Игорь Шестков

Повелитель четверга. Записки эмигранта

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© И. Г. Шестков, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Алый галстук

Удивительно теплая и дождливая весна нынче в Берлине. В конце февраля уже порхали бабочки, жужжали мухи и лопались первые почки. Сирень отцвела в марте. В апреле прилетели журавли.

Теплая, но не жаркая, и дождик идет часто. В районе, где я живу, деревьев не много, зато травы, кустарники и цветы растут тут как в Эдемском саду. В этом году – мелкая зелень до того ароматна, пышна и мясиста, что хочется превратиться в мальчика с пальчика и отправиться в эти джунгли на поиски синих стрекоз с изумрудными глазами. Делать это впрочем не советую, у нас тут много крыс, праздно рыскающих собак, любопытных сорок и прожорливых ворон.

В мае, недалеко от огороженной высокой решёткой спортивной площадки, на склоне насыпи, выросли маки. Сочные, красные. Размером с блюдце.

…

И вот, сидел я однажды на лавочке.

Там, где все засыпано излузганными семечками и до самого фильтра искуренными окурками (в нашем районе живет много выходцев из бывшего СССР), смотрел на эти жгучие алые цветы с темными крестами вокруг пестика и вдруг…

Чудесный их цвет зашвырнул меня на родину… лет на пятьдесят пять назад. Ничего не поделаешь, старею.

Перенес прямо в нашу крохотную кухоньку в университетском доме на улице Панферова.

На следующий день меня должны были принять в пионеры, и мама гладила мой новый пионерский галстук, красный как берлинские маки, который, как было написано на плакате, висящем на стене школьной пионерской комнаты, «пламенно горит и тремя концами словно говорит… с комсомолом, с партией дружба велика, связь трех поколений как гранит крепка».

Как же тут все знакомо… убого…

Вот и моя комнатка, узкая лежанка, старый письменный стол, скрипка, тетрадки, конструктор, книжный шкаф, фарфоровая лошадка на полке, любимые книжки… остров сокровищ… дети капитана гранта… копи царя соломона. Кактус.

На подоконнике – два небольших лимонных деревца.

Они погибнут через несколько лет от холода. Уехали отдыхать в Дом отдыха и забыли закрыть форточку в морозы.

Покрытая старой маминой ковбойкой клетка с щеглом Сёмой.

Через год или через два, кажется, я выпустил его, в августе…

Сколько дней или лет ты прожил на воле, Сёма? У нас тебе было неплохо, газету в клетке и воду я менял каждый день… корм покупал в Зоомагазине на Ленинском. Ты даже пел в неволе и смешно разговаривал сам с собой на своем языке, но в твоем пении слышалась тоска… по лесу, по полю, по свежему ветерку, по другим щеглам и щеглихам. И я отпустил тебя… открыл настежь двустворчатое окошко и приподнял решеточку-гильотину. Ты вылетел не сразу… посидел рядом с выходом, почистил клюв, осмотрелся, выпорхнул и был таков.

Я смотрел, как ты летишь, воспаряешь в небо. Через несколько секунд ты исчез в московском мареве. Навсегда… Я был так рад за тебя. На маминых ресницах я заметил слезы.

Плакала она и в тот вечер, гладила на кухонном столе мой первый галстук и плакала. От покрывавшей галстук влажной марли валил пар. Мама трогала утюг мокрым пальцем, утюг грозно шипел, и вспоминала, как ее саму принимали в пионеры в нетопленном военном классе их подмосковной школы. Галстук ей бабушка вырезала из своей старой блузки. Из-за горизонта доносилось грозное буханье пушек. Немцы рвались к Москве. Бабушка тихонько шептала дочке: «Не бойся, глупенькая, хуже не будет».

…

Вечером перед приемом я не находил себе места от волнения. Меня, советского третьеклассника, особенно волновал переход как бы на новый этаж жизни. Кажется, я не верил в сомнительные лозунги коммунистической пропаганды (утверждавшей, что пионер… с компасом в кармане и глобусом в руках, с линейкою подмышкой и змеем в облаках… он честен и бесстрашен на суше и в воде, товарища и друга не бросит он в беде… в трамвай войдет калека, старик войдет в вагон – и старцу и калеке уступит место он), но и иммунитет от ее ядов я еще в себе не выработал, внутренний бунт еще не поднял. Это произошло позже, во время вступления в комсомол, как реакция на попытку агрессивного промывания мозгов.

Но и бесследно для меня, эта, вторая после «октябрятской», государственная идеологическая атака не прошла.

Особенно меня почему-то волновал этот алый галстук, который я отныне должен буду носить на шее, знак принадлежности к пионерской дружине имени малолетнего героя Полесской крепости Петра Коростяного, который отказался покинуть крепость, а потом что-то там геройски переплыл. Уже во времена перестройки мне случайно попал в руки его некролог. Оказалось, пионер-герой попал таки к немцам в плен и несколько лет батрачил в Эльзасе, после окончания войны был возвращен на родину, где связался с нехорошими парнями и загремел в лагерь за бандитизм, получив сталинский четвертак, но вышел через семь лет и мирно дожил свою жизнь на свободе.

Цвет галстука меня завораживал, я млел и таял, глядя на него, погружался в непонятный мне самому экстаз. Его огненность и нежная шелковистость заставляли меня дрожать и грезить наяву.

Я ужасно хотел стать космонавтом. И бродить в пионерской форме и галстуке «по пыльным тропинкам далеких планет». Искать там свою судьбу.

И девочку… с зелеными глазами и таким же галстуком на шее.

…

Принимали нас в пионеры – во Дворце пионеров на Ленинских горах. Как и полагается, в торжественной обстановке.

Построили в вестибюле. Школьная пионервожатая, кособокая и косноязычная тетка лет сорока витийствовала минут двадцать. Призывала нас «мыть руки, всегда быть бдительными и непримиримыми с врагами нашего социалистического государства, беречь народное добро и собирать металлолом» и в итоге «продолжить и завершить дело мирового коммунизма». Жестикулировала и жутко выпучивала глаза. Тетку эту дети боялись.

Затем мы давали клятву, повторяли хором: «Перед лицом моих товарищей… жить, учиться и бороться… как завещал великий Ленин…»

Потом нам прицепили пионерские значки и повязали галстуки. Зазвучала песня – Взвейтесь кострами синие ночи…

Будьте готовы, нахраписто повторяла пионервожатая.

Всегда готовы, отвечали мы нестройным хором. На что мы были готовы, я не понимал. Руки я и так часто мыл. И металлолом собирал.

Затем нас повели в концертный зал.

…

По дороге домой я недоумевал: «Вот, на мне алый галстук. Но ничего не изменилось, ни во вселенной, ни во мне из-за этой тряпки на шее».

Только по-маленькому хотелось жутко. Процедура затянулась на несколько часов, а отпроситься и сходить в туалет я постеснялся.

Момент икс наступил, когда я выходил из лифта, на нашей лестничной площадке. По телу пробежала волна острой боли… терпеть дольше резь в паху не было сил.

Я присел… и описался.

Полегчало.

И тут же сверкнула мысль: «А если кто увидит? Соседи. Дети нашего двора».

В подъездах тогда не было замков, и мы часто носились по чужим лестницам. А если сюда случайно поднимется та, зеленоглазая?

В ужасе сорвал с себя галстук и попытался затереть им лужу. Не вышло.

Заплакал от бессилия и стыда.

Впал в прострацию. Сидел на холодном полу у нашей входной двери и дрожал.

Там и нашла меня бабушка, приехавшая к нам в гости. Заохала, ввела меня в квартиру.

Матери пришлось срочно стирать галстук, трусы, носки и школьные брюки. Мыть и сушить сандалии.

Пол на лестничной площадке вымыла бабушка.

Мать Грегора

Грегор провел последние двенадцать лет жизни в тюрьме.

Никаких противоправных действий, повлекших за собой гибель или страдания людей или какие-либо материальные потери, Грегор однако не совершал.

Вина его заключалась только в том, что он писал и публиковал на интернетном портале «Голос» тексты-прокламации, в которых призывал к вооруженному восстанию против «оккупировавших нашу родину воров и бандитов», разоблачал и проклинал ее Верховного правителя «и его клику»… сетовал на то, что никто не хочет подвергнуть его свихнувшуюся страну тотальной ядерной бомбардировке.

И все это не под защитой псевдонима, а под своим настоящим именем.

Какая фатальная самонадеянность!

Сердце Грегора пылало, он не мог иначе. Не мог больше терпеть общественную ложь, пропитавшую своим гноем его родину, ее ежедневную жизнь, культуру и науку, не мог терпеть расцветшую коррупцию, приведшую к неслыханному обогащению небольшой группки близких к Верховному правителю людей и обнищанию большинства населения, был возмущен царящими в обществе насилием и холуйством, стыдился кровавых внешнеполитических авантюр своей страны, грозящей уничтожить весь цивилизованный мир, на дух не мог выносить ее Верховного правителя, вызывавшего у него омерзение.

– Проклятая крыса, когда же ты наконец подохнешь?

Но Верховный и не думал умирать, наоборот, становился год от года моложе и здоровее. И явно наслаждался своей властью. Так часто бывает с диктаторами. Им помогает дьявол, и надеяться можно только на время. Но оно убивает всех.

Раньше, при другом, умеренном правителе, Грегора за подобное обличительство в худшем случае оштрафовали бы. Попугали бы психушкой, попытались бы образумить. А если и посадили бы, то месяца на два. Для острастки.

А может быть – и не заметили бы его вовсе. Ну пишет себе и пишет какой-то молодой человек из провинции. Проклинает. Молнии мечет. Кому есть до этого дело?

Но времена изменились, на родине Грегора пришли к власти сотрудники тайной службы, жестокие, бессердечные люди… выявлять и карать врагов было их главным занятием… без чувства юмора и какой бы то ни было симпатии к двадцатичетырехлетнему безработному, живущему на иждивении матери, недавнему выпускнику института мелиорации и сельского хозяйства, проработавшему по специальности только полгода. Они не то, чтобы боялись публицистики Грегора… Слишком хорошо они знали свой народ, слишком глубоко его презирали, они были твердо уверены в том, что все эти призывы не окажут на него никакого влияния. Разве что вызовут неприязнь к их автору. Но червячок сомнения видимо грыз и их. А вдруг… Вдруг симпатическая магия сработает и в стране начнется… это… то, чего они боялись больше, чем вторжения марсиан. И несчастному Грегору дали большой, явно непропорциональный его провинности срок. Чтобы другим неповадно было.

На Грегора донесли такие же как он авторы огненных статей, друзья и соратники «по борьбе с ненавистным режимом», и, как это часто бывает, по совместительству – сексоты.

Он был арестован и доставлен в военный суд. Следствие длилось несколько часов, а сам суд – всего сорок пять минут. Двадцать минут помощник прокурора зачитывал присутствующим на суде «кивалам» цитаты из текстов обвиняемого. Затем выступил прокурор. Он был краток, упомянул «призывы к насильственному свержению» и «распространение», и приравнял высказывания господина Грегора Цейтлина к террористической деятельности. Потребовал сурового наказания. Адвоката Грегору не полагалось. Зачем, когда и так все понятно.

Сам обвиняемый на суде не присутствовал, сидел в маленькой вонючей камере на откидной койке и тосковал. Только там Грегору стало ясно, что он собственно делал последние годы, как самоупоённо копал себе могилу.

Какой же я идиот,  – говорил он сам себе снова и снова.  – Вместо того, чтобы спокойно подготовиться к отъезду и свалить… Хоть в Канаду. Нашел бы там работу в лесу. А теперь… придется есть дерьмо ложкой… и непонятно, выживу ли. Какой идиот!

Судьи единогласно и единодушно «закатали» обвиняемого «в глину». Двенадцать лет и пять месяцев. Лишение прав… Тюрьма для особо опасных.

Грегор отсидел свой срок от звонка до звонка.

Испытал на себе все прелести тюремного быта. В общей камере страдал от удушья и геморроя… Там его били, унижали и грабили рецидивисты.

Тюремные власти наказывали его за любую мелочь… невежливо поздоровался с офицером… не так заправил койку… не ту одежду надел. Поэтому половину срока Грегор просидел в карцере. Потерял треть зубов. Три или четыре раза тяжело болел, но выздоравливал. Несколько раз его пытались насиловать урки в тюремной бане, но что-то останавливало их в последний момент. Может быть, яростный взгляд его бесцветных глаз под тяжелыми лиловыми веками, кособокая фигура, ранняя лысина, неприятный каркающий голос, запах изо рта… Или прыщи на ягодицах.

Вчера вечером Грегор покинул здание тюрьмы. Сегодня был доставлен под конвоем к месту дотюремной прописки. Старенький микроавтобус вез его чуть ли не сутки по скверным дорогам (закон запрещал – в целях безопасности – перевозить освобожденных авиа – или железнодорожным транспортом). Пить и есть ему не давали. Три раза разрешили помочиться в травку под наблюдением конвоиров. Для разнообразия отвесили ему пару оплеух, от которых у Грегора сейчас же заболела голова.

Дверь открыла его постаревшая и сильно располневшая за время его отсутствия мать. За ней маячил ее брат Лео, дядя Грегора, здоровенный мужчина в несвежем фраке. По профессии – парикмахер. С мертвенно бледным лицом, розовыми руками и мерзкой привычкой чмокать губами.

Мать надела зачем-то на встречу с сыном свое единственное бальное платье чайного цвета. С кружевами на талии и перьями на рукавах. И с глубоким декольте.

Конвоиры заставили Грегора и его мать расписаться три раза в каких-то бумагах (при этом скабрезно хихикая пялились на ее грудь, колышущуюся как пудинг), и только тогда сняли с Грегора наручники. Расселись на диване в прихожей, закурили, не спросив разрешения, свои скверные сигареты, и, казалось, вовсе не собирались уходить.

Мать Грегора быстро смекнула, в чем дело, пошла на кухню и упаковала большой кусок пирога, палку балыка и бутылку водки. Торжественно вручила пакет конвоирам и выпроводила их из квартиры.

Дядя Лео смотрел на эту сцену из гостиной, нервно моргал левым глазом и яростно чмокал.

Грегор, до этого стоявший в прихожей и переминавшийся с ноги на ногу, снял наконец пальто и ботинки, промурлыкал что-то себе под нос, неловко обнял и поцеловал мать в щеку, кивнул, скорчив брезгливую гримасу, дяде, и ушел в свою комнату. Лег на кровать.

Попытался заполнить чем-то образовавшийся после тюрьмы в душе вакуум.

Тупо смотрел на свои старые игрушки, которые его мать выставила в его честь на длинной деревянной полке.

Плюшевый Мишка, астронавт, Арапка, деревянный автомобиль, подъемный кран, сделанный из конструктора, Петрушка…

Но игрушки не навеяли приятных воспоминаний… сердце бывшего заключенного устало… воображение и фантазия отказывались работать и снабжать душу веселыми картинками. Голова Грегора была пуста и гудела как раковина. И в этой пустоте он не прозревал ни ностальгии по прошлому, ни зова будущего. Тоска…

Чтобы не сойти с ума, заставил себя думать о том, как теперь жить.

Сколько раз, лежа на тюремной койке, он представлял себе этот чудесный день освобождения. Смаковал все его сладкие подробности, представлял себе, как он будет ехать и смотреть на еловый лес, полянки, озера… и улыбаться каждой елочке, как будет проезжать по знакомым улицам, идти по двору, в котором прошло его детство, подниматься на лифте на третий этаж, входить в квартиру, есть испеченный матерью пирог с рыбой… но ни разу за все свои двенадцать лет заключения он не думал, что будет делать в своей будущей жизни на воле. Как будет зарабатывать деньги. На что будет надеяться, с кем дружить. Ему казалось, стоит только очутиться дома, и все станет само собой ясно и понятно, и хорошо.

И вот он дома, и ничего не хорошо, ничего не ясно.

Пойти работать? Куда? Опять осушать болота, рыть канавы, бороться с оврагами? До первого паводка? А потом начинать все с начала?

Общаться с осоловевшими от спиртного местными пейзанами? Только не это.

В соседней комнате негромко говорили между собой его мать и дядя, наверное тоже обсуждали его будущее… Грегору это было неприятно. Он прошептал: «Перестаньте, прошу!»

Его никто не услышал.

В его комнате почему-то пахло хлоркой и чужим одеколоном. Кто-то тут спал. Кто?

– Мать и дядя. Мать и дядя. Мать и дядя,  – повторял он машинально, кривя рот.

Дядя… Никаких других родственников у Грегора не было. Отца своего он почти не знал. Тот пропал, когда Грегору не исполнилось и четырех. Мать ничего не рассказывала о его судьбе. Когда-то был брат, но он умер во младенчестве. Брат был от второго мужа матери, тоже быстро исчезнувшего из их жизни.

Друзей у Грегора не было никогда. В школе его травили, в институте – сторонились. Вяло третировали. За глаза называли «тараканом». Воспринимали и оценивали его и другие студенты и преподаватели неправильно, несправедливо. Так казалось Грегору. Но он был слишком горд, чтобы кому-то что-то объяснять. Сторонятся – и ладно! Таракан, так таракан!

Были, конечно, позже те самые «соратники по борьбе». Расхваливали его до небес. Но после его ареста они перестали с ним контактировать. По очевидным причинам. Некоторые успели ускользнуть за границу. Другие сели сами или затаились. Портал «Голос» был заблокирован и позже уничтожен разработчиками.

Грегор нежно любил свою мать, заботящуюся о нем все эти долгие мучительные годы, регулярно передававшую ему теплое белье, гостинцы и сигареты на обмен (сам он никогда не курил), но втайне надеялся, что она умрет до его возвращения, и не будет больше его опекать, упрекать, учить, контролировать, наставлять, плакать… Грыз и терзал себя за это, но надеялся… но теперь он был рад, что мать жива и здорова.

Было в его отношении к матери еще одно темное пятно. Нет, не темное, а скорее сиреневое. Пахнущее материнским потом, молоком и его спермой. И это тоже мучило его. Не давало покоя в эти первые минуты расслабления.

И еще этот чертов дядя Лео притащился. Мешок, вафля, ворчун. Брадобрей. Бесконечно нудный. Всезнайка и пустомеля. Будет теперь чмокать… И не выгонишь его.

Пользоваться компьютером Грегору было запрещено. Целый год!

А писать и публиковать тексты в интернете – еще пять лет.

Какая мука для политического графомана с горящим сердцем, убежденного в своей правоте! Ведь эта его бессмысленная писанина стала в последние годы до ареста – не только его главным занятием, но и смыслом его жизни, ее внутренним оправданием.

– Как же я буду молчать? Писать в стол… Но кому нужны мои призывы через пять лет? Султан к тому времени уже умрет.

Из дома Грегору было разрешено выходить в первый месяц его свободной жизни – только чтобы выбрасывать мусор. Дальше – ни шагу.

А затем – еще год – он не имел права находиться вне своей квартиры после десяти часов вечера и до шести утра. Индивидуальный комендантский час. Какой бред, какая поэзия!

– Мы будем вас проверять! Вы нас и не заметите. Два нарушения – и на нары. Без суда.

Конечно на нары, как же без этого… скоты. Не страна, а скотобойня.

Хорошо еще дома жить разрешили. Только потому, что его с матерью квартира находилась в неказистом блочном доме на замызганной улице города, известного своим отравленным выбросами химической индустрии воздухом, расположенного далеко от сверкающей столицы и культурных центров. А так бы еще упекли неизвестно куда…

– Грегоренька, иди ужинать!

Уменьшительно-ласкательная форма его имени причинила ему физическую боль. Голос матери изменился. Грегору казалось, что он слышит голос охрипшей фарфоровой куклы.

– У нас тут для тебя сюрприз! Мы с твоим дядей кое-что для тебя купили! Специально ездили в столицу!

Меньше всего ему хотелось сейчас суеты, сюсюканья, завязанных или зажмуренных глаз, восторженных восклицаний, вздымания пухлых рук… всех этих мучительных семейных мыльных пузырей… примерки нового розового пиджака или итальянских туфель…

– Ну что еще?

– Зажмурь глаза!

– Не буду. Сил нет.

– Нет, зажмурь!

– Теперь заходи.

Почти угадал, новый костюм. Маренго. Любимый цвет. И несколько рубашек. Два галстука. Оба сероголубые. Все это великолепие на плечиках, подвешенных на старой хрустальной люстре в гостиной.

– Посмотри, какая красота! Ты же будешь искать работу! Ты должен выглядеть как человек из респектабельной семьи, а не как гопник.

Пощупал материю. Но наотрез отказался примерять. Тело его не слушалось. Усики вяло шевелились.

– Позже, прошу вас. Чудный костюм, надеюсь, не будет слишком велик. Я похудел. Только куда я в нем пойду? Везде одна и та же дрянь. Свиные рыла вместо лиц.

Сел за обеденный стол и охватил в отчаянии голову руками. Но не разрыдался, слез не было. Неожиданно вспомнил потное дебильное лицо регулярно избивающего его уркагана в первые годы заключения. Заскрежетал зубами. Однажды он преодолел страх, бросился на подонка, схватил за горло и начал душить. Чуть не задушил. Избиения прекратились. Но через несколько лет, в другой тюрьме…

Тут впервые подал голос дядя: «Успокойся, Грегор. Мы понимаем, что ты пережил. Постарайся все забыть и начать сначала. Тебя надо постричь. Седину на висках подкрасить. И маникюр сделать. A-то выглядишь на пятьдесят…»

Дядя Лео вынул из сумки ножницы и другие принадлежности своего ремесла.

– Ради бога, позже, видишь, я едва дух перевожу… боюсь, в обморок брякнусь. Дай поесть спокойно. Мама, есть суп?

– Конечно, твой любимый, грибной. И сметанка… Я же тебе говорила…

– Налей тарелочку. И воды дай стаканчик. Из-под крана.

– Зачем из-под крана, у нас есть кока-кола. И лимонад.

– Не надо колу, дай воды…

Мать проворчала: «Какой ты привередливый, сын! Специально экономила, собирала, готовила, чтобы ты хорошо поел-попил после тюрьмы. А ты…»

Но воды принесла. И поставила перед Грегором граненый стакан. Обвеяв его неизвестным ему ароматом дорогих духов.

Подумал сквозь туман: «Откуда у нее такие духи? Неужели репетиторством заработала?»

– Спасибо. Теперь не смотрите на меня, замрите, я хочу супчик похлебать. В тишине.

Дядя Лео почмокал губами и попросил: «Лерочка, плесни и мне супца. И белого хлеба нарежь, сестричка!»

Улыбнулся и стал похож на чайник для заварки. Грегор заметил это и тихо рассмеялся.

Дядя Лео съел тарелку супа, в который мокал белый хлеб, а затем попросил у сестры водки. Явилась запотевшая бутылка Абсолюта. Лео налил себе полстакана, почмокал и жадно выпил. После этого встал, похлопал Грегора по плечу, поцеловал сестру в плечико и вышел в прихожую.

– Братик, а как же жаркое, пирог?

– Спасибо, спасибо, я сыт и пьян и нос в табаке. Встретил племянника и удаляюсь. В другой раз постригу бедолагу.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, напряжение, висящее в воздухе, уменьшилось, Грегору полегчало. Даже показалось, что все не так уж плохо. Перед глазами быстро промелькнули сиреневые соблазнительные картины. Он отогнал их усилием воли.

Налил себе маленькую рюмку водки.

– Мам, а тебе?

– Налей и мне, грешнице. Сейчас принесу жаркое и пирог.

– Положи мне, пожалуйста, совсем немного жаркого и маленький кусочек пирога. A-то я с непривычки лопну. Или сблюю как Венечка на Курском вокзале. Суп вкусный.

– Для тебя старалась. Грибы на базаре купила. Дорого все.

– Скажи, а зачем ты бальное платье надела? Декольте до пупка.

– Ну как же, праздник. Сыночек любимый из тюрьмы возвратился. Хотела тебя порадовать. Или ты забыл, как…

– Понятно. Как ты жила тут эти двенадцать лет? На свиданиях мы с тобой так ни разу и не поговорили по-настоящему.

– Жила как живется, по тебе скучала.

– А откуда деньги на костюм взяла? Дорогой… Неужели в школе или частными уроками заработала?

– Если бы… Нет, мне один человек помогал. Предприниматель. Добрый, щедрый.

Грегор заметил, как сверкнули ее обычно блеклые глаза и затряслись руки.

– Ты мне про него ничего не рассказывала. Про щедрого.

– Боялась, что ты ревновать будешь.

– Я буду ревновать? Ты что? Ты же свободный человек. Я только рад буду, если ты счастливой станешь. Когда свадьба? Тебе ведь еще и шестидесяти нет, самое время замуж за доброго и щедрого предпринимателя. Ягодка. И платье подойдет.

– Как тебе не совестно, бесстыдник. Ягодка… Я вся извелась. Ты же знаешь, что я только тебя люблю. А с ним общалась, только потому, что деньги были нужны. Не только на костюм, но и долги заплатить и за квартиру. И Лео помочь надо было. Он все свои доходы в карты проигрывает. А потом ему есть нечего. Нюхает кокаин. Но я ему не судья. Каждый живет, как может. Цены-то поднялись на все, школу вот-вот закроют. Частные уроки никому не по карману, у людей денег нет, инфляция, все идет на военные расходы. Погоди, поживешь, увидишь. Чуть из квартиры меня не выгнали.

– Как так деньги? Ты что же себя продавала? Ради моего костюма?

Грегор сказал это и сразу же пожалел. Но было уже поздно.

Мать его не заплакала, а только сморщила губы… опустила голову и молчала. Затем выпила рюмку Абсолюта, тряхнула кудрявыми волосами и перьями на платье и прошептала: «Да!»

Грегору стало нестерпимо жалко эту постаревшую женщину в нелепом вульгарном платье, так жалко, что он, сам не понимая, что и зачем делает, попросил ее: «Мама, можешь вынуть груди из декольте? Я хочу…»

Она выполнила его просьбу без усилия, без позы, естественно и легко.

Грегор встал, без труда взял ее на руки, унес к себе в комнату и положил, осторожно, как священник величайшую святыню на церковный алтарь, на свою кровать.

Мать засунула себе за спину две подушки и села, а он лег на ее бедра головой, взял сосок ее правой груди в рот и начал сосать.

Жертвоприношение

1

У каждого свои пороки и придури. Некоторые уехавшие еще из СССР эмигранты жадно смотрят российское телевидение. И впадают в детство.

Другие пишут эпохальные шестисотстраничные романы с многочисленными интригами, географическими и временными ответвлениями от основного сюжета и детальными описаниями оргазмов главного героя непонятной сексуальной ориентации.

Увлекаются футболом, уфологией, кулинарией или монархизмом.

Участвуют в оккультных ритуалах. Разговаривают с духами. После чего витийствуют на актуальные политические темы. Предвещают близящиеся перемены. Постоянно отодвигая сроки драматической развязки.

Ну а я смотрю хоррор-фильмы, единственные в своем роде творения человеческого гения категории Б, еще способные вызвать у меня смех.

Предпочитаю сладкие ужасы мистики: фильмы по мотивам Лавкрафта с его экзальтированными, ищущими себя ходоками-студентами и спящим на дне моря вонючим моллюском Ктулху.

И вот однажды, посмотрев в полглаза треш-фильм про заброшенное кладбище на Аляске (ходячие мертвецы, зловещие дети, сосульки-убийцы, хмурые пришельцы, хеппи-энд), я вдруг вспомнил то, что сам пережил на старом деревенском погосте… ночью… лет пятьдесят назад… в дремучую эпоху застоя.

Скромное это происшествие нельзя конечно сравнивать с коммерческими ужастиками, но…

* * *

Случилось это недалеко от уже не раз описанного мной университетского Дома отдыха, в котором я и мои друзья отдыхали с мамами или с бабушками. В августе.

Задумал я однажды… не один, а с двумя моими друзьями-подростками, высоким блондином, Володей-Чайником и маленьким жгучим брюнетом, умным и рассудительным Боренькой и с еще одной нашей общей подружкой, красоточкой Юлей-Юлечкой по прозвищу Цапля, которая хоть и была нас на два года старше – ей недавно исполнилось шестнадцать – но бегала и возилась с нами, «с сопливой малышней», для того, якобы, чтобы мы «не наделали делов»… наведаться ночью на старое лесное кладбище.

Пройтись по кладбищу мы, натурально, хотели в простынях, а под простынями – фонарики должны были светить. Снизу, чтобы морды страшные вместо лиц представлялись. Кому представлялись? Тем, кто по ночам по лесу таскается. Прохожим. Каким прохожим? Нет там никого. Тем лучше. Знатно повеселимся в теплой компании!

Все сделали, как задумали. Выпросили – с отдачей – простыни у бабы Зины в бельевой. Выпросили у кого-то фонарики. Даже получили на нашу ночную экскурсию официальное разрешение у мам и бабушек (пусть дети порезвятся).

С условием – в два часа ночи лежать в наших койках в Доме отдыха и дрыхнуть.

Притащились около двенадцати на кладбище. В простынях, с фонариками.

Чайник зачем-то ракетку теннисную с собой взял. Боренька – самодельный трезубец, как у Нептуна. А Цапля захватила с собой шарик из цветного папье-маше на резинке. Допотопный советский вариант йо-йо. Не вращающийся. Но отлетающий и возвращающийся. В руках опытного игрока – прекрасная забава и дразнилка.

По дороге на кладбище обсуждали фильм «Бей первым, Фреди» (его навязчивый саундтрек до сих пор звучит в моей голове). Мне фильм очень понравился. Легкий и смешной. Чайнику – тоже. Серьезный и продвинутый Боренька (недавно самостоятельно освоивший начала квантовой механики) называл его – развлечением для идиотов. А Цапля фильм принципиально не смотрела. Это, мол, пиф-паф с ракетами и голубями, картина для подростков или инфантильных мужчин. А мне интересны Бергман и Феллини.

Несмотря на разногласия, раздавили для храбрости под огромным дубом бутылочку белого вина, нелегально купленного в сельпо. Рислинг. Пили залихватски, из горлышка, улюлюкали и дурачились, Цапля впрочем не пила. Потому что «нельзя пить эту советскую отраву». Цапля была права. У меня сразу засвербило в животе. А Бореньку вырвало. Прямо на дуб. Но он сумел это от Цапли скрыть. А мне показал язык. Сделал вид, что стреляет в меня из пистолета. Это за Фреди. Чайник от «отравы» не пострадал. Он у нас – не чувствительный.

И вот идем мы между заброшенных могил, фонариками себя подсвечиваем и подвываем: «А-а-а-а… у-у-у-у…»

Чайник ракеткой воздух крестит, Боренька потрясает трезубцем, Цапля беззвучно шарик вверх-вниз бросает, а я зубами клацаю. Тогда еще мог.

Все здорово, но не весело почему-то. Немножко страшно. Рислинг в животе за кишки тянет.

Ночь, кладбище. Звуки странные из леса доносятся. Треск, жужжанье, бульканье, хрюканье. И еще – стоны… будто зовет нас кто-то. Плачет, всхлипывает, просит о помощи. Лешие?

Остановились, прислушались – тишина. Пошли дальше.

Место, которое мы выбрали для нашего ночного представления – было на самом деле жутким. Почти не тронутый человеком лес. Болота вокруг. До дороги – километров семь, до нашего Дома отдыха – три с половиной километра. По лесной тропинке. Днем по ней идешь – все ясно. А ночью – все не так. Тени.

Высоченные липы на кладбище – как египетские колонны, ветки, смыкающиеся над нашими головами – как мускулистые руки великанов, корни, тут и там вылезшие из земли – как борода Вия.

Ограды и кресты покосились… могилы такие, что из них вот-вот мертвецы полезут. Сиреневые огоньки в чаще. Кикиморы мерещатся.

На кладбище этом давно никого не хоронили. Потому что две или три деревни, поставляющие сюда раньше своих покойников, не существовали больше, на их месте плескались зеленоватые воды водохранилища.

Темно. Фонарики наши тьму не разгоняли, только нас самих и слепили.

Луна светила как-то сбоку. Деревья отбрасывали длинные тени, которые явно жили своей жизнью.

В бледно-лимонном, обманчивом лунном свете – кресты, ограды, кусты и деревья казались темно-синими… и исполненными особенного, магического, судьбоносного значения. Не почувствовать это было невозможно. Я заметил, что лица моих спутников посерьезнели. Даже как бы постарели.

Наша дурацкая затея превращалась постепенно и неотвратимо – и против нашей воли – в непонятный нам самим ритуал поклонения. Чему, кому?

Чему-то непостижимому, древнему, всесильному, вдруг открывшемуся нам на этом лесном погосте.

Мы чувствовали себя адептами старого-престарого культа. Культа, бессознательными адептами которого являются все живые существа. Более глубокого, чем любая теософия.

Боренька не выдержал первый. Положил свой дурацкий трезубец на землю. Сложил, как умел простыню и положил ее рядом с трезубцем. И сел на нее.

Остальные, не сговариваясь, сделали то же самое. Сели в кружок и взялись за руки.

Рядом с огромной елью.

Несколько минут мы пели неизвестный гимн на непонятном языке. Что-то внутри нас диктовало нам слова…

Допели. Чайник тихо предложил разжечь костер. Никто не стал возражать. Костер, конечно костер.

Все ждали чего-то. То ли от самих себя, то ли от других. Или – от того, необъяснимого, от того, что всецело завладело нами этой ночью, от того, чему мы уже были готовы принести свои жизни в жертву.

Притащили сухие ветки, построили из них пирамиду, у Чайника нашлась зажигалка, вскоре заполыхало и загудело пламя.

Смотрели в огонь. Молчали. Чувствовали, что сейчас что-то произойдет. Не знали что. Но не боялись. Ждали.

Неожиданно Цапля встала, быстро разделась и разулась. Никто из нас не смутился. Никто не остановил ее.

Не похожий на себя, напоминающий былинного ратника Володя-Чайник подошел к ней и взял ее на руки. Она позволила ему поднять себя.

Он положил ее на старый, заросший мхом могильный камень, шагах в двадцати от нас. Положил как подготовленное к жертвоприношению животное.

Боренька и я встали с одной стороны камня, Чайник – с другой. Между нами лежала Юлечка-Цапля. Глаза ее были закрыты. Руки вытянуты. Маленький белый живот судорожно поднимался и опускался.

Не помню, о чем я в тот момент думал. Наверное, ни о чем. Я ждал. Ждал, что Чайник достанет свой охотничий нож.

И он достал его. Раскрыл. Потрогал за длинное лезвие.

Взял нож правой рукой. А левую руку положил на Юлечкин рот.

Медленно размахнулся и…

Следующее мгновение тянулось необъяснимо долго. Как при замедленной съемке. Нож в руке Володи медленно-медленно приближался к груди Юлечки.

Вот, он слегка коснулся ее нежной кожи. У кончика острия показалась маленькая капля крови…

Я уже набрал в легкие воздух, и был готов истошно закричать. Но не закричал.

Потому что нож застыл, так и не проникнув в тело жертвы.

Время остановилось.

Я испытал незнакомое мне блаженство. Все существо мое собралось в белую сверкающую точку и взорвалось.

* * *

На следующий день мы, все четверо, встретились, как и договорились, на пляже и вместе купались. Играли в волейбол. Ели арбуз. Боренька плевался косточками. Чайник грозил утопить его в водохранилище.

На маленькой груди Юлечки, лишь слегка прикрытой бикини – я не нашел глазами ни свежего пореза, ни шрама, ни даже пятнышка.

Вечером того же дня мы устроили на пляже «попойку».

Разожгли костер. Жарили хлеб на веточках. Играли в жмурки.

Выпили привезенную втайне из Москвы бутылку заграничного портвейна.

Разделись и танцевали вокруг костра «дикий гопак».

Цапля обнимала меня и прижималась ко мне животом. Целовалась с Чайником и Боренькой.

То и дело превращалась в птицу. Пыталась взлететь. Но не могла.

Вокруг нас плясали пьяные огни. Синие, зеленые, розовые…

Огни радовали, обжигали, сводили с ума.

А потом… на пляже вдруг показался рояль. За ним сидел пианист, похожий на паука. Он играл Моцарта так чисто, ясно и звонко, что звуки на наших глазах превращались в кристаллы и падали сверкающим водопадом на песок.

Затем пианист исчез вместе с роялем. А мы вместо музыки услышали пеструю какофонию сошедшего с ума небесного оркестра.

После того, как какофония стихла, заиграла виолончель, и мое сердце сжалось от печали.

Я вспомнил лежащее на могильном камне белое тело.

2

Мы все еще шли той августовской ночью по заброшенному лесному кладбищу. В простынях и с фонариками, подсвечивающими лица. Володя-Чайник с теннисной ракеткой, Боренька с трезубцем, Юлечка-Цапля с советским йо-йо и я.

Лес трещал, скулил и плакал. Могилы пугали.

Прошли все кладбище насквозь. Повернули, пошли по тропинке, непонятно куда ведущей. И тут, на этой тропинке, неожиданно встретили маленького мужичка-пьянчужку, скверно одетого, в дурацкой шапке и с грязной женской сумкой на плече. Синей.

Лица его мы не разглядели.

Он медленно брел нам навстречу, что-то бормотал. Увидел нас, задергался, задрожал и вдруг стал на колени.

Ближе всех к нему в этот момент находился идущий первым Чайник. Полагаю, он, как и остальные, был удивлен и ошарашен. Поднял свою ракетку. Как меч. Но не ударил… Позже он говорил мне, что ракетку поднял инстинктивно, мол, кто его знает, что у пьяного на уме.

Мужичонка взмолился: «Братцы, не убивайте! Вот, сумку возьмите, шапку, деньги еще есть в кошельке, вчера получил зарплату в совхозе, все, все возьмите, последнюю рубашку вам отдам, все отдам, только не бейте и не убивайте! Христом-богом прошу. Не жалеете меня, пожалейте жену-страдалицу, инвалида с детства, тридцать лет алкоголика терпит, сама ни-ни…»

Он снял с себя рубашку, брюки, ботинки и положил все это перед собой, и туда же положил свою сумку и шапку.

Мы конечно не собирались его бить или убивать. Мы были испуганы и не знали, что делать. Топтались на месте.

Тут умный Боренька подал пример. Запрокинул голову – как волк – и завыл по-волчьи. Цапля и я тоже завыли. Получилось не очень. Какие-то всхлипы вместо воя. А Володя-Чайник неожиданно для нас, довольно громко и похоже заревел по-медвежьи.

Странно. Откуда-то из глубины леса мы услышали то ли эхо, то ли ответ на наше вытье и рёв настоящих волков и медведей.

Голый мужчина, стоящий на коленях, заткнул уши руками, плакал, плевался, раскачивался из стороны в сторону и повторял: «Не убивайте, братцы, не убивайте, рубашку возьмите, брюки, кошелек… жены-страдалицы ради…»

Мы не знали, что делать, продолжать комедию было глупо и жестоко.

И тут Боренька не растерялся. Перестал выть, посмотрел на свои наручные часы с будильником, и сказал будничным тоном: «Двадцать минут второго. Ребята, пошли назад, с него хватит. Видите же, психованный… А мне мать весь отдых испортит, если я после двух приду».

Мы не возражали, наоборот, были благодарны, развернулись и уже были готовы ретироваться, но тут неожиданно услышали тихий смех и хихиканье.

Смеялся голый человек, стоящий на коленях на лесной тропинке перед кучей трепья. Глумливо хихикал. Ничего он не боялся. И психованным не был. И мольбы его были мерзким притворством.

Мы как зачарованные смотрели на него. А он, насмеявшись вдоволь, встал, растопырил ноги, ничуть не стесняясь, поднял и распростер свои костлявые руки. Стал похож на букву «х». И начал медленно расти. И рос, рос…

Тут мы впервые увидели его лицо в зеленоватом лунном свете. Оно не было человеческим. Оборотень? И его тело – было не человеческим телом, а только его имитацией, под пятнистой кожей как будто ползали змеи…

Существо это стонало и корчилось как надуваемая снизу сильным вентилятором фигура из полиэтилена.

…

Мне было очень страшно, а Бореньке и Володе-Чайнику видимо нет. Или в них проснулся охотничий инстинкт? Не знаю. Не сговариваясь, они решили атаковать оборотня.

Чайник ударил его теннисной ракеткой. А Боренька метнул в него свой трезубец. Хотел его продырявить.

В тот момент, когда ракетка и трезубец коснулись кожи оборотня, все вокруг нас изменилось.

Кто-то в один миг сменил декорации. И включил свет.

Пропало кладбище, пропал лес. Могилы, деревья, тени…

Володя, Боренька, Цапля и я сидели по-турецки на пластиковом полу чистой и хорошо освещенной комнаты. Комнаты без мебели, без дверей и без окон. И без видимого источника света.

– Где это мы?  – спросила дрожащим шепотом Цапля.

– Где, где, в нигде,  – ответил всезнающий Боренька.  – В пространстве зеро.

– Это что еще за дребедень?

Боренька ударился в объяснения. Использовал понятия, взятые из учебников по термодинамике и квантовой механике. Я ничего не понял, кроме того, что в нашей жизни что-то пошло наперекосяк.

Боренька предполагал, что из этого «пространства зеро» можно при желании попасть в любую точку мира.

– Понимаете, то, что мы увидели на кладбище – это не чудовище, а инопланетянин. А эта «комната», где мы сейчас сидим,  – это его транспортное средство. Не ракета, а пространство зеро. Технология будущего.

– Инопланетянин? Какой мерзкий. Боюсь, никуда это дурацкое пространство нас не переместит. Пупок развяжется. И вообще, никакое это не пространство. И не комната.

– А где, по-твоему мы находимся?

– А черт знает где. Похоже, мы все под гипнозом и нам все это кажется. И комната эта и оборотень на кладбище. А на самом деле – мы валяемся в лопухах. Пьяные или дурные.

– Кто же нас загипнотизировал?

– Леший его знает. Может быть, этот дядька с сумкой. Никто не знает, что в другом человеке кроется. Может, он Мессинг?

– Зачем спорить о том, что легко проверить?  – сказал Чайник и произнес громко и отчетливо, явно обращаясь не к нам:

– Прошу перенести нас в Нью-Йорк, в Музей Метрополитен.

Губа не дура. В Нью-Йорк!

Будь моя воля, я попросил бы перенести меня в нашу комнату в Доме отдыха. Боялся, что бабушка не спит и беспокоится обо мне. У нее мог начаться приступ астмы. Но сказанного не воротишь. Кто-то явно услышал и понял слова Володи. Нашу комнату и нас вместе с ней несколько раз встряхнуло. Потом завертело. А затем… нас с огромной скоростью потащила куда-то неведомая сила. На Луну или в преисподнюю.

Я зажмурил глаза.

А когда я их открыл…

Я и мои друзья находились в большом зале с средневековыми христианскими скульптурами и картинами на стенах.

Неужели мы действительно в Нью-Йорке, в музее? Трудно было понять. Жалюзи на окнах были опущены.

Что-то было однако не так. Мы не сразу поняли, что…

Тут, в этом зале, полном предметов искусства, мы не были людьми. Наши души и сознание были вложены (как ручки и карандаши – в школьные пеналы) в деревянные скульптуры. Мы видели все вокруг деревянными глазами, мы могли телепатически общаться друг с другом, но не могли пошевелить и пальцем или хотя бы моргнуть.

Занесло нас в скульптурную группу «Поклонение волхвов».

Володя-Чайник оказался в молодом золотистоволосом Каспаре в красной персидской шапке. Бореньку-умного забросило в коленопреклоненного лысого старика Мельхиора с золотой чашей в руках. Я был заключен в деревянном теле чернокожего короля Эфиопии Бальтасара. Несчастная Цапля томилась в теле Богородицы.

По залу бродили посетители музея, подолгу задерживаясь у скульптур и картин. Нашу группу они тоже рассматривали долго и внимательно. Норовили потрогать. Но как только рука приближалась к деревянной плоти слишком близко – ревела сирена.

Судя по одежде и обуви, посетители музея не были советскими людьми. Говорили они между собой тихо и на разных языках, в том числе и на английском. Я понял только несколько восклицаний, вроде «какая красота» или «восхитительно».

…

Спустя какое-то время молчащая прежде Юлечка послала нам телепатический сигнал: ребята, у меня сердце в пятках, посмотрите на младенца.

– У тебя нет сердца, сестричка, как у Железного Дровосека,  – проворчал Чайник.

Я не сразу понял, зачем надо было глядеть на младенца.

Ужас продолжался. Пухленький мальчик с красивой головой и умным печальным личиком на наших глазах превращался в знакомое нам чудовище. Из его глаз, ноздрей и ушей вылезали твари, похожие на угрей. Они щерили свои зубастые пасти и щетинили черную шерсть…

На картинах вместо ангелов, апостолов и Святого Семейства – показались когтистые косматые дьяволы. У некоторых из них были крылья.

Скульптуры превращались в демонов-рептилий с пятнистой кожей.

Посетители, истово крича, покидали зал.

Мы слышали клекот, шип, визг, топот мечущихся в панике людей.

Внезапно погас свет. Звуки исчезли. Несколько мгновений мы провели в темноте и тишине.

…

Обнаженная Юлечка все еще лежала на заросшем мхом могильном камне. С одной его стороны стояли Боренька и я. С другой – с охотничим ножом в руке – Володя-Чайник. Суровое его лицо походило на лицо рыцаря со знаменитой гравюры Дюрера. Боренька тоже преобразился. Его добрая еврейская мордочка превратилась в злобную карикатуру, нос вырос и упал, на нем появилась бородавка, красные клыки вылезли изо рта, глаза увеличились и напоминали глаза больной базедовой болезнью гиены.

Со мной тоже что-то случилось… хорошо, что я не видел себя со стороны.

Я ужасно хотел, чтобы Чайник наконец ударил Юлечку ножом в сердце. Жаждал увидеть, как брызнет во все стороны кровь девушки, как задрожат в предсмертных конвульсиях ее нежные бледные пальчики. Мечтал изнасиловать ее труп.

В последнее мгновение волна зла отпрянула, пришло раскаянье и просветление, и я успел закрыть своим телом несчастную Цаплю. Нож Володи вошел мне между лопаток и вышел острием на груди.

…

На следующий день мы опять встретились на пляже. Играли в волейбол и ели арбуз. А вечером танцевали дикий гопак.

Юлечка подарила мне свой цветной шарик на резинке. Будет чем заняться в свободное время!

Уколи шоколадного зайца шариковой ручкой

Сегодня первый раз привился.

Увы, вакциной АстроЗенека, которая уже несколько дней как сменила имя и называется нынче как-то совсем непроизносимо.

Прививался в прививочном центре, находящемся в бывшем берлинском аэропорту ТЕГЕЛЬ, в недоброй памяти терминале С. Не раз торчал там часами в ожидании самолета. Проклиная все на свете.

Да, да, все говорили, такси долетит до Тегеля, не заметишь, сегодня же Пасха, все сидят по домам, пьют и обжираются.

И тем не менее в центре Берлина были пробки, и меня укачало как ребенка.

Шофер рассказывал мне в пути про пророка Мухаммада. Утверждал, что он добрый и милосердный. Еще заявлял, что и Путин и Эрдоган, и даже Иран пляшут в Сирии под дудку американцев. Я не спорил, мне было нехорошо. В конце поездки шофер сообщил: «Все берлинские турки прививаются только китайской вакциной».

И предложил купить у него две баночки… всего за двести евро.

И еще мне говорили – ты только не пугайся, там будет длинная очередь перед входом в центр, но она очень быстро идет… Потерпи.

Похожая на громадную змею очередь перед входом в терминал С была, я не шучу, километра два с половиной длиной. Расходилась огромными петлями.

Два часа топтался на ледяном ветру.

Вокруг – старые люди в масках. И сотни ворон на тополях. Каркают, подлые.

Корректные надсмотрщики-арабы в желто-зеленых комбинезонах управляли движением очереди. Что-то по-своему кричали в рации. Мерзли.

Какой-то энтузиаст разносил воду. Воду никто не пил. Холодно. И непонятно, где потом…

Немцы не роптали, я кипел. Раса господ! Не могут элементарные вещи по-человечески организовать.

Ладно, отстоял свое. Судьбу не обманешь.

Вошел в терминал С. А там народу…

Сотни, тысячи людей. Как в Индии. На сравнительно небольшом пространстве. Все конечно в масках, но все равно тошно…

Непонятно зачем нас гоняли с места на место еще час. Вытерпел. А что делать?

Укололи наконец. Миловидная такая врачиха. Молодая, но въедливая. Вы, говорит, никогда после прививки в обморок не падали? Назойливые суицидные мысли в голову не лезли? Температура не поднималась?

Наверное психиатра прислали из Шарите. На практику. Уколы делать старикам и старухам.

Обратно ехал – опять больше часа. Чуть автомобиль шоферу-турку не заблевал. Мерседес. Так укачало. Светофоры каждые 100 метров. И машин тысячи.

Куда их всех дьявол гонит? Ведь закрыто все, и бары, и рестораны, и бордели. А с девяти и вообще – комендантский час.

Да, забыл, на выходе из центра мне вручили большого шоколадного зайца в фиолетовой фольге. Взял, я не гордый. Подарю кому-нибудь. Немка моя шоколад не ест. Слишком сладкий.

Или нарушу диету и съем зайца сам. Сделаю такую подлость.

И еще – ручку шариковую синенькую после заполнения анкеты положил себе в карман. На память. Люблю трофеи.

…

Дома – с удовольствием рассказал своей немке о прививке в Тегеле. Немножко приврал, как же иначе. Она все охала, гладила меня по голове… предложила отведать вареной курятины с техасским рисом. Потом достала из недр холодильника баночку черной икры и два холодных пасхальных яичка. И заварила зеленый чай.

А ночью мне приснился сон.

…

Будто бы я все еще стою в этой проклятой очереди, похожей на змею. А рядом со мной томится семейная пара… оба – за семьдесят, седые, симпатичные, моложавые.

Говорю им: «Как думаете, сколько еще нам тут торчать? Осточертело… на холодрыге».

Она только вежливо улыбнулась, а он ответил: «А кто его знает? Может, у них вакцина закончилась или врачи забастовали. Или…»

– Или что?

– Я кое-что заметил…

– Что заметили?

– Мы ползем в этой очереди уже час. Так вот… я все время смотрел… из терминала никто за это время не вышел. Входили – да, человек по десять в минуту или чуть больше. Я считал. Но никто не вышел. Ни один человек. Смотрите, смотрите, такси уезжают пустые, без пассажиров.

До терминала было отсюда метров триста. Я прищурился так, что по щекам потекли слезы. Кажется, мой собеседник был прав. Но что бы это значило? Сколько лоб ни морщил – ничего не придумал.

– У вас есть объяснение?

– Есть, но…

– Что, но?

– Но доказать я ничего не могу.

Тут вмешалась его жена.

– Не тяни, Вернер! Ты всегда тянешь резину. Выкладывай.

Вернер немножко помолчал, потом прочистил горло, похрипел, посвистел, и выдавил из себя: «Извините. Но там, в терминале, никто никого не прививает. Все ложь. Потемкинская деревня. В терминале С не прививочный центр, а место для забоя скота. Бойня. Кровавая баня. Назовите, как хотите. Там убивают старых людей. И все, кроме нас, об этом знают».

– Боже мой!

– Да, Мадлен.

– Погоди, дорогой… но если все в очереди знают, то… почему не бегут отсюда, почему не вызывают полицию, не кричат?

– Потому что мы не люди, а овцы.

Тут Вернер тихонько заблеял… для правдоподобия.

Я должен был вмешаться в разговор.

– Идея! Давайте не будем овцами. Уйдем отсюда потихоньку, не привлекая внимания этих – я показал рукой на собакоголовых надсмотрщиков в желто-зеленых комбинезонах. А если ничего ужасного не произойдет, вернемся и мирно дождемся своей очереди на прививку.

Супруги в ответ на мое предложение согласно кивнули и пошли налево. Под руку. А я – направо.

И тут же собакоголовые как-то неестественно быстро подскочили к нам и ужасными ударами резиновых дубинок по голове и по спине загнали нас назад в очередь. При этом бешено лаяли и хрипели. Один из них еще и укусил меня за ухо, негодяй. Из раны засочилась кровь. Ухо стало свербеть. Я перевязал его носовым платком. Стал похож на Ван Гога с известной картины.

Вернер играл желваками и каменно молчал. Гримаса на его лице означала: «Вот видите, я предупреждал, не надо было дразнить гусей. Теперь нам конец».

А Мадлен начала почему-то нервно хохотать. Это был шок. Вернер обнял жену за узкие плечи, поцеловал, успокоил.

Люди, стоявшие в очереди недалеко от нас, демонстративно отвели глаза. Огромные, на выкате. Некоторые примирительно заблеяли.

Мы молчали минут пять, потом заговорила Мадлен. На незнакомом мне гортанном языке. Я попросил ее перейти на немецкий, а она показала мне язык. Толстый, нечеловеческий. И захрюкала.

Затем медленно, словно бы нехотя, превратилась в мою немку.

Та трясла меня и говорила: «Проснись, проснись, Гарри, это только кошмар. Ты такой горячий, наверное, у тебя жар. Ты слишком чувствительный. Смотри, руки дрожат. И плечо распухло. Погоди, погоди, а откуда у тебя этот мех на груди… и на руках… и на спине. Прямо как у барана. Я раньше не замечала. И что это с твоим ухом?»

…

Ровно через двадцать четыре часа после прививки у меня действительно поднялась температура. Закружилась голова, заныли суставы. Меня тошнило, я почти не мог ходить. Организм мой протестовал против впрыснутой в него, биологически активной жидкости.

Еще через два часа начался бред. С галлюцинациями.

Я не видел больше ни длиннющей очереди, ни собакоголовых, ни Вернера, ни Мадлен, ни зловещего терминала. Передо мной прыгал и скакал шоколадный заяц в фиолетовой фольге. Величиной со слона. Омерзительно улыбался, ухал и что-то бормотал. В руках у меня была неестественно большая синяя шариковая ручка. И я все пытался и пытался уколоть ею зайца в покатое плечо.

…

На следующее утро все неприятные симптомы исчезли. Вторая прививка назначена на конец июня.

Вторая прививка, или Кентавры

Ждать второй прививки мне пришлось три месяца. Вечность.

Многие непривитые успели за это время два раза благополучно привиться. И не сомнительной оксфордской Астрой, а солидным германским Байонтехом. Задирали нос и не без злорадства спрашивали меня, моргая довольными водянистыми глазками: «Когда же ты привьешься, друже? Скоро начнут прививать от новых мутаций, а ты все еще от старого варианта не привился. Сходи к врачу, что ли. Ты становишься опасным гостем. Не удивляйся, если мы больше не будем приглашать тебя».

Как будто от меня что-то зависело. Мне объяснили, почему конец июня – оптимальное для второй прививки время. Назначили дату. Я поверил. Не оспаривал мнение специалистов. Я ничего не понимаю в вирусологии.

Потратил эти три месяца на изучение графического наследия давно любимого художника – Альфреда Кубина. Занялся им всерьез. Купил полтора десятка книг, альбомов и прозы, в том числе папку из сорока рисунков пером – «Сансара» (факсимиле оригинала, вышедшего в 1911 году). Листал, читал, размышлял, сравнивал, фантазировал. Это немного скрасило мою печальную жизнь. Обогатило впечатлениями, которые в нашем карантинном бытии отсутствовали.

Как всегда, мне казалось, что художник нарисовал свои рисунки – специально для меня, для развлечения и утешения в черную годину. Показал мне, что все, что мы испытали во время этих кошмарных пандемических лет – существовало и раньше, что отчаяние и ужас были всегдашними спутниками человека, только иногда люди это забывали и жили, как будто в теплой сверкающей пене, но реальность рано или поздно ставила все на свои места. Опять и опять подводила человечество к краю обрыва. И безжалостно сталкивала многих в пропасть.

Кубин помог, отвлек, развлек, но не спас от депрессии и горечи. К тому же я по опыту знал, что за это «погружение» в чужой мир придется платить. И боялся, что мое разгулявшееся воображение построит для меня по чертежам Кубина индивидуальный ад. Будущее показало, что боялся я не зря.

24-го июня я поел геркулесовой каши с черникой, выпил кипятку и поехал в прививочный центр Темпельхоф. Раньше там был городской аэропорт, который построили еще при Гитлере. Колоссальное здание. Ныне – полузаброшенное. Во время блокады Западного Берлина, которую организовал человеколюбивый кремлевский дядюшка Джо, там приземлялись «изюмные бомбардировщики» союзников, спасшие берлинцев от голода и холода.

Поехал не на такси, а обычным городским транспортом, не хотел, чтобы опять до смерти укачало. На электроавтобусе до эсбана, затем до станции Ост-Кройц. Всего пять остановок. А потом – еще четверть часа по кольцевой линии, до Темпельхофа.

Докатил без приключений.

Отметил про себя, как много народу было на кольцевой линии. Темные люди. Какая уж тут «дистанция»… и, хотя все носили медицинские маски, было ясно – если бы в нашем вагоне ехал хотя бы один больной коронови-русом пассажир, то заразил бы нас всех.

Некоторые пассажиры кашляли. Другие коварно сдвинули маску вниз и дышали носом. А один молодой длинноволосый хиппарь, убедившись, что в вагоне нет полиции, демонстративно и брезгливо, как в свое время Трамп, снял маску и положил в карман. Гордо, как орел, осмотрелся, мол, мне ваша корона нипочем, а всех вас, трусов, я…

От станции эсбана до прививочного центра – еще полтора километра. Вначале надо идти вдоль улицы Темпельхофер Дам, потом свернуть направо и войти на территорию бывшего аэропорта через десятые ворота. А дальше – топать к Ангару номер четыре по широченной бетонной полосе, по которой раньше катили рокочущие самолеты.

Дошел наконец. Искал глазами очередь в Ангар… очереди как три месяца назад в Тегеле не было. Почему? Энтузиазм испарился? Или страх пропал?

Вошел в здание Ангара и сразу попал в заботливые руки указателей пути. Указатели указывали, показывали, говорили: «Витте…»

Это были арабы и чернокожие, видимо еще не зашедшие на пути изучения немецкого языка дальше слова «битте». Они были милы и любезны, особенно арабки. Или это были турчанки? Не знаю. Все они носили специальную униформу, а на кокетливых головках – пестрые платки.

Меня тут же подогнали к маленькому окошечку в фанерной стене и заставили еще раз заполнить анкету, которую я уже заполнял три месяца назад, потом я подписал освобождение от ответственности для эскулапов. Затем усталый молодой врач уколол меня в плечо, улыбнулся и покачал головой, выражая этим удовлетворение от проделанной работы.

Не стал дожидаться оформления электронного паспорта, вышел на улицу. Душно было в этом Ангаре номер четыре. Пахло людьми.

Побрел по полосе в сторону станции.

И тут мне стало плохо. Остановился…

Тупо смотрел вперед, искал глазами десятые ворота, пытался взять себя в руки. Но не мог.

Понимаете, я слишком долго ждал этой проклятой второй прививки. Боялся заразиться, как и другие. Необходимые дела откладывал на потом. Скопилось их целая куча. И куча эта шевелилась, дымилась как вулкан и была готова взорваться.

Ждал, ждал, ждал. Мучился, терзал себя. Так уж вышло, что на вторую прививку навернулись, как на вилку макароны,  – все мои ожидания, упования, надежды. И вот меня привили. Но ничего хорошего не произошло. Страх не перестал меня мучить. Я не стал свободнее и здоровее. Мир не изменился к лучшему.

И вот, я стою на полосе бывшего аэродрома. И не могу двинуться с места как испорченный самолет. Сзади меня – раскинула бетонные руки гигантская гитлеровская постройка, похожая на грандиозные ворота в преисподнюю с графического листа Кубина. Впереди – не видно ничего. Потому что на землю опустился клокастый туман. А из темных, низко висящих облаков, закапал теплый Дождь.

Сел на землю и попробовал успокоить бешено бьющееся сердце. Начал себя уговаривать.

Что это ты так распсиховался? Расквасился, как старая глупая тетка. Все хорошо. Тебя привили. Радуйся. Вставай и иди. Потихоньку все наладится. Дома тебя немка ждет. Может быть, опять курицу поджарит. Или рыбу. Вставай, вставай, это еще не конец комедии. А как же туман? Дороги не видно. Будущего нет. Наплевать на туман. Иди так, чтобы это ужасное здание было у тебя за спиной. Авось и придешь, куда надо. А будущее… его сейчас нет ни у кого.

Кое-как поднялся и пошел. И тут впервые услышал шум. Шум и топот бегущей толпы. Не поверил своим ушам. Откуда тут взяться толпе?

Шум становился громче, толпа явно приближалась.

Вскоре я увидел ее. Она… они бежали… они гнались за мной! Их было много. Кто это?

Расслышал их истошные крики. Лошадиными своими глотками они орали одно и то же: «Он не привился! Не привился! Он источник заразы. Убьем его! Убьем! Убьем!»

Тут я не выдержал и побежал.

Задыхаясь и спотыкаясь, побежал от бешено орущих людей. Людей? Бегущие эти существа были похожи на черных лошадей. Кентавры.

В руках их мелькали темные палки. Я боялся, что они догонят и забьют меня до смерти.

Они долго преследовали меня.

Я бежал по полосе, а потом, не знаю как, оказался на незнакомой берлинской улице. Свернул на другую. На третью. Как же все они похожи!

Помощи ждать неоткуда. Может быть, укрыться в церкви? Подбежал к церковной двери, постучал, толкнул, дернул. Заперто.

Черная толпа не отставала от меня. Прохожие на улицах присоединялись к бегущим. И превращались в кентавров.

Их дикое ржание резало мне уши.

Топот их копыт сотрясал землю.

Их смрадное дыхание отравляло небеса.

На берегу пересохшей реки они настигли меня, я упал в песок и закрыл голову руками.

…

Морок развеялся так же неожиданно, как и начался.

Я сидел на сиденье в вагоне берлинского эсбана. Вагон уютно покачивался. Напротив меня молодой японец играл с крохотной дочкой, лежавшей в детской коляске. Подал ей погремушку в форме сверкающего круга. Она засмеялась, схватила погремушку маленькой перламутровой ручкой и стала грызть ее беззубым ртом.

Авторский комментарий

О кентаврах. Лет 45 назад я стал художником. Открыл свое подсознание для вторжений подобных сущностей. С тех пор на меня совершают набеги герои Босха и Брейгеля, Гойи и Редона… и, конечно, фантомы иного происхождения… Мои современники или точнее – их двойники.

Умеренная мания преследования – мое нормальное творческое состояние. С тех пор, как я перестал использовать тушь и акрил – с конца девяностых – видения стали интенсивнее и ярче. Лет через пять страданий я стал их записывать, воспроизводить в форме текста. Все мои рассказы – состоят из этой странной субстанции. Так что то, что я тут описал – для меня – сугубый реализм, к тому же еще и обузданный (хорошо темперированный), потому что на этой чертовой взлетной полосе проскочило через голову много-много больше того, что попало на бумагу.

Позволю себе еще только одно замечание: для меня важнее всего в этом тексте, не прививка и связанные с ней переживания, не «вход в ад» в здании бывшего аэропорта, даже не пресловутые «кентавры», а улыбка и перламутровая ручка маленькой японки в детской коляске.

Присутствие

Раньше меня часто спрашивали: «Зачем ты пишешь?»

Незачем объяснять, почему этот вопрос неприятен автору. Но я все-таки объясню. Вопрос этот свидетельствует о том, что спрашивающий настроен скептически, что он вовсе не убежден в том, что «все это» стоило писать и публиковать, множить сущности, заставлять бумагу терпеть и засорять и без того крайне засоренное виртуальное пространство сумасшедшими словесными эскападами.

Вопрос этот вынуждает автора оправдываться. Мол, пишу, потому что не могу не писать, пишу для себя, пишу для славы, для публики, для истории… Ради сохранения языка… сохранения воспоминаний… памяти…

И каждый раз после ответа на этот вопрос у меня возникало чувство стыда и неудовлетворенности. Потому что я понимал, что обороняюсь, да еще и не очень успешно, а это означает, что на самом деле я не знаю, зачем пишу. Вроде как графоман или идиот. И это горькая правда.

Это было нестерпимо. И вот, в ответ на это мучение у меня выработался своего рода безумный ритуал: каждый день, просыпаясь, я еще и еще раз отвечаю незримому интервьюеру на этот проклятый вопрос. И сегодня тоже… ответил.

И ответ этот был непригляден и прост, как правда.

Да, да, я пишу свои тексты и публикую книги всего лишь для того, чтобы…

Так ответить побудил меня приснившийся мне сегодня ночью сон. Длинный и странный. Попробую его пересказать. Хотя это и трудно, уж очень не от мира сего, и одновременно – сон этот и есть мой настоящий мир, мир, который я многократно пытался воспроизвести в виде текста, мир, который всякий раз триумфально противостоял моим попыткам.

…

Представьте себе большое овальное помещение, разделенное на что-то вроде ячеек… как это бывает на археологических раскопках. Стены между ячейками невысокие – метр, полтора. Из римского кирпича. Потолок помещения напоминает потолок планетария. Звезды, планеты, туманности. Все в движении.

Воздух в помещении теплый, но не совсем прозрачный. Декоратор напустил туману.

Где-то оркестр играет. Звучит его музыка однако так, как будто музыканты еще не играют, а настраивают свои инструменты. Ля-ля-ля…

В ячейках – столы, стулья, комоды, картины, пыльная рухлядь. Там стоят и сидят люди. Много людей. Одеты празднично. В руках у них бокалы с шампанским. Это гости. Они беседуют. Жестикулируют. Но не все. Некоторые молчат, они погружены в себя. Напряженно думают о чем-то. О чем?

Все ждут чего-то. Нет, Годо никто уже давно не ждет. И мальчик не прибегает, чтобы оповестить всех о его приходе. Кажется, Годо уже приходил, но его не заметили. Не удивительно.

Гости ждут ивента, события. События без черточки после «о». Чего-то обыденного, обыкновенного, рутинного. Но возбуждающего, щекочущего нервы.

Событие это как-то связано со мной.

Я во сне не похож на отражение в зеркале. Какой-то я. Одна из моих вариаций, часто меняющих внешность, судьбу и все остальное. Ведь я оборотень…

Брожу по помещению, захожу в ячейки. Раскланиваюсь. Здороваюсь с гостями. Обмениваюсь ничего не значащими репликами. Жму руки, приветливо улыбаюсь. Гости внимательно смотрят на меня. Доброжелательно оценивают. Делятся друг с другом впечатлениями. Кивают головами. Но некоторые – хихикают. Почему?

Многие ищут глазами кого-то. Кого?

Я знаю, кого. Того, невидимого. Я ощущаю его властное присутствие своим телом. И боюсь его и жажду встречи с ним. Он не человек, не зверь и не чудовище. Он неотъемлемая часть этого пространства. Я не знаю, кто он.

Археологи ищут его в земле. Деликатно скребут глиняный пол скребками.

Одетый в черное священник служит ему, читает проповедь с небольшой кафедры.

Театральный пожарник чистит свою каску. Он видит его в своем отражении.

Попугай в клетке пытается разгрызть орех. И понять его сущность.

Я догадываюсь – это смотрины. Или что-то вроде смотрин. И в одной из ячеек сидит на стуле скромная девушка в белом платье, моя невеста. Ее окружают плотной стеной братья, сестры, родители.

Ищу глазами невесту и нахожу в отдаленной ячейке. Ловлю взгляд ее прекрасных печальных глаз. Жалею ее, ведь она похожа на скелет, так исхудала. Ее кожа стала прозрачной как молодой лед.

Иду к ней.

Или это похороны?

Некоторые женщины плачут. Они оплакивают его. Но он не умер!

Мужчины отводят глаза.

Плотник строгает рубанком крышку гроба и напевает непристойные куплеты.

Вход в ячейку преграждает носорог, отец невесты. Каменный истукан с глазами удава. В скверно сшитом фраке и засаленном цилиндре. Волосы напомажены. Усы как у фюрера. Золотое пенсне.

Отец шипит: «Вам сюда нельзя! Нельзя. Позже, все позже. Идите к гостям, сударь мой, уважайте наши традиции. Или примите ванну и натритесь одеколоном. А о приданом даже не мечтайте. Таким как вы и наследства не полагается. Устарели, господин хороший. На осину, на осину…»

Какой негодяй! Ухожу от него подальше. Хочу вернуться и ударить его.

Но смиряю себя и продолжаю играть свою незавидную роль. По инерции, как манекен.

Брожу, брожу, киваю…

Знаю, что где-то тут – мои умершие родители, потерявшиеся друзья, бывшие возлюбленные.

Они ждут меня, но я не могу их найти.

Где я? Где мы все? Что это за помещение?

Что за комета скользит по потолку как змея?

Что за смех слышится мне, несмотря на шум оркестра, звон бокалов, шушуканье, крики и шарканье ногами?

Кто пригласил этот оркестр? Почему он так и не начал исполнять увертюру?

Почему на мне только старая дырявая ночная рубашка и полосатые носки?

Где мои остроносые туфли и белые кожаные перчатки, которые я когда-то так любил.

Как я сюда попал? Почему не могу вспомнить прежнюю жизнь?

Куда все подевалось?

Почему отяжелели кузнечики и зацвел миндаль?

Почему дрожат стерегущие дом и осыпался каперс?

В одной из ячеек – только одна гостья. Стоит, спиной ко мне. Внезапно я узнаю ее.

Это моя жена. Она ничего не говорит, но я чувствую, что она вне себя от горя. Дрожит, бедняжка. И испускает такие звуки, как сломанная музыкальная шкатулка.

Решительно подхожу к ней, беру за плечи и поворачиваю лицом к себе как куклу. Какой ужас! Это действительно кукла. Она моргает своими искусственными веками из алебастра. Из опаловых глаз текут слезы.

Или это не жена, а моя давно умершая бабушка?

Не могу вспомнить ее лицо. Мне так ее не хватает.

Осторожно кладу куклу на пол и бреду дальше.

Ощущение его присутствия болезненно усиливается.

Сон превращается в кошмар.

Ячейки в помещении становятся камерами пыток в гигантском лабиринте-лупанаре.

Гости оборачиваются демонами и демоницами.

По потолку бегают зловещие рогатые существа.

Оркестр производит чудовищную какофонию, сквозь которую до меня доносится его самодовольный хохот. Его.

Я бреду по лабиринту.

Авторский комментарий

Этот текст был написан от руки в 2012 году. Случайно нашел три листочка на книжной полке. В папке старых рисунков.

Темы, затронутые в нем, получили развитие в четырех моих повестях: «Вторжение», «Ужас на заброшенной фабрике», «Человек в котелке» и «Покажи мне дорогу в ад».

Поговорим об окружающем нас мире

(очерк)

Мой интернетный приятель, не очень близкий, но и не очень далекий, прочитал несколько моих последних текстов и написал мне с нескрываемым раздражением: «Ну ты и оторвался! Куда это тебя занесло? На львовский погром? Или в империю клингонов? Поверь мне, тебя за это не похвалят. Возвращайся, пока не поздно, на землю, в наш такой-сякой, но реальный мир. A-то скажут, что ты заврался, дружок… или еще хуже, с катушек слетел. Окончательно и бесповоротно. Заделался параноиком. Сбрендил… После ковида, хи-хи».

Сбрендил… Хи-хи… Вот ведь шелудивый пес какой!

На этот раз я не стал оправдываться. Осточертело. Даже не попытался объяснить ему, что такое на самом деле мои рассказы. Ведь для моего приятеля, также как, впрочем, и для большинства современных разномастных «литературных деятелей» – символическое воспроизведение реальности и метафизической основы жизни, изучение ее мистического спектра, парение на облаке возможностей и вариаций, трансцендентальное моделирование происходящего и прочие элементарные магические и метафорические изыски, а это именно то, чем я занимаюсь, не имеют никакого смысла. Для них все это – симптомы паранойи.

Оправдываться не стал, но для себя решил сейчас же описать окружающий меня реальный мир «в лоб», «прямо». И описал… крохотную его часть. Специально для моего приятеля.

Получилось как-то пошло и плоско. Выяснилось, что я, без моей метафизики – обычный ворчливый старик. А я-то себе вообразил…

…

Представьте себе господа, что смотрите небольшой видеофильм. Я, автор, снимаю его, скажем, с помощью смартфона, и рассказываю о своем житье-бытье в блочном районе на северо-восточной окраине Берлина, возведенном в начале восьмидесятых на месте бывших полей орошения и фильтрации, куда кстати не только фекалии стекали, но и ядовитые отходы химических фабрик. По замысловатой системе подземных труб и канав, сохранившейся до сих пор. Специалисты-экологи утверждают, что земля в нашем районе на глубине метра отравлена тяжелыми металлами и прочими прелестями индустрии начала двадцатого века. Не удивительно, что многие окрестные жители чувствуют себя больными и не работают. Неумеренное потребление пива, кока-колы и других сладких напитков, которым отличаются живущие тут аборигены, все свободное время проводящие обычно за компьютерными играми, тоже не способствует душевному и физическому здоровью.

В ранние гэдээровские времена тут выращивали яблоки и груши. Некоторые яблочные аллеи сохранились до сих пор.

Разрешите представиться. Меня зовут…

Камера показывает мою обрюзгшую физиономию. Я стесняюсь снимать самого себя, отчего выгляжу еще хуже – похож на состарившегося и одичавшего плейбоя или раскаявшегося палача на пенсии. Чтобы больше не пугать публику, надеваю маску и переключаю камеру на смартфоне. Никаких селфи, я вам не молоденькая девушка в туристической поездке. Мы не на Багамах, а в Берлине, в «городе черной меланхолии» как его раньше называли дадаисты.

Выхожу из квартиры.

Вот, господа, посмотрите на нашу лестничную площадку.

Показываю стерильную немецкую лестничную площадку. Ни пятнышка, ни пылинки, как на космическом корабле. К слову, у нас не всегда так чисто, а только в первые три дня после генеральной уборки, которую проводит специальная фирма раз в две недели. Чистящие средства, которые они используют, вызывают у меня аллергическую реакцию. Насморк и кашель.

Тут лифт. Тут кладовка.

Напротив меня живет симпатичная лесбийская пара. Они занимают две квартиры – четырех– и двухкомнатную. Старшая, почти квадратная лесбиянка хронически больна. Каким-то особо мучительным и трудно поддающимся лечению ревматизмом или артритом. Она самоотверженно борется с болезнью и явно не без успеха. Часами работает на цветочных клумбах перед домом, водит машину, ездит отдыхать на живописное побережье Балтийского моря, на остров Рюген, носит сумки с провизией. За последние два года умерли все три ее горячо любимые собаки. Хозяйка их долго ходила мрачная, не отвечала на приветствия. Месяц назад купила новую собачонку – беленького шпица. Холит его и лелеет. Носит на руках и покупает ему мясо перепелки. Заметно оживилась и стала отвечать на приветствия. Ее партнерша – худенькая, долговязая и с виду абсолютно лишенная собственной воли женщина неопределенного возраста. Раньше она работала на расположенной неподалеку огромной фабрике-хлебопекарне «Харри». От нее всегда чуть-чуть пахло свежими булочками. Теперь она уборщица в детском саду. Не надо вставать в четыре утра. За девять лет соседства я лишь однажды видел, как она улыбается. Ее сожительница подарила ей фартук с желто-красным узором. Декоративные утки.

В четвертой, однокомнатной квартире живет пожилая румынка. Злющая. Хромая и глухая. Я много раз описывал ее в своих рассказах, не буду повторяться. Моя догадка о том, что она ведьма, недавно подтвердилась. Я видел, как она, хищно пригнувшись, жутко гримасничая, бормоча заклинания и неправдоподобно выпучивая свои черные глаза, вылетала из окна кухни на помеле.

Последнюю фразу, господа, воспринимайте как шутку.

Иду по лестнице вниз, камера пляшет у меня в руках. Старость – не радость.

Выхожу из дома. Снимаю маску. Вдыхаю и нюхаю воздух. Для города – вовсе не плохо. Рядом с нашим подъездом соседка снизу развела целый розарий. Чайные розы. Большие и пахнут дивно. Их иногда воруют подростки из соседних подъездов, из тех, где погрязнее и победнее. У них на газонах никаких цветов нет, только окурки валяются. Сотни, тысячи окурков… посмотрите сами. Стараюсь не реагировать, иначе сойти с ума можно.

Да, господа, этот обшарпанный длиннющий одиннадцатиэтажный дом с десятью подъездами, часть колоссальной п-образной конструкции,  – это мой дом. Показываю перспективу снизу. Выглядит внушительно.

Построен еще при ГДР. Несколько раз отремонтирован. Тут я живу со своей немкой. В трехкомнатной квартире. В одном из трех его подъездов, где квартиры приватные, а не сдаются концерном АЛЬФА, в начале девяностых годов скупившим чуть ли не две трети берлинских квартир по дешевке, не заботящимся о жильцах и их жилплощади. Посмотрите, вот, перед входом в наш подъезд валяются капсулы с крысиным ядом, не вздумайте взять их в руки, а вон там, на седьмом этаже… наш балкон. В этом году на нем немного цветов, обычно больше. Анютины глазки, бегонии, гелиотропы, маргаритки. Наша гордость, подсолнухи, выросли как на дрожжах и радостно приветствуют солнце своими желтыми мордами. Мы их даже не сажали. Соседи сверху кормят птиц семечками. Иногда они падают в наши забалконные ящики с землей. И растут там сами, как сорняки. Моя немка их не выпалывает. Добрая.

Балкон наш выходит почти на юг. Поэтому летом на нем невозможно находиться с половины двенадцатого дня и до восьми вечера. Жарко нестерпимо. Подсолнухи и петунии приходится поливать два раза.

Мы установили на балконе ванночку с водой для птиц. Из нее пьют и в ней купаются воробьи и синицы. Голубей и ворон я гоняю. Вороны воспринимают это как должное, они холодно презирают людей. А голуби обижаются. Немка ругает меня за мое отношение к птицам. А я пугаю ее птичьим гриппом.

На балкон ведет стеклянная дверь из нашей гостиной и открывается окно нашей двенадцатиметровой кухни.

Отсюда мы в последнее время часто наблюдаем демонстрации противников ограничительных мер властей против эпидемии ковида. Сторонников теорий заговора, патологических антипрививочников, правых…

Они охотно маршируют по нашей улице, названной по имени голландского художника, покончившего жизнь самоубийством на юге Франции в конце девятнадцатого века выстрелом в сердце. Бешено кричат, потрясают плакатами, свистят. Иногда – едут на автомобилях, громко сигналят, орут… Демонстрации эти легальные, их защищает полиция. После того, как они наконец уходят или уезжают, наступает блаженная тишина.

Как хорошо, когда никто не орет на улице! У нас шумно и без всяких демонстраций. Пьяные орут по ночам. Дети – в детских садах орут так, как будто их порют. Собачники, выгуливающие своих питомцев, тоже орут как сумасшедшие. Сардонически хохочут, визжат. Собаки лают. Бывает, что тут и постреливают. Кто в кого стреляет – не знаю.

Район наш – считается одним из худших в Берлине. Блочные бетонные коробки. Много бедных, безработных, иностранцев. Есть и уголовники… Слава богу, они редко пакостят там, где живут. Почти нет ресторанов, кафе, разнообразных магазинчиков и всего того, что как-то связано с культурой или удовольствиями. Нет галерей, клубов, дискотек, кинотеатров, бассейнов, теннисных кортов, борделей… Зато есть старая тюрьма Штази, превращенная ее бывшими заключенными в музей.

Но есть конечно положительные стороны и у нашего района. Улицы широкие, светлые, дома не лезут друг на друга, много зелени, воздуха… А все прелести Берлина – музеи, галереи, концертные залы и прочее – находятся в получасе езды на эсбане или трамвае. Так же как и центральный железнодорожный вокзал.

Я понимаю протестующих. Люди устали от пандемии и связанных с ней неудобств и страхов. Многие из них потеряли работу, другие еще как-то пострадали… не из-за болезни, а из-за противодействия ей. У третьих поехала крыша. Они уверены, что во всем виновато правительство и местные власти. Лично канцлерша Меркель. В припадке безумия они атакуют полицию, пожарников и даже скорую помощь. И еще, они убеждены, что некие таинственные силы, хотят вначале лишить прививками мужчин и женщин их детородных способностей, а потом и умертвить половину человечества. Из их теорий как-то неясно следует, что этот коварный заговор организован известными всему миру преуспевшими евреями-богачами. Пресловутым «мировым правительством». В которое, по мнению профессора Соловья, истово верят и современные российские эфэсбешники.

Ничто не ново под Луной. То, что авторы «Протоколов сионских мудрецов» и нацистские пропагандисты изо всех сил внушали простым немцам, то, что из их голов позже выбивали американцы в лагерях денацификации – сейчас возрождается в умах само, почти без воздействия пропаганды. Органично. И растет как подсолнухи у нас на балконе. С этим ничего нельзя поделать. Мне неприятно об этом думать. Потому что я предчувствую – рано или поздно евреям придется бежать отсюда. Всем. Не знаю, примет ли нас кто-нибудь в эти новые чудесные времена.

Недалеко от нашего дома – недавно построенное семиэтажное здание дома для престарелых. Синее и печальное, как все подобные заведения. С огромными балконами и гигантскими окнами. Многие его обитатели ходят, опираясь на свои рулаторы, в расположенные напротив магазины Пенни и Реве. Покупают фрукты и сладости. Один русский старик бойко ездит в инвалидном кресле и собирает мусор на тротуаре. Длинной палочкой с гвоздем на конце. Подцепив бумажку или листок, он не кладет их в мешок, а бросает на проезжую часть улицы. Занимается он этим неблагодарным делом часами. Я раньше пытался поговорить с ним – и по-русски, и по-немецки – но он не отвечает на мои вопросы, а только сердито смотрит куда-то вбок своими безумными глазами, давно потерявшими выражение и цвет.

Из дома для престарелых до нас часто доносятся крики и стоны. И долго-долго не смолкают.

В просторных залах столовой на первом этаже синего дома раз в два или четыре года мы выбираем местных и общенемецких парламентариев. Мне и моей подруге это очень удобно – от нашего подъезда до избирательного участка – шагов шестьдесят.

Следующие выборы состоятся в конце сентября. Посмотрите, на всех столбах – выборные плакаты. Камера показывает плакаты, задерживается на нескольких лицах. Все кандидаты холеные, сытые, улыбающиеся…

Беда в том, что выбирать некого. Во-первых, мы, избиратели, не знаем наших кандидатов. И, по-хорошему, и знать не хотим. Поэтому выбираем партии, а не кандидатов. Программы, впрочем, никто не читает. Макулатура.

Во-вторых, все большие партии Германии – кроме правой Альтернативы – правили какое-то время последние тридцать лет. Все обещали, обещали, а затем демонстрировали лицемерие, эгоизм, политическую импотенцию, неумение и нежелание решать реальные задачи. И нежелание работать – на заседаниях Бундестага чаще всего присутствует пятая часть депутатов. Или того меньше. А зарплату получают все. В штате у депутатов состоит немыслимое количество всяческих помощников, референтов и секретарей. И эта орава профессиональных бездельников решает судьбу Германии.

Некоторые партии сделали в последние тридцать лет много дурного. Обещаниям их не верят, ведь они имели возможность претворить в жизнь все то хорошее, что обещали в предвыборную кампанию, но не претворили.

Да, в Германии работающая демократия… но большинство избирателей выбирают по старинке. Традиционно. Не вникая глубоко. Богатые всегда за христианских и свободных демократов. Те, кто победнее – за социал-демократов. Другие – очень многие – голосуют протестно. Бывшие граждане ГДР выбирают левых… Многие бывшие советские – Альтернативу. Они надеются на то, что эти новые, озлобленные люди приостановят поток беженцев. Зря надеются. Кроме распространения в обществе ксенофобии эта партия пока ничего не добилась. Кажется, они бездарно пропустили открывшееся им было окно возможностей. Немецкие неофашисты – от умеренных, до оголтелых – ждут своего часа. Он наступит, если экономика Германии рухнет. Когда это произойдет и произойдет ли вообще – не знает никто.

Кстати о беженцах.

Давайте посмотрим на прохожих.

Вот беременная вьетнамка с коляской. В коляске – малыш. Улыбается маме, а мама улыбается и ему и нам. Дружелюбные и трудолюбивые люди эти вьетнамцы. Живут тут среди своих… женятся… говорят по-своему… и так проживают жизнь. В этническом гетто. В последнее время немецкие вьетнамцы поумнели. Поняли, что успех в жизни, это не только деньги-шмотки-еда-машина-квартира, а образование для детей. Но выйти из гетто им пока не удается. За ними будущее.

А вот и черная семья – он, она и три симпатичные девочки с цветными бантиками. Таких семей в нашем районе все больше и больше. Так же как и сирийских, афганских, иракских, иранских… Я не расист, но мне это не нравится. А моя немка довольна. Говорит: «Они разбавят нашу старую кровь».

Ну разбавят, так разбавят. И превратят милую процветающую Германию в Гарлем, Африку или восточный базар.

Да, Германия впустила сюда и меня с женой и дочкой. И еще три с половиной миллиона «этнических немцев» и тысяч двести «евреев из бывшего СССР». Понимаю. Не мне бросать камни в мигрантов, бегущих от голода и насилия. А я и не бросаю. Но закрывать глаза на очевидное – не хочу. Да, посмотрите сами. Вон там – молодой парень, скорее всего араб, вглядитесь в его глаза, в выражение его лица. Рядом с ним – еще двое. Стая. Возможно они не беженцы, родились тут. Но воспитали их родители-мусульмане в своих традициях. А обработали им мозги – оплаченные саудитами проповедники в мечетях. Сделали из этих молодых парней врагов западной цивилизации. Вот они и смотрят волком на все окружающее. И хорошо, если позже не примкнут к воинствующим братьям по вере и не станет террористами или не войдут в один из многотысячных криминальных кланов, которые тут организовали бывшие беженцы из Ливана и палестинцы для контроля над игорными заведениями, проституцией и продажей наркоты.

Каждый раз, когда я встречаю на улицах Берлина мусульман – стараюсь ненавязчиво заглянуть им в душу и понять, кто они. Возможно, я ошибаюсь, но в каждом третьем я замечаю откровенную враждебность. Девушки-мусульманки мягче. Часто – красавицы. Дети – почти всегда очень симпатичные.

Ладно, бог с ними, если немцы решили таким образом себя прикончить – не в моих силах что-то изменить. Что будет, то будет.

Если быть до конца честным, то должен признать, что мое неприятие мусульман происходит не столько от исходящей от них реальной угрозы, сколько просто от моей личной трусости. Да, я их боюсь. Даже нож в кармане ношу. Вот, посмотрите. Но я не опасен. В случае чего, брошу нож в сторону и быстро убегу. А если не смогу – сяду на асфальт и буду выть. Да, да, можете не усмехаться и не качать головой – сидящий на асфальте воющий человек – это и есть мое настоящее обличье, это – я, еврейский эмигрант из бывшего СССР, гражданин Германии, пенсионер и русский писатель.

Каков набор!

Для полноты картины замечу, что физиономии людей, говорящих в Берлине на моем родном наречии, раздражают меня, пожалуй, еще больше чем арабские или турецкие лица. Потому что на многих из них я замечаю нечто хорошо мне по жизни в Союзе знакомое, худшее даже, чем недоброжелательность и агрессия,  – тупость, зашоренность и нахрап.

Ну что, кажется раздал всем сестрам по серьгам (так ставила ударение моя русская бабушка).

Только немцев забыл упомянуть… может и к лучшему.

Ладно, пойдем дальше… обещаю больше не брюзжать.

Расскажу вам жуткую историю, которая произошла в этом парке. Однажды утром тут нашли отрезанную человеческую ногу…

Другая сторона

Одной из немногих книг, прочитанных мной на немецком в первые пять лет жизни в Саксонии был роман «Другая сторона» австрийского графика Альфреда Кубина.

Никто мне эту книгу не рекомендовал, натолкнулся я на нее случайно. Впрочем, не совсем. Случайно я натолкнулся на альбом его графики. На книжной полке, в роскошном букинистическом магазине города К., владелец которого, бывший офицер Вермахта, а в мои времена – симпатичный старик, бородач и болтун, помогавший, подчиняясь непонятному капризу своей молодой жены, творческим людям, купил у меня несколько десятков фотографий, сделанных с штатива незабываемой камерой PENTAGON на старых кладбищах города К. (я снимал по ночам, когда эктоплазма поднимается из могил как струйки пара), что позволило мне в свою очередь, приобрести у него же три десятка альбомов заинтересовавших меня художников (Кубина, Гросса, Шада, Шлихтера, Блюменфельда, Арнольда, Хуббуха, Нуссбаума, Фухса, Эрнста, Дельво, Магритта, Танги и других).

Графика Кубина мне сразу очень понравилась… больше чем понравилась, очаровала. Что греха таить,  – я сразу заметил, принял и оценил его особенную, чаще всего сопряженную с насилием, трагическую, фатальную эротику или эротическую мистику, не книжную, а выстраданную (позже я узнал, что одиннадцатилетнего Кубина развратила какая-то взрослая дама. К тому же – беременная… И со мной произошло нечто подобное).

Да, эротическая мистика. Например, в форме гиперболы, гротеска, абсурда…

Необходимое дополнение, позволяющее если не объяснить всегда ускользающую реальность (желания), то хотя бы показать ее в законченной форме рисунка. Ведь сама по себе эта «реальность» – оскорбительно примитивна.

Эротические демоны Кубина – не пособия для саморастления и не жупелы для запугивания, они всего лишь точные метафоры, яростно вытесняемые из общественного сознания филистерами всех видов разгадки извечных ребусов.

В предисловии к альбому я прочитал, что этот художник еще и фантастический роман написал. Роман этот, с прекрасными иллюстрациями автора, я нашел в том же букинисте на соседней полке.

Надо сказать, что «конвенциональные» биографии Кубина, написанные учеными-искусствоведами не объясняют его творчество, а скорее затуманивают очевидные вещи. Элементарные факты жизни этого аполитичного человека, прожившего почти безвыездно более полувека в собственном деревенском «замке» недалеко от Пассау, никогда не воевавшего (в армии Кубин все-таки побывал еще до первой мировой, но был быстро комиссован из-за нервных припадков), мужа одной жены (14 лет страдавшей от опиумной зависимости, постоянно болеющей и лечащейся в различных санаториях), человека, не читающего газет и не имеющего даже радио – не дают объяснений к графике мастера, скорее наводят на ложный след. А вот этот роман, эта «Другая сторона» и есть настоящая биография Кубина. Ее разворот. Метафизическая его история. История утраты его иллюзий, его «страны грез». Для любителей исторических реминисценций сформулирую так: утраты старой Австрии, старой Европы и всех ее до сих пор витающих под облаками фата-морган. В том числе и веры в учение Блаватской о махатмах.

Дома, полистав роман, я обнаружил, что ничего не понимаю. Это меня разозлило. Несколько лет учил-учил язык, да видно так и не выучил, болван. Набрался терпения, сжал зубы, обложился словарями и начал терзать текст. Слово за словом, фразу за фразой. С краткими паузами на дыхание и отдых. Делал пометки карандашом на полях. В паузы съедал по клубничной ягодке. Стоила клубника тогда, в июне 1992-го или 1993-го года, на рынке в городе К, у продавца-вьетнамца, недорого, две марки за килограмм. Может быть потому, что была несладкой. Испанская что ли…

Слава Богу, роман Кубина небольшой. Прочитал за пять дней. Потом второй раз – пропахал его уже без словарей. Кое-что все-таки не понял, но смирился.

Главное – понял очень даже хорошо. Понял то, что этот художник, умерший через два года после моего рождения – родственная душа. Что я, в определенном смысле, его реинкарнация. Что его биография, это и моя биография. Его потеря – и моя потеря. Что моя жизнь, мое скромное творчество, без моего желания и разрешения непостижимым образом переплетены с его жизнью, с его графикой и его прозой. И что они будут сопровождать меня до моего последнего часа и играть в моей жизни особую роль. Какую? Как бы это получше сформулировать… Ну да, можно сказать, роль Мефистофеля при Фаусте. Или, наоборот, Фауста при Мефистофеле… И что избавиться от этой родственной опеки, от этого нескончаемого диалога я не смогу, даже если очень захочу. Потому что так предначертано судьбой.

И все это несмотря на фундаментальную разницу в подходах к рисованию. Ведь я в своих графических фантазиях всегда стремился изобразить нечто конструктивное, но… эфемерное, полученное в результате эксперимента, бесцельного, почти бессознательного, бессистемного творения, путешествия, импровизации… то, что невозможно определить и описать словами. А Кубин всегда создавал нечто узнаваемое, очевидно материальное, конкретное, почти реалистическое. Имеющее нарратив. Часто даже требующее его из-за фантастичности, символичности зачастую вполне сюрреалистического изображения.

Нападение огромных змей на средневековый город.

Картины ада – многочисленные и с реалистическими подробностями.

Гигантская похотливая обезьяна рядом с прикованной к стене нагой женщиной.

Мужчина, ласкающий половые органы мертвой колдуньи.

Поклонение всего живого колоссальному носорогу.

…

Кубин как бы говорил мне своими рисунками: ты взялся не за свое дело. Ты должен рассказывать истории. Твое дело писать, а не рисовать. Для рисования у тебя нет таланта.

А для писанины? У меня есть талант? Спрашивал я моего незримого собеседника. В ответ он только хихикал и разводил руками… мол, время покажет.

Смириться с тем, что у меня никаких талантов нет, мне было трудно, потому что еще в детстве я ощутил проходящий сквозь меня синеватый огонь. Властный и неизбывный. И твердо знал, что несжигающее это пламя, наполняющее радостью мои ганглии, рано или поздно найдет себе форму для воплощения.

Самовнушение, еще хуже – самогипноз принимает, как видите, иногда довольно затейливые формы.

Надо ли объяснять, с какой жадностью я читал каждое слово в романе Кубина, переполненном предложениями и абзацами, хотя и являющимися формально частями литературного целого, но более подходящими для описания графических листов. Весь роман представлялся мне длинным графическим циклом, которое рисовало по ходу чтения мое воспаленное воображение. Стиль этого внутреннего комикса определяли конечно рисунки Кубина.

Я, сам того не осознавая, стал активным действующим лицом его романа. И не одним, а всеми одновременно. Это был роман обо мне, о моих страхах, о моих фантомах. Короче, меня затянуло не на шутку в водоворот и в буквальном смысле вывернуло наизнанку. В мою обычную жизнь стали проникать образы ада. Ада отшельника из Цвикледта.

Бездушная полицейская с головой тукана.

Сидящая на пиле беременная.

Чернокожая женщина с огромным зобом, баюкающая умершего старика.

Смерть в образе Пьеро.

Летящие на огромных головах звероподобных мучин обнаженные женщины.

Затянуло меня в мир Кубина через дыру в моей слабой и неэластичной тогда, в первые годы эмиграции, реальности. И произошло это из-за трудно объяснимых «резонансов» наших (Кубина и моей) судеб и персон. Из-за повторения и наложения эпох и времен. Вы конечно скажете, что подобное переживает каждый чувствительный читатель, например, «Сентиментального путешествия» или «Улисса» или любитель графики Гойи… ну да… каждый, так каждый. Но у меня… во мне… многое, слишком многое принимает болезненные формы и это путешествие, этот гон по миру Кубина, это заживо выпотрашивание моего внутреннего мира не было исключением.

Что же, с этой болью мне пришлось жить. Терпеть ее было не так уж трудно, ведь Кубин не только брал, но и дарил. Не только ранил, но и лечил.

Из энигматического альбома

Посвящается Альфреду Кубану

1

Мне так надоело быть человеком! Маленьким, бедным, нервным, больным…

Ни на что не годным. Стареющим. Мне опостылели люди, города, опостылел наш век. Только что начавшийся, но уже обещающий стать худшим во всей истории человечества.

И я, сам не знаю как, превратился в огромную черную обезьяну – в самца, властелина мира… Все теперь принадлежит мне.

Даже время.

Но я не знаю, как воспользоваться моим неслыханным могуществом. Поэтому не делаю ничего. Выжидаю и скучаю.

Характер мой из-за этого превращения испортился, я возгордился и одичал, да и самочувствие – не улучшилось. Я все еще страдаю от приапизма и запора, у меня то и дело болит живот и свербит в мошонке…

Днями и ночами я сижу на пляже и бросаю тяжелые гранитные глыбы в холодный серый океан. Меня забавляют всплески, волны и желтоватая пена.

Чего я жду?

Знака. Сигнала. Сигнала… от кого?

От высших сил. Но они молчат.

…

Со стороны суши ко мне непрерывно идут люди.

Жестикулируют, кричат, встают на колени и умоляют меня о чем-то. Кажется, они видят во мне защитника, избавителя, спасителя.

Глупцы! Ведь я даже не могу спасти самого себя от назойливых блох.

Иногда, в безлунные ночи, я, черный исполин, встаю, запрокидываю свою косматую голову, открываю страшную клыкастую пасть и истово рычу на звезды, а затем давлю в ярости спящих вокруг меня людишек своими когтистыми ножищами. Это доставляет мне радость, ведь я властелин их душ и тел.

Они лопаются как пузыри.

Но люди все равно идут и идут, со всех сторон, подают на колени и громко взывают ко мне. Я разрываю их на части и строю из их трупов пирамиды. Рву на себе шерсть, смешиваю ее с землей и кровью и укрепляю этим цементом их стены.

Люди приносят мне рядом с ними свои жертвы.

Перерезают первенцам глотки кривыми ржавыми ножами с зазубринами.

И голосят потом, как гиены. Безумцы!

…

В ясную погоду в полдень я дую в воздух и беседую с Солнцем. Оно греет и успокаивает меня.

Недавно оно рассказало мне о том, что на другой стороне Земли, на пляже в Калифорнии сидит самка, такая же, как я, огромная черная обезьяна.

Чуткими ноздрями я чую ее запах.

Сегодня в полночь отправлюсь в дальний путь.

2

Посередине бесплодного плато, за границами которого колышется и мреет штрихованное небытие…

Сижу на корточках на большом бетонном кубе. Худой и голый. Колени касаются моих ушей. Хоть я и не йог.

Или все-таки йог? Никогда не задумывался.

Играю на трубе. Или на кларнете. Не важно.

Играют йоги на кларнете? Вряд ли.

Вокруг меня, на земле, вповалку спят люди. Завернувшись в темные одежды.

Игры моей они не слышат.

Или они уже умерли и не могут меня слышать?

Умерли в эпидемию, которую я пересидел тут, голый, на моем кубе, лежащем в середине бесплодного плато.

Или я сплю? И лежащие вокруг меня люди – это только невыносимо навязчивая метафора моего сонного оцепенения?

Или я тоже умер?

И этот голый худой человек на бетонном кубе, играющий на своей дурацкой дудке – это вовсе и не я, а только данный мне слугами ада напрокат образ-вместилище.

И моё предназначение – сидеть тут и играть на трубе, пытаясь разбудить своей игрой мертвых людей.

3

Вода окружала покоящийся на небольшом возвышении замок со всех сторон. Река огибала его с севера и запада, на востоке и юге замок защищал узкий канал, вырытый в незапамятные времена. Тогда же через реку и канал были перекинуты мосты, на которых едва могли бы разъехаться две кареты.

Я сидел на берегу там, где сходились река и канал, напротив моста, и зарисовывал коричневым карандашом в альбоме то, что проходило или проплывало передо мной. Надеялся забыть то необъяснимое, страшное, что произошло с нами вчера. Забыть окровавленные руки и не слышать больше истошные крики. Забыть то, что проникало через еле заметные трещинки в мою жизнь и жизнь моей жены, и вчера получило свое логичное и ужасное завершение… да-да, оно проникало и уничтожало все доброе и хорошее, все, что мы создали за семь лет совместной жизни… жизни в любви и согласии, хоть и бездетной. Когда же это началось? Дни, месяцы или годы назад?

Когда ты в последний раз видел счастливую улыбку на лице жены? Улыбку, которая так радовала тебя в первые годы вашего брака. Когда вы последний раз танцевали на берегу моря, пили коктейль и весело болтали за завтраком, страстно, до изнеможения, любили друг друга воскресным утром? Когда все незаметно опреснело, когда жизнь стала серой?

Неудивительно, что к нам послали этого… дегенеративного типа… с голым черепом вместо головы. Специалиста по календарю майя.

Прямо передо мной по дну реки брели две клячи. Беседовали друг с другом о том о сем. Пегая и гнедая. Пегая была неисправимой пессимисткой, а гнедая любила поболтать о будущем австрийской монархии. Наверное удрали откуда-нибудь. В глубоких местах они плыли.

Лошадей догоняла погребальная лодка с покрытым саваном гигантским гробом посередине. Двое мужчин с длинными шестами, похожие на венецианских гондольеров, тихо пели свои куплеты. Мертвец-голиаф подтягивал им из гроба баритоном. У изголовья гроба сидел священник и негромко читал молитвы. Иногда он зачем-то плевал через левое плечо.

За ней плыла другая лодка, также управляемая гондольером с шестом. В середине этой лодки был установлен огромный барабан. За ним стоял человек в высокой золотой шляпе жреца и торжественно бил в него правой и левой рукой. Один раз в секунду. И барабан этот гудел как церковный колокол. Или как потревоженный пчелиный рой.

Справа от меня на берегу сидела странная парочка. Старуха держала на руках годовалую девочку. Рядом с ней сидел сердитый и насупленный китаец в пестрой шапочке, в руках у него были ручные меха, такие, какие используют ювелиры или кузнецы. Сопло мехов было вставлено в задний проход ребенка. Китаец яростно сжимал и раздувал меха. Трудно было понять, причиняет ли это девочке боль или приносит удовольствие. Надувает или просто сушит ее. Животик ребенка был раздут как у беременной.

Мне было жаль девочку, но я не встал, не подошел к ним, не вырвал меха из рук гадкого китайца, не треснул ими его по голове… я знал, что и меха и девочка и старуха и китаец – не более чем миражи, фата-морганы, не существующие на самом деле фигуры из параллельного мира. Мои руки схватили бы воздух…

Да, схватить я не мог ничего, но наблюдать мог… хотя все представлялось мне как будто я смотрел сквозь призму… и наблюдал и рисовал.

Три нагие женщины собирались купаться. Одна из них носила протез ноги ниже колена. У другой была искусственная голова. Третья явно была почитательницей божественного Кришны.

Кажется, они не замечали ни огромного рака, ни свившейся в клубок длинной змеи, ни крокодила, ни паука. Эти твари только что вылезли из реки и явно собирались напасть на находящихся на берегу людей и полакомиться их плотью.

Два беззаботных маленьких мальчика играли в полуметре от крокодила, уже раскрывшего свою зубастую пасть. К стоящему на коленях прокаженному с забинтованным лицом подползала змея. Рак размером с ванну нувориша подбирался к точильщику ножей и ведьме, пекущей в своей круглой железной печке то ли пирог, то ли чью-то голову.

По реке мимо меня мирно проплыл длинный плот с шалашом, на котором двое мужчин перевозили пустые ящики, бочки и корзины. Первый – управлял небольшим парусом, второй – поддел багром колоссальную рыбину. Эту же рыбину загарпунил трезубцем стоящий на мосту рыбак. Рыбак и человек с плота ожесточенно спорили о добыче и тянули рыбину на себя. Готовы были применить свое оружие. Рыбина не сопротивлялась, только тихо увещевала спорщиков: «Господа, опомнитесь, как вам не стыдно, подумайте, какой пример вы подаете подрастающему поколению».

Интересно, сколько лет они будут спорить. Или это навсегда?

Со стороны канала к мосту приближались: озабоченный всадник-охранник, двое носильщиков, несущих на носилках нечто вроде переносного кивория с балдахином, верблюд, груженный стогом сена с известной картины, и хмурый погонщик. Что же хранилось там, в кивории, под балдахином? Может быть – чудотворная икона или святыня обыкновенной жизни, кастрюля с гороховым супом с шкварками? Или прах последнего императора, завещавшего похоронить себя на Святой земле? Или чучело любимицы епископа, ручной обезьянки? Неважно.

На каменную стену трапецеидального в плане укрепления, построенного в месте слияния реки и канала, карабкался огромный спрут (такой, каких рисовали в старинных книгах). Беззаботно рассевшаяся на стене троица бездельников (один из них играл на флейте, другой рассеянно следил за развитием спора из-за рыбы на багре, третий широко расставил ноги и сосредоточенно пускал ветры) не обращали на него никакого внимания, меж тем как спрут уже дотянулся толстым щупальцем до одного из них и готов был утянуть в свою ненасытную пасть. Как же мы все очаровательно легкомысленны… пока могучие зубы дракона не начинают ломать нам кости и выпускать кишки.

Из замка вышла траурная процессия. Мужчины несли гроб на руках. Я услышал слаженное пение монашеского хора. Они хоронили умершего настоятеля. Или главного винодела. Или лысого черта. Какое мне дело?

Чуть в стороне молодые крестьяне – парень и девушка – любили друг друга в миссионерской позе прямо на земле.

По небу летели ведьма на помеле и три огромные жабы.

Несколько крупных рыб, забыв о своем естественном местообитании, парили в облаках и охотились на ошалевших от ужаса перепелок, которых спугнули охотники.

Козочка мирно щипала свежую черную травку. Старый козел, как всегда, пьянствовал.

Овечки терзали еще живого волка.

Морские свинки готовились к эмиграции.

Я посмотрел в воду, на свое отражение, и, о горе, увидел вместо хорошо знакомого мне лица, голый череп с ужасными вытекшими глазами.

4

Хоть я и цыган, но не гадаю на картах, не ворую лошадей, не пляшу, даже на гитаре не играю. Лежу весь день на раздвижной софе, под открытым небом, на берегу озера, пью пунш. Нет, не ужасный немецкий пунш с сахарной головой на решетке, а просто смесь лимонного сока, рома и горячего сладкого чая. Его готовит для меня моя несравненная Лала. Радость моих старых чресл, нежный, ароматный цветочек. Шлюха, да. А вы – кто? Не шлюха? Ну радуйтесь. Только вы мне пунш не приготовите, рядом с собой спать не положите, на ночь не приголубите.

Да, мне говорят, что я не всегда был цыганом… будто бы я раньше был драгунским офицером… У меня есть красная шапочка, которую я всегда ношу, и сабля, да, краденая… лежит вот тут, посмотрите… на всякий случай.

Да, вроде бы я служил, но был уволен из армии за пьянство, самовольные отлучки и буйный нрав. Кому-то ухо саблей отрубил. Или что другое. Может быть, все может быть… Мы всю жизнь думаем, что мы добрые да хорошие, а потом вдруг выясняется, что мы предатели и убийцы. И нас бросают на растерзание толпе или тащат на эшафот…

Тут, в таборе, всем все равно. Драгун ты, цыган или папа римский.

Да, кстати, посмотрите, всего в нескольких метрах от меня – большой деревянный крест на земле лежит. А на кресте распят мужчина, пузатый такой. В митре. Римский папа или епископ. Как он сюда попал – никто не знает, только кажется, он тут никому не мешает. Сердобольная Лала дает ему иногда хлебнуть пунша. Он пьет и вежливо благодарит на латыни.

Я мог бы конечно встать, попросить у кузнеца клещи, и вытащить гвозди из его рук и ног… Жалко человека. Да лень матушка…

Недалеко от распятого епископа – девочка маленькая плавает. В корыте. Голенькая. И пристально на распятого смотрит. Напевает что-то. И пальцем в воздухе картинки рисует. Весь день, как одержимая, смотрит, поет и рисует. Лала верит, что она тут неспроста. В таборе ее никто не знает. Лала полагает, что она – это грех. Грех епископа или папы. И что посадил ее в корыто и плавать пустил – сам водяной. А рисует она…

Водяной, так водяной.

Только вы не подумайте, что у нас тут одни распятые епископы да дети в корытах…

Вон старая цыганка на корточках сидит, Мачка. Испражняется. Даже отойти поленилась, сука.

Рядом с ней ее муж, Чаворо, на мандолине наяривает. Мастер. Может и ножиком в ребра пырнуть и последний грош у бедняка отнять.

В заштопанных палатках – одни старики. Старые пердуны, а пожрать или выпить – первые. На баб молодых кидаются как петухи. Только те им не дают, потому что молодых клиентов полно и день и ночь, а это и удовольствие и деньги…

Вон, у меня в ногах солдат из деревни, цыганку за титьку тискает. Любу. Ой, сладкая девка. И шустрая. А рядом с костром другой солдат положил на себя молодуху… оба так громко стонут, что собаки пришли посмотреть на представление. Надо бы их камнем шугануть. Тоже лень.

Костер трещит. На вертеле гуси жарятся.

Ветхая ветряная мельница крутит рваными крыльями.

Рядом с ней Дон Кихот готовится к атаке, точит копье.

Санчо валяется в лопухах.

Дети бесштанные разгуливают.

Голая цыганка с клиентом торгуется. Выпятила груди, бесстыдница.

С уланом. Гульден просит за свои полинявшие прелести. Но согласится и на пять грошей, я знаю.

Вон там свиньи лежат, с поросятами.

А там цыганка чужую корову доит.

Одноногий инвалид милостыню просит. Тащит за собой на веревке коляску с безногим товарищем. Ошибся адресом. Ничего ему тут не светит. Тут народ простой, продырявить могут.

Рыбак причалил. Поймал что-нибудь? И не поймешь. Нет, скорее контрабанду с другого берега озера привез.

Пахарь вдалеке пашет. Рядом с ним другой крестьянин на грядку мочится.

Высоко на дереве дед Тамаш сидит. Трубку курит и на деревню смотрит.

А там… Горят несколько домов. Дружно горят. Грохот и треск доносятся. И дым на полнеба. На носилках тащат обгоревших. Деревенские собрались, хотят тушить. Только вот чем? Колодцы тут скверные, а из озера воду тащить далеко. Наверное дотла все сгорит.

5

Как меня занесло в этот город?

Какая роль предназначалась мне в представлении? Что там, в сценарии?

Этого я так и не узнал. Меня вынесло из города так же быстро, как несколько мгновений назад внесло в него. Внесло и поставило на площади с этим дурацким ящиком в руках. И заставило вертеть рычажок.

Или я провел там часы? Недели?

Да, да, я играл на шарманке. На площади этого странного города. Венский вальс, Берлинский воздух, Ах, мой милый Августин и другие мелодии. Вертел и вертел кривой рычажок.

Я был голый, босой, но в цилиндре и с сумкой через плечо. Передо мной танцевал мой пудель Аделька. В лапе он держал тарелочку для сбора денег. Или это была обезьянка из другого мира? В моей голове все мешается.

Почему я назвал город «странным»? Потому что все люди, находящиеся на этой площади – были обнажены. Не только я. Город голых.

Голый велосипедист быстро вертел педали.

Голый трубочист лез в трубу.

Голые люди глазели на площадь с балконов и жевали попкорн.

Две черных овчарки терзали обнаженного нищего юношу, сидящего на брусчатке.

В метре от меня лежала молодая женщина. Под ее левой грудью торчал кинжал. Женщина была мертва. И тоже обнажена. Над ней стоял, широко расставив ноги ее убийца. Молодой мужчина. Безумец. Я видел, как он пырнул молодую женщину. Я наблюдал это, наверное, тысячу раз.

В вытянутых вверх руках он держал кадку с водой, видимо собирался облить себя. Или труп. Этот мужчина тоже был обнажен. Рядом с ним стояла еще одна обнаженная фемина, к убийству отношения не имевшая. Наш режиссер поместил ее там для контраста и убедительности. В чем же он хотел убедить уважаемую публику? В том, что все вокруг – не так уж и абсурдно и кошмарно. Не убедил.

Слева от меня обнаженная женщина отдавалась сзади какому-то темному чудовищу, то ли псу, то ли демону. Я слышал его сосредоточенное сопенье и ее экстатические стоны. Иногда демон-пес рычал как лев. У меня от его рыка бегали мурашки по коже.

По огромной лестнице спускались: голый старик с тросточкой и еще одна обнаженная – с младенцем на руках. На голове у нее был парик времен короля-солнца. Ребенок отчаянно кричал, как будто его тащили на заклание, и он об этом знал.

Выше, на лестнице, стояла, перегнувшись через перила, косуля (или это были два влюбленных друг в друга застенчивых клерка из близлежащего банка?), выше ее на горизонтальной площадке сидели еще две женщины, а еще одна – прыгнула было на мостовую с высоты третьего этажа и наверное разбилась бы насмерть, если бы не схватилась в последний момент за руки стоящей у перил подруги. Так они и застыли, как диковинный четвероногий зверь с переплетенными руками и двумя головами.

На высоком фонаре сидел продавец газет и предлагал оттуда свой товар. Ниже пояса он был гол. Продавец кричал: «Покупайте только что отпечатанный выпуск, вечернее приложение к "Зеркалу грез"! Массовое отравление кокаином! На подозрении – франкмасоны! Коллективные совокупления в предместье! Правительство разбежалось! Доколе? Шабаш педофилов на Красной вилле! Как долго продолжится эпидемия? Поможет ли вакцинация? Мнения специалистов. Незаконные аресты и убийства шахматистов! Террор в общественных банях! Кастрация и каннибализм! Машина времени сломана! Кровавые оргии во дворце герцога!»

Из окна четвертого этажа дома напротив выпрыгнул человек, похожий на огромную бабочку или жабу. Возможно, он убегал от каннибалов. Он летел вниз головой и распевал арию Папагено из первого действия Волшебной флейты: «На сахар я менял бы птиц, чтоб им кормить моих девиц…»

Из арки справа на площадь выходила и выходила процессия, состоящая из нескольких голых мужчин, исполняющих роль поводырей, и сотен голых женщин, ведущих себя непристойно. Они громко пели, кричали, рыгали, стонали… весело и жадно хватали друг друга за груди и срамные места. Целовали взасос. Молодые сильные девушки били и кусали пожилых, дряблых и беспомощных. Те вяло сопротивлялись. Астральные туши с вязким чмоканьем отрывались от человеческих тел.

Рядом с процессией бежали и истошно лаяли собаки.

Их жалили вылезшие из-под старых камней василиски и аспиды.

Кем были эти женщины, куда они шли, я так и не понял. Боялся, что, услышав блеяние моей шарманки, эти фурии подбегут ко мне, окружат, уволокут с собой и кастрируют. Но они меня не замечали, шли и шли мимо. Вероятно, это были обычные жительницы города. Сознание их помрачилось из-за болезни. А я стал невольным свидетелем проведения ими отвратительного ритуала.

Может быть, они направлялись в предместье? Чтобы пускать там воздушных змеев. Или чтобы заняться там свальным грехом.

На крышах высоких домов (на их фасадах висело на длинных веревках несколько повешенных), окружавщих площадь, находились солдаты, стрелки. Эти обнажены не были. Все они стреляли по уносящейся в небеса открытой карете, в которой сидел горбоносый человек в цилиндре. На коленях он держал большую шахматную доску. Кучер немилосердно хлестал лошадь, и та несла карету и ее пассажира все выше и выше в небеса. Там ее уже ждали.

Вдогонку карете летели тяжелые, величиной с мамонта, летучие мыши, похожие на бомбардировщики времен Второй мировой.

На одном из фасадов я разглядел Всевидящее Око и неприличную картинку под ним. Голый император Франц Иосиф с невероятными усами и Елизавета Баварская совокуплялись на кровати, поставленной на постаменте на площади Героев…

6

На горизонте извергался вулкан. Из двух его кратеров в атмосферу поднимались столбы пепла и дыма. Пахло серой и инфляцией.

Жерло огромной пушки на берегу залива уже не раз выплюнуло снаряд в сторону открытого моря. Кажется, там никого не было. Ни кораблей, ни подводных лодок. Канонир сошел с ума и стрелял из пушки себе на потеху. Палил в пустоту.

Может быть, он так пугал ворон, сидящих на деревьях. Или рыб. И был очень горд.

Или пытался по-своему переиграть пианиста, отчаянно бьющего по клавишам невдалеке. Но пианист выстрелов не боялся, играл себе и играл. Что он играл, понять было трудно, в его открытом рояле явно не было струн.

По земле ползали гигантские сколопендры и пауки, черепахи и вараны.

В небе летали заблудившиеся в Солнечной системе кометы и вымершие еще в мезозое птерозавры.

Рыцари Грааля играли в бридж в отдельном зале мерзкой забегаловки. Лоэнгрин как всегда проигрывал.

На колоссальной пыточной машине была установлена радиомачта с колоколом. На узенькой железной лестнице стоял звонарь. Он нервно дергал за веревку, привязанную к ручке молотка на шарнире. Молоток бил по надтреснутому колоколу.

И тот невыносимо фальшиво сипло звенел. По радио непрерывно транслировали речь фюрера в Рейхстаге первого сентября 1939 года.

Толпа обнаженных мужчин-арийцев несла перевернутую дном кверху кастрюлю, в которой можно было наверное сварить двухэтажный дом. Двух с половиной метровый надсмотрщик-монгол лупил несущих кнутом по головам, спинам и ягодицам. На некоторых из них можно было разглядеть вытатуированную свастику.

Две клячи, ходящие по кругу, вертели вертикальный вал, на котором сидел как на колу казненный когда-то мужчина, похожий на Геринга. Из его страшного трупа, как из дерева, торчали ветки без листьев.

Пыточная машина была соединена трубками с двумя стеклянными колбами, в которых томились казнимые. По трубкам в колбы нагнетался воздух, не позволяя жертвам задохнуться. Страшный костлявый старик управлял поддувальным снарядом, рядом с которым валялись отрубленные головы властелинов мира.

Рядом с колбами на земле лежал почти плоский человек. Прикрепленный к колесу машины невероятно большой молоток с длинными окровавленными шипами трамбовал несчастного каждые несколько секунд. Превращал его в отбивную по-милански.

Рядом с ним на жаровне сидела тучная женщина Магда, которую поджаривал заживо демон с головой совы. Огромная свинья пожирала рядом останки ее шестерых детей.

На куче тряпок лежала обнаженная женщина с раздвоенным носом. Из дыры в ее животе машина вытягивала кишки. И развешивала их как белье для сушки на длинной горизонтальной железной палке.

В канале плавали демоны-гиппопотамы и пожирали всякого, кто пытался удрать и избежать наказания и казни.

На берегу канала стоял, подняв руки с большой железной дубиной между ними, трехметровый демон-монгол. Его окружали голые женщины, борющиеся за его благосклонность.

Одна из них обвила его ногу рукой и прижалась лицом к его волосатому бедру.

Другие как могли, выставляли свои женские достоинства. Видимо хотели смягчить свою участь. Но разжалобить монгола было невозможно.

Чуть позади этой группы возвышалась огромная коническая печь. Лысые демоны подбрасывали в ее ненасытное нутро дрова и уголь. Печь гудела и трещала. Из многочисленных полукруглых отверстий валил вонючий дым. Над печью висело что-то напоминающее крышку для кастрюли. Под этой страшной крышкой были подвешены люди. А вся эта конструкция была ничем иным как машиной для копчения. Неизвестное науке чудовище с длинной головой то и дело откусывало куски мяса коптящихся.

На камнях за коптильней лежал лицом вниз монах. В правой руке его была деревянная рукоятка с треххвостой плетью, которой он пять раз в день хлестал себя по спине. Жестоко. Беспощадно.

Весь этот, описанный выше, небольшой ад – был создан его воображением. Так он боролся с вызовами времени. Однако ад не исчез, как мираж, после того как монах перестал фантазировать, а превратился в реальность.

И эта реальность стала его пожизненной тюрьмой.

Его и моей. За что?

Авторский комментарий

Прочитал перед микрофоном, несмотря на кашель, мой новый графический рассказ – «Картинки из энигматического альбома».

Это особый текст. Идея его – предоставить читателю или слушателю возможность построить в воображении описываемые в тексте сюрреалистические миры.

Миры Альфреда Кубина, адаптированные и дополненные мной.

Не знаю, способны ли современные читатели на что-то подобное, захотят ли… доставит ли это кому-нибудь удовольствие…

Я рассчитывал на таких читателей как я сам, возможно этот расчет неправильный, и происходящий в моей голове эффект «качелей» или «трамплина» не сработает.

Что за качели, что за трамплин? Упрощенно, вот что.

Рисунок Кубина получает от меня субъективную транскрипцию на русском языке. В голове слушателя эта транскрипция превращается в видение, гораздо более красочное и объемное, чем 110-летний оригинал. Работа Кубина при этом не теряет, а наоборот приобретает, «оживает» на современном материале. Можно назвать то, что я делаю – пастишем… или интертекстом или текстографией.

Я уже не раз использовал подобный прием. Текстографией является, например, первая часть моей повести «Человек в котелке».

Но чаще всего я пишу тексты, которые есть не что иное, как пастиши или интертексты моей собственной, не существующей на бумаге, графики.

Повелитель четверга

Это была самая скучная открытка из моей коллекции… Обычно я ее не рассматривал, а сразу откладывал в сторону. Туда, где лежали уже просмотренные открытки. Точнее – засовывал под них. Чтобы и уголок ее случайно не высунулся. Потому что и уголок может все испортить.

Собственно говоря, она и открыткой-то не была, а просто посиневшей фотографией в формате открытки. Кто-то непонятно для чего хранил ее в коллекции.

Неизвестный фотограф сфотографировал зачем-то старую, жуткую… без стиля, без характера, ритма, вообще без ничего… кирпичную стену. Даже об освещении не позаботился. Щелкнул с рук и все. И напечатал плохо.

Хоть бы гвоздь в ней торчал, в этой стене! Или вывеска какая на ней висела. Выцветшая реклама цирковых гастролей со слоном и гимнасткой… политический плакат… приглашение прийти в танцзал для пенсионеров.

Или хотя бы дубовый листок к ней зимой приклеился…

Нет. Даже надписи никакой не было на стене. Гензель и Гретель были тут. Съели морковное пирожное и поймали ежика. Потянули ежика за лапу.

Ужасная стена. Безнадежная. Как моя тогдашняя жизнь в этом провинциальном городе с опустившимся населением, неработающими фабриками и газовыми фонарями, превращающими туманными промозглыми ночами его улицы в декорации к фильму «Кабинет доктора Калигари». Как я сам.

Разумеется, мне и в голову не приходило, что эта скверная фотография… этот незначительный, ненужный предмет, который я сто раз мог выбросить, непостижимым образом заключает в себе что-то важное… тайну…

Какую тайну, вы смеетесь, господа?

Большинство открыток в моей коллекции – составляли немецкие ландшафты и архитектурные достопримечательности, мосты, замки, соборы, ратуши, знаменитые музеи и репродукции старонемецкой живописи и скульптуры.

Дюрер, Кранах, Грюневальд, Рименшнайдер, Файт Штос…

Но были и греющие душу изображения томных арийских красавиц двадцатых-тридцатых годов прошлого века. Породистых, с прекрасными волосами, длинными тонкими пальцами и шелковой кожей…

Коллекцию эту я купил по дешёвке в начале девяностых годов в одной из антикварных лавок города. Сытые по горло социализмом аборигены, покидающие город, стремились тогда продать поскорее накопившийся на чердаках и в подвалах жизненный скарб, чтобы хотя бы первое время не сидеть в Мюнхене, Штутгарте, Сиднее или Нью-Йорке без гроша в кармане. Никто из этих людей не думал о «бабушкином и дедушкином культурном наследстве», о пыльной мебели, зачастую украшенной интарсией (перламутр по черному дереву), сломанных музыкальных инструментах (довольно приличный клавесин в магазине напротив стоил тогда около ста марок, старинный или нет – не знаю), шмотках, фарфоровых безделушках, китайских ширмах с затейливой графикой, подсвечниках, патефонах и заезженных пластинках, старых почерневших картинах в тяжеловесных золоченых рамах, книгах и фотографиях, эстампах, марках, открытках… Всем до смерти надоела серая и тошная жизнь в ГДР, о том, что ей предшествовало, никто даже думать не хотел.

Все мечтали поскорее уехать отсюда и обосноваться в новом, еще неизвестном им западном мире, снять светлую теплую квартиру или купить в кредит домик с садиком, перевезти в него семью или завести новую, катать по автобану на шикарном лимузине, хорошо зарабатывать и отдыхать на островах в Карибском море, есть омары и пить дайкири… словом, наслаждаться всеми прелестями свободного мира. А о прошлой жизни – забыть как о страшном сне.

И они тащили все, что могли, в комиссионные магазины, антикварные лавки и букинисты, а что нельзя было продать – дарили или отвозили на свалку… и, если бы можно было продавать свое прошлое, они продали бы и его. Или отдали бы даром.

Об этой панической распродаже были хорошо осведомлены оптовые торговцы стариной с западной части Германии. Они знали – она продлится не долго, сундук полупустой, и жадно снимали с «восточной зоны» последние сливки…

И мне, новоприезжему бедняку из Совдепии, оставившему все, что было дорого – книги, иконы, картины и рисунки вместе со всем остальным барахлом в брошенной в панике московской квартире, досталось несколько крошек с барского стола. Одной из таких крошек и была эта коллекция открыток. Две тысячи изображений, величиной с ладонь. В двух солидных картонных коробках. С золотым тиснением!

Не было у меня тогда еще ни денег на бары или путешествия, ни знакомых, ни книг, ни телевизора… поэтому я часто проводил долгие одинокие вечера в огромной холодной квартире, по которой гуляли как привидения сквозняки, завернувшись в мой старый плед, сидя в кресле с ногами, прихлебывал скверное какао из большой желтой кружки, ел гренки, слушал маленький приемник Sony и часами рассматривал эти открытки, закрывал, как мог, пробелы в моем образовании. Их было так много, что все они, все вместе сливались в одну зияющую дыру… из которой иногда высовывали свои подлые мины Маркс и Ленин. Переводил на русский названия и краткие описания с помощью привезенного из Москвы словаря. Приобщался так к чужой жизни. Фантазировал и мечтал…

И, как это часто бывает, мечты мои были интереснее и слаще всего того, что действительность могла мне дать. Но в этом конечно не виноваты, ни прекрасная Саксония, в которую занесла меня насмешница-судьба, ни ее жители, а только склад моего характера, мое отношение к жизни, настрой, позиция, которую я сознательно занял, короче, я сам… один я.

…

Мечты. Какие мечты?

Понятно, какие. Обыкновенные, детские. Ведь я, как ни старался повзрослеть, так и остался ребенком. Тело отяжелело, постарело, а душа… Так и не научился брать на себя ответственность за что-то, за кого-то… Поэтому я на старой родине никогда не делал карьеру и не собирался ее делать на новой, не женился, не завел детей. Инфантильный тип.

…

Вот у меня в руках открытка… изготовленная в небольшом фотоателье во Фрайберге, серебряной столице Саксонии. Застенчивая девушка печально смотрит в камеру. Нежные губки сжаты, волосы причесаны на пробор. Одета во что-то светлое, легкое как облако… Я мечтаю… нет, не о том… а о том, что мы вместе посетим дрезденский оперный театр, послушаем «Кавалера роз» Рихарда Штрауса (слышал отрывки по радио). А в антракте полакомимся настоящими венскими пирожными (о них мне часто рассказывал шапочный знакомый, бывший венец). А потом, после театра, пойдем в гостиницу, в уютный номер с видом на Фрауэнкирхе, ляжем на кровать и там… Нет, нет… только прижмемся друг к другу щеками, обнимемся и заснем. Под ватным атласным одеялом.

…

Еще одна чудесная картинка.

Средневековый замок на скале. Могучие стены, башни, башенки…

Вокруг скалы – ров с крокодилами. Крокодилов не видно, но я знаю – они там, прячутся под зеленоватой ряской, они ждут неосторожного путника, ждут терпеливо… хотят откусить ногу или руку.

Где-то внутри, в зале с готическими сводами, как паук в центре паутины, сидит престарелый барон. Крутит на толстом пальце магический перстень с Лунным камнем. Вокруг него – преданные ему рыцари, наложницы, шуты, жонглёры, челядь…

Пир горой. Катавасия. Гвалт. Пахнет жареным мясом, потом и хмелем.

Музыканты играют на лютнях, рыцари гогочут как гуси, кубки звенят, шуты танцуют, жонглеры жонглируют разноцветными шарами. Медведь на цепи рычит. Лают здоровенные псы. В потаенных щелях копошатся нетопыри.

Освещают сцену – коптящие факелы на стенах.

Барон смотрит на все это, прищурив хитрые глазки. Да, он стар и немощен, но он видит все… замечает каждое движение, легкую гримасу недовольства, руку, поглаживающую кинжал, фривольный взгляд… слышит каждое неосторожное слово, страстный шёпот, звон шпоры.

Он догадывается, что его юная белокурая жена, Изольда, изменяет ему с его воспитанником и любимцем Тристаном. Сердце его набухает черной злобой. И он бьет по дубовому столу своей каменной рукой. В пиршественном зале все замолкает, замирает, и барон объявляет о своем решении послать Тристана на битву с великаном Морольтом.

Тристан выходит из-за стола и встает перед бароном на колено. Объявляет о своей готовности вступить в неравный бой с великаном.

Изольда хватается за горло и падает в обморок.

Старинный недоброжелатель Тристана Кинварх угрюмый, гадко посмеиваясь в жидкую бороденку, предлагает другим рыцарям пари на двести золотых талеров. Он ставит на Морольта. В победу Тристана верит только верный Моруольк, носящий на груди, под кольчугой, медальон с кусочком копья Лонгина.

* * *

В тот вечер я опять сидел в кресле, завернувшись в плед, и рассматривал мою коллекцию открыток. Попивал горький какао. Да, из той самой глиняной чашки. Гренки не ел, потому что не было у меня дома ни хлеба, ни яиц, ни молока, ни сахара. И денег тоже не было, чтобы все это купить.

Из радиоприемника доносилась булькающая джазовая музыка, за окном лил дождь, ветер завывал так выразительно, как будто демонстративно мстил мне за что-то, в квартире было сыро и холодно, на душе было также. И как назло в руки ко мне попалась эта синюшная фотография, ну со стеной. Картина моей жизни.

Надо было встать, изорвать чертову бумажку, а обрывки и клочки выкинуть в помойное ведро. Но и рвать, и вставать, и тем более тащиться в грязную кухню мне было неохота.

Вместо этого я уставился на проклятую стену тупо и упрямо, как бык на мулету матадора. Стена, так стена…

Забыл, что нельзя так смотреть. Ни на что. Планы могут сместиться, а хрупкий конструкт нашего бытия – треснуть. А через трещину в наш мир может просочиться сингулярность. Тогда пиши пропало.

…

Да, уставился. И… заметил что-то.

Ничего особенного…

В правом нижнем углу фотографии появилась черт знает откуда маленькая дверка.

Или она там всегда была?

Деревянная, с витыми чугунными скрепами. И чуть-чуть приоткрытая.

Из-за дверки… да, оттуда… выглядывала носатая рожа. Ужасный ее глаз таращился на меня.

Я с трудом проглотил слюну, не удержался и пощупал фотографию – там, где дверка и рожа. И сразу понял, что совершил ошибку. Что-то в мире вокруг меня сразу изменилось. Фиолетовые молнии пронзили пространство комнаты. Радио замолчало. Дождь перестал. И ветер утих. И еще… как будто далеко-далеко, вроде как под землей, запел какой-то хор. Мелодию трудно было разобрать…

Но испугался я только тогда, когда услышал сиплое хихиканье… и увидел прямо перед собой мужчину среднего роста, в сером пальто и фетровой шляпе, носатого и с вытаращенными глазами. Выглядывающая из-за двери рожа на фотографии явно принадлежала ему.

– Какого лешего? Как вы вошли? Убирайтесь!

Я прокричал это, твердо зная, что мои крики никакого впечатления на моего инфернального гостя не произведут.

И действительно, человек в пальто не смутился. Похихикал еще немного, помолчал, почмокал, а затем произнес тоже сипло: «Извините, сударь, не хотел вас пугать. Вы сами меня позвали и открыли дверь».

– Входную? Не открывал я ее. И вас не звал.

– Все еще не понимаете? Такие как я не приходят без приглашения… через входные двери… другую-с.

– Какую «другую-с»? На открытке что ли? Не надо тут комедию ломать, Мефистофеля разыгрывать… и перестаньте наконец таращить на меня глаза, это невыносимо. Я не бегемот и не страус, а вы не в зоопарке.

– Ну это как сказать. Это я насчет зоопарка… для меня весь ваш смешной мирок – зоопарк, да-с.

– Что вам надо?

– Мне? Обижаете. Ничегошеньки мне от вас не надо. А вот, что вам от меня понадобилось, об этом подумайте, господин хороший. Хорошенько поразмышляйте… от этого будет зависеть ваша последующая жизнь. Нельзя тревожить повелителей четверга напрасно. Назад пути нет. А я пока пойду на кухню и приготовлю гренки. Кто-то ведь должен и гренки жарить. Не все могут часами в себе копаться.

Я не знал, как быть. Выгнать силой этого типа из моей квартиры я не решался. Трусил. Кроме того, я, поразмышляв, пришел к выводу, что действительно позвал его сам. Именно тогда, когда пощупал это злосчастное фото. Потер лампу Аладдина.

Через минуту он появился. В руках он нес дорогой серебряный поднос, на нем лежала тарелка с горкой свежеподжаренных гренок… рядом с ней несколько маленьких мисочек с мармеладом, две чашки кофе, ложки, вилки, ножи, сахар в затейливой сахарнице, сливочное масло, сливки…

Очевидно, не жарил он гренки и кофе не варил.

Поднос он ловко поставил на столик рядом с мной и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло напротив меня, положил ногу на ногу, и галантным жестом предложил мне отведать своей стряпни.

Я машинально кивнул, подхватил вилочкой гренку и откусил кусочек. Как вкусно! Хлебнул ароматного кофе. Роскошь.

Перед глазами опять показались фиолетовые молнии. Мне почудилось, что потусторонний хор запел громче, что эти странные звуки обволакивают меня… и я вот-вот провалюсь в адские глубины…

Пересилил себя. Не закричал, а из последних сил промямлил: «А вы, что же…»

– Спасибо. Я на работе никогда не ем и не пью.

– А вы на работе?

– А вы что… подумали, что я турист?

Как в беспамятстве съел все гренки и мармелад и выпил обе чашки кофе.

Сидевший напротив меня человек не стал убирать поднос, а только прикоснулся к нему указательным пальцем правой руки, и поднос со всем тем, что было на нем, исчез. Фокусник? Фокусник. Повелитель четверга.

– Ну вот, теперь вы по крайней мере сыты… надеюсь, у вас в голове прояснилось… Итак?

Набрал побольше воздуха в легкие… хотел начать издалека. И тут же ужасно закашлялся. И кашлял минуты три. Вот досада!

А мой собеседник, пока я кашлял, почему-то качал головой и аплодировал.

Откашлявшись, заговорил.

– Вы, наверное, думаете, что я полный идиот, приспособленец, антигерой и все такое. И вы правы. Но даже я понял, кто вы. Еще до появления серебряного подноса… Да, я позвал вас, потому что моя жизнь пуста и гнусна, и надежды на то, что она будет другой, у меня нет. Хоть бы капельку счастья!

Неожиданно для себя самого я всхлипнул.

– Но теперь, когда вы тут… мне кажется, что я спятил, извините, хор этот… тащит меня в ад. Я не в состоянии что-то объяснить.

Тут мой собеседник меня прервал.

– Прекрасно, прекрасно. И не надо объяснять. Все, что вы собираетесь мне сказать, мне хорошо известно. Вы все так похожи друг на друга. Формальности соблюдены. Вы попросили о помощи. Не хочу больше обременять вас своим присутствием. Вот, возьмите эту игрушку. Поможет. Будьте с ней осторожны. До встречи!

Человек в пальто исчез. На столике, там, где до этого стоял поднос, лежала небольшая изящная вещица. Зажигалка! Судя по внешнему виду и тяжести – золотая. Корпус ее был покрыт арабской вязью. Чернь.

…

Через десять минут после его исчезновения, уже не верилось в то, что он тут был.

Единственным доказательством его прихода, помимо зажигалки, было приятное воспоминание о гренках и кофе…

Появился как джинн из бутылки после того, как я фотографию потрогал?

Абсурд!

Где кстати эта чертова стена? Мой портрет.

Искал, искал, но так и не нашел. Наверное, он забрал фото. Туда и дорога.

…

Вертел, вертел в руках зажигалку, но не решался зажечь.

Может, это как в сказке – огниво? Я зажгу… и прибегут собаки с глазами как блюдце?

Дадут денег… или сожрут.

А вдруг я тоже исчезну? Или он превратит меня в шкаф. Или в серебряный поднос. Откуда-то он взялся! Или произойдет что-то еще более ужасное…

Будьте с ней осторожны. С вещицей. Так он сказал. Ну и что это значит?

Все, что угодно.

Как же стыдно так раскваситься перед этим… повелителем четверга.

Капельку счастья захотел…

Поможет. Как поможет?

Очень тянуло попробовать зажигалку в деле. А вдруг?

Некоторое время боролся с собой. Но быстро понял, что все равно сделаю это, поскольку предрешено, и решил принять меры предосторожности. И принял.

Надел брюки, рубашку, куртку… обулся в мои любимые ботинки фирмы Саламандр… сунул на всякий случай во внутренний карман куртки немецкий паспорт беженца, другого у меня не было… мало ли куда меня занесет.

На шею повесил крестик, а к рубашке прикрепил значок с звездой Давида.

Устроился в кресле поудобнее, прокашлялся, попросил Всевышнего быть со мной поснисходительнее и нажал на рычажок дрожащим большим пальцем…

Царица ночи

Выскочил из подъезда как лев из клетки. Хрякнул и ножкой притопнул. Неужели пришло и мне время молодиться, демонстрировать к месту или нет старческий задор и дежурный оптимизм? Хвастаться, что я еще могу три раза подряд…

Все на улице так, как и неделю назад. Дома еще стоят. Машины еще ездят. Хотя и меньше их стало заметно. Жители нашего района бродят. Все с сумрачными лицами. Как гамлеты…

Пошел к автобусной остановке. Натянул маску на морду. Пандемия, ничего не поделаешь. Придется в маске весь концерт просидеть. Главное, в обморок не упасть. И в штаны не наделать. Случалось уже и такое – но не со мной.

Автобус был пустой. Только на задних сидениях развалились трое или четверо подростков, демонстративно, без масок, а ноги на передние сидения положили, стервецы. Один курил. Старался на них не смотреть, не хотел приключений на свою задницу. Хотя мог бы их избить и из автобуса выкинуть.

На Герензеештрассе пересел на эсбан.

Медленно ехал поезд. Иногда почему-то дергался как паралитик. И скрежетал.

И тут вагон был почти пуст. Третья волна. Некоторые предрекают, что самая страшная будет – седьмая. Три процента населения Европы уже на том свете… А седьмая волна, говорят, унесет каждого четвертого.

На станции Осткройц в вагон ввалилась пьяная компания, человек двенадцать. Жуткие типы с наколками.  – И вульгарные бабы с ними. Бандиты? Или только изображают крутых? Сейчас никому и ничему верить нельзя. Карнавал в разгаре.

У двоих болтались на боках ножны с мечами. А еще один держал в руке автомат Узи. Подделка или настоящий? Проверять не стал, выскочил.

Следующий поезд пришел через двадцать минут.

На остановке Хакешер Маркт ко мне подошел хорошо одетый мужчина средних лет с тростью и в кепке и проговорил, сверкая рыбьими глазами: «Скорее выходите, а то пропустите Большой гон. Незабываемое будет зрелище!»

Сказав это, он проковылял к восточному выходу с платформы. Когда я подошел к лестнице, ведущей на улицу, он был уже внизу. Оглянулся, нашел меня глазами, ухмыльнулся, кивнул и поманил меня рукой.

Вышел на улицу… никого…

Пошел к театру.

На том месте, где Ораниенбургерштрассе вливается в Розенталерштрассе стояли, вытянувшись в линию, сотни мужчин, как будто ждали чего-то… мой человек в кепке был среди них. Он заметил меня, подошел, фамильярно ударил по плечу и прошептал на ухо: «Люди говорят, сегодня евреев будут гнать. Из синагоги… Спрятались, на замки позакрывались…»

И тут же откуда-то слева послышались свист, улюлюканье и истошные крики.

Мимо нас пробежала группа голых мальчиков лет десяти. На их лицах читался смертельный ужас. Их, кажется, никто не преследовал кроме крупной черной собаки. Из окровавленной ее пасти вырывался огонь.

Примерно через минуту я увидел бегущих нагих и босых женщин. Рядом с ними бежали мальчики-подростки. В руках у них были палки. Ими они били бегущих женщин. Пытались попасть по ягодицам и половым органам. Женщины отчаянно кричали, мальчишки радостно свистели и улюлюкали. Глаза их сверкали как звезды.

Одна из женщин вдруг споткнулась и упала. На ней все еще был одет непонятно как уцелевший белый старомодный корсет. Видимо люди, срывавшие с нее одежду, не довели почему-то свое черное дело до конца… Ее тут же, как муравьи бабочку в муравейнике, облепили подростки, они сорвали с нее корсет, а затем страшными ударами заставили встать и бежать дальше.

После женщин и мальчишек мимо нас медленно пробежали нагие мужчины…

Все за шестьдесят, некоторые за семьдесят… пузатые, обрюзгшие, задыхающиеся. Их гнали и били палками юноши лет восемнадцати-двадцати с счастливыми лицами и характерными короткими стрижками. Когда один из стариков упал, его не стали поднимать и заставлять бежать дальше, его убили выстрелом в голову. Труп оставили валяться на асфальте у входа в закусочную Неаполь.

Человек в кепке поднял с мостовой и подал мне на тросточке остаток белого корсета.

– Не хотите ли взять на память? Историческое свидетельство. Вставите в рассказик или повестушку.

Не знаю, что тут со мной случилось, но я выхватил из его руки трость и изо всех сил ударил его ей по лицу. И быстро пошел к театру.

На входе в театр стояли два охранника. Посмотрели на мой билет и зачем-то потребовали паспорт. А он у меня месяц, как просрочен. Один из охранников хотел было уже отогнать меня от входа в театр, но другой посмотрел еще раз на мой билет, затем сказал что-то на ухо первому, и они пропустили меня. Хмыкая и хихикая.

Публику в масках, праздно слоняющуюся по фойе, я рассматривать не стал, прошмыгнул в зал и начал искать свое место. Странно, но в моем билете не был указан ряд, только место. Место 35. Но ни в одном ряду не было места 35. Что за наваждение!

Подошел к тетке, которая раздавала программки, рыхлой и старой, в сиреневом парике и с лиловыми ногтями, сунул ей билет. Она посмотрела на него своими выпученными бесцветными глазами и почему-то встревожилась. Показала скверные зубы и пролаяла: «Видите ли, гражданин, это место особое!»

– Как это так, особое?

– Особое. Оно… лежачее.

– Как так лежачее?

– А вот так. Вон, видите, в центре зала, прямо у сцены,  – кровать двуспальная. Подушки пунцовые. Одеяло синее. Там ваше место.

– Извините, а другого места у вас для меня нет? Я не гордый, могу и на галерке посидеть.

Дама обиделась.

– У нас только партер. От кресла до кресла – два метра, как и положено. Только одно исключение есть – два лежачих места для супружеской пары. Не понимаю, почему вы от своего счастья отказываетесь. Вот, посмотрите, на вашем билете, внизу, маленьким шрифтом написано – лежачее. Идите, ложитесь и слушайте прекрасную музыку. И обнимайте жену. Или сейчас же покиньте театр. Я вызову охрану.

– Не надо…

Пока шел к проклятой кровати, мне казалось, что все на меня смотрят, пальцами показывают и злобно шушукаются. Сгорая от стыда, присел на одеяло. Как бедный родственник. Думал, вот представление начнется, я встану потихоньку и в полутьме займу свободное кресло. Кто-нибудь опоздает. Дирекция часто держит бронь до последнего…

Ко мне подошли четыре вооруженных охранника. Четыре! Один из них, седой и важный как Бисмарк, провозгласил: «На кровати нельзя сидеть, уважаемый. У вас место лежачее. Повторяю, лежачее. Понятно? Вы должны раздеться и лечь под одеяло. И поживее, пожалуйста, представление начнется через три минуты».

Пожилой озабоченно посмотрел на свои серебряные карманные часы с выгравированным на крышке святым Георгием, убивающим змия. Постучал толстым ногтем по металлической спинке кровати.

– Или вы хотите, чтобы мы вас насильно раздели?

Он не шутил.

Я скинул с себя одежду и влез под одеяло. Охранники ушли, прихватив с собой мои вещи. Тут свет в зале погас.

На сцену вышли старый аккомпаниатор, похожий на Артура Рубинштейна, и певица, вылитая Анна Нетребко. Аккомпаниатор, распустив фалды фрака, сел на табурет. Его голая задница беспокойно заерзала. Певица оперлась правой рукой о рояль, левую прижала к напудренной, вывалившейся из платья груди, глубоко вздохнула и запела арию Царицы Ночи из «Волшебной флейты». Эту, гневную. В которой Царица Ночи убеждает Памину зарезать Зорастро.

Певица пела и смотрела вверх. Большие ее груди болтались вправо и влево. Аккомпаниатор ёрзал обнаженным задом по табурету.

…

Рядом со мной под одеялом лежала женщина. Лет сорока пяти. Похожая на ту, что споткнулась…

Она дрожала и прижималась ко мне.

Я обнял ее и осторожно приласкал.

Зал неожиданно зааплодировал. Я думал, публика аплодирует певице. Поднял голову, но ни рояля, ни аккомпаниатора, ни певицы на сцене не было.

Вокруг нашей кровати стояли те же юноши, которые преследовали и били старых мужчин во время Большого гона. Все они держали в руках палки.

Я почувствовал боль только от первых пяти или шести ударов…

Исповедь наёмного убийцы

1

Мне повезло, высоченная ель упала и своей хлипкой верхушкой врезалась в стену.

Я прошел по ее стволу к стене, расставив руки, как канатоходец.

А в конце подтянулся и вскарабкался на стену, оказавшуюся довольно широкой. По ней можно было ходить.

Раньше я предполагал, что стена поддерживает что-то вроде стеклянного или энергетического купола. Оказалось – там была установлена колючая проволока под током. Установлена так, чтобы никто извне не смог через нее перелезть. Кто-то охранял меня… от кого? От чего?

И проволока и крепления, на которых она была подвешена, поржавели от времени. Кое-где крепления сломались, а проволока висела на другой стороне стены как гирлянда.

Что дальше?

Протрусил по стене чуть ли ни милю… искал подходящее для спуска место.

Жадно смотрел на ту сторону. Там рос обычный смешанный лес. От него веяло свежестью, он хорошо пах. Кажется, я даже видел маленькое стадо пятиногих антилоп… не похожего на себя зайца… и треххвостых ласточек с белыми колечками на спинках.

Заяц нагло мне подмигнул. Не поверил своим глазам.

Наконец… дотянулся до ветки растущего недалеко от стены бука, повис на ней, рискуя сорваться, перебирая руками, добрался до ствола, обхватил его и потихоньку спустился.

Ура, я на свободе!

Ушел поскорее от стены.

О том, что я пережил там, в западне – старался не думать. Не пытался даже объяснить себе то, что со мной случилось. Кому это надо?

Хотел выйти на дорогу, поймать попутку, доехать до какого-нибудь города… а дальше? А дальше… постараться как-то добраться до моей конуры в предместье Далласа. Там в надежном тайнике есть деньги. Много денег. Если нашу трехэтажную коробку на 120 квартир конечно еще не снесли…

Сколько времени я торчал за этой стеной? Неделю? Пять лет? Или всю жизнь? Кто знает…

Шел, шел…

Но никаких дорог не встретил… даже проезжих.

Еще хуже – не видел линий электропередач… будок охотников… специальных мест для пикников… ничего… даже тропинок тут не было.

В небе не заметил конденсационных следов от самолетов.

Ничего не встретил, что свидетельствовало бы о существовании человека.

Зато видел незнакомых мне странных животных – рогатую собаку, преследующую кота с головой петуха, и двухголового зубра. Одна из его голов сосредоточенно щипала траву, другая мрачно смотрела на меня.

Долго не хотел признаваться себе, что на небе два солнца, одно знакомое, земное, а другое – маленькое и синее.

Куда меня опять занесло? На какую планету? В какой галактике? Сколько времени тут длится день?

Натолкнулся на ручей. Попробовал воду – чистая, свежая, вкусная… Только вот, вода ли это?

Напился и присел отдохнуть. Тут же заметил крупных рыжих муравьев, размером с жужелиц, бегущих по своим делам, кто с листиком, кто с личинкой в мандибулах, вежливо поприветствовал их и пошел искать другое место для отдыха.

Один из муравьев кивнул.

Заснул на теплой земле. На одуванчиковом поле.

Когда проснулся, наручные часы с фосфорными стрелками, как-то пережившие мои инфернальные приключения, показывали три часа четырнадцать минут.

То, что произошло со мной потом – трудно описать. Я ведь не писатель. Тут нужны какие-то особые слова или метафоры, а я их не знаю.

Непонятная сила подняла меня на воздух. Затем меня всосал в себя большой никелированный пылесос. Или металлический ящик сложной конструкции.

Я оказался в нигде, в недопространстве.

На меня прыгнул невидимый медведь. Обнял и стал, рыча и пуская ветры, ломать могучими лапами. Давить бедрами, брюхом, плечами и огромной косматой головой.

Кости мои захрустели, из-под ногтей брызнула кровь. Кровь пошла из носа, из ушей и изо рта. Я закричал, давясь и корчась, услышал, как трещит мой хребет.

Понял – конец.

И тут медведь исчез. Но боль осталась… и прошла только через час.

Весь этот час я стонал и выл.

А когда очнулся, то не сразу, но осознал, что сижу на деревянной скамье на втором этаже в бывшей церкви Святой Софии в Стамбуле и разглядываю старинные люстры, состоящие из небольших стеклянных светильников, нанизанных как бусы на кривые металлические ребра. А передо мной – простирается величественное внутреннее пространство – сплошная глубина – этого необыкновенного здания, сохранившего свою магическую силу, несмотря на почтенный возраст.

Вспомнил, что привело меня в Стамбул однако не желание посетить этот храм-музей, что мне предстоит разобраться тут с одним аборигеном, владельцем игорного салона, по национальности греком, долго жившим в Калифорнии и облапошившим там нескольких светских дам.

Грек промышлял в Америке брачным аферизмом. А у его жертв были влиятельные покровители и родственники. Обычное дело.

Рядом со мной сидел мужчина незаметной внешности. Без возраста, без национальности и без лица. Посредник. Показывал пальцем на одного разгуливающего по музею посетителя, плотного, с лысиной и огромным носом, ведущего за руку кроткую девочку в платочке. Лет двенадцати.

– Вот, возьмите бинокль. Посмотрите внимательно, запомните его лицо, не перепутайте с кем-нибудь. Рядом с ним – его единственная дочка. Кажется, она умственно отсталая. Раз в неделю они ходят вместе гулять, и он показывает ей какую-нибудь достопримечательность. Добренький папочка. Покупает дочке леденцы. Потом он отвозит ее на своем стареньком белом Ленгли домой в Ускюдар, где она живет в двухкомнатной квартире с матерью в деревянном доме, а сам возвращается к себе в Каракёй. Его роскошные апартаменты – на третьем этаже недавно отремонтированного дома недалеко от Башни. Советую прямо сейчас подняться на Башню и рассмотреть все сверху с картой в руках. Но не мне вас учить… Вот, возьмите, другую модель мы не нашли.

Мужчина подал мне конверт и пистолет с глушителем.

– В конверте карта, деньги и авиабилет на завтра. До Франкфурта. Пистолет местного производства, но тоже стреляет. После применения можете его выбросить. Фабричный номер сбит.

– Что еще мне надо знать?

– Имя и адрес цели у вас есть. Лучше вам больше ничего не знать. Завтра утром он будет дома один. Он всегда по понедельникам часов до двух торчит дома. Мы проверили. Дверь в подъезд будет открыта, наш человек сломает утром замок и проследит, чтобы его не починили. Позвоните около десяти, а когда он спросит, кто там, ответьте по-английски, что вы продаете специальные страховки для животных. Он вам откроет. Страховки для животных – его конек. Вы войдете и сразу же выстрелите в него. Если что-то пойдет не так, не ездите в аэропорт и не возвращайтесь в отель, а спуститесь с холма, перейдите через мост и пройдите несколько сот ярдов направо по набережной. Там вас будет ждать синяя лодка «Синдбад». Поднимитесь на борт, наш человек отвезет вас в убежище. Поживете там неделю, а потом мы отправим вас морем в Грецию.

– Вы уверены, что он будет дома один?

– Да. В понедельник утром в Стамбуле все или на работе или в постели. Поступайте по обстоятельствам. Если там будут люди, можете сразу же раскланяться. В этом случае – половину гонорара вам придется вернуть… Главное, ваше лицо тут не известно. И ваше имя тоже. Ваш имидж – турист. Идеальное прикрытие. Продавцом страховок вы будете только несколько секунд. Да, кстати. Прямо за вашим отелем, за глухой кирпичной стеной – пустырь. Там живут бездомные коты. Можете сегодня вечером там поохотиться. Чтобы познакомиться с оружием. В магазине 18 патронов, на всех хватит. Еще вопросы есть?

– Есть не вопрос, а предложение. Пошлите кого-нибудь понаблюдать завтра за его домом и его окнами. Скажем, часов с восьми утра. Если у него вдруг соберутся спонсоры его салона или он наймет трех проституток и будет заниматься с ними утренним сексом, ваш человек должен меня предупредить, я не пойду к нему утром, а навещу его днем или вечером.

– Предложение принято. Я попрошу того, кто займется замком, захватить бинокль и понаблюдать. Он встретит вас и предупредит. Если он не объявится, значит, вы можете спокойно делать вашу работу. Да, последнее, наденьте темные джинсы и пуловер с капюшоном, тут некоторые молодые люди так ходят, дурацкая мода… и еще черные очки и соответствующие ботинки… вы будете одним из многих… и несколько случайных видеокамер недалеко от его дома вас не засекут.

– Так и сделаю.

– Прощайте, надеюсь, мы с вами больше не увидимся.

Человек без лица встал, похлопал меня по плечу и исчез.

А я посидел еще несколько минут, а затем вышел из музея и пошел в сторону моста через Золотой Рог.

Все шло по плану.

Пуловер с капюшоном – неопределенного цвета – я купил в торговых рядах у Большого Базара. И черные очки. И небольшую набрюшную сумку для оружия.

На Галата-Башне побывал и нашел по карте и дом цели и окна его квартиры. Начертил мысленно несколько вариантов бегства. Постарался их запомнить.

Посетил пустырь позади отеля. В кошек не стрелял, зато продырявил несколько баночек пепси-колы. Пистолет как пистолет.

Вечером смотрел телевизор. Показывали американский сериал «Твин Пикс». На турецком языке. Хорошо выспался.

Без пяти десять стоял у входа в дом.

Никто ко мне не подошел. Тяжелая, с цветным стеклом, дверь в подъезд была открыта.

Прислушался. Тишина. Быстро, мягко и бесшумно, как пантера, взбежал на третий этаж. Проверил имя на табличке.

Позвонил.

Мой грек даже не спросил, кто там. Открыл дверь. Босой. Носатый. В голубом шелковом домашнем халате на голое тело. Выглядел он благостно, так, как будто хотел пригласить меня позавтракать вместе с ним. Или попробовать новый деликатес. Я скинул капюшон и снял черные очки.

Он посмотрел на меня, и все понял.

На его лице отразились испуг и недоумение.

Я хотел его успокоить, улыбнуться, принять приглашение позавтракать… но в следующее мгновение уже бешено стрелял ему в голову и грудь из своего турецкого оружия. Всадил в него пять или шесть пуль.

В очередной раз прикончил не только цель, но и человека в самом себе.

Грек лежал в неестественной позе в луже собственной крови в прихожей своей квартиры, а я, вместо того, чтобы сейчас же уйти, закрыл входную дверь и сел на элегантную, обитую красным бархатом кушетку рядом с огромным венецианским зеркалом в золотой раме. Невольно пробормотал: «Это подделка… вас обманули».

И непонятно зачем начал щупать этот красный бархат, как будто хотел оценить товар.

В этот момент в прихожей появилась девочка, дочка бывшего брачного афериста. Я сразу ее узнал. Она напоминала маленького жирафчика, заблудившегося на бойне. Кроме не закрывающего соски ее опухших грудок детского бюстгальтера – на ней ничего не было. Длинная ее шея была покрыта бордовыми пятнами от засосов.

Девочка не сразу поняла, кто лежит перед ней на полу, скрючив пальцы.

У кого голова – как растерзанный арбуз… и дырки в груди и на шее.

Когда поняла, села на пол и заплакала.

Тихо.

По всем законам моего ремесла я должен был сейчас же убить ее. Потому что она меня видела. Как всегда: или умрешь ты, голенький беззащитный жирафчик, или придется умирать мне, заматеревшему мерзавцу и убийце.

Не знаю, если ли у турок смертная казнь. Но тюрьма у них страшная. Об этом меня предупредили.

И чем дольше я медлил, тем сильнее она мучилась.

Услышал эхо звука…

Звука не от мира сего.

Почувствовал, что настал момент, когда я смогу проявить милосердие, отбросить прошлое и вновь стать человеком. Напрягся.

Нет, не осилил.

Чудовище во мне зашевелило темными колючими щупальцами, вцепилось в сердце красными зубами и выпустило из кожаных складок огромных яиц синеватый член, похожий на длинный коготь.

Я поднял девочку и потащил ее в спальню.

Руки мои тряслись от вожделения.

В аэропорту я чувствовал себя комфортно и спокойно. О том, что произошло в квартире грека, видимо еще никто не узнал. Я не заметил ни полицейских патрулей, ни агентов в штатском, внимательно рассматривающих ожидающих регистрации туристов.

Вкусно поужинал в ресторане. Заказал жареные хвосты омара с орехами в масле. Выпил несколько рюмок дорогого коньяка. Пококетничал с официанткой. В зоне дьюти-фри купил трость с серебряной рукояткой.

В самолете сладко заснул…

А проснувшись сразу почувствовал – страшная машина опять пропустила меня сквозь свои футуристические кишки. Все повторилось, медведь вновь мял и ломал меня. Потом, как и в первый раз, исчез.

И это мучение продолжалось чуть больше часа.

Затем оно прекратилось… и что же… я опять очутился в западне. В искусственном лесу, окруженном бетонной стеной.

Деревья из папье-маше не шелестели листьями и пахли гипсом.

Я долго шел вдоль стены и искал упавшую ель, но так и не нашел.

Ночью мне пришлось убегать от атакующих меня со всех сторон комодских варанов.

Какие гнусные твари!

2

Когда я проснулся, костер уже догорел.

Проснулся я не из-за холода, не из-за чириканья птиц, воя волков или жужжания пчел. А из-за грозной тишины, которая гремела громче грома небесного.

Мое тело в исступлении посылало мозгу тревожные сигналы, вроде сирены полицейской машины, мчащейся к месту преступления по вымершему городу.

В мою спину так глубоко впечатался рельеф коры дерева, послужившего мне спинкой кресла, что я не мог пошевелить плечами. Казалось, что кожа на спине разорвется. Ноги затекли, поначалу не мог встать. Затем, несмотря на боль, вскочил… заскакал козлом, чтобы разогнать кровь. Покукарекал, покрякал, что-то проорал в звенящее пространство. Сирена затихла.

Поискал в карманах мобильный телефон. Не нашел.

Зажигалка, складной нож, носовой платок. Больше ничего не было. Ни документов, ни денег, ни приглашения на званый обед в Вестминстере или на концерт Пинк Флойд.

Сияй, сияй безумный бриллиант.

Пошел, сам не знаю куда. И вскоре наткнулся на стену. Или на забор, назовите как хотите. Бетонный, высотой в три или четыре моих роста.

Потрогал его, постучал тяжелой палкой, никто с той стороны не отозвался…

Делать нечего, пошел вдоль стены. Надеялся дойти до ворот. Перед тем, как идти, нарисовал землей на заборе большой крест и череп. Нет, без всякого намека, оставьте Фрейда в покое. Его и так знобит уже сто лет.

Шел, не торопясь, насвистывал что-то, несколько раз принимался петь арии из «Суперзвезды».

Через два часа вернулся к кресту и черепу.

Не было у забора ни выхода, ни входа. Получается, я в западне.

Что же, мне не привыкать, живу так всю вторую половину жизни.

Тем не менее, решил во что бы то ни стало перелезть через стену.

Но как? Выбрал самый глупый способ. Начал собирать сухие ветки и складывать их в кучу у стены. Работал долго и упорно.

Когда куча подросла, забрался на нее и попытался вскарабкаться на стену. Ничего не вышло. Сорвался, куча подо мной развалилась, и я упал на землю. Строить вторую кучу, выше первой, даже не пытался. Я не египтянин. Признал поражение.

Раза три прошел лес насквозь, от стены до стены, но ничего интересного не обнаружил. Ожидаемое разочарование.

Осознал наконец, что какое-то время или остаток жизни придется провести здесь, в лесном массиве, окруженном высоким забором.

Заночевал на ложе из сухих еловых веток.

Проснулся рано утром. Ужасно хотелось пить. Прислушался. Ни звука. Даже шелеста листьев не было слышно. Как будто кто-то построил над лесом громадный стеклянный купол.

Что делать?

Встал, побрел…

И… случайно натолкнулся на дерево с дуплом, полным воды. Черпал воду рукой, другой рукой очищал ее от лесного мусора и потихоньку пил. Вода в дупле оказалась сладкой. Ни паучков, ни муравьев, ни сколопендр в ней не было.

Жажда прошла, а голод остался.

Достал нож, вынул лезвие, потыкал им в воздух и начал мечтать… вот, мол, поймаю и прикончу зайца или кролика, обдеру его и зажарю на костре…

Ноздри почувствовали чудесный запах свежего жареного мяса. Слюна набежала во рту. Фантомные радости скоротечны.

Никаких зайцев или кроликов я в этом лесу не встретил. Вообще никаких животных не видел, птицы тоже отсутствовали. Не было и насекомых. Ни бабочек, ни муравьев, ни даже грибов. Флора была вроде в порядке. Смешанный лес. А фауна пропала. Начисто. Но ведь так не бывает! Все взаимосвязано.

И еще… в этом лесу не было погибших деревьев. Сухие ветки, да, кое-где валялись, а старых, покрытых мхом стволов, пней нигде не было видно.

Что это за странный лес?

Я такой только в театре видел.

Может быть, это закрытая зона?

Полигон для испытаний биологического, химического или психотропного оружия?

Или чего-нибудь похуже? Кто знает, до чего додумались наши нобелевские лауреаты?

Или тут нейтронная бомба взорвалась?

Или я на самом деле провалившийся шпион. И меня погрузили с помощью гипноза и специальных наркотиков в состояние долго длящегося бреда с целью выведать явки и адреса вражеских агентов?

Напрасно погрузили. Не знаю я никаких явок.

…

Догадался…

Этот лес не настоящий. Виртуальный или сделанный из гипса и других материалов. Созданный для того, чтобы свести меня с ума. Мой индивидуальный круг ада.

Разбежался и в ярости толкнул плечом дерево. Кажется клен. Клен затрещал и повалился. Оказалось, у него не было корней.

Попытался повалить березу. Не сразу, но удалось. И у березы не было корней, а ствол был сделан из папье-маше. Нарвал листьев, растер их ладонями – труха.

Я действительно находился внутри огромной декорации.

Страшная мысль укусила в сердце. А вдруг и я… тоже… робот, кукла, персонаж компьютерной игры. В ужасе ощупал свое тело. Ущипнул себя за…

Вроде нет…

Кем, за что я так наказан?

В бешенстве принялся валить деревья. Топтал ветки и сучья ногами. Рычал и плевался, кашляя от поднявшейся пыли.

Кидал палки вверх, хотел разбить стеклянный купол. Безуспешно.

3

Я шел по большому незнакомому городу.

Асфальт, дома, фонари, двухэтажные автобусы, автомобили, прохожие и само небо казались мне темно-темно-синими.

В руке я держал нож. Я шел к дому, в котором жил этот отвратительный старик, моя цель.

Для окружающих я был невидим, но мой нож мог проткнуть тело человека. Я был идеальным убийцей-призраком, не оставляющим после себя никаких материальных следов. Кроме трупа, конечно.

Я не искал его виллу на карте, не спрашивал прохожих. Властная сила толкала меня в нужном направлении, вела к его дому кратчайшим путем.

Вот, я уже стою перед этим мрачным строением, возведенным после пожара Лондона во времена короля Карла Второго. Прохожу в дом прямо сквозь толстую сырую стену. Иду по темным коридорам, через анфиладу роскошно обставленных, но запущенных комнат. Останавливаюсь перед дверью в душевую.

Открываю дверь.

Под душем моются двое мужчин. Моя цель и младший его лет на сорок молодой человек. Старик и юноша. Вот, старик, плотоядно улыбаясь, повернулся к юноше откляченным морщинистым задом и похотливо потерся им о его промежность. А юноша…

Я подхожу к старику и всаживаю нож ему в грудь. Затем вытаскиваю нож, с которого капает густая темносиняя кровь, и втыкаю его ему в грудь еще раз. И еще…

Старик, скрежеща зубами и дьявольски гримасничая, падает и умирает.

Молодой человек садится на корточки и плачет, закрыв руками лицо. Его я не трогаю. Ведь этот юноша, это я сам.

Что это? Ложное воспоминание? Или мечта? Внушенный мне кем-то кошмар? Или указание на то, почему я тут оказался, в этом искусственном лесу.

Мне не надо указывать… я и так знаю.

4

Решил на окружающий мир не реагировать, а мой внутренний мир подвергнуть строгому допросу. Провентилировать память и подсознание. Не удалось.

Прямо у меня над головой соткалось из ничего черное грозовое облако. Хлынул ливень. Засверкали молнии. Одна из них ударила в дерево, под которым я сидел, и расщепила его ствол надвое, обнажив неприглядную пустоту внутри оболочки-коры из папье-маше. Дерево вспыхнуло, мне пришлось искать другое убежище. Нашел. Молния ударила и в это дерево.

Внезапно гроза прекратилась. И я услышал звук прибывающей воды.

Потоп! Если бы это произошло в нормальном лесу, я бы подумал, что где-то прорвало плотину. Через несколько минут вода была мне по горло. Пришлось плыть. Вода отхлынула и исчезла подозрительно быстро.

Стало жарко. Градусов сто двадцать по Фаренгейту.

Откуда ни возьмись, налетели осы с желто-черными брюшками и длинными бордовыми жалами и облепили незащищенные одеждой части моего тела… Начали меня жалить. Я завыл от невыносимой боли, побежал, споткнулся, упал…

Осы пропали так же неожиданно, как и появились. Места укусов не болели.

После жары и ос наступил ледниковый период, я дрожал, умирал, затем появились москиты, слепни, потом из земли вылезли огромные черви, непонятно откуда прилетели летучие мыши-кровососы, притащились шакалы и гиены, тяжело затопал тираннозавр…

Не буду перечислять все прелести моей темницы. Калейдоскоп.

Длились эти ужасы вечность или мгновения – не знаю. Время тут не подчинялось законам природы, а текло или прыгало по чьей-то прихоти.

Но я жил, если конечно мое вымороченное существование в этом лесу можно назвать жизнью. Царапины, раны, укусы, обморожения и переломы заживали удивительно быстро. Существо, у которого я находился в плену, явно хотело продлить мои страдания.

У садистского шоу, главным героем которого я стал, были и зрители. Иногда я слышал рукоплескания, сменявшиеся хохотом и свистом.

Мне казалось, что я вижу этих людей, разгуливающих на костюмированном балу в огромном зале, в центре которого вместо люстры висел на потолке мельничный жернов.

5

Мне недавно исполнилось двенадцать… родители отправили меня на каникулы к Эбигейл, младшей сестре моей бабушки. Ей тогда еще не было и пятидесяти. Жила она в Аллентауне, в небольшом двухэтажном доме в ряду сотен ему подобных домов напротив старого кладбища. На котором был похоронен и ее муж, зверски убитый лет восемь назад при нападении полицейских на протестующих шахтеров. В те прекрасные времена подобные убийства не были редкостью.

Мне нравилось в Аллентауне. В соседних домах жило много моих сверстников, с которыми я быстро подружился, и главное, взрослые не запирали нас на площадках, огороженных высокими решетчатыми стенами, как это было в нижнем Манхэттене, где я жил тогда с родителями. Мы бегали, где хотели, шалили, играли на безлюдных улицах, по которым редко ездили автомобили.

Эбигейл, как мне казалось, мало интересовалась моей жизнью. Кормила меня, следила за тем, чтобы я мыл руки перед едой и полдесятого лежал в постели, стирала и штопала мои вещи… Убиралась, читала, слушала радио, регулярно ходила в гости к своей сводной сестре, жившей на другой стороне реки.

Спал я в маленькой детской спаленке под крышей, на узкой жесткой кровати, а Эбигейл почивала на огромном супружеском ложе в спальне на втором этаже.

И вот… в Аллентауне зарядил дождь.

Крыша нашего дома протекла. И как раз над моей постелью. Эбигейл поставила на мою кровать большое цинковое ведро, а меня погладила по русой голове и сказала: «Завтра крышу починят, а сегодня ты будешь спать у меня, не беспокойся, это нормально. Я никому об этом не скажу».

Вечером послала меня как обычно в душ. Потом заставила надеть пижаму ее покойного мужа, а сама облачилась в непрозрачный пеньар. Перед сном прочитала мне главку из «Квакерской книжки для мальчиков» – «О чистоте, благонравии и благодати».

Кровать в ее спальне была настолько широкой, что между нами простиралась полоса шириной в два ярда.

Я «ни о чем таком не думал» и заснул, как только положил голову на подушку.

А бедная Эбигейл видимо долго боролась с соблазном… через несколько часов сдалась, подползла ко мне, обняла, просунула руку мне в пижамные штаны, нашла мой детский член и яички стала их ласкать. И целовать меня в губы.

Ребенок реагирует на эротику в несколько раз интенсивнее, чем взрослый. Она приносит ему больше радости, и именно поэтому может испугать или вызвать припадок брезгливости, или стать причиной ненависти.

Через какое-то время я проснулся.

В облаке дорогих духов, ласки и любви…

Окруженный колышущимися женскими прелестями (Эбигейл к этому моменту уже разделась донага и меня раздела). Член мой не просто стоял, но грозил разорваться. По всему телу прокатывались волны наслаждения.

Я не испугался и не возненавидел сестру моей бабушки. Я был ей благодарен. И полюбил ее.

Никто никогда не делал со мной ничего подобного. Сверстницы, к которым меня влекло, меня сознательно не замечали… девушки постарше презирали, родственники, родители… от них я получал только сюсюканье, наставления, упреки… в лучшем случае – саркастические замечания, которые я тогда еще не понимал.

Десять следующих ночей мы провели вместе.

А затем случилось то, что я никак не мог предвидеть.

…

В спальни Эбигейл стояли две тумбочки. Ампир или рококо – не знаю. Но под старину. В одной из них, в верхнем выдвигающемся ящике лежал дамский четырехствольный пистолет-бульдог. Эбигейл боялась грабителей. Пистолет этот ей купил ее покойный муж, не для того, чтобы она его использовала, а для ее душевного спокойствия.

Я ничего о пистолете в тумбочке не знал. Если бы знал, попытался бы стянуть, чтобы пострелять с приятелями на развалинах кирпичного завода, куда мы часто бегали.

И еще я не знал, что у Эбигейл был любовник.

Эбигейл несколько раз упоминала какого-то Джонни. Говорила: «Вот придет Джонни и починит кран…»

Джонни был мулатом, поэтому его не любили и белые и черные, что негативно отразилось на его характере. Отношения с Эбигейл у него были сложные. И заходил он к ней редко.

Вы, господа, наверное, уже догадались, что произошло. Да, почти так, как вы себе это представили, все и случилось.

Мулат Джонни объявился без обычного телефонного звонка… после полугодового перерыва… в три часа ночи… сюрпризом… пьяный, нанюхавшийся дури и обозленный на весь мир… открыл входную дверь своим ключом, по дороге в спальню скинул с себя одежду и обувь и нырнул в постель своей любовницы, где обнаружил незнакомого ему подростка. Я в это время крепко спал в объятиях неутомимой Эбигейл.

Джонни зарычал и скинул меня с кровати. Как слон белку (такова была пропорция).

Ударил кулаком по лицу несчастную Эбигейл. Та даже не пыталась успокоить Джонни… знала, что это бесполезно… дотянулась до заветного ящика в тумбочке, схватила пистолет, но не успела выстрелить… она хотела выстрелить в потолок. Джонни выбил оружие у нее из рук и начал в ярости душить изменницу.

Тут я и проснулся. На полу в спальне Эбигейл. Рядом со мной валялся заряженный пистолет. На семейной кровати обезумевший от ревности Отелло душил мою любовь, у которой уже посинело лицо…

Я схватил пистолет и выстрелил в Джонни. Целил в голову. Но в самый важный момент закрыл глаза от страха. Стрелял вслепую.

Четыре раза.

…

Зажёг торшер. И только теперь разглядел результаты моей пальбы.

И Эбигейл и Джонни были мертвы.

Три пули попали в голову и шею Джонни, а четвертая, шальная – убила Эбигейл. Потом мне сказали, что она влетела в ее раскрытый рот. Как муха.

У меня начались спазмы в горле, я потерял дыхание… повалился на пол… это был нервный припадок, похожий на эпилептический, но без пены изо рта.

Так нас троих и застала полиция.

Ее вызвали соседи, разбуженные криками и выстрелами. Когда меня уводили, я успел разглядеть могучие волосатые пальцы Джонни на пухлой шее Эбигейл и ее вылезшие от ужаса из орбит гла…за.

Полицейская дама, которая меня расспрашивала в присутствии моей матери, приехавшей из Нью-Йорка, особенно интересовалась характером моих отношений с Эбигейл. У меня хватило ума не раскрывать нашу тайну.

А на часто повторяемый вопрос, что же случилось в спальне, я всегда отвечал так: «Услышал крики двоюродной бабушки и прибежал на помощь. Увидел, что бабушку душит мужчина. Запаниковал. Схватил валяющийся на полу пистолет и выстрелил».

Учитывая обстоятельства, мне поверили и не судили за непредумышленное убийство двух человек. Тем более что Джонни не раз сидел в тюрьме за нанесение тяжких телесных повреждений… обвинялся он и в убийстве. Но был отпущен за недостаточностью улик.

6

Отрастил усы. Они идут к моей смуглой ухоженной коже.

Напялил на себя старые джинсы, ковбойку, кожаный жилет и бежевую шляпу.

На шею повесил галстук Боло с кельтским серебряным «вечным» узлом.

Надел коричневые ботинки на мягкой подошве.

Вылитый гринго.

Мне рекомендовали так одеться мои работодатели. Там, в этом «самом американском городе Мексики», мол, шатается много неудачников из Штатов. Сбежавших от жен, алиментов, долгов, мести обманутых мужей, от судебного преследования…

Да, да. Не выделяться. Это в нашей профессии – главное. Делать свое дело и ничего не демонстрировать, кроме готовности к отпору. А то – заклюют. В кармане у меня лежит складной нож – наваха. С удобной рукояткой и толстым пятидюймовым лезвием из хорошей стали. В случае чего могу побрить обидчику усики. Или палец отрезать.

Никакой охоты делать это, поверьте, у меня нет. Предпочитаю решать бытовые конфликты с местным населением мирно. Но далеко не все зависит от меня.

…

Убивать людей – тоже не доставляет мне никакого удовольствия, но за это хорошо платят. Я не работаю с женщинами и детьми. Не лезу в политику. Не связываюсь с мафией. Никогда не убиваю известных личностей. Не мое дело, ведь я занимаю нижнюю позицию в иерархии наёмных убийц. И это неплохо. На рутину никогда не падает спрос.

Если возможно, использую снайперскую винтовку. Это не так отягчает совесть. Стреляю три раза в голову и грудь.

Тщательно планирую свою работу. Не торопясь, пристреливаю свое оружие, в лесу или в пустыне.

Винтовка обычно ждет меня в разобранном виде на почте. До востребования. Нанимаю какого-нибудь бродягу за пять долларов получить посылку по фальшивой паспортной карте. Наблюдаю за ним издалека.

После исполнения заказа оружие и гильзы зарываю в землю.

Деньги мне всегда переводят вперед.

Заказчиков своих я не знаю. Но они знают меня. Присылают мне закодированные электронные письма. Отправляют их из интернетных кафе.

Если я в условленное время не звоню по специальному номеру – значит, я заказ принял и приступил к исполнению. Обратной дороги нет.

Границу я пересек пешком. Так надежнее. Доехал до города на автобусе. То еще удовольствие. Кататься в пахнущем выхлопными газами и навозом стеклянном ящике вместе с крестьянами и их курами. Чуть не задохнулся.

Номер взял в гостинице недалеко от дома цели.

На следующий день утром пробежался по той улице. Изображал джоггера. Посмотрел на тот дом.

Синий. Не богатый. Двухэтажный. Ничем не примечательный.

Осмотрел соседние дома на другой стороне улицы. Один из них был недостроен и заброшен. Что может быть лучше? Значит, оттуда и буду стрелять. Из окна, с крыши или из темного угла лоджии на втором этаже.

Ружье мне прислали сносное – чешского производства. С глушителем.

Лучше всего стрелять ночью. Но ночью моя цель спит в спальне, поэтому, скорее всего, придется стрелять вечером, когда цель подойдет к открытому окну гостиной подышать свежим воздухом.

Надо было и о траектории пули подумать. Тут столько проводов навешено. На всех окнах – металлические решетки. Мешает целиться. Может и пулю от цели отвести.

…

Рядом с входной дверью на стене дома – табличка. На испанском и английском.

Педро Родригес

Маг. Специалист по оккультным проблемам.

Приемные часы:

По рабочим дням – с одиннадцати до пяти.

Минимальная плата за час консультаций – сто американских долларов.

Только наличные.

Оккультным… Меня об этом не предупредили. Моя цель – колдун… Дожил.

Несколько дней наблюдал за домом из комнаты в пустующем доме. Забираться в нее с биноклем на шее, не привлекая к себе внимания соседей и прохожих,  – было нелегко.

Раз или два в день к дому подъезжали солидные автомобили, из них выходили хорошо одетые люди и входили в дом. На консультацию к магу…

Записал несколько номеров. Звонил своему знакомому полицейскому в Сан Диего, просил узнать, что это за машины, кто их хозяин. Результат этих исследований мне не понравился. Номера были фальшивыми. Кто-то не хотел, чтобы его узнали. Не люблю тайны.

Все окна на втором этаже были круглые сутки закрыты и вдобавок защищены опущенными металлическими жалюзи. За ними почти ничего не было видно.

Окна на первом этаже – маленькие, это окна кухни, прихожей, кладовки, ванной и туалета. И тут – жалюзи. На другой стороне дома, видимо, установлены кондиционеры.

По улицам Родригес не ходил. Два раза – утром – выходил из зарешеченной входной двери и садился в свой подержанный форд, паркующийся тут же. Делал это весьма проворно. Я даже разглядеть его не успевал.

Уезжал. Приезжал через час-полтора. Всегда до одиннадцати. Где он был, я не знаю. Возможно, консультировал кого-то на дому. Или боролся с привидениями. Мексиканцы страшно суеверны. Брать напрокат машину и выслеживать цель, тут в Мексике, в одиночку, я не хотел. Боялся засветиться.

Квалифицированно заминировать его машину – не мог, это должны делать профессионалы.

Что и где он ел? Каждый день хромая служанка приносила с базара полную корзину продуктов. Фрукты, овощи, творог, рыба, устрицы, креветки. Здоровое питание! Она же видимо исполняла роль поварихи и экономки. И жила в доме.

Живет ли в доме Родригеса старая мама… или маленькие дети от умершей родами жены? Не знаю. Вопрос не праздный. Мне вовсе не хотелось услышать пронзительный крик шестилетней девочки, которая только что стала свидетелем того, как голова ее папы раскололась на куски.

Есть ли у него оружие? Вероятно да, как и у всех мексиканцев.

Чем дольше я наблюдал, тем более трудной представлялась мне моя задача.

По-хорошему тут нужна команда из пяти или больше человек. Как минимум двух головорезов с мачете и трех специалистов, бывших военных. Работать они должны совместно. Выслеживать, минировать, атаковать. И если головорезам не удастся прикончить цель простыми средствами (взломать входную дверь, ворваться в дом и зарубить Родригеса), то это должны сделать профессионалы с армейскими винтовками, взрывчаткой, дистанционными взрывателями, ручными гранатами… Такое убийство должно стоить раз в двадцать больше того, что заказчики перевели мне – пять тысяч долларов.

Придется пойти ва-банк.

Сходить к Родригесу на прием. С навахой в кармане. Устроить кровавую баню.

Хоть это и против моих правил.

Дома подточил лезвие навахи точильным камнем. Чтобы резало бумагу как масло.

…

Позвонил. Входную дверь мне открыла та самая хромая служанка-повариха.

– Что надо?

– Хотел бы проконсультироваться с мистером Родригесом.

– Приходите сегодня в пять. Деньги захватите.

– Спасибо. Приду.

…

Пришел в пять. Мне долго не открывали.

Затем… Родригес открыл дверь сам.

С виду – это был симпатичный человек европейского вида лет сорока пяти. Не без стали во взгляде. Но общее впечатление – приятный, надежный, умный человек.

– Вы тот американец, который приходил сегодня?

– Да, это я.

– Проходите.

Тут головорез выхватил бы мачете и разрубил хозяину дома голову… а мне полагалось обнять его и нежно перерезать ему горло. Легко сказать…

Вынул из кармана и бесшумно раскрыл наваху.

Обнял Родригеса сзади.

Но пустить ему кровь так и не смог. Струсил.

Даже задрожал от страха. Сам не знаю, почему.

Родригес не сопротивлялся… как будто ждал, когда я закончу… потом обернулся и попросил: «Положите нож тут, в прихожей, на тумбочку. Он вам больше не понадобится».

Я ничего не ответил, но сделал то, что он сказал.

Родригес потрогал лезвие подушечкой большого пальца.

– Ого! Как бритва. Опасная игрушка.

Затем он провел меня по витой железной лестнице на второй этаж, в гостиную.

Гостиная напоминала музей или мастерскую алхимика, столько в ней находилось – стояло на полу, на столах, на полках, висело на стенах – необыкновенных изящных вещиц. Статуи Будды и индийских богинь, китайские божки, старинные изделия из серебра, меди и отлитые из цинка фигурки, кувшины, вазы, африканские маски и копья, кинжалы, сабли, мумифицированные рептилии и птицы, огромные засушенные насекомые, нефритовые и стеклянные черепа, минералы, старинные пожелтевшие фотографии и карты…

Пахло пряностями и благовониями. Я смутился.

– Садитесь сюда, в кресло. Так вы предпочитаете снайперские винтовки? Похвально, похвально, хотя нож конечно надежнее. Если хватит мужества перерезать живому человеку горло.

Родригес укоризненно посмотрел мне в глаза. Покачал головой. Я почувствовал, что все летит к черту. Сейчас он вызовет полицию. Меня уведут и осудят. Сгнию в тюрьме.

И что самое ужасное – даже убежать не могу. Ноги как свинцовые. Холодный пот. Апатия.

Собрал все оставшиеся силы и промямлил: «О чем это вы?»

– Так, ни о чем. Просто пришло в голову. Сколько вам заплатили? Тысяч пять?

– Как вы узнали?

– Вы не злой человек, мистер… (он назвал мое настоящее имя). Ваши глаза вас выдают. Что, винтовка уже в гостинице?

– Да.

– Ремингтон?

– Что вы. Чешская.

– И на этом сэкономили!

Я сказал правду, потому что окончательно понял – врать бесполезно. Он все знает. Просвечивает меня какими-то лучами. Маг.

– Почему вы дрожите? Для наёмного убийцы это как-то нетипично.

– Потому что я понял, что убить вас не смогу. Это значит – автоматически – следующей целью моих заказчиков буду я. Теперь мне придется скрываться, убегать. Возможно, во время бегства я потеряю все деньги, которые отложил на старость. А для вас, кстати, это тоже не сулит ничего хорошего. Они пришлют команду из самых отвратительных людей, которых вы только можете себе представить. Они не только убьют вас, но и ваших соседей и вашу служанку и продавцов на рынке, у которых она покупает для вас свежую рыбу. Если будет надо, они сровняют с землей всю вашу улицу.

– Какие злодеи!

– Именно.

– Ну что же, мистер гринго, пойдемте в мой кабинет. Там я вам кое-что покажу.

…

Кабинет мага, выходящий большим окном во двор, поражал спартанской простотой, скромностью. Стол, на нем огромный темно-красный монитор, несколько стульев и два колоссальных книжных шкафа на всю стену, в которых хранились не только книги, но и какие-то ящички, пробирки и колбы.

Торшеры заливали кабинет мягким розоватым светом.

Пахло ладаном.

Маг подвел меня к монитору. Эта штука явно не была монитором компьютера… что это такое? Машина времени? Телепорт? Или простая чертежная доска, на которую он силой мысли мог проектировать свои видения?

Попросил меня положить левую руку на стол, ладонью вниз.

Монитор тут же ожил и показал нам живую картинку.

Необыкновенно солидный мужчина в шикарном костюме с сигарой в руке сидел за дорогим письменным столом в собственном кабинете. Листал журнал мод. Судя по виду из окна, кабинет этот находился на энном этаже небоскреба в Лос-Анжелесе. Я узнал корону башни Банка США.

Вот, в кабинет вошел другой солидный господин и тоже в шикарном костюме.

Костюмы обменялись приветствиями и многозначительными взглядами.

Новый костюм сказал старому: «Кого послали»?

– Нашего ушлепка. Пусть попробует. Я отправил ему письмо неделю назад. Но он что-то тянет. Я послал приглашение и Джонсу.

– Очень хорошо! А если люди Джонса не справятся с заданием, попросим ВВС сбросить на этот паршивый город фосфорные бомбы. Ха-ха-ха…

– Именно так.

…

– Вот посмотрите, это ваши работодатели. Говорят они о вас и обо мне.

– Чем вы им не угодили?

– Это долгая история. Я помог одной из жертв этих пауков вырваться из их финансовой паутины. Они узнали об этом случайно. Кстати, киллеры Джонса и сам Джонс живут в Техасе, недалеко от вас. У него есть собственный самолет. И они собираются лететь на нем сюда. Предвижу, добром это для них не кончится…

– Что же теперь будет?

– А вы сейчас увидите сами. Вот, возьмите это.

Он подал мне мой собственный пистолет Глок. С привинченным к дулу глушителем. Пистолет, который должен был в это время лежать в моей конуре, под матрасом, в шестистах милях отсюда.

– Будьте добры, снимите с предохранителей…

Потом подошел ко мне и крепко обнял меня за плечи. И поцеловал меня в губы.

Не знаю, что произошло, как он все это устроил…

Но уже через мгновение мы стояли в том самом кабинете, где беседовали мои заказчики… рядом с ними. Оба костюма раскрыли рты и уставились на нас расширенными от ужаса зрачками.

…

Я тоже с изумлением посмотрел Родригесу в глаза. А он как-то коротко, властно и яростно кивнул. Как будто беззвучно приказал. И я… да, господа, я как послушный робот выполнил его приказ. Застрелил солидного мужчину с сигарой. Потому что заметил, что его рука тянется к правому ящику письменного стола, где наверняка хранилось оружие.

Пуля попала в серебряный висок и вышла на затылке. Вместе с половиной мозга. Второй костюм как бешеный бросился к выходу. Похоже, спортсмен!

Я два раза выстрелил ему в спину, он упал, захрипел… и я убил его выстрелом в затылок. Вытер оружие и руки носовым платком. Отвинтил глушитель. Положил пистолет и глушитель в разные карманы джинсов.

Родригес все это время смотрел в окно. Так, как будто эти убийства не имели к нему никакого отношения. Затем произнес: «Благодарю вас! Безупречная работа».

Сказал и исчез. Как будто его тут и не было. А я остался.

Дьявол!

В дверь кабинета уже стучала секретарша и вопрошала кокетливо: «Мистер Сименс! Мистер Сименс! Я приготовила для вас и мистера Кларка кофе. Как вы любите – черный с фисташковыми орешками».

Убивать женщину я не хотел.

Содрал когтями с моей первой жертвы пиджак и его белую рубашку, разодрал ее на полосы и обмотал себе ими голову. Так, чтобы получилась маска. Не хватает еще, чтобы меня опознали.

Открыл дверь и грубо обхватил секретаршу руками. Втащил ее в кабинет. Она не сопротивлялась, таращила на меня глаза и охала. Захлопнул дверь. Как мог быстро всунул секретарше в рот кляп из той же рубашки, замотал ей лицо тканью, связал руки и ноги. Освободил ее нос для дыхания. Перетащил ее подальше от двери.

Затем одолжил у своей второй жертвы немного крови и смазал белую тряпку у себя на лице. Я все еще был роботом, но только не тем, который выполняет приказ, а тем, который действует по одной из вложенных в него заранее программ.

Вышел в коридор.

Мне повезло. Коридор был пуст. Вызвал лифт. Второй раз повезло. В лифте никого не было.

На первом этаже промчался мимо обомлевшего охранника как вихрь.

Выбежал из здания и понесся по улице как раненая антилопа. Свернул направо. Затем налево. Сорвал с себя окровавленную тряпку и выбросил. Скрепя сердце выбросил и галстук. И носовой платок.

Издалека слышал сирену полицейской машины, подъезжающей к зданию, из которого я выбежал. Полицию наверняка вызвал охранник.

Снизил темп, перевел дыхание.

Пошел по Пятой улице, миновал несколько кварталов, потом перешел на Шестую.

В Скид Роу забежал в знакомый магазинчик подержанного барахла и купил себе черные очки, часы, новую зеленую рубашку, джинсовую куртку хиппи и рваный кепи. Толстый чернокожий продавец сидел за кассой, уставившись в маленький телевизор, где показывали какую-то викторину, и принял деньги, даже не посмотрев на меня.

Мою старую рубашку, жилет и шляпу зарыл в куче тряпья.

Среди палаток бездомных нашел ржавый мусорный бак, полный всякой дряни. На дне его плескалась вонючая пестрая жижа. Бросил пистолет в эту жижу.

Когда его там найдут? И найдут ли вообще. А если найдут, вернут одному чайнику в Далласе, у которого его года два назад стащили заезжие пуэрториканцы.

А глушитель выбросил в другой мусорный бак, в полумиле от первого.

Отыскать в этом районе отель было нелегко. Но я помнил, что поближе к реке есть один. Без вывески. Нашел. Снял номер на третьем этаже. Без телевизора. Старый портье бросил на меня понимающий взгляд, вручил мне ключ и даже не попросил расписаться в книге.

…

Сел в ужасное, как будто человеческим салом смазанное кресло и попытался успокоить нервы. Не тут то было.

Перелетел из Мексики в Штаты. Как?

Прикончил своих работодателей. Зачем?

А цель упустил. Струсил. Позволил собой манипулировать.

Если так и дальше пойдет…

Сбрил усы и побрился одноразовой безопасной бритвой, которую нашел в ванной комнате под треснувшим зеркалом.

Раздавил ногами двух любопытных тараканов, выбежавших из-под плинтуса посмотреть на нового постояльца.

Принял холодный душ.

Выпил крохотную бутылочку виски.

Лег в постель и заснул как убитый.

…

На следующий день услышал по радио, что ранним утром по пути из Далласа в Монтеррей разбился частный самолет. Очевидцы говорили: «Упал с неба. Как огненный шар».

Два члена экипажа и восемь пассажиров сгорели заживо. Спасатели нашли на месте крушения целый арсенал современного стрелкового оружия, взрывчатку и гранатомет. Ведется следствие.

Похоже, это и была группа Джонса. И Родригес знал заранее, что с ней случится. Как это возможно?

Начал размышлять. Загибал пальцы, ухмылялся и хмурился.

С одной стороны – заказчики мертвы. Это не так уж плохо. Потому что это единственные на свете люди, которые знали мое настоящее имя и мою профессию. Все остальные умерли. Еще лучше – то, что и люди Джонса – покойники. Скорее всего, они должны были разделаться с Родригесом, а затем – и со мной.

С другой стороны – проклятый колдун жив, он знает, кто я, и он способен на все.

Один раз он уже заставил меня убить двух человек, может быть, ему захочется воспользоваться моими услугами еще раз. Такой человек, как он, имеет много врагов.

Перенесет меня, как вчера,  – в Австралию или в Китай. Загипнотизирует. Я пристрелю его врагов, а он меня опять бросит. Тут, в Городе Ангелов, я хотя бы ориентируюсь. А что, если это будет Рио или Оттава?

И ведь не скроешься от него! Во время моего бегства из небоскреба мне казалось, что на меня смотрят его всевидящие глаза. Сквозь дома, сквозь асфальт, с неба.

…

В дверь постучали.

– Откройте, полиция!

В номер ввалились трое полицейских. Ощупали меня, скрутили и положили связанного на пол. Несколько раз ударили ногой в живот. Обыскали мою комнату, ничего естественно не нашли.

Через двадцать минут я уже сидел на откидывающейся койке в одиночной камере. Без окна, но с умывальником и маленьким металлическим унитазом в углу.

Позвонить адвокату мне не позволили. Да и нет у меня адвоката. И звонить некому.

– Вы официально не задержаны.

– Тогда отпустите.

– Потерпите. Мы должны провести с вами очную ставку и побеседовать. И еще с вами хочет познакомиться один очень важный человек со стороны. Советую вести себя с ним прилично и говорить правду.

– Ладно, валяйте.

…

Ко мне в камеру вошел мужчина лет сорока, с залысинами, в свободных брюках цвета хаки, такого же цвета рубашке с галстуком и в дорогих зеленых кроссовках. Сел на тюремный стул и положил ногу на ногу.

Не представился. Молчал и долго смотрел на меня.

– Вы… тот?

– Что вы имеете в виду?

– Да, вы тот самый тип, который…

– Я ни в чем не виноват.

– Только не надо отпираться, мистер… Я уверен, это вы застрелили Сименса и Кларка. Он заставил вас совершить это преступление. Не так ли?

– Так.

– Он тоже был там, в кабинете?

– Да.

– И пока вы работали, он вел себя так, как будто это его не касается? Рассматривал какую-нибудь безделушку, листал журнал, напевал что-то про себя?

– Он молча смотрел в окно.

– Типично… А за минуту до этого и вы и он находились в его зеленом доме в Монтеррейе? По крайней мере, вы так думали.

– Да. В синем. В синем доме в Монтеррейе…

– Хм… А потом вы, непонятно как, перенеслись оттуда в здание инвестбанка в Даунтауне Лос-Анжелеса? На тридцать четвертый этаж.

– Да.

– Фантастика! Полиция вам конечно не поверит. Никто не поверит, кроме меня. Советую вам молчать. Они задержали человек сто или больше. Всех тут, в округе, кто не успел смыться и хоть немного походил под описания преступника, данные секретаршей и охранником. На вас у них ничего нет… У вас даже усов нет.

Сказав это, он усмехнулся.

– Их якобы заметила секретарша. Скорее всего – вас отпустят сегодня вечером. Тут за углом, на Шестой улице вас будет ждать джип темно-вишневого цвета. Садитесь в него, вас отвезут ко мне. Если вы этого не сделаете… у вас нет шансов.

…

Собеседник мой покинул камеру.

Допрашивали меня полицейские после его ухода вяло. После очной ставки с заметно осовевшими секретаршей и охранником, на которой они меня не опознали, полицейские вернули мне мою паспортную карту, гримасничая и чуть не плюясь. Знали, что она поддельная. Но почему-то не хотели меня за нее наказывать. Просто вытолкнули на улицу.

Ко мне тут же подскочила миловидная темнокожая бездомная. Схватила меня за руку и пробормотала: «Пойдем, пойдем, милый братец, тебя ждут».

Черные ее глаза не были сонными, тупыми, ко всему миру безразличными, как у тутошних обитателей. Они горели и жили своей прекрасной жизнью.

Я знал, что она тащит меня к джипу.

Страшно хотелось вырвать мою руку из ее цепкой лапы и улизнуть.

Спрятался бы тут где-нибудь, а ночью – угнал бы машину в другом районе и уехал. Добрался бы потихоньку до одного тайного местечка в Техасе. Нашел бы спрятанное на берегу реки каноэ. И приплыл бы на нем на отдаленный островок. Там есть домик. Который построил Джек. В домике есть все: припасы, керосин, оружие, радио… Пожил бы там годик. Ловил бы рыбу.

Затем вспомнил про глаза Родригеса. Представил себе его лицо. Лицо это почему-то насмешливо улыбалось. Мол, попробуй, убеги в свой домик на острове. Буду тебя там ждать, гринго.

Прошел вместе с моей провожатой к джипу. Прилег на заднее сидение. За руль села моя черноглазая дама. Деловито включила зажигание…

Ехали мы дольше, чем я ожидал. По дороге задремал и отключился.

А проснулся не на сидении автомобиля, а на широкой кровати, в небольшой уютной комнате с вентилятором на потолке… Лопасти его приятно шуршали. Рядом со мной лежала девушка-шофер. Она спала. Ее шоколадная кожа пахла розами.

За окном зеленел небольшой садик. Мне страстно захотелось съесть большое спелое яблоко.

7

В доме с садиком я живу уже больше двух недель.

Вместе с черноглазой, пахнущей розами девушкой, которую, как оказалось, зовут Николь. Настоящее ли это имя или нет, я не знаю, мне все равно.

Хозяин дома, тот самый господин в свободных брюках цвета хаки, вопреки собственному обещанию, так тут и не объявился. Я стараюсь об этом не думать, ни о чем не думать, только жить. Каждый день ем яблоки.

Николь делает для меня все, что может. Спит со мной, готовит, убирается. Я ей не мешаю, подстригаю траву на небольшом газоне, покрасил как Том Сойер невысокий забор. Заменил несколько черепиц на крыше, почистил колодец, починил насос…

Иногда я пытаюсь разговорить мою новую сожительницу, но она не разговорчива. Чаще всего молчит. А если говорит, то скупо, осторожно. Смотрит на нашей домашней видеосистеме только комедии. Смеется и плачет. Телевизор мы не смотрим, радио не слушаем. Компьютер старый, интернет – очень медленный. Зато есть прекрасный проигрыватель и штук пятьсот пластинок к нему. От Баха до Бенни Гудмена.

Подолгу гуляю один.

Несколько раз предлагал Николь пройтись, но она всякий раз находила причину для отказа. Перед тем, как я отправился на прогулку в первый раз, она взяла лист бумаги и нарисовала домик. Карандашом. Как рисуют дети. И забор вокруг него. Потом нарисовала, как умела, озеро, луг, лес… А затем, нарисовала огромную стену, окружающую все это. Я понял, что она рисует карту. Карту окрестностей. Ворот у стены не было. За стеной она изобразила несколько странных существ, не похожих ни на людей, ни на волков.

Николь пояснила: «Это наше поместье. Тут достаточно земли, чтобы вволю нагуляться. Восемь или десять квадратных миль. Но через стену прошу тебя не перелезать. Там колючая проволока под током и что-то еще… Умоляю тебя, не лезь… с другой стороны плохо».

– Значит я тут заключенный?

– Нет, нет, что ты. Все тут – и дом, и я, и сад, и деревья, и тишина и одиночество – для твоего блага, для того, чтобы ты мог насладиться покоем, отвлечься от прошлой жизни. Воспринимай жизнь тут – как оздоровительный курс. Без медицинских гадостей. Лечение природой и любовью. Погоди, скоро приедет мистер Кинг и все тебе объяснит.

– Как же он заедет в поместье, если у стены даже ворот нет?

– Он прилетит на вертолете, мы тоже так сюда прилетели. Если бы у нас кончились мясо и мука, или ты или я заболели бы, я бы вызвала вертолет по спутниковому телефону. Он был бы тут через двадцать пять минут.

– Хорошо. Обещаю не лезть на стену. Но ты должна мне сказать, где мы.

– Мы в Америке, это главное. Подожди мистера Кинга, он все тебе расскажет. Я обещала ему не болтать. Прошу тебя, не спрашивай меня ни о чем. Так легче. И тебе и мне. Просто отдыхай. Поплавай в озере, там вода чистая. Поищи малину, пособирай грибы, вырежи что-нибудь из дерева. Только не терзай себя. И меня.

– Ладно. Последний вопрос. Что это ты нарисовала? Тут, за стеной? Это что, снежные человеки, бигфуты или инопланетяне?

В ответ Николь не проронила ни слова, а ушла куда-то и вернулась с толстым ластиком. Не спеша стерла эти непонятные фигурки со своей карты. И пошла готовить обед.

…

Я внял ее совету. Набрал после дождика целую корзину диких шампиньонов. Попросил Николь их поджарить, но она скорчила брезгливую мину и выбросила мою добычу в помойное ведро.

– Я не уверена, что эти грибы съедобны. Они как-то не так выглядят.

Я не обиделся. И что странно, посмотрел на мои шампиньоны еще раз – они действительно были похожи на мухоморы. Как же я это не заметил раньше?

Нашел малиновые кусты за березовой рощей. Крупные ягоды прыскали во рту соком. Но в некоторых из них сидели червяки. Жуткие, с синими крючками на коже.

Вода в озере была чистая и теплая. В ней росли лилии. Ненормальное озеро, точно геометрически круглое. Ярдов восемьдесят в диаметре. Как будто космический великан вырезал его в земле огромным ножом.

И еще – оно было необыкновенно глубоким.

Я с детства умел и любил нырять. Мог спокойно достичь глубины в двадцать ярдов.

Нырял, нырял в нашем круглом озере, но дна так и не увидел. Вместо дна подо мной темнел жутковатый провал, в глубине которого мелькали огромные темно-синие тени. Оптическая иллюзия?

Спросил об озере Николь.

– Ради бога, не ныряй глубоко. Жившие тут раньше индейцы верили в то, что озеро это – заполненный водой вертикальный туннель в ад, прорытый исполинским кротом, их предком. Что где-то там, в глубине живут бобры размером с гризли, которые воруют девушек на суше и тащит их в свои подводные жилища.

– Поэтому кроме тебя на этих десяти квадратных милях нет больше ни одной женщины? Всех забрали бобры?

– Мужчин тоже нет. Кроме тебя. И так – лучше, поверь.

– А как же мистер Кинг? Он что, никогда тут не живет?

– Ты так говоришь о нем… без уважения… Он спас меня. Я уже погибала. Продавала себя, чтобы достать деньги на героин. Перестала заботиться о своем теле. Жила жизнью бездомной собаки в Сан-Франциско. Он вытащил меня из клоаки, вылечил и сделал человеком, вернул мне радость жизни и достоинство.

Черные глаза Николь сверкнули.

– Так он, что, врач-филантроп? Психо-доктор? Это многое бы объяснило. Но что ему в этом случае нужно от меня? Я вроде не болен. Только профессия у меня не легкая.

– Подожди, все прояснится.

…

Доходил я и до стены.

Стена? Нет, скорее бетонный забор высотой ярдов в шесть-семь.

На расстоянии до сорока ярдов от забора все деревья были аккуратно спилены. Так что забраться на дерево и перелезть через забор было невозможно.

Любопытство заставило меня залезть на высокий дуб, росший неподалеку, и посмотреть на то, что там, за стеной. Может и правда, бигфуты…

Ничего загадочного там не было. Такой же лес, насколько хватало глаз… никакой цивилизации. На горизонте посверкивали снежные вершины гор.

Только далеко-далеко от нас, в сизоватом небе круглилось и мерцало нечто похожее на дирижабль или воздушный шар. Может быть, в эти дикие места занесло ветрами какую-то надувную рекламу – нового пива или кока-колы…

Довольно скоро я убедился в том, что внутри ограниченного забором пространства живут разные звери и птицы.

На полянке паслось стадо длинношеих оленей с огромными глазами и маленькими рожками. Один из них подошел ко мне и ткнулся мордой в живот. Кто-то его приручил. Я погладил ему шею. И сразу заметил под шерстью черных клещей. Отдернул руку…

В лесу я не раз наталкивался на зайцев, невольно спугнул несколько белок в чаще, однажды заметил прошмыгнувшую мимо меня лису на высоких лапах с очаровательным хвостом.

Не раз наблюдал за небесными маневрами стаи скворцов или каких-то других черных птиц. Завораживающее зрелище!

Видел дятлов, диких лесных голубей и ласточек. Слышал кукушку. Один раз надо мной медленно пролетел белоголовый орел. Погрозил ему кулаком. Он даже не посмотрел на меня.

Видел фазана. Удивительная птица. Поначалу принял его за павлина.

Вечерами я брал хвойные ванны. Иногда ко мне в ванну залезала Николь, и мы шалили и брызгались, а затем целовались. В пене.

По ночам я слышал доносившийся откуда-то вой койотов или волков. И еще какие-то, непонятные мне звуки. Ветряная мельница гигантов? Паровой молот? Шаги командора?

…

Ничто не омрачало нашу курортную жизнь в этом лесном поместье. За высоким забором без ворот.

Время шло, вот уже на деревьях стали появляться желтые и красные листья, а по ночам лил холодный дождь. Ночью я замерз. Николь достала откуда-то теплое верблюжье одеяло шириной в кадиллак. Мы начали топить печь.

Два раза прилетал вертолет и три чернокожих гиганта в желтой униформе носили к нам в кладовую тяжелые тюки с продуктами, газовые баллоны, минеральную воду, молоко и консервы. Алкоголя у нас не было…

Я смотрел на вертолет, и мне не хотелось улететь на нем. Может быть, первый раз в жизни я не хотел убежать, убежать от самого себя, от своей жизни.

Николь была со мной ласкова, но я чувствовал, что той, заветной, черты я в ней достигнуть не смогу. И что если завтра прилетит мистер Кинг, и заберет меня, а под опекой Николь оставит нового пациента, она даже не заплачет. А может быть и не заметит перемены. Это не печалило меня, наоборот. Мне страшно не хотелось того, чтобы моя добрая подруга страдала.

И вот… вертолет прилетел в третий раз.

Из него бодро выпрыгнул человек в свободных брюках цвета хаки. Приветливо помахал нам рукой и прошел в дом.

…

За обедом мы с Николь молчали, а мистер Кинг говорил без умолку. Смеялся своим собственным шуткам. Говорил о чем угодно, только не о наших делах. Рассказывал, например, о сексуальных скандалах в Пентагоне, об эпидемии, уничтожившей поголовье пекари на юге Бразилии, о том, как арестовали художника, вскрывшего себе в экстазе вены на живописном холсте, о том, как чуть не началась, из-за ошибки компьютера, атомная война с русскими, как известный канатоходец прошел по канату между башнями Всемирного Торгового Центра, как провалился в прокате последний фильм Копполы…

После обеда мистер Кинг устроил маленькое совещание с Николь. Я на нем не присутствовал. После совещания очередь наконец дошла и до меня. Кинг предложил мне пройтись по «осеннему лесу». Мы вышли из дома и пошли по направлению к озеру.

Первые десять минуть Кинг молчал, я предполагал, что он обдумывает, с какой стороны лучше подойти ко мне. Решил облегчить ему задачу и раскрыть карты.

– Дорогой Тони (так он попросил называть себя за обедом), я очень благодарен тебе за этот чудесный отпуск. За дом, за озеро, за лес, за Николь. За свежий воздух и свободу, разумно ограниченную стеной. Я чувствую себя тебе обязанным и готов помочь. Даже если это связано с смертельным риском.

– Спасибо. Твое пребывание здесь мне почти ничего не стоило. Кто-то должен был жить здесь… заботиться о доме и о саде… это не мелочь. Я очень люблю это скромное поместье… Оставить тут Николь одну… Ты немножко помог ей, она помогла тебе. Мы квиты. К тому же, для того, чтобы помочь мне, ты должен был физически окрепнуть. Да, я хочу прикончить Родригеса, и для этого мне нужен ты. Но дело обстоит не так просто, как ты это себе представляешь. Даже не знаю, как это тебе объяснить…

– Может быть, тебе стоит просто сказать мне сейчас – без обиняков – что я должен сделать. Я ведь не мальчик, Тони, у меня руки по локоть в крови. Убивать людей – моя профессия.

– Ну что же, тогда пора открыть карты и мне. Для начала, попрошу тебя ответить на несколько вопросов.

– Если это нужно…

– Это нужно тебе. Скажи мне, кто твои отец и мать? Где прошло твое детство?

…

Вопросы эти застали меня врасплох. Сколько я ни напрягался, так и не смог вспомнить имен своих родителей и где прошло мое детство. Что со мной не так?

Тони, похоже, прочитал мои мысли.

– С тобой все не так, мой дорогой. Но, все по порядку. Давай продолжим. В какой ты учился школе? Посещал ли колледж? В каком городе жил до того, как стал профессиональным киллером?

– Ничего не помню. Помню мою жизнь, начиная с первого убийства.

– Замечательно. Давай поговорим о нем, о твоем первом деле. Расскажи о нем. Кратко.

– Кратко не получится, но попробую. Я познакомился с одним отзывчивым человеком. В стриптиз-баре на выходе из Чайнатауна. Кажется, в «Гонконге». Мы выпили, разговорились. Он сказал, что у него есть работа для меня. А я тогда жил в гостинице недалеко от Аквариума в Сан-Франциско. Мне деньги были позарез нужны. Он дал мне три тысячи долларов, пистолет с глушителем и фотографию одного типа. Показал на карте, где он живет. Объяснил, что мне надо прийти к нему, постучать и, когда тот приоткроет дверь, выстрелить, а потом обязательно сделать контрольный выстрел в голову. Так я и поступил. В тот же вечер. И – счастье новичка – все прошло именно так, как говорил этот человек в баре. Никто меня не заметил, я ушел пешком с места преступления, дал кругаля и вернулся в бар. Рассказал все заказчику убийства. Отдал ему пистолет и фотографию. А через месяц получил от него новый заказ. Лет через семь его застрелили. Но у меня уже были новые работодатели.

– Как это мило… гладко… пожалуй, слишком гладко.

– Я же говорю – счастье новичка.

– Не совсем.

Мистер Кинг начал меня раздражать. Почему он мне не верит? Во мне поднялась волна гнева. За все время моего пребывания в поместье я ни разу ни на кого не разозлился. А тут… Правда мне и сердиться было не на кого. Николь вела себя со мной как ангел. Не на оленей же мне было злиться и не на фазана.

Неожиданно я увидел перед собой лицо колдуна Родригеса. На сей раз он не улыбался… а наклонился к моему уху и прошептал: «Убей его. Он специально хочет запутать тебя. Он хочет погубить тебя. Убей! Убей!»

Я испытал стыд. Как мог себя успокоил.

– Что еще?

– Не спеши. И не сердись.

– Я и не сержусь.

– Нет, сердишься. Так вот. Попытайся вспомнить, как звали твою первую жертву. Кем он был.

– Не помню.

– Его звали Эндрю Хилл, и он был твоим тестем. Добропорядочным гражданином. Играл на банджо.

– Как же он мог быть моим тестем, если я и женат не был?

Волна раздражения опять поднялась во мне.

– Нет, ты был женат, и жену твою звали Кэнди, а тещу – Рут. И убил ты тогда не одного человека, а трех. И жену, и тещу, и тестя. Даже четырех, потому что твоя жена была беременна. И случилось это не в США, а в Канаде, в предместье Монреаля. Тебе удалось скрыться. Ты убежал в Мексику и жил там почти восемь лет.

– Все это вранье! Я не был женат и не убивал свою семью. Зачем ты внушаешь мне эту ложь? Хочешь, чтобы я покончил с собой?

Руки у меня тряслись, изо рта выступила пена… Я был взбешен как медведь в клетке, которого дразнят прохожие. Тыкают длинными палками с гвоздями ему в бока. Еле-еле сдерживал себя.

Тони не был слепым. Он все видел и чувствовал. И знал, что делал.

– Вроде того. Рассказать тебе, что ты делал в Мексике?

– Расскажи, расскажи, всезнайка. Посмотрим, что ты придумаешь на этот раз.

– Хорошо. Слушай. В Мексике ты присоединился к банде отпетых мерзавцев. Четыре года ты убивал, пытал, грабил и насиловал вместе с остальными. За твою голову назначили вознаграждение, но тебе везло, тебя так и не поймали. Вас предали и заманили в ловушку. В неравном бою с полицией погибли все члены банды, кроме главаря и тебя. Тебя только легко ранили, но ты живуч как кошка. У главаря были отложены деньги. Он купил дом в районе, где жили люди, принадлежащие к богатому среднему классу. В городе Монтеррей. Обставил его по своему вкусу и через два года открыл в нем бюро специалиста по оккультным проблемам. Но ни магом, ни колдуном он не стал. И с привидениями не боролся. Он был посредником. Организовывал убийства граждан, имевших несчастье задолжать кому-то деньги или не понравиться, или просто мешать наркобарону. А ты был его правой рукой. Звали этого человека Педро Родригес. Сами вы не убивали, наемных киллеров в Мексике и без вас более чем достаточно. После того, как вы разбогатели, вы оба после небольших хирургических операций получили другие лица, опасаться вам стало нечего, кровавый бизнес приносил постоянный доход. Казалось бы, что тебе еще нужно? Ты избежал наказания за убийство семьи, ты безнаказанно убивал и грабил четыре года, а нынче заделался богачом. Нет, всего этого тебе было мало. Ты захотел занять месть шефа. И ты убил Родригеса, хладнокровно зарубил его мачете. В его доме. После ужина. Изрубил тело на куски и скормил их свиньям. А затем… и это самое интересное и загадочное в этой истории… ты, сам того не осознавая, стал Педро Родригесом. Что только ни делает с нами наше больное подсознание, в какие безумные игры ни втягивает. Ты был одним человеком – а стал двумя. «Честным и добрым» киллером, не убивающим женщин и детей… И зловещим магом и колдуном, гипнотизирующим и заставляющим убивать других. Возможно, ты всегда мечтал стать кем-то подобным, но жизнь мешала тебе. Тебе пришлось забыть свое прошлое… ты придумал для себя две новые судьбы. Одну из них твое подсознание разработало сравнительно хорошо, вот только детство и юность забыло придумать, другую – только наметило контурно.

…

Не хочу даже пытаться описать то, что происходило во мне во время этого монолога Тони. Это было похоже на Большой взрыв, породивший нашу вселенную, и на Коллапс, собравший в конце времен ее обратно в точку.

Тем временем мы подошли к озеру. Вода его казалась черной как чернила.

Черный бездонный туннель, не ведущий никуда.

Гнев мой исчез. Я как будто проглотил его. Лицо Родригеса больше не появлялось перед глазами. Я чувствовал себя усталым, выжатым, бессильным, разрезанным на куски. Куски эти вряд ли удастся склеить. Да и зачем? Я знал, что Тони прав.

– Скажи мне, чего же ты хочешь.

– Я думал, ты уже понял это. Я хочу убить в тебе Родригеса… и оставить в живых доброго киллера, который больше не будет убивать.

Сказав это, Тони вынул из кармана небольшой пистолет, приставил мне к левому виску и выстрелил.

Я упал в озеро, в его темные воды, и пошел на дно. Смерть оказалась не такой страшной, какой я ее себе представлял.

8

Ничего не понимаю. Зачем я поперся в лес и в озеро прыгнул?

Как был, в одежде и ботинках. Осенью.

Чуть не утонул. Вот же напасть…

Еле вылез, дрожал. Что это было? Припадок сумасшествия? Суицид?

Снял с себя мокрые тряпки, выжал их и опять напялил.

Холодно. Ветер дует. Лес трещит.

Куда идти – не знаю. Хорошо еще зажигалка в кармане жилета нашлась. Развел костер, прислонился спиной к стволу дерева, согрелся.

Потом, пока не стемнело, начал следы искать. Мои следы. Ботинки у меня тяжелые, рифленые. Узор на них ясный. Ромбический. Нашел следы на берегу озера. Потому что глина там на поверхность выходит.

Только мои следы. Значит, был я тут один, не толкал меня никто.

Висок левый почему-то ныл. Потер кожу, понюхал, порохом пахнет. Если нажмешь, больно. Но дырки нет.

Соединил мысленно центр озера со своими следами и продолжил эту линию до горизонта и выше. Заметил характерное облако, пошел на него. Авось приду туда, откуда пришел. Брел, брел…

И на домик с садиком наткнулся. Яблони, огород, теплицы.

Нашел калитку… вот и входная дверь. Постучал, что еще делать-то?

Толкнул дверь. Открылась. Не заперто.

Прихожая скромная. Дверь на кухню. Кухня пустая.

– Халл о! Есть тут кто-нибудь?

Никто мне не ответил.

Еще одна комната. Большая. Наверное, гостиная.

Тааак…

На полу лежали два трупа. Мужчина в брюках цвета хаки и миловидная темнокожая девушка.

Девушка голая и босая, мужчина тоже босой, но голый только до пояса. У обоих пулевые отверстия на груди и по дырке в голове. Похоже, они занимались любовью, когда в гостиную стремительно вошел убийца… и сразу начал палить. Вначале он стрелял жертвам в грудь, потом, для контроля, выстрелил и в головы.

Похоже… это я их убил. Мой почерк. А вот и след ботинка. Ромбы.

А где оружие? На столе лежит. Глок 19 с глушителем. Любимая модель. Вынул магазин. Шесть патронов отсутствуют. Все правильно, два раза в грудь, один раз в голову. Так я обычно и стреляю. Но, почему я не помню это убийство? Кто эти люди? Где мы?

Голова не работала, шок после осеннего купания еще не прошел. А тут еще эти трупы…

Голова не работала, а кровь горела, так хороша была темнокожая красавица.

Расстегнул и приспустил штаны, лег на мертвую девушку.

Через две минуты кончил. Как локомотив летел, задохнулся даже. Вот же сладость!

…

Теперь вместо вожделения пришел страх.

Знакомое лицо повисло надо мной… голос бил молотком в висок: «Ты что же это делаешь, идиот, извращенец? Мало того, что загубил молодую жизнь, еще и надругался? И генетический след оставил, кретин… беги, беги отсюда…»

Но бежать-то я и не мог. Надо было дело до конца довести.

Пошел искать бензин. Нашел, в кладовой рядом с кухней. Две канистры.

Все, что можно – и на первом и на втором этаже – облил бензином, особенно много на большую уютную софу в гостиной вылил. Перетащил трупы на софу. Закрыл им глаза, перекрестился. Вышел из дома и все его стены по периметру тоже облил. Отходя от дома, делал бензиновую дорожку.

Зажег ее зажигалкой.

Пламя побежало как спринтер. Дом запылал, а затем еще и взлетел на воздух. Видимо баллоны с пропаном взорвались.

Стоял метрах в пятидесяти, смотрел как очарованный на огонь.

Не расслышал из-за шума и треска пожара рева садящегося вертолета.

Понял все, только когда люди Джонса окружили меня и начали, гнусно гогоча, избивать меня прикладами своих М16.

После того, как они выбили мне все зубы и сломали половину костей, ко мне подошел сам Джонс, вставил мне в окровавленный рот восьмидюймовое дуло своего Магнума, прошептал: «До скорой встречи в аду, Гарри».

И нажал на курок.

Авторский комментарий

Этот текст, кажется, не дописан. Или дописан. Трудно понять… Одно могу сказать точно – этот текст «с ненадежным рассказчиком». Из текста вовсе не следует, что этот мой рассказчик – на самом деле наёмный убийца. Может, это только человек, представляющий себе все это… мечтающий или отбивающийся от навязчивых представлений… Или мой текст показывает как «все это», представляет себе, что оно человек… наёмный убийца…

Пример нарратива с ненадежным рассказчиком – фильм «Кабинет доктора Калигари». Или «Записки сумасшедшего» Гоголя… Или «Гаргантюа и Пантагрюэль»…

Да и со временем происходят в этом тексте странные вещи. Его единство и однонаправленность нарушены. Но происходит это вовсе не из-за желания автора подыграть постмодернистскому дискурсу… Нет, время в этом и многих других моих рассказах – это время памяти. Чаще всего обратное или вывернутое наизнанку. И пространство показывает перспективу (ложного?) воспоминания, сходящуюся не в точке на горизонте, а в полуреальном событии… Герой бродит по лабиринту, состоящему из таких высвеченных усилием сознания сцен. Единство личности героев тоже оставляет желать лучшего. Вместо человека у меня – вариации человека. Ствола личности нет, но есть ветки. Есть и судьба, но то и дело – как навязчивые родственники – появляются альтернативные судьбы. И затягивают героя в себя.

Анна, Лидочка и Джим

В эмиграции с человеком происходит много странного, загадочного, труднообъяснимого.

Одной из таких загадок является способность и склонность эмигранта время от времени «узнавать» в чужих людях… в прохожих, в коллегах по работе, соседях или в покупателях в супермаркете… даже в некоторых голливудских актерах… бывших своих знакомых или близких людей из доэмиграционного мира.

Происходит это «узнавание» не так уж часто, но иллюзия сходства, иллюзия присутствия того человека из того времени – здесь и сейчас – невероятно сильна. И деструктивна.

Сбивает с толку, переворачивает все вверх дном.

Потому что ты видишь в американской толпе своего старого приятеля, а здравый смысл вопит в твоих мозгах – это не Володя, ему сейчас должно быть уже за восемьдесят, а этому человеку, который так фатально на него похож – не только внешностью, но и походкой и ухмылкой – явно не больше сорока… Почему же он, прежде чем исчезнуть в пасти подземки, дружески кивает тебе?

Ты натыкаешься в лифте на горничную в гостинице во Франкфурте и вдруг… узнаешь в ней одну из твоих стародавних пицундских подруг, Танечку… Но эта девушка в накрахмаленном белом фартуке никак не может быть Танечкой. Танечка старше тебя на два года, значит ей сейчас 67, а этой крошке не больше девятнадцати. Но она смотрит на тебя также ласково-иронично, как когда-то смотрела Танечка и голос ее веселый также звучит… и эти глаза, незабываемые, зеленые с коричневыми пятнышками, и эти веснушки, и этот запах яблока…

Если ты увидел на улице Берлина или Парижа такого фантомного «володю» или такую невозможную «танечку» – самое худшее, что ты можешь сделать, это побежать за ним… за ней… догнать, взять за руку, попытаться заговорить, задавать вопросы… или, не дай Бог, начать что-то рассказывать.

Тогда ты испытаешь онтологическое унижение, ангелы рассмеются, карточный домик рассыплется. Синие птицы разлетятся.

И твой долгим, мучительным трудом построенный воздушный замок существования, убежище для души, со всеми его призрачными обитателями, стенами с башенками, светлыми покоями, поэтическими закоулками, висячими садами и прочими золотыми рыбками – в один момент разрушится.

От него останется только труха. И ты окажешься там, где ты когда-то начал свой новый путь – на безлюдном пустыре, поросшем полынью, один, нагой и беззащитный.

А в голову против воли полезут воспоминания, от которых ничто не сможет тебя защитить.

* * *

Я встретил Джима в Нью-Йорке, в Гринвич-Виллидже, недалеко от дома, где жил Бродский на Мортонстрит. Он явно спешил. Шел в сторону Гудзона. Что ему там понадобилось? Купил пароход и задумал перепродать?

Элегантный, самоуверенный, деловой человек.

Я даже не попытался его догнать. Боялся, что он исчезнет, как только я дотронусь до него рукой.

Тот самый Джим… Уму непостижимо.

Как его на самом деле звали, я не знал даже в то время, когда раз в четыре дня, на пересменках, встречался с ним по долгу службы в нашем «Центральном складе типографских машин» в районе Белорусского вокзала, где я тогда работал сторожем «чтобы не прервался стаж».

Во время нашей первой встречи он представился: «Джим. Так меня все зовут… Покойная мама так меня называла, потому что мне очень нравился в детстве темнокожий друг Гекльберри Финна. Я вылепил его фигурку из пластилина, выучил наизусть его монологи и декламировал их взрослым. Все смеялись».

Джим помолчал немного и добавил: «Не хочу, чтобы ты узнал от других… я только неделю как освободился. Отсидел два года за "спекуляцию валютой". Засадили за двадцать долларов в кармане, суки. Устроился сюда, потому что нужна справка о работе. A-то опять посадят… как тунеядца. Да, кстати, ты не знаешь, где тут телефонная будка?»

Ну что же, Джим, так Джим. Сидел, не сидел… Не все ли мне равно? Я с ним крестить детей не собирался.

– Будка за углом. Вон там. А откуда у тебя доллары?

– Откуда, откуда, от верблюда. Дядя провез несколько сотен. Он еще в семьдесят четвертом уехал. Устроился неплохо. У одного из наших работает. В Бостоне. Шоферит для него. Бабу его возит туда-сюда. Капусту привез в подарок… но видать кто-то настучал. Может, с самой таможни пасли. Посмотреть хотели, для кого валюта… Меня прямо на выходе из гостиницы «Украина» схватили. Руки завернули. И сразу начали шмонать. Двадцатку мою нашли, а сотню для матери, в потайном кармане, нет. На киче отобрали и сотню. Вот суки, ни себе, ни людям. Ладно, доживем до понедельника, брат…

– Надеюсь. Только вот, будет ли лучше… в понедельник.

– Слушай, а там, в подвалах, и впрямь типографские машины?

– Не знаю. Никто не знает. Нам туда заходить воспрещается, мы только двери, окна и замки проверяем. Может быть, там бомбоубежище на случай атомной войны… или большевистское вундерваффе спрятано… или золото партии… не бери в голову.

Джим был высоким, худым, немного сутулым, слегка флегматичным, ярко выраженным евреем лет тридцати. Его заветная мечта не отличалась оригинальностью.

– Ты знаешь, больше всего на свете хочу уехать навсегда из проклятого Совка и поселиться в Нью-Йорке. Буду играть на бирже, заработаю кучу денег и стану жить по-королевски. Так и будет, обязательно. И когда-нибудь, Антоша, мы встретимся с тобой на Бродвее, и я посажу тебя в мой шикарный кадиллак и повезу обедать в лучший ресторан Нью-Йорка.

– Дураки мы с тобой. Раньше надо было линять, а не варежку разевать понапрасну. Проболтали наше время. А теперь…

– Раньше никак. Мать не мог одну оставить.

– Понимаю. А я не хотел бросать молодую красивую жену, мы только поженились. Она бы ни за что не уехала. Патриотка…

– Нашел бы себе в Штатах новую жену. Ты парень видный.

– Я эту любил. Все равно развелись. Цапались, цапались…

– Потому и не женюсь. Гиблое дело.

Разговор этот состоялся осенью 1983-го года в Москве, в разгар андроповщины, через несколько недель после того, как советские сбили южнокорейский пассажирский самолет недалеко от Сахалина. Холодная война бушевала вовсю. Эмиграция из СССР прекратилась, а о том, что через несколько лет наступит перестройка с ее послаблениями и надеждами, и каждый желающий, имеющий достаточно мужества и решимости, сможет покинуть осточертевшую всем нам «социалистическую родину», никто и мечтать не мог.

Наоборот, все думали, что после периода «гонок на лафетах», к власти в Кремле придет какой-нибудь новый, молодой, энергичный, и закрутит гайки так, что мы поганое брежневское время будем вспоминать как райские кущи. А об эмиграции можно будет забыть навсегда.

Сейчас, вспоминая это казавшееся бесконечным недосуществование последних советских лет, я прихожу к выводу, что мы не так уж сильно и ошибались в наших прогнозах. Тоталитарный СССР развалился, туда и дорога. Зато появилась «новая Россия», которая, поколебавшись, обрела равновесие и уверенность в себе не как обычная демократическая страна, а как «гибридная» диктатура. Опять, двадцать пять.

И «новый, молодой» – пришел-таки к власти, только позже, и даже успел состариться на посту. И гайки закрутил…

Старожилом на складе почиталась Анна, женщина лет на двадцать пять старше Джима… пергидролевая блондинка с высокой грудью, похожей на сопки Манчжурии, с круглым грубым лицом и широкой задницей… почти всегда одетая в какой-то немыслимый неопределенного цвета костюм эпохи Ягоды. Она смотрела на всех двуногих, а в особенности на мужскую половину человечества недоверчиво, насупленно, зло… мол, я знаю, чего вы хотите, но со мной этот номер не пройдет.

Чтобы сразу разрядить обстановку, я сказал Анне в первую же нашу совместную смену: «Прошу вас, не рассматривать меня как искателя ваших прелестей, а исключительно как коллегу по работе. У меня есть жена, я ее люблю».

Ответ Анны был суров: «Не надо мне лапшу на уши вешать… Жена, люблю…»

Никаких конфликтов у меня с Анной во время работы на складе не было. Несколько раз она меня даже выручала, пусть и не безвозмездно, то есть не доносила начальству на то, что я, вместо того, чтобы ночевать в вонючей будке сторожей, уезжал заполночь ночевать домой, а в шесть утра приезжал на место работы. Стоило мне это каждый раз пятерку. Учитывая, что наша месячная зарплата была – восемьдесят рублей, это было не так уж мало.

Совесть меня не мучила, когда я уезжал домой. Склад типографских машин был окружен, как крепость, высоким кирпичным забором, утыканным заостренными стальными штырями, а единственные тяжелые железные ворота надежно запирались.

Золоту партии ничего не угрожало.

Началось все с того, что Анна втюрилась в Джима.

Он в этом виноват не был. Пришло время и Анне влюбиться.

Влюбилась… и в кого? В фарцовщика.

Джим часто приносил с собой на работу чемодан с пестрыми шмотками и джинсами. Прятал чемодан в единственном запирающемся шкафу. К нам на проходную приходили его покупатели.

– Можно ли повидать Джима? Мы от Гоши.

– Проходите.

Однажды я присутствовал при встрече Джима с двумя типами «от Гоши». Вопреки моим ожиданиям, они с Джимом не торговались, а молча осмотрели и ощупали товар, узнали цену, кивнули, проверили с помощью карманного калькулятора окончательную сумму, заплатили рублями и ушли, упаковав вещи в принесенные с собой большие хозяйственные сумки. Похоже, это были перекупщики… из Воронежа или Иркутска. В их города иностранцы не приезжали, а в Москве их было много. Джим говорил, что «чаще всего работает с поляками», которые привозят свой товар из ГДР, а гэдээровцы получают его «почти задаром от западников».

Однажды я спросил Джима, почему милиция его не беспокоит. Он посмотрел на меня скептически и ответил кратко: «Потому что менты получают в лапу то, что им причитается. Регулярно. И не только менты».

Я замолчал. Все мы боялись и милицию и «не только ментов». Даже если не делали ничего такого. Просто так. Это у советского человека было в крови.

Да, Анна втюрилась.

Раньше всех это заметил Денис Абрамович, величественный старик с львиной гривой седых волос, уволенный за что-то из московской коллегии адвокатов, не только дающий нуждающимся платные профессиональные консультации по уголовному праву, но и ведущий из нашего склада долгие судебные дела. Инкогнито, разумеется.

Однажды он прошептал мне на ухо: «Антон, посмотрите на Анну, она вся светится, и сегодня пришла на работу в розовой юбке, розовой же кофточке с цветочками и на каблуках. Маникюр сделала и волосы завила. И духами от нее несет».

Меня Анна мало интересовала, я сам бы и не заметил перемены.

Поглядел. Да, сторожиху Анну было не узнать. И похорошела, и глядела на других не зло, а… почти с участием.

Мне Анна сказала неожиданно помягчевшим голосом: «У вас всегда такое печальное лицо, Антон. Наверное, вы несчастливы в браке, но скрываете это от других и от себя самого. Вам надо найти новую любовь, иначе вы пропадете».

А Дениса Абрамовича Анна впервые за шесть лет совместной службы обняла и погладила по седым волосам. Он мне рассказал.

Когда в комнату, где она сидела, входил Джим, Анна краснела, опускала глаза и начинала что-то тихо бормотать. Молилась вслух.

– Господи, Иисусе Христе, Богородице-дево, простите меня грешную и спасите мою душу, смилуйтесь, пожалейте, сделайте так, чтобы он полюбил меня, дуру старую, ничего больше у вас не прошу…

Джим естественно ничего не замечал. Был занят какими-то расчетами и комбинациями, часто бегал на улицу и звонил из телефона-автомата, устраивал свои гешефты… вел себя как бизнесмен, что, учитывая его положение сторожа на складе, было смешно и гротескно. Но из подобных гротесков состояла большая часть советской действительности.

У нас в бригаде все, кроме Анны, были слегка с приветом. Каждый по-своему.

Денис Абрамович занимался адвокатской практикой, я на работе рисовал эскизы к будущим картинам, которые так и не написал никогда, еще один наш коллега, Игорек, изучал, следуя указаниям Кнорозова, древние книги майя, рано располневший декадент-диссидент Мишенька, по его словам, «писал ноэли», хотя французским, вроде бы, и не владел, а наша юная сексапильная звезда Лидочка ухитрялась на огромном замызганном складском дворе обслуживать клиентов. Предлагала и мне сделать минет за полцены, но я отказался. Из-за брезгливости.

Предлагала она себя и другим членам бригады.

Денис Абрамович был уже староват для таких подвигов, Игорек ничего не хотел знать, кроме своих индейцев, Мишенька был голубым, а Джим…

Полагаю, минетом дело не обошлось… денег у него было много, кроме того, несмотря на свою флегму, Джим был очень охоч на клубничку.

Бедная Анна наблюдала его кувыркание с Лидочкой через маленькое зарешеченное окошко. И ревновала. Особенно жгуче ревновала после того, как он и с ней переспал в ночную смену.

Джим рассказывал так: «Веришь ли, Антоша, она меня затащила к себе в койку. Я и пикнуть не успел. Сидели с ней вечером на проходной, играли в подкидного. Я принес бутылку. Раздавили. Поздно уже… Я собирался идти спать в маленькую комнату, а ей уступить большую».

На самом деле обе наши комнатки в будке сторожей были метра по четыре квадратных, не больше. В них помещались только койка, стул и замызганный шкафчик. «Большой» и «маленькой» эти комнатки мы называли в шутку.

– Вдруг Анна как вскочит. Как будто ее ужалила оса. Ведьма настоящая. Руки растопырила. И ко мне… Глазами сверкает, зубами скрежещет, рычит как медведица… Впилась мне губами в губы, укусила, а затем в большую комнату потащила. Бросила меня на койку как куклу. Одежду с меня стащила и сама разделась. Прыгнула на меня как рысь, хвать за член…

– Ну, а ты…

– Что я… поддался… а затем потихоньку завелся. Ох, горячая же кобылка. До сих пор яйца горят. Ты чего хмуришься?

– Не вышло бы чего.

– Что не вышло? О чем говоришь?

– Не знаю. По мне хоть всю Москву трахай. А Анну лучше в покое оставить…

– Это почему?

– Потому что она чокнутая.

– Ты не понимаешь! В этом весь смак. Она во время сношения и мяукала, и лаяла, и хрюкала, и рожи строила, и язык длиннющий высовывала. А в нутре у нее… как будто цыплята только что из яиц вылупившиеся.

– Цыплята? А Лидочка?

– А что Лидочка… она вся, как и полагается, резиновая.

А дальше случилось вот что.

Лидочка пропала. Не пришла на свою очередную смену и не позвонила.

Подумали, мало ли что… может, укатила куда, по вызову, или так, в гости. В Питер или в Кострому. У нее там жили родственники. Или запила… с кем ни бывает.

Через три дня опять не пришла. Позвонили в милицию. Те сразу заподозрили неладное и начали расследование.

Вел дело майор Коклюжий. Розовощекий бык с маленькими глазками, неприятными пухлыми губами и огромными руками, похожими из-за псориаза на лапы ящера.

После первых же бесед с нами он арестовал бедную Анну. А всем остальным прочитал что-то вроде нотации, смысл которой сводился к следующему: все вы – ненужные советской стране ублюдки, если хоть в чем-нибудь малом вас замечу – посажу в тюрьму, к уголовникам.

А с Джимом он еще и отдельно побеседовал. Мишенька видел, как Джим вышел из кабинета майора, бледный как смерть, качающийся и с дрожащими красными руками.

Джим рассказал мне позже, что Коклюжий «называл его вонючим жидом, фарцовщиком, спекулянтом, два раза ударил по лицу своим кулачищем, размером с гирю, потребовал всю выручку за тяжелую работу последних месяцев. И пригрозил, что посадит в пресс-хату без судебного разбирательства, если не отдам ему деньги».

– Ну и что? Отдашь?

– А что делать, отдам, что есть. Мне моя жопа дороже…

– А про Лидочку… что он говорил?

– Говорил, что Лидку Анна прижмурила. Из ревности. Но ни улик, ни тела нет.

– Ты ему что, про себя и Анну…

– Конечно рассказал. Я ведь для него урка… с такими не церемонятся. Может и трупака на меня повесить. Все может. А ты?

– Он меня о тебе и Анне не спрашивал. Он со мной почему-то о моей кооперативной квартире беседовал.

– Это он тебя так запугивал, а ты не понял.

– Ужас.

На складском дворе милиционеры днями напролет что-то искали. Мы слышали их скабрезные шутки про лобки и волосы.

Я спросил Дениса Абрамовича, знает ли он что-либо об Анне.

– Ничего пока неизвестно. По опыту… если тело или хотя бы палец Лидочки не найдут, рано или поздно ее отпустят. Если конечно она не сознается. Сейчас они ее кошмарят, чтобы сама себя оговорила.

Коклюжий вызвал меня к себе. Я сходил. Не хотел давать повод для подозрений.

– Если хоть что-то о деле знаешь, рассказывай. Пусть даже мелочь, пустяк…

– Ничего не знаю.

– Ну, смотри, если узнаю, что знал и не сказал, посажу за недонесение.

– Рад бы помочь…

– Это ты врешь, что-нибудь и ты знаешь. Но молчишь. Потому что ты всех нас ненавидишь. Советскую власть. Партию. По глазам вижу. Ладно, свободен. Интеллигенция…

Похоже, худшего определения для человека у псориазного майора не было.

Коклюжий представлялся мне во время допроса огромной жабой с пузырчатой кожей. Жаба прыгала по комнате, разевала пасть, рычала и квакала, грозила проглотить меня как комара.

Неопределенность продолжалась две недели.

Затем… на складе вдруг появилась Лидочка. Запуганная, но живая и невредимая.

На вопросы она не отвечала. Все недоумевали.

Милиция исчезла. Коклюжий больше никого не вызывал.

Об Анне – ни слуху, ни духу. На ее место взяли другую сторожиху. Тоже пергидролевую блондинку. И тоже с круглым грубым лицом.

Я уволился со склада, так и не узнав, что же произошло. Джим уволился за три месяца до меня.

Времена изменились. К власти в Кремле пришел Горбачев. Из магазинов исчезло спиртное. У винотделов выстраивались длиннющие очереди. Однажды в одной из таких очередей на улице Горького я случайно встретил Дениса Абрамовича. Узнал, что его опять приняли в коллегию адвокатов. Теперь он вел дела в судах легально. Выглядел прекрасно, помолодел и волосы покрасил.

Не удержался, спросил у него, что же тогда произошло с Лидочкой и Анной. И он рассказал мне шепотом, на ухо…

– Да, Антоша, Лидочку никто не убивал. Возможно, Анна и устроила бы ей сцену, очень уж ревновала, но убивать… Нет, Лидочку похитили у метро Сокол люди в темных пальто и отвезли на специальную дачу на Рублевке. Там ее припугнули, раздели донага и бросили еще с пятью такими же как она красавицами в теплый бассейн с розовой водой. А в бассейне нежились начальники… из высшего легиона. Лидочка рассказывала неохотно, что они там делали. На обычное половое сношение никто из них уже способен не был. Лидочку и других девушек вешали за руки или за ноги, головой вниз, щекотали, щипали, обливали горячим воском и пороли розгами. Мочились им на лица. А потом звали молодых парней из охраны, чтобы те на глазах у начальников девушек насиловали… В конце концов Лидочка начальникам надоела, ей впрыснули лошадиную дозу наркотика в вену, отвезли домой, бросили на кровать и оставили умирать. Но случай иногда творит чудеса. К Лидочке пришла ее сестра, у которой был ключ от квартиры, вызвала скорую, ее откачали. А через неделю она вышла на работу. Я отсоветовал ей обращаться в суд. Посоветовал уехать на время. Она послушалась и уехала в Кострому.

– А что же приключилось с бедной Анной?

– Эта история еще мрачнее. Мне все рассказал старый знакомый в прокуратуре. По секрету. Оказывается, этот знойный дегенерат, как его, майор Коклюжий, вбил себе в башку, что Анна убила Лидочку из ревности. Он раскопал сведения об Анне… Оказывается, она работала в юности лаборантом в одной из секретных химических лабораторий МГБ. И имела доступ к ядам. Коклюжий решил, что Анна отравила Лидочку, а затем профессионально уничтожила ее тело, растворила его в кислоте. Где-то на складе. Его люди долго искали следы преступления… Поскольку Анна не сознавалась, он начал ее истязать. Загонял иголки под ногти, защемлял пальцы, надрезал и жёг кожу. В какой-то момент ее сердце не выдержало. Она умерла. Дело замяли. А тело кремировали и похоронили. Обычная практика, Антоша. Средневековье. Мой вам совет, как только сможете, уезжайте отсюда навсегда.

В конце восьмидесятых я уехал.

В подземелье

Зря я тогда сказал Джиму, что в наших складских подвалах хранится золото партии.

Слово «золото», по-видимому, оставило в его памяти свой манящий мерцающий след и навело на некоторые не совсем кошерные мысли. О которых Джим далеко не сразу мне поведал. Выдержал паузу, надо отдать ему должное.

Где-то через полгода после нашего разговора, ночью, на складе дежурили только он и я. После традиционной игры в карты – мы играли в гусарика – и чаепития с пражскими пирожными Джим начал зондировать почву.

– Послушай, Антоша, ты это про золото партии просто так ляпнул, или в этом что-то есть?

– Просто так, конечно. Я понятия не имею, что там, в этих подвалах. Может быть, там летающие тарелки или кладбище жертв опричнины. Но кое-какими соображениями я могу с тобой поделиться. Исключительно для того, чтобы скрасить нашу полуночную беседу.

– Поделись, профессор, поделись.

– Ответь на вопрос… за все время твой работы на складе мы хоть раз открывали ворота?

– Нет. Не помню. Я думал, это только в мою смену случайно никто не приезжал, не уезжал…

– Я говорил об этом с Анной, а она тут чуть ли ни четверть века варилась… никогда ворота не открывали. Никто и никогда. А что это значит?

– Что?

– Элементарно. Это значит, никто и никогда не привозил и не увозил отсюда эти самые типографские машины. А это, в свою очередь, означает…

– Что никаких типографских машин тут, на складе, нет и не было.

– Именно так. И волей-неволей встает вопрос, что же мы на самом деле охраняем. Ведь мы, согласно документам, «стрелки вневедомственной охраны» и что-то охраняем, пусть и без оружия, не так ли? Или…

– Логично.

– Итак… мы охраняем нечто, то, что кто-то когда-то привез и спрятал в подвалах. Что спрятал? Когда? При Усатом? Или при Петре Первом? И с тех пор это нечто никто из подвалов не забирал, не посещал, не проверял… На территории склада никто кроме нас, твоих покупателей и клиентов Лидочки не появляется. Начальство приезжает раз в месяц, обходит двор, делает нам внушение и исчезает. И это все. И все эти люди, подчеркиваю – все, входят-выходят через проходную, на которой всегда кто-нибудь из нас сидит. То есть, все под контролем.

– Вроде так.

– Продолжим плести наши силлогизмы, как говорил кот Бегемот. Что такое собственно, наш склад? Проходная, будка сторожей и двор, заставленный большими деревянными ящиками, в которых… может быть в них и хранятся эти самые типографские машины? Работающие тут до нас сторожа не раз взламывали эти ящики. С целью личного обогащения. И что же они там нашли? Листовое железо, уголки, стальные прутья. Поржавевшие, скверного качества. Никаких типографских машин в них нет. Ящики эти – камуфляж, обманка. Чтобы никто вопросов не задавал. Вот мол склад, а вот и ящики… Под нашим двором – огромный подвал, подземелье. Откуда мы это знаем? Вот откуда. По всему двору установлены металлические трубы-отдушины. Заваренные сверху, но имеющие отверстия по бокам. Это вентиляция. Как она работает, не знаю. Видимо, естественно. Шума от вентиляторов не слышно. Но если поднести руку к отверстиям, чувствуется движение воздуха. Значит там, внизу, есть что-то или кто-то, нуждающийся в свежем воздухе. Может быть, там тюрьма?

– Типун тебе на язык.

– Ладно, поговорим теперь о том, как можно войти в подвал.

– Ты сам знаешь. В подвал ведут два люка. Крышки их заперты на могучие замки. Люки теряются между неподъемными ящиками…

– Да-да. Кто-то не только спрятал что-то в подвале, но и постарался это скрыть. Значит то, что спрятали, имеет большую ценность.

– Или оно опасно. Динамит, бомбы, яды, ракеты, оружие, радиоактивные материалы…

– В этом случае тут сидели бы солдаты и гэбисты. Кстати. Если бы там хранилось золото, то тут тоже не мы с тобой сидели бы. И не Денис Абрамович…

– Тоже верно. Но что там все-таки? Посмотреть охота ужасно.

– Это не так трудно устроить, как ты думаешь.

– Почему?

– Потому что голубенький наш Мишенька нашел недели три назад – в паузе между рукоблудием и ковырянием в носу – под койкой в маленькой комнате небольшой грязный мешок. А в нем – штук двадцать ключей. Хотел их кинуть в мусорный контейнер, но я не позволил ему это сделать, мало ли чего. Мешок этот тут, на проходной, в шкафу, я сам его спрятал. Так что, возможно, мы сможем открыть люк и спуститься в подвал. Но экспедицию эту мы устроим только при одном условии.

– Каком?

– Что ты ничего оттуда не стащишь. Ни-че-го.

– За кого ты меня принимаешь?

– За того, кто ты есть на самом деле.

– Ладно, принято.

Я конечно Джиму не поверил. Но и меня тянуло заглянуть в подвал и уже давно. И во мне еще не умер юнга из «Острова сокровищ». Да и Сильвер тоже.

Почему-то я решил, что и тому, непонятному нечто, что живет в подвале, не терпелось познакомиться со мной. Это вызывало во мне легкую дрожь… смесь возбуждения и ужаса. Поэтому мне не хотелось спускаться в подземелье одному. Джим был, разумеется, не лучшим попутчиком для такого путешествия. Я бы предпочел умника-Игорька или Дениса Абрамовича. С ними я, по крайней мере, не опасался бы того, что они что-нибудь там незаконно присвоят, автоматически превратив меня в соучастника кражи…

Решили попробовать спуститься в подвал прямо сейчас. Зачем тянуть?

Заперли проходную. Погасили в ней свет и вышли на Двор.

Ночная Москва встретила нас тяжелым мерным гулом и скрежетом мегаполиса, крепко обняла своими огромными воздушными руками. Ударила в нос запахом асфальта и выхлопных газов.

Захватили с собой мешок с ключами и плоские фонарики, единственный инвентарь сторожа-стрелка, который нам предоставили наши работодатели. Кроме казенных солдатских одеял конечно.

Подошли к одному из люков. Не торопясь, попробовали разные ключи. Ничего не вышло. Большинство ключей явно не подходило. Но один… мог быть и от этого замка. Но он не хотел поворачиваться, а применять силу мы не стали. Боялись сломать.

Замок второго люка тоже не открылся, но в нем один ключ, по крайней мере, повернулся градусов на сорок.

Знающий толк в таких делах Джим попросил его подождать и ушел в нашу избушку. Вернулся через десять минут. В руках у него была старинная масленка. Где он ее нашел?

Ключ мы осторожно повернули назад и вынули, и Джим впрыснул машинное масло в замочную скважину.

Сердце у меня билось как метроном, глаза Джима горели зеленым огнем золотоискателя. Мы чувствовали, что на этот раз…

И вот… Джим осторожно повернул ключ своими длинными пальцами карманника.

Замок щелкнул, а затем… нехотя открылся. Победа!

Мы с трудом подняли люк. Посветили вниз. И не увидели ничего, кроме пыли и пустого пространства.

Вниз вела узкая поржавевшая винтовая лестница, крепящаяся к стене подземелья.

Спускаться по ней было опасно.

Но любопытство пересилило страх. Первым в подвал полез Джим.

Мы договорились так: Джим должен был достичь дна, оглядеться, убедиться, что все тихо, и после этого дать мне сигнал.

Джим спускался медленно, проверяя каждую перекладину, держит ли, прежде чем наступить на нее ногой. Лестница скрипела и ходила ходуном. Я ждал…

Наконец услышал… слабый голос из глубины.

– Все в порядке, спускайся, брат. Тут нет ни двухметровых крыс, ни оживших мертвецов.

Я начал спуск. Считал перекладины. На шестидесятой сбился.

Достиг дна. Стоял как истукан. Боялся идти.

Рядом со мной стоял Джим. Пылинки роились вокруг его фигуры… как мушки.

– Ну и что теперь. Скажи, профессор!

Как будто я это знал.

Джим начал яростно светить фонариком во все стороны. По стенам подземелья забегали синусоиды… Это было эффектно, но не позволяло понять, где мы, черт возьми, находимся.

– Стоп! Перестань мельтешить. Возьми и мой фонарик, сложи его задними сторонами с твоим и подними оба. Как можешь высоко. Да, на вытянутой руке. А теперь… медленно поворачивайся. Как маяк.

Два луча высветили стены большого, прямоугольного в плане подземного зала.

Просторного и высокого. И вроде бы совершенно пустого. К вящему разочарованию Джима. Мы находились в одном из его углов.

На стене, прямо за лестницей мы обнаружили что-то напоминающее старинный выключатель. Джим осторожно крутанул колесико…

Неожиданно в зале зажегся свет. Слабый, мерцающий, сиреневый…

Мы погасили фонарики и жадно глазели по сторонам.

Оказалось, стены и потолок зала были покрыты фресками, настолько выцветшими, что я поначалу ничего не смог разобрать. Какие-то непонятные фигуры, незнакомые мне предметы, дома, смутно напоминающие марсианскую архитектуру.

Предложил: «Давай обойдем зал по периметру, может быть, найдем двери в другие помещения».

Джим не возражал.

Прошли по периметру. Дверей не нашли. Зато определили, что размеры зала составляли примерно тридцать один на девятнадцать метров (Джим считал шаги).

Интересно, как это строители укрепили тут потолок… Без колонн…

Прошли в середину зала.

Задрали головы. Прямо над нами на потолке был изображен огромный орел. В когтях он держал голубоватый шар. Глобус! И глобус этот непостижимым образом вращался.

Джим неожиданно схватил меня за руку и спросил: «Ты чувствуешь это?»

– Что?

– Не знаю, как описать. Дрожание земли… вибрация.

– Тут метро недалеко. Может быть, поезд проехал?

– Нет, это что-то другое. И музыка…

– Ничего не слышу, вибрации не ощущаю.

Пошли назад к лестнице. Выключили свет. Поднялись на поверхность. Поприветствовали верхний мир. Жадно дышали ночным мартовским воздухом.

Закрыли крышку люка. Заперли замок.

Поклялись как скауты, никому о нашем приключении не рассказывать.

Я положил ключ назад в мешок, а мешок спрятал в шкафу на проходной.

Разошлись по своим комнатам. Я не стал раздеваться, лег на койку, завернулся в одеяло и тут же заснул.

На следующий день, в восемь утра, нас должны были сменить.

Ночью мне снилась всякая чертовщина. Будто бы стою я в этом подземном зале и смотрю на фрески. И фрески начинают наливаться цветом и объемом.

Фигуры на них оживают и спрыгивают со стен в зал. Это средневековые войны, вооруженные мечами и копьями. Они бегут ко мне… ужасный орел слетает с потолка…

Тут я открыл глаза.

И, вот же наваждение… я стоял голый и босой… с фонариком в правой руке и ключом в левой… в подземелье, освещенном слабым сиреневым светом.

Один.

И это не было продолжением сна. Это была самая настоящая явь.

Как я сюда попал?

Неужели разделся на своей койке, зашел на проходную за ключом и спустился в подземелье? Как лунатик?

Тут я ощутил то, что Джим назвал дрожанием, вибрацией. Только мне показалось, что не земля дрожит, а само пространство. Как будто готовится к чему-то. К метаморфозе, преображению…

И музыку я тоже услышал. Она отдаленно напоминала органную музыку Оливье Мессиана, которую я слушал недавно в Зале Чайковского.

Хорошо еще, что фигуры на фресках все еще были блеклыми и не собирались оживать.

Я чувствовал себя пугалом… идиотом… глупо вмешавшимся в чужую игру, не понимая ее правил, без шанса на победу. Ставкой в этой игре была моя жизнь.

Хотел подняться по винтовой лестнице.

Но что-то меня остановило.

Поначалу, не понял, что. Да, я услышал шаги… кто-то шагал, шаркая и посвистывая.

Но я не видел шагающего. Он был еще далеко.

И вот… он вошел в зал. Прошел сквозь стену.

И направился к противоположной стене.

Выглядел он как бездомный. Старое пальто английского покроя, в кармане – бутылка кефира с зеленой крышечкой, вместо брюк – рванина… Грязная меховая шапка. Ботинки с калошами. Дырявые перчатки. Бородка.

В середине зала он вдруг остановился. Пробурчал что-то вроде: «Ах-ха-ха…»

Обернулся и пристально посмотрел на меня. Вздохнул… и неодобрительно покачал головой.

И пошел дальше. Вошел в стену легко, как корабль входит в туман. Видел такое в Крыму, у Карадага.

Его лицо показалось мне знакомым.

Вспомнил! Это был Михаил Одноралов. Я видел его на выставке московских неофициальных художников в Доме Культуры на ВДНХ. Лет десять назад. Видел и это пальто с бутылкой кефира. Посмеялся тогда и задал стоявшему рядом с ним маленькому человеку несколько вопросов. Он ответил… приглашал меня к себе в мастерскую, но я не воспользовался приглашением. И вот, он тут, в своем знаменитом пальто, ходит сквозь стены, вздыхает и головой покачивает…

Погодите, но он же уехал в Америку. И не умер. Что же он забыл в нашем подземелье? Подрабатывает привидением? У большевиков на службе?

Или это не он, мне показалось?

Тут я услышал звонкий детский смех и из стены зала, там же, где Одноралов, выпрыгнули три маленькие девочки. Голенькие. Они побежали по его следам. Возможно хотели догнать.

И они тоже остановились в середине зала, обернулись и посмотрели на меня. Состроили гримасы. Высунули языки. Что-то прокричали вместе.

Голоса их были похожи на то, что получается, если ленту на магнитофоне прослушивать задом наперед.

Лица у них были неживые, кукольные.

Девочки вошли в стену там же, где это сделал бродяга.

Из стены… выехала карета-ландо, запряженная двумя пегими лошадями. Карета остановилась, из нее легко выпрыгнула дама в роскошном белом платье до пят. И направилась ко мне… положила руки мне на плечи, приблизила свое лицо к моему лицу и сказала: «Я – Марта Целле. Ты вызвал меня и вот я тут, любимый…»

Я был потрясен этими явлениями. Оставим Одноралова с его пальто и девочек-куколок на совести подсознания. Но откуда этот зал узнал, что я всю жизнь мечтал именно об этой женщине?

Подошел к тому месту, откуда появлялись эти существа, потрогал стену. Несколько раз ударил ее кулаком. Никакого подвоха, никакой потайной двери. Стена как стена. И пройти сквозь нее, и тем более проехать на карете – держу пари – вы, господа, не смогли бы. И я не смогу.

Что же это было?

Поднялся наверх, лег на свою койку и заснул.

А утром успел до прихода сменщиков поговорить с Джимом.

Оказалось, он тоже спускался ночью в подземелье! Но рассказывать о том, что он там видел и пережил, покрасневший как рак Джим решительно отказался.

* * *

Решил в подвал больше не спускаться. По крайней мере – в ближайшие дни. Испугался. Не был готов жить в той новой реальности, которую выстроил для меня зал.

Меня терзало недоброе предчувствие, я полагал, что то неистовство, с которым я овладел этой женщиной-миражом в белом платье, не пройдет мне даром и отравит мою обычную семейную жизнь с Нелей…

Да, зал не обладал собственной волей, а только материализовал, развивал, трансформируя, мои воспоминания, мои представления и мечты… Но я справедливо опасался, что он поступит также и с моими страхами, кошмарами, навязчивыми идеями. Боялся, что зал пробудит к жизни чудовищ, не видимых для окружающих меня людей, но составляющих неотъемлемую часть моего естества, чудовищ, которых я – каюсь – подкармливал, пытался заговорить, задобрить, подмаслить… чтобы они не так жестоко терзали меня и моих близких.

Я вечно всего боялся… кролик, а не человек…

А Джим… Джим кроликом не был.

Через две недели после нашего совместного посещения подземелья… ночью, на проходной… мне все-таки удалось его уговорить рассказать мне о том, что он тогда пережил. В таинственном зале с фресками на стенах и орлом на потолке.

Для этого пришлось открыть карты и, ничего не скрывая, поведать ему и о бродяге в пальто, и о трех голеньких девочках, и о явлении женщины в белом, и о той оргии, что мы с ней устроили. Джим слушал меня и улыбался. Наверное, я казался ему ягненком или кроликом…

– Кажется, мы оба сошли с ума. Многое из того, что там со мной случилось – я не могу описать словами. Просто не понимаю, что это было. Этого я и касаться не буду… Так вот, для начала зал показал мне то, что я никак не ожидал увидеть. Как это называют… кинематографическую аллюзию. Как и у тебя, прямо из стены выехал большой темный автомобиль. Я узнал модель – обожаю старые американские машины – это был четырехцилиндровый Максвелл начала двадцатых годов. За рулем сидел человек в кожаной куртке, шапке и в таких же перчатках. И в больших автомобильных очках, которые делали его похожим на сову… или на аквалангиста. Автомобиль остановился в середине зала, шофер посмотрел на меня, грозно блеснув очками, достал пулемет… Томпсон с круглым магазином… и давай палить. Отстрелялся и дальше поехал – прямо в стену. Исчез. Так зал меня поприветствовал.

Я, признаться, часто представлял себе, как гоняю по пыльным дорогам Техаса или Аризоны на старомодном автомобиле и постреливаю по кактусам или индейцам. Вот и допредставлялся. А потом… ты не поверишь… В зал вплыл огромный корабль. Пассажирский лайнер. И наш зал как бы соединился с салоном внутри этого корабля. И гости по залу заходили, и шикарная мебель появилась. Ну Титаник просто. Затем появились квадратные восьмиместные обеденные столы и кресла. За столами сидели веселые компании богатых людей, между ними бегали официанты во фраках. За одним из столов вкушала пищу семья нашего последнего царя. Сам Николай в военном мундире, его постаревшая, но все еще красивая жена, как мне показалось, надменная и холодная, четыре их милые дочери и наследник престола, печальный мальчик лет четырнадцати. И вот, откуда ни возьмись, в зал вбегают двенадцать отвратительных, вооруженных винтовками и маузерами уродов с звероподобными лицами. Это чекисты. Они подбегают к столу, за которым обедает царская фамилия и открывают бешеный огонь по несчастным. Царь, царица и их дети умирают, обливаясь кровью. А чекисты начинают сдирать с них своими медвежьими когтями одежду. Они ищут зашитые в платьях царицы и царских дочерей драгоценные камни. И находят то, что искали. Кладут обагренные кровью дымящиеся камни на стол. Один из чекистов, с мордой гиены, берет своей ужасной лапой крупный алмаз и швыряет его мне. И… ты представляешь… я ухитрился поймать его в воздухе. И на сердце мне стало радостно… теперь я богат! И одновременно я с ужасом понял, что нахожусь на стороне этих убийц… Может быть, даже принадлежу к ним. И тут… декорации мгновенно изменились. Наш подземный зал – перестал быть обеденным салоном пассажирского лайнера, а превратился в спальню. В спальню императрицы в Александровском дворце. На стенах – портреты, иконы… Мебель изысканная. Шелка… Широкая кровать. На ней – обнаженная женщина, манит меня. Я ложусь к ней, обнимаю ее. Сердце мое пламенеет – я в постели российской царицы. И вот, она поворачивает ко мне свое лицо. И… это не принцесса Виктория Гессен-Дармштадская, а Галина, дочь треклятого Брежнева. Жирная как свинья, бухая, развязная… Хрюкающая и рыгающая… Вцепилась в меня своими цепкими короткими пальцами. Целоваться полезла… Шептала: «Я тебя озолочу, Джимми, будешь есть на золоте… подарю тебе изумруды Кортеса!»

Сердце мое переполнилось черной жадностью. И я лег на нее.

До сих пор все внутри холодеет. Вот, посмотри.

Джимми достал из внутреннего кармана пиджака два драгоценных камня и осторожно положил передо мной на стол. Розоватый алмаз чистейшей воды, размером с пуговицу пальто, и необработанный шестигранный изумруд чуть ли не с сигарету длиной.

Прокофьев

– Имя, отчество, фамилия.

– Иосиф Абрамович Кацнельсон.

– Год рождения.

– 1937.

– Почтовый адрес.

– Проспект Вернадского, дом 93, корпус 2, квартира 124.

– Семейное положение.

– Холост.

– Дети есть?

– Нет.

– Таак… А на складе вас знают как Дениса Абрамовича. Почему вы скрываете от коллег ваше настоящее имя?

– Я не скрываю… просто не хотел иметь ничего общего с бронзовым генералиссимусом.

– С Сталиным? Какие страсти! А нам показалось, что вы хотели замаскировать вашу активную нелегальную деятельность в московских судах… хм… в роли адвоката инкогнито, так сказать… Поэтому везде, где можно врали, юлили и мутили воду.

– Приходилось мутить и юлить, признаю. Прошу за это прощения. Люблю свою профессию, бросить ее – физически не могу. Но закон я не нарушал.

– На это мне плевать… А почему «Денис»?

Сказав это, следователь, допрашивающий Кацнельсона, демонстративно зевнул. Так что чуть скулы наизнанку не вывернул. Это означало: вот видишь, я обязан задавать тебе эти дурацкие вопросы, чтобы усыпить твою бдительность… Впрочем, ты это и сам превосходно знаешь, стреляный воробей. Но мы и не таких пернатых до костей ощипывали!

– Потому что моя семья была знакома с семьей Драгунского. Дядя Виктора был женат на двоюродной сестре матери.

– Вона, какие у вас знакомства… Чук и Гек просто… За что вас выгнали из московской Коллегии адвокатов?

– Вам это известно лучше, чем мне. Придрались к оплошности в отчете и выгнали.

– А поконкретнее нельзя?

– За то, что я защищал Добровольского и Троицкого. Неделю назад я подал ходатайство об отмене решения Коллегии. Времена меняются, может и восстановят.

– Ладно, это все мелочи… Когда вам пришла в голову идея спуститься в подвал?

Кацнельсон ответил не сразу. Сообразил, что надо отвечать осторожно. Следак выглядел как недалекий, туповатый служака, но кто его знает, каков он на самом деле. Морда опухшая, глазки как у китайца, курносый… лапы как у гориллы, кулаки чугунные, врежет еще… Допрашиваемый поморщил лоб, почмокал толстыми губами, подергал себя за седые волосы на висках, почесал правое ухо, заросшее волосами, затем почесал левое ухо, тоже волосатое и страшное. И только потом начал говорить.

– Мне всегда было интересно, что находится там, внизу. Потому что я уже в первый день работы на так называемом складе догадался, что к типографским машинам наш склад отношения не имеет. Интересно мне было, но никаких конкретных действий я не предпринимал. Двенадцать лет. Чувствовал, что разгадка тайны не принесет мне ничего приятного. Так и случилось.

– Не драматизируйте и не давите на психику, Кацнельсон, вы не в суде. Мир наш существует не для того, чтобы таким как вы делать приятное. Зарубите это себе на носу. К тому же, мы вас – пока – ни в чем не обвиняем. Но мы во всем разберемся, обещаю вам… И если в ваших действиях заключался преступный умысел, то вы ответите и будете наказаны по всей строгости закона.

– Только что вы говорили, что вам плевать на то, нарушаю ли я законы…

– Ты меня не путай, адвокат… не зарывайся… можем и пальчики защемить.

– Не сомневаюсь.

– Молчи, гадина сионистская. Не раздражай. Отвечай только на вопросы.

Следователь Прокофьев покраснел и закашлялся от злости. Встал, немного походил по комнате, успокоился. Выпил стакан воды. Поморщился. Плюнул на пол.

Кацнельсон был ему отвратителен… но не потому, что он спускался в подземелье, а потому что он был евреем, а евреев Прокофьев терпеть не мог. Особенно евреев-адвокатов, хитроумных, скользких… Но разозлился Прокофьев не только из-за того, что Кацнельсон – еврей… не потому даже, что он поймал его на противоречии… Нет, Прокофьев был прежде всего зол на своего начальника, заставившего его заниматься этим вшивым делом несмотря на его сопротивление. Делом, из которого ничего не выжмешь, кроме неприятностей… Злился Прокофьев и на весь белый свет, на судьбу, подарившую ему тяжелое военное детство, отчима-алкоголика, жизнь в коммуналке и регулярно избивающих его хулиганов во дворе, на Комитет, в котором так и не задалась его карьера.

Ну да, спустился этот Кацнельсон в подвал. Чего-то там увидел… Мало ли чего в темноте не увидишь? А через полчаса оттуда вылез. И все. Вот и все дело. Кого это волнует? Выяснилось, волнует. И еще как. Оказалось, что этот подвал не просто подвал, а спецобъект номер 47500/374. О существовании которого знали только самые высшие начальники органов государственной безопасности СССР. Знали-то знали, но давным-давно забыли. Не давным-давно впрочем забыли, а во время погрома, устроенного в органах Хрущевым. Да так основательно забыли, что – в нарушение всех правил – повесили спецобъект на баланс Вневедомственной охраны, не объяснив толком, что за объект она должна охранять. Скинули с себя ответственность.

Самое скверное заключалось в том, что секретная «особая папка», в которой была изложена история объекта номер 47500/374, из архива исчезла. Уму непостижимо! Поэтому, когда со склада пришел анонимный донос… доносчик утверждал, что сторож-еврей, обязанный охранять склад – «самовольно проникает в подвал и присваивает хранящиеся там ценности, принадлежащие советскому народу»… стали искать сотрудников КГБ или милиции, знавших хоть что-то о спецобъекте. Чудом нашли одного старенького дяденьку, который когда-то, еще в структурах МГБ имел с ним дело. Посетили его чудовищно грязную и вонючую квартиру где-то на Божедомке. Дядька не вязал лыка. Не понимал, о чем его спрашивают. Ему пригрозили. Подняли голос. На это дядька отреагировал так – заплакал, и, жалко улыбаясь, пропел куплеты из известной песни. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… Преодолеть пространство и простор… Наш острый взгляд пронзает каждый атом…

Складской подвал естественно посетили. Точнее, это он, Прокофьев, один спускался в этот подвал. По приказу руководства. С фотокамерой и вспышкой. Пришел на проходную, показал свое удостоверение, потребовал список сторожей. Затем заговорил о подвале…

И список и ключ дал ему дежуривший тогда Кацнельсон, он же рассказал о выключателе, снабдил фонариком, показал люк. Прокофьев спустился по винтовой лестнице вниз. Включил свет, обошел зал два раза. Убедился в том, что он пуст как брюхо голодающего, пофотографировал в свое удовольствие и покинул помещение. Уже на лестнице ему вдруг померещилась в темноте его бывшая теща. Она стояла в середине зала и манила его рукой. Голая и жуткая. Не обратил внимания. Свалил все на водку, которую употреблял каждый день «для того, чтобы окончательно не слететь с катушек».

Что за параша,  – говорил сам себе следователь. Теща померещилась… Какие ценности? Ничего там нет.

Пришел в свой кабинет. Написал рапорт начальству. После чего не поленился, отнес пленку в лабораторию, а рапорт… лично передал наглой секретарше Хохловой, на которую давно положил глаз, но так ничего и не добился. Та бумажку приняла, а затем демонстративно небрежно сунула ее между каких-то посторонних бумаг. Хмыкнула и закурила длинную американскую сигарету. Начальник Прокофьева, полковник Котов, вызвал его на следующий день на короткую беседу.

– Слушай, Прокофьев, вот твой список сторожей на складе. Один жид и пять старых русских теток. Одна из них и донесла, как пить дать. Золотой у нас народ. Заботливый. Вызови жида и проверни его через мясорубку, может, что и узнаем. Надо что-то наверх доложить. А потом подгоним туда машины и зальем этот зал бетоном. Чтобы закрыть дело. А затем и ящики со двора склада выкинем, а сторожих на пенсию отправим. Пусть носки вяжут внукам. Построим там многоквартирный ведомственный дом. Такое место шикарное пропадает… метро рядом, вокзал, центр.

– Слушаюсь. Все сделаю, как вы сказали.

– И еще… ты Прокофьев того, синяков не оставляй у жида на туше. У него связи.

– Есть. Никаких синяков.

– И последнее. Что это ты там наснимал казенной камерой? В лабораторию отнес… Хорошо, к человечку знакомому попала пленочка, к Михееву. Он могила. Работник старой школы. Начинал при Лаврентии. Михеев пленку проявил, фотографии напечатал и мне принес. Вот, посмотри…

Начальник подал Прокофьеву фотографии. Прокофьев посмотрел и обомлел, и похолодел. Вместо зала и его стен – на них были… он сам и его любовница Зиночка, бухгалтерша из ресторана Арагви. Голые. Во всех возможных позах. Камасутра прямо. Кто же их снимал? Хорошо еще, фотографии были нечеткие. Видимо, снимали с рук… в полутьме. Свои небось. И Котову подсунули теперь. Ржут, наверное, в курилке как дикобразы. Сволочи.

Прокофьев начал лихорадочно вспоминать, когда же он встречался последний раз с Зиночкой. Вспомнил и поперхнулся. Это было десять лет назад. Затем Зинка устроила ему сцену с мордобоем и с другим любовником в Питер укатила. С тех пор они не виделись. А у Прокофьева появилась другая женщина. И еще одна. Но с Зинкой ему было слаще.

И все-таки… Откуда взялись эти снимки? Коллеги что… ждали десять лет перед тем, как начальнику их подсунуть? Невероятно. Неужели это проклятый зал в подземелье как-то устроил? Такого не бывает. Или бывает?

Прокофьев естественно Котову ничего не сказал, скорчил верноподданную мину, виновато вздохнул, забрал проявленную пленку, фотографии и ушел к себе в кабинет. Сигнал, посланный им начальнику, прозвучал бы так: спасибо, что не дали делу хода, товарищ полковник. Постараюсь исправиться.

Пленку и фотографии сейчас же уничтожил. Сжег. Все, кроме одной. Потому что на ней он был не с Зиночкой, а… стыдно сказать… с мужчиной. Хорошо Котов этого не заметил.

Но ведь такого никогда с тобой не было,  – заклинал Прокофьев сам себя, вытирая холодный пот со лба и покусывая большой палец правой руки.

Да, в реальности не было… а в твоих мыслях было. Иногда. Спаси, господи!

Прокофьев еще раз, с лупой в руках рассмотрел фотографию. Тоже нерезкая. Да, это он. А мужчина, на котором он… кто это?

Вначале Прокофьев глазам своим не поверил. Потом пришлось поверить. Никакого сомнения, фотография запечатлела акт мужеложства его, Прокофьева с – трудно даже мысленно это имя произнести – Адольфом Гитлером. Это уже ни в какие ворота…

И еще… еще страшнее… Фотография эта была явно сделана в подземном зале на складе типографских машин. Прокофьев узнал стены, покрытые блеклыми фресками. Это как прикажете понимать?

Прокофьев сжег и это фото. На душе его полегчало. Он понял, как и о чем надо говорить с Кацнельсоном. Главное, не дать волю ярости. Не рассвирепеть.

– Прошу меня извинить за грубость на первом допросе, товарищ Кацнельсон. Нервы шалят, работа адская. Не обижайтесь.

– А я не обиделся. Но впредь… постарайтесь, пожалуйста, держать себя в руках.

– Постараюсь… Скажите, а кто рассказал вам о том, что можно спуститься в подвал?

– Мой бывший коллега. Надеюсь, это ему никак не повредит.

– Не беспокойтесь, не повредит, если он, конечно, не украл что-либо из подвала или не разрушил…

– Рассказал о подвале мне Антон Сомна. Он не вор и не вандал. Честный и порядочный человек. Уволился недавно. Перед увольнением показал мне ключ от замка на люке. Говорил, что зал огромный, пустой… не утаил и того, что он видел там что-то вроде галлюцинаций. Рекомендовал соблюдать в подземелье осторожность. Но в подробности не вдавался.

– Тут кроме него работали еще два сторожа. Как вы думаете, спускались они в подвал?

– Об этом мне ничего не известно. Скорее всего, нет. Иначе они мне бы об этом рассказали. Мы любили потрепаться, покидать понты. Работа скучная.

– Придется всех допросить.

– Ваше право.

– Но начнем с вас. Вы ведь спускались в подземелье, не правда ли?

– Да.

– Сколько раз?

– Один раз.

– Когда?

– Примерно неделю назад.

– Не могли бы вы подробно и ничего не скрывая рассказать мне о том, что там с вами произошло. Я уже кое-что знаю. Ведь я и сам там побывал. Знаю, что в подземелье с человеком могут произойти неправдоподобные… хм… события. Галлюцинации – это еще мягко сказано. Мне там покойная теща померещилась… Как видите, мы не ведем никакого протокола. Разговор наш не записывается на магнитофон. У органов нет никакого интереса как-то подловить вас и наказать… мне самому важно понять, с чем мы там на самом деле столкнулись. Может быть, там газы какие-то скапливаются ядовитые… или еще что-то, надо разобраться.

Кацнельсон понял, что Прокофьев не лжет. То есть, конечно, лжет, они не могут не лгать. Но в данный момент действительно хочет понять, что это за подземелье такое. Газы… в это он сам не верит. Видимо, пережил там что-то… теща… и теперь жаждет как манны небесной объяснения. Хочет, чтобы кто-нибудь расколол для него орешек. Ведь ему рапорт писать надо, а начальству правду говорить нельзя. На этом бесконечном вранье держится вся система.

Кацнельсон был подготовлен к такому развитию событий. Решил выдать следователю одну из «домашних заготовок». Состряпанных им из правды и лжи. Не без помощи Франка и Лукаса. И выдал.

– Ну что же, если так, то расскажу, конечно. Хотя не уверен, что мой скромный опыт вам чем-то поможет. Только прошу вас обещать не отправлять меня после этого в психушку.

– Обещаю, обещаю…

– Тогда начнем. Еще на лестнице, по пути вниз я услышал какие-то неприятные звуки. Похожие на смесь гортанного хохота и мяуканья. В зале явно кто-то был… звери? В темноте что-то мелькало. Я зажег свет. И увидел вот что. В центре зала возвышалось что-то вроде платформы или сцены. На сцене стояли два старинных деревянных стула. На стульях сидели, смешно поджав лапы, коты, покрытые до плеч белыми простынями. Два старых павиана в тирольских шапочках, сюртуках и фартуках стригли им ножницами усы. Коты мяукали, павианы гоготали… Один из котов напомнил мне японского императора Хирохито. Потому что он носил пенсне. А другой – одного из членов Политбюро. Забыл фамилию. Третий павиан сидел на корточках и готовил что-то вроде мази в большой деревянной тарелке. Я поначалу оцепенел, до того абсурдно было это видение, но взял себя в руки и даже пошел по направлению к сцене. Не знал, что делать. И вот… и коты и павианы меня заметили… и устроили такой концерт, хоть святых выноси… А затем исчезли вместе с сценой. Я протер глаза… прошел зал из конца в конец по диагонали. Ничего. Пустота. Разглядел огромного орла на потолке. На одной из фресок узнал изображение Вавилонской башни. Видел в каком-то альбоме. На другой – рембрандтовскую Данаю из Эрмитажа. Пузатую. И Даная эта повернула ко мне голову и так… почти незаметно головой покачала… Вы наверное мне не верите.

– Продолжайте, продолжайте…

– На а потом… начались настоящие чудеса. В середине зала вдруг из ничего появился квадратный бассейн. Вели в него ступеньки из прозрачного мрамора. А в середине бассейна – фонтан в виде готической колонны. На колонне стоял бронзовый ушастый демон с крылышками и лил в фонтан воду из всех своих отверстий. В середине колонны было что-то вроде балкона. На балконе этом обнималась нагая влюбленная пара. К фонтану с левой от меня стороны подходили старые женщины. Некоторых везли на тачках их мужья или слуги. Других, совсем немощных, несли на руках. Старухи раздевались и входили в бассейн. Купались в нем и выходили справа от меня – юными красавицами. Тела их светились, золотистые волосы были завиты. Их встречали элегантные кавалеры в роскошных одеждах. Это был фонтан вечной молодости! Женщины с сопровождающими их мужчинами – выходили из левой от меня стены зала и уходили в правую. Я не мог оторвать глаза от этого потрясающего зрелища. Честно говоря, захотел искупаться… Начал было раздеваться, но ко мне тут же подошел старец в белой одежде до пят и жестами показал мне – нет, мне нельзя было даже близко подойти к фонтану.

Прокофьев неожиданно понял, что Кацнельсон его дурачит. Потому что вспомнил… вспомнил посещение картинной галереи в Восточном Берлине. Не сумел он тогда от этой экскурсии отбазариться. Проклятый еврей описал ему не то, что на самом деле видел в подземелье, а картину… как его… не помню. Там был и фонтан, и квадратный бассейн, и старухи, превращающиеся в юных красавиц.

Прокофьев почувствовал, что теряет над собой контроль. Кровь бросилась ему в лицо. Неожиданно сильная боль пронзила его голову от виска до виска и кинулась в затылок. Затем что-то в его голове взорвалось как петарда. Непонятно почему в багровом тумане показалось опять лицо покойной тещи. Она звала его по имени. Из-за далекой песчаной дюны высунул свою противную усатую голову фюрер и проорал что-то умирающему Прокофьеву. Следователь медленно повалился со стула на пол. Кацнельсон не смог удержать тело от падения.

В комнату для допросов вбежали коллеги Прокофьева. Посмотрели на мертвого и, не разобравшись в чем дело, начали избивать Кацнельсона ногами.

Игорек и Мишенька

Кацнельсон сказал следователю Прокофьеву неправду. И Игорек и Мишенька спускались в подземелье. Поодиночке.

Для Игорька это кончилось трагически – его принесли в жертву индейцы майя, в город которых он попал сразу после того, как сделал несколько шагов в подземелье. Стены и потолок зала вдруг исчезли, пространство безмерно расширилось, на Игорька хлынул яркий солнечный свет, задул ветер, ноздри Игорька ощутили резкие пряные запахи, уши услышали непривычные звуки… как будто миллионы кузнечиков застрекотали, а ягуары запели хвалу своему богу.

Игорек испытал потрясение… какое мы все испытываем, когда наши фантазии и мечты внезапно материализуются.

Жадно смотрел на лучезарное голубое небо Юкатана, на ступенчатые пирамиды, на рельефы и колонны, на толпу пестро одетых краснокожих, на оживающие на его глазах огромные каменные головы создателя вселенной бога-змея Кукулькана.

Несколько полуголых жрецов в роскошных головных уборах подскочили к внезапно появившемуся из ничего чужаку, раздели его и связали. Растянули несчастного Игорька на пахнущем кровью и блевотиной покатом деревянном столе. Монотонно запели незнакомый Игорьку гимн. Вспороли ему живот обсидиановым ножом и неловко вырезали сердце. Положили дымящееся сердце на жертвенный алтарь – каменную человеческую фигуру, пристально смотрящую в сторону, с подносом для сердец на животе.

– Как все это странно и жутко,  – подумал Игорек и умер.

Когда на следующий день в подвал спустился Мишенька, зал был как всегда пуст.

Приключения Мишеньки в подземелье к счастью не получили подобного трагического завершения. Наоборот, Мишенька в конце своего посещения зала испытал нечто вроде катарсиса.

Он бродил по освещенному магическим сиреневым светом залу минут пять, и ничего не происходило. Хотел было уже вернуться на проходную и заварить чай.

Неожиданно оказался на бескрайнем поле, заросшем неизвестными ему цветами. Белыми, розовыми, красными и фиолетовыми. Запах их был похож на запах левкоев.

– Браво, браво,  – неизвестно кому сказал Мишенька и сел прямо на цветы.

Зал ответил на это появлением двух пожилых женщин, шагающих по цветочному полю на ходулях. Мишенька узнал умершую год назад бабушку и ее сестру, вспомнил вкус пирогов с яйцами и капустой, которые они пекли к семейным торжествам. Сердце его сжалось и заболело от тоски. Негромко, прерывистым голосом позвал их, но они не откликнулись на его зов. Встал и побежал к ним. Но угнаться за ними так и не смог, потерял дыхание и упал. Отдышался, проклиная так и не вылеченную советскими врачами бронхиальную астму, встал, вытер слезы… и только тогда заметил, что цветочное поле исчезло, и что стоит он на бетонном перроне. Ждет поезда. И смотрит на неизвестный ему урбанистический ландшафт европейского города.

Вместе с ним на перроне ожидали поезда другие люди. Все они почему-то были глубокими стариками. Лысыми, сгорбленными, уродливыми, с слуховыми аппаратами в огромных ушах. Некоторые опирались скрюченными подагрическими руками на трости, другие – на костыли. Все старики, и болезненно худые и толстые, обрюзгшие, пялились на стоящую тут же полуголую девицу, рыжую, в шикарной шляпе и с глубоким декольте, не скрывающем роскошную грудь.

– Что тут такое, смотрины?  – спросил Мишенька стоящего рядом с ним старика в голубом костюме. Брюки его держали выглядывающие из-под пиджака розовые подтяжки. Старик потянул за подтяжки, хлопнул ими, а затем презрительно посмотрел на Мишеньку, закашлялся, харкнул на рельсы и показал толстым указательным пальцем на подъезжающий поезд.

– Вам туда, вам тут не место. Уезжайте, уезжайте скорее. Если он вас увидит, пощады не ждите.

– О ком вы говорите?

Тут старик скорчил ужасную гримасу и громко обратился к остальным старикам на перроне: «Ха-ха, молодой человек из мира рептилий не знает, кто “он". Вы когда-нибудь слышали что-либо подобное? Какая наивность, доходящая до наглости и пренебрежения законами нашего отечества! Чему их там учат, в их так называемых школах? Сбрасывать кожу? Позор, позор и бледная немощь».

Остальные старики на перроне перестали пялиться на полуобнаженную девицу и уставились на Мишеньку. Возмущенно трясли головами, кашляли и шумно харкали на рельсы.

Подошел поезд. Мишенька быстро вошел в вагон. Никто из стариков за ним не последовал. Девица тоже осталась на перроне. На прощание она помахала Мишеньке пластмассовой ручкой с зелеными ногтями на розовых пальцах. Только теперь Мишенька догадался, что она была не живым человеком, а манекеном-автоматом. Поезд тронулся.

Вагон, в котором ехал Мишенька, был почти пустым. На другом его конце компания примитивных роботов, сделанных каким-то умельцем из старинной кухонной утвари, резалась в дурака. Роботы на появление Мишеньки никак не реагировали.

Мишенька уселся на мягкое, удобное сиденье. Смотрел в окно. Всегда это любил.

– Нам тут не место. Почему? Что-то мы всегда делаем не так. Всегда… Из мира рептилий… Похоже.

Поезд остановился. Двери открылись автоматически.

В вагон ввалилась толпа, состоящая из женщин среднего возраста. Круглолицые, простоволосые, почти без бровей… полные, худые, грудастые, плоские… они мгновенно заполнили вагон своими телами. Мишеньку они прижали к стене вагона так, что он не мог двинуться… не мог и рта раскрыть. А вопящих роботов безжалостно выкинули в окошко. Мишенька видел, как они падали на гравий и разлетались на части.

От женщин несло дешевыми духами, луком, вареным картофелем и потом.

На следующей остановке – о чудо – все они из вагона вышли. Оставив после себя только запахи, духоту и отвращение к жизни в душе мизантропа.

А Мишенька мгновенно перенесся из своего вагона то ли в сарай, то ли в средневековый крестьянский дом где-то в Шотландии или Дании. Протер глаза, поморгал, пощипал себя за подбородок.

Видение не пропадало…

В средних размеров комнате под дырявой покатой крышей танцевали мужчины и женщины, одетые в короткие рубахи без рукавов. Музицировал сам дьявол. С рогами и копытами. В короне. Бешено дудел в свою волынку. Мордой он почему-то напоминал императора Нерона. Перед дьяволом стоял комод, очевидно выполняющий функцию алтаря. На нем лежали мертвые грудные дети, листья и плоды белладонны, сушеные мухоморы и какие-то подозрительные кости.

Освещали комнату черные свечи, находящиеся в руках у покойников, лежащих в поставленных вертикально гробах. На поперечных балках крыши висели повешенные. С горящими свечками в руках. На алтаре горела толстая синяя свеча в форме мужского полового органа.

Особенно рьяно отплясывали: дед с огромной бородой, явно страдающий приапизмом, его блондинистая подруга лет сорока, смахивающая на Аниту Экберг, старая ведьма с открытой черной грудью, прыгающей как два мячика, и ее партнер – болезненно худой лекарь в кипе. Из-под его рубашки вылезал длинный темный хвост.

Все четверо перестали танцевать, когда увидели неожиданно появившегося перед ними Мишеньку. Обступили его, обмениваясь удивленными взглядами и восклицаниями. Остальные продолжили пляски.

Для начала они, хохоча, сорвали с Мишенки одежду. Потом закрутили его как юлу. Дождались, когда он придет в себя, расцеловали и помазали ему плечи, лоб и губы какой-то зловонной мазью. После чего подвели к дьяволу и жестами объяснили, что он должен поцеловать нечистого в анус.

Дьявол поднял и раздвинул свои ослиные ноги. Гениталии его были похожи на гениталии коня.

Мишенька не хотел целовать его густо заросшую черной шерстью красную дырку. Упирался как баран. Тогда все четверо завернули ему за спину руки. Особенно старался дед-приап. Ведьма впилась Мишеньке в мошонку своими длинными нечистыми ногтями. Лекарь истово читал заклинания и тряс хвостом. Блондинка-экберг щекотала Мишеньке своими длинными волосами низ живота и промежность.

Дед подвел голову Мишеньки к заду дьявола. Затем толкнул его коленом и Мишенька ткнулся-таки губами туда, куда хотели его мучители.

И тут же все вокруг Мишеньки изменилось.

Затихла дьявольская волынка. Исчезли ужасная комната и ее обитатели.

Голый Мишенька стоял один на вершине высокой дюны в пустыне и, запрокинув голову, смотрел на небо.

Звезды маняще мерцали в глубине бесконечной вселенной.

Спиральные галактики медленно вращались и разбрасывали вокруг себя светящийся пух.

В середине Млечного пути парила величественная Черная дыра, напомнившая Мишеньке анус дьявола.

Оргия

Перед тем как уволиться со склада типографских машин, я еще раз посетил подземелье. Не смог отказать себе в этом удовольствии. Что из этого вышло – судите сами.

Открыл люк и спустился по винтовой лестнице. Без приключений.

Включил свет.

В зале было тихо. Пусто. Одиноко. Тоска…

Вроде как ты пришел в театр, а там – никого, ни в коридорах, ни в зале, ни на сцене. И ты стоишь один, теребишь ненужную программку, гладишь подушечками пальцев велюровую обивку кресла, грустно смотришь на пустую сцену и мечтаешь о пышных декорациях, головокружительных коллизиях и оркестре, играющем веселую музыку. Но нет, тишина колет тебе барабанные перепонки, пустота сосет под ложечкой, мечты о театральных радостях постепенно испаряются, и ты понимаешь, что это конец. Конец твоего пути. Но это не приносит тебе облегчения, ведь скоро из-за шкафа выпорхнет огромная моль и проглотит тебя и вместе с тобой все, что ты еще любишь.

Не успел я как следует пожалеть самого себя, как ко мне подошли двое неизвестно откуда взявшихся диккенсовских мальчуганов с грязными лицами. Нищих или бродяг. Они приволокли с собой комичный старомодный велосипед, положили его рядом со мной на землю и убежали, давясь от смеха и жестикулируя. Дошли до стены зала и прошли сквозь нее. Шаги их скоро затихли.

Взгромоздился на велосипед (шершавое седло тут же начало натирать мне промежность) и поехал за ними. Решил таранить стену… разогнался, закрыл глаза…

Стена пропустила меня сквозь себя, как ломтик сыра – иглу.

Я очутился на улице города, чем-то напоминающего Оксфорд, знакомый мне по открыткам из коллеции дальнего родственника жены, выездного оперного певца с известной фамилией, заядлого филокартиста, у которого мы один раз ужинали. Родственник, плотоядно посматривая на Нелю, после обильной трапезы хвастался нам своими богатствами. Среди прочего показал английские открытки, рассказал о концертах в Оксфорде и Кембридже и сногсшибательных аплодисментах, которыми наградила его тамошняя интеллектуальная публика. Будто бы сама королева и герцог Эдинбургский приезжали из Лондона… королева во время концерта прослезилась и подарила ему медальон. Медальон этот королевский, впрочем, певец нам почему-то не показал. Намекал на какие-то тайны…

– Ага, похоже зал материализовал еще одну твою стародавнюю мечту… готика… барокко… Какая уютная романтика – город-университет во второй половине девятнадцатого века. Чудесные фасады, стрельчатые окна, арки, колонны, эркеры, вимперги, башенки, аркбутаны, контрафорсы… Каштаны, дубы, речка, похожая на канал… Библиотека… Интересно, а чем же он заполнит внутренности этого города? Откуда возьмет жителей, их фигуры, одежду, какие мысли вложит им в головы? У меня в памяти всего этого нет. Как чертов зал залатает прорехи? Неужели с помощью моей фантазии? Неужели я так богат? Не верится…

Я медленно ехал по мощеной брусчаткой улице на своем велосипеде, трясся и глазел по сторонам. Пялился на затейливые скульптуры… на витрины многочисленных магазинчиков, полные непонятных мне предметов. Цилиндры и конусы с трубками и гребешками… Терракотовые статуи неизвестных мне животных, смахивающих на демонов… газовые маски сложной конструкции, явно приспособленные для защиты от неизвестных земной науке газов.

Не сразу, но понял, как зал решил проблему жителей… Их просто не было.

По улицам этого города не сновали прохожие. Бродячие собаки или кошки мимо меня не пробегали. Конные экипажи не проезжали. Не встретил я и других велосипедистов.

Солнца не было видно. Не было даже облаков. Мертвенная тишина заливала собой город как жидкий гипс – форму.

Попробовал было зайти в книжную лавочку… привлекли лежащие на витрине старинные фолианты и странные виньетки на переплетах. Треугольники, с вписанными в них квадратами.

Постучал в дверь, украшенную прекрасной резьбой. Розы, птицы, легавые собаки, охотники в рогатых шлемах…

Никто мне не открыл. Толкнул дверь, затем потянул ее на себя… Дверь не открылась. Она и не могла открыться. Дверь, дверная рама и наружная стена дома – составляли единое и неразрывное целое. То, что я принимал за дерево и камень, не было ни камнем, ни деревом. Весь дом состоял из одного, неизвестного мне, твердого серого материала. Даже оконные стекла и стекла витрины были из него сделаны. Почему я это сразу не заметил?

Подошел к другой витрине… присмотрелся, пощупал фасад, дверь… и тут тоже самое. Серый материал. Нечто среднее между металлом, деревом и пластиком. Осторожно лизнул и понюхал стену дома. Не почувствовал ни вкуса, ни запаха. Вот тебе и материализованная мечта! Стерильный слепок…

Я был разочарован, чувствовал себя обманутым. Идиот! Вообразил, что сейчас из-за угла выскочит и поманит меня за собой белый кролик или сам Льюис Кэрролл… Хм, коллега, вы, я смотрю, заблудились… не хотите ли принять в подарок первое издание «Алисы в Зазеркалье»?

– Зал в подземелье не твой друг. Как ты мог забыть об этом? Вообще не что-то, доброжелательно настроенное к человеку. Хорошо, если он не смертельная опасность, не мышеловка для таких как ты простифиль. Что же он такое? Кто его построил? Зачем? Как? А не все ли равно? Главное – он есть. И ты сейчас находишься в нем. И тебе давно пора подумать, как ты будешь выбираться из этого искусственного Оксфорда. В Москву. В твое советское Зазеркалье.

И тут я услышал музыку.

Какая-то неизвестная мне певица с низким голосом завораживающе хорошо пела песню в стиле рокабилли пятидесятых. Оркестр ласково ей аккомпанировал. На сердце у меня потеплело. Гитарные переборы заставляли тело ритмично вздрагивать.

А через несколько мгновений обрадовались и глаза. Музыка доносилась из хорошо – внешне и внутренне – освещенного дома на перекрестке. Дома явно сделанного не из серого материала, как все вокруг него. А из кирпича, камня, дерева и стекла. Крыша дома была покрыта красной черепицей. Тысячи разноцветных лампочек украшали фасад. Внутри дома мелькали тени. Дом пах… как тридцатипятилетняя модница из провинции, приехавшая теплым весенним днем навестить свою парижскую кузину, ушедшую в отпуск по беременности.

Этот дом явно не старался что-то имитировать, он просто был… и как будто улыбался мне… не скрывая дружеской иронии… и я улыбнулся ему в ответ.

Рано обрадовался, конечно. Дом этот был сыром в мышеловке.

У входа стояли две девицы в черных цилиндрах и черных сетчатых чулках, соединенных резинками с черным же пояском. Больше на девицах ничего не было, если конечно не считать темнофиолетовой помады на губах и такого же цвета лака на ногтях.

Девицы подбежали ко мне, обняли, расцеловали, взяли под руки и втолкнули в дом, затем провели меня по коридору, украшенному великолепной, то и дело оживающей лепниной, и ввели в салон, роскошное помещение без окон… с плюшевыми диванами, на которых вальжно раскинулись полураздетые красотки всех рас и возрастов, с обеденными картинами на стенах и розовым фортепьяно в углу, за которым сидела макака в золотом фраке и вертела в лапах желтые очки. Потолок салона был обтянут посверкивающим голубоватым щелком. Пол – покрыт персидским ковром. Вместо люстры в середине зала висел небольшой мельничный жернов…

Никаких сомнений в предназначении всего этого у меня не возникло. Я попал в бордель! Никогда ничего подобного не видел. А в кино – видел только у Хусарика в его «Синдбаде».

Дамы недвусмысленно вызывающе смотрели на меня и посылали мне воздушные поцелуи… жестами приглашали подойти к ним и раздеться.

Я смутился… поскользнулся и упал прямо у ног хозяйки заведения, сидевшей в кресле эпохи рококо,  – еврейки лет пятидесяти. Нос ее напоминал старинный духовой инструмент, а губы походили на переспелые фиги. Ее ступни смахивали на копытца… Из глаз ее вылетали зеленые искорки… а изо рта, когда она говорила, выпрыгивали маленькие лягушки.

– Вы не ушиблись, дорогой Антон? Вставайте, вставайте скорее! Садитесь рядом со мной, сюда, прошу вас. Выпейте шампанского. Я так давно вас жду! Вы не поверите, несколько столетий. А вы все не появляетесь. В ожидании вас я потеряла все мои зубы.

Еврейка открыла свой большой рот и показала голые алые десны. Потом расхохоталась, вновь открыла рот – все зубы были на месте.

– Шутка, шутка, простите, не могла удержаться. Вы такой неловкий!

– Вы меня смутили…

– Вас? Не преувеличивайте, дорогой. Вы просто себя не знаете. Вас вовсе не так легко смутить… Монсеньор доволен вашей службой.

– Прекрасно. Ну что же, я здесь, можете начинать, любезный маркиз… что у нас в программе на сегодня? Избиение младенцев? Сожжение двадцати тысяч мучеников Никомидийских? Радение хлыстов в ските под Красноярском? Или полет на Брокен?

– А что бы вы предпочли, Гарри?

– Полагаю, это вам и без меня хорошо известно.

Вечер Ли

Мама поучала меня: «Ничего никому не обещай. И вообще, засунь язык в задницу!»

Я всю жизнь нарушал эти мудрые правила. Меня ловили на слове, позорили. Вот и сейчас – черт меня дернул обещать редактору ЛЕ, что напишу про фильм и презентацию книги о Ли на проходящем в Берлине «Международном Литературном Фестивале». И не просил он меня об этом, сам напросился… А теперь, не знаю, что писать, как писать. Книгу я не читал, только авторов видел. Никакой информации, одни эмоции. Распласталась белая страница на мониторе, как простыня. И нет на ней даже пятнышка, зацепочки, чтобы прицепиться и буковками простынку прострочить.

Тишина. Только комп вентиляторами шуршит. Работает. Он работает, вентиляторами шуршит, а я… А мы… Мы живем еще. Дышим. А Ли – мертвый. И По. И Ще. И Ста. И многие, многие другие.

Началось это с подлого убийства отца Александра Меня в сентябре 90-го. Что-то в этом преступлении было особенное. Послышалась в нем загадочная нота нового времени. Фальшивая нота… Даже не нота, а скрип, хруст, стон. Решил тогда – пора, пора сматывать. Не хочу больше вариться в этом бульоне. Не хочу быть палачом, предателем или узником. Стану лучше немцем.

…

Приснился мне в ночь перед фестивальным вечером сон. Будто еду я по аэродрому. По взлетной полосе. Ночью. Полоса во все стороны разбежалась. Может, всю Землю покрыла. Дождь в воздухе висит. Лужи. Еду я или мой задрипанный лирический герой или двойник или хрен-его-знает-кто почему-то в открытом джипе. В американском. Времен войны. В компании каких-то гнусных темных типов. Кто такие? Демоны? Куда едем? Зачем? Спутники мои поют сиплыми голосами – мы едем, едем, едем, в далекие края, хорошие соседи и добрые друзья…

А мой паршивый альтер эго им подпевает.

Шутки в сторону! Я пленник и везут меня к самолету, чтобы с Родины выслать. С какой такой Родины? С той самой. А я хоть и пою, но трясусь как кролик. Неужели посадят в самолет?

Самолетов вокруг – яблоку негде упасть. Все с пропеллерами. Размером самолеты с пятитонку. Не больше. Детские как бы. И сделаны из толстой резины. Колеблются противно так… Дырки в них рваные. Из дырок марсиане смотрят. Светятся в темноте их красные глаза. Приглашают, тихо. Иди к нам! Мы тебе коржик подарим, с тыквой и яблоками, объедение!

Подъезжаем к какому-то самолету. Никак «Геркулес». Только маленький. Тоже из резины. Вылезаем из джипа. Подался я было к самолету. Остановили. Встали вокруг меня кругом. За руки взялись и прыгать начали. Вместе. И запели медленно и тяжко – прыг-скок, прыг-скок, баба села на горох… Попробовал из круга выдраться. Отпихнули грубо. Один просипел мне – прыгай! И я начал с ними прыгать.

Попрыгали, перестали. Всучили мне большой сверток, сели в джип и уехали. А я со свертком в резиновый «Геркулес» полез. Входа не было. Только какой-то лаз в хвосте. Карабкался, карабкался… Сверток впереди себя толкал. Занял место на откидном сиденье, у не застеклённого окна. Сверток на колени положил.

Марсиане дали мне коржик. С тыквой и яблоками. И вот, жую я коржик, вкусно, но тянет меня посмотреть, что там, в свертке. В окошко поглядел – вокруг нас полоса пустая. Только джип стоит невдалеке. Все демоны из него вылезли, курят, посмеиваются и в мою сторону поплевывают. Ждут чего-то. Не удержался, развернул сверток, а там голова Ли. Живая. И говорит мне голова: «Я – бомба, бомба, бросай меня скорее…»

Мне муторно, страшно. Кидаю голову в сторону джипа. Прямо через иллюминатор. И вижу, как она катится по асфальту, касается заднего колеса машины и взрывается. Огромный огненный шар на вытянутой ножке висит над полосой.

…

По дороге на фестиваль прошли мы с подругой по Фазаненштрассе. Шик, блеск, красота. Зашли в галереи. Объясните мне, всезнайки, почему дома, фасады, машины – шик, блеск, красота, а искусство в светлых, просторных галереях – гадость, ложь, подлое повторение давно, еще в шестидесятых годах, прожёванного материала. Упражнение в цинизме. Удальство мертвых душ. Что стало с искусством? Почему художники потеряли уважение к форме, к глубине, к поверхности. Ко времени, которое скукожили, к пространству, которое сжали до мнимости. Нет больше ни мастеров, ни учеников, ни умения, ни соревнования. Кого захотели невежи-галеристы сделать гением, тот и гений. А если у тебя нет денег – извини, подвинься, никому твое мнение не интересно. Помню, кормила сестра морскую свинку и черепаху свежей белой капусткой. Так свинка все время толстым задом маленькую черепашку от капусты оттесняла. Вот так и в современном искусстве – оттеснили денежные мешки настоящих мастеров от денег, галерей, выкинули из времени и пространства и жрут, чавкая, свою черную капусту сами. А зритель на – новое искусство и смотреть не хочет.

…

Маленький зал в пристройке. Публика культурная. Интеллигентные женщины, страдающие мировой скорбью. Выражение лиц – знаем, слышали, понимаем и вашего, как его, Пушкиногоголя читали. Архипелаг Кулак. И фильм видели. Роль Маргариты исполняла Мадонна. Небесно!

Кроме женщин – несколько косолапых волков, сотрудников посольства. От этих особенным холодом веет и бесконечной наглостью. Эмигранты, те хоть почтение имеют. К стране, к культуре. А эти…

Появился режиссер. Высокий, в кудрях. Русский Д'Артаньян. Показали фильм. К сожалению, по-английски. А я английский со школьных времен ненавижу. В каждом третьем кадре выныривал сам Д'Артаньян. Во всех ракурсах. Задумчивый. Озабоченный. Глубоко сочувствующий. Еще более глубоко сочувствующий. И еще немножко глубже…

Березовского снимали крупным планом. Неприятное лицо. Старческие пятна и пятнышки, морщины, отвислости, не лицо, а шагреневая кожа. Портрет Дориана Грея, тот, последний, ужасный…

Умный еврей, обаятельный. Но гордыни в нем… Океан. Вот, что деньжищи с человеком делают. А ведь на лице уже кладбище видно. И крестики и звездочки и надгробья. Ухмылочка, еще одна, и еще одна, покруче, легкое разочарование, жалоба, опять ухмылочка. Скользкий дядя.

Показывал Н и несчастную По. Красивая, печальная женщина. Единственное, что я понял из ее английской речи – никому ее работа не нужна. Не хотят ее соотечественники ничего знать про Чечню. Им так легче семечки лузгать. Казалось, она предчувствовала смерть. И, может быть, даже желала ее. Сколько можно орать в пустоту. Показывать убитых детей. Взывать к милосердию, которого нет. Их же ни в чем не убедишь, они давно уже перестали быть людьми, отупели. Воют только над своими. А на других им плевать. Зачем горло срывать? Они все равно не услышат. Будут и дальше тележвачку жевать…

…

Сидят напротив друг друга Н и Ли, тени фиолетовые на белый экран отбрасывают. Неудачная декорация.

То, что говорит Ли, думающие люди моего поколения понимали шестнадцати лет отроду.

КГБ – организация, в прошлом обслуживавшая партийных боссов. Занималась слежкой, шпионажем, вымогательством, шантажом. Контролировала финансовые потоки и ресурсы, крышевала экспорт наркоты и коррупции…

От его откровений разило наивностью неофита. Догадался. Хорошенько им послужив. Поработав в Чечне… Сколько же тебе понадобилось времени, дорогой Саша, чтобы понять очевидное.

Фильм закончился. Поаплодировали Н. Заслуженно, хотя фильм был серый. Задали несколько общих вопросов. На которые Н также обще отвечал.

Моя подруга, английским владеющая еще хуже меня, спросила шёпотом – зачем Ли отравил Березовского? Неужели для того, чтобы сделать приятное президенту на его день рождения? И что там была за женщина, вроде бы полячка? Правильно, ответил я – это полячка, Марина Мнишек.

…

После небольшой паузы приступили ко второй части.

На сцене установили стол. Вначале чтец читал книгу по-немецки. Минут сорок. Я задремал. Затем миловидная вдова отвечала на вопросы. Ясно, четко, эмоционально. Формулировки ее речи были явно отточены многоразовым повторением. Марина Ли борется за честь и достоинство мужа. В конце выступления она заявила: «Если когда-нибудь в России захотят узнать правду о том, каким был Саша, я поеду, я расскажу…»

В том то и беда, что они знают, каким он был…

…

После вдовы выступал господин Гольдфарб, похожий на уменьшенную в значении копию своего патрона Березовского. То же лицо. Те же гримасы, ухмылки, переходы от легкого презрения к доверительному тону, затем к иронии и завуалированному усталому хвастовству».

Господин Березовский решил, что поддерживать оппозицию в России это выбрасывать деньги на ветер… Через меня прошли десятки миллионов долларов… Надо доказать западным странам необходимость скоординированного давления… Как Рейган…

Все вроде правильно. Но почему неприятно его слушать? Как-то слишком легко проигнорировал денежный мешок и за ним его подручный другую Россию. Как будто ее и нет вовсе. Или он прав?

Говорил Гольдфарб умно, тонко, политично. Но ничего нового не сказал. Почти в каждом его тоне слышалось зевающее высокомерие богатого, хорошо устроившегося иудея. Капризная брезгливость интеллектуала. Рискуя навлечь на себя гнев сверхчувствительного читателя, заявляю – этот обаятельный гонор – главная причина ненависти к евреям во все времена. Не их деньги, не их талант, даже не мнимая богоизбранность. Масляная вкрадчивость. Трупный яд приветливости вечного жида.

А не наплевать ли тебе, дружок, на бывшего гэбэшника и его семью? По-немецки звучит твоя книжка как-то плоско, пресно. И сварганил ты ее удивительно быстро. Спринтер.

…

По дороге домой говорил сам с собой.

Ну вот, посетил ты эту презентацию, посмотрел фильм. Прояснилось что-нибудь в башке? Нет. Кто убил Ли? Какой-нибудь генерал, на которого Ли, отличавшийся хорошей памятью, компроматик завел. Или крупный чиновник. Начальник. Банщик. Не важно, кто приказывал, кто выполнял. Мы этот сигнал поняли. Другого и не ожидали. Все в порядке. Мир таков, каков он только и может быть.

В киоске у вокзала мы купили два вегетарианских дёнера с козьим сыром. Дома пили чай с медком.

Утром, за кофе, я спросил свою немку – что тебе из вчерашнего больше всего запомнилось? Она ответила – элегантные туфли господина Гольдблюма. Тебе такие не по карману…

Шанель номер пять

Вылетел из Шенефельда. Как будто из серой глубины поднялся, наконец, на поверхность моря. Тут царствует холодное Солнце. Плазма-голубизна. Нет земли, а есть только пустота пространства, сияние вечного дня и облачная вата.

Весь полет проболтал с двумя соседями. Импозантный торговый еврей из Одессы не мог остановиться, когда начинал говорить. А начинал он всегда так: «На это я вам вот что скажу…»

И говорил, говорил. Сравнивал Сингапур с Шанхаем. Одессу с Киевом. Вращал коричневыми масляными зрачками. Улыбался застенчиво. Я его слушал, не прерывал – за его любезность и доброжелательность, редкую для бывшего советского человека.

Все речи среднего еврея это или замаскированная или открытая похвала самому себе. Или я несправедлив к евреям и человеческая речь вообще есть феномен самовосхваления, самоутверждения тленного тела, духа, слова в «глухонемой вселенной»?

Второй еврей был молодой, лысый, симпатичный. Убежденный киевлянин. Рассказывал о том, «сколько нас вернулось из Израиля. Раньше модно было уезжать. Теперь – возвращаться».

– Я уехал и квартиру на Подоле продал за десять тысяч, а теперь я приехал и хочу квартиру свою назад. Покупаю. Я плачу за нее двадцать тысяч. И живу. И все довольны. А цены на недвижимость растут,  – восклицал он восторженно-печально.

– А на это я вам вот что скажу…  – откликался первый еврей и говорил двадцать минут без пауз, похлопывая меня по плечу, заглядывая в глаза и застенчиво улыбаясь.

…

Первое впечатление от ноябрьской Москвы – холод, вонь и грязь. Вонь от выхлопных газов и всеобщая безобразная грязища. Вонь и грязь явно доминируют и в сознании московских обитателей. На улицах суета, грубость, хамство. Высокомерие сильных – богачей, чиновников и их шоферов, охранников…. Злоба и отчаянье бедных и слабых. Тупое смирение. Есть и милые, родные, прекрасные лица. Этих жалко.

…

Встретил в троллейбусе таджика из Душанбе, перешедшего в православие. Внешний вид – террорист. Бородища. Верит в Христа с той же убежденностью и фанатизмом, что и его братья мусульмане в Магомета. Выражение лица как у Спаса в силах. У, бля, зашибу! Попляшете вы все у меня на раскаленной сковородке! И вечный траур.

Таджик сказал: «Не слушай никого, только свое сердце!»

Что бы было со мной, если бы я жил по этой заповеди? Ничего бы не было. Я так и живу. Мое сердце молчит.

…

Звонил первой жене. Минут сорок болтали. Все, вроде, было хорошо. Но вот ведь странность. Расстались мы тридцать пять лет назад. Многое за это время пережили. Но по отношению друг к другу остались прежними. Соперниками. Кидаемся друг на друга как петухи. И клюем, клюем…

Люди действуют, говорят, даже чувствуют – по каким-то навязанным им жизнью схемам. Свою первую жену я люблю до сих пор. Но никогда не признаюсь ей в этом. Написать могу, а подумать – страшно. Получается, что я – не – я. Вместо меня говорит кто-то другой. И живет. Кто?

И так во всем. Самих себя мы не понимаем. Проживаем чужую жизнь. Гоняемся за призраками.

…

Был у Даниловского монастыря. Видел новообретенные мощи. Новые иконы, написанные по канонам средневековья. А иногда и в пошло-реалистической манере. Современное православие – для пожилых людей. Действует и на кликуш и на несчастных, тоскующих по небесному хлыстовству, интеллигентов. Во дворе монастыря казаки какие-то разгуливают самопровозглашенные. Хорошо еще без шашек и газырей. В самодельных папахах.

Посетил подругу жены Соломинку. Перенесенное страдание (раковая операция) пошло ей на пользу. Говорила о других людях почти без злобы. Соломинка истово верует, но при этом отдает дань и социологическим, исключающим влияние небесных сил, теориям.

– Элиты распоясались. Показывают сейчас всему миру, кто в доме хозяин. Кончится это плохо. Глобальным катаклизмом на шарике.

Кончается все всегда плохо. Соломинка женщина профетическая. Как многие другие жители Совка, она проектирует свою неудавшуюся жизнь на мировую историю.

Из монастыря поехал на трамвае к Павелецкому вокзалу. В трамвае сидело несколько пьяных, багровых, страшных людей. Пять остановок ехал сорок минут. Пробки. Замарал пальто.

Безуспешно пытался зарегистрировать мой немецкий паспорт. В приглашении написано ясно – прибыть в трехдневный срок на приглашающую фирму и зарегистрироваться. Адрес фирмы: Новинский бульвар, дом один. Приехал. Неприятно поразило – не было там дома номер один, а был – один, дробь два. Захожу в туристическое бюро.

– Простите, где тут фирма Бизнес интернешинел?

– Понятия не имею.

– А где дом один, без дроби?

– Понятия не имею.

Захожу в бюро переводов. Спрашиваю про фирму.

– Не знаем мы! Ходят тут, ходят целый день. Фирмы всякие ищут, спрашивают, работать не дают. А мы вообще не на Новинском…

Спросил и у милиционера, стоящего перед входом в банк на проклятом Новинском бульваре.

– Не из Москвы я. Что тут, как тут – не знаю. Понаставили тут фирмов!

Понимая, что жизнь абсурдна и страшна, если ожидать от нее какой-то логики, обошел все шестнадцать учреждений в доме один, дробь два. Ни один человек мне ничего внятного не сказал, ни один не скрыл раздражения. Ни один не помог. Поехал домой, на Ломоносовский. Позвонил в проклятую фирму. Оказалось, у них принтер старый, иногда не пропечатывает цифры. Настоящий адрес – Новинский 11.

На следующий день поперся снова. После получасовых блужданий нашел искомое бюро. Вся фирма – три человека. Любезная девушка объяснила мне, что, согласно новым правилам регистрации, я должен идти в милицию по месту временного пребывания. Подать там заявление от имени принимающего меня на частной квартире лица. Завизировав заявление, ехать в ОВИР и получить там регистрационный бон. Я обозлился.

Спросил: «А нельзя ли без ОВИРа, без милиции и без частного лица. Лицо это живет в сейчас в Италии и участвовать в столь важной для Российской Федерации процедуре, как регистрация прибывшего в Москву на шесть дней иностранного гражданина, никак не может».

Глубоко вздохнув, девушка произнесла: «Ну тогда мы сами все сделаем, зарегистрируем вас так, как будто вы в гостинице живете. С вас 1500 рублей».

Знакомая картина – туфта, обман и обдираловка. Отдал ей деньги.

– Приезжайте завтра!

Не отпускает меня Новинский бульвар.

Решил пройтись по Новому Арбату. Натолкнулся на суровую тетю, вещающую голосом диктора Левитана:

– Вот вы все мимо идете и не знаете, что в этом здании, в подвале, публичный дом. Там содержатся восемьдесят девушек на положении заложниц. Над ними издеваются новые русские и заграничные богатеи. Слушайте, слушайте правду! Преступный капиталистический режим олигархов превратил наш народ в сборище алчущих денег скотов. Без чести, без совести. В преступную банду кретинов, насильников и эксплуататоров. Все идет на продажу. Родители продают своих детей за границу. Там их насилуют и убивают…

Ушел поскорее от тети.

Зашел в Дом книги. Цены кусачие. Персонал не обучен. Девушки в униформах скучают. Компьютер не знает, есть книга в продаже или нет. Поражала широта репертуара. Кому было выгодно нас всего этого лишать? А сейчас поздно. Другое время. Хорошая книга никому не нужна. Нужно развлечение.

Купил русский орфографический словарь. Когда платил, кассирша заметила горько: «Как у вас денег много! Тут работаешь, работаешь. С утра до вечера. Всю жизнь. И ничего не наработаешь! А они, вишь, приходят, у них денег – полный рукав».

Я разозлился.

Сказал ей: «Тут у вас веревки крепкие, добрые. Привяжите к люстре и удавитесь!»

Кассирша злобно глянула в мою сторону, искривила лицо, а потом вдруг заплакала. Тяжело и жутко. Опять я виноват. Кассиршу обидел.

…

Поймал машину. Шофер выглядел как этнический кавказец.

– Вы грузин или армянин?

– Пополам, оба.

– Значит, исходя из современной политики российского государства, надо одну вашу половину выслать в Тифлис, а вторую в Ереван.

Шофер рассмеялся и рассказал: «Я закончил в семьдесят пятом геологоразведочный. По распределению поехал в Сургут. Там до сих пор живу. Там дети. Там мой дом. Меня в Москву послали от фирмы. Зарабатываю всего пятьсот баксов. А тут однокомнатную квартиру снять – пятьсот стоит. Вот и ишачу. Да еще и гонения на грузин начались. Вы скажите, чего они к нам привязались? Зачем оскорбляют народ? Три раза меня останавливали, документы проверяли. Один раз, ни слова не говоря, в милицию отвезли и побили. Все деньги взяли, пятнадцать тысяч рублей, и выпроводили. Сказали, побежишь жаловаться, узнаем, найдем и все кости переломаем. А нам за это ничего не будет. Мы для них не люди. Они нас так и называют – звери! В Сургуте лучше».

Приехал домой. Включил телевизор. Показывали какие-то драки между солдатами. Диктор говорил сурово-ласково: «Во время смотра солдаты выказали патриотизм, стойкость, готовность поразить врага в любой точке мира. Поэтому и называют наш спецназ – лучшим в мире!»

Какими были, такими и остались. Все патриотизм выказывают. Сами себе мозги промывают. Это тутошним людям так же привычно как уткам и лебедям перья чистить.

…

Был сегодня на Старом Арбате. Холодно. Минус три, влажность сто процентов и ветер дует. Спасибо английскому пальто – защитило от стужи. Не выдержал, зашел в сувенирную лавку и купил палехскую шкатулку за пять тысяч рублей. Ничего с собой поделать не могу – каждый раз шкатулки покупаю. Дарю потом людям, которые их не ценят и не понимают. А эту красавицу шкатулку себе оставлю.

Рождество. Письмо чистое. Краски нежные. Бриллиант. На черном лаковом фоне горки иконные желтые, охряные и зеленые. В них – «пещеры». На заднем плане русский конфетный город. Дерево оливковое, пышное. Два ангела золотокрылых перед запеленатым младенцем преклоняются. За люлькой телец с телицей, царство животное пришло поклониться младенцу. Богородица в красном лежит, на три расцветших цветка смотрит. Три цветка – Троица, рождением младенца полноту обретшая. Иосиф – могучий как Илья Муромец – смиренно рядом сидит.

Вот она, русская идея, на ладони умещается. Светится вся, переливается. Черный фон это русская угольная жизнь. В ней чернота беспросветная, беспримесная. Жирная. Из нее цветной кристалл рождается, сказочный вертеп. Святая плазма на антраците сублимирует. Сладостный мир. Умиленность. Картиночка. Для сердца и для глаз отрада.

…

От Арбата к Манежу пошел. Вот тебе и на! Уже новый выстроили. Быстро. Два года назад только обгорелые стены стояли. А внутри, в подвале «Дом фотографии». Пиршество. Подземная галерея, зал размером с футбольное поле. Нашел там фотографии Мохорева. Вот мастер. Как Вампилов – на совковом материале милых людей показывает. Эротика милосердная. Редкий дар.

От фотографии – к картинам.

Парк культуры. Мост. Дом художника, огромный сарай для искусств. Тут много, много цветастых картин висит. Эти произведения бывших советских академиков ничего кроме раздражения не вызывают. Нет в них ни иконной силы, ни палехской нежности и упрямой декоративности. Нет в них и духа модерна. Так. Застряли люди в Совке. Даже не застряли, а сами себя туда поместили. Как рыбок в аквариум. И плавают там с Шишкиным и Куинджи. А об океане и не мечтают. Грустно и поучительно. У Палеха – мастерство. Мир этот, конечно, ремесленный, но честный. А у современных айвазовских нет ни мастерства Айвазовского, ни пронзительности Саврасова, а только упрямство, серая мастеровитость, не осевшая муть оптической реальности, от которой они так и не смогли оторваться.

…

Был на пятидесятилетии Второй школы. Торжественный вечер в бывшем Дворце пионеров. Так себе представление. Потом в школе тусовались.

Какая радость старых друзей повидать! Из нашего класса было всего пять человек – Жек, Апоня, Аська, Мо и Ко… Жалко, что так мало. И учителя наши не приехали. Не было ни Германа, ни Фела, ни дяди Яши. На Шефа смотреть больно, так постарел, скукожился. Но все еще сдержан и галантен. Школьники этого больше всего в нем и боялись – сдержанности. Внутреннего спокойствия и достоинства. На этом фоне наши шалости и гадости особенно хорошо были видны. Внимательно слушал речи и выступления на вечере. Не концерт меня интересовал, а отношение – оставшихся к современному политическому режиму. Быстро понял – его боятся. Как всегда на Руси царя и опричников боялись, так и сейчас. Формы – и режима и страха перед ним, конечно, изменились, мутировали, но суть осталась. Не страна, а пирамида. Только из-за этого уехал бы и сейчас. Слишком часто эта пирамида превращалась в лезвие, которое резало по живому.

Смотрел новости. О ракетно-бомбовых ударах в Чечне рассказывают без стеснения, как будто это не Россия, а Гондурас и умирают там не граждане России, а зулусы японские.

Плохо то, что россияне привыкли к запаху смерти, коктейлю из казенных сапог и выхлопных газов.

Сложите вместе отчаянье обнищавшего пенсионера, ужас обывателя, постоянно нарушающего закон, чтобы хоть сколько-нибудь заработать, и радость неправедно разбогатевшего нувориша. Добавьте к этому тухлую красную рыбу, гнилые пельмени, хамство и грязь в общественном транспорте, антисанитарию в магазинах, бычьи глаза всяческих охранников, омоновцев, полуразрушенные дома, астрономические цены на жилье, запах кошачьей мочи в подъездах, лживое телевидение – и вы получите московскую жизнь.

Бывший друг заявил мне, что мое отношение к Москве это только рефлексии ослабевшего интеллектуала. Нет у меня рефлексий! Только констатации. Ослабел, действительно, мой кишечник в борьбе с красной рыбой и пельменями. Два дня лопал, лопал. Потом догадался, что рыбка-то, с душком, а пельмени нечисто сделаны.

И нос мой тоже ослабел от постоянного обоняния выхлопных газов. На шестом этаже шикарного дома на Ломоносовском проспекте нельзя было форточку открыть, так воняло. И вот, что странно – цена многих квартир в сталинских домах подбирается к полумиллиону долларов, а подъезды в них грязные и вонючие, зачастую и сами квартиры выглядят как трущобы.

Меня спросили – где это ты ощутил имперскую вонь?

Я ответил – вы, господа, ко многому так привыкли, что и не замечаете вовсе, где и как живете. Вся Москва – скопление имперской вони. Посмотрите, как в ворота Кремля въезжают лимузины сатрапов, как разгоняют менты пеший народ и перекрывают дороги, отчего обычные люди должны стоять в бесконечных пробках. Улицы, стены, полы, потолки – грязные, обшарпанные. В метро душно, там воняет потом и перегаром. Владельцы не по чину шикарных Мерседесов и БМВ наглы и высокомерны. Про откаты, криминальное обналичивание я уже и не говорю. А тут еще и политические убийства начались, одно другого страшнее и гнуснее. Женщину убили красивую. И бесстрашную. Критика режима отравили в Лондоне. Это все и есть – имперская вонь. Смеются. Дурак мол, что с него взять?

…

Долго говорил с бывшим другом. Умный парень. Три часа хвалил новую Москву и самого себя. Он и профессор, и гениальный писатель, и успешный бизнесмен. По всему миру ездит. Хочет купить остров в тропиках. Режимом доволен. Я ему посоветовал купить островок рядом с Соловками – не далеко ехать будет.

К хвастовству я отношусь спокойно, и успехи друга меня радуют. В его речи проскальзывало, однако, что-то особенное, наше, русское – желание пусть косвенно, мягко, но смешать собеседника с грязью, дискредитировать его жизненную позицию. Ну что же, я ведь и сам такой. Я не отвечал, помалкивал, потому что хотел понять. Но так и не понял.

…

Был в Кремле. На входе проверка. Все металлическое – клади на стол и шагай сквозь магнитную арку. А внутри крепостных стен иди только по дозволенной полосе. Шаг в сторону – свисток и окрик милиционера. Лагерь. Политическая структура России оставляет на всем свои отпечатки. Структурирует жизнь. Топай, где положено, а в политику не лезь.

Успенский собор. Снаружи – упрощенный до тривиальности собор святого Марка в Венеции, внутри – палехская шкатулка. Зато старые иконы это что-то настоящее. На них божественное находит материальное воплощение. Святой Георгий красный. Богородица на обороте. Проняло меня крепко. Насквозь. Странно, в Бога не верю, а пронимает. До оцепенения. Такое восхищение. Такая радость, что вот оно, чудо – смотрите, здесь, перед вами. Значит, есть еще не высохший источник в душе! Не все перегорело.

Вышел из собора на площадь, и все прошло, фонтан живой воды бить перестал. Еще гаже показались лица туристов, еще злее и высокомернее рожи топтунов и охранников.

«Человек это загадка»,  – справедливо заметил защищающийся от нападок, безденежный эпилептик Достоевский. Об этом я думал, когда ехал в Измайлово, покупать еще одну палехскую шкатулку.

«Зачем тебе еще одна шкатулка?» – спрашивал я себя. Тоскливо осознавая, что через десять минут приеду на дурацкий рынок сувениров. Буду искать шкатулку, найду и куплю. Увезу ее домой, а потом не буду знать, что с ней делать. Подарить жалко. Не потому что жалко. А потому, что никто уже давно материальные предметы не ценит и не любит. Да еще – пятьсот туда, пятьсот обратно. Прав был огорченный писатель. Загадка. Спасибо еще, интересный шофер попался. Бывший военный. Воевал в Анголе, в Афганистане, в Чечне. Командир вертолетного звена. Вот, оказывается, для чего я в Измайлово еду. Чтобы по дороге одну историю проверить.

…

Обратно ехал на такси с разговорчивым таксистом. Это был недалекий, курносый дядя с слезящимися глазами. Шестидесяти примерно лет. Говорил он всю дорогу от Измайлово до метро Университет. Я старался ему не мешать. Поощрял его вопросами.

– Да, масоны всем правят. С царских времен. Ведь тогда как было? Банкиры все евреи. Их деньги, их проценты. Но царского добра не тронь! Они царя ограбить не могли. Так революцию устроили, царя расстреляли. И вообще всем завладели. Вы думаете, Ленин кто? Бланк он. Жид. Троцкий – Бронштейн. И Горбачев и Ельцин тоже евреи. А Березовский и Гусинский сообразили – на власть стали тянуть. Ну, им дали еще денег и из страны поперли. А Ходор, тот вообще президентом заделаться хотел. Его раз предупредили – не лезь, жидюга, в политику. Два предупредили. А потом, когда он уже улетать намылился – хвать за жопу. И посадили. Потому что, если вор – сиди и бабло пили.

Вы знаете, кто таксопарки разгромил? Лужков. Настоящая фамилия Кац. Сколько домов понастроили. А дороги только для подъезда к рынкам. Строят, строят. Москва пухнет. Черных везде толпы гуляют. А транспорт стоит. Третье кольцо, зачем оно? Для торговых центров только! Ни такси, ни скорая до места добраться не могут. Скоро все в небо полетит.

Я стою сейчас на точке. В Измайлове. Мафии деньги за нее плачу. А кто хозяин точки? Опять еврей. Мильчик, козел тот еще. Носатая харя. Ух, гадкий. А раньше так было – ты выезжаешь на рейс, плати диспетчерше двадцать копеек. Ты еще ничего не заработал, а уже – плати. Я был шляповозом. По Москве мотался.  – Шляп развозил. Шляпа, известно, больше двадцати копеек не даст на чай. Бывало иногда – целый день мотаешься, а привезешь пять рублей. И холостого пробега сто километров. Была тогда такая штука – две иголки вставляли умельцы в счетчик. За иголки тоже платили. Я учился только шесть классов, без образования. Всю жизнь шоферить хотел. В такси, чтобы. Люблю с пассажирами разговаривать. Один раз посадил я одну шляпу. В семидесятых годах было. То ли армян, то ли азер. Говорит, я тебе бутылку коньяку дам вместо денег. Я взял, интересно. Ну и че? Выпил на следующий день, с женой, братком и напарником Вовочкой. Жена кормила тогда сына моего младшего, Антошку. Он потом в пятнадцать лет разбился насмерть на мотоцикле. Она этот коньяк только пригубила, а я, браток мой Аркашка и сменщик выпили бутылку. И начало нас часа через три крутить. У жены менструация началась, и две недели лило. У меня глаза чуть не вылезли. Аркашка блевал целый день, а сменщик мой, Володька, как бык здоровый, даже в больницу попал. Левую сторону у него парализовало. Вылечили. Только после рот у него дергался. Древесный спирт был в том коньячке. А сейчас люди вообще как черви от ядовитой водки дохнут. Льют в бутылки чего попало, этикетки фальшивые наклеивают. Известное дело. А евреи всем этим управляют. Из ложи. Есть такая всемирная ложа. В Иерусалиме. В храме ихнем собираются, в убежищах атомных. Понастроили там. И управляют оттуда. И Ходор там был. А сменщик мой, Володька, тот с лестницы упал. Дома. Сломал ребра, большой палец и нос. А накануне мне сон про него приснился. Будто он один в комнате большой. Стоит просто. Я проснулся. А он мне звонит, Коля, говорит, приезжай скорей, я с лестницы упал, мне нос начисто снесло. Я к нему поехал, а по пути аварию сделал. Меня сменщик без носа ждет. А я ментов дожидаюсь, мне весь зад другое такси разбило. Так он потом без носа и жил. И рот у него дергался. Убили его в начале девяностых. Случайно. Разборка у бандитов была с ментами. Его и зацепили. Из автомата, кажись.

…

Как мне уезжать – естественно туман мертвый. Ни зги не видать. Шофер такси не видел светофоров. Я побаивался, таксист только смеялся.

– Это разве туман? Это молоко, а бывает и сметана!

Высадил меня во Внуково прямо в грязь. Я вылез, почистился, пошел на регистрацию. Зарегистрировался, прошел контроль. Перед посадкой зашел в беспошлинный магазин. Оставалась у меня одна бумажка – тысяча рублей. Смотрю,  – стоят на полке коробочки Шанели. Ага, думаю, вот подарок для дочек или жены. Сам в руки просится. И за шкатулки не стыдно будет. Шанель! Черная шаль, смуглая рука в браслете, шик! Купил, спрятал в сумку.

Вышли на улицу. Туман еще гуще сделался. Зашли мы в длинный автобус. И простояли в нем полчаса. Никто нам ничего не сообщал. Водитель ушел куда-то. Туман. Никого из официальных лиц нет рядом. Что делать? Прошло еще полчаса. Немцы начали роптать. А русские ждали терпеливо. Им не впервой. Я думал: «Вот оно. Иные через повешение. Другие от старости. А я, стало быть, через туман».

Почему я на родине все время о смерти думаю? Да, толстый, холестерин, неврастеник. Трус. Но тут другое. Глубоко совковое. Не верит раб, что он свободен. Как животное, которое на волю отпускают. Клетка открыта, а зверь, сидит, бедный, сжавшись в комок, в грязном углу, трясется. Думает – побегу, тут-то меня и пристрелят. Охотники. Наблюдатели вечные. Они.

Ты уехал, стал гражданином свободной европейской страны. Горд как страус. Иностранец! Мечта идиота. А в душе – ты до сих пор не веришь, что родина тебя на свободу отпустила. Трепещешь и мести ждешь. Вот она месть – туман. Не отпустит тебя Москва. И не рыпайся. А не туман, так самолет. Поломка, взрыв. Пилот неграмотный. Арабы-террористы. Кроты. Шпионы. Или усталые, небрежные лоцманы. Тухлая рыба. На худой конец – неосторожные курильщики в туалете.

Влезли, наконец, в наш аэробус. Пилот объявил, что задержка произошла не по его вине.

– Нам не давали сесть. Заставили зачем-то кружиться над Москвой.

Я успокоился. Пронесло на этот раз. Достал из сумки серебристую коробочку Шанели. Полюбоваться. Представил себе, как вручу её дочке. Любовался-любовался, но что-то мешало, а что – сам не знал. Тупой. Догадался. На коробочке было написано – «лосьон употреблять после бритья. Для сухой мужской кожи».

(2006)

Дополненная реальность

Внутри миров Босха

Беседа Олега Бугаевского с Игорем Шестковым.

Опубликована на интернет-портале АртМосковия 2 марта 2021 года.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: «До того, как стать писателем, Игорь Шестков был художником» – сказано в аннотации к вашей новой книге эссе о мастерах прошлого «Шарманщик с улицы Архимеда», вышедшей в издательстве Алетейя в Санкт-Петербурге. Говорят, не бывает бывших спортсменов – а бывают ли бывшие художники? Вы продолжаете сегодня рисовать? И как у вас происходил этот переход – от рисования к писательству? С чем он был связан?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Разумеется, бывшие художники бывают. Например, я. Я рисовал с двадцати лет. Страстно и радостно. Даже посещал одно время по воскресеньям частные уроки рисования и живописи у «старого мастера», ученика Малевича и Фалька, Моисея Тевелевича Хазанова. Рисование помогло мне вначале не сойти с ума во время обучения на мехмате МГУ (математика была мне глубоко чужда, такое бывает), а потом помогло выжить во время бесконечно долго тянущихся десяти лет работы в научно-исследовательском институте. Бессмысленной и неприятной для меня работы (и такое бывает). В середине восьмидесятых я участвовал в общих выставках художников-нонконформистов Московского Горкома Графиков на Малой Грузинской улице, показывал там абстрактные композиции, сделанные под влиянием знаменитого иерата Михаила Шварцмана. Судьба сложилась так, что я рисовал и в Германии. Первые шесть лет эмиграции. Потом наступило горькое прозрение. Как ни странно, прозрел я после формального успеха. Министерство культуры Саксонии (я жил тогда в саксонском Хемнице) оплатило и выпустило к моему сорокалетию цветной каталог моих графических работ, которым я поначалу очень гордился. А затем… Затем, листая этот каталог, я вдруг понял, что работы мои – так себе. Не убеждают. Ужасно! Какое-то время я еще рисовал, потом перестал. Уничтожил почти все мои рисунки, о чем не жалею. С тех пор я практически не рисую. Любовь моя к искусству, особенно к старому, немецкому и голландскому и к экспрессивному европейскому искусству первой половины двадцатого века, однако, не прошла. Я жадно посещал музеи и галереи, фотографировал картины там, где это было возможно, покупал каталоги, размышлял и писал о предмете своей любви. По-немецки в середине и конце девяностых годов вышли две небольшие книги моих эссе. По-русски сборник моих эссе «Солнце в футляре» впервые напечатал Сергей Юрьенен в своем издательстве. Для книги «Шарманщик с улицы Архимеда» я собрал свои тексты об искусстве разных лет. Как такового перехода от рисования к писательству у меня не было. Рисовать я перестал года за два до конца двадцатого века, а писать прозу по-русски начал три или четыре года после начала века двадцать первого. Рисовать словами, предложениями и абзацами – оказалось для меня куда интереснее и плодотворнее, чем тушью или акриловыми красками. Объяснить это я не могу. Иногда, для того, чтобы найти наконец свой путь, приходится вдосталь поплутать в жизненном лабиринте и съесть не один пуд соли.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Совершенно гениальна описка в главе о Бруно Шульце – «качество этой графики оставляло жалеть лучшего…» Действительно – лучших, не попавших в ваши замечательные обзоры, остается только пожалеть! Чем, на самом деле, обусловлен подбор героев – Бруно Шульц, Альбрехт Дюрер, Лукас Кранах, Иероним Босх, Франсиско Гойя, Феликс Нуссбаум, Томас Ранфт, Михаил Шварцман? Ведь при переезде в Германию, как вы пишете, появилась возможность побывать во многих музеях и увидеть разных мастеров…

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Вынужден вас огорчить. Жалеть? Да. Во всяком случае, графика Бруно Шульца великолепна. Качество иллюстраций Шульца в польской книге действительно оставляло желать лучшего. Позже я нашел другие книги и интернетные публикации Шульца и смог по-настоящему хорошо рассмотреть его работы. Оригиналы Шульца я видел на небольшой выставке в Польском культурном центре в Берлине.

Чем обусловлен мой выбор художников? Я пишу только о художниках, работы которых чем-то поразили меня – как например фрески Феофана Грека в церкви Спаса Преображения в Новгороде или картина «Солнце в футляре» сюрреалиста Ива Танги в музее Пегги Гуггенхайм, на Большом канале в Венеции.

Поразили меня и таинственные, ни с чем не сравнимые живопись и графика московского художника Михаила Шварцмана. Его работы я наблюдал впервые в присутствии мастера и его жены в их коммуналке недалеко от Кабельного завода в конце семидесятых годов. Они радикально изменили мою жизнь. Я стал подражателем Шварцмана. Позднее, уже в Германии, преодолев эту напасть и набравшись нового, не советского опыта, я просто должен был написать о нем.

О Лукасе Кранахе Старшем я писал просто из-за благодарности. Я был благодарен Кранаху и его школе за его прекрасные работы, которыми я наслаждался в музеях всего мира. Особенно много их в немецких музеях и церквях. Я неоднократно бывал в Виттенберге, где Кранах жил и работал, в Веймаре, где он умер и похоронен. Посетил и баварский Кронах, в котором Кранах родился и вырос. География этого городка помогла мне понять происхождение некоторых странных особенностей его ландшафтов.

На большой выставке гравюр Дюрера в Нюрнберге меня особенно заинтриговала его знаменитая «Меланхолия». Прочитав несколько книг о ней, я понял, что эта гравюра – загадка. Не расколотый еще орех. Мне очень захотелось его расколоть. Для начала пришлось прочитать огромный двухтомный фолиант Петера-Клауса Шустера, в котором собраны все вообще возможные интерпретации «Меланхолии». Затем, пришлось поездить по музеям, чтобы посмотреть работы Дюрера в оригинале. Через несколько лет занятий Дюрером я понял, что этот орех не надо раскалывать. Потому что…

Живопись Иеронима Босха сыграла в моей жизни особую роль. Босх предоставил мне на своих полотнах – убежище. Как доброе посольство иностранной державы. Несмотря на все ужасы, внутри его миров мне было уютнее, чем в моей обычной советской жизни. Мысль – волей или неволей – обращалась к его образам. Когда на его родине, в Хертогенбоссе городские власти организовали выставку, приуроченную к 500-летию его смерти, я купил цифровую камеру и поехал в Голландию. Отчет об этом путешествии читатель найдет в моей новой книге. В том же году музей Прадо в Мадриде показал огромную выставку работ Босха. И туда я тоже летал, и об этом путешествии написал.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Пятитомник ваших трудов, куда входит и этот сборник эссе о художниках – солидное по нынешним временам издание. Рассказы и повести, автобиографические заметки, записные книжки… При этом на обложках – в основном, работы известных (и неизвестных) мастеров, и, кажется, только на одной из них – репродукция вашей картины. Это сознательное разделение «вечного» и «современного»? И отчего вы сами не оформляете свои книги?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Моими собственными графическими работами, как я уже говорил, я недоволен. Но эта работа, правая часть большого, почти шестиметрового триптиха, сделанного мной к Всемирной Выставке в Ганновере 2000-го года – показалась мне подходящей к тому прозы «Покажи мне дорогу в ад». И я предложил ее дизайнеру «Алетейи», Ивану Граве. Иван – прекрасный мастер, профессионал, я не смог бы сделать такие хорошие обложки, какие делает он. Поэтому я уступаю ему эту работу. Но картинки на обложку присылаю ему я. Так мы разделяем труд.

Ни о каком сознательном разделении «вечного и современного» и речи нет.

У книги страшных рассказов «Фабрика ужаса» (Алетейя, 2020) на обложке – фотография стены одного известного берлинского дома. Эта стена долго привлекала туристов со всего света – своими граффити. Сейчас ее не видно. Вплотную к ней построили новое здание. На обложке книги «Сад наслаждений» (Алетейя, 2020)  – фрагмент огромной фрески на остатках Берлинской стены. У книги «Шарманщик с улицы Архимеда» на обложке картина немецкого художника Феликса Нуссбаума. Творчеству этого художника, отправленного вместе с женой из Брюсселя в Освенцим в 1944 году и там убитого, посвящен на его родине, в Оснабрюке, целый музей. Одно из эссе моей книги – о Нуссбауме. На обложке последней, пятой моей книги, выходящей в Алетейе, «Дорогая буква Ю»,  – работа одного чешского художника, написанная сто лет назад. Для фона задних обложек всех пяти книг использовалась графика Босха и Гойи.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Посещение музеев и галерей, рассматривание альбомов живописи и графики и размышление об увиденном – всегда было и остается вашим любимым времяпрепровождением. Согласен, даже чтение газет, как писал Довлатов,  – тоже работа писателя. Хотя, тот же Гессе был уверен, что любой рабочий, узнав о том, на какие мелочи он тратит дни, недели и даже месяцы – созерцание жизни и праздные размышления – ни за что не подал бы ему руку. В эмиграции вы сразу заняли творческую позицию наблюдателя, занявшись, как вы пишете в книге «Дорогая буква Ю», «блаженным ничегонеделанием – бессмысленными делами», или был период принудительных, так сказать, рукопожатных работ?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Относительно вашей первой фразы. Не всему написанному надо верить буквально. Даже если на обложке книги стоит «Автобиографические заметки». Дело в том, что писатель, пишущий обычно так называемую «художественную прозу», не может взять и просто так написать что-либо о себе. Он лучше других понимает, что он сам, как, впрочем, и любой другой человек,  – не является единством. Человек, его сознание – это всегда вариация человека. Короб копошащихся смыслов. Конкурирующих мыслей и образов. Зачастую – хаос. Кроме того, сами смыслы, мысли, образы – многоэтажные, нестабильные, постоянно меняющиеся, переливающиеся друг в друга, играющие в чижика, вращающиеся вокруг нескольких осей. Да еще ложные воспоминания… амбиции… актерство…

Короче, все мы чижики и, что о себе ни скажешь,  – все уже неправда, все уже утонуло в бездонной глубине и выплывет ли снова на поверхность – непонятно. Потому писатель старается в своей прозе – побыстрее опереться на предметы, пейзажи, архитектуру, погоду… а мысли и эмоции повесить на литературного героя, и этот бедняга должен подчиняться воле своего создателя, хотя бы какое-то время, чтобы хаос не прорвался в текст.

Да-да, писатель, пишущий «автобиографические заметки», часто врет как сивый мерин… потому что ему приходится играть незавидную роль собственного литературного героя. Выдуманного героя. Ну и конечно пытается «красотами стиля» и «доверительной интонацией» придать своим писаниям правдоподобность, пробудить в читателе доверие.

Так вот… хватит теории. Да, я работал в Германии на вполне официальных рабочих местах. Год был хорошо оплачиваемым «директором Русского культурного проекта». Устраивал различные мероприятия (видите, использую ненавистный канцеляризм для правдоподобия), так или иначе связанные с русской культурой. В некоем клубе. Сам прочитал для публики доклады о Кандинском, Габо, Врубеле, русской иконе, Шварцмане, Булгакове. Показывал слайды. Знакомые актеры разыгрывали сценки, чтецы читали литературу Толстоевского, клубные дамы готовили блины с икрой, певцы пели арии из русских опер и романсы и прочее и прочее. Несколько лет работал галеристом в одной из городских галерей. И еще некоторое время проработал в музее Ван Де Вельде. Водил экскурсии и охранял серебряные ложки и мебель. В очаровательной вилле, похожей на огромный комод. Были, конечно, работы и похуже, о которых неприятно упоминать. Все бывало. Какое-то время продавал свои картины.

О позиции наблюдателя. Несмотря на то, что я с тех пор, как мы расстались с женой, а произошло это довольно быстро (эмиграция часто уничтожает брак), жил с немками и общался только с немцами, несмотря на мое, потом и кровью завоеванное немецкое гражданство,  – немцем-аборигеном ни в Саксонии, ни в Берлине я так и не стал. Хорошо это или плохо – не знаю. Был и остался наблюдателем. Хотя, если не лукавить, я был наблюдателем и в СССР. Может поэтому и стал в конце концов писателем. Ведь наблюдениями надо периодически с кем-нибудь делиться.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Ваш стиль в искусствоведческой, не побоимся этого слова, прозе индивидуален, как и должно быть, и даже контуры общеизвестных событий у вас свои, персональные. Вы словно «ощупываете», то бишь изучаете вслух, на письме, не только картину, но и мнения о ней, историю создания… Пишете, словно для себя, а получается, что мысль оригинальна и вполне себе конкурирует с официальными мнениями: «Грубые немецкие распятия – вызов сладковатому итальянскому искусству». Это результат бесед, пускай даже с самим собой, приватных лекций – или просто мнение «частного лица»? Ведь общие рассуждения, пишете вы, «даже такие красивые, как у Бруно Шульца», давно перестали вас убеждать…

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Несчастные ученые искусствоведы, чаще всего маскирующие свое несчастье всезнайством, высокопарностью и несносным многословием, не имеют право привести в своих статьях ни одного непроверенного факта, ни одной не доказанной теории. Любое их высказывание, даже самое невинное, может быть легко оспорено, если за ним не стоит запись в архиве, или хотя бы упоминание в письме бухгалтера, современника субъекта их исследований. А что, например, писать о Босхе, когда от его жизни, кроме картин, остались только три или четыре скупые записи в архивах. А сам он не оставил ни одного письма, ни одной записочки, потому что скорее всего был неграмотным. Как расшифровать его аллегории и символы, если он наверняка и не понял бы такие слова – аллегории и символы. И не оставил нам никаких ключей.

Я не исследую картины Босха или Гойи. Точнее – исследую, но не как ученый, а как благодарный зритель. Я пишу о них, как о реальных сценах, я вхожу в эти декорации, как в реальный лес, я подчиняюсь их правилам игры, я вхожу в красочную плоть их персонажей, и так пытаюсь оживить их. Подарить им существование. Поделиться бытием. Высказываю предположения, основанные только на моем опыте созерцания и жизни внутри картины. Специалисты при желании найдут у меня очевидные ошибки. Кстати, искусствоведы не раз читали мои тексты об искусстве и часто меня хвалили. Хотя один раз, но только один – нашли у меня фатальную ошибку. Я написал где-то, что крестьянин у Дюрера несет корзину с картошкой. Рецензент местной газеты был безумно рад опозорить меня. Написал об этой картошке целую статью. Я сгорал от стыда. Досадная ошибка. Потом меня успокоили. Оказалось, что этот рецензент лет десять назад написал, что мол, Гёте поехал в карете к вокзалу в Веймаре.

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Есть ли кто-нибудь из современных писателей и художников, интересный вам как мастеру слова и кисти?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Мой ответ вас возможно разочарует. Лет десять назад я перестал посещать галереи современного искусства. Потому что то возмутительное шарлатанство, которое сейчас называется инсталляцией, хепенингом, концептуализмом и прочими словами-пустышками мне не интересно. Это мусор. А с писателями дело обстоит так: я могу читать по-немецки, но не получаю от этого удовольствия и не могу потом сказать, что хорошо, а что не очень. Поэтому я не читаю по-немецки ничего, кроме новостей, расписания автобусов и искусствоведческих книг. А по-русски – читаю. Но не книги, а только несколько страниц из книги. Обычно одного абзаца бывает достаточно…

ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Благодарю за честный ответ. И все-таки желаю новых открытий, и удачи вам в дальнейших наблюдениях и исследованиях.

Обманы и иллюзии

БЕСЕДА АНДРЕЯ МОРТАЛЁВА С ИГОРЕМ ШЕСТКОВЫМ

Опубликована на интернет-портале Русская Жизнь 11.03.2021

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: В одной из бесед с Иваном Толстым на радио «Свобода» вы пришли к выводу, что героя не одной лишь повести «Покажи мне дорогу в ад», о которой мы сегодня поговорим, постоянно затягивает какое-то инфернальное «пространство». Это чуть ли не параллельный мир, в котором он, словно в страшном сне, о котором вы пишете в начале, проживает не-свои жизни. В реальности для вас самого сон оказался явью, и «страшное» пространство обернулось новой эмиграционной Родиной. В связи с этим возникает вопрос: возможно, это раздвоение не пространства, а самого автора-героя? И уж после, вы правы, близнецы встречаются и живут в одном времени, одном месте и одной судьбе где-то на окраине Берлина? Или в центре, неважно.

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Реальное пространство, разумеется, никогда не раздваивается, а остается самим собой и мреет в своей ньютоновской трехмерной косности или в эйнштейновской относительности (выбирайте сами), лениво, как пресытившийся демиург, поплевывая и на обезумевшее человечество и на каждого из нас в отдельности, в том числе и на вашего покорного слугу. И обычное время течет себе как широкая река, не замечая ни тикающих часов, ни тикающих бомб, ни их создателей, не завихряясь, не останавливаясь и не меняя направления.

Но наше сознание, наше восприятие, и, главное, наша (всегда работающая в обратном времени) память – показывают нам совсем другую картину. И как бы мы сами, соперничая в усердии с тупицами-учителями, тупицами-профессорами и тупицами-политиками не убеждали себя в том, что мир прост, как часовой механизм, нуждающийся в подзаводке, наша истинная реальность, другая реальность не выпускает нас из своих железных когтей. Преимущество писателя в том, что он может (и должен) воспроизводить эту реальность в своих текстах, не обращая внимания на возмущенные крики Смердяковых.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: А как же реализм?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Его нет, и никогда не было. Одни обманы и иллюзии.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: А как же «Война и мир»?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: А вот как. Весь этот длиннющий, безбожно затянутый роман – не более чем выдумка. Вымысел. Фантазия. Фата-моргана. Его герои, их характеры, события, картины ничего общего с действительностью не имеют. Все они искусственные, ловко замаскированные под «народные» или «дворянские» типы, гомункулы. Широкой русской публике, а главное – ее поводырям лестно представлять Россию и русский народ так, как это сделал Толстой в своем эпосе. Отсюда и популярность этой грандиозной подделки. Сам автор, кстати, называл в конце жизни «Войну и мир» – «дребеденью многословной». Теперь пора прямо ответить на ваш вопрос. Нет, моих героев не затягивает «какое-то инфернальное пространство». Не только мои герои, но все мы живем в этом инфернальном пространстве, в пространстве страха и смерти. Наша ложная память играет с нами в зловещую игру. Нас посещают видения. Бытие постоянно расслаивается как ноготь на ноге. Да, пространство человека усложняется, раздваивается, когда он оставляет родину. Потому что его двойник остается дома. И несчастный эмигрант мыслями и чувствами против воли переносится в своего не уехавшего двойника. И вынужденно проживает две жизни – настоящую и фантомную.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: В любом случае давайте «разберем» этого Гарри, как некогда в кино. Например, как его занесло в Париж накануне Варфоломеевской ночи? Еще недавно он сидел на своей помолвке в кругу семьи, словно в буффонаде Кустурицы, вновь не осознавая, как сюда попал, сбегал из-под венца, встречая то женщину-змею, то вишневого старца и попеременно обнаруживая в карманах то жалкую мелочь, то пачки банкнот, и вот уже начинается настоящая готическая дичь. С добела раскаленными щипцами и обнаженной до пояса женщиной, привязанная к тяжелой железной решетке… И кто этот загадочный монсеньор, делающий его то фатом то палачом?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Нет, мы не будем разбирать Гарри и его манифестации или «аватары» на колесики и винтики. Ведь он не только палач, но и примерный семьянин, служащий банка. Жених, артист, курортник, посредник, повар… Побывал и светским львом в Голливуде, и латиноамериканским диктатором, и королем Бенина и даже матерью Терезой. Пусть себе гуляет и дальше в лабиринте, который он сам себе построил. Как можно разобрать на составляющие фантазию, видение, сон? Ведь мы не какие-нибудь «венские шарлатаны», морочащие доверчивым людям головы уже второе столетие. Мы честные парни.

Как его занесло в Париж накануне Варфоломеевской ночи? А как нас всех занесло сюда, на эту милую планету, охваченную пандемией? Кто знает…

Как Гарри стал палачом? По воле Монсеньора. Кто такой Монсеньор? Персонаж повести. Не более. Не надо поддаваться обаянию симпатической магии. Лучше займемся апофатической теологией. Загибаем пальцы. Монсеньор – не дьявол, не Воланд, не Люцифер, не черт, не Сатана, не врубелевский демон… Он на Гессе похож. На роликах катается. Все про нас знает и поэтому презирает людей. О Моцарте и Жан Поле не говорит. Предпочитает рассказывать всю подноготную о пассажирах в поезде. Показал Кувуклии голую задницу. Мумию Ленина приказал замариновать и зажарить.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: Есть ли логика в метаморфозах Гарри?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Конечно, есть. Но логика эта – внутренняя, внутритекстовая. И искать ее следует в экзотических переплетениях этой готической истории. В подземной башне. А найдя, не стоит делать удивленное и постное лицо – потому что мотивации литературных героев не похожи на мотивации живых людей, и реакции тоже у них другие, и сами причинно-следственные связи в этой темной вселенной, увы, нарушены, как законы физики в черной дыре… а что там делается с классическими единствами, лучше и не упоминать.

Да-с, героев этой повести нельзя, как глубоководных рыб поймать в критическую сеть, вытащить на поверхность и положить на операционный стол, тут же умрут и начнут разлагаться. И исследование их внутренностей под микроскопом не принесет ничего, кроме разочарований. И грубоватый Кустурица тут ни при чем. Скажу вам то, что, уверен, вы понимаете и без меня. Художественное произведение – это не отражение нашей обычной жизни, или автора, или общества, или эпохи в зеркале. Не отражение. Это равноправный партнер писателя. И читателя. И так к нему и надо относиться, если хотите его понять.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: В рассказе «Нордринг» из повести «Покажи мне дорогу в ад» герой каждую ночь занимается сексом с умершей соседкой. Она скачет на нем верхом, словно Маргарита на борове, сам он вспоминает корчмаря из «Бала вампиров» Полански, и еще ведь можно упомянуть гоголевского Хому Брута, как вы считаете?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Да, корчмарь… великолепно сыгранный Алфи Бассом… Мой герой вспоминает его, когда раздумывает о том, как отвадить мертвячку. И грезит о гирляндах из чесночных головок. Себя он с ним не идентифицирует. Хома Брут кончено потеплее, но не горячо. Хома – двоюродный племянник Тараса Бульбы, а мне все это лихое гоголевское казачество, пропахшее потом и горилкой – отвратительно с детства. Маргарита, если я не ошибаюсь, летала на щетке, то бишь на швабре. А на борове, нижнем жильце арбатского особнячка, Николай-Иваныче летала красавица Наташа. И нет, прототип Гарри в этом отрывке повести – это Антон Сомна, главный персонаж другого моего рассказа – «Инес». Так Гарри называет себя в пресловутом детективном агентстве «Аргусово око». Он уверен, что это его настоящее имя.

В рассказе «Инес» – Сомне снится сон, будто он приходит в полицию…

«Открываю маленькую дверцу и попадаю в зал, на противоположной стороне которого стоит письменный стол… за ним сидит симпатичная дама и читает какую-то казенную бумагу. Я иду к ней, под ногами у меня хрустит песок.

Меня зовут Антон Сомна, я забыл, где я живу. Не могли бы вы мне помочь?

Полицейская дама кивает мне почти благосклонно.

Покажите паспорт, господин Сомна.

Я вынимаю из кармана толстую книжечку – и подаю ее блюстительнице порядка. Я знаю, что в паспорте мой адрес не указан, но верю в силу ее власти, верю, что она умеет читать между строк… терпеливо жду… а она листает мой паспорт и водит по его испещренным печатями страницам рукой, как будто читает книгу для слепых. Она кладет паспорт на стол, открывает один из ящиков письменного стола и достает оттуда толстую пыльную книгу… ищет страницу… находит… и кивает удовлетворенно.

Смотрит на меня… в ее взгляде – ледяное презрение. Пауза затягивается. Зыбучий песок у меня под ногами начинает затягивать меня в свои жуткие недра. Я хватаюсь за стол… умоляюще смотрю на полицейскую даму… я готов простить ей ее презрение ко мне… мне только нужно узнать адрес… я хочу домой… лечь в теплый угол и забыться сном.

Наконец она прерывает молчание.

Господин Сомна, вашего имени нет в списке. Но я нашла рапорт полиции Миранды. Вы умерли во сне тридцать четыре года назад, и с тех пор незаконно бродяжничаете в нижних мирах… Поймите, вам нет места среди нас! У вас нет тут пристанища. Я не могу разрешить вам вечно странствовать!

Она говорит, а ее приятное лицо искажается, превращается в морду тукана, за ее спиной отрастают крылья. И вот, она уже раскрывает свой огромный клюв и взлетает.

И зал оглашается ее невыносимым клекотом и скрежетом ее когтей».

Как видите, Антон Сомна хорошо знакомый моим читателям персонаж. Полубездомный, полубезумный, отверженный человек. В определенном смысле – альтер эго автора. Но не совсем. Если копнуть глубже, обнаружится, что Сомна – это производная от сомнамбулы. А сомнамбула (Чезаре)  – один из главных героев немого фильма 1920-го года «Кабинет доктора Калигари», снимали который в ныне уже не существующей студии, расположенной по иронии судьбы недалеко от моего дома. Этот фильм сконструирован так же, как мои рассказы.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: Мне кажется, что в «Нордринге» тоже можно заметить тонкую иронию в стиле того же Полански с его фильмом о вампирах. Очередное развенчание мифа о первобытном мире Восточной Европы, откуда родом вампиры и заодно герой рассказа. А также виртуозная игра на нервах и стереотипах, ведь вампиром то оказалась как раз немка-соседка, а наш герой вполне себе европеизировался, обратился к частному детективу. И снова игра, как у Буковски в «Макулатуре», где ищут умершего писателя Селина. Перекресток миров – этот самый «Нордринг», где оказывается герой – на самом деле, выход из литературного лабиринта?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Мне нравится, что вы свободно интерпретируете мой текст и замечаете «виртуозную игру на нервах и стереотипах» и «тонкую иронию». Для этого повесть и написана. Хотя, на мой взгляд, ирония тут весьма и весьма толстая, и даже является «главной героиней» этого повествования. К тому же, смею вас заверить, вампиров и тем более вампирш в этом рассказе нет. Просто мертвой женщине захотелось заняться сексом с еще живым персонажем. Why not?

Вы часто сравниваете меня с Буковски. Я к своему стыду не прочитал ни одного текста этого писателя. Посмотрел только фильм, снятый по его рассказам моим любимым режиссером Марко Феррери «История обыкновенного безумия» с Беном Газзаром в главной роли. Это потрясающий фильм. Видел я его в «Иллюзионе» в начале восьмидесятых. Он многому меня научил, на многое раскрыл глаза. Я часто вспоминаю его, и мне становится стыдно.

Перекресток миров «Нордринг» – это страшное место. Место, в которое рано или поздно попадает художник.

«Впереди нас сверкала разноцветными огнями громадная футуристическая постройка.

Это что?

Чудесное место. Нордринг. Перекресток миров…

Понятно. Это наша цель?

В настоящий момент – да. Тебя там ждут.

Кто меня тут может ждать?

Не прибедняйся, ты человек известный. Если не ошибаюсь, предпоследняя твоя новелла называлась «Марсианские ликоподы». Так вот, ее прочитали, сочли небезынтересной и… материализовали и оживили все описанные тобой персонажи. В естественном, так сказать, окружении. Тебя ждут для того, чтобы ты сам… выпустил их на волю, перерезал ленточку.

Простите, но моя книжонка – это всего лишь ужастик, легкое, развлекательное чтиво. Почти что пародия. В какую больную голову пришла мысль материализовать летающих электрических угрей и гигантских демодексов? К тому же существующих только в воображении моих героев, сходящих с ума от радиоактивного излучения.

Именно, именно, в твоем тексте действуют не только электрические угри, но и астронавты, ученые, специалисты по паранормальным явлениям. Мужчины и женщины. Милые персонажи, надо отдать тебе должное.

Да, но это условные, упрощенные до функции характеры, облегченные литературные конструкции. Ничего общего не имеющие с живыми людьми. В финале они сами превращаются в чудовищ.

Не собираюсь вступать с тобой в литературоведческие споры. Вот и двери в шлюз. Входи, не стесняйся. Все, что ты встретишь в этом здании – придумал ты сам. Не забывай об этом! Живи своей мечтой, как завещали древние. А я удаляюсь, адьё, терпеть не могу эти командировки!

Он исчез, а я подошел ко вторым дверям… не дверям, а высоким тяжелым воротам с рельефными изображениями распятых обезьян на левой и правой створках.

Из-за ворот доносились яростное рычание, жалобный визг, чавканье и хруст разгрызаемых мощными челюстями костей.

Ворота медленно открылись, и я шагнул в неизвестность».

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: Наверное, вы правы, ведь в следующем рассказе из повести герой уже летит из Стамбула в Берлин, и вы снова рассыпаете крошки намеков вроде книги Лавкрафта. А дальше все новые попадания в «кармические» лунки во время аварии: не Берлин, а Братислава, а далее – бабушкина квартира и наконец, загробная страна, где все как у Босха. И если финальная фантасмагория с парадом чудовищ, в который вливается герой, и есть выход в реальность, то смерть – это, все-таки, не конец?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Конец ли смерть на самом деле, я не знаю. До сих пор никто оттуда не вернулся и нам не рассказал. А единственный человек, воскресший на третий день после распятия, на сороковой день после Пасхи улетел от нас на небо, и с тех пор о нем – ни слуху, ни духу. Но в упомянутой мной выше реальности нашего сознания нет ни рождения, ни смерти, а есть вечное путешествие по земной юдоли. По Иософатовой долине. Печальное путешествие… На вечную жизнь это вымороченное существование однако не похоже. Потому что, хотя одной, окончательной смерти и нет (есть много смертей, после которых Гарри каждый раз воскресает к новой жизни), но есть конец. По достижении этого конца – метаморфоза больше не происходит, действие зацикливается, картины и чувства начинают повторяться. Повторение это ад. И именно в этот ад уходит мой герой вместе с босховской процессией.

«Судя по усилившемуся до боли в ушах реву и блеянью труб, процессия подошла к нашему укрытию. Возглавляло ее большое белое яйцо неправильной формы. Оно катилось по мостовой само собой. Я почувствовал, что в этом яйце – кто-то или что-то сидит. И это что-то знало, что я смотрю на него. И было готово расколоть яйцо и напасть.

После яйца по улице проехала верхом на огромном петухе голая беременная женщина… глаза ее были украшены ужасными бельмами, но она видела. Толстые, похожие на человеческие, ноги петуха были обуты в деревянные голландские башмаки.

Беременная медленно повернула голову ко мне и погрозила пальцем. Я вжался в стену. За беременной шло странное чудовище – вроде бы черепаха, но с овечьими ногами и головой варана. Длинные его уши… доставали до брусчатки. Во рту варанья голова держала колокольчик. На размалеванном панцире черепахи сидела отвратительная уродка-демоница. Она дудела в длинную, изогнутую дудку, из которой валил дым. За черепахой шли демоны-музыканты, один другого причудливее и страшнее…

За музыкантами катилась колоссальная позеленевшая дубовая бочка без крышки. Катили ее демоны в доспехах рыцарей. Все какие-то неправильные, уродливые, жуткие… В бочке корячились обнаженные люди, оттуда доносились стоны и крики. Внутренняя поверхность бочки была утыкана длинными металлическими шипами. Они приносили людям в бочке немыслимые страдания.

Внезапно ко мне подскочил рогатый демон с рыбьей головой. В рыцарских доспехах. Он вежливо поклонился… затем положил трехпалую лапу мне на плечо и моя одежда и обувь, как по волшебству, исчезли, а мое лицо превратилось в шакалью морду. Я был теперь, как и он, облачен в средневековые рыцарские доспехи. На голове у меня был шлем с выпуклым забралом. В левой руке – Алебарда. Правая нога – босая, а левая – в кувшине. На спине у меня вырос горб.

Идти было не легко. Но я бодро пошел вместе с остальными, то и дело толкая зеленоватую бочку и клацая редкими зубами».

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: Вернемся к «Помолвке». В своей новой книге «Дорогая буква «Ю», вы пишете, что это рассказ о страхе. «Об экзистенциальном страхе. О главном чувстве современного человека. О все крепнущей уверенности индивида в том, что в мире все пошло как-то не так, как надо. И не только в мире, но и в стране, в городе, в семье, в нем самом». Для вас лично – что в жизни пошло не так, отчего вам может быть страшно?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Вы еще спросите, что не так с моим пищеварением. Жил как умел. Я вообще трус и всего боюсь. Боюсь болезней и смерти. Не литературной, обыкновенной. Боюсь, за родных и близких. Но все это не оригинально и скучно, все эти страхи присущи почти всем нормальным людям. Лучше я кратко сформулирую то, чего я боюсь именно как житель Германии. Хотя, полагаю, и это не будет чем-то новым… Я не боюсь, что мои опусы забудут через десять лет. Они и сейчас не известны публике. Я боюсь, что эпидемии или финансовые кризисы опрокинут евро и экономику Германии. Наступит хаос. Голод. И во многих немцах проснется хорошо забытое прошлое. Неофашисты размножатся как крысы и захватят власть. И устроят тут Четвертый Рейх. С программой эвтаназии, нюрнбергскими законами и газовыми камерами.

Есть еще один вариант развития немецкого общества, который тоже приводит меня в ужас. Беженцы-мусульмане, непрерывно рожающие детей, могут стать доминирующей частью населения. В этом случае немцев ждет новое варварство и унизительная жизнь людей второго сорта в собственной стране.

И я не знаю, какой из двух этих сценариев хуже.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: В одном из эпизодов «Помолвки», этой вполне кинематографической повести герой все-таки заглядывает в зеркало, видя в нем не пресловутого «черного человека», а конечно же себя. «Обрюзгшая образина постаревшего рефлектёра, обжоры и ловеласа, никогда в жизни не работавшего, испортившего жизнь всем, кто к нему приближался, ничего не добившегося и потерявшего все, что имел. По виду – лет шестьдесят восемь»,  – описываете вы его портрет. Интересно, кого из актеров вы видите в роли Гарри, если бы фильм о нем все-таки поставили? Кто по вашему бы мог сыграть в эту «кармическую игру» с ежесекундными перевоплощениями?

ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Джек Николсон в его молодые годы.

АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: Замечательно! Еще роскошно волосатый Джек Николсон, мчащийся на своем байке в никуда в «Беспечном ездоке» Хоппера – что может быть лучше этой иллюстрации к истории о нашем «грязном Гарри»! Или даже о его двойной жизни в более позднем фильме «Профессия: репортер» Антониони. В любом случае, благодарю за подсказку и в целом за беседу.

Жилец

Глубокоуважаемые дамы и господа, дорогие читатели, я хотел бы кратко представить вам две мои, вышедшие в киевском издательстве Каяла в феврале 2020 года, книги: «Ужас на заброшенной фабрике» и «Покажи мне дорогу в ад».

Я не буду вдаваться в подробности, только выскажу несколько общих соображений и расскажу об одной сюжетной линии, связывающей обе книги.

Вот книги, посмотрите на них.

Толстые, тяжелые, но небольшого формата.

Первая книга, «Ужас на заброшенной фабрике», содержит только рассказы. Вторая – состоит из рассказов, повести-антиутопии «Вторжение» и еще двух – готических – повестей, двухчастной «Человек в котелке» и разбитой на фрагменты повести – «Покажи мне дорогу в ад», давшей название книге.

Всего, в обеих книгах – 84 текста. 1070 страниц.

Оба названия имеют один и тот же подзаголовок – «страшные рассказы». Это однако вовсе не значит, что все тексты, вошедшие в эти книги, написаны в жанре «хор-рор». Моя проза иронична и, надеюсь, самоиронична, эротична, полна гротеска и того, что называют в живописи – сюрреализмом.

Почему же «страшные»?

Потому что главная сквозная тема моих рассказов, их общее настроение – страх. Страх, нервозность, усилившееся в последние годы ощущение тревоги, дурное предчувствие.

Не только страх перед одиночеством, болезнями и смертью, перед неотвратимо надвигающимися на нас природными и социальными катаклизмами, войнами, но и страх перед самим собой, перед ближними и далекими. Страх перед бытием. Страх быть человеком. Экзистенциальный страх, вытеснивший потихоньку экзистенциальную тошноту.

Страх, превращающий нас в тривиальные существа.

Все это конечно не оригинально. Но литература – вечное повторение, а не прорыв в неизвестное. Повторение на новом материале, на новом опыте. Страницу книги жизни легко продырявить… но через дырку на матовом листе с буквочками, ты не увидишь «новые небеса»… только другую страницу.

Несмотря на мой очевидный пессимизм, придающий прозе определенную терпкость и темный колорит, а может быть и благодаря им, мои «страшные» рассказы интересны, захватывающи, непредсказуемы. По крайней мере – для меня самого.

Я с полным правом посылаю своих героев (а с ними и читателей) к чертовой матери…

Нет, нет, простите невольную оговорку,  – в метафизические миры, давно ставшие для меня настоящим местом обитания…

В миры, в которых не скучно, в которых почти все возможно…

В миры, которые выдают себя за посмертные, параллельные, магические, апокалиптические или постапокалиптические… а на самом деле…

Я ничего не навязываю моим героям, ничего не придумываю… я только наблюдаю за ними… И мне кажется, что гротеск и преувеличение в моих текстах не уводят автора и читателя в дебри бессмысленных фантазий, а наоборот, позволяют им окольными путями… приблизиться не только к настоящей реальности нового времени, к мироощущению нового человека, человека интернета, сериала, триллера, компьютерной игры, но и к обиталищу нашего ожившего коллективного «макгаффина», «загадочного манипулятора», «программиста программистов», главного игрока и его гопкомпании…

* * *

На обложке книги «Ужас на заброшенной фабрике» воспроизведена фотография, которую я сделал в ныне уже не существующей бумажной фабрике, располагавшейся напротив средневекового замка Крибштайн в Саксонии. На берегу чудесной речки Чопау, вдоль которой я так часто гулял во время моего вынужденного проживания в городе К… Длящегося почти 12 лет.

Там, в этих странных светлых, оставленных людьми, залах мне пришла в голову идея рассказа, давшего название этой книге. Рассказ этот я написал за неделю, а потом долго писал приквел, и многочисленные сиквелы. Повесть, давшая название второй книге – это собственно мидквел этого рассказа.

Да, мне тоже не нравятся эти новые противные слова – сиквел, приквел, и особенно сам в себе спотыкающийся мидквел. Но, ничего не поделаешь, они уже влились в русскую речь.

Сюжет рассказа «Ужас на заброшенной фабрике» – прост. Главный герой, живущий в опостылевшем ему городе, вроде бы эмигрант, городской невротик, ноющий в меру, в меру циничный, не плохой, не хороший, так, обычный человек, пусть и не без претензий… и его милая деятельная подружка-азиатка поехали посмотреть средневековый замок. А после его посещения забрели на заброшенную бумажную фабрику… и столкнулись там с чем-то запредельно ужасным, не от мира сего. И это ужасное – не только затянуло в себя подружку главного героя, но и изменило его природу. Он стал другим. Немножко – сверхчеловеком. Жизнь его перестала тянуться вдоль стрелы времени… а разветвилась… закружилась, раздвоилась, расстроилась. Он стал чем-то вроде человека-кластера.

Вскоре после происшествия на фабрике он повстречался с таинственным «монсеньором»… (не к ночи будь помянут). Встреча эта не осталась без последствий. Позже, после многочисленных некошерных приключений, мой герой пригласил к себе домой служебного демона. Заключил с ним особое соглашение…

Все это – опостылевший город, не плохой, не хороший герой, заброшенная фабрика, замок, монсеньор, ужас, соглашение, подписанное кровью… тоже далеко не оригинально.

Но моей целью и не было во что бы то ни стало написать что-то новое. Я с удовольствием построил известные декорации, взял за руку героя, его милую подругу, монсеньора и еще дюжину персонажей и втолкнул их в них. Разрешил кое-кому из них прокатиться на волшебном поезде, других посадил на зловещее колесо обозрения, третьих – пригласил на Рождественский базар с раздеванием… в замок «Грабштайн» на танцы, в Храм Гроба Господня для проведения абсурдного ритуала, в потусторонний Нью-Йорк…

Кое-кому из них пришлось посидеть в бочке в знаменитой лейпцигской таверне, проехаться на не совсем обычном такси, превратиться в ящерицу…

Общим, ненавязчивым фоном для всех этих «метаморфоз» послужила моя новая родина, простирающаяся от Стамбула до Аляски, со всеми ее противоречиями и проблемами, которых я, впрочем, касаюсь лишь изредка и вскользь. Критиков современного западного общества и без меня достаточно. Я не критик, я только жилец. Жилец нижнего этажа.

Хм… Похоже, я опять против воли начал оправдываться. И за то, что живу, и за то, что пишу…

Литературу, кстати, как и любое другое творчество, невозможно оправдать. Лучше и не начинать. Это все равно, что пытаться оправдать существование многочисленных островов в океане. Или ядовитых лягушек в Латинской Америке. Да, да, литература – явление природное. Жизнь буковок… Адаптация или мимикрия своего рода.

На обложке второй книги – «Покажи мне дорогу в ад» – воспроизведен фрагмент картины неизвестного последователя Босха «Искушение святого Антония». Картину эту я впервые увидел в Хертогенбосе, на огромной выставке Босха, посвященной 500-летию его смерти. Растолковывать символический смысл этого изображения у меня нет охоты… напомню лишь, что моего главного героя зовут Антон.

Да… в этой второй книге… исходный мой персонаж по неизвестным науке и автору причинам потерялся в белесой мгле, и вместо него, непонятно из-под какой коряги вылезли его двойники – Генри и Гарри. Генри (в первой части повести «Человек в котелке» – вместе с кузеном Ипполитом, во второй части – с милейшей спутницей Матильдой, оказавшейся, увы, на поверку шумероаккадской богиней) заблудился то ли в таинственном альпийском шато Вьери, то ли в своих собственных шелково-шафранных фантазиях, а затем приплыл на яхте к особому месту на побережье Италии – Отранто, на перекресток эпох, где и был повешен и выпорот…

Да и бедняга Гарри… вылез… появился из ничего… и тут же попал как кур во щип. Вначале судьба забросила его в один берлинский ресторан, на ужасную помолвку, закончившуюся совокуплением и членовредительством, затем Гарри был отправлен в командировку в Париж Варфоломеевской ночи, кроме того, пришлось бедолаге посидеть на пляже пустынного островка в Адриатике, совершить крайне неприятную и плохо кончившуюся прогулку по Берлину… О, небеса, как же я это допустил… Гарри даже попал на службу к монсеньору и стал палачом. Побывал на морском курорте и приготовил для державных каннибалов не совсем обычное блюдо из знаменитого чучела, подвергся сексуальным домогательствам со стороны умершей соседки, залетел и на Марс.

Еще одна попытка оправдаться. Каюсь, жуткие приключения Гарри в различных реальностях, я воспроизвел… точнее позволил им произойти… в надежде показать… нет, достичь вместе с ним дна. Нет, не терпения читателя и не нижней границы черного юмора… Дна мусорного океана человечества. А затем… через лабиринты замысловатой лжи пробиться к правде. Правде о том, что же сейчас на самом деле с нами происходит. О том, во что мы, не замечая этого, превратились.

Пробивал стены

Глубокоуважаемые дамы и господа, дорогие читатели, я хотел бы кратко представить вам две мои книги, вышедшие в санкт-петербургском издательстве Алетейя в феврале 2020 года: «Фабрика ужаса» и «Покажи мне дорогу в ад».

Для начала я должен раскрыть вам секрет полишинеля.

Мне предложили издать по две книги прозы в двух издательствах: киевском – Каяла и санкт-петербургском – Алетейя. Я естественно согласился.

В результате Каяла напечатала книги: «Ужас на заброшенной фабрике» и «Покажи мне дорогу в ад», которые я уже представил, а Алетейя выпустила «Фабрику ужаса» и «Покажи мне дорогу в ад».

«Ужас на заброшенной фабрике» (Каяла) и «Фабрика ужаса» (Алетейя)  – отличаются только названием и обложкой. Содержание этих книг – полностью, буква в букву – идентично.

А книги с одинаковым названием «Покажи мне дорогу в ад» – не совсем одинаковые.

Санкт-петербургское издание – по сравнению с киевским слегка сокращено. В нем отсутствуют антиутопия «Вторжение» и несколько рассказов.

Представляя мои санкт-петербургские книги, я постараюсь говорить только о том, о чем промолчал на презентации киевских книг.

На обложке книги «Фабрика ужаса» – повернутая по прихоти дизайнера на девяносто градусов по часовой стрелке фотография одного недавно перестроенного легендарного берлинского дома. Точнее – его расписанной неизвестными художниками южной стены, ныне забеленной (кажется, там уже построили новый дом, так что эту стену и не видно вовсе). Фото это я предложил для обложки книги моих рассказов не случайно. Пестрота этого набора граффити, свобода композиции, экспрессия отдельных изображений, их многозначность, не реалистичная или псевдо-реалистичная предметность, абсурд, схожесть с петроглифами – все это в большей или меньшей мере можно отнести и к моим рассказам.

В рассказе «Лепрекон» автор совершает убийство из ревности. Орудиями убийства, которого, впрочем, как позже выяснилось, и не было вовсе – послужили сихотэ-алинские метеориты.

В «НЛО в Берлине» я цитирую рукопись человека, имевшего честь повстречать в юности инопланетян, точнее инопланетянок, и пережить с ними пару незабываемых минут. Кроме того, я привожу свидетельство очевидца, видевшего сверкающий разноцветными огоньками НЛО из окна берлинского эсбана. Больше всего его поразило, однако, полное отсутствие интереса к этому удивительному явлению у других пассажиров вагона.

В рассказе «Господин Макс» любовница рассказывает любовнику о волнующем событии в жизни каждой несовершеннолетней девушки – лишении ее невинности. И заодно о нелегком детском труде на чудовищной фабрике в социалистической ГДР.

Текст «Абсент» посвящен абсенту. И тому, какие безобразия происходят после его употребления внутрь.

В «Багровой полосе» случайный знакомый, русский немец, поведал автору о том, как он занимался любовью с тещей. Да еще и не с живой, а с давным-давно умершей.

В рассказе «Трещина» автор рассказывает читателю об убийстве, совершенном или не совершенном им в студенческие времена. Убийстве под водой.

«Поцелуй Клеопатры» – о поисках пропавшей любовницы в Чехии и о посещении тамошних борделей.

«Коломбо» – об абсурдном обвинении художника в изнасиловании и убийстве девочки, участницы детского кружка.

В рассказе «Крысолов» рассказчик переносится то ли в прошлое, то ли в какую-то параллельную вселенную. Москва разрушена до основания, и он вынужден ради обмена на пресловутый «шоколад», сделанный из мазута, ловить мутировавших крыс на руинах Московского Университета.

Текст «Граффити» – это рассказ мужа, сотрудника экскурсионного бюро, о том, как он закрасил граффити на стене дома напротив и потерял контакт со своей беременной женой, и о том, что из всего этого вышло. Маленькая трагедия.

В рассказе «Портрет» вместо того, чтобы купить себе пальто, рассказчик купил себе картину… и прожил из-за этого целую жизнь в Германии конца 19-го века и начала 20-го. Странную и фатальную роль сыграл в этой кошмарной истории… майонез в салате оливье.

Полагаю, что пересказывать, даже кратко, содержание всех 47 текстов этой книги – тут не стоит. Поэтому замечу только, что все эти «сюжеты и приключения» я не придумал. Они как бы сами собой возникли из ничего. Вылупились из невидимого семантического яйца эпохи. Кристаллизовались в тяжелом воздухе. Соткались из лексики героев. И их энергий.

Я, автор, не ловил конструкции или сюжеты и не засовывал их в текст, я только пробивал проходы в стенах, строил туннели в горах, предоставлял в распоряжение моих героев различные транспортные средства, чтобы они могли свободно путешествовать внутри текста, никогда не вмешивался в их конфликты, никого ничего не заставлял… только подглядывал, подслушивал и записывал. Ставил точку. И удалялся. Представляю себе, какой хаос воцарялся в тексте после моего ухода! Праздник.

То, что вытворяют герои художественного произведения после того, как автор перестает их контролировать – эти ненаписанные книги – и есть, пожалуй, самое интересное в литературе.

Надеюсь, мои читатели не упустят возможности и поучаствует в карнавале.

* * *

На обложке санкт-петербургской книги «Покажи мне дорогу в ад» дизайнер поместил фрагмент моего большого триптиха-коллажа (почти шесть метров в ширину), сделанного специально для всемирной выставки ЕХРО-2000 в Ганновере. Темой, не только моего триптиха, но и всей выставки была тогда комбинация «Природа – Техника – Человек».

Я мог бы в меру обоснованно связать этот триптих с моими рассказами, но не буду этого делать, щадя здравый смысл читателя.

Мне показалось, что этот фрагмент триптиха подходит к книге. Дизайнер издательства Алетейя согласился со мной и сделал, на мой взгляд, замечательную обложку.

Фоном обложки, кстати, послужила гравюра по рисунку Брейгеля из серии «Семь смертных грехов» – «Сладострастие».

Со сладострастием читатель столкнется в этой книге не раз. Уже в первом тексте – «На пляже» – рассказчик, отдыхающий на побережье Черного моря от московской суеты, колеблется между желанием покончить с собой, бросившись вниз головой со скалы, и намерением совокупиться с парикмахершей Лялькой в ее палатке.

Со скалы он не бросился, а с Лялькой… в самый последний момент все сорвалось из-за вмешательства потусторонних сил. Какая досада! Я сочувствую своему герою. В награду за его терпение – я подарил ему длинный и затейливый рассказ Ляльки о явлениях страшного «черного человека», напоминающего небезызвестного Азазелло.

Потустороннее вмешивается и в жизнь рассказчика второго текста книги – «Силуши». Выйдя из подмосковной церкви, после долгого рабочего дня, он встречает демона с огромными черными крыльями.

Но не демон пугает читателя в этом рассказе, а монолог одного прихожанина, посвященный продаже кроликов на Черемушкинском рынке.

В рассказе «Берлин-Москва» описывается сентиментальное путешествие автора на родину. После первых, шокирующих впечатлений от бывшей родины, мой герой начинает вспоминать. Вспоминать свою бывшую московскую жизнь, поездки в Крым и на Кавказ, свое детство и жизнь незадолго до отъезда за границу. Все тексты книги «Покажи мне дорогу в ад», кроме трех последних – это эти воспоминания. Хочу подчеркнуть, это не мои воспоминания, а его, рассказчика. Существа мне очевидно родственного, в чем-то даже меня копирующего, но все-таки не меня. Скорее – типичного представителя моего поколения, москвича, полуеврея, жителя Юго-запада, закончившего в конце семидесятых МГУ и покинувшего Москву в конце перестройки. В те времена, когда за хлебом приходилось стоять по сорок минут, а московские универсамы были пусты. Когда Горбачев неожиданно начал праветь, а на московских улицах запахло погромами. Когда всех нас неодолимо влекло будущее. И вырывало с насиженных мест, уносило и разбрасывало по всему свету.

В тексте «Расшиши» дедушка рассказчика исповедуется внуку. Обстоятельно рассказывает о том, как помогал коммунистам осуществлять коллективизацию, унижать и убивать русскую деревню и ее жителей.

В рассказе «Аляска», написанном от лица выходящей на пенсию научной сотрудницы, речь об Аляске не идет. Кончается этот рассказ, как многие другие мои рассказы – плохо. Бедная женщина превращается в птицу. Полярную сову.

В рассказе «Вазелин» идет речь о подмосковном отдыхе студентов, детей не очень высокого московского начальства. О ландышах, Архипелаге и о том, почему, если ты хочешь овладеть своей милой подругой, ты должен убрать из комнаты радио.

Последние три текста книги – готические повести «Человек в котелке», «Яхта Сиракузы» и «Покажи мне дорогу в ад» это уже не воспоминания.

Первые две повести – несмотря на их кажущуюся мрачность – развлекательные тексты.

Генри и Ипполит решают наказать невесту Генри, изменившую ему с сыном колбасного фабриканта. Похоронить ее в каменном гробу давно умершей оккультистки, тети Агаты. Но не навсегда, а только на сутки. А потом освободить.

Так начинается повесть «Человек в котелке». А кончается она невыносимым кошмаром.

Чтобы отдохнуть от этого кошмара Генри отправляется в круиз по Средиземному морю на яхте «Сиракузы», принадлежащей таинственному и ужасному манипулятору, герцогу. Из-за непрекращающихся приступов морской болезни Генри высаживается в итальянском городке Отранто. Поначалу он наслаждается жизнью, морем, солнцем, танцами на пляже… а потом… кошмар возвращается с удвоенной силой.

Но все то, что пережил Генри в этих двух повестях не может сравниться по ужасу с тем, что переживает Гарри в третьей готической повести книги.

Скромность и природная пугливость не позволяют мне даже кончиками пальцев прикоснуться к этому кромешному повествованию.

Несколько слов о книге «Русское порно»

Сегодня я поговорю о моей книге, вышедший недавно в Берлине – «Русское порно». В ней – шестнадцать рассказов и приложение. Эти тексты написаны мной в конце 2017 года и в 2018 году.

Вообще-то книги – не жеманные господа, и в представлении не нуждаются. Они нуждаются в читателе. Но неизвестно кем финансируемое и непонятно как существующее таинственное издательство irrgarten verlag кажется не собирается делать моей книге какую-либо рекламу… так что придется самому…

В первом рассказе книги, «На даче» действие, как это часто бывает – переносится из современности в прошлое. Коньком-горбунком в данном случае поработал пневматический пистолет.

Лирический герой вспоминает юность… лежа в ванне. Восстанавливает в памяти встречу с одной очаровательной грузинкой, произошедшую на подмосковной даче для начальства.

Диалог. Танец. Холодное объятье. И еще – «их поганые рожи», смерть одного из «номенклатурных хряков», предродовой декаданс наступающей эпохи нового русского капитализма с нечеловеческим лицом.

Было ли все это на самом деле? Или то, что происходит в этом в тексте – не более чем пена, похожая на пену от жидкого мыла? Надо будет спросить моего героя… при оказии. Только вряд ли он ответит – скрытен ужасно. А если разбалтывается, то врет как сивый мерин.

Первоначально я хотел назвать этот рассказ «Убийство вороны».

Второй рассказ называется «Мальчик, который был чайником».

Этот текст – вовсе не порнографическая фотография и не фильм… скорее слегка фривольный рисунок на греческой вазе. Формально этот рассказ – пародия на «Лолиту». Адаптация в другую реальность. Парафраз.

Явное или неявное эротическое приключение моего лирического героя в этом тексте – не есть цель или предмет смакования, а только ворота, открывшие ему путь в мир метафизического ужаса, мир реальных потерь и страшных откровений. О жизни и о самом себе.

«Багровая полоса». Это история, которую после купания в городском бассейне рассказал моему лирическому герою «невзрачный, худенький, белобрысый старичок с смешной челкой… из русских немцев».

Нехитрая история его женитьбы в Экибастузе… и не совсем обычных взаимоотношений с тещей.

Пришел я с работы поздно, усталый, злой, голодный. Думал теща уже спит, ан нет… ждет меня. Какая-то возбужденная. Щеки красные… вся лоснится и сверкает как яблочко. Покормила меня голубцами… рюмку налила белой… включила телевизор. Что-то веселое показывали, КВН что ли… нет, не КВН. Запретили уже. Забыл, что. А сама мыться ушла. Я сижу на диване, смотрю одним глазом телек, а другим сплю. Долго мылась теща. Вышла наконец из ванной комнаты. В халате, на босу ногу. Волосы кудрявые распустила. Груди – гора. Губы – как гранаты. Ресницы черные, а тени над глазами – синие. В общем, в полной боевой готовности баба. Сфинкс. Только на холеной полной шее – полоса багровая…

Села рядом со мной на диван. Улыбнулась… засмеялась… звонко так. Ресницами хлопнула. Посмотрела на меня как рысь.

А затем… халат расстегнула. Верхние пуговицы. И встряхнулась как молодая кобылица…

Первое название этого текста – «Обворожила», но я его отверг, как слишком абстрактное… второе – «Мертвячка»… Оно показалось мне слишком грубым. Поэтому я назвал рассказ «Багровая полоса».

Следующий рассказ называется «Коломбо».

Это криминальная история о похожем на знаменитого сыщика немецком художнике, преследуемом за преступление, которое он вроде бы и не совершал. Основана на реальных событиях, мелкие подробности которых мне пришлось изменить.

Я был лично знаком со всеми действующими лицами этого рассказа и ручаюсь в достоверности действия и характеров.

Самая главная тайна этого рассказа заключается однако не в том, виновен или не виновен задержанный художник, а в ответе на вопросы:

Как саксонский художник попал на Занзибар?

Как звали рогатую ведьму?

Выжила ли собачонка после удара об стену?

Кто испытал космический оргазм?

Какой камень добывали на Лисьей горе?

Разбудил ли неонацистов визг Хайди?

Почему носороги не упали?

Была ли у араба борода?

В рассказе «Крысолов» я наконец решился описать то, что много раз видел в страшных дневных видениях (например на лекции по математическому анализу в большой аудитории на 16-м этаже МГУ) и кошмарных снах – гигантское поле грязи и пепла. Руины, зловещие овраги, холмы из мусора. И крысы.

В рассказе «Чемодан» воспроизведен мягкий вариант апокалипсиса. Не «закат Европы», а всего лишь закат или психоз лирического героя…

Все ужасы мира внешнего – возможно – тут только проекции его страхов.

В результате используемый в качестве мишени, поставленный на попа, чемодан, превращается в зловещую дверь, в ворота в ад. Из-за которых доносятся проклятия исступленных демонов.

Или это стоны совести, сожаления о неправильно прожитой жизни? Или непонятно как долетевшее до него эхо того, последнего ужаса… разрыва пространства… и остановки времени?

В «американском» рассказе «История с самолетом» речь идет, как и во многих других моих текстах, о Лимбе. О том, как человек, не осознавая это, попадает в Лимб. Туда, где уже нет жизни, но еще нет смерти и забвения.

У Амброза Бирса есть рассказ, в котором герой – приговоренный к смерти и повешенный на мосту южанин – совершает путешествие по Лимбу. Ему кажется, что он сорвался с петли и выплыл, спасся. И он идет домой. По безлюдному волшебному лесу. Несколько секунд, прошедших между его повешеньем и его смертью, растягиваются в часы. И вот… он уже видит свою любимую жену… бросается к ней, хочет прижать ее к груди. Но смерть вырывает его из фантомического мира.

Мой герой тоже против воли попадает в серединный, потусторонний мир… надо заметить, похожий на реальный мир и густо населенный… Его последнее путешествие длится несколько дольше, чем у Бирса. Смерть долго не отпускает его, а играет с ним, является ему в различных обличьях… загадывает ему шарады.

«Красная папка» – это окончание цикла, который начался рассказом «Ужас на заброшенной фабрике» и продолжился рассказами «Глюк», «Ящерица», «Белесая мгла» и «Согнувшийся человек». Опубликованными ранее. Некоторые тайны тут раскрываются – другие, наоборот окутываются непроницаемым туманом…

Этот цикл – попытка разговора об очень сложных вещах – веселым, легким и ироничным языком развлекательной литературы. Мистическое пространство с его обитателями тут – только необходимое расширение, дополнение нашего обычного, скудного на чудеса мира. В его недрах разрешается то, что иначе, в реале, не может разрешиться.

Рассказ «Пантера в кресле» посвящен странностям, которые начинают происходить со стареющим героем и одной неудавшейся краже.

Пару лет назад дочь кузины моей жены от первого брака подарила нам плюшевую игрушку… северного оленя. Азиатский дизайнер этого монструозного творения, видимо, не знал, как выглядят настоящие северные олени, и не удосужился посмотреть в интернете. Поэтому Боб, как я окрестил оленя, получился похожим скорее на смесь совы и футляра для смартфона, чем на четвероногое животное, впряженное в сани Санта Клауса, развозящего подарки для детворы. Тело у Боба маленькое, зато голова – непропорционально большая и уродливая. Украшают ее плюшевые рога, похожие на кружевное печенье и огромные совиные оранжевые глаза. Очень выразительные и почти живые.

Не знаю, почему, но я сразу почувствовал, что плюшевый Боб, несмотря на его уродливость и незначительность – наш друг и спаситель, и сыграет в будущем какую-то важную роль в моей жизни и в жизни моей жены, по национальности пуэрториканки. Не даром пуэрториканцы очень уважают северных оленей.

Примерно в то же время в нашем районе участились семейные драмы и взломы квартир.

В богатых районах Берлина – в Митте, Далеме и Ванзее дома и квартиры грабят постоянно и часто. Потому что там есть, чем поживиться. У многих богачей дома – сейфы, набитые наличными, которые грабители научились выдирать из бетонных стен, фамильные драгоценности, дорогие шмотки, которые легко загнать, электроника, персидские ковры, антиквариат. Там «работают» хорошо организованные банды из Румынии, Болгарии, Чехии и других стран. А семейные драмы часто происходят из-за трудностей в разделе имущества.

К нам, в бедный, еще в гэдээровские времена построенный Марцан профессионалы заглядывали раньше редко – потому что взять у тутошнего населения нечего. И драм никаких не бывает. К тому же можно нарваться на яростное сопротивление. Но со временем ситуация изменилась. К худшему.

Главный герой рассказа «Синие пятна» – Паша – мечтает о том, что убьет отца Александра Меня. Потому что его жена, Липа, влюбилась в Меня и возмечтала родить от него Спасителя мира, самого Христа. В результате… Паша Меня не убил, его убили другие, гораздо более страшные, чем он, люди, Липа не стала Богородицей, а мир так никто и не спас.

Когда писал «Синие пятна» – изо всех сил старался вспомнить Меня в Сретенской церкви в Малой Деревне. Потому что я там был, мед пиво пил. Году в восемьдесят восьмом.

Так и не смог вспомнить. Как отрезало. Даже интерьер этой церкви позабыл. Зато вспомнил то, что не хотел вспоминать. Одну дикую историю. О камере Зенит, первом оргазме, побоях и умершем во время полового акта любовнике. История эта стала основой для следующего рассказа – «Русское порно».

Главные его герои – Ритка, тоже влюбленная в Меня, мать троих детей, измученная советским бытом дама без передних зубов, ее муж Цыпа, человек невероятного невезения и Валидол, фотограф.

Вы уж извините, господа, речь в этом щемящем рассказе идет об очень неприличных вещах. О том, о чем мужчина чаще всего думает, но меньше всего говорит в «приличном обществе», а если и говорит, то врет безбожно.

Удаление моих рассказов модераторами – пробудило во мне желание отомстить за унижение.

Кому отомстить?

Модераторам? Нет, конечно. Эти люди мне безразличны.

Неправде? И всем ее носителям, тем, кто пытается лицемерными ограничительными мерами представить мир не таким, каким он является на самом деле?

А как отомстить неправде? Проще простого – написать правду.

Правду о сегодняшней России я не знаю, хотя и догадываюсь о ней. Но жизнь в СССР я не забыл. Поэтому решил – назло всем ханжам и лицемерам – написать документальный рассказ исключительно про половые сношения взрослых мужчин с мальчиками. Нарушить табу и подоить священную корову. Погулять по дорожке, проторенной еще Марциалом и Петронием.

Об этом – печальный рассказ «В подвале».

Рассказ «Дома» – о возвращении героя. В город, в котором он когда-то жил. В реальный, или в им самим придуманный город – неясно.

Путешествуя по дальним странам, я потерял счет дням и годам.

Когда почувствовал, что скоро потеряю и свое место в пространстве, испугался и поехал домой. Решил провести остаток жизни в своей старой квартире на четвертом этаже пятиэтажного дома, облицованного голубоватым камнем.

Квартиру эту я оставил пустой. Продал перед отъездом и мебель, и живопись, и коллекцию мейсенского фарфора, и книги.

Не думал тогда о возвращении, о старости. Я был еще сравнительно молодым человеком, и меня неодолимо тянули к себе – загадочный город в горах Мачу-Пикчу, таинственные резные ступы Боробудура, гигантские улыбающиеся лица погруженного в нирвану Будды, плетенные мощными корнями, в Ангкоре и солнечные и лунные пирамиды города богов Теотиукана. Еще больше будд и ступ тянули к себе пахнущие гвоздикой нежные женщины с Молуккских островов и темпераментные латиноамериканки.

Хотел было и квартиру продать, даже договорился с маклером о цене, но в последний момент передумал.

А потом… через много-много лет странной жизни, жизни туриста, сибарита, наблюдателя, когда глаза насытились экзотическими красотами, нос устал от пряных ароматов, а тело изнемогло от наслаждений… начал вспоминать свою жизнь до отъезда… вспоминать мужчин и женщин, которых знал и любил в городе, давшем мне когда-то пристанище.

Думал о них и по дороге домой.

Перебирал как четки лица, тела, события, сцены. Качаясь в заполненных пестрым людом перуанских поездах, борясь с тошнотой в неудобном автобусе, поднимающемся и спускающемся по бесконечным серпантинам боливийских Анд… и падая в воздушные ямы вместе с самолетом местных авиалиний Аргентины.

Полет из Буэнос-Айреса во Франкфурт проспал мертвым сном без сновидений.

Впрочем, перед тем, как проснуться, неожиданно увидел первую леди Америки Меланью Трамп. На арене цирка. Она очаровательно улыбнулась и скинула платье… послала мне воздушный поцелуй. А я достал толстый кнут и громко им щелкнул. Меланья заржала и побежала по кругу. Хорошенькая белая лошадка. С золотыми колокольчиками на гриве. Публика бешено зааплодировала.

Два последних, «длинных» рассказа – «Человек в котелке» и «Яхта Сиракузы» это первая и вторая части трехчастной повести. Третья часть существует пока только в замыслах. Рабочее название – «Темная фигура в углу».

Процитирую несколько пассажей из послесловия к «Человеку в котелке».

Сейчас, как известно, многое стало, неожиданно для всех – «гибридным». Гибридная война, гибридные факты, гибридная жизнь. Вот и эта моя повесть – очевидно гибридная.

Раньше я писал тексты, которые можно было условно причислить к одной из двух категорий: к эссе или рассказам. Повесть «Человек в котелке» – гибрид эссе и рассказа.

В эссе я фиксировал мой индивидуальный опыт восприятия картин, графики, литературы. «Восприятие» картины или ее «интерпретация» – означали для меня вхождение в картину и жизнь в ней. Как в своеобразном кино. Декорация была застывшей, но я был подвижен, легок. Я был человеком. Наблюдателем или действующим лицом. Или мизансценой. Или лучиком света. Или предметом. Идеей. Контрверсией. Не важно. Застывшая поначалу картина оживала, начинала вибрировать, дышать, петь, медленно изменяться.

В моих рассказах, как в текстовых картинах или в текстовом кино, действуют, думают, живут – мои литературные герои. Я в них – невидим и неслышим… помогаю им раскрепоститься… и потихоньку фиксирую в тексте их опыт. Пропускаю коллизии, происходящие с ними, их мысли и чувства сквозь игольное ушко. Тяну нити, плету текст.

В гибридной повести-эссе мне хотелось одновременно показать злоключения моего героя и поговорить о картинах бельгийского художника Поля Дельво. «Прямые» разговоры о картинах – давно мне осточертели. «Прямое» описаний действий и мыслей героя – тоже. Поэтому я послал моего героя в картины Дельво. Пусть себе кувыркается.

Повествование в повести ведется от лица князя Генри, попавшего после сомнительных приключений в таинственный Замок (в первой редакции текста он говорит о нем так: «А замок… что это? Особая зона, узел, портал. Машина, производящая мнимости… Замок – это то, что ты всю жизнь ждал, предвидел, предчувствовал. Это осуществление твоей юношеской мечты. Живая сказка. Пусть и не доведенная до конца, половинчатая, прекрасная и жуткая. Кто же его построил? Никто. Ты сам. Он – твое порождение»).

Князь ошибается, что конечно простительно для фиктивного существа. Замок построил я, автор повести. Но некоторые его помещения и огромные павильоны создал Дельво. Для общественного пользования.

Сам Дельво руками и ногами отбрыкивался от всех попыток критиков трактовать его картины «литературно». И правильно делал. Любая словесная интерпретация живописи, любой, основанный на ней нарратив – сужение, упрощение. Вдобавок – обычно заполненное наукообразным мусором искусствоведа с апломбом. В моей повести-гибриде я не интерпретирую работы Дельво, а интерполирую их текстовым действием. Оживляю их. И мои литературные герои активно помогают мне в этом нелегком деле. Их мир и реальности Поля Дельво мешаются, сплавляются, продавливаются друг сквозь друга.

Зачем мне потребовался такой бутерброд, коллаж, декалькомания?

Отчасти для того, чтобы выразить мою признательность, восхищение перед работами покойного мастера. Первую репродукцию полотна Дельво «Фазы Луны I» я увидел в каталоге Музея Современного Искусства в Нью-Йорке, который мне привез из Америки мой дедушка в 1976 году. Эта картинка взволновала и потянула меня. Как женщина, в себя. Мне страшно захотелось покинуть реальность «развитого социализма» – и оказаться внутри этого, нового для меня, волшебного мира. Через двадцать лет, стоя перед оригиналом этой картины, я вновь почувствовал эйфорию… Еще раз нечто подобное я испытал в конце девяностых в музее Пегги Гуггенхайм в Венеции перед картиной Дельво «Утренняя заря». Так что благодарить Дельво мне есть за что. И я с удовольствием посвящаю мою повесть его памяти.

Но дело не только в благодарности.

Приятно, конечно, написать эссе в форме истории с превращениями в сюрреалистических декорациях. Сверхзадачей моего текста, однако, было – показать различные «листы» фатально расщепленной вселенной главного героя, репрезентанта общества удовольствий. Современного человека… родившегося на Западе еще до Второй Мировой Войны и существующего до сего дня. Разумеется, слегка мутировавшего. Для этого работы Дельво подходят как нельзя лучше…

Продолжение повести («Яхта Сиракузы»), никакого отношения к картинам Поля Дельво не имеет. Князь Генри отправляется в круиз по Средиземному морю на яхте герцога. Из-за морской болезни высаживается в итальянском городке Отранто. Знакомится там с сексапильной Матильдой и ее сыном. Посещает с ней собор со знаменитой средневековой мозаикой и выставку Бальтюса. Попадает в весьма неприятную историю.

Целый час я возился с веревками и, наконец, пыхтя, посасывая сломанный ноготь и проклиная весь мир, смог освободиться. Спустился на первый этаж и тут же заметил, что не только дежурная исчезла, но исчез и барьер, за которым она сидела. На фасаде здания не было вывески «Городская полиция Отранто». Здание было пустым и заброшенным.

Побрел в отель. По дороге заметил, что все кафе, рестораны и лавочки сувениров были закрыты. Некоторые – даже заколочены досками.

Пляж было не узнать – мелкая галька была сплошь покрыта слоем гниющих водорослей, среди которых поблескивали лужи мазута, в которых копошились несчастные полумертвые чайки. Маленькие яхты и лодочки исчезли из порта. Место их занял огромный ржавый полузатонувший танкер.

Море не мерцало под звездами, оно напоминало лужу грязи, в которой плавают использованные пластиковые пакеты и презервативы.

С трудом нашел здание, в котором еще сегодня утром и днем располагался отель Мирамар. В окнах его не горел свет, почерневшие стены потрескались, некоторые балконы обвалились.

В лобби горела свеча. Пошел на свет…

В Дополнении я пишу о своих рассказах и не только, не стесняя себя литературными единствами и другими ограничениями.

Да и не важно все это. Сколько кило букв. Важно, куда ведут наши тексты, какие двери открывают. То, самое главное, не написанное, не исписанное, мистическое, мистериальное пространство, которого мы и не касаемся, действие, которое не понимаем, но ради которого и стараемся… то, что за точкой… откуда возврата нет.

При чтении моих рассказов прошу не забывать – все они выдумка. Развлечение. Не больше.

Даже написанные от первого лица тексты – не отражают мои собственные воззрения, мысли, желания… они отражают воззрения, мысли и желания – фиктивного автора, одного из литературных героев. А последовательность, логика, структура повествования – суть последовательность, логика и структура художественного произведения, вымысла, но ни в коем случае не так называемой реальной жизни.

Многое тут – как во сне – наоборот.

Мир литературы – не только «отраженный», «удвоенный», «уплотненный» и «перевернутый», но и «мир, вывернутый наизнанку» или «вовсе не существовавший»…

А метаморфозы, кошмары, монстры, эротика – чаще всего не более, чем развернутые метафоры, хохоток неффилимов или по-современному «людей-мотыльков». А сюжеты – метафоры свернутые, сплетенные. Они служат для укрепления фиктивных пространств и создания иллюзии времени. Для опытного автора они не так уж и важны.

Важен только легкий осадок на дне метафизического колодца.

И оставленные на нем следы.

Content

Игорь Шестков
Повелитель четверга. Записки эмигранта

Алый галстук

Мать Грегора

Жертвоприношение

Уколи шоколадного зайца шариковой ручкой

Вторая прививка, или Кентавры

Присутствие

Поговорим об окружающем нас мире (очерк)

Другая сторона

Из энигматического альбома

Повелитель четверга

Царица ночи

Исповедь наёмного убийцы

Анна, Лидочка и Джим

В подземелье

Прокофьев

Игорек и Мишенька

Оргия

Вечер Ли

Шанель номер пять

Дополненная реальность

Внутри миров Босха

Обманы и иллюзии

Жилец

Пробивал стены

Несколько слов о книге «Русское порно»