёную рыбу лимонами и зеленью, причудливым узором разложить на блюде жареного кальмара, порезать в мороженое папайю как чаши цветов.

Марии был по сердцу её дом. Сюда можно было забрать детей, пусть и избалованных комфортом. Она начала откладывать на билет и прятать деньги в полиэтиленовый пакет за бамбуковые палки под потолком. Она ещё не решила, как быть с просроченной визой и старым паспортом, но думала, что сумеет разыскать людей, которые подделывают документы.

Часто она становилась мечтательной и милой. Ей нравились песчаные тропинки среди вьюнка, который рос повсюду, даже на полу их дома. Ей нравилась фанерная душевая, через щель которой были видны блеск океана и далёкие тёмно-зелёные горы. Наконец-то жизнь походила на нормальную, даже напоминала каникулы на летних дачах её детства.

Сейчас я умру

Открой рот, продолжай,

Капает материя,

Тело опусти и вытащи красное месиво.

НИТУ ДАС, «КАК ПОРЕЗАТЬ РЫБУ»

После работы Мария зашла ополоснуться в душ, и вместе с тёплой водой, пахнущей морем, по её ногам потекла другая вода, она показалась ей чуть липкой. В тело пришла глубокая боль, тонкая струйка крови брызнула из носа. Затем тело затихло, чужое, настороженное, отдельное от ума. Через мгновение после этой тишины кости начали стремительно разъезжаться. Яд боли отравил её всю, разорвал на мелкие части, она не смогла дышать. Боль была даже в волосах.

«Сейчас я умру», – спокойно подумала Мария, потому что от боли она не испытывала ни страха, ни скорби. Из глаз высыпались искры. Всё же, опираясь на фанерные стенки, она смыла шлангом землю под собой, нагребла ногами песок на пол и, наклоняясь, пошла между вьюнков на слабый свет своего жилища. В душевой она забыла выключить лампочку, и кабинка светилась в синей темноте, как бумажный фонарик.

Бунгало казалось далёким, словно на другой стороне материка. Когда она добралась до него, голова ребёнка уже распирала всё внутри, рвалась, притянутая планетой. Она села на корточки, издала короткий стон, как все женщины мира, перед тем как ребёнок покидает их чрево.

Амир вскочил. До того он лежал на кровати, размышляя о том, как лучше рисовать воду. Оба увидели, что их ребёнок умирает или уже умер. Он был фиолетовым, как листья кислицы. Они захлебнулись от жути и омерзения смерти. На пляже завыли собаки, почуяв кровь. Земля закружилась так быстро, что можно было сорваться и улететь в темноту. Мария знала, что теперь ей нужно будет вслед за мёртвым ребёнком родить послед. Она поползла за постройку в кусты, и остатки выскользнули из неё легко. Мария заплакала и тут же услышала крик новой жизни.

Когда она втащила себя в бунгало, крепкий фиолетовый мальчик кричал от ужаса и одиночества.

Она забралась на кровать, а Амир, ступая, как очень старый старичок, положил к ней ребёнка. Черничные губы жадно впились в её сосок, разыскивая утешение от тоски ночи. Ручки с малюсенькими фиолетовыми пальчиками сжались в кулачки. За приоткрытыми веками виднелись совершенно чёрные глаза, и даже белок был с угольным оттенком.

– Какой кошмар, Мария, – сказал Амир. – Я не ожидал, что так будет.

Он принёс воды, и они обмыли мальчика. Потом снова приложили к груди. Когда младенец уснул и сосок выпал из влажного ротика, Амир проводил Марию в душ и сам помыл её. Она вскрикивала, когда он прикасался к истерзанным рождением ребёнка местам. Потом Амир перестелил постель, и они легли, всё ещё чувствуя нервную вибрацию, слыша, как собаки за стеной шумно рвут послед.

Обратно в шейк

Но копая пески, черпали мы воду,

На коленях мы с сыном следили,

Как светятся черви, и он показал Орион.

МАЛЛИКА СЕНГУПТА, «ЗНАКИ КРОВИ»

Через два дня после родов Мария привязала ребёнка к спине тканью и пришла работать в шейк. Радж сказал:

– Думаю, тебе нужно ещё отдохнуть, дочка.

Но она отправилась на кухню и принялась готовить заказы по списку. Как бы ни был добр Радж, в сезон он мог нанять кого угодно. Допустить этого было нельзя, особенно сейчас. Мария взялась работать с огромным усердием, сначала на слабых ногах, чувствуя гудение и боль в костях таза, постепенно набираясь сил. Она кормила ребёнка на весу. Пока мальчик спал, Мария отвязывала его и укладывала на лежак у шейка, в тень пляжного зонтика.

Теперь, когда у неё появился малыш цвета тёмной орхидеи, она ещё острей тосковала по другим своим детям. Мария жалела их всем сердцем, как самых забытых подкидышей. Она прятала рупии в полиэтилен между потолком и бамбуковой балкой. И хотя их было так мало, она верила, что обязательно накопит на поддельные документы и билеты.

Улучив минутку от работы в шейке, она уходила вдоль океана продавать свой товар. Ребёнок привлекал туристов. Мария давала трогать его ручки и щёки и тут же предлагала купить бисерные и ниточные браслеты. Если бы не пугающая радужка глаз, залитая чёрной тьмой, мальчик мог бы считаться прелестным, как все младенцы.

Марию знали на пляже. С ней всегда говорили женщины, которые массируют ноги иностранкам, и те, что собирают мусор. С ней здоровались другие, что играют на барабанах, пока их дети ходят по канату перед публикой. Ей улыбались и махали рыбаки, зазывалы, хозяева шейков. Мария тоже здоровалась и разговаривала со всеми, но ни с кем не сближалась. Ей достаточно было Амира и мальчика. Несмотря на то что держалась она чуть отстранённо, люди пляжа радовались ей, делали смешные лица для её малыша. Женщины из посёлка приносили для неё козье молоко, тамаринд и листья моринги[51], завёрнутые в газету.

– Добавь в овощи, и будет хорошо. Твой сын станет сильным, как волна, – говорили женщины.

Иногда в молоко они крошили лук, и Мария выпивала его, словно любимый напиток детства.

Мальчик

Родился сын, его кормили,

Так он научился питаться,

Вскоре его поймали за едой грязи.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЕСТЬ ГРЯЗЬ»

У мальчика не было имени. Мария и Амир не знали, как его назвать. Разговоры об этом гасли или превращались в смех. Предложения Амира казались Марии нелепыми. Она не представляла своего ребёнка с мусульманским именем, имена её страны такому тёмному малышу тоже не подходили.

– Мы могли бы назвать его так, как называют детей люди «католической касты» здесь, в Гоа, – предлагал Амир, – Мигель, Филипп или Зозе.

Последнее имя, Жозе, он произносил на гоанский манер, Мария смеялась:

– При чём здесь мы и португальцы?

Мальчик имел чудовищный аппетит. Он выпивал Марию до дна, высасывал всё её молоко, синеватую кровь, кальций костей. Он сильно потяжелел, и носить его на себе стало невозможно.

Он ползал по песку, поднимался, держась за лежаки, и, пошатываясь, ступал, выпрашивая у людей еду. Мария била его за это по рукам, а он смотрел на неё своими ужасными чёрными глазами, и стоило ей отойти, снова приставал к туристам. Кому-то он нравился, эти люди улыбались и угощали мальчика фруктами. Многих он пугал, другие не скрывали брезгливости, хотя мальчик был чистый. Мария купала его каждый день и всегда находила минутку постирать испачканные одёжки, а сохли они быстро.

Мария стала привязывать его за ножку к бамбуковому остову бунгало. Там он строил из песка, листиков и палочек горки, лабиринты, копал подземные туннели. Это было удивительно, ведь Мария отлично знала, что такие маленькие дети не могут долго играть сами и не владеют своими ручками столь ловко. Из-за этого она ещё нежнее любила мальчика.

Амир оценивал ребёнка как ненормального. Для удовольствия Марии он мог взять и пару-тройку раз подкинуть малыша в воздух. В целом ему нравилось, что какое-то новое существо поселилось с ними. Амир называл его просто: «парень».

– Эй, парень, иди сюда, дам тебе яблоко.

Мальчик приползал, задумчивый, садился и грыз яблоко одними дёснами с пробивающимися зубами. Когда Амир подкидывал его, он не смеялся и не пугался, как другие дети, а сохранял задумчивое спокойствие.

Амир не возражал, что Мария оставляет ребёнка у дома. Бродячие коровы и псы никогда не трогали его, а стояли рядом, грустно склонив головы над игрой. Мария постоянно бегала проверить, всё ли с ним хорошо, и видела, что он невозмутимо чертит на тропинке неведомые знаки.

Верёвочка

Как я могу быть прежней,

Глядя в чужое топазное небо.

Мальчик исчез, оставив слабый свет,

Но мои руки помнят его.

ТИШАНИ ДОШИ, «ОТРЫТЫЕ ЛАДОНИ»

Мария проверила мальчика: он сосредоточенно рисовал на дорожке длинные волнистые узоры. Мария оставила ему два очищенных банана и убежала в шейк перемывать посуду. Люди шли, тарелок не хватало. В закутке кухни Мария до блеска натирала тарелки и бокалы со средством, которое специально купила в Мапусе. Она знала, что в других шейках никогда не бывает подобной сверкающей чистоты. А ведь туристы ценят свежесть, даже намеренно ищут её в беспорядке посёлка. Ей приятно было делать что-то для людей. В закутке кухни Марии казалось, что она важный человек и по-своему исправляет несовершенства бытия.

Она протирала посуду выстиранным заранее полотенцем, когда чёрная ящерка выскользнула из мусорного пакета, пробежала стеной и выскочила на веранду, где отдыхали гости. Кто-то засмеялся ящерке, петляющей между столиками.

Прошло примерно четверть часа, когда Мария вернулась к бунгало и вскрикнула от разверзшейся пустоты. Верёвочка была аккуратно развязана, у входа – никого. Она побежала вокруг бунгало, на пляж и снова к дому. Внутри заглянула под кровать, там были только песок и старые туфли. Бросилась в заросли пандана, царапая кожу, продираясь между переплетённых стволов, воздушных корней и острых листьев. Ничего не было слышно, только шелест и жужжание мух. Мария вырвалась обратно на пляж.

Сердце её почти остановилось, и каждый стук раздавался как грохот. Ум погас от страха. Мария только ждала, что вот-вот увидит мальчика, заметит, как он попрошайничает или трогает палочкой океан. Она бежала мимо лежаков и смотрела по сторонам, так что заболели глаза. Солнце жгло и сверкало, ей мешал его чрезмерный свет.

Скоро она поняла, что понадобится помощь, побежала к Раджу, который уже потерял её в шейке. Радж собрал вейторов и хозяев кафе. Стали расспрашивать женщин-мусорщиков, туристов, но никто не видел фиолетового ребёнка.

Часть людей двинулись в джунгли, другие пошли берегом до соседнего посёлка, сорок человек отплыли на лодках в море. Мария металась и слабо скулила, но не плакала. В сумерках вернулся Амир, отправился с мужчинами в лес. Мария обежала посёлок вдоль и поперёк, берег реки, кусты и хижины.

В полицию пойти они не моги, да им бы и не помогли лучше, чем помогал скромный улыбчивый народ Морджима. После заката все в посёлке искали ребёнка. Всю ночь на берегу и среди деревьев дрожали факелы. Никто не знал, как позвать мальчика, у него так и не было имени.

Астролог

Увидела в его мутном рту

Истину трёх миров —

Песок везде,

Всё становится песком.

МИНА КАНДАСАМИ, «ЕСТЬ ГРЯЗЬ»

Поиски шли много дней, но постепенно люди возвращались к привычным делам. Между собой они говорили шёпотом, что мальчик, верно, утонул. Мария каждый день искала его и ждала. Она походила на пепельный труп. Ночами она почти не спала, прислушивалась к шороху песка, которым играл ночной ветер, отчаянным песням цикад. Ей всё казалось, что где-то далеко звучит детский плач. Она выходила из бунгало, и голос ребёнка тут же исчезал в густой масляной темноте. Дни, приходящие после бессонных ночей, были горячими провалами в потоке времени.

В исступлении Мария достала часть денег из тех, что скопила на билет, и поехала к астрологу в Мапусу. Ей нужно было схватиться хоть за слабую надежду, невидимую верёвочку, за которую возможно подтянуться и подтянуть весь рухнувший мир.

Астролог принимал в узкой щели между парикмахерской и чайной. К нему была очередь: родители приехали составлять гороскопы для пар, которых собирались поженить. Кто-то выходил радостный – гороскоп совпал, значит, быть свадьбе. Другие были обеспокоены – звёзды совсем не сошлись, придётся подбирать новую невесту. Даже если молодые понравились друг другу, против неба не пойдёшь.

Мария ждала больше часа, прислонившись к пыльной стене. По автовокзалу сновали разноцветные автобусы. Все люди куда-то ехали, жили. Они смеялись. Только в ней стояла непроходимая пустыня, по которой буря гонит серую пыль.

Вышли последние пожилые кумушки в дорогих сари, внимательно разглядывая переплетение линий на жёлтой бумаге. Мария скользнула в комнатушку, полную бусинок, цветочных гирлянд, свечей, свитков и ароматических палочек. Дым благовоний извивался петлями.

Она как могла рассказала о мальчике. Астролог, старикан в футболке и саронге[52], помолчал. Он посмотрел на неё, на тонкий туман от тлеющей ароматной пасты, на снующие в нише входа автобусы. Потом сказал, что мальчик был не из нашего мироздания, он жив, но ушёл за пределы видимого пространства. У Марии в голове поплыли горячие волны.

Дома она долго бродила вокруг хижины, пытаясь найти нарисованные значки или хоть какие-то следы, оставленные мальчиком. Но их уже давно раздул ветер.

Амиру больно было видеть её муки. Странный черноокий ребёнок всегда вызывал в нём сомнения, как неспособный выживать в мире людей. Его исчезновение выглядело для Амира закономерным, хотя он тоже скучал по «парню».

Мария каждый день отправлялась на поиски. Она исходила лес, она уплывала в море, обошла все соседние посёлки. Работу в шейке Мария почти забросила. Ходила вся исцарапанная шипами гигантских акаций. Однажды Радж сказал Амиру:

– Увези её отсюда, здесь она умрёт от печали или сойдёт с ума.

Кандолим

Эти накрашенные глаза

Плачут о грехах её тела.

МИНА КАНДАСАМИ, «ПОДВОДКА ДЛЯ ГЛАЗ»

Пыльный Кандолим, выбранный Амиром наугад, был улицей, растянутой вдоль океана. В проулках, которые вели на пляж, песок смешался с землёй и мусором. На длинной дороге без конца сигналили байки, эти сигналы пронзали посёлок множеством невидимых игл. В придорожных кафе обедали иностранцы. Беспризорные коровы тянули из баков отбросы.

Сняли комнату. Дверь её выходила на задворки дешёвого отеля. Между зданием и забором стояли ящики с пустыми пивными банками, оплетённые лиловыми растениями. Рядом была отдельная кухня, ароматы сырости и специй густо наполняли воздух. По утрам прилетали побираться на кухню птицы.

Мария и Амир полюбили комнату с широкой кроватью, за которой прятались многоножки, с большим окном, чьи деревянные рамы разбухли и открывались с треском. Из комнаты вели двери в душевую, пол в которой был выложен терракотовой плиткой, и в узкую кухню с конфорками под решёткой окна, в которое лезли лиловые растения, со шкафами в прихожей. Настоящая квартира, в надёжном каменном доме, и у них получалось платить за неё.

Кандолим гудел от туристов. Амир рисовал, пел в нескольких шейках и в одном дорогом ресторане с открытой террасой. Народу на его выступления всегда собиралось много, мест не хватало.

В Кандолиме Мария сумела огромным усилием воли возвратить себе человеческий облик, жить ради Амира и встречи с детьми. «Мне никто никогда не поможет, кроме меня самой», – так сказала она себе. Вымылась, остригла спутанные волосы, купила два ситцевых светлых шальваркамиза, тени и помаду, накрасилась.

Её приняли горничной в гостиницу «Дерево баньяна». Мария поставила себе цель: во что бы то ни стало собрать деньги на билеты и документы. Этой целью, надеждой встретиться с детьми держалась она за жизнь.

Каждый день Мария откладывала от тридцати до четырёхсот рупий. Если отложить было нечего, она не ела и всё равно добавляла купюры к тем, что уже спрятаны в пакете. Иногда, стараясь, чтоб об этом не узнал хозяин гостиницы, флиртовала с постояльцами, приносила им что-то в номер из кухни, украшала комнату цветами, ночным жасмином, рассыпанным повсюду в садах. Постояльцы оставляли чаевые. Рупии и доллары копились быстрей. Мария чувствовала, что вот-вот наберёт необходимую сумму и тогда скажет об отъезде Амиру.

С трудом представляла она себя, такую сильную и одичавшую, в своём прежнем городе. Она понятия не имела, какое сейчас там время года, идёт ли снег. Она была спокойной и уверенной в том, что заберёт детей, привезёт их в Кандолим, и тогда они снимут этаж в вилле на краю посёлка. Она уже присмотрела дом из нескольких небольших комнат. По крайней мере, одну можно было пересдавать туристам. Здесь и в соседнем Калангуте было несколько школ; она видела, что там учились и иностранные дети. В посёлках вообще жило много разного народа, работали, зимовали, скрывались от жизни.

Мысли о мальчике она старалась тушить сразу, не давая им разгореться, чтобы не провалиться снова в чёрную пропасть страдания и безумия. Мальчик мог жить в других пространствах, для которых и был рождён, как говорил астролог. Мария знала, что нужна другим своим детям и Амиру, потерянному и одинокому на перекрёстках судьбы.

Музыка вместо крови

Обману я лес, бесшумно

Проскользну, как тень, я мимо,

Глаз зловещих и змеиных языков.

Позавидуют все верности моей.

ТИШАНИ ДОШИ, «ДРУГАЯ ЕГО ЖЕНЩИНА»

В тот день, название которого мы потеряли, Мария и Амир собирались на работу. Помылись в душе по очереди, сварили чай в кастрюле, добавляя в воду чайную смесь, молоко и сахар, специю масала.

Они пили чай на пороге комнаты, разглядывая сплетения лиловых растений. Из кухни отеля доносился привычный гул, выплывал аромат жареных яиц. Слышно было, как в верхних этажах просыпаются и разговаривают туристы. Сами они молчали, как единое существо, которое и так знает свои мысли и которому не обязательно произносить их вслух. Полицейские подошли очень быстро, за мгновение преодолев расстояние по закутку от угла отеля до их двери. Они не кричали и не скручивали руки, как показывают в кино. Амир бережно поставил на пол стакан и пошёл с ними. Не оглядывался, сутулился. Мария только подумала: «Слава богу, что он чистый и в чистом, возможно, ему больше не помыться». Они также спокойно и скоро ушли в улицу, и где-то совсем рядом завёлся мотор.

Мария села на порог, принимая катастрофу каждой порой. День окатил её жаром. Она подумала, что не видела чёрной ящерицы, предвестницы несчастья, и это внушило ей надежду. От неё впервые за много дней отняли её небесного близнеца, отрезали самую её суть. Ей нужно было встать, найти её, пришить, пока не отмерли ткани. Нужно было что-то делать, пока жизнь не вытекла совсем.

Мария прибрала стаканы, сбегала в гостиницу «Дерева баньяна», отпросилась у хозяина. Поехала в Мапусу на автобусе. У неё из-под груди и по спине текли ручьи пота, подмышки были мокрые. Её запах слился с запахом других женщин и мужчин, которые заходили на безымянных остановках.

Кондуктор орал в дверь, созывая народ, глотал буквы на местный манер:

– Мапса, Мапса.

Люди бежали за автобусом, забирались внутрь. Что-то вечно праздничное было в людях. Не только в их пёстрой одежде в зелёных, сиреневых и золотистых переливах. Даже в автобус они входили с какой-то радостью, словно затевали веселье. Музыка была у них вместо крови. При этом они точно хотели забыть древнюю невыразимую грусть, блуждающую в их глазах…

Автобус петлял прибрежными селениями, в густых джунглях, мимо трущоб и вилл, лавочек с тряпьём и фруктами, мимо домов в разводах плесени.

Приехали на горячую площадь автостанции. В этот час на ней смешались народы, дым горящего мусора и голоса. Женщины тащили на головах мётлы на продажу, мужчины справляли нужду у бетонного забора. Каждый кондуктор выкрикивал, куда едет его автобус. Беспрестанные крики напоминали удары сотни бубнов с металлическими колокольчиками.

Прежде всего Мария решила позвонить. Было страшно звонить родителям сразу, она боялась, что звонок может нарушить их сердца. Мария нашла почту и попросила соединить с сестрой. Переговоры стоили очень дорого. У неё тряслись руки. Сестра сразу подняла трубку, и Мария обрадовалась, что номер её не изменился. Сестра говорила с ней как с воскресшей из мёртвых. Она сказала, что её все давно простили и только бы хотели, чтоб она была жива, что у них всё хорошо, детей хвалят в школе и все ждут её домой. Выкупленные минуты истекли мгновенно. Она ничего не рассказала про Амира, но знала теперь, что где-то далеко у неё есть тыл.

Потом она пошла по неуклюжим, переполненным мотоциклами улицам искать тюрьму. Она продвигалась по указаниям прохожих. Пыль липла к её лицу, открытым рукам. Заброшенные сады, провалы окон не кончались. Город был бурый, как запёкшаяся кровь. Только белоснежное кладбище на горе Алтиньо сияло на солнце.

Тюрьма была на удивление новой и даже казалась красивой после месива города. Несколько женщин с остекленевшими зрачками стояли у стен.

– Может быть, они примут наши передачи, может быть, и нет. Этого никогда нельзя знать, – объяснила одна девушка с полосой храмовой краски на лбу.

Весь день Мария простояла у ворот тюрьмы. Вероятно, её белые волосы помогли, охранники не отправили её, как других. В конце концов, в ранних сумерках охранник подозвал её к своей будке. На её вопросы он сообщил, что сегодня никого не привозили и что скорей всего Амира увезли в Панаджи, искать надо там.

Масляные огоньки

На карте памяти появляются

Знакомые контуры.

МИНА КАНДАСАМИ, «НАСЛЕДИЕ»

Она вернулась к автостанции, вокруг которой гудел и подвывал город. На островке тротуара посреди дороги пели гимны и били в тарелки. Скрипели автобусы, сигналили байки, дымились закусочные. Люди сбрасывали обувь с ног на тротуар и босыми поднимались по узкой лестнице в вегетарианский ресторанчик, увешанный гирляндами. В синих сумерках растекался свет фар. Мария решила ночевать в парке напротив станции, чтобы наутро ехать в столицу штата Панаджи.

В общественном туалете парка, довольно чистом, выложенном кафелем, она, изгибаясь, помылась низко приделанным гигиеническим душем. От воды стало легче, свежей. Мария вышла и села на скамейку парка.

В парке было полно мужчин, конторских служащих в рубашках и брюках. Они сидели по-восточному на широких бордюрах и лавках. На неё поглядывали как бы невзначай. Вечер тёк, очередной счастливый вечер для тысяч людей, которые возвращались домой, ужинали за пластмассовыми столами, разговаривали, отдыхали после жаркого дня. Мария была совсем одна на свете, но душа её сжималась от того, что Амир ещё более одинок и находится, наверное, в аду.

Сторож засвистел в свисток, прогоняя людей из парка. Он закрывал ворота на ночь. Остаться переночевать было никак нельзя. Мария пошла на улицы, по-прежнему переполненные. Ей захотелось плакать, но она лишь вдохнула воздуха. Запах бензина и сандаловых благовоний потёк по горлу.

Сильнее распалялись певцы мантр. Масляные огоньки, мотоциклы, тени людей неприкаянно и как будто всё быстрее носились в синем воздухе. Всё громче в невидимом оркестре стучали металлические тарелки, все чаще ударяли по барабанам тяжёлые ладони. К ней подошла измождённая, как сама Мария, женщина, предлагая купить вязаные сумки. Протянул руку нищий с огромным холщовым мешком. Мария встала от них подальше, у кассы междугородних автобусов. В узкой щели горел уютный жёлтый свет. Лорд Кришна благословлял путников лотосом с плаката. Пожилая кассирша в фиолетовом сари смотрела телевизор.

Мария прижалась к железной решётке кассы, словно пытаясь успокоиться светом лампы, чужим покоем. По телевизору показывали шоу, из тех, на которых сидят зрители. На сцене шутили, люди хохотали, и камера скользила по радостным лицам. Камера поймала огромное детское лицо Гоувинда с широкой улыбкой большого рта. Мария содрогнулась, она схватилась за решётку и впилась глазами в экран.

– Тётушка, это старая программа? – спросила она кассиршу.

– Дочка, это прямой эфир.

Камера плавала по просторной студии, передавая сигналы в забытый богом закуток автостанции. Око её застывало на нарядных ведущих, после шуток отправлялось к публике. Всё происходило будто в аквариуме. Через какое-то время оператор снова подвёл камеру к лицу Гоувинда и задержал на нём около семи секунд, плавно отдаляясь и собирая в объектив восторженную аудиторию. У Марии не осталось сомнений, что это Гоувинд. Радость и мука ожидания окатили её.

– Тётушка, во сколько первый автобус в Панджим? – спросила Мария на местный лад, как все, пропуская гласную.

– В шесть утра, дочка, пойдёт автобус для рабочих. Заходи, поспишь здесь.

Кассирша открыла ржавую решётку, запуская Марию в безопасную пещеру кассы.

– На-ка, возьми одеяло, девочка, – подала кассирша затрёпанный китайский плед.

Мария постелила его и свернулась на бетонном уступке, который днём служил сиденьем для ждущих пассажиров. Шоу шло ещё пятнадцать минут, и за это время Гоувинда показали три раза. Он был здоров и бодр. Марии только показалось, что в глазах за круглыми очками поселился холод, как у мальчика из сказки её детства, похищенного недоброй королевой. Сердце её бежало, ей самой хотелось вскочить, рассказать всему миру о том, что она узнала. Непонятно было, как заставить себя спать и как дождаться утра.

Потом кассирша выключила телевизор, достала бамбуковую раскладушку. Мапуса стихла, только иногда где-то вдалеке пронзали тишину редкие гудки мотоциклов. Мария, которая только что хотела оббежать Землю, вдруг раз и уснула. В голове её вертелся и петлял город. Скоро её разбудил голос кассирши:

– Твой автобус, дочка.

Аve, Maria

Переполненная прошлым

Я иду вперёд.

Все у меня внутри,

Я внутри всех.

КАНАКА ХА МА, «МАЙЯ»

Утром Мария была на автостанции в главном городе штата. Перед её глазами в горячем воздухе метались куриные перья, вёдра, сумки. Она вышла в город, спрашивая у прохожих дорогу в полицию. Пошла по набережной реки Мондови, тяжёлой, беременной кораблями. От реки взбирались на холмы португальские улочки. В колониальных кварталах тосковали о прошлом дома с колоннами и галереями. Ждали, медленно осыпаясь, бывших хозяев в пробковых шлемах, перчатках и одеждах цвета шампанского.

Хозяева не вернутся, их стёр вихрь операции «Виджей». Неравными были силы разбросанных по штату гарнизонов Салазара[53] и индийской армии. В тот год гарнизоны обмелели: Cалазар отослал своих людей в Африку. Индия пришла и атаковала с океана, с неба и земли. В два дня закончилось в штате четыреста пятьдесят лет правления чужестранцев.

Долго жили на земле Гопакапаттам португальцы, дольше англичан не покидали своих вилл. Но и они ушли, оставив на память улочки в Панаджи, белоснежные храмы Гоа-Велья, в которых смуглые монахини читают на латыни: «Аve, Maria, gratia plеna»[54]. В Старом Гоа похоронен Франциск Ксаверий, что проповедовал среди бедноты веру в Иисуса к горечи и протестам браминов. Здесь бушевала инквизиция, горели книги на санскрите, арабском, маратхи и конкани. А вслед за ними горели списки казнённых… Всё исчезло, рассыпаются и дома с широкими балконами.

Мария прошла мимо них к полицейскому участку. Там набирал обороты беспросветный от работы день. Оказалось, тюрьма находится в соседнем городе Васко-да-Гама, за морским заливом. В участке же об арестованных ничего не знают.

Мария снова пошла на автостанцию. Её начинало трясти от напряжения и голода, на жаре гудела голова. В узкой щели закусочной она выпила воды и съела овощные шарики. Еда была вкусной, но есть она не могла, заставила себя.

На автобусе Мария поехала по неровным дорогам, облепленным деревушками, маленькими мечетями, мебельными мастерскими. Выгоревшая жёлтая трава тревожно шелестела над океаном, в небе кружился военный самолёт. «Наверное, учения», – подумала Мария безразлично.

В городе с гордым именем португальского первооткрывателя она открывала свои пути, расспрашивая каждого о тюрьме. Люди жалели её, объясняли, куда идти. Старушка в белых пигментных пятнах на лице, так похожая на бабушку Нарин, проводила её до тюремных ворот. Когда она попрощалась, неторопливо шаркая в город, Марии показалось, что это и есть даади, которая всплыла из залива Малед-крик. Марии захотелось окрикнуть её, но старушка растворилась в мареве.

Она позвала охранника в окошечко будки и сунула ему мокрый бумажный моток рупий. К этому моменту платье на ней было в пыльных следах, по лицу тёк пот, а руки дрожали. Охранник подумал, что она наркоманка с побережья, но рупии взял и отправил молодого солдатика узнать об Амире.

Через сорок минут прожигающего ожидания он неспешно вернулся и сказал, что вчера, кроме двух гуджаратских воров, которые грабили гостиницы, никого не привозили. Мария умоляла узнать ещё и вложила в ладонь оставшиеся рупии. Коричневый кулак сжался, пряча светлую кожу ладони и зажимая купюры. Солдатик опять ушёл. Для вида он побыл где-то в глубине тюрьмы дольше.

– Никого не привозили больше, мадам.

Сладкое сердце

Назови провидением день, чьи петли

Скрипнут, разрешая свету колонизировать

Империю из чайных кружек, всю комнату.

РАДЖИТ ХОСКОТ, «ЭФФЕКТ РАССТОЯНИЯ»

Марии так захотелось, чтоб старушка с пигментными пятнами обняла её, прижала к своей впалой груди. Мария пошла на станцию. Она решила вернуться домой, вымыться, поесть и завтра начать новые поиски. На всякий случай, чтобы не потерять этот день, она снова доехала до Панаджи, опять пришла в полицейский участок. Стала спрашивать об Амире, но там ничего по-прежнему не знали, сказали, что узнавать нужно в тюрьмах.

Мария вернулась в Мапусу, опять прошла все улицы до окраины, опять спросила в тюрьме, не привозили ли Амира. Рупий на бакшиш у неё не осталось, но приветливый охранник и без того сказал, что привезли только африканца, который торговал дурманом по пляжам. Теперь с ним не знают, что делать.

По дороге на автовокзал Мария наконец дала волю слезам. Она села в чахлые кусты обочины и затряслась, как джунгли во время дождя. Козочка, привязанная рядом, щипала травку, по дороге шли люди и неслись мотоциклы. Кто-то спросил: «Мадам, вам помочь?»

Ей захотелось домой. Она перестала плакать, поднялась и пошла.

Автобус до Кандолима набирался долго, пока каждый сантиметр его горячего чрева не заполнился мужчинами и женщинами, школьниками в синих рубашках, бесполыми хиджрами, сумками, звоном браслетов. В автобусе заканчивался бензин, заехали на заправку. Там оказалась длинная очередь из машин и грузовиков. Потом, дорогой, одного малыша стало рвать, и водитель остановился. Сжатые в тесноте люди терпеливо ждали, пока мама водила малыша в кусты, умывала его, поливая из пластиковой бутылки, вытирала ему лицо краем дупатты.

Автобус долго петлял по джунглям, в которых уже блуждали зелёные сумерки. Марии казалось, будто уехала она из дома в прошлой жизни и теперь наступает вечер жизни иной. Ещё она вдруг поняла, что не пропадёт. Она ощутила в своём жалком теле, в клочках души тихую силу.

В Кандолиме Мария зашла в недавно построенный супермаркет, натолкнулась на полных немок, для которых катал продуктовую тележку индиец в шортах. Она купила лепёшки и растворимой лапши «Патанджали». Ей стало почти хорошо в знакомой обстановке повседневности.

Мария побрела по дороге, не замечая, как упало за посёлок солнце. Через сотню метров от магазина был поворот к их дому. Она зашла в ворота, повернула за угол и удивилась, что в окне горит свет. Подумала: «Забыла выключить и не заметила днём, теперь больше платить». Но свет падал и из приоткрытой двери.

– Господи! – сказала Мария шёпотом. В голове, как вспышки при перебое электричества, побежали мысли: в комнату забрались бандиты или хозяин выселяет их, собирает вещи. Может быть, это и не их комната, она перепутала свой закуток после бесчисленных поворотов, туннелей и ниш. Но ящики, оплетённые лиловыми лианами, были теми же. Она осторожно открыла дверь и увидела призрак Амира, который ставил на плитку кастрюлю с чаем. Он обнял её коротким быстрым движением.

– Гоувинд жив, – сказала она сразу, – я видела его по телевизору в шоу.

– Я чуть было во всём не сознался! Полиция задержала меня по ошибке как мошенника. Один парень обманывал белых туристок, жил с ними и забирал деньги. Меня приняли за него. Кто-то показал на нас, думали, что ты такая туристка.

– Я искала тебя повсюду, в Панаджи, в Мапусе, я в Васко ездила.

– Неужели хозяин не передал тебе? Мне разрешили позвонить. Я звонил вчера днём, сюда в отель, к хозяину. Я был в участке в Калангуте, там столько задержанных, я минуты считал до восхода, когда меня вызовут и допросят. Только утром приехала одна пострадавшая дама, сказала, что я не преступник.

– Я ничего не знала, я всю ночь была в Мапусе.

– Сколько ты страдаешь из-за меня, сладкое сердце. Иди в душ и будем пить чай.

Амир приготовил чай. На каменной ступеньке у входа они стали пить его, слушать, как шуршат деревья и кричат вечерние птицы.

Через несколько месяцев Мария улетела в свою страну. Амир ждал её, пинал по закутку банки, смотрел на медленные штрихи самолётов в небе. Иногда он думал, что, возможно, она никогда не вернётся и так будет лучше.

Благодарности

Благодарю моих литературных агентов Елену Зотову и Алексея Числова за судьбу, подаренную книге. Древние силы передали текст в их руки во время отчаянного положения, почти такого же, как у наших героев.

Спасибо за веру, которая была так нужна, и помощь, без которой всё исчезло бы без следа, за билет на литературный поезд для Амира и остальных.

Тем, кто сегодня ещё идёт в темноте, желаю такой же феи-крестной на пути.

https://www.elenazotova.com/

Примечания

1

Здесь и далее переводы автора.

2

Дупатта – длинный шарф, часть традиционной женской одежды.

3

Пандал – маленький храм.

4

Дурга – богиня в индуизме, особенно почитается в Западной Бенгалии.

5

Бета – сын (урду, хинди).

6

Чаача – дядя (хинди, урду).

7

Пуджа – молитва, обращение к богам в индуизме.

8

Традиционное бенгальское сари с ярко-красной каймой, шёлком цвета слоновой кости.

9

Вольный перевод фольклора.

10

Сабсе боди бети – самая старшая дочь (хинди).

11

Сундарбан – самый большой на Земле мангровый лес, заповедник тигров, приходится на территорию Западной Бенгалии и Бангладеш.

12

Первые строки стихотворения Ниранджана Бхагата «Аквариум» на языке гуджарати: «Рыба плывёт. Разве помнит она свою прошлую жизнь? Здесь не солнце – неоновая петля».

13

Чайвалла – уличный продавец чая в Индии.

14

Самоса – жареный пирожок.

15

Камис – традиционная мужская одежда мусульман.

16

«Махиндра» – автомобиль индийского производства.

17

Ааракшан – бронирование, резервирование (хинди).

18

Бат – денежная единица Таиланда.

19

Доса – блинчик из рисовой муки, чатни – соус.

20

Пенджабцы – жители региона Пенджаб на севере, в Индии исповедуют в основном сикхизм, который возник как альтернатива индуизму и исламу, не ограничивает Бога до одного народа, проповедует братские отношения к людям всех конфессий. География приграничного региона, его история повлияла на воинственный темперамент пенджабцев.

21

Театр Притхви – один из самых известных театров Мумбая, основан влиятельной актёрской династией Капуров.

22

Слова песни «Розовый взгляд» из кинофильма «Поезд» 1970 года. Песня в исполнении Мохаммеда Рафи до сих пор популярна в Индии, так же как в России популярны песни из кинофильмов Гайдая.

23

Саронг – полоса цветной ткани, которая обёртывается вокруг пояса, наподобие длинной юбки.

24

Мумбайкар – житель Мумбая на маратхи (суффикс «кар» означает «житель»).

25

Пани – вода (хинди).

26

Названия районов Мумбая.

27

Биди – папироса-самокрутка, смесь трав и специй, завёрнутая в сухие листья.

28

Пайс – мелкая монета, сотая часть рупии.

29

Гарбхагриха – на санскрите «чрево храма», святилище со статуей божеств в индуистском храме.

30

Пешва – от персидского «первый, лидер», титул в Империи маратхов, эквивалентный современному премьер-министру.

31

Хакамнама – гимн сикхов, в котором заложены правила (приказы).

32

Сикхи никогда не стригут волосы и носят их под тюрбаном.

33

Nice, nice – хорошо, хорошо (англ.).

34

Хиджры – неприкасаемые мужчины в одежде и с манерами женщин, «третий пол».

35

Ача – да, хорошо, ладно (хинди).

36

Дарга – храм, построенный на могиле почитаемого религиозного деятеля, часто суфийского святого или дервиша.

37

Даади – бабушка (хинди).

38

Канче (канча) – уличная игра стеклянными шариками. Игроки стреляют или ударяют по шарикам в поле и забирают те шарики, по которым попали.

39

Ракшасы – демоны, злые духи в индуизме и буддизме.

40

Хорошо? Приятно? (англ.)

41

Да (англ.).

42

Я сделаю всё возможное (англ.).

43

Бхай – брат (хинди).

44

Амритсар – священный город сикхов в штате Пенджаб на севере Индии.

45

От английского «run» – пробег, в крикете игрок пересекает поле (питч), пока летит мяч, зарабатывая очки.

46

Эй, дядя, купи кольцо! Изумруд принесёт тебе удачу! (хинди)

47

От английского и хинди, waitor (англ.), vator (хинди) – официант.

48

Пандан – кустарник, растущий в тёплых странах Восточного полушария.

49

Бахадур Нагар – район Мумбая, известный тем, что принимал беженцев сикхов и индуистов из Пакистана после обретения независимости.

50

Не сразу все устроилось,

Москва не сразу строилась,

Москва слезам не верила,

А верила любви (хинди).

51

Тамаринд – индийский финик, моринга – дерево, плоды и листья этих растений используются в качестве приправ.

52

Саронг – ткань, обёрнутая вокруг пояса, наподобие длинной юбки.

53

Салазар – премьер-министр Португалии в течение 36 лет, в том числе в период аннексии Гоа Индией.

54

Аve, Maria, gratia plеna – Здравствуй, Мария, преисполненная милости (лат.), слова католической молитвы.

Content

Александра Нарин
Поцелуй у ног богини

Галаджункья

Вечер в доме Амира

Отец смотрит с крыши

Али

Изумрудные лужайки

В пристройке

Злые времена

Правила

Амир рисует на газете

Ночью ты смотришь в дома

Мумтаз

Старик

Супруги

Первенец

Остров безмолвной печали

Кружево Колабы

Исход из Асансола

Я принимаю их

Во Дворце Ашриты

Имена домов

Ааракшан

Ангелы

Безымянные артисты

Альпийские луга

Изгнание

Бездна

Гоувинд и Мукта

Истории Гоувинда

В парке

Азиф

Тонкие буквы

Почему пресно?

Чёрный ситец

Открытки

Погуляй со мной

Держите меня, друзья

Народец коли

Вода

У подножия

Масло и рис

Даббавалы и крысоловы

Джаянти

Стены лачуг

Сгустки

Муссон

Пенджабский храм

«Кастико»

Молитва

В дороге

Старинные миниатюры

Пешва

Письмо

Великая Трущоба

Дарга Махима

Даади

Очередь

Пыль

Духи ночи

Паола

Ракшас

Названия дней

«Си Палас отель»

Возвращение к подножию

Ягоды личи

Малед-крик

Бакшиш

Генеральная репетиция

Бессонница

Ночь во Дворце

Бхай, брат

Тёмный ветер

Эй, дядя!

Гопакапаттам

Пара нищих

Рисунки

«Шейк Раджа»

Среди звёзд

Убийца любви

Ночи Морджима

Мак агхори

Стёклышко

Бисер

Песчаные тропинки

Сейчас я умру

Обратно в шейк

Мальчик

Верёвочка

Астролог

Кандолим

Музыка вместо крови

Масляные огоньки

Аve, Maria

Сладкое сердце

Благодарности

Примечания