Питер Хёг

Представление о двадцатом веке

Предисловие

Эта книга — История датских надежд, рассказ о том, чего мы боялись, о чем мечтали, на что надеялись и чего ожидали в XX веке, и я попытался рассказать обо всем этом как можно более достоверно и просто. И чтобы стало понятно, зачем вообще все это было писать, я хочу сначала рассказать о двух эпизодах.

Однажды, ранней весной тысяча девятьсот двадцать девятого года, в гостиной виллы на Странвайен Карстен помогал своему отцу, Карлу Лаурицу, собирать пулемет. Когда они собрали его и установили на сошки, оказалось, что пулемет занимает чуть ли не все пространство от стены до стены. Кто-то может задаться вопросом — зачем в гостиной пулемет? Но Карстен не удивлялся, для него все происходящее было лишь естественным продолжением брутальной элегантности отца, и когда он лег на живот и посмотрел сквозь прицел, ему показалось, что ствол пулемета с какой-то безоглядной решительностью смотрит в туманное будущее.

И тут Карл Лауриц сказал:

— Вот что, парень, тебе семь лет, и ты уже можешь понять, что в жизни главное: надо всегда смотреть вперед, потому что именно там находятся деньги.

Хотя Карстену было всего пять лет и он ничего не понял, он тем не менее зачарованно слушал, ведь в то время отец разговаривал с ним нечасто.

Это первый эпизод.

Второй происходит в то же самое время в Кристиансхауне, в доходном доме, Мария Йенсен наблюдает за тем, как ее мать Анна делает уборку. Занимается она этим уже несколько лет подряд, но сейчас имеются основания полагать, что наконец-то дома воцарится стерильная чистота. Врач, лечивший местных бедняков, одолжил ей микроскоп, позволивший Анне заглянуть в микробную бездну на стенах, которые, как ей казалось прежде, были уже совсем чистыми и которые теперь приходилось протирать спиртом. Мария стояла рядом с матерью. Собравшись с силами, она попыталась справиться с заиканием, которое в последнее время усилилось, и спросила ее:

— З-з-зачем тебе эти с-с-стекла?

Анна ответила, что при помощи микроскопа можно добиться идеальной чистоты.

— Но что т-т-толку? — возразила ей Мария. — Все снова запачкается.

Не найдя, что ответить, Анна на некоторое время замерла, удивленно глядя на дочь.

Мгновение спустя все остается в прошлом. Анна возвращается к своей необозримой уборке, Карл Лауриц разбирает пулемет и на следующий день бесследно исчезает, и если дети запомнили эти события и впоследствии смогли рассказать мне о них, то, скорее всего, это не случайно, хотя вовсе не означает, что им следует придавать какое-то особое значение, ведь Карстен с Марией запомнили и много всего другого. Но мне представляется важным, что обе эти сцены не являются чем-то исключительным, я полагаю, что как раз в то время, когда все это происходит, на Странвайен и в Кристансхауне сосредоточилось очень много надежд, и если я продолжаю это свое повествование — и со временем еще вернусь к Карстену и Марии, — то потому, что считаю: внутри множества повседневных событий, а возможно, и каждого, заключена суть целого столетия.

Часть первая

Карл Лауриц

О поместье Темный холм

О застывшем времени

1520–1918

Карл Лауриц появился на свет в поместье Темный холм в новогоднюю ночь. Имена его родителей установить так и не удалось, но известно, что вскоре после рождения младенца усыновил управляющий. К тому времени Темный холм уже в течение двухсот лет — или, во всяком случае, не менее двухсот — от постоянно изменяющегося мира ограждала высокая, увенчанная железными шипами стена из серого известняка с вкраплением древних окаменелостей. Стена эта окружала дворцовые угодья и дома, сложенные из того же серого известняка. Внутри стены дополнительной защитой служил ров, в зеленоватой воде которого летними днями огромные сомы размером с аллигатора неподвижно грелись на поверхности, переливаясь в тех скупых лучах солнца, которым удавалось проникнуть из-за стены внутрь поместья.

Почти все сходятся во мнении, что Карл Лауриц родился в 1900-м, в ночь на новый, 1900 год, но для обитателей замка дат не существовало. Дело в том, что время в поместье навсегда остановилось с того самого дня, как Граф распорядился начать работы по возведению стены, а заодно и остановить хитроумные механизмы всех часов, которые прежде показывали не только время, день и год, но и положение Луны и планет, — и сообщил своему секретарю, в обязанности которого до тех пор входило написание истории поместья, что времени больше не будет, поскольку оно, по мнению Графа, представляет собой какое-то современное, мещанское изобретение, ему, Графу, в его поместье оно совершенно ни к чему, и отныне будет существовать лишь одно время — год первый.

Мысль о движении времени была неприятна Графу и прежде, но особенно она стала досаждать ему тогда, когда он почувствовал, что старое дворянство в новое время обречено на проигрыш. В дни своей бурной молодости, проведенной среди фолиантов и пергаментных свитков в старейших библиотеках Европы, он случайно выяснил, что великий естествоиспытатель Парацельс[1], оказавшись в свое время в Темном холме, пришел к выводу, что где-то здесь, на территории поместья, находится центр Вселенной. Стоит ли говорить, что утверждение это в наши дни вряд ли заслуживает внимания, и даже тогда оно казалось сомнительным, но Граф с тех пор ни о чем другом думать не мог. В те времена каждый образованный человек — а именно к таковым следует отнести Графа — был немного историком, немного врачом, немного философом, немного юристом, немного коллекционером, немного химиком, немного теологом — и все это безусловно можно было сказать о Графе, вот почему он без всякой посторонней помощи сумел оборудовать на чердаке замка просторную лабораторию в полном соответствии с предписаниями придворного алхимика короля Кристиана IV, известного под именем Петрус Северинус[2]. Получился прекрасно оснащенный лабораторный кабинет, заставленный колбами, книгами и всевозможными механизмами, где учение Парацельса о неизменной материи соседствовало с философией Аристотеля и Платона, а также с новейшими достижениями в области механики. В довершение всего в лабораторию протянули водопровод и не забыли про ведро для дефекации. После того как все работы были закончены, Граф перестал куда-либо выходить и дни напролет проводил над картами звездного неба и геометрическими построениями.

Но прошествии времени, вполне сравнимого с человеческим веком, ему удалось с точностью до миллиметра определить местоположение космического центра Вселенной. Центр обнаружился возле конюшни, на краю навозной кучи, и только тогда Граф покинул свою нору и распорядился огородить вычисленную им точку позолоченной металлической решеткой. Настал его звездный час. Теперь он покажет всем, что прожил свою жизнь не напрасно и что нет на свете рода значительнее, чем его род, всегда находившийся в центре мироздания, и, по-видимому, тогда в голове у него возникла дерзновенная мечта получить неопровержимые научные доказательства того, что Господь Бог отвел дворянству самое важное место в мире.

Идея эта представляется мне беспочвенной и даже безумной, но тем не менее современниками она была воспринята с заинтересованным любопытством, и, когда Граф пригласил в поместье цвет нации и прочих господ в париках, все они откликнулись на его приглашение, то есть и ученые мужи, и духовенство, и представители Королевского дома, и члены Государственного совета, не говоря уже о Каспаре Бартолине[3] — мафиози, главе семьи Бартолинов, захватившей Копенгагенский университет, и его зяте, великом астрономе, инженере-изобретателе и члене парижской Академии Оле Рёмере[4].

Для начала Граф выкатил гостям пятьдесят бочек выдержанного венгерского токайского, урожая времен детства великого Парацельса, после чего рассказал о своем эпохальном открытии и произведенных расчетах, свидетельствующих о том, что если копать здесь, в самом центре, то можно будет добыть вещество, необходимое для получения философского камня, создания вечного двигателя, а также извлечь некоторое количество космического семени.

На глазах гостей, разместившихся на стульях, которые были расставлены в несколько рядов вокруг позолоченной решетки, под аккомпанемент дворцового оркестра Темного холма, двенадцать слуг в штанах-пуфиках и красных шелковых чулках принялись рыть яму внутри ограждения, а Граф при этом зачитывал вслух фрагменты из Парацельса. Яму выкопали такую глубокую, что стены ее в конце концов обрушились, навозная куча с утробным чавканьем поглотила слуг, но ничего, кроме обломков свиных челюстей, в яме обнаружить не удалось. И тем не менее никто из присутствующих не смеется, все они сопереживают Графу, а великий Оле Рёмер встает, нетвердым шагом подходит к нему, кладет мясистую руку ему на плечо и гнусаво бурчит: «Видите ли, вот какая штука, говорю, как коллега коллеге, — Земля круглая, и поэтому центр у нее везде, а если копать, то найдешь одно только дерьмо». После чего все присутствующие удаляются, а Граф остается с навозной кучей, пустыми бочками, позолоченной решеткой и глубокой меланхолией, происходящей от сознания того, что во всей Вселенной лишь одному ему — за исключением разве что Господа Бога ведома истина, а все остальные пребывают в плену иллюзий.

На следующий день он распорядился начать строительство стены, а часы Темного холма остановились. Часы эти были в свое время сконструированы тем самым Оле Рёмером и приводились в действие хитроумным способом — силой воды, которая струилась и журчала во рву и в фонтанах. Теперь, когда ток воды был остановлен, каменные резервуары высохли, а ров превратился в мутное болото, в котором из всего живого остались лишь гигантские сомы да ядовитые кувшинки. О движении времени в Темном холме с тех пор напоминал лишь монотонный речитатив ночного сторожа, бормочущего на латыни, потому что Граф заявил, что такова его воля, и вообще это единственный подходящий для официальных случаев язык, dixi[5]! В дальнейшем лишь ночная песнь сторожа продолжала напоминать о том, что в поместье проживают ремесленники и крестьяне, которых на момент возведения стены насчитывалось около тысячи человек. Их мнением и прежде никто не интересовался, но теперь, когда высокая стена, густой тенью накрыв поместье, отгородила его обитателей от окружающего мира, в их поле зрения остались лишь едва различимые лица соседей, и, когда родился Карл Лауриц, они уже почти перестали говорить, а в перекрестные браки вступали столько раз, что все являлись детьми, родителями, дядьями и тетками друг друга, и, что еще хуже, — с некоторых пор они больше не отличали себя от бурых коров, которые тоже размножались без притока свежей крови и потому теряли рога и все чаще пытались ходить на задних ногах.

В тех редких случаях, когда какой-нибудь работник вдруг проявлял дар речи и осмеливался высказать недовольство или взбунтоваться, ему отрубали голову — и дело с концом.

Когда связь с внешним миром прервалась, а стрелки часов замерли, время для Графа и его семьи перестало существовать. Облачившись в камзол с галунами, насупив лоб, испещренный морщинами от сосредоточенных размышлений, он отправлялся в свою библиотеку-лабораторию, и оттуда устремлял свой взор в прошлое — в историю и во Вселенную, проверял и исправлял расчеты в надежде отыскать наконец некую истину, какую именно, он иногда забывал, но речь, несомненно, шла о центре Вселенной. Если он и покидал покои замка, то лишь ради прогулки в легкой карете, которой управлял немой кучер на козлах и которую каждый раз приходилось запрягать новыми лошадьми, потому что прежние становились все слабее и слабее. Во время таких прогулок, когда попадающиеся по пути крестьяне при виде кареты дружно падали на колени, лицо Графа походило на каменную стену. Рядом с ним в экипаже восседали его жена и дети, туго затянутые в парадное платье, напудренные и, казалось, застывшие в своей вечной молодости.

Когда Граф осознал, что самые важные, не терпящие отлагательств дела сосредоточены исключительно в лаборатории, он передал управление поместьем и остановленным им временем двум своим ближайшим помощникам. Одним из них был его секретарь, которого звали Якоби. Его Граф когда-то выписал из Англии, потому что тот виртуозно владел каллиграфическим шрифтом «Канцелярист», и потому что, выпив две, три или четыре бутылки вина, мог без конца цитировать латинские и греческие застольные речи, дифирамбы, эпитафии и сочинять экспромты, к тому же он был ходячей энциклопедией по генеалогии европейского дворянства и прекрасно разбирался в военной истории и венецианской двойной бухгалтерии. Когда Граф утратил интерес к повседневным делам, именно Якоби взял на себя ведение счетов поместья, где всё, абсолютно всё, при том что хозяйство замыкалось лишь само на себя, пересчитывалось в голландские золотые дукаты (по мнению Графа, единственную достойную денежную единицу) — и, что еще важнее, Якоби стал историком и летописцем Темного холма. Из его хроник Граф черпал ценнейшие сведения, вновь и вновь подтверждавшие тот факт, что время застыло и его больше не существует. «Ведь, посудите сами, — говорил Граф, — у нас по-прежнему и навсегда год первый, а если у кого-нибудь окажется другое мнение на этот счет, мы немедленно отрубим ему голову».

Вторым человеком, удостоенным доверия Графа, стал приемный отец Карла Лаурица, управляющий Темного холма — ему Граф поручил надзор за средневековым хозяйством поместья: конюшнями и хлевом, хозяйственными постройками, кирпичным заводиком, жилыми домами, церковью, мастерскими, мельницей, колесо которой отныне приходилось вращать вручную, потому что во всех водоемах Темного холма вода теперь стояла неподвижно, за молочным заводом, где в почерневших от времени деревянных кадках молоко, которого с каждым днем становилось все меньше, превращалось в мелкие кисловатые сырные головки, традиционно производимые в поместье. К тому же управляющий умел отличать работников Темного холма одного от другого, и все они были у него на учете: скотники, конюхи, уборщики, лесорубы, арендаторы, егеря, сноповязальщицы, мастеровые, священник, дьячок и восемьдесят две польки вместе со своим Aufseher[6], которые однажды, в поисках работы, по ошибке забрели в поместье через дыру, возникшую при обвале участка стены, а после того как стену восстановили, продолжали работать, есть, спать, рожать, умирать и коленопреклоненно молиться в Темном холме, забыв о существовании того мира, из которого они пришли, и этот факт демонстрирует нам, с каким блеском Графу удалось воплотить мечту датских дворян и помещиков: время должно застыть навсегда, а стрелки часов должны указывать на феодальный порядок и исключительные права избранных, невзирая на интересы большинства.

В покоях замка взгляд некогда голубых, а ныне выцветших от жизненных испытаний и бремени ответственности глаз управляющего неусыпно следил за экономками, расходом льняного полотна и батиста, кухарками и приготовлением пищи в соответствии с правилами французского придворного этикета XVII века. То есть во время вечерней трапезы — которую Граф вкушал отрешенно и без особой радости — сначала подавали марципан, затем жареное мясо, после чего следовал рыбный террин (приготовленный из илистых сомов дворцового рва, поскольку другую рыбу взять было негде), глазированные фрукты и копчености. Управляющий также проверял, не забывают ли двое слуг регулярно чистить серебро, которое, несмотря на остановленное время, все так же покрывалось патиной в ящиках и сундуках, и действительно ли буфетчики, официанты и сомелье отобраны из числа тех обитателей поместья, которые без труда могут ходить на двух ногах и которых можно научить управляться с золотыми тарелками, старинными кубками, запыленными кувшинами с вензелем Графа и бутылками из бездонных подвалов замка.

Кроме того, в Темном холме только приемный отец Карла Лаурица поддерживал связь с внешним миром. Именно он забирал у ворот приходящие в поместье письма, после чего передавал их Якоби, который относил их своему господину, но Графу они всегда казались совершенно неуместными. Речь в них обычно шла о том, что надо платить налоги, что дети слуг имеют право на школьное образование, что необходимо проводить перепись населения, вести метрические книги и предоставлять государству рекрутов, в них говорилось исключительно о том, какие обязанности перед обществом есть у Темного холма, хотя Граф-то хорошо знал, что как раз внешний мир должен быть ему по гроб жизни благодарен. Но все-таки письма эти выводили его из себя, и, движимый раздражением, он диктовал на латыни секретарю полные элегантно-остроумных дерзостей ответные послания, в которых разъяснял, что его людям прекрасно живется во тьме невежества, и высказывал недоумение: что за глупая идея их пересчитывать — ведь отличить одного из них от другого вряд ли возможно, и что он даже представить себе не может, как это — отправлять на военную службу своих работников, ведь все они нужны ему для обороны Темного холма, и что это они вообще о себе возомнили, какие могут быть требования к нему, живущему в центре Вселенной? Письма эти Якоби переписывал начисто изящнейшим маюскульным письмом, делая иногда до четырнадцати черновиков, пока Граф не одобрял текст, подписывая и удостоверяя его своей печатью. После чего на конверте из бумаги ручной работы Граф собственноручно выводил «Добродетель превыше всего», пребывая в уверенности, что он самым замечательным образом залатал прорехи в своей мечте, которая так близка и всем нам, а именно мечте о том, что можно закрыться от государства, окружающего мира и своих современников.

Письма передавались управляющему, но отец Карла Лаурица не отправлял их, конечно же, он никуда их не отправлял. Он вскрывал их и переписывал заново, и с самого раннего детства Карл Лауриц частенько наблюдал за отцом, который, склонившись над листом бумаги с тиснением, терпеливо водит пером: угрюмое бледное лицо изборождено морщинами двухсотлетней усталости, глаза, ослабшие оттого, что ему постоянно приходилось следить за работниками, вглядываясь в темноту, освещаемую лишь сальными и восковыми свечами, — ведь управляющий прекрасно понимал, что нет никакого смысла рассказывать Графу о том, что вообще-то существуют регулируемые масляные лампы и керосиновые фонари.

Я уверен, что позднее, гораздо позднее, Карл Лауриц задумался о том, что же именно делал отец с корреспонденцией своего сюзерена, но тогда ему все это казалось не чем иным, как доказательством всемогущества отца, в руках которого находилась жизнь и смерть обитателей всего поместья. Так что только мы с вами, оглянувшись назад в этом месте повествования понимаем, что управляющий тем самым пытался предотвратить падение карточного домика под названием Темный холм.

Еще до того, как управляющий с женой усыновили Карла Лаурица, жизнь их уже была неотделима от жизни Темного холма. Нельзя сказать, что прежде они занимались чем-нибудь другим, кроме как исполнением своих обязанностей на службе у Графа, если только не считать нечастое, но важное дело по переписыванию писем, впрочем, даже это было скорее проявлением смирения. Но вот теперь они усыновили Карла Лаурица, который, по-видимому, был сыном кого-то из арендаторов, и само по себе странно, что управляющий усыновляет ребенка простолюдина, хотя это можно объяснить тем, что по новорожденному трудно понять, какая судьба его ждет. Но вот тому, что позднее они не остановили Карла Лаурица, я не смог найти никакого разумного объяснения.

Со временем выяснилось, что вскоре после усыновления Карла Лаурица управляющий совершил преступление — он уговорил Якоби занести имя ребенка в историю замка и вести учет его возрасту, что было рискованным, из ряда вон выходящим нарушением утвержденной в Темном холме хронологии, в которой существовал лишь один год, — нарушением, благодаря которому позднее удалось установить, что Карлу Лаурицу было семь лет, когда однажды утром управляющий, въехав во двор верхом на лошади, — уже такой низкорослой, что ноги управляющего волочатся по земле, — останавливается посреди двора. Здесь он и застывает неподвижно, день между тем продвигается дальше, а лошадь, повесив голову, так и стоит, на фоне полуденного солнца, которое ненадолго появляется из-за стены, отбрасывая косматые тени от ржавых металлических колючек на одинокого всадника в треуголке и длинных перчатках. Когда на следующее утро его видят на том же месте, к нему подходит Якоби, который не обнаруживает у него никаких признаков жизни. В вертикальном положении, стиснув лошадь ногами, управляющий держится в седле исключительно за счет трупного окоченения.

За день до смерти управляющий впервые вывез своего приемного сына за ворота Темного холма. В небольшой открытой повозке они доехали до железнодорожной станции в ближайшем городке, Рудкёпинге (когда-то я даже представить себе не мог, что туда проложена железная дорога), и если Карл Лауриц, широко раскрыв глаза, изучал окружающий мир, то управляющий смотрел прямо перед собой с каменным выражением лица, не обращая внимания на крики преследовавших их мальчишек, на тех зевак, что окружили их, когда они вышли на перрон, и на городские дома, которые как-то странно подросли и вовсе не походили уже на те редкие и низенькие строения, которые он помнил со времен своей молодости сто семьдесят лет назад.

Вот они ждут поезда, мужчина и мальчик. Повозка их запряжена низкорослыми лошадьми, одеты они по моде прошлого века, и они одни в целом мире. И тем не менее руки дрожат только у отца Карла Лаурица, мальчик же совершенно спокоен. Приближается поезд, лошади приходят в возбуждение, и мисс Кларисса позднее рассказывала, что, когда она со всеми своими сундуками, саквояжами и шляпными коробками вышла на перрон и с ужасом смотрела на то, как управляющий в парике и туфлях на высоком каблуке с пряжками, обхватив морды лошадок, пытается пригнуть их к земле, она встретилась взглядом с Карлом Лаурицем, и во взгляде его не было ни капли страха, а одно лишь безграничное любопытство.

На станции они забрали не только мисс Клариссу, но еще и рояль, а также королевского придворного фотографа с черным аппаратом на треноге. Именно приемный отец Карла Лаурица убедил Графа, что все эти приобретения необходимы, — ведь они помогут отгородиться от внешнего мира. Если в Темном холме появится фотография, она наглядно подтвердит, что время остановилось, поскольку теперь мы сможем, несмотря на то что живший в поместье художник умер, создать семейный портрет, который займет место рядом с картинами на парадной лестнице, ведущей в рыцарский зал, потому что фотография как нельзя лучше иллюстрирует неизменяемость жизни. С помощью рояля, прибывшего из Швейцарии, наконец-то удастся заглушить звуки механических косилок и разбрасывателей навоза, которые все чаще стали доноситься из-за стены и мешать изысканиям Графа после того, как последний из музыкантов, который обыкновенно музицировал, пока Граф работал, внезапно скончался, не доиграв до конца сюиту. И тем не менее Граф не сразу согласился выписать фотографа и приобрести рояль, обе уступки дались ему нелегко. А вот решение поместить в газетах, про которые Граф слышал, но которых никогда не читал, объявление о приеме на работу гувернантки, объясняется исключительно тем, что однажды в парке Темного холма приземлился аэроплан.

Увидев эту шаткую, ненадежную конструкцию, Граф вспомнил времена своей молодости, двор в Версале и похожий безбожный эксперимент, когда огромный колокол наполнили теплым воздухом. «Припоминаю, — произнес он вслух, обращаясь к тому, кто стоял рядом, а это как раз оказался Карл Лауриц, — что грешник этот разбился о парижскую мостовую, не успев приблизиться к солнцу и сгореть». Карл Лауриц ничего не ответил, он не сводил глаз с огромного насекомого, которое в облаке шума, сотрясаясь и теряя высоту, пронеслось над стеной Темного холма и рухнуло как подстреленная птица. Машина упала в мутное озеро парка, и это спасло авиатору жизнь. При других обстоятельствах ему немедленно отрубили бы голову, особенно потому, что на следующий день в воде было обнаружено множество сомов, плавающих брюхом кверху, — звуковой шок погубил этих гордых рыб. Но в самом факте падения аэроплана Граф усмотрел естественное проявление энергии, исходящей от философского камня и центра Вселенной, как будто провидение одобрительно похлопало его по плечу, приветствуя его исследования, и потому он распорядился поселить авиатора в замке и лечить его переломы и ушибы при помощи пиявок, кровопусканий и мочегонных средств, пытаясь при этом выведать у него, где именно самолет находился, когда началось падение. Однако ему так и не удалось ничего разузнать, потому что летчик оказался англичанином. Сам Граф по-английски не говорил, а Якоби уже двести лет как забыл свой родной язык. После применения нескольких сильнодействующих слабительных средств душа авиатора вознеслась и отправилась туда, откуда она прибыла, так что пообщаться им с Графом так и не удалось.

После этого происшествия Граф распорядился подать объявление о приеме на работу гувернантки для обучения его детей современным языкам.

В день приезда мисс Клариссы в Темном холме была сделана первая в истории поместья фотография. На этом снимке, сохранившемся по сей день, Граф, Графиня и трое их детей стоят на верхних ступенях лестницы, поднимающейся к дверям замка. Ступенькой ниже никто не стоит, и на следующей тоже никого нет. А ниже стоят Якоби, управляющий и его семья. Лица всех запечатленных на фотографии застыли — они понимают, что их изображение сейчас сохраняется навеки, а мальчик Карл Лауриц прямо и бесстрастно глядит в объектив.

На следующий день управляющий умер.

Похоронами в Темном холме всегда занимались крестьяне, но хоронили они до сих пор только своих, и поскольку Граф был занят исследованиями, а Якоби уже давно утратил какие-либо практические навыки, никто так и не позаботился о погребении управляющего. Обнаружив труп и не понимая, что делать, Якоби оттащил всадника вместе с лошадью в тень и попытался было зарегистрировать смерть в книгах замка, но вскоре от этой мысли пришлось отказаться — хронология не позволяла: выглядело каким-то абсурдом, что управляющий, который только что был полон сил и энергии, внезапно, в одночасье умирает, и Якоби отложил решение этой задачи на будущее. По мере того как воздух и скудный свет высушивали управляющего и его лошадь, а кожа все туже обтягивала их черепа, животное казалось все более смышленым, а мужчина — все более моложавым и бодрым. Ни Граф, ни Якоби не изменили старой привычке выходить днем на главную лестницу замка и обращаться с какими-то указаниями к управляющему. И их не особенно беспокоило то, что в ответ они ничего не слышали. Оба давно потеряли интерес к ответам: Граф — потому что ровно двести лет назад, когда от него ушли гости, оставив его перед позолоченной решеткой, решил, что у него самого есть на все ответы, Якоби — потому что благодаря своим историческим занятиям пришел к выводу, что истина всегда существует в форме вопросов. К тому же управляющий и так был немногословен, и даже сейчас, когда ничего кроме свиста ветра в костях, там и сям вылезавших сквозь кожу, от него не доносилось, обитатели поместья каждое утро по пути на работу продолжали почтительно кланяться неподвижной фигуре, стоящей в тени главного здания, и все так же трудились в полной уверенности, что песочно-серые глаза неусыпно наблюдают за ними.

В тот день, когда управляющего переставили в тенёк, мисс Кларисса заметила, как Карл Лауриц подошел к отцу и долго и внимательно его рассматривал. В следующий раз она увидела своего будущего ученика утром на последней скамейке классной комнаты.

Мне так и не удалось узнать, когда Граф обратил внимание на Карла Лаурица и почему он распорядился, чтобы его, вместе с графскими детьми, мисс Кларисса обучала музыке и иностранным языкам, но в один прекрасный день Карл Лауриц оказался за последней партой в музыкальной комнате, которая одновременно служила классом и где стояли маленькие столы с углублениями для чернильницы. Если на мисс Клариссе и трех благородных наследниках были туфли с пряжками или сапожки, жабо или шейный платок, то на Карле Лаурице были сапоги из смазной кожи и рубашка с белым воротничком — нечто в Темном холме до тех пор невиданное. В таком облачении он вышел из флигеля управляющего, пересек под взглядами челяди мощенный булыжником двор, и, когда он поднялся по главной лестнице и закрыл за собой парадную дверь, один из слуг, не потерявший еще способность говорить, сплюнул на землю и сказал:

— Тоже мне граф выискался!

Но в лицо мальчику никто ничего про его одежду не говорил. Сначала все ожидали, что сидящий на лошади управляющий нагнется и всыпет мальчишке за его проступок, но вскоре уже никто не обращал на него внимания, и только мисс Кларисса ничего не забыла. Она сразу поняла, что Карлу Лаурицу, чтобы раздобыть себе эту одежду, пришлось, скорее всего, покинуть Темный холм, а способность совершить нечто, что было строго-настрого запрещено всем, кроме управляющего, свидетельствовала о том, что мальчик знает себе цену.

И вот Карл Лауриц оказался рядом с благородными детьми, которые прежде лишь сияли ему далеким священным светом, и, сидя за последней партой в классной комнате, он обнаружил, что молодые графини, несмотря на то, что их уже неизвестно сколько лет обучают, не могут связать двух слов, и что молодой граф, его ровесник, хватает грифель обеими руками, когда нужно что-нибудь написать. Тут-то, на фоне помраченного рассудка благородных детей, Карл Лауриц и осознал свои способности, а мисс Кларисса позднее утверждала, что никак иначе как в музыкальной комнате, во время ее урока, Карл Лауриц сделал наблюдение, сыгравшее решающую роль в его жизни, а именно, что жизнь устроена не так, как лестница в Темном холме, где каждому определена его ступенька, а скорее представляет собой социальную наклонную плоскость, в середине которой он оказался в силу неудачного стечения обстоятельств, но возможность зацепиться за эту плоскость и вскарабкаться наверх у него остается.

Во время уроков, которые проходили в первой половине дня, в обязанности Карла Лаурица входило закрывание и открывание окон, а также поддержание огня в большом открытом камине. Три года выполнял он эту работу и в течение этих лет без особого труда научился читать и писать на английском, немецком и французском языках, а также играть на рояле. Это был самый способный к языкам ученик — из всех, кого мисс Клариссе довелось обучать. Сначала она обращалась с ним твердо и снисходительно, но вскоре сдалась. За три года, проведенные ею в Темном холме, он стал тем человеком, с которым связались все ее мысли и надежды, и, несмотря на авторитетный вид, лицо ее светилось тихой радостью, когда она, глядя поверх бессмысленных лиц графских детей, заглядывала в живые карие глаза Карла Лаурица и говорила: «Shut the window, Charlie!»[7].

Однажды Карл Лауриц остался после уроков, чтобы почтительно и смиренно сообщить ей, что более не собирается следить за огнем и за окнами и что поэтому в будущем ей в его присутствии не следует говорить ни о погоде, ни о температуре в помещении. Заявление было столь возмутительным, что, если бы Граф прослышал о нем, не сносить бы Карлу Лаурицу головы. Мисс Кларисса просто остолбенела от изумления и то открывала, то закрывала рот, пытаясь найти какую-нибудь убедительную формулировку для отказа. Но тут руки Карла Лаурица взметнулись вверх, бережно поправили у нее на шее черный бархатный бант, и при этом прикосновении она остро почувствовала собственное одиночество в Темном холме, доселе неведомую нежность к Карлу Лаурицу, его решительность — и обняла его. В классной комнате не было никакой другой мебели, кроме парт, и, чтобы не испачкать колени брюк, Карл Лауриц подхватил свою гувернантку, положил на белый рояль, одним движением смахнул на пол все открытые ноты и настроился на нее.

С тех пор мисс Кларисса никогда больше не говорила об окнах или о камине. Карл Лауриц полагал, что его освободили от этих обязанностей, и уроки с тех пор проходили в полном соответствии с временем года — в нестерпимой жаре или в ледянящем холоде.

Неизвестно, какие чувства Карл Лауриц испытывал к мисс Клариссе, но можно уверенно сказать, что их любовные отношения не получили развития. Всякий раз, когда он уходил от нее, он как будто ее забывал, и всякий раз, когда неожиданно замечал ее вновь и у него возникало желание, он словно видел ее впервые, и поэтому его обращение с ней в те годы, когда он был ее любовником, сохраняло неопределенность и брутальность первого раза. Мисс Кларисса никогда его не понимала. Казалось, что всякий раз, когда он устремлялся к ней, он ставил перед ней одну и ту же неразрешимую задачу, которая вместе с чувством собственного одиночества и привязывала ее к нему. Позднее, когда Карла Лаурица назначили секретарем Графа, они с гувернанткой нередко встречались за обеденным столом графского семейства, и при этих встречах ее так пугало его учтивое равнодушие, что кусок не лез в горло. К этому времени она уже перестала предъявлять ему какие-либо требования, как это бывало на первых порах. Тогда случалось, что от ее бесконечных обвинений и слез у него вдруг начинали подергиваться краешки губ. Со временем это подергивание застыло маленькими морщинками в уголках рта, едва заметным мимическим напряжением, которое он с тех пор неизменно, до того дня, когда о нем узнал мир, скрывал под нафабренными усами. Его спокойствие настолько подавляло мисс Клариссу, что она, оставив претензии, смирилась с тем, что предсказать поведение Карла Лаурица невозможно.

В один ничем не примечательный день исчез Якоби. Когда в ров закинули невод, обнаружились его кости, которые сомы уже успели обглодать дочиста. При этом никаких сомнений, что это именно останки Якоби, не возникло — кисти рук секретаря обладали исключительными суставами, благодаря которым пальцы при каллиграфическом письме совершали удивительные движения, и три кардинала, которые лично знали Людовико Вичентино[8], клялись, положа руку на Библию, что даже письмо этого великого мастера нельзя назвать более изящным. Извлеченный из воды череп был расколот, так что никто не сомневался, что Якоби убили.

Вскоре после этого Граф назначил Карла Лаурица своим секретарем вместо Якоби. Назначение это казалось совершенно естественным и ни у кого не вызвало вопросов, поскольку к тому времени мисс Кларисса уже отказалась от дальнейших занятий с Карлом Лаурицем, и он самостоятельно выучил итальянский и испанский, а в последние полгода Якоби преподавал ему латынь и каллиграфию. И тем не менее что-то было не так с этим назначением — даже в деревянных головах недалеких обитателей Темного холма затаилось недоверие к молодому секретарю, и с тех пор лишь мисс Кларисса, семейство Графа и приемная мать Карла Лаурица не отворачивались от него при встрече. Все остальные старались прошмыгнуть мимо, включая сюда и бурых коров, волочивших вымя по земле, и исхудавших лошадей, и облезлых кур, откладывавших черные несъедобные яйца, и даже обычно малоподвижных сомов, которые закапывались в илистое дно, стоило им только заметить секретаря на подъемном мосту.

Кости Якоби Карл Лауриц отправил в Англию, потому что Граф полагал, что там при дворе должны поставить памятник на месте упокоения земных останков великого каллиграфа. Но в один зимний день, через полгода после того как Карл Лауриц был назначен секретарем, Якоби вдруг вернулся в Темный холм. Свидетельницей его возвращения стала мисс Кларисса. Не оставив следов на заснеженной подъездной аллее, он прошел прямо через закрытую входную дверь. В тот же вечер она увидела, как он усаживается в кресло напротив Карла Лаурица в кабинете, который когда-то принадлежал ему, и с тех пор она частенько наблюдала их вместе, но при этом никак не могла понять, осознает ли Карл Лауриц, что рядом с ним сидит призрак.

Именно тогда Карл Лауриц открыл для себя ход истории. Так как время в Темном холме больше не существовало, для Карла Лаурица оно тоже ничего не значило. Песня ночного сторожа сообщала лишь о ритмично чередующихся днях и ночах, которые как будто сливались воедино, — если вы понимаете, о чем я говорю — до того, как Карл Лауриц стал секретарем, каждые новые сутки в Темном холме не становились продолжением предыдущих, и выглядело это так, что на самом деле тянется один и тот же день или, во всяком случае, один и тот же год, год первый, который каждый раз начинается вновь, и поэтому время никуда не идет. Но теперь Карл Лауриц получил доступ к сотне фолиантов с описанием истории Темного холма, и в них он впервые столкнулся с бесконечными повторениями, зафиксированными на бумаге, — и с тленностью всего в этом мире. Он обнаружил, что посреди кажущейся регулярности то и дело возникают какие-то мелкие события, которые проходят, заканчиваются и никогда больше не повторяются. Трудно сказать определенно, что именно впервые вызвало у него подозрение, но когда оно возникло, он уже ни о чем другом думать не мог. Целыми сутками просиживал он в своем кабинете, и поскольку Граф, которым овладело беспокойство и рабочее вдохновение, как раз в то время решил, что близок к разгадке и уже стоит перед вратами истины, никто не отвлекал Карла Лаурица, кроме мисс Клариссы, которая иногда на цыпочках входила в комнату — а может быть, он даже и ее не замечал, — чтобы вставить в подсвечники новые свечи и взглянуть на него. Время от времени Карл Лауриц и Граф оказывались рядом в коридорах или на лестницах замка — перед доспехами и выцветшими гобеленами, когда они, придя в возбуждение, не могли усидеть на месте, и мисс Кларисса не раз видела, как они проходят друг мимо друга, не поднимая головы, Граф — в черной мантии и в чулках с подвязками, украшенными розетками, Карл Лауриц — в рубашке и смазных сапогах. В таких случаях Якоби, как правило, следовал за Карлом Лаурицем, с несколько печальным выражением лица, заложив за спину свои изящные руки, и, глядя на них троих, невозможно было определить, живы они или мертвы, — что полностью соответствует нашим представлениям и представлениям наших современников о том, что уже тогда, в начале XX столетия, в датском дворянстве присутствовало нечто призрачное.

Сначала Карл Лауриц углубился в историю Темного холма, потом дошел до возведения стены и стал читать дальше, о тех временах, о которых никто до него не читал. Он прочел про визит великого Парацельса и всю историю основания поместья, — про то, как далекий предок Графа выбил ногой камень из стены темницы, куда его заточили за оскорбление монаршей особы, и как он, выполняя обет, три дня нес камень в руках по направлению к Риму, после чего заложил церковь, вокруг которой должно было вырасти его новое поместье, и по ходу чтения Карл Лауриц отметил так много изменений, так много разных событий, которые теперь оказались в давно минувшем прошлом, что окончательно уверился в реальности времени и принялся реконструировать историю Темного холма. И тут он внезапно понял, что именно скрывалось за многочисленными чернильными зачеркиваниями, понял, что под ними Якоби спрятал первую хронологию поместья. Карл Лауриц восстановил даты, когда Граф отказался от всех государственных должностей и политической карьеры, поскольку вознамерился полностью посвятить себя сбору доказательств того, что Темный холм является центром Вселенной, где времени не существует, он вычислил дату того торжественного дня, когда Граф продемонстрировал миру свое открытие и испытал сокрушительное разочарование, и после многих месяцев беспокойного и усердного труда он восстановил хронологию Темного холма с того самого дня, когда часы были остановлены. Закончив свою работу, Карл Лауриц почувствовал, что будущее поцеловало его в лоб, чтобы окончательно пробудить от сна прошедших лет, которых, как он теперь точно знал, было ровно двести. Ему же самому было восемнадцать, он служил секретарем Графа уже три года, и он знал, что для всего остального мира идет тысяча девятьсот восемнадцатый год.

Как раз в это время Граф призвал к себе Карла Лаурица. Напряженная работа и обманутые ожидания подорвали здоровье старика, и чтобы восстановить силы, он распорядился пустить себе кровь шесть раз подряд — с короткими промежутками. Поначалу процедуры никак не повлияли на его состояние, но вскоре после них у него обнаружилось серьезное заражение крови и раневая лихорадка, которая привела к параличу, распространившемуся от брюшной полости вверх. В Дании так всегда и бывает — от брюшной полости вверх, особенно, когда пожилые мужчины сталкиваются с молодыми, такими как Карл Лауриц. Да, конечно, он не сын Графа, но тем не менее ситуация, как мне кажется, выглядит весьма символической: Граф лежит в постели, нижняя часть тела парализована, а у кровати сидит Карл Лауриц, человек нового времени, и чем же он занят? Он читает вслух. Дело в том, что паралич к тому же ослабил зрение Графа, и, осознав это и почувствовав недоверие к собственной памяти, он послал за Карлом Лаурицем, чтобы тот почитал ему вслух фрагменты истории Темного холма и, в частности, напомнил слова великого Парацельса.

Кровать, на которой лежал Граф, стояла в лаборатории, под просветом в крыше, сквозь который оптические инструменты были нацелены на небесный экватор. И вот Карл Лауриц начал читать историю Темного холма — с того самого дня, когда гости оставили Графа. Но читал он не слово в слово, он все время изменял написанное в соответствии с открывшимися ему событиями, и за время чтения, которое продолжалось несколько недель, они с Графом сблизились как никогда прежде. Сблизил их единственно важный вопрос, который интересует и всех нас, а именно: существует ли на самом деле время. В полном согласии, что вообще-то не свойственно отношениям господина и слуги, они наконец-то поняли, что означали слова великого Парацельса, сказанные им, когда его на носилках выносили из подвала замка, где он наливался токайским и развлекался с тремя копенгагенскими жрицами любви. Парацельс тогда поднял голову с носилок и произнес: «Черт возьми, это не иначе как центр Вселенной…»

Когда они дошли до этого места, Граф был уже совершенно прикован к постели, и ничто больше не могло остановить Карла Лаурица, который неотвратимо приближался к современности и читал об инбридинге коров и лошадей, об инцестах среди слуг, о смерти музыкантов, о чуме, поразившей скот, о нашествии грибка, от которого в средневековом хозяйстве Темного холма не было никакого спасения, и о таком невероятном количестве других происшествий, что тем временем наступила зима, а чтение началось осенью. В рождественский вечер мисс Кларисса поднялась в лабораторию, чтобы позвать Графа и Карла Лаурица в гостиную, где за столом, перед золотыми тарелками, сидели Графиня и дети, смиренно ожидая папочку, то есть Графа, который пробыл в лаборатории так долго, что они уже почти забыли, как он выглядит.

В лаборатории царил полумрак, Карл Лауриц читал при свете реторт с фосфоресцирующими жидкостями, и, увидев Клариссу, они с Графом отослали ее назад, сказав, что просят принести им ужин в лабораторию и даже и речи не может быть о том, чтобы им прерваться, потому что они как раз подошли к самому интересному месту: Карл Лауриц читал про воровство полотна в замке и о том, как управляющий переписывал почту, и о том, как Якоби занес в книги дату рождения Карла Лаурица. Иногда секретарь уставал и останавливался, но Граф тут же просил его продолжать. Во время чтения Граф молчал, воздерживался от возражений и все более убеждался в том, как он был прав, и все сильнее верил в то, что он, хотя паралич уже охватил большую часть тела, никогда еще не был так близок к бессмертию. Карл Лауриц прочитал про свое обучение, про смерть своего приемного отца и про то, как он без разрешения покидал Темный холм; он даже не поднял глаз от книги, когда Граф потребовал, чтобы мумифицированное тело управляющего вместе с лошадью и всем остальным перенесли к нему наверх, чтобы он сам мог убедиться в том, что после смерти взгляд управляющего приобрел особую проницательность — взгляд, под которым жизнь в Темном холме продолжалась без изменений. Паралич затруднял дыхание Графа, а Карл Лауриц в это время читал о своей любовной связи с мисс Клариссой, и прервался лишь один раз, подвинувшись поближе к Графу, чтобы своим голосом перекрыть прерывистый хрип его легких.

В новогодний вечер паралич добрался до лица Графа. Лицо застыло в гримасе величественного высокомерия, которое вообще-то исчезало лишь когда Граф основательно напивался. И тут Карл Лауриц прочитал о своем открытии: что бы там Граф ни думал, время тем не менее идет. Он прочитал о том, как деревянной подошвой своего сапога он разбил череп Якоби, а затем сбросил его тело в ров. Подстрекаемый злобным огоньком в глазах Графа (огонек этот оставался теперь единственным признаком жизни) Карл Лауриц сообщил, что он сам, непосредственно перед началом чтения, подделал все счета и вынес последние золотые дукаты из подвалов, и считать эти признания проявлением расчетливой злонамеренности по отношению к умирающему было бы неправильно: процесс чтения уже давно отодвинул на задний план вопросы вины и справедливости.

Вечером дети, Графиня и мисс Кларисса собрались у постели больного, и тут Карл Лауриц как раз закончил последний том. Щеки Графа были болезненно багровыми, а щеки Карла Лаурица — бледными как мел, но голос его был громким и четким, когда он читал о новых законах наследования, которые вступали в силу той ночью — новогодней ночью тысяча девятьсот восемнадцатого года. Согласно этим законам, в случае если Граф умрет после наступления полночи, те немногие ценности, которые еще остались в Темном холме, перейдут государству. В это мгновение до мисс Клариссы донеслись рыдания Графини, и, когда она затылком почувствовала дуновение холодного ветра и обернулась, то увидела, что между открытым окном и телом управляющего, прислоненным к стене, стоит Якоби, но похоже, что бывшего секретаря Графа видела лишь она одна. Когда глаза Графа помутнели и начали медленно закрываться, Карл Лауриц перевернул последнюю страницу фолианта и прочитал про эту новогоднюю ночь, про всех присутствующих и перечислил, что подавали за ужином. Тут умирающий в последний раз открыл глаза, пристально посмотрел на своего секретаря, и в эту же минуту со двора донеслась песня ночного сторожа. Карл Лауриц остановился, и, как только песня затихла, глаза Графа широко раскрылись, затуманились и стали серыми, цвета стены вокруг поместья. Карл Лауриц выпрямился, и, когда ворвавшийся ветер зашуршал листьями книги, он повернул свое усталое лицо к бывшему секретарю и произнес:

— Shut the window, Jacoby![9]

Амалия Теандер

О доме в Рудкёпинге

О времени, которое идет

1853–1909

Город Рудкёпинг на острове Лангелан, воскресное утро. Амалии четыре года. Ровно в одиннадцать часов, по указанию ее бабушки, для жителей города должны открыться парадные двери их дома. К этому времени горожане уже несколько часов проведут на улице и промерзнут до костей, и даже один этот факт свидетельствует о том, что бабушкой Амалии, Старой Дамой, восхищаются, ее почитают, склоняются перед ней — и неважно, что она вообще не собирается выходить к посетителям. И вот двери дома распахиваются, и горожане парадным маршем проходят через пышные сумрачные гостиные, мимо светильников в виде бронзовых статуй обнаженных юношей в полный рост и мимо клеток со сверкающими ярким оперением птицами. Они идут по бесконечным коридорам, освещенным шипящими газовыми лампами, и в конце концов оказываются у открытой двери. За ней, на возвышении, куда ведут ступеньки из белого персидского мрамора, находится первый в Рудкёпинге и на острове, а возможно, и во всей датской провинции, ватерклозет. Несмотря на внушительный вес и опоры в виде четырех львиных лап, массивный белый предмет словно парит над ярко-красным буйством цветов, изображенных на его основании столь искусно, что кажется, будто налетевший бриз только что разворошил их лепестки. На стене, той, что справа от унитаза, висят часы, а под часами стоит Амалия в белом накрахмаленном платье, надетом на голое тело, и это на самом деле немаловажная деталь, ведь жители Рудкёпинга, которые целый день будут тянуться мимо, застегнуты на все пуговицы, все до единого, включая детей.

Амалия стоит спиной к публике, и в этом нет ничего странного — маленькая дочь богатых родителей, и поставили ее здесь для украшения. И еще чтобы показать лучшим семьям Рудкёпинга, что у нас, семейства Теандер Рабов, есть не только самое замечательное в мире отхожее место, но еще и дети-ангелы, совершенно равнодушные к вашим восхищенным взорам. Такие мысли посещают проходящих мимо людей, и так подумала бы и Старая Дама, окажись она поблизости, но Амалия ничего такого не думает. Если она и повернулась спиной к толпе, то лишь потому, что разглядывает в округлой поверхности фаянсового унитаза искаженные отражения тех, кто проходит мимо. И тут неожиданно она делает для себя открытие, я даже могу сказать: одно из главных открытий своей жизни. Амалия видит, как отраженное помещение внезапно обретает глубину и перспективу, и позади удивленных взрослых и разинувших рты детей возникает луг, по которому разгуливают диковинные оранжевые животные, дальше за лугом видится какой-то лиловый лес, в лесу этом кто-то играет на флейте, и тут с ней происходит что-то странное. Трудно сказать, что именно, но мне кажется, что с этой минуты Амалия всю свою жизнь будет искать эти звуки флейты и этот райский пейзаж, который, как ей показалось, открылся ей и только ей одной, и неважно, что через мгновение он исчез, а она весь день, пока шаги последнего гостя не затихли в дальних коридорах, так и простояла на возвышении, погрузившись в воспоминания о своем видении и проникнувшись торжествующей меланхолией своей избранности.

Амалия никогда не встречалась со своим дедом, но однажды тетя Гумма показала ей его фотографии. Гумма после неудачной операции на бедре стала инвалидом. По лабиринтам коридоров и бесконечным вереницам комнат она перемещалась на хитроумном трехколесном велосипеде с блестящей черной лакированной рамой. Однажды она предложила маленькой Амалии прокатиться вместе, и совершенно случайно они заехали в комнату, которую им больше так никогда и не удалось отыскать. Там, в этой комнате, Гумма показала Амалии несколько дагерротипов, на которых был запечатлен Фредерик Людвиг Теандер Рабов, дедушка Амалии. Дагерротипы эти относились к разным периодам его жизни — начиная с той ночи, когда он, будучи еще молодым человеком, выиграл в карты старый ручной типографский станок и несколько пачек пожелтевшей бумаги, до того времени, когда контуры его мускулистого тела начали размываться, и в конце концов от него остались лишь неясные очертания. На самых последних снимках он лишь едва угадывался рядом с женой, бабушкой Амалии, словно облачко порошка в свете магниевой вспышки.

Ко времени описываемых событий скромный листок частных объявлений, который он когда-то начал издавать — одержимый преклонением неграмотного человека перед печатным словом, — превратился в ежедневную газету, а о нем самом давно успели позабыть. Никто и представить себе не мог, что кто-нибудь другой, кроме бабушки Амалии, отец которой, как поговаривали, был мусорщиком и золотарем, то есть зарабатывал себе на жизнь вывозом из города дерьма, мог возглавлять газету. Сама она с тех пор больше не показывалась за стенами дома, и общественность знакомилась с ее легендарными знаниями о жизни города и окрестностей на страницах издания, где она предсказывала рождения и смерти, самоубийства и банкротства задолго до наступления этих событий, в связи с чем в городе утвердилось мнение, что судьба всех жителей находится не иначе как в руках провидения, с которым Старая Дама заключила сделку. Вот почему газета сохранила своих подписчиков и после того, как бабушка Амалии перестала появляться на людях и проводниками ее воли стали типографские рабочие и журналисты издания, которое воплощало ее самые честолюбивые замыслы, — на шести непроклеенных листах публиковались статьи, по которым, читая о событиях вчерашнего дня, почти все жители города, острова Лангелан и большей части Фюна пытались угадать свое будущее.

К этому времени на Рыночной площади уже возвели большой белый дом. Обнесенный оградой, неприступный, с многочисленными карнизами, он походил на меловую скалу. За его стенами и скрылась Старая Дама. В тот день, когда была устроена демонстрация ватерклозета, дом впервые за долгие годы распахнул свои двери. Лишь у самых пожилых горожан сохранились, со времен строительства, смутные воспоминания о прямоугольном дворе, где гасли любые звуки, о колодце под навесом и о тихих, темных галереях с колоннами.

Где-то в глубине дома, в какой-нибудь гостиной или в кабинете, Старая Дама по-прежнему каждое утро диктовала секретарю передовую статью газеты — сама она так и не научилась читать и писать, — и в это время в таких же комнатах очертания ее мужа, дедушки Амалии, о котором окружающий мир уже давно забыл, постепенно расплывались, а через несколько лет он и вовсе исчез. Старая Дама все реже и реже появлялась перед родственниками, и за все свое детство Амалия видела ее лишь несколько раз. Толпы поверенных и секретарей, без которых теперь было не обойтись — ведь Старая Дама скупила сначала все другие газеты, а позже типографии и бумажные фабрики, — получали надиктованные ею распоряжения на листках бумаги, неизвестно каким образом попадавших по утрам на письменные столы в кабинетах и машинописных бюро, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

Даже в знаменательный день вышеописанной премьеры, в то ватерклозетное воскресенье, Старая Дама не показалась на людях, но несмотря на ее отсутствие (впрочем, может быть именно благодаря ему), у посетителей возникло ощущение, что она где-то рядом, и такое же чувство неотступно преследовало слуг и родственников Старой Дамы. Для них приготовления к этому дню начались без всякого предупреждения: в один прекрасный день слуги услышали резкие звуки долота и с удивлением увидели шестерых иноземных рабочих, которые сосредоточенно и с завидной сноровкой выполняли некое таинственное задание, переговариваясь на незнакомом языке, звучавшем так, будто они все время облизывались. Через две недели они исчезли, оставив после себя запертую на замок комнату, в которой в следующее воскресенье и обнаружилось это чудо, ватерклозет, по тем временам, возможно, самое великолепное помещение для дефекации во всей Дании, оборудованное по заказу и на деньги Старой Дамы, которая провела свою молодость в бедном крестьянском хозяйстве, считай что на навозной куче, копала и продавала торф, пока однажды ее муж, ныне исчезнувший Фредерик Людвиг, напившись до чертиков, не выиграл ручной типографский станок и не начал издавать газету с объявлениями, которой предстояло привести его и его семейство к осуществлению нашей общей мечты — о деньгах, о куче денег.

В каком-то смысле Амалия — обычный ребенок, девочка из стремительно разбогатевшей семьи, и о ее родителях, ее детстве и жизни мы скоро узнаем больше. Но вместе с тем она — человек, сделавший открытие, она — существо исключительное, или, во всяком случае, нет сомнений, что она представляет собой нечто особенное. Вот почему мне кажется, что она во всех нас или, по крайней мере, во мне затронула какую-то струнку, и струна эта звучит, как звучит одиночество ребенка, который вырастает с мыслью, что он ни на кого не похож. Мысль эта заставляла Амалию вглядываться во все блестящие поверхности, в начищенную до блеска упряжь, в витрины магазинов и в покрытую лаком крышку школьной парты, а учителя в это время вызывали ее к доске, но она их не слышала, потому что была занята поисками великих истин в поблескивающих глубинах чернильницы. Девочки в школе дразнили ее, стараясь растормошить и надеясь преодолеть ее слишком взрослую и непонятную им обособленность, но в один прекрасный день Амалия вышла из себя, отлупила нескольких старшеклассниц, отрезала им косы и устроила на школьном дворе костер из их светлых волос, доходчиво объяснив всем, в том числе и учителям, что они приняли ее рассеянность за мягкость и что хотя она еще ребенок и ей всего девять лет, в натуре ее скрыта бездна циничной жестокости. После этого случая все оставили ее в покое, или, во всяком случае, почти все, даже слуги и мать, которой иногда приходилось часами бродить по дому в поисках Амалии, а потом та обнаруживалась где-нибудь в дальней гостиной, где она, придвинув стул к зеркалу, сидела, облокотившись на позолоченную полку и уставившись в некую точку позади своих локонов и белого накрахмаленного воротничка, а всем, кто пытался увести ее оттуда, даже матери, она отвечала коротко и дерзко, и тон ее был одновременно наглым и меланхоличным.

Не очень понятно, как ребенок так долго смог хранить тайну, возможно, Амалия и доверилась кому-нибудь, но какое это имеет значение? Ведь мы пишем историю мечтаний. Много позже Амалия вспоминала, что детство свое провела в полном одиночестве, пока однажды не обрела союзника в лице своего отца. До этого дня она молча, с отсутствующим видом, бродила по улицам или по школьным коридорам, проходя мимо людей и предметов, на которые вряд ли вообще обращала внимание, что неправильно и вредно для ребенка. Остаток дня после уроков она проводила дома, в бесконечных странствиях, надеясь хотя бы мельком увидеть оранжевых животных и лиловые леса, и могла даже заблудиться и несколько дней проплутать по дому, пока случайно не оказывалась в каком-нибудь знакомом кабинете или коридоре.

В эти годы Амалия делает много важных наблюдений. Она впитывает атмосферу их викторианского дома, где повсюду, в любой из многочисленных, по-разному обставленных комнат, все предметы интерьера тяготеют к земле, словно качающиеся на ветру тропические пальмы: неподъемные стулья тонут в зарослях бахромы и кистей, а в библиотеках и кабинетах шкафы и массивные письменные столы держатся только благодаря тяжести книг. Повсюду царит тишина, даже шипение газовых ламп поглощается блестящими драпировками и плотными портьерами, сквозь которые не проникает ни лучика света. Портьеры эти так тяжелы, что у Амалии не хватает сил их раздвинуть, вот почему за время своих странствий ей так и не удалось определить, куда выходят окна комнат: на улицу, или в узкий двор, в котором тонут все звуки, или в какое-то неведомое пространство в самом центре необъятного здания.

Бывало, что во время этих прогулок Амалия встречала свою бабушку, но та редко замечала внучку. Старая Дама начала терять зрение, но несмотря на это, легкими, торопливыми шагами в гордом одиночестве перемещалась по комнатам, ведомая врожденной пространственной памятью, затянутая в платье из шерстяной ткани, похожей на обивку кресел и диванов, направляясь в свой кабинет, местонахождение которого было известно только ей и ее секретарю. В кабинете этом она, несмотря ни на что, несмотря на наступающую слепоту, тугоухость и оторванность от окружающего мира, ежедневно надиктовывала знаменитые передовые статьи, в которых предугадывала политические симпатии подписчиков и подстраивалась под них — в результате чего за газетой закрепилась слава неподкупной и неизменной, хотя на самом деле вначале она была консервативной и националистической и поддерживала диктатуру Эструпа[10], позже стала выражать критические и бунтарские настроения, потом даже радикальные и революционные, после чего плавно и осмотрительно вернулась к отправной точке, отчасти следуя за предпочтениями читателей, отчасти предвосхищая их, вот почему подписчики всегда находили в газете себя, и только себя.

Конечно же, своего отца Амалия знала всегда. И тем не менее можно сказать, что только в возрасте девяти лет она «нашла отца», и это выражение она позднее не раз повторяла, рассказывая о своей жизни.

Однажды вечером, услышав какой-то шум в глубине дома, Амалия направилась в ту сторону и поняла, что это слуги гремят посудой и где-то вдалеке громыхает велосипед Гуммы, после чего пошла дальше и, услышав другой звук, двинулась ему навстречу и вскоре поняла, что это туберкулезный кашель ее матери, затем она услышала третий звук, свернула туда, откуда он доносился, и тут увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Она оказалась в большой, ярко освещенной гостиной, наполненной гулкими голосами. Тут происходило нечто исключительное — ее бабушка, которая обычно избегала всякой публичности, кроме тех случаев, когда этого уже никак нельзя было избежать, отмечала юбилей своей деятельности, и в тот момент, когда Амалия вошла в комнату, ее отец, Кристофер Людвиг Теандер Рабов, как раз вставал из-за стола, чтобы произнести речь. Амалия редко разглядывала отца, но тут она пристально всмотрелась в него и обнаружила слабое, но какое-то зловещее сходство с портретами деда, которые ей когда-то показывала Гумма, и сходство это состояло в том, что очертания Кристофера Людвига казались такими же размытыми, а тело столь же эфемерным, и если как следует присмотреться, то можно было различить картины, висящие на стене за его спиной.

С самого рождения с Кристофером, отцом Амалии, обращались, как с куклой. Предоставив его парализующей заботе служанок, родители погрузились в написание, редактирование, издание и распространение газеты, ведение счетов, инвестиции, приобретение различной недвижимости и общение с теми жителями города, которые к тому времени еще не забыли, что когда-то покупали у Фредерика Людвига торф, в связи с чем относились к семейству с презрением, постепенно сходившим на нет по мере того, как бухгалтерские балансы газеты становились все длиннее, и приходилось нанимать новых и новых служащих. Мать Кристофера — которую позднее станут называть Старой Дамой — когда сыну исполнился год, оторвала взгляд от цифр, с которыми она, несмотря на свою неграмотность, управлялась с ловкостью жонглера, и обратила на него внимание. Задумавшись о том, не пора ли уже определить его в разносчики газет, она приказала снять с него длинное белое платьице, и тут обнаружила, что его пахнущие душистым тальком пухлые ножки, кожа на которых местами стерлась от поцелуев служанок, не могут и его самого-то носить, что неудивительно, если ребенку всего лишь год от роду. После чего она снова позабыла о нем, но когда Кристоферу исполнилось четыре, она заметила, что он уже уверенно ходит, и распорядилась сшить ему костюмчик — полный комплект, с жилетом, сюртуком, высоким воротничком и съемными манжетами, и отныне служанкам полагалось каждый день провожать его по коридорам из детской в его собственный кабинет, обустроенный рядом с кабинетом отца. Мальчика сажали на высокий стул и оставляли в одиночестве, нарушаемом лишь внезапными звуками из стоявшей на столе шкатулки для сигар со встроенным музыкальным механизмом, который должен был включаться, когда Кристофер предлагал бы своим партнерам импортированные специально для него гаванские сигары. Сигары эти заказывала ему мать, которая также посчитала нужным открыть ему счет на представительские расходы, и все это лишь потому, что она не имела никакого представления о том, что такое детство. Именно поэтому они с мужем брали Кристофера с собой на торжественные приемы, куда их не могли не приглашать бургомистр, врачи, священники, адвокаты, консулы, фабриканты и крупные торговцы, с опаской относившиеся к этим парвеню, к этой странной парочке, от которой до сих пор несло торфом и свинарником, а также к их сыну, этой дрессированной обезьянке, этому разряженному карлику, этому напомаженному младенцу Кристоферу Теандеру. В итоге Кристофер с самых ранних лет научился скрывать свое беспокойство за маской предупредительного безразличия, из-за чего окружающие, все без исключения, вообще перестали обращать на него внимание. Но в один прекрасный день его отец оторвался от многолетних утомительных трудов и понял, что, похоже, что-то они сделали не так, потому что письменный стол сына был завален не счетами, статьями или обзорами, а грудой сказочных существ, вырезанных из газетной бумаги. Фредерик Людвиг хотел было потребовать у сына объяснения, но уже тогда силуэт его тела начал расплываться, а голос дрогнул, когда он спросил Кристофера, почему тот не пишет. Получив какой-то невразумительный ответ, он догадался, что сын не умеет ни читать, ни писать, и что он такой же неграмотный, как и его отец, и когда он, онемев от горя, обвел взглядом изорванные в клочья за все время детства Кристофера газеты, лежащие метровым слоем по всем углам, ребенок ответил ему:

— Папа, они ведь так легко разбираются на страницы, они же вообще не склеены!

Фредерик Людвиг хотел было рассказать обо всем жене, но его подвел голос. Вскоре после этих событий, по ее просьбе, врач семьи, немец, доктор Малер, отправил Кристофера в близлежащий санаторий, где тот прошел курс водолечения доктора Кнайпа и схватил тяжелое двустороннее воспаление легких из-за предписанных курсом утренних прогулок босиком по мокрой осенней траве. Воспаление переросло в изнурительную лихорадку, которая не покидала его тощее тело и после возвращения домой, где от его отца, Фредерика Людвига, к этому времени осталась лишь бледная тень на стенах и гобеленах. После возвращения из санатория Кристофер начал лысеть, хотя ему еще не исполнилось и двадцати лет, из-за чего стал удивительно походить на своего отца; возможно, именно поэтому почти никто и не обратил внимания на исчезновение Фредерика Людвига — ведь Кристофер стал похож на него как две капли воды.

Проснувшись однажды утром, Кристофер почувствовал, что лихорадка прошла. Движимый порывом воплотить свои мечты каким-то другим образом, нежели просто вырезая их из бумаги, он принял решение отправиться в путешествие. Он попытался найти одежду, о местонахождении которой не имел никакого представления, потому что ему всегда помогали одеваться какие-то женщины, но смог обнаружить лишь галстук, завязывать который все равно не умел, так что родительский дом он покинул в тапочках и в пижаме, не особенно задумываясь о том, что его ждет, да и вообще, что такое галстук по сравнению с личной свободой? Сдался он лишь к концу дня, заблудившись в лабиринте городских улиц. Прохожие смеялись над ним и показывали на него пальцами, узнавая в нем редакторского сына, который и шнурки-то себе завязать не способен. Ночью он как-то добрел до дома, но оказалось, что дверь уже заперта, и когда на следующее утро его наконец впустили, в его прежде таких суетливых и беспорядочных движениях появилось какое-то доселе не свойственное ему ледяное спокойствие, как будто все его волнения растворились в холодной ночи, пока он сидел на каменных ступенях, вглядываясь в мерцающие звезды. На следующий день он впервые положил в карман сюртука швейцарские часы, которые ему подарили по случаю конфирмации, но по которым он до сих пор так и не научился определять время, и мать, к тому времени уже называвшаяся Старой Дамой, поверила в то, что все теперь будет в порядке, и когда она неделю спустя спросила его, который час, а он дал правильный ответ, глаза ее засветились торжеством, и любой из нас сказал бы, что это и есть счастье.

Когда они с мужем начали издавать газету объявлений, ее — знавшую до того лишь смену времен года и чередование дней и ночей — увлекла мысль о течении времени, о необратимом движении минут и секунд, и, возможно, благодаря ее провидческим способностям и неотделимой от них коммерческой хватки, она, ранее многих, осознала значение времени для финансовой стороны дела. Она распорядилась закупить и установить точные швейцарские хронометры во всех кабинетах, затем и во всех коридорах и проходных комнатах, а со временем и в спальнях, в будуарах и в уборных. Каждое утро — вставая ни свет ни заря — она сверяла многочисленные часы, многие из которых имели механизмы боя, вот почему каждую четверть часа здание начинало вибрировать от настроенного в унисон синхронного хрустального звона. Даже после своего исчезновения Старая Дама продолжала строго следить за распорядком дня своих подчиненных. Повсюду — в кабинетах, типографии, редакции и на складах появлялись листки бумаги, которые, казалось, возникали сами собой и которые регламентировали время прихода на работу, должностные обязанности, непродолжительный обеденный перерыв и время окончания рабочего дня.

Кристофер Людвиг отправился по этим временным тропам, демонстрируя усердие и педантичность, и можно предположить, что его пристрастие к сказочным существам из бумаги на самом деле объяснялось стремлением к порядку, который он наконец-то обрел в бухгалтерских книгах, желтых архивных шкафах и непрерывно растущих стопках заказов. Заказы эти он внимательно просматривал исключительно для того, чтобы составлять бесконечные таблицы, заполнение которых, при том что никто не мог объяснить происхождение заказов, стало его главной, непреложной заботой. Таблицы эти представляли собой что-то вроде расписаний, по которым можно было установить, кто в какое время дня чем занимается, и в первую очередь чем занимается сам Кристофер. Первая таблица содержала список его собственных дел — с той минуты, как утром его в спальне одевали горничные, ставшие посредниками в вечной борьбе Кристофера с теми предметами гардероба, с которыми он так и не заключил мир, до того момента, когда там же, в спальне, ему помогали ложиться в постель после длинного дня в большом кабинете и долгих странствий по коридорам, в которых он так и не научился ориентироваться, и добирался в нужное место только потому, что его сопровождала одна из горничных, а горничные в свою очередь старались пользоваться теми коридорами, в которых они не сомневались, и при этом, передвигаясь по ним, все равно тряслись от страха заблудиться.

Когда Кристофер столь основательно запротоколировал свое время, что все его действия в течение суток были записаны с точностью до половины секунды (он провел кропотливую работу — по его просьбе три горничные в течение нескольких месяцев сидели по ночам у его кровати, чтобы он составил представление о том, как протекает его сон, хотя вообще-то с трудом выносил присутствие женщин), он обратил свой взор на остальных сотрудников, — не потому, что закончил изучение собственного времени, но потому что к этому его призвала мать.

В один прекрасный день Старая Дама исчезла. Однажды утром несколько служащих, которые пришли на работу ранее положенного времени, чтобы успеть прибраться на рабочем месте, увидели, как она на некотором расстоянии следует за своим сыном, которого ведут по коридорам дома, превратившегося к этому времени в один огромный совершенный часовой механизм. Движения Кристофера были полностью синхронизированы с многочисленными часами, попадавшимися ему по пути в кабинет, и служащие чувствовали, что даты поставок, конечные сроки сдачи работ и сроки оплаты векселей все больше сжимаются, и им уже некуда деться от их давления. Старая Дама постояла некоторое время в широких дверях кабинета, сосредоточенно глядя на склонившегося над столом сына, и с тех пор ее никто больше не видел. Когда она поворачивается и исчезает в лабиринтах дома, всем, кто наблюдает за ней, одновременно приходит в голову мысль, что под плотно прилегающим сатиновым платьем и корсетом, который две самые сильные кухарки каждое утро затягивали с помощью рычага, ее обрюзгшее тело колышется с игривой моложавостью, глумясь тем самым над временем, но мысль эта их пугает, и они стараются не встречаться друг с другом взглядом и поскорее выкинуть ее из головы.

На смену пустоте, возникшей после исчезновения Старой Дамы, пришел ритмичный рост предприятия. На первых порах журналисты никак не могли понять, как злободневные, но не ими написанные статьи таинственным образом материализуются в плетеных корзинках на их письменных столах. Типографские рабочие с удивлением обнаруживали по утрам необъяснимые, сами по себе прибывшие партии бумаги, а управляющие пытались скрывать свое изумление от постоянно растущего потока заказов, поступавших из разных уголков страны, а со временем и с других континентов — с непроизносимыми адресами клиентов и экзотическими почтовыми индексами. Но постепенно они примирились со всем, решив, что Старая Дама просто удалилась от мира как египетский фараон в какой-нибудь тайный отдаленный склеп или в одну из своих роскошных туалетных комнат, чтобы из какого-нибудь золоченого саркофага, куда могло уместиться ее тело — все еще крупное и подвижное, как туловище носорога, — наблюдать за всеми ними. Они поняли, что все было приведено в непрерывное движение, или, другими словами, ей удалось осуществить мечту всякого нувориша, выскочки, парвеню, тирана и начальника — добиться стопроцентного контроля над временем.

Думаю, теперь она могла чувствовать себя спокойно еще и потому, что Кристофер Теандер каждый день склонялся над своими столбцами цифр, поднимая голову лишь для того, чтобы смахнуть пылинку с сюртука, безупречного, как и его белые воротнички, или с манишки, всегда накрахмаленной так, что походила на доспехи, стоящие в рыцарском зале, который в свое время появился в доме по распоряжению Старой Дамы. Мелкие движения, которые у других людей можно было бы счесть признаком живого интереса к своей внешности, делали Кристофера похожим на куклу-марионетку или на дергающуюся фигурку на веревочке более, чем когда-либо прежде, более даже, чем в детстве, когда он молчаливо сопровождал родителей, наносивших визиты, и так как он никогда не говорил со своими работниками, никому — даже служанкам, которые каждое утро и каждый вечер без всякого интереса созерцали его наготу — не могло прийти в голову, что за матовым лбом, потухшими глазами и нечеткими контурами тела скрывается живой человек, и это представление о Кристофере не претерпело никаких изменений даже после объявления о его помолвке.

Однажды утром все знакомые семейства и все деловые партнеры получили белоснежную открытку с сообщением о счастливом событии — помолвке Кристофера Людвига Теандера Рабова и дочери пробста[11] Катарины Корнелиус Бак. Всерьез к этому отнестись было нельзя, ведь всем было известно, что Кристофер Людвиг и дочь пробста прежде никогда не встречались. Во-первых, потому что Кристофер за время детства и юности почти не покидал свой огромный кабинет, во-вторых, потому что он в соответствии с установленным в доме порядком никогда не оставался один — без слуг или родителей, и, в-третьих, потому что Катарина до недавнего времени проживала на курорте в Германии, где ее тщетно пытались излечить от уже тогда мучившего ее чахоточного кашля. И тем не менее у большинства получивших открытку возникли какие-то смутные сомнения: хотя подписи на ней и не было, текст был напечатан шрифтом «Fed Venus». Этот шрифт, в сочетании с тяжелым, горько-сладким ароматом сушеных австралийских гвоздик напомнил большинству адресатов о матери Кристофера и о ее даре предвидения. Пастор Корнелиус сначала глазам своим не поверил, потом рассердился, даже разгневался, но немного спустя поостыл и впал в молчаливую задумчивость. Несколько дней он пытался выведать что-нибудь у дочери, но та ушла в себя, время от времени заходясь в приступе кашля, и в конце концов он отправился к Кристоферу. Войдя в его кабинет, он молча положил перед ним открытку. Кристофер внимательно изучил ее, потом проверил, как дата помолвки согласуется с его распорядком дня, и только тогда поднял взгляд на пробста.

— Совершенно исключено. Если только вся помолвка не прошла менее чем за полсекунды, — сказал он без тени улыбки.

Корнелиус ушел, убежденный в том, что полученная им открытка — чья-то дурная шутка, а о Кристофере он подумал: «Вот же дурак, безнадежный, непроходимый дурак, прости Господи!»

Несколько месяцев спустя были разосланы приглашения на свадьбу. В почтовые ящики их опустили ночью, и никто не видел, кто их разносил. Приглашения выглядели аляповато и изобиловали множеством пышных деталей. Текст был напечатан золотыми буквами на бумаге ручной работы, с тисненой монограммой Старой Дамы — епископской митрой, обернутой шелковым платком, а по периметру были изображены гербы Рудкёпинга и амуры с бутылками шампанского в пухленьких ручках. В приглашении перечислялись все этапы великого дня, начиная с венчания, которое должен проводить сам пробст и которое должно начаться в половине шестого утра, чтобы служанки и те управляющие и печатники, которые работают в воскресную смену, не опоздали к началу рабочего дня, после чего должен был состояться праздничный прием в продолговатом дворе, а вечером — торжественный обед, ход которого был расписан с точностью до секунды, в том числе было указано, кто именно из жителей города будет произносить речи и какова продолжительность этих речей, а также излагалось краткое их содержание и давались рекомендации относительно длительности аплодисментов перед тем, как гости перейдут к поглощению меню, которое тоже было подробно описано и представляло собой какое-то чудовищное сочетание пристрастия Старой Дамы к кухне ее прошедшего в нищете детства с ее очарованностью богатством. Угощать гостей будут ячневой кашей с шампанским, омлетом с беконом, мятным ликером, винным желе на основе «Шато Марго» и марципаном, предварительно законсервированным в утином жире, а когда подадут кофе, коньяк и очищенную от сивушных масел картофельную водку, которую Старая Дама по-прежнему предпочитала ликерам и крепленым винам, к лепным потолкам взлетят фейерверки, заиграет оркестр из восемнадцати человек в форме пожарных и на столе появятся шоколадные конфеты, цельные кофейные зерна, пшеничный хлеб, сливочное масло, блинчики с вареньем из черной смородины и светлое бочковое пиво. А к окончанию торжества из отдаленной деревни прибудет четверка крепких парней брутальной наружности, которым заплачено в том числе и за то, чтобы они ни капли не взяли в рот до восхода солнца, когда им придется выпроваживать последних гостей — таковые были перечислены поименно, как те, кто добровольно уйдет на рассвете, прихватив с собой последний бочонок пива, так и те, кто станет упираться и откажется идти домой, мешая тем самым уборке, без которой рабочий день в понедельник не может начаться вовремя. Вот этих последних крутые деревенские парни, повыбивав им зубы, шарахнут головой о белый буковый пол, а потом выкинут на улицу, где те полежат в канаве, захлебываясь кровью и соплями, до того точно указанного момента, когда им пора будет уползти восвояси, чтобы огромный дом в глубине площади мог встретить первые лучи солнца начищенными до блеска окнами и готовностью к труду, и не осталось бы никаких досадных следов после счастливого события, вот и всё, и «наилучшие пожелания, особенно тем, кто приглашен на обед», писала Старая Дама, и к приглашению прилагался также список гостей, под которым стояла ее подпись.

Жители города восприняли это приглашение с таким же безропотным удивлением, с каким они наблюдали бы за лунным затмением, и даже те, кто, к собственному изумлению, нашел себя в списке выступающих, смирились — раз уж так решили судьба и Старая Дама — и сели сочинять потихоньку речи в соответствии с тезисами, изложенными в приглашении, а три адвоката, осознав, что после празднования останутся без зубов и придется ползти домой, заранее записались к зубному врачу и повесили на дверях своих контор объявление о том, что на следующий день после свадьбы приема не будет. Образ Старой Дамы был окружен таким почтением, что только пастор Корнелиус нашел в себе силы к сопротивлению. В следующее воскресенье он включил в свою проповедь пассаж, в котором напомнил всем, что Горе вам, смеющиеся ныне над этой грубой шуткой, и Горе вам, богатые, ибо ждет вас беда[12], после чего облачился в черный сюртук и отправился на Рыночную площадь. Дверь дома оказалась заперта, и никто ему не отворил, когда он дернул за шнурок звонка, хотя ему показалось, что весь дом уставился на него своими блестящими окнами. Преисполнившись пламенного гнева и боевого задора, он вернулся домой, и тут обнаружил, что дочь примеряет только что присланное из Копенгагена подвенечное платье, и при этом совершенно непонятно, кто его заказал. Платье тем не менее село как влитое, к тому же в спинку оказалась вшита хитроумная система вставок из китового уса, благодаря которым сутулая спина дочери выпрямилась, и Катарина приобрела на удивление горделивую осанку. В плотном корсете на груди нашлась смоченная камфарными каплями тряпочка, которая, в сочетании с ментоловым маслом для пропитки фаты, присланным вместе с платьем, предназначалась для того, чтобы венчание не прерывалось приступами кашля. Тут пастор Корнелиус — который вообще-то всегда вел себя сдержанно и с достоинством — помчался бегом в церковь, и там его охватила такая ярость, что на губах выступила синюшная пена, а все оттого, что в церкви его ожидало сообщение о времени прибытия кареты и остальных экипажей и оттого, что тут уже начали плести венки, потому что Старая Дама, подобно многим другим, не хотела украшений из живых цветов, но решила, что венки должны быть из высушенных гвоздик и орхидей, которые некоторое время назад прибыли с Мадейры, а органист уже получил список псалмов для церемонии венчания, и в списке этом, кроме положенных по такому случаю произведений, числился еще и ряд старинных баллад. Но пробст не сдавался, на его стороне был Бог — в борьбе против этой женщины, этого безрогого дьявола. Она ни разу не переступала порога его церкви, он никак не мог ей доверять, ей никогда не удавалось скрыть отсутствие воспитания, и вот теперь она зашла столь далеко, что требует исполнять в церкви непристойные песни, но он потворствовать этому не собирается! И тут он увидел, что в бумагах, описывающих венчание и содержащих указания органисту, а также и предписания ему, пробсту, с изложением его свадебной речи, предписания, где в квадратных скобках было указано, что вот тут он откашляется, а тут вот поднимет голову и обведет взглядом прихожан, есть и листок, в котором настоятельно подчеркивается, что всем приглашенным следует захватить с собой зонтики, поскольку ожидается небольшой дождик — знак того, что Небо благословляет новобрачных и гостей — по окончании церемонии. В отчаянии пробст схватился за метрическую книгу, полагая, что если ее не будет, то и венчание не состоится, но книга в его руках раскрылась, и, чувствуя, как гнев его стихает, оставляя после себя лишь бессильную тоску, он прочитал о бракосочетании Катарины Корнелиус Бак и Кристофера Людвига Теандера — так, как будто оно уже состоялось, и когда, перелистав книгу дальше, он перевернул исписанные листы и дошел до чистых, то обнаружил на них сделанные его собственной рукой записи о рождении и крещении трех дочерей, которых к его удивлению и удивлению всего города родит Катарина. Тут Корнелиус понял, что не в состоянии бороться со Вселенной, и впервые ощутил, что устал, что он стар и нездоров, он впервые почувствовал, что возраст отделяет его от окружающего мира, и чувство это не покидало его и позже, когда он вычеркивал резкие слова из своей проповеди, которая по мере приближения к свадьбе становилась все более и более сдержанной, поскольку постепенно он стал находить положительные стороны в браке своей золотушной, чахоточной дочери с единственным наследником богатого семейства, пусть даже этот наследник и Кристофер Людвиг — шут гороховый, дурак, ничтожество.

Венчание прошло в соответствии с распорядком, изложенным в приглашении. В церкви пробст сам подвел дочь к алтарю, где ее ждал Кристофер. Рядом с ним стоял доктор Малер, ведь у Кристофера, считай, не было родственников, да и друзей найти не удалось, так как с самого детства его окружали только взрослые. Встав перед алтарем, молодые люди взглянули друг на друга так, словно действительно видели друг друга впервые, и гостям в первом ряду показалось, что Катарина, которой, вероятно, было плохо видно из-за пропитанной ментоловым маслом фаты, схватила сначала руку врача, полагая, что он и есть ее жених. Встречались ли молодые люди раньше, так навсегда и осталось тайной. Во время церемонии пастор Корнелиус строго следовал всем указаниям, лица новобрачных были совершенно бесстрастны, и разве что приступы кашля — несмотря на все меры предосторожности — несколько раз сотрясали Катарину, да еще Кристофер то и дело в растерянности поглядывал по сторонам в поисках часов. Дождь, который начался, когда молодожены покинули церковь, не прекращался всю ночь, и под утро сточные канавы превратились в бурные потоки, уносившие с собой обездвиженных, окровавленных и мертвецки пьяных адвокатов, чтобы все свершилось в соответствии с предсказанием.

Сама же Старая Дама на свадьбе так и не появилась.

Амалия была младшей из трех дочерей Катарины и Кристофера Людвига, и в детстве она нисколько не сомневалась, что ее отец — автомат. В жизни Кристофера после женитьбы произошли заметные изменения — теперь каждый вечер после ужина служанка вела его в гостиную к семье, а прежде он в одиночестве сидел в курительной комнате — при том, что сам не курил. Лицо его неизменно выражало равнодушную учтивость, свойственную ему с детства, и точно так же, как и прежде, он не сводил глаз с висящих в гостиной часов, как будто следил за движением стрелок, и, очевидно, именно это он и делал. Напротив него на диване сидела жена, которая из-за слабости здоровья не могла даже вышивать — хотя это было единственным занятием, которое ее когда-либо интересовало, — и за все свое детство Амалия лишь несколько раз слышала, как родители разговаривают друг с другом. Дочерей с малых лет приучали к тому, что надо вести себя как можно тише и незаметнее, и нередко случалось, что горничные, целыми днями напролет безуспешно боровшиеся в необъятном доме с пылью и компрометирующим запахом хлева, который так никогда и не удалось окончательно истребить хозяйственным мылом и заглушить запахом сушеных фиалок, проходя по комнатам со щетками и тряпками, натыкались на неподвижную семейную группу — в полной уверенности, что эти люди, как и копии классических статуй в человеческий рост, являются частью обстановки, и лишь время от времени это обманчивое впечатление нарушалось болезненным покашливанием Катарины или какими-то новыми изменениями очертаний тела Кристофера. Однако не следует думать, что дом семьи Теандеров был мертв. Да, конечно, члены семьи не очень-то деятельны, и бодрыми их явно не назовешь, но, возможно, это связано с тем, что эта семья — как, впрочем, и вся датская буржуазия тех лет — все меньше интересовалась внешней стороной жизни, сосредоточившись на внутренней и на том, что их окружало, и, в особенности, на часовых механизмах, так что эта похожая на восковые фигуры супружеская пара и трое их детей представляют собой воплощение мечты о том, как совместить непредсказуемость жизни с ходом часов и неумолимым течением времени.

Амалия с самого раннего детства населяла тишину дома буйными фантазиями, в которых она покоряла мир, но только когда ее бабушка открыла двери дома, чтобы жители города смогли полюбоваться ватерклозетом, Амалия обнаружила, что ее мечтания — это отражение действительности, которая скрывается в зеркалах, и тут-то и начались ее странствия по бескрайнему дому. Вначале мать пыталась их пресекать, но для этого она была слишком слаба. Катарина и при вступлении в брак была серьезно больна, а теперь, после того как Кристофер трижды услышал голос матери, ее туберкулез лишь обострился. Как и все остальные в доме, Кристофер уже и думать забыл о Старой Даме, и кое-кто полагал, что он вообще перестал думать о чем-либо кроме времени, которое в свою очередь представляет собой столь абстрактный предмет, что он распадается, как только о нем задумываешься. Так что для него, видимо, стало настоящим потрясением, когда однажды ночью, в кромешной тьме, мать позвала его, подняла его голого с постели и заставила идти через безлюдный дом, через пустые, залитые лунным светом комнаты, где ничто не свидетельствовало о ее присутствии — разве что повелительный голос, с которым невозможно было спорить. Голос привел его к белой двери, открыв которую, он подошел к стоявшей в комнате кровати и тут понял, что в постели лежит его жена. Ощутив на затылке дыхание Старой Дамы, Кристофер послушно лег на спящую женщину.

После того как он пришел к ней в третий раз, Катарина в первый и в последний раз в жизни совершила преступление. Однажды, будучи в гостях у родителей, она вытащила из отцовского шкафа старый ржавый револьвер, который помнила с детства, и о существовании которого пробст давно позабыл. После такого колоссального напряжения ей потребовалось несколько месяцев, прежде чем она собралась с силами и убедилась, что он заряжен, и только перед самым рождением Амалии она однажды, на исходе бессонной ночи, сняла револьвер с предохранителя и положила его под подушку, приняв твердое решение стрелять в любого, кто появится ночью в дверях ее спальни, пусть даже это будет призрак ее свекрови.

Эта мера предосторожности оказалась совершенно напрасной. После рождения Амалии Кристофер слышал голос матери только один раз, да и разобрать, что она сказала, было почти невозможно.

Случилось это на праздновании юбилея деятельности Старой Дамы, о котором заранее ничего не было известно, но которое вдруг стало реальностью в связи с явлением пятидесяти двух человек, исключительно мужчин, и сам факт их одновременного появления свидетельствовал о том, что они получили приглашение и обязаны были явиться. Они собрались в доме семейства Рабов в назначенное им время в большой овальной гостиной, освещенной только свечами, за огромным столом, покрытым черной бархатной скатертью, окаймленной валенсийскими кружевами. Это сочетание черного и белого повторялось во фрачных парах пятидесяти двух гостей, и когда они вошли в комнату, им всем одновременно пришла в голову мысль, что они не понимают, на какой именно юбилей они сегодня приглашены, поскольку знаменательные даты семейства Рабов давно были позабыты, а убранство этой гостиной с множеством свечей более всего подходило для поминальной трапезы. И только потом все вдруг заметили Старую Даму. Она сидела во главе стола, ее тело, более крупное и бесформенное, чем им это помнилось, было втиснуто в резное кресло из темного дуба, и казалось, она сидит в поставленном вертикально гробу в ожидании своих похорон, тем более что рядом, у стены, был установлен ее собственный надгробный камень — отполированная до сверхъестественного блеска плита из шведского гранита высотой от пола до потолка, на которой, со свойственной ей скромностью, она пока что распорядилась выбить только свое имя, обстоятельный список личных и общественных заслуг, восхваление в стихах, написанное известным копенгагенским поэтом, три креста и голубку на мраморной вставке.

За столом никто не произнес ни слова, слуги с неумолимой точностью соблюдали распорядок, который каким-то образом был известен всем приглашенным, и поэтому слова были не нужны, а подавали гостям сладкую, густую, выдержанную мадеру и мелкое сухое печенье.

Заговорили лишь тогда, когда началось состязание.

Только опубликованное в газете сообщение об этом состязании могло навести на мысль, что готовится юбилей Старой Дамы. Задание для претендентов было напечатано на первой странице, и состояло оно из двух стихотворных строк:

Достойна лучших слов газета эта,

Но если про изъяны речь зайдет…

Всем приглашенным заранее сообщили, что они должны предложить свои варианты завершающих строк, и варианты эти по очереди стал зачитывать тесть Кристофера. Он на одном дыхании прочитал все пятьдесят два сочинения, и присутствующие единодушно пришли к выводу, что версия доктора Малера великолепна и превосходит все остальные, после чего хором продекламировали его восхитительные строчки:

То в ней их нет. Другого нет ответа.

В ней вряд ли кто оплошности найдет.

Затем вновь воцарилось молчание, пока комната не задрожала вдруг от синхронного боя часов. После чего в последний раз предложили угощение, и все пятьдесят два человека одновременно посмотрели на Старую Даму — которая до сих не произнесла ни слова и согласно распорядку и не должна была ничего говорить. Все понимали, что видят ее в последний раз, и на короткое мгновение заранее установленной длительности их мысли унеслись куда-то вдаль. Они вспомнили, как общались с ней в качестве начальников отделов, врачей, адвокатов, землемеров, членов городского совета, судей, священников, представителей Королевского дома, директоров предприятий, помещиков и капитанов судов, после чего все дружно подняли бокалы, чтобы выпить за нее, за то, что она, словно великий часовщик, запустила механизм, который не нужно более заводить, — ведь теперь он будет работать вечно.

И тут произошли два события, от которых никто не может быть застрахован. Во-первых, Амалия открыла дверь. Во-вторых, Кристофер встал из-за стола, а все остальные, пятьдесят один человек, одновременно забыли про свои бокалы, поскольку все они, в большей или меньшей степени, вдруг осознали, что он впервые после своего «да» в церкви захотел при всех что-то сказать, и в первый раз за всю жизнь сам решил взять слово, и при этом выступление его никак не было предусмотрено в расписании Старой Дамы.

— Дамы и господа, — сказал Кристофер, и все отметили его удивительно звонкий голос, — я хотел бы предложить свой вариант вне конкурса. Вот мое стихотворение:

Достойна лучших слов газета эта,

Но если про изъяны речь зайдет…

Во всей стране — и в этом нет секрета,

Столь хлипкую газету вряд ли кто найдет.

Намажьте клеем и переплетите.

После чего он садится, и в бесконечных восклицаниях, бормотаниях и перешептываниях порядок праздника расползается, и когда тут же начинают бить часы — слишком рано и при этом немного вразнобой, как будто нарушение регламента, допущенное Кристофером в овальной гостиной, распространилось по всему зданию, все начинают говорить еще громче, чтобы заглушить диссонансы и резкий звук множества часовых механизмов, и посреди всего этого шума молчат только Старая Дама и Амалия. Амалия — потому что она впервые в жизни задумалась о том, что ее отец, возможно, все-таки не просто конструкция из гирек, блоков, пружин, бездушный механизм, как тот шахматный автомат, который она однажды видела на ярмарке; Старая Дама — потому что готова лопнуть от переполняющего ее гнева. Лишь много времени спустя, когда была выпита последняя бутылка мадеры и гости, распевая песни, отправились по домам (Старая Дама была так уверена в распорядке вечера, что не стала нанимать вышибал), и когда последние свечи догорели и комната погрузилась во тьму, в которой лишь слабо мерцал надгробный камень, о чем Старая Дама не могла знать, потому что уже давным-давно ослепла, она произнесла в пустоту, где оставались только они с Амалией: «У этого мерзавца голос, как у Кристофера!»

На следующее утро служанки нашли ее в гостиной без признаков жизни. Тело уже окоченело, а на потрескавшихся, но все еще пухлых губах застыла удовлетворенная улыбка, и слуги никак не могли отделаться от мысли, что в момент смерти она, должно быть, заключила чрезвычайно выгодную сделку с самим дьяволом. Конечно же, улыбка на ее лице осталась из-за трупного окоченения, которое еще и не позволило вытащить тело из кресла, в связи с чем для гроба пришлось изготовить особую дубовую крышку и похоронили Старую Даму стоя.

* * *

Мне так и не удалось реконструировать события, последовавшие непосредственно за похоронами Старой Дамы. Когда эти события остались в прошлом, жители города позабыли о них так же, как забыли об эпидемиях холеры XIX века, и случившееся не оставило других следов, кроме двух удивительных номеров газеты и отдельных невразумительных объяснений. Лишь начало и конец произошедшего хорошо известны. Завещание Старой Дамы было оглашено в присутствии Кристофера, Катарины, Амалии и ее сестер в комнате, в которую позже заходили лишь один раз, после чего она, похоже, вовсе перестала существовать. В ту минуту, когда нотариус вскрыл огромный коричневый манильский конверт, который три года пролежал у него в сейфе — при том что он не имел никакого представления, как этот конверт мог туда попасть, — и с удивлением узнал свой почерк и нетерпеливый стиль Старой Дамы, в эту минуту присутствующие, да и все остальные жители города ощутили отчетливое дуновение вечности. Завещание было написано на тонких, почти прозрачных листах рисовой бумаги, и, когда нотариус огласил дату, стало ясно, что это единственный и окончательный документ, потому что дата как таковая отсутствовала — аккуратным почерком нотариуса было выведено: «С этого дня и навсегда». С первых слов завещания, которые нотариус зачитывал дрожащим голосом, поскольку, узнавая свой собственный почерк, он нисколько не сомневался в том, что к составлению этого документа не имеет никакого отношения, он и все остальные поняли, что это самое циничное, самое беззастенчивое произведение Старой Дамы, суть которого состояла в исчерпывающем описании истории рода Теандер Рабов от дня сегодняшнего и на веки вечные.

В самом начале документа Старая Дама указывала дату, точное время и место оглашения завещания в присутствии своего апатичного сына, его болезненной жены, трех внучек, в том числе и непослушной Амалии, а также сообщала, что жителям города во время чтения завещания откроется правда — они поймут, что эти минуты были предопределены. Нотариус поднял взгляд от бумаг, потому что присутствующие совершенно оцепенели, и ему вдруг показалось, что перед ним восковые куклы, и лишь когда Амалия бросила взгляд на отца, стряпчий продолжил чтение, не отдавая себе при этом отчета, что взгляд этот не был предусмотрен в лежащем перед ним документе, в котором вообще-то по пунктам и чрезвычайно подробно была расписана вся сцена его оглашения.

Далее следовало описание похорон Старой Дамы, описание гораздо более звучное и глухое к окружающему миру, более резкое и более подробное, чем какое бы то ни было из всех ее прежних, и, кстати, все прошло в соответствии с текстом, вплоть до деспотично-высокомерных пометок в тех местах, где пробст, тесть Кристофера, будет прерывать свою надгробную проповедь, погружаясь в воспоминания о предыдущей ночи в часовне, когда он решил отвинтить крышку гроба, тщетно надеясь, что отвратительная улыбка с лица покойной исчезла и не будет больше преследовать его по ночам. После описания похорон в завещании речь пошла о будущем газеты, о ее типографии, о всех помещениях, о финансах, о планах по расширению, о новых приобретениях и инвестициях — особенно с учетом грядущей многообещающей войны, да-да, тут завещание сулило немалые выгоды, как будто война эта должна была послужить утешением для родственников покойной, а затем следовали описания положения на фронтах месяц за месяцем, чтобы газета, когда подойдет срок, могла раньше других публиковать новости. Завещание и в самом деле представляло собой расписание вечности. Старая Дама даже не посчитала нужным время от времени призывать присутствующих к вниманию и осознанию ее слов, да в этом и не было необходимости, потому что скупые фразы при прочтении вслух хорошо передавали бесстыдство автора, так что казалось, что она вездесущим привидением внезапно материализовалась в комнате, отчего все семейство сидело еще тише, чем обычно. Даже Амалия перестала поглядывать на отца в тех местах, где завещание регламентировало частную жизнь семьи и где перечислялись отведенные для каждого части дома, устанавливалось время отхода ко сну и исключения из правил, где сообщалось, когда положено принимать снотворные капли, и определялось место под кроватью, куда следует ставить ночной горшок, где давались указания, как именно Кристоферу надлежит одеваться, и рассказывалось, как скоро износятся его манжеты — бесконечное количество частностей, которые еще более подробно раскрывались в сносках. Эта часть завещания — после рассказа о течении болезни Катарины и подробного описания последней стадии туберкулеза, когда Кристоферу по двенадцать раз в день придется выносить кровавую мокроту своей жены в общественную помойку, чтобы не заразились дети, — заканчивалась предсказанием, что адвокат как раз в этом месте остановится, потому что Катарина зайдется в сильном приступе кашля и оглашение завещания вполне можно будет возобновить в другой день, ведь в описи вечности так просто ничего не меняется. «То есть мы можем продолжить оглашение, — гаркнула Старая Дама с рисовой бумаги, — после трехнедельного траура, который пройдет так, как было изложено выше. Точка!»

Первое время все шло в соответствии с завещанием. В течение недели газета выходила вообще без текста — это были белые листы с широкой черной рамкой, они были призваны напоминать о Старой Даме, что они и делали.

На следующей неделе в газете появились многочисленные некрологи, стихотворения, молитвы и соболезнования, написанные видными копенгагенскими деятелями из самых разных сфер, и благодаря этим публикациям впервые стало понятно, сколь велико в действительности было влияние Старой Дамы, в том числе и на людей, которые никогда с ней не встречались. Среди соболезнующих были епископы, профессора, помещики, директора компаний и знаменитые врачи. Прославленный скрипач из Королевского оркестра Фини Энрикес написал в честь Старой Дамы сонату для струнных инструментов, и целых четыре страницы заняло набранное мелким шрифтом стихотворение «Одиссея бурных политических вод», гекзаметр, восхваляющий Старую Даму, — автором был министр юстиции, адвокат Верховного суда Питер Альберти[13], в политической карьере которого Старая Дама всегда принимала живое участие.

С третьей недели газета начала публиковать письма горожан, и в связи с этим в ней появились два дополнительных раздела, в которых все умеющие читать и писать публично оплакивали потерю охранительницы города, всеобщей дорогой матушки, бабушки, свекрови, благотворительницы больниц, защитницы бедняков, покровительницы торговли, ангела-хранителя молочных ферм, доброй феи банков, милостивой государыни всех пожарников, благодетельницы всех мусорщиков, и во всех этих излияниях, наряду со скорбью, угадывалась и робкая надежда, ведь многие из этих людей хорошо помнили Старую Даму — непостижимую женщину, и в смерть ее никак не могли поверить. Особенно после того, как узнали, как добродушно и весело она улыбалась в своем гробу.

В следующий понедельник газета должна была выйти в своем обычном виде, и в воскресенье журналисты трудились, ничего не подозревая и не обращая внимания на электрические разряды в воздухе, и, написав свои статьи, в которых речь по-прежнему шла о том, как город скорбит о своей ушедшей дочери и матери и как он лишь постепенно будет приходить в себя в соответствии с завещанием, о котором также было упомянуто, они разошлись по домам, и с этого момента что-то пошло не так. В ту ночь журналисты заснули тяжелым сном, и сон этот никак не кончался, превратившись для них в нескончаемую тьму, а между тем для других жителей города уже наступило утро, так что журналисты не вышли на работу в то время, которое для всех остальных уже было следующим днем.

Не требуйте от меня, чтобы я объяснил, что случилось с Рудкёпингом в ту ночь и в последовавшие за этим дни. Самое простое объяснение состоит в том, что время там, похоже, утратило всякий смысл. Возможно, Рудкёпинг совершенно случайно, как раз в этот момент, проходил одну из тех точек Вселенной, где время замирает. Возможно, это не очень понятно, но в описании произошедших событий мне приходится опираться на воспоминания Амалии и Кристофера. Конечно, в чем-то они беспрекословно слушались Старую Даму, они, сын и внучка, привыкли повиноваться, но при этом в каждом из них созрел бунт, и не исключено, что больше всего на свете им хотелось увидеть, как рухнет с такими стараниями созданное Старой Дамой время. Можно сказать, что на самом деле Кристофер и Амалия стремились именно к временному хаосу. Если это действительно так, то это было их тайной, скрытой от всех мечтой, потому что поначалу то, что произошло с временем, стало для Кристофера страшным потрясением. Он пришел на работу первым и первым столкнулся с необъяснимыми аномалиями. Журналистов не оказалось на рабочих местах, а взяв в руки газету, он обнаружил, что на первой странице стоит какая-то давняя дата, и страницы заполнены статьями о людях, живших давным-давно, которые умерли сотни лет назад в городах, уже стертых с лица земли. Он встал из-за стола, собираясь пройти в типографию, но вдруг, повинуясь внезапному порыву, отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на крышу белого здания по ту сторону двора, обычно освещенную в это время утренним солнцем. Однако вместо крыши он увидел звездное небо, а по пути в типографию оказался в анфиладе комнат, окнами выходивших на площадь. Вокруг него в свете солнечного зимнего утра плясали пылинки, да-да, вы не ошиблись, в свете солнечного зимнего утра, а когда ночь и день присутствуют одновременно, то значит действительно что-то не так, и люди менее дисциплинированные или с меньшим набором странностей, чем у Кристофера, просто опустили бы руки. Но только не он, он продолжил свой путь в типографию, где обнаружил лишь четверых рабочих, которым, как оказалось, невероятное смешение дня и ночи причинило лишь легкую головную боль.

Между Кристофером и этой четверкой существовала большая, можно сказать, колоссальная дистанция. Всю свою жизнь Старая Дама пыталась создать пропасть, через которую сейчас ее служащие и ее сын Кристофер смотрели друг на друга. Им никогда не требовалось что-либо с ним обсуждать, потому что в ушах у них привычно раздавались приказы Старой Дамы, вот почему Кристофер в то утро бродил среди рабочих, как одинокая сомнамбула, пытаясь вспомнить, не были ли эти непредвиденные трудности предсказаны в завещании матери. В конце концов он облокотился о большой типографский станок, взглянул прямо в настороженные, устремленные на него глаза и сказал:

— Господа, вам необходимо заняться газетой.

Старая Дама всегда настаивала на том, чтобы на работу принимали только тех, кто умеет читать и писать, именно потому что сама она так и не овладела грамотой, но в головах типографских рабочих, уставившихся на пустые листы бумаги, всплывали лишь обрывочные знания из далекого детства, и когда журналисты пробудились от сна и увидели свет, который не был ни дневным, ни ночным, и услышали, что городские церкви звонят то как при заходе солнца, то как перед утренней службой, то как перед воскресной, они обнаружили газету, где были одни лишь псалмы, цитаты из катехизиса Лютера, перечни датских военных побед, а также сообщение о грядущем визите выдающегося скрипача Королевского камерного оркестра — «Прекрасного Хенриксена», как написали рабочие. Пытаясь понять, что же все-таки происходит, журналисты ринулись на Рыночную площадь, натыкаясь друг на друга на улицах, заполненных людьми, которые терли заспанные глаза или шли домой спать или только что пообедали. Перед питейными заведениями толпились пьяницы, среди которых то и дело возникали потасовки из-за бесконечных споров о том, какой же все-таки сейчас час. Вываливаясь время от времени на проезжую часть, они шарахались в стороны, чтобы их не переехали экипажи, где кучер мог заснуть на козлах от усталости и растерянности, или не растоптали лошади, хозяева которых бросили их, отправившись на поиски хоть какой-то точки опоры в окружающем мире. И повсюду журналистов преследовало эхо церковных колоколов, которые звонили одновременно ко всем церковным праздникам, и гул этот сопровождал их до самой Рыночной площади, запитой лунным светом, при том что когда они выходили из дома, было утро. Под звездным небом, в холодном голубоватом свете, среди торговых рядов, где продавались овощи, выросшие в сезон, в который они вырасти не могли, журналисты наткнулись на Кристофера Людвига. Он сидел на козлах большой двухосной повозки, принадлежавшей издательству, глаза его были красными от бессонницы, а одежда, которую он не снимал в течение отрезка времени, длительность которого, как и всё остальное, невозможно определить, была покрыта сплошным слоем свинцовой типографской пыли. Но взгляд его сиял. Он не умел управлять повозкой, но сейчас ее влекла лошадь, и так знавшая все адреса, по которым следовало доставить подписчикам сегодняшнюю газету, которую он сам написал, отредактировал, набрал, сверстал, отпечатал, сфальцевал, склеил и упаковал в пачки без чьей-либо помощи, и если его глаза сияли, то потому, что теперь он был уверен: именно это было предугадано в завещании. Дело в том, что после того как рабочие уснули у типографских станков, проработав без перерыва всю ночь, которой не было конца, написав и напечатав газету, которую им же самим пришлось и развозить, потому что все мальчишки-разносчики, кроме одного, присоединились к галдящей толпе на улицах, Кристофер вспомнил несколько формулировок. Стоя среди спящих рабочих, лежащих в «позе боксера», покрытых свинцовой пылью, обрывками бумаги и пятнами типографской краски и походивших потому на жертвы пожара, Кристофер увидел, как яркий луч света пронзил окружавшую его тьму и его сомнения, и услышал голос матери, читающей завещание — место, где говорилось, что теперь ответственность лежит на его плечах.

Кристофер подумал, что надо бы посмотреть завещание. Ему без труда удалось найти ту комнату, где, казалось, еще звучал голос адвоката, а завещание по-прежнему лежало на столе, и он решил, что мать тем самым подает ему знак. Он попробовал было сосчитать, сколько листов рисовой бумаги занимает завещание, но из этого ничего не вышло — как только он поднял стопку, листки в его руке рассыпались в прах. Кристофер вышел из комнаты, еще не осознавая, что никогда не найдет дорогу обратно, и не замечая, что обстановка комнаты изменилась: гобелены, грубая деревянная мебель, факелы на стенах и мраморный пол с шахматным рисунком не имели отношения к его эпохе, они принадлежали какому-то другому времени. Проходя через весь дом, он впервые не поглядывал на часы и потому не заметил, что они остановились. Не услышал он и стенаний служанок, которые бегали по комнатам, пытаясь завести и запустить драгоценные часовые механизмы. На кухнях тем временем подгорала еда, а комнаты, окна и двери возникали не там, где им положено быть, и тут же исчезали.

Кристофер направился прямо в свой кабинет и там без чьей-либо помощи написал текст следующего номера газеты, строго следуя завещанию, сохранившемуся в его феноменальной памяти, не обращая внимания ни на что, даже на крики кухарок, которые помешивали еду в кастрюлях на прокопченных кухнях, но, взглянув друг на друга, вдруг обнаружили, что ужасающе состарились, и с криком бросились по коридорам, наталкиваясь на слуг и горничных, у которых зубы стучали от ужаса, потому что они больше не узнавали дом, в котором постоянно происходили какие-то метаморфозы — на пути сами собой возникали винтовые лестницы или гостиные, которых они никогда прежде не видели и которые были обставлены по какой-то неведомой им моде, и в конце концов обнаружили, что ватерклозеты, часть кабинетов и даже их собственные комнаты куда-то исчезли.

После чего все они, конечно же, стали покидать дом. Пробегая по будуарам, комнатам и коридорам мимо дверей кабинета Кристофера, они хватали все, что можно было распихать по карманам или засунуть в сумку, понимая, что уже никогда не получат причитающееся им жалованье в этом ужасном доме, где бесчинствуют злые духи. Дрожащими руками вырезали они картины из рам, сворачивали ковры и выискивали драгоценные пресс-папье, вазы и серебряные ножи для бумаги, ведь этому безумцу Кристоферу Людвигу, который сидит запершись в своем кабинете посреди бушующего временного коллапса, все равно ничего уже не понадобится. Написав начерно текст, Кристофер отправился через пустые и безлюдные комнаты, освещенные непонятно каким светом, в типографию, где сам напечатал ту газету, которую он позднее на площади швырнет журналистам. В лучах восходящего зимнего солнца они, дрожа от холода, читали газету, содержавшую все то, с чем Старая Дама никогда бы не согласилась, а именно извинения за материалы предыдущего номера и их опровержение. Далее следовали обзоры сделанных в этом году за пределами Дании выдающихся открытий и случившихся международных конфликтов, и статья, где сообщалось, что министр юстиции Дании, наш дорогой Альберти, арестован за мошенничество и что этот человек, как писал Кристофер, этот типичный для современного общества честолюбец, которого занимало лишь то, как набить свои карманы и побольше орденов повесить себе на грудь, ну и чтобы о нем как можно больше написали в Придворном и Государственном календарях. В едком и лаконичном стиле газеты никто из журналистов не узнавал Кристофера, этого ягненка, жалкого юнца, который на сей раз, похоже, в первый раз в жизни сказал все, что думает, да к тому же еще и о министре — давнем знакомом его матери, что превращает его поступок в мечту, нашу с Кристофером мечту о восстании против всех, кто навязывает другим свою волю.

Журналисты обреченно смотрели ему вслед и собрались уже было расходиться по домам, но тут увидели бургомистра, доктора Малера, адвоката и пастора Корнелиуса, которые мастерили посреди Рыночной площади солнечные часы в надежде поймать время сквозь просвет в проносящихся облаках. Объединившись с ними, они выбили дверь почты, которая, казалось, закрылась раз и навсегда, разбудили телеграфиста, который крепко спал на ложе из разбросанных по полу бланков, и заставили его отправить телеграмму в Копенгаген. В ответ пришло какое-то бесконечно длинное послание, смысл которого затерялся в треске атмосферных помех, и разобрать удалось лишь заключительную часть, где сообщалось, что последняя статья Кристофера — это ложь и вымысел, потому что министр юстиции не покидал ни Министерство, ни Фолькетинг, его поддергивает народ, он — часть правовой системы государства, пользуется полным доверием правительства, является бессменным членом целого ряда правлений, и к тому же до сих пор носит траур по Старой Даме — и это все, что мы можем вам сообщить. По пути домой они встретили Кристофера, но тот, покачиваясь в своей повозке, никого не замечал, голова его была занята мыслями о будущем и о воплощении того, что он считал последней волей своей матери. Позднее, пока журналисты, бургомистр, доктор и даже пастор Корнелиус в кафе — набитом подавленными жителями города и их притихшими детьми, которые уже перестали задавать вопросы, — допивались до состояния безразличия, Кристофер разбудил дочерей и, не обращая никакого внимания на хриплые протесты жены, увел их с собой в типографию, где посадил читать корректуру своих статей, а потом поставил к печатным прессам. Сам он тем временем составлял письма в другие типографии, принадлежащие семье, с распоряжениями о предсказанных в завещании расширениях и приобретениях, каковые, как он полагал, потребуются, чтобы выполнить поток заказов, которые вскоре, как раз в эти безумные дни, потекут к ним рекой — необычных заказов на издание книг писателей, которые еще не родились, из стран, которые еще не стали самостоятельными государствами, на языках, в которых еще не появилась письменность, книги, где речь шла о событиях далекого-далекого будущего. В своих письмах Кристофер сообщал, как именно типографиям следует расположить большие ротационные станки, заказанные им за границей и призванные в соответствии с завещанием удовлетворить будущую потребность в газетах, содержание которых тут же строго регламентировалось. Пока Амалия с горящими глазами переписывала начисто отцовские письма, в которых она узнавала свои мечты о другом мире, где они, теперь уже вместе с отцом, будут звездами первой величины, Кристофер встречал на станции специалиста по цинкографии. Специалиста этого он выписал из Копенгагена, и тот привез с собой целый вагон реактивов, резервуаров и полный комплект оборудования для травления печатных клише, и поэтому уже в тот же день — или на следующий? — Кристофер смог украсить номер газеты собственными иллюстрациями, напоминавшими тех самых животных, которых он когда-то вырезал из бумаги. Никто, кроме Амалии, которая читала корректуру, так никогда и не увидел эти последние номера газеты.

Когда Кристофер отправился их развозить, он впервые, с каким-то отстраненным удивлением, заметил скопление людей, которые, пошатываясь, топтались у дверей кафе или сидели на ступеньках или лежали на тротуаре, замерзая насмерть, и казалось, они тысячу лет не сходили со своего места, и стояли, сидели или лежали, наблюдая за тем, как ходит ходуном город. Дома, перед которыми Кристофер останавливался, чтобы опустить в ящик газету, на глазах у него превращались в обмазанные глиной и крытые соломой лачуги, затем в деревянные хибары, а случалось, что на их месте возникало пепелище, которое оборачивалось кладбищем или заросшим садом позади дома из какого-то далекого будущего. Прохожие видели, как повозка Кристофера вдруг становится одним из автомобилей Старой Дамы, а потом экипажем, и, в конце концов, опять приобретает свой прежний вид. Кристофер между тем развозил газету, в которой, по слухам, были напечатаны песенки и написанные им самим детские стишки, потому что так предсказывало завещание, и бросал ее в почтовые ящики, откуда ее никто так никогда и не достал. Горожане заперлись в своих домах и сквозь закрытые окна наблюдали, как меняется все вокруг, как вместо улиц появляются разъезженные колеи, затем грязные лужи, а потом потоки воды захлестывают ступеньки их домов, но вот вода отступает, и на ее месте возникает тропинка, обрамленная ежевичными кустами с пожухлыми листьями, кустами, выросшими под залитыми водой почтовыми ящиками, где так и осталась лежать никем не прочитанная газета Кристофера. Когда даже звук церковных колоколов начал затихать, потому что церкви стали превращаться в соборы, на смену которым пришли деревянные сараи, вскоре тоже исчезнувшие, спустилась ночь, и когда заснули все, кроме Кристофера и его дочерей, которые спешно готовили следующий номер, пошел снег. Он падал тихо, медленно, снежинки были плоские и такие крупные, что складывались слоями одна на другую, но при этом такие легкие, что взлетали облаком вокруг Кристофера, лошади и трех девочек, развозящих газеты по спящему городу, и снег этот был предвестником конца.

Никто не знает, сколько длилась ночь, да и была ли у нее вообще какая-то длительность, но, когда жители города проснулись, уже рассвело, и на улицах раздавались гудки, от которых свежий снег взмывал облачками пыли, вбиравшими в себя солнце, освещающее вошедшие в город войска. Армию вызвали из-за неопределенности сложившейся ситуации и разноречивых слухов, а также потому, что в те времена кавалерия в Дании имела обыкновение появляться в самый нужный момент. Чтобы войти в город, полкам гусар, гвардейцев, егерскому лейб-гвардии полку, инженерным частям и службам снабжения потребовались целый день и целая ночь, и по истечении этого времени палатки, снаряжение, лошади и орудийные лафеты заполнили все улицы и площади, оставив жителям лишь узкие тропинки. По такой тропинке и шагал призванный в город генерал, насупившись от полного отсутствия понимания, а за ним по пятам семенили пастор Корнелиус, бургомистр, адвокат и доктор Малер, и пока эти пять человек медленно шествуют через город, время постепенно возвращается на свое место. Они проходят через бедные кварталы, мимо почты, потом направляются в гавань, где суда занесены белым-белым снегом, на фоне которого смуглые лица моряков-чужестранцев кажутся черными дырами, и повсюду на их пути люди опускают взгляд и на все вопросы дают уклончивые ответы. Ответы эти — то немногое, что останется после катастрофы и после того, как следы на снегу растают, а влага пропитает газету Кристофера, которая в почтовых ящиках превратится в сине-зеленую плесень.

Примерно в это время Кристофер, сидя в своем кабинете, смотрит прямо перед собой отсутствующим взглядом — для него разрозненные части времени тоже начинают собираться воедино, и для меня во всем происходящем есть что-то неумолимое, я тоже смотрю отсутствующим взглядом прямо перед собой, прислушиваясь к приближающимся шагам пятерых мужчин. Я тоже мечтаю пожить в хаотичной вселенной без времени, как это удалось Кристоферу, мне тоже хочется убежать от времени, но оно нагоняет всех нас, и меня тоже. И у меня нет никакой возможности подробно рассказывать о стихах Кристофера, в которых несомненно присутствует воля к жизни, — потому что шаги приближаются. Я могу лишь сказать, что на листке бумаги, что лежит перед ним на столе, написано:

Die Juristen sind bose Christen

Die Medizinen sind grosse Schwinen

Die Theologen sind værre end nogen[14]

В это мгновение Катарина, жена Кристофера и мать его детей, заходится в смертельном приступе кашля, а где-то в городе три аудитора поднимают свои паучьи головы от счетов, свидетельствующих, что Кристофер растратил семейное состояние, что где-то во временной спирали он умудрился потерять всё и теперь он банкрот и вдовец, у которого на руках три несовершеннолетние дочери и что он каким-то образом несет ответственность за темный период в истории Рудкёпинга. Слышен стук каблуков генерала по мраморному полу и шарканье упругих туфель адвоката. Мужчины проходят через пустые комнаты, разграбленные слугами, и где-то в глубине дома находят Кристофера. Я бы не отказался услышать от него последнее слово, но Кристофер молча сидит перед этими людьми, которые представляют время и порядок. Амалия стоит рядом с отцом. Расширенными глазами смотрит она на пятерых мужчин и ясно осознаёт, что с тех пор как Старая Дама в далеком прошлом открыла двери, чтобы продемонстрировать первый в Рудкёпинге ватерклозет, в дом впервые вошли люди, которых никто не приглашал.

Анна Бак

О рыбацком поселке Лаунэс

О новой Богоматери

1898–1918

Мысль о том, что Анне Бак суждено родить нового Мессию, обитателям рыбацкого поселка Лаунэс впервые приходит в голову у постели умирающего сапожника. Сапожник стал последней в поселке заблудшей душой, обратившейся к Господу, и обращение это случилось после того, как однажды отец Анны, местный священник Торвальд Бак, ночь напролет простоял на морозе, спрятавшись за деревом у дороги, в ожидании пока мимо него не проедет на своей кобыле вдребезги пьяный сапожник на обратном пути из Рудкёпинга. Завидев его, Торвальд прокричал: «На колени, сапожник! Твой Господь говорит с тобой!»

Протрезвев от дикого страха, стоя босиком на рассыпающемся крупинками снегу, жгучем, словно отравленные иголки, сапожник слышит раздающийся из темного леса глас Божий, от которого со стеклянным звуком трескаются промерзшие ветви. В Лаунэс он возвращается в горячечном бреду, в котором его преследуют религиозные видения. Неделю спустя он умирает от воспаления легких, в присутствии священника и жителей поселка, собравшихся у его смертного одра, где они воочию убеждаются в духовном возрождении умирающего. И все-таки в последние минуты жизни душа его начинает от них ускользать — сапожника охватывают сомнения, от мысли о вечности без алкоголя он приходит в ужас и требует водки.

Тут-то и происходит самое интересное. На глазах присутствующих дочь священника Анна, всего лишь семи лет от роду, раздваивается. Только что была одна Анна, которая по-прежнему стоит рядом с отцом, и вот уже кроме нее появляется еще одна, такая же, которая садится на постель умирающего. В эту минуту всем начинает казаться, что они видят Анну впервые. Ясное дело — они не первый раз видят и прекрасно знают дочь священника. Но сейчас они замечают, что этот ребенок, который минуту назад разделился на двоих, удивительно красив и прямо-таки светится целомудрием. Тут все вдруг вспоминают о Святой Деве и о всех своих прошлых грехах, отчего во рту у них появляется металлический привкус, и все они дружно, не обменявшись ни словом, начинают осознавать, что эта девочка создана для чего-то великого.

Анна, похоже, не замечает, что все присутствующие пристально наблюдают за ней. Она кладет руку на лоб сапожника, на смену его щемящей тоске по выпивке приходит умиротворение, какое бывало у него только в детстве, и он умирает.

Отец Анны, Торвальд Бак, узнал, что станет священником в Лаунэсе, непосредственно из Божьего откровения. Откровение это снизошло на него, когда портрет его матери упал со стены, в то время как он — преисполненный глубокого отвращения к своему бессмысленному существованию — стоял перед тазиком с водой в своей копенгагенской комнате, приготовившись втирать в член жгучую мазь, которая должна была излечить его от сифилиса. Он уже так давно уехал из Рудкёпинга — изучать теологию в Копенгагенском университете, что почти забыл родной диалект, а воспоминания о городе детства растворились в мареве излишеств, которым он истово предавался в столице, вот почему он не особенно прислушивался к словам лежащей на постели девушки. Та зачитывала ему вслух отрывки из писем, которые со времен его отъезда с неизменной регулярностью приходили ему из родного дома дважды в неделю, и которые он, даже не вскрывая, засовывал под соломенный матрас, откуда эти письма, со следами кофейного пунша и соков любви, теперь и вытаскивала его подруга.

— Твой брат стал священником, — сообщила девица, расправляя тонкую ткань неглиже.

— Черт своих метит, — отозвался Торвальд.

— Твоя сестра вышла замуж, — продолжала она, распечатав следующий конверт длинным, не очень чистым ногтем.

— Да пропали она пропадом, — рассеянно пробормотал Торвальд.

— Твой отец умер, — сказала девушка, подняв глаза от листка бумаги.

— Вот дьявол! — воскликнул Торвальд.

В это мгновение висевший на стене акварельный портрет его матери, поблекший от табачного дыма и непрестанного сквернословия, свалился в таз, и, когда краски слились и растворились, словно стершийся из памяти сон, Торвальд Бак пробудился к новой жизни.

Должен признаться, мне такие внезапные обращения не очень понятны. В чем-то они сродни родам после непорочного зачатия — в том смысле, что вроде бы ни тому, ни другому не предшествовало то, что обычно предшествует, но именно так Торвальд Бак навсегда запомнил свое спасение — как будто его, посреди его копенгагенской жизни, нежданно-негаданно поразил удар молнии, и позднее, когда он вместе с великим народным пастырем Вильхельмом Беком[15] стал одним из основателей движения «Внутренняя миссия», именно к таким обращениям призывал он в своих проповедях. Но в тот день, когда упал портрет, он не произнес ни звука, тюбик с мазью выпал из рук прямо в таз, и Торвальд медленно опустился на колени — под грузом нахлынувших чувств гордости и смирения, происходящих от сознания того, что он одновременно является избранником и помазанником Божьим и самым ничтожным созданием на свете. После чего возникло видение — он увидел рыбацкий поселок Лаунэс, названия этого Торвальд никогда прежде не слышал, хотя поселок и находился не так далеко от Рудкёпинга, и увидел он горстку мрачных лачуг, на границе между бесплодной, словно пустыня, землей и серым от вечной непогоды морем, над которым витает запах тухлой рыбы.

До этого времени Торвальд ходил в университет исключительно для того, чтобы в компании своих друзей-собутыльников потешаться над профессорами-теологами, которые, с одной стороны, опираясь на научные данные, доказывали несостоятельность библейских текстов, а с другой стороны, настаивали на их исключительной глубине. Теперь же он взялся за ум и, утвердившись в своих убеждениях, лучше всех сдал выпускной экзамен, подготовившись к нему всего лишь за год, в течение которого к тому же еще и умудрялся в редкие свободные часы обходить те заведения, где прежде пил из губительного кубка греха, пытаясь наставлять своих прежних приятелей на путь истинный.

По окончании пасторской практики Торвальд для своей выпускной проповеди выбрал тему Преисподней, и выступал он перед епископом и несколькими известными богословами, которые пришли его послушать, привлеченные разговорами о молодом кандидате, который всем своим поведением напоминает какого-нибудь непреклонного иезуита. Проповедь произвела на слушателей ошеломляющее впечатление. Когда оратор смолк, вдали вдруг зазвенели церковные колокола, низко загудели трубы органа, и под сводами церкви явственно запахло каленым железом и горелой шерстью. Присутствовавшим вряд ли когда-нибудь удастся забыть, как Торвальд Бак вскарабкался вдруг на край кафедры, уселся на корточки, нависая над своей аудиторией, точь-в-точь как огромная хищная птица, и понизив голос, произнес: «Преисподняя — уголья под паровыми котлами веры».

Сразу после проповеди Торвальд попросил епископа отправить его служить в Лаунэс. Старик безуспешно искал в реестре приход с таким названием, и, наконец, нашел упоминание о нем в папке отложенных дел, с которыми непонятно было что делать и решение по которым возлагалось на волю Господа. Он обнаружил, что уже многие годы в поселке не было священника и что за последние сто лет в Лаунэс назначалось тридцать человек, но нищета, отвратительный климат и непреодолимое безбожие местных жителей всякий раз затягивали нового пастора в омут пьянства и меланхолии, он переставал отправлять отчеты начальству, а по прошествии некоторого времени уже не мог даже написать прошение об освобождении от должности.

Когда епископ решил посоветоваться с пробстом о судьбе Торвальда, тот ответил: «Если мы не избавимся от него, он станет новым Игнатием Лойолой».

Торвальд Бак нанес прощальный визит епископу, поблагодарил его за назначение, а также и за рессорную повозку, которую ему выделило Министерство, чтобы он наверняка добрался до Лаунэса, куда так и не проложили дорогу, поскольку ее все равно размыло бы паводком или замело непролазными снежными заносами, которые даже поздней весной обрушивались иногда на поселок. Строительству дороги препятствовали также глубокие трещины, возникавшие вследствие апокалиптических сдвигов почвы. Когда епископ спросил Торвальда, почему он попросил о назначении именно в этот приход, молодой священник с гордостью ответил:

— Потому что именно эти души взывают ко мне из Преисподней.

Епископ вспомнил проповедь Торвальда и устало покачал головой.

— Бог создал Небеса, — сказал он. — Преисподняя — дело рук человеческих.

И они попрощались, так и не придя к согласию.

Незадолго до отъезда из Копенгагена Торвальд женился. Он встретил свою жену за год до окончания университета на одном из пиетистских общинных собраний, которое сам же и организовал. Она была молчаливой девушкой из семьи бюргеров, на десять лет старше его. Лицо ее было таким бледным, что сквозь кожу просвечивали зеленоватые сосуды. В детстве она подумывала, не стать ли ей монахиней, и Торвальд обручился с ней, потому что ее худоба и хронический кашель согласовывались с тем сочувствием ко всему человечеству, которое пробудила в нем его вера, и потому что был уверен, что она, если уж в ней так много души и так мало тела, не сможет нарушить его внутреннее равновесие. То, что он заблуждался, стало ясно непосредственно после обручения, когда сначала ее огромные темные глаза стали преследовать его в снах, а потом и вся она целиком стала вторгаться в его ночь. Ночи Торвальда и так были коротки из-за учебы и миссионерской деятельности, а теперь его из-за угрызений совести стала мучить бессонница, пока он, наконец, не обрел успокоение в мысли о том, что Господь избрал его, раз назначил такое наказание, и в последнее время перед свадьбой ему удавалось — после того как месяцами при одной мысли о том, что она живет поблизости, в том же городе, кожа у него покрывалась мурашками — взять ее за руку и не потерять при этом контроль над собой. Он давно примирился с мыслью, что ему всю жизнь придется мучиться в пресном браке, но во время брачной ночи обнаружил, что объятия жены так же горячи, как и ее благословения, и когда он в постели на минуту остановил время, замер и оперся на локти, чтобы увидеть блеск в ее глазах, она произнесла одновременно нежно и призывно: «Ну, давай же, войди в меня, и пусть свершится Воля Божья!» В ту ночь Торвальд почувствовал, что она любит его и как мужчину, и как солдата Господа, и когда она неделю спустя, восседая на рессорной повозке, увидела, как из сырого тумана возникает Лаунэс, и сказала, что, как ей кажется, они приближаются к Царству мертвых, он с достоинством ответил: «Все будет хорошо, любимая, не впервой воину возвращаться из Преисподней с победой!»

Когда Торвальд Бак прибыл в Лаунэс, рыбацкий поселок насчитывал примерно восемьдесят домов из камня с крышами из метрового слоя водорослей, поскольку только эти материалы могли противостоять проливным дождям, наводнениям, снегопадам и неделям засухи, которые совершенно произвольно и независимо от времени года сменяли друг друга. В этом капризном климате, где рыболовство было делом нелегким и рискованным, а выращивать что-либо было практически невозможно, жили люди, у которых от недоедания постоянно кружилась голова. Рацион их состоял в основном из водки и картошки, они страдали от авитаминоза и регулярных эпидемий, терзавших поселок даже после того, как их победили во всех остальных частях страны. В отрезанном от окружающего мира туманами, ветрами, рыбной вонью и ужасающей бедностью Лаунэсе весь год состоял из нескончаемой череды пирушек. На них с помощью алкоголя, нескольких сохранившихся в памяти куплетов и по многу раз пересказанных анекдотов, которые все чаще и чаще прерывались бушующим ненастьем, жители поселка пытались вновь обрести надежду, которая давным-давно иссякла в их страшной нищете, выбраться из которой уже не представлялось возможным. Продолжать же такую жизнь обитатели поселка могли лишь благодаря своему упрямству и еще каким-то образом сложившемуся у них общему мнению, что Лаунэс окружен диковинными злобными существами. Что это за существа и как они выглядят, они представляли смутно, но в их головах это как-то связывалось с далекими башнями на горизонте и с высокой стеной, один угол которой был виден с вершины холма над поселком. Стена эта окружала Темный холм, но жители Лаунэса давно позабыли это название.

Когда хозяин замка Темный холм распорядился построить стену, Лаунэс оказался оторванным от всей страны. В прежние времена рыбацкий поселок относился к землям поместья, но погруженный в свои научные изыскания Граф давным-давно потерял всякое желание пользоваться правом первой ночи с каждой невестой в своих владениях, и поскольку запах рыбы даже на расстоянии был ему крайне неприятен, стену замка построили в обход Лаунэса, который в результате совершенно выпал из окружающей жизни. О существовании поселка в последние годы вспоминали не часто. Например, когда одному из чиновников налогового ведомства удалось однажды добраться до поселка, что, конечно, само по себе не вызывает удивления, но вряд ли кто-нибудь другой, кроме сборщика налогов, оказался бы способен на такой подвиг.

Это был упрямый человек. Отставной офицер, который по-прежнему чувствовал себя солдатом и думал, как солдат. Наткнувшись на название поселка в реестре Министерства, он заметил, что отчеты от главы этого судебного округа отсутствуют. Оседлав лошадь, он отправился в поселок, пробившись сквозь страшную грозу, когда эфес его сабли зловеще искрил от разрядов. Улицы поселка тонули в непролазной грязи, здесь и там плавали вздувшиеся трупы тощей скотины, ставшей жертвой наводнения, предшествовавшего этой грозе. Поселок после поминок по жертвам наводнения все еще был парализован. Сборщик налогов выбрал самый большой дом, который выглядел лучше других, и вошел внутрь. На утрамбованном земляном полу стояли лужи, у открытого огня грелся старик. В котелке у него закипал жидкий суп из водорослей, взятых, несомненно, с крыши. Инспектор осмотрел скудную мебель, которая, казалось, не разваливается только благодаря ожесточенному упорству обитателя дома, и спросил старика:

— Чем вы живете?

Старик поднял на него потухшие глаза, слезящиеся от дыма тлеющего навоза.

— Мы жрем собственное дерьмо, — ответил он.

После этих слов сборщик налогов развернулся и, не мешкая, покинул Лаунэс, а жители поселка беспрепятственно продолжили свое привычное существование.

Хотя Торвальд Бак никогда прежде не бывал в Лаунэсе, оказалось, что поселок выглядит точь-в-точь, как в его видении. Когда повозка поравнялась с первыми домами, выглянуло солнце, лучи его рассеяли туман, и, пока они ехали по улицам, грязь на дорогах подсохла до хрупкой корочки. Жители поселка сидели на бледно-желтом песке перед домами и играли в карты на монеты, которые вышли из обращения пятьдесят лет назад. В заброшенной церкви на ступенях, ведущих к алтарю, лежал человек. Торвальд пнул его ногой. Мужчина открыл глаза, жмурясь от резкого света, проникающего через разбитые окна, и спросил:

— Кто в последний раз угощал?

Человек этот был священник, предшественник Торвальда.

В течение первого года никто вообще не заглядывал и церковь. Целый год жена Торвальда — несмотря на беременность и на то, что она постепенно становилась одновременно и более грузной, и более тощей — была единственным слушателем проповедей мужа, в которых, несмотря на завывание ветра и страшный холод, отчего они бесконечно чихали и кашляли, с каждым днем прибывало оптимизма и надежды. В конце года у них родилась дочь — это была, конечно же, Анна. Сразу после родов у жены случился страшный приступ кашля, и Торвальд увидел, как одновременно с первым криком ребенка душа жены исторглась из тела и, взмыв ввысь, проскользнула через отверстие в потолке, словно большая белая летучая мышь. Единственными свидетелями крещения его дочери стали экономка и фрески на стенах церкви.

Осенью того же года Торвальда стали терзать глубокие язвы от морской воды, которые никак не заживали из-за нескончаемого ветра с моря, и, когда страшный ливень залил тот клочок земли, на котором ему с огромным трудом и под покровительством удачи удалось вырастить немалый урожай свеклы, а теперь он оказался под метровым слоем воды и за неделю сгнил, вот тогда в церковь впервые стали заглядывать люди по большей части заключившие пари на то, сколько священник еще продержится. Зимой на Лаунэс обрушится циклон, ледяной ветер невиданной силы пронесся над поселком и заморозил гребни волн, и они, превратившись в небольшие айсберги, разбили несколько баркасов в гавани. Тот же ветер сорвал фронтон дома священника и обрушил на поселок смертоносный град камней, после чего выпал метровый слой снега, и, когда неделю спустя, посреди ноября, наступила противоестественная летняя жара, снег растаял и затопил и дом священника, и церковь, так что Торвальд со своей малюткой-дочерью и экономкой вынужден был переселиться в один из флигелей на чердак.

Когда в первое воскресенье после наводнения он, несмотря ни на что, приплыл в церковь на сделанной своими руками плоскодонке и, стоя перед алтарем в высоких болотных сапогах, доходящих ему до паха, произнес свою проповедь, обращаясь к толпе людей, которые тоже добрались до церкви на своих посудинах, какие-либо споры и пари оказались бессмысленными, ведь никто из обитателей Лаунэса никогда бы не поставил на то, что после всего происшедшего Торвальд вообще окажется в церкви. То воскресенье стало для многих настоящим потрясением. Пристрастие жителей поселка к всевозможным пари объяснялось на самом деле их представлением о жизни как о веренице случайностей, среди которых уверенным можно быть только в страданиях, и многие по утрам кидали кости, чтобы принять решение: то ли им вставать, то ли остаться лежать на своих матрасах, набитых водорослями, в ожидании отпущенной на этот день боли. Сейчас же пришедшие в церковь увидели спокойствие Торвальда, и впервые они не играли в карты и не пили на хорах, а слушали проповедь.

Они услышали самих себя. Они вспомнили те слова, которые когда-то говорили сами, и те песни, которые они когда-то пели, и в описании Преисподней они узнали Лаунэс, а когда услышали о райских кущах, вспомнили те мечтания, которым они предавались во время церковных праздников, перед Рождеством или на Пасху, и люди все чаще стали заглядывать в церковь, а некоторые просили о таинстве причастия у алтаря, который к тому времени уже просох после потопа. И тут началось обращение. Не потому, что Торвальд изменил жизнь обитателей Лаунэса, а потому что он в своем спокойствии был сильнее, чем какой-либо другой знакомый им человек, и потому что в его радости было значительно больше неистовства и игры воображения, чем они вообще могли себе представить. Они обратились к Богу, потому что увидели, что Торвальд Бак находится в руках тех же сил, что и они, и благочестие их росло с той же силой и с тем же упорством, с какими прежде они мостили путь в Преисподнюю. Вооружившись непостижимым терпением, они с каменным спокойствием наблюдали, как наступает море, как оно опрокидывает колья для ставника и уносит их вместе с сетями в открытое море, и при этом не двигались с места, поскольку в воскресенье положено соблюдать покой. К тому же они с искренней радостью благодарили Господа за то, что он избрал для испытания именно их, в отличие от жителей близлежащих городов и поместья Темный холм. Сотни лет представляли они себе обитателей Темного холма ужасными неведомыми крылатыми существами, из-за которых опасно покидать Лаунэс, но теперь Торвальд Бак открыл им, что жители поместья — несчастные грешники, погрязшие в безбожии и бесконечных излишествах. Преисполнившись неведомого им прежде пламенного восторга, они собирались для чтения Библии и для исповеди, и на собраниях этих не только вспоминали самые страшные грехи своей прежней жизни, но и постигали всю сладость хулы на соседей-безбожников.

Торвальду Баку хватило ума не вмешиваться, если эти встречи заканчивались возвратом к злоупотреблениям, и праведники принимались делать самогонные клизмы, петь непристойные песни, громить молитвенный дом и, содрав с себя одежду, со спутанными волосами, в которых застряли водоросли, голыми носиться по городу в поисках керосина, потому что закончилась водка, а когда кончался и керосин, они мазали десны солидолом, от чего вновь приходили в полное неистовство. Торвальд терпеливо ждал, пока они придут в себя, потому что по себе знал, что такое грех, и знал, как тесно связан он с покаянием, а покаяние — с одиночеством, а одиночество — с тоской по единению с ближними, а это единение — со смирением, благодаря которому благочестивые люди становятся еще ближе друг другу. И потом он читал им проповеди и стыдил их так, что они заходились в рыданиях, затыкая уши руками, потому что отовсюду им слышался хохот из Преисподней.

С годами такие случаи повторялись все реже, поскольку обитатели Лаунэса постепенно обретали чувство собственной избранности, и хотя осознание этого пришло к ним не так быстро, как к Торвальду Баку (когда со стены упал портрет его матери), оно оказалось столь же глубоким. Они поняли, что избраны для страдания, большего, чем выпало многим другим, и их терпение будет подвергнуто испытанию. Тогда они снова взялись за работу и после сотен лет всепоглощающего безделья стали плести сети, строить лодки и сажать картофель, одержимые мыслью, что пусть они и родились бедными, но умрут богатыми. За несколько лет они воспитали в себе удивительную скаредность. Они возобновили давным-давно прерванную торговлю с Рудкёпингом и теперь отправляли почти весь скромный урожай и соленую рыбу на телегах в город, а сами они и их дети в это время питались супом, сваренным из водорослей с крыши. Только когда речь заходила о пожертвованиях церкви и молитвенному дому, они по-прежнему проявляли щедрость, потому что чувствовали, что дом принадлежит им всем и служит надежным оплотом их ценностей.

Многие годы после приезда Торвальда Бака в Лаунэс поселок был одержим духовными накоплениями. Жители в какой-то момент осознали, что их тяжелый, бесплодный труд, их исключительное терпение и их душеспасительные беседы складываются в небесный капитал, который прирастает за счет процентов и который когда-нибудь будет использован в залитых солнцем райских кущах. Казалось, даже климат в эти годы переменился, ведь обретенная любовь друг к другу и истовая вера золотым сиянием освещали морозные поля зимой и отбрасывали спасительную тень в знойный летний полдень. Преисполнившись новых сил, они обратили взгляд друг на друга, чтобы побороть грешные мысли, порождаемые невнятными вибрациями земли под ногами и характерным запахом моря. В поселке запретили продажу любого алкоголя и опасного для здоровья солидола и, само собой разумеется, изъяли у музыкантов инструменты и отменили танцы (теперь уже все прекрасно знали, что музыка порождает похоть). Позже, когда Анне исполнилось шесть лет, все благочестивые души в Лаунэсе перекрасили свои дома в черный цвет и дружно решили носить одежду только из грубого льна, который, соприкасаясь с телом, призван был напоминать им о борьбе добра и зла, и цвет которого, монотонно чередуясь с черным цветом домов, направлял взгляд в будущее, отвращая его от земных страданий. Они педантично и радостно считали обращенные души, и, когда Анне исполнилось семь, лишь сапожник и бывший священник не пробудились к новой жизни, а вскоре бывший священник умер.

Торвальд Бак навестил старика в его хижине у моря, где тот лежал в своих собственных испражнениях, замерзших и превратившихся в ледяное ложе. Питался он исключительно водкой — с тех самых пор, как его лишили должности. Умирая, он до последнего хранил молчание, но когда Торвальд, растроганный наглядным свидетельством карающей десницы Господа, наклонился и запечатлел поцелуй на лбу умирающего, бывший священник открыл глаза, посмотрел на Торвальда, которого он впервые увидел, лежа на полу в церкви, и сказал:

— Похоже, я теперь Лазарь, раз меня лижут собаки.

Искоренив грех вокруг — так что исчез даже витавший над поселком вездесущий запах рыбы, и вдыхая незнакомую им прежде пустоту, жители Лаунэса обратили взор внутрь себя и своих грешных сердец и начали борьбу с любым искажением действительности, и в итоге те последние женщины, которые еще продолжали по старинке пудриться и красить глаза, явились на собрание библейского кружка с тщательно вымытыми лицами и глазами, полными раскаяния. Жители поселка осознали, как небрежно обращаются они с языком, и в едином порыве решили отказаться от любых разговоров. Теперь они открывали рот, только когда читали Библию, молились, ну или если без этого уж никак было не обойтись. Над Лаунэсом повисло очистительное молчание. Если прежде они пытались перекричать непогоду, то теперь встречали ее в настороженной тишине, обмениваясь лишь репликами практического свойства, и даже к ним старались прибегать все реже и реже, поэтому вплетали короткие сообщения друг для друга в текст застольной молитвы или вечернего молебна, так что получалось что-то вроде следующего: да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, и пусть Андерс после обеда уберет навоз в хлеву, да будет воля Твоя, как на земле, так и на Небесах.

И все же молчание, вера, покаяние, темные цвета, любовь к ближнему и труд породили не счастье, а пустоту. Они тосковали по какому-то знаку, им хотелось получить что-то вроде божественной выписки со счета, которая подтвердила бы, что они не зря надеются на награду. Они так устали бесконечно вглядываться в будущее, что стали еще сильнее его желать.

Будущее это и те перемены, которых они желали, открылись им у смертного одра сапожника, когда все увидели, как дочь священника Анна сидит у изголовья постели умирающего, и при этом одновременно стоит рядом со своим отцом. Увидев это чудесное раздвоение, они закрыли глаза, недоверчиво качая головами, потому что уж очень все это напоминало им прежние времена, до обращения. Не дай Бог, зрение их подвело, как это бывало после керосинного опьянения. Но стоя с закрытыми глазами, каждый из них одновременно почувствовал рядом с собой маленькую девочку, излучавшую материнское умиротворение, и во рту появился странный металлический привкус, а когда исходившее от ребенка сияние исключительной чистоты прожгло их веки, они поняли, что ей, живущей среди них, предназначено родить нового Мессию, и они тем самым будут вознаграждены за стойкость. Лаунэс станет новым Вифлеемом, а они сами — новыми апостолами.

Когда сердце сапожника перестало биться, все присутствующие настолько преисполнились святого огня, что подняли Анну на рессорную повозку и усадили ее на импровизированный трон. Движимые истовой верой, благодаря которой их взор проникал далеко за пределы Лаунэса, сквозь свинцово-серые тучи, которые неделями нависали над поселком, достигая далеких краев за холмами, где страдали во тьме язычники, они потащили телегу по грязным улицам, по бездорожью дюн и вересковых пустошей, чтобы крестить безбожников, и впереди всех приплясывал и витийствовал Торвальд Бак, пребывавший во власти высших сил (как и в тот день, когда портрет его матери упал со стены). Участники процессии прихватили кастрюли и сковородки, по которым они без устали ритмично колотили деревянными ложками. «Мир ждет нас!» — прокричал Торвальд, но когда к ночи они добрались до ближайших хуторов, то не застали там никого. Жители хуторов еще раньше тем вечером услышали глухой шум, который они сначала приняли за звуки разбушевавшейся непогоды, а потом на горизонте увидели вереницу людей. Бесчисленные темные рясы, свет, исходящий от сидящего на какой-то необычной телеге ребенка, лица людей, которые благодаря своей бледности и коросте солевых язв, казалось, светились и парили в сером тумане, — все это походило на нашествие привидений. Недолго думая, хуторяне собрали кое-какие пожитки и на всякий случай перебрались в горы.

Вернувшись глубокой ночью в Лаунэс, где в темноте белыми пенными струями хлестал дождь, миссионеры заметили, что ненастье пощадило Анну — та сидела в телеге, будто окутанная какой-то оболочкой, а на головы тех, кто тащил телегу, слетали цветочные лепестки. Когда они приблизились к морю, облака, такие плотные, что было трудно дышать, расступились, и свет, исходящий от Анны, яркой дорожкой лег на поверхность вод. Его заметили с большого галеаса, который, не придав должного значения темным пятнам на морской карте, попал в шторм. Моряки увидели свет и решили, что это маяк на холме у Рудкёпинга. Ободренные мыслью о скором спасении, они развернулись и налетели на подстерегавшую их гибельную песчаную отмель возле самого Лаунэса, где судно превратилось в щепки. Еще долгое время после того на берег выносило обломки и такелаж, а иногда и желтоватые кости, все еще сочившиеся прозрачными, густыми, словно смола, слезами радости, которые навернулись на глаза моряков перед самым крушением, и хотя описания этих событий кажутся мне сильно преувеличенными, я даже склонен считать, что в них вообще нет ни слова правды, но тем не менее именно так их запомнили все участники.

Во время поминальной службы по погибшим морякам Торвальд Бак заявил, что они погибли в Божественном свете. Однако призывать к миссионерской деятельности, к распространению слова Божьего и рассказам о новом Мессии во всех частях света он не стал, а сообщил, что мир еще не готов, но «мы спокойно ожидаем нашего вознаграждения».

Возможно, Анна так никогда и не осознала своего предназначения. Она была естественной и простосердечной, жила в мире молитв и тишины среди собственных чудес и чужих ожиданий и, казалось, не обращала никакого внимания на толпы людей, которые повсюду следовали за ней, чтобы защищать ее, следить за каждым ее шагом и усматривать какие-то предзнаменования в том, как она почесала нос. А она лишь улыбалась, когда ее в воскресной школе сажали на возвышение рядом с кафедрой, а все остальные дети старались держаться от нее подальше — их ослеплял исходящий от нее свет и оглушала мысль о том бремени, которое на нее возложено. В церкви, во время службы, когда при звуке ее серебристого, словно райская флейта, голоса у многих прихожан случались судороги, она обращала невинный взгляд блестящих глаз к пасторской кафедре, пока обездвиженных бедолаг выносили на носилках, вставив им в рот сборники псалмов, чтобы они, не дай Бог, не откусили свои приученные к пению псалмов языки. Анна была, я бы сказал, божественно наивной. Когда Торвальд освободил ее от физической работы, она стала проводить бесконечные ненастные дни у себя в комнате, в одиночестве играя в свои игры. Горы подарков и игрушек, которые приносили ей каждый день и из-за которых ее братья и сестры во Христе вынуждены были зачастую жертвовать тем немногим, что у них было, и в очередной раз утолять голод супом из водорослей или же обсасывать найденные на берегу ракушки, похоже, ее не интересовали. Ей больше нравился рождественский вертеп из спичек и сырой картошки, который для нее сделала экономка, и, похоже, ей, кроме него, ничего и не было нужно. В течение многих лет Торвальд замечал у своей дочери лишь одно пристрастие — любовь к морю. Время от времени Анна покидала свою комнатку, и тогда он чаще всего находил ее на берегу, где за ней наблюдали толпы прихожан, а она смотрела вдаль, разбирала обломки разбившегося галеаса или копалась в песке в поисках костей утонувших моряков.

Со временем она стала все больше и больше отдаляться от окружающих и совсем перестала с кем-либо разговаривать. В прежнее время она здоровалась с людьми, когда ходила гулять к морю, но после ее раздвоения из-за благоговейного отношения к ней вокруг нее возникла какая-то пустота, и она молча шла по поселку, а за ней следовали прихожане, которые бросались на землю, по которой она ступала, или же пытались подойти к ней с подветренной стороны, чтобы почувствовать окружающий ее запах, или же подглядывали за ней в туалете, а потом собирали ее испражнения и приносили их домой, как реликвию.

Какое-то время Анна вообще говорила не с людьми, а с чайками. Целыми днями бродила она вдоль берега и научилась в совершенстве изображать их крики. Но в конце концов ей надоело взывать к серому морю, и она замолчала, закрывшись в своей комнате, стесняясь всех тех, кто не оставлял ее в покое. Торвальд Бак в конце концов пришел к выводу, что у его дочери что-то не в порядке с головой, и не переставал удивляться, что Господь Бог для великой милости избрал такое скромное орудие, но успокаивал себя, повторяя, что именно нищие духом наследуют землю, ну и все такое прочее…

Анне было двенадцать лет, когда жители поселка впервые услышали, как она молится. Случилось это на миссионерском собрании, и к тому времени уже никто не мог припомнить, когда она в последний открывала рот, разве что однажды спела псалом, который Торвальду пришлось запретить, потому что он стал причиной внезапных кровотечений и обмороков у прихожан. А тут она вдруг встала, и все услышали, потеряв от изумления дар речи, как трогательно и непринужденно она молится. Прихожанам вспомнилось безоблачное небо, о котором все давно позабыли, похороны и свадьбы давних лет, и волосы на голове у них понемногу вставали дыбом. С того дня Торвальд стал брать ее с собой в миссионерские поездки по близлежащим поселкам и во время богослужения просил ее читать молитву. Она произносила ее, стоя на высоком белом табурете.

Слова ее звучали как музыка, в миндалевидных глазах появлялись слезы, сверкающие, словно жемчужины, в отсветах ее лица, и прихожане, захлебываясь от металлического привкуса во рту, сами не могли сдержать слез. Глядя на девушку в белых одеждах, они, прозревая, начинали понимать, что в своей прежней жизни утопали в трясине порока. Сотрясаясь в рыданиях, они бились головой о каменный пол и устраивали настоящие массовые истерики, которые, в моем представлении, никак не вяжутся с Данией — с датской провинциальной церковью в начале XX века, — но тем не менее имеются доказательства, свидетельства очевидцев, документы и фотографии, которые заставляют меня признать, что именно так все и происходило. И пока длилась вся эта неразбериха, Анна смотрела поверх голов, и я сомневаюсь, что она находила какую-то связь между этими воплями и самобичеваниями и своим присутствием в церкви.

В Лаунэсе она больше не выходила на улицу. Прихожане построили для нее круглую башню, из окон которой можно было смотреть на море. В башне были высокие окна, и видна она была из каждого дома в поселке, так что теперь Анна была у всех на виду. Торвальд пребывал в уверенности, что дочь в своей башне ждет непорочного зачатия, и, когда она ходила с ним на миссионерские собрания, даже он старался держаться от нее подальше, снедаемый мыслью о том, что ей предстоит, и чувствуя беспокойство, потому что в последние годы он из-за нее все чаще и чаще вспоминал свою копенгагенскую жизнь и то, как душа его жены взметнулась к потолку.

Первое предостережение явилось ему однажды вечером, когда он возвращался со встречи со своими священниками-единомышленниками, одной из тех встреч, которые заложили основу великого народного движения «Внутренняя миссия». В лодке перед ним сидела Анна, и плыли они по пылающему ковру отражавшегося в воде заката. И тут он, глядя на дочь, ощутил какое-то движение за бортом и, повернув голову, увидел, как Анна идет рядом с лодкой по сверкающей золотом дорожке, которую солнце постелило на поверхности моря. Когда он окликнул ее, она не обернулась, а продолжала идти по направлению к солнцу, пока ему не показалось, что сгущающаяся темнота забирает ее с собой в море. Торвальд, дрожа от ужаса, схватил за руку сидящую перед ним дочь, чтобы убедиться, что она по-прежнему с ним и что у него остался, по крайней мере, один экземпляр.

Это удивительное происшествие скорее напугало его, чем обрадовало, и он распорядился выковать тонкую золотую цепь, которую повесил на шею Анне, и когда она покидала башню, которая теперь всегда была под замком, он наматывал другой конец цепи себе на руку, что с нашей точки зрения может показаться настоящим варварством, но Анне он объяснил, что все это делается для ее же блага. Если прежде возвышенное молчание дочери его радовало, то теперь ему стало казаться, что на самом деле, может, это и от лукавого, и он попытался заставить ее на миссионерских собраниях каяться и признаваться в своих грехах. Из этого ничего не вышло — влажные глаза Анны ласково и невинно смотрели на присутствующих, но ей нечего было сказать, и Торвальду пришлось признать, что она чиста и невинна и не в состоянии даже говорить о грехе. Впрочем, она с интересом слушала покаяния других. Торвальд разделил паству на две группы — мужчин и женщин, чтобы они каялись порознь — пусть ничто не будет сокрыто, а станет явным. И только он, вместе с Анной, слушал и тех, и других, когда они рассказывали, где и как предавались тому или иному греху. Иногда во время этих собраний случалось, что дух Господень спускался к верующим, и мужчины и женщины собирались группками и дружно выходили из церкви, под предводительством Торвальда, чтобы на природе, на лесной опушке, продолжить собрание молитвой, покаянием в грехах и пением псалмов, под низким предгрозовым небом, что для жителей Лаунэса было делом привычным, а потом, когда начинался ливень, они так и продолжали бесконечные признания, которыми пытались заглушить дождь и друг друга, и, в конце концов, оказывались чуть ли не по пояс в грязи и всё пели, и пели, и всё так же смиренно опускались на колени, когда Торвальд или Анна молились за всех.

Однажды после такого собрания Торвальд, когда ликующие прихожане оставили их, оказался наедине с Анной, и тогда она пристально посмотрела на отца, на лице которого были следы дождя, грязи и напряжения, и спросила:

— Почему они признаются в грехах?

Торвальд с удивлением взглянул на дочь, которая вообще-то не имела обыкновения задавать вопросы.

— Чтобы очиститься от грехов, — ответил он.

— Но ведь один грех следует за другим, — сказала Анна, — этому нет конца.

На этот безумный вопрос Торвальд так и не нашелся, что ответить. Но позже распорядился, чтобы копенгагенский золотых дел мастер — к которому ему прежде и в голову не пришло бы обращаться — сделал посеребренную клетку, в которую Торвальд посадил дочь, надеясь таким образом повлиять на ее легкомысленное отношение к жизни, и Анна без всяких возражений смирилась с новым положением вещей. Теперь она стала отправляться на прогулки вдоль берега на рыбацком судне, сидя на палубе в своей сверкающей клетке, сквозь прутья которой она смотрела на мир, и при этом невозможно было понять, что она сама думает, да и вообще, как она относится к тому, что датский священник в этот просвещенный век посадил собственного ребенка в клетку.

Однажды ночью Торвальду во сне явилась покойная супруга, мать Анны. Она явилась ни больше, ни меньше, как в образе Ангела Господня, в розовом сиянии утренней зари, паря на белых крылышках, похожих на крылья летучей мыши, сквозь натянутую кожу которых просвечивали зеленоватые сосуды. Она разогнала нависшие над Лаунэсом облака и запах рыбы, вернувшийся во сне, и показала Торвальду город, парящий на колоссальном ярко-желтом кристалле серы. Он увидел вывески над питейными заведениями и неприметные двери, ведущие в бордели. Они с Анной вошли в этот город, на фоне звяканья бутылок слышалось ангельское пение, в разлитом на полу пиве отражался крест, а наготу женщин прикрывал белый муслин.

Торвальд очнулся от этого сна, охваченный беспокойством, которое ему с трудом удавалось обуздать до следующего воскресенья, когда он смог рассказать прихожанам о своем видении.

«Мир готов!» — произнес он таким голосом, что отсыревшая штукатурка посыпалась со стен. А потом в который раз принялся подробно описывать безбожие, царящее в городах. С убежденностью, которой сам от себя не ожидал, он стал вспоминать невероятные подробности из времен своей молодости в Рудкёпинге и в Копенгагене. Он рассказывал, как люди добывают себе пропитание, обкрадывая друг друга, как правители страны в государственных учреждениях предаются пьянству и рисуют богохульные картинки на стенах пальцами, предварительно обмакнув их в собственные испражнения, как слуги Божьи держат домашних животных в церквях и на кладбищах, и всегда ходят в сапогах с короткими голенищами, куда они засовывают задние ноги овец или свиней, чтоб использовать безответных животных для удовлетворения своей похоти. После этой проповеди прихожане вооружились граблями, топорами, косами и кремневыми ружьями, которые достались им от предков и так проржавели, что крошились, когда их снимали со стены, собрались перед церковью и потребовали, чтобы Торвальд, взяв с собой Анну, повел их в новый крестовый поход — на Рудкёпинг. В ту же ночь они вышли из тихой гавани Лаунэса, однако не сразу: Торвальд почувствовал сомнения, оценив гнев обитателей поселка и услышав жажду крови в их голосах. В обычной жизни они произносили лишь молитвы, однако сейчас, перед самым отплытием, разговорились и стали орать во все горло, стараясь перекричать усилившийся на закате ветер. Торвальд призвал их к состраданию и рассказал им о матерях язычников, которые подвергались насилию и мучениям, и об их выращенных без отцов детях, которые не могли быть уверенными в том, что их не сварят с луком и не сожрут, потому что в городах свирепствуют демоны голода, и, в конце концов, прихожане разрыдались, побросали оружие и расселись по своим шаландам, где даже паруса были черные. К палубе небольшого барка Торвальда была принайтована посеребренная клетка Анны, и, когда они вышли из гавани, ветер завыл еще громче, слово дул из самой Преисподней. Море вокруг них то тут, то там вздымаюсь иссиня-черными горами, которые нависали над утлыми судами, рассыпались в брызги и обрушивались на бледные, обращенные к небу лица, сметая с палубы все, что не было закреплено. Тогда Торвальд разбудил Анну, которая безмятежно спала в этом холоде, каким-то чудесным образом не потревоженная водной стихией. Когда она поднялась на ноги, волнение стихло, и тем самым подтвердилась их хрупкая мечта о том, что вера может двигать горы. Ночь напролет, пока на горизонте не начал вырастать город греха, как это и было в видении Торвальда, он не давал дочери спать, и необыкновенный свет, окружающий ее, озарял маленькие суденышки, темные рясы жителей Лаунэса и их озабоченные лица, полные фанатичного упрямства.

Упрямства, однако, поубавилось, и всем стало как-то не по себе, когда их суда вошли в огромную гавань, щупальца которой, сомкнувшись вокруг них, лицом к лицу столкнули их с разложением, которого они и представить себе не могли: портовые кабаки, бордели, пивные, похожие на дворцы, — с колоннадами, великолепными портиками, башнями, шпилями и мансардами, парившими над кровлями из блестящей меди. Позднее, когда они сошли на берег, на них со всех сторон обрушился страшный шум, и на какое-то время они потеряли друг друга в толпе. Поток людей, одетых с беспутной экстравагантностью, увлек и повел их по улицам, где евреи-лавочники продавали гвозди, точь-в-точь такие, какими к кресту был прибит Спаситель, и к тому же демонстрировали распятую на кресте куклу, похожую на Сына человеческого, в которую всякий мог забить свой гвоздь. Укротители зверей показывали тварей из Ноева ковчега: жирафов, бегемотов, слонов и совсем уж фантастического монстра — длинноногого уродливого утконоса, и все эти животные были выдрессированы так, что спаривались на глазах у публики, делая непристойные движения, и тут я хочу вмешаться и сказать, что сам я как-то не могу узнать в этом описании, хранящемся в анналах «Внутренней миссии», приличный провинциальный город Рудкёпинг, но именно так участники похода позднее вспоминали то, что предстало перед их глазами.

Когда они тем же вечером направились на службу, о проведении которой в одной из местных церквей договорился Торвальд Бак, чьим просьбам перечить не мог никто, все сплотились вокруг посеребренной клетки, которую везли на небольшой повозке сквозь тьму, оглашаемую звуками потасовок в питейных заведениях, клокочущими звуками органа, доносившимися из здания театра и похожими на стоны задыхающихся в экстазе любовников, и криками из борделей, где посетителей одаривали привезенными из жарких стран редкими венерическими болезнями, которые распространялись по телу как галопирующая гангрена. По пути им пришлось пробираться сквозь розоватый туман, который нисколько не мешал обзору, а, наоборот, делал все очертания более четкими. Кругом стоял такой зловонный дух разложения, что жители Лаунэса пытались задерживать дыхание, пока их губы не начинали синеть, а глаза выпрыгивать из орбит. Когда больше не было сил терпеть, они снова открывали рот, и их легкие наполнялись туманом, который ударял в голову, вызывая бурю воспоминаний о грехах, которым их предки когда-то в другом столетии не могли противостоять. И тогда они старались держаться поближе к клетке, чтобы хотя бы мельком увидеть лицо Анны.

На одном из перекрестков они проходят мимо мальчика. Он стоит, облокотившись о столб, уставившись прямо перед собой в туман и погрузившись в свои внутренние видения. Он представляет себе поверхность моря. В город он приехал со странствующим театром, где работает «мальчиком для волн» в очень популярном спектакле «Вокруг света за восемьдесят дней». Его обязанность — создавать волны, похожие на настоящие, при помощи синей ткани, по которой плывет пароход «Монголия». По пути к театру мальчик останавливается и представляет себе волнение на море, и пока он стоит, облокотившись о столб, а тело его медленно покачивается в такт движению волн, он погружается в мир чарующей синевы, и из глубины нежных, прозрачных, нескончаемых хрустальных глыб выплывает лицо. Лицо это сначала кажется белой рябью на фоне голубой бездны, но потом оно приближается и становится более четким. Это лицо Анны.

Когда Анна видит погруженного в свои мысли мальчика, у нее сразу же возникает желание помолиться за него, а потом спеть, но увидев море в его глазах, она чувствует, что и молитвы, и песни будет недостаточно, и тогда она раздваивается. Пока процессия с одетыми в рясы братьями и сестрами, ведомая неукротимым Торвальдом, шепчущим себе под нос те слова, которые он в проповеди должен сказать о Преисподней, постепенно теряется в игре света и тени, Анна, которая сидит в клетке и смотрит по сторонам, выскальзывает, или как же мне это вам лучше объяснить? Во всяком случае, другая Анна, а не та, что осталась в клетке, босиком бежит по булыжной мостовой и вместе с мальчиком, отвечающим за театральные волны, скрывается в театре.

Миссионерское движение, одним из основателей которого стал Торвальд Бак, оно же движение «Внутренняя миссия», с того самого дня будет отмечать день проповеди Торвальда в Рудкёпинге как одну из самых значительных дат в своей истории. Самому Торвальду его проповедь запомнилась тем, что на него впервые в жизни снизошло чудесное божественное вдохновение, и даже принимая во внимание все последовавшие катастрофы, она всегда сияла в его воспоминаниях как таинственный небесный дар. Точно так же и Анна никогда не забыла проведенный в театре вечер. Глядя в зал из-за кулис, она, которая всегда любила море, чуть не расплакалась при виде легковесного театрального обмана и бездонного зала, где белые манишки и напудренные, кокетливо обнаженные груди плавали, словно маленькие айсберги, в море черных фраков и атласных платьев. Одновременно с этим Торвальд Бак, стоя на кафедре, поднял голову и обвел взглядом набитую людьми церковь. Слухи о пламенной вере одетых в рясы рыбаков разнеслись по городу, и люди стали стекаться в церковь, чтобы посмотреть на жертвоприношение детей, услышать неразборчивое бормотание в состоянии религиозного транса, увидеть наложение рук и божественный экстаз. Кому-то из присутствующих просто встретились на улице бесстрашные люди, сопровождавшие клетку Анны, и они решили последовать за ними. Других привлекло шествие актеров и слухи об отличной постановке «Вокруг света за восемьдесят дней», где принцесса Ауда выходит на сцену почти без одежды, в чем Анна как раз тут же с удовлетворением и убедилась — почти обнаженную красавицу загримировали под темнокожую индианку и отчасти прикрыли саваном. Нищие последовали за Торвальдом в церковь, решив, что участвуют в праздничной процессии, и к этой постоянно разрастающейся толпе присоединились матросы с иностранных судов, стоящих в городской гавани. Теперь перед Торвальдом собралось больше грешников, чем ему когда-либо довелось встретить за всю свою жизнь, и в эту минуту он бы потерял самообладание, если бы рядом не засияло лицо Анны. А она в это время в театре смотрела на театральных матросов и вспоминала те кости, которые собирала на берегу моря неподалеку от Лаунэса. Сияние лица Анны в церкви усилилось, и Торвальд начал свою проповедь. Тем временем Анна в театре вложила свою руку в руку мальчика, отвечающего за волны, и представление «Вокруг света за восемьдесят дней» провозгласило победу цивилизации и современных транспортных средств над временем, а Торвальд заговорил о том, что сидящие перед ним люди заблудились в пустынях греха, и слова его были столь убедительны и просты, что не воспринимались как звуки, но превращались в картинки, которые в голове каждого иллюстрировали именно его или ее грехи, освещенные белым светом Анны, так что всем приходилось прикрывать глаза. А в это время в театре Анна, почувствовав близость мальчика и исходящий от него запах свежеиспеченного хлеба, подняла глаза к синей ткани, которая опустилась над ними словно звездное небо. Торвальд Бак в это самое мгновение говорил об избавлении смертью, так что все присутствующие услышали звон колоколов и речи у собственного гроба, и когда он начал рассказывать, что существует возможность еще по эту сторону смерти обратиться к жизни и спасению, а также помочь другим людям, в эту самую минуту Анна поняла, что ее тело восприимчиво к грациозным движениям волн, которые создавали неправдоподобную картину волнения на море, где из-за взрыва парохода «Генриетта» в небо взметнулся огненный столп, разбросавший обломки судна по всей сцене, где потом плавали актеры, а их с колосников обрызгивали водой, так что, когда их спасли и вытащили на берег, лица их были такими же мокрыми, как и лица слушателей Торвальда Бака, когда они кричали ему, что он должен рассказать им всю правду о жизни, а он поднял руки, призывая к спокойствию, и сказал: «Мир ждет нас!» В это время Анна под синей тканью все ближе придвигалась к мальчику, создававшему волны, а в церкви не осталось ни одного человека, которого не проняло бы сказанное Торвальдом, даже несколько бразильских моряков, которые прихватили с собой в церковь своих подружек, упали на колени и стали биться курчавыми головами о пол, каясь и тщетно пытаясь вспомнить, сколько человек они за свою жизнь отправили на тот свет. Позднее они образовали костяк той морской миссии, которая из этого города распространилась в самые отдаленные пределы Земного шара, и со временем благодаря ей «Внутренняя миссия» стала датской мечтой, о которой узнал весь мир. Когда Анна, приблизив лицо к лицу мальчика и запустив пальцы в его вьющиеся волосы, уступила непреодолимому любопытству и страстному желанию исследовать суть вещей и расстегнула ему брюки, накалившаяся атмосфера в церкви взорвала стеклянные мозаики на окнах и резные двери и выгнала людей на улицу, где они тесными группами бродили остаток ночи, восторженно распевая песни и пытаясь найти Торвальда Бака и божественную девочку, единственным воспоминанием о которой была горечь во рту, которая, впрочем, постепенно проходила.

Найти их не удалось, потому что они уже уехали. Шатаясь от изнеможения, Торвальд вышел из церкви в сопровождении тех прихожан, которые еще сохраняли рассудок. Они потащили за собой клетку Анны, и мысли их настолько были заняты тем, чтобы поскорее уплыть, что они не обратили внимания на двух детей, которые стояли на углу, крепко обнявшись, и внезапно разомкнули объятия, когда их повозка проезжала мимо. Анна с таким выражением лица, как будто она что-то забыла, скользнула в клетку и соединилась с девушкой, которая отдыхала на серебряном ложе, устав после церковной службы. Когда их судно вышло из гавани, на небе уже занималась заря.

После возвращения в Лаунэс Анна возобновила свои долгие прогулки, и вскоре Торвальд увидел, что она беременна и скоро выполнит свое предназначение. Он никому ничего не сказал, решив, что в свое время жители поселка сами все узнают, и когда все всё поняли, ей назначили почетный караул, который сменялся четыре раза в сутки и сопровождал ее во время прогулок в палящий дневной зной и в промозглые ночи, которые сменяли друг друга все лето.

Анна родила ночью, совершенно неожиданно и без чьей-либо помощи, и Торвальд первым увидел ребенка. Под каким-то надуманным предлогом он распустил почетный караул, гревшийся у костра перед башней. И направился прочь от дома. Он обращался к Богу с жаркой молитвой и собрал в кулак всю силу духа, и лишь когда, уходя, наткнулся на экономку, лицо которой уже стало пергаментным от старости, он на минуту потерял контроль над собой.

— Наш спаситель — девочка, — произнес он.

Домой он не возвращался до восхода солнца, но когда снова вошел в комнату Анны, где ночной холод уже сменился невыносимой жарой, то вновь обрел силу и бесконечное терпение верующего человека. Но когда он увидел, что в комнате никого нет, а потом обнаружил, что церковная касса пуста, и понял, что больше не увидит ни Анну, ни ребенка, и все это — наказание за страшную ошибку, которую он совершил, при том что не знает, в чем эта ошибка состоит, он склонил голову и, пробиваясь сквозь глухоту экономки, прокричал: «Бог дал, Бог взял, да будет благословенно имя Его во веки веков!»

Адонис Йенсен

О бегстве

О жизни вне закона

1838–1918

Всю свою жизнь Рамзесу Йенсену приходилось от кого-то бежать, и вот на старости лет такая жизнь в конце концов приводит его в Рудкёпинг.

В одну темную безлунную ночь он тихо снимает с петель арочную входную дверь, ведущую в дом семейства Теандер Рабов. Оказавшись в прихожей, он аккуратно возвращает дверь на место и отправляется в странствие по черно-белым мраморным плитам, по широким лестницам и длинным коридорам, бесшумно и, как всегда, не оставляя за собой никаких следов. Это его умение всегда осложняло задачу судьям, прокурорам и следователям из следственных комиссий, которые создавались в тех редких случаях, когда его удавалось арестовать.

Вещи, которые Рамзес собирается унести с собой, он складывает на полу в большом зале. Интуиция подсказывает ему, где лежит все то, что ему нужно. Он не обращает никакого внимания на дом, который вздыхает и стонет в ночи, на звуки, доносящиеся из спален: на храп Старой Дамы, похожий на смех, на голос Кристофера Людвига, речитативом повторяющего во сне столбцы цифр, на то, как Катарина ворочается в постели, сжимая в руке отцовский револьвер.

В высоких шифоньерах его чуткие пальцы нащупывают постельное белье, в кухонных шкафах — щетки для уборки, в темных углах дома — стоптанные башмаки: он выбирает именно такие вещи, а вовсе не вышитые салфетки, отрезы батиста или фамильное серебро. Его нисколько не интересуют потайные кладовки, где в кожаных футлярах хранятся украшения, а в обитых бархатом деревянных несессерах — дорогие маникюрные принадлежности из серебра с пожелтевшими от времени ручками из слоновой кости. Эта на первый взгляд неуместная скромность объясняется его давним и стойким неприятием роскоши.

Время от времени он позволяет себе паузу и задумчиво рассматривает несметные богатства, накопленные Старой Дамой, словно опасаясь, что в одночасье все накопленное ею улетучится, взлетев к небесам, словно воздушный шар, и поплывет к Северному полюсу: все эти резные дубовые шкафы — бывшие экспонаты Всемирной выставки, мейсенские сервизы с пастушками, доспехи, теснящиеся вдоль стен, и мраморные бюсты, во взглядах которых сквозит какая-то особая, глубокая задумчивость, не чуждая и самому Рамзесу Йенсену.

Склонность к меланхолическим размышлениям стала неотъемлемой частью его натуры с тех самых пор, как много лет назад, в молодости, он оказался в новой тюрьме неподалеку от города Хорсенса, где провел целый год в отрыве от мира. Тюрьма эта, спроектированная по американскому образцу тюрьмы в Филадельфии, в то время была еще не достроена, и Рамзеса перевели в нее из копенгагенского исправительного дома лишь потому, что начальнику новой тюрьмы не терпелось применить свои идеи на практике.

Комплекс зданий в форме звезды был возведен в пустынном месте, продуваемом всеми ветрами. В каждой камере — которые на тот момент, как уже говорилось, пустовали — имелись канализация и водопровод. Миски с водянистой картошкой и неизменно черствые ломти хлеба, казалось, сами собой, без всякого человеческого участия, попадали в камеру. В этой новой тюрьме Рамзес общался лишь с одним человеком — самим начальником заведения, обладателем ученой степени доктора теологии. Каждое воскресенье в самом центре тюрьмы он устраивал краткое богослужение для одного только Рамзеса, а тот все время проповеди стоял в узкой деревянной будке, не шевелясь, вытянув руки по швам. На голову Рамзесу надевали специальный мешок с прорезями для глаз, чтобы проповедника не смущало выражение лица заключенного и чтобы заключенный не впал в соблазн вернуться к прежней греховной жизни, увидев свое отражение в стальных тюремных решетках.

Начальник был бессердечным и угрюмым совершенствователем человеческих душ, убежденным в том, что его проповедь, полная изоляция, тюремная пища, состоящая из муки, воды и картошки, рано или поздно заставят узника по-новому взглянуть на свои проступки и позорное положение, в результате чего он раскается, придет в отчаяние, и произойдет исправление. Втайне от всех начальник тюрьмы интересовался оккультными науками, а его проповеди опирались преимущественно на Откровение Иоанна Богослова, которое он считал магическим текстом. Он был убежден в том, что все его слова превращаются в магнетические лучи, которые проникают в кору головного мозга заключенных и вызывают химическую реакцию, постепенно изменяющую психологию нарушителей закона. Именно поэтому у него образовалась привычка, сказав во время проповеди что-нибудь особенно важное, широко раскрывать рот, чтобы направить магнетизм на заключенного.

За год, проведенный в этой тюрьме, Рамзес успел выкопать подземный ход из камеры на свободу и перебрать в памяти все свои преступления. Чтобы легче было переносить одиночество в огромном пустом здании, он стал вспоминать совершенные им ограбления, представляя себе, что бы было, не окажись на его пути скрипучих дверей, опрокинутой мебели, хитроумных замков, злобных собак и разных других препятствий. Неожиданно для себя Рамзес обнаружил, что у него прекрасная память, и, мысленно доведя до совершенства преступления своей жизни, принялся столь же подробно разбирать преступления отца, деда и прадеда. Этому занятию он предавался долгими ночами, прислушиваясь к ветру, завывающему над вересковой пустошью, а также во время проповедей, пока начальник тюрьмы рассказывал о существах из Откровения Иоанна Богослова — символах наказания и торжества справедливости. В конце концов Рамзес погрузился в такое состояние, когда уже перестал понимать, что более реально: огромный, населенный фантасмагорическими видениями из Апокалипсиса зал, где начальник тюрьмы открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыбина, или воображаемые им усадьбы и призрачные комнаты, куда он входил с легкостью танцовщика и которые затем покидал, не оставляя никаких следов, кроме мочи, поскольку всегда следовал обычаю своих предков мочиться на месте преступления, считая это самым надежным способом избежать поимки.

Через год его подземный ход был готов, и, в отличие от тех узников, которым довелось оказаться в этой тюрьме после него и которые покидали ее прихрамывая, на четвереньках или ногами вперед, Рамзес вышел на свободу со все так же гордо поднятой головой. От себя прежнего он теперь отличался разве что бледностью лица после длительного заточения, гордостью от сознания опыта, приобретенного во время мысленно разыгранных им краж, и морщинами на лбу, появившимися от напряженной умственной деятельности.

К тому же Рамзес еще более утвердился в недоверии, которое питал к окружающему миру с тех самых пор, как в двенадцатилетнем возрасте его арестовали на мельнице неподалеку от Копенгагена во время кражи со взломом — спланированной вместе с отцом. Когда двенадцать полицейских, устроивших засаду, скрутили его, раненого, отец как ни в чем не бывало стоял в стороне. Потом до Рамзеса донесся его безудержный циничный смех, и своим детским умом он понял, что полицию на него навел не кто иной, как родной отец.

Отец Рамзеса, Цезарь Йенсен, за время своей жизни приписал себе такое количество и преступлений, и добрых деяний, что его истинный образ теряется за тридцатью пятью преступлениями против короля и Королевского дома, семнадцатью посягательствами на свободу граждан, ста сорока четырьмя оскорблениями чести и достоинства, семнадцатью убийствами, пятьюстами нарушениями закона и общественного порядка, тысячей сорока четырьмя грабежами, разбоями и кражами. За все эти деяния он был осужден лишь в глубокой старости, когда, научившись, наконец, писать, сам отдал себя в руки правосудия, чтобы подобно великому вору и убийце Оле Колерёду, с которым ему довелось как-то раз оказаться в одной камере, нацарапать на тюремных стенах историю своей жизни, полную немыслимых преувеличений. Позже слой штукатурки с письменами был бережно снят со стен и доставлен в суд в качестве признаний обвиняемого, что на самом деле было излишне, ведь Цезарь Йенсен всю свою жизнь только и мечтал, как бы ему взять на себя такое рекордное количество преступлений. В итоге казнь пришлось отложить на пять лет — именно столько времени понадобилось суду, чтобы разобраться в заявленных случаях нарушения закона, за которые, как высказался один из судей, обвиняемого можно было бы казнить пятьсот раз. Когда перед казнью, на которой присутствовала тысяча заключенных, металлические скобы сомкнулись на его шее, он оглушительно расхохотался, и лишь Рамзесу, а может быть, еще и нам было понятно, что раз Цезарь Йенсен с таким высокомерием встречает смерть, то дело вовсе не в приписываемом ему мужестве, а в том, что ему вновь удалось всех обдурить.

Рамзес никогда не мог понять, что же на самом деле скрывалось за теми нелепыми выдумками, которыми его отец упорно наполнял свое жизнеописание, да и нам это вряд ли удастся. Истории его, как и его одеяние — узкие белые штаны, сапоги, ярко-красный, отороченный мехом, плотно облегающий сюртук и широкополая шляпа, казалось, были почерпнуты из какой-то дешевой книжонки о величайших преступниках мира. Всю жизнь Рамзес чувствовал полное несоответствие между созданным безудержной фантазией сочинителей образом его отца и знакомым ему с детства Цезарем Йенсеном — средней руки воришкой, который, повинуясь внезапному порыву, мог ни с того ни с сего ограбить Богом забытый хутор, где обитали какие-нибудь старики.

Но всему остальному миру рассказали, что Цезарь Йенсен олицетворяет собой романтическое представление о преступнике, что в его образе собрались воедино черты целой плеяды великих нарушителей закона. На протяжении столетий они плевали в лицо палачам и понукали шестерки лошадей, которым все равно не хватало сил, чтобы разорвать преступника на части. Даже после погребения они бросались землей из могил. И вот, наконец, был придуман такой персонаж, как Цезарь Йенсен. Всю жизнь, все время своих бесконечных скитаний Рамзесу приходилось слушать истории об отце — защитнике бедняков и грозе богачей, космополите, сподвижнике знаменитого Меомартино[16] и бесстрашного Рожи[17]. Однажды Рамзес осознал, что даже в судебных реестрах вынесенных приговоров о Цезаре Йенсене пишут с уважением, как о харизматичном воровском мессии, и что только он один, Рамзес, за противоречивыми историями о легендарном соблазнителе, одиноком религиозном мстителе, который каждое воскресенье в церкви омывает свои окровавленные руки потоком благочестивых слез и преподает в нескольких воскресных школах, видел отца таким, каким он на самом деле был — мелким циничным жуликом, признававшимся в убийствах других людей — реальных или вымышленных, — но никогда в собственных преступлениях на сексуальной почве. И если уж выбирать из его преступлений главное, то это когда он беззастенчиво и изощренно врал в суде, чтобы войти в историю как самый ужасный преступник своего века.

На закате жизни Рамзес в последний раз оказался в Копенгагене, и однажды ночью в свете газовых фонарей, из-за которых ему на старости лет приходилось так неоправданно рисковать при каждом грабеже, в глаза ему бросился плакат с именем отца, висевший рядом с листовками о том, что объявлено огромное вознаграждение за сведения о местонахождении его, Рамзеса. Плакат с именем Цезаря Йенсена оказался афишей театральной постановки, и в первый и в последний раз в своей жизни Рамзес, облачившись во фрачную пару, отправился в Королевский театр. Фрак за несколько часов до спектакля он позаимствовал в одном доме, там же заодно прихватил трость и немного денег на извозчика, чтобы доехать до театра, где и ознакомился с историей жизни отца в форме балетного спектакля. Король с королевой почтили своим присутствием представление, где семнадцать не совершенных отцом убийств, сто сорок четыре незаслуженных обвинения в оскорблении чести и достоинства и тысяча сорок четыре неведомо кем совершенные кражи претерпели превращение и возродились в виде трагической истории о безнадежной любви, фатальных недоразумениях и, в конце концов, гибели героя — на фоне окутанных туманом лесов и древних курганов, освещенных театральной луной, в свете которой женственный юноша со впалыми глазами танцевал партию Цезаря Йенсена. Хотя Рамзес всегда испытывал стойкое отвращение к театру и к большим скоплениям людей, в тот вечер он понял, что именно об этом всю жизнь и мечтал его отец. История повернулась на сто восемьдесят градусов, и все те преступления, которые старательно приписывал себе Цезарь, превратили его в национального героя. Слава о нем передавалась из уст в уста, а в лучших театрах страны, в лучах ненавидимого Рамзесом яркого света, история жизни Цезаря Йенсена собирала полные залы, а зрители приходили на спектакли в своих самых красивых нарядах, к которым Рамзес всегда был неравнодушен.

Перед тем как раствориться во тьме незадолго до начала антракта, Рамзес кое-что вспомнил. В золотистых декорациях и плаче скрипок он узнал какую-то сентиментальность, которую заметил у отца во время их последней встречи. Встреча эта состоялась лишь через несколько лет после ареста Рамзеса и судебного разбирательства об ограблении мельницы. Заодно на этом же суде ему предъявили обвинения и в других кражах, а также в нескольких грабежах его отца, в том числе в тех, которые отец в то время начал себе приписывать, — и, кроме этого, еще в ряде краж, совершенных их покойными предками. Рамзес во время заседания хранил молчание, потому что, никогда не учившись даже в школе, не понимал юридического языка; его молчание было истолковано как признание, так что в итоге его приговорили к восьми годам каторжных работ. Никто и подумать не мог, что ему всего двенадцать лет, ведь восемь участвовавших в его задержании полицейских продемонстрировали в суде черепные травмы, сломанные руки и разбитые коленные чашечки. Все эти увечья обвиняемый нанес им левой рукой — правая рука у него была занята, в ней он крепко сжимал двухсотфунтовый мешок муки, который собирался утащить с мельницы.

Два года провел он в исправительном доме в Кристиансхауне, напильником превращая древесину в красильный порошок, глядя в зарешеченное окно и размышляя о своей судьбе, что полностью соответствует нашим представлениям о невинном, но склонном к задумчивости подростке. Но как-то раз одна из женщин, которая отбывала наказание в женском отделении тюрьмы и которую каждую ночь, разобрав плохо пригнанные доски пола, поднимали в камеру, где он сидел, сказала Рамзесу, что носит с собой револьвер. До этого времени он смотрел на женщин с поверхностным интересом ребенка, и звуки тюремной любви никак не нарушали его сон, но в ту ночь он не ложился спать и впервые за два года совершил кражу, а на следующий день, в обеденный перерыв, он, оторвавшись от своего напильника, засунул ствол револьвера охраннику в рот и перестал соответствовать нашим представлениям о невинном ребенке, а стал отвечать скорее образу и требованиям народной сказки к молодому, самостоятельному мужчине. Он заставил охранника открыть ему дверь в маленький дворик позади здания тюрьмы и, с риском для жизни вскарабкавшись по стенам, растворился в уличной толчее. В течение двух месяцев он разыскивал Цезаря Йенсена, слава которого к тому времени возросла уже многократно и поэтому постоянно направляла Рамзеса по ложному следу, и если ему в конце концов и удалось найти отца, то лишь потому, что он всегда шел по следу самого никудышного из его преступлений, и вот наконец, одной ночью — все значительные события в жизни Рамзеса происходили по ночам — на постоялом дворе неподалеку от Хольбека он пинком распахнул дверь комнаты Цезаря.

Увидев сына, Цезарь Йенсен нисколько не удивился и, когда Рамзес направил на него револьвер, посмотрел прямо в ствол без всякого страха. Рамзес никогда не был особенно разговорчивым, а в тюрьме стал почти немым, но на его лице, покрытом юношеским пушком, похожим на тени от мрачных воспоминаний, был написан вопрос.

«Надо было научить тебя никогда никому не доверять», — сказал отец и устало повернулся к столу, где на длинной тряпице были разложены отмычки, болванки ключей и жестяные пластинки. Он поднял со стола украденные карманные часы и произнес: «Единственный способ выжить — не верить никому, даже собственному отцу».

Рамзес взвел курок. Отец поправил платок на шее, чтобы достойно выглядеть перед лицом смерти, и добавил, что вообще-то за голову Рамзеса была обещана награда в пятьдесят риксдалеров.

Рамзес опустил револьвер, сраженный этим аргументом. Он понял, что от полусотни риксдалеров он тоже не смог бы отказаться. К тому же ему вдруг показалась не очень удачной мысль, что именно он отправит Цезаря Йенсена на тот свет, обеспечив ему тем самым вечную славу, на которую тот и рассчитывал. Он повернулся и вышел из комнаты, и больше никогда с тех пор не видел отца, а позже и вовсе слился с еще одним из наших представлений, а именно с представлением об одиноком беглеце — в мире, который он отныне считал тюрьмой, где в каждом человеке видел судью, охранника или полицейского, или на худой конец осведомителя и где, забыв, что такое покой, в любом звуке слышал захлопывающуюся за его спиной дверь камеры.

В последующие годы Рамзес скитался и занимался своим ремеслом в одиночестве. Бесприютность заставляла его вновь и вновь мыслями обращаться к своим предкам. Отца он при этом к ним не относил, считая его отклонением от нормы, и сам тщательно избегал всяческих излишеств, так что если бы все протоколы, составленные, когда против него возбуждали дело, соответствовали действительности, они бы представляли собой очень длинные, но вместе с тем скудные списки с перечислением головок сыра, дешевой одежды, истрепанных хозяйственных щеток, незатейливых кисетов, поношенных башмаков, старых кастрюль, яиц из курятника и молока от пасущихся в поле коров, потому что только такая добыча и привлекала Рамзеса.

Случалось, что в Копенгагене или в каком-нибудь большом провинциальном городе он проникал в богатые дома или родовые усадьбы, но искал он там не серебряные кубки, не вест-индские кофейные сервизы и серьги с каплевидными жемчужинами, подаренные дочери семейства кем-то из наполеоновских генералов-изгнанников. Подобные предметы нисколько его не интересовали, но случалось, что он зажигал огарок свечи в старинном подсвечнике и, усевшись на корточки перед каким-нибудь инкрустированным секретером, погружался в свои мысли. Взгляд его блуждал по инкрустации, изображавшей, например, сад, виднеющийся в дверном проеме, а позади дом, окутанный лунным светом, — точь-в-точь как в детских воспоминаниях Рамзеса. Колышущиеся занавески пропускали свет в комнаты особняка, который, казалось, был весь наполнен домашним теплом. Именно это тепло и притягивало Рамзеса, когда он залезал в чужие дома, где ничего не брал, а лишь пытался украдкой прикоснуться к жизни других людей, которые жили в соответствии с его собственным, с их собственным и с нашим представлением о домашнем уюте. В такие ночи Рамзес мог часами сидеть в темной комнате, прислушиваясь к смеху за стеной, безуспешно, как и мы, пытаясь понять, что же он все-таки слышит: то, что ему хочется слышать, или же и вправду какие-то девушки играют на клавикордах, напевая песенки собственного сочинения об одиноких молодых странниках, бредущих по дорогам, где гуляет ветер. В свете свечи или серной спички Рамзес завороженно рассматривал картины на стенах, где, как ему казалось, видел самого себя. Вот он в каком-то странном плаще, в высокой шляпе, какой он никогда не носил, стоит перед расстилающимся лугом, за которым маячит лес, а за лесом просматривается озеро, противоположный берег которого теряется в дымке обещаний, и картины эти, собственно, были иллюстрацией представлений буржуазии как раз о той жизни, которой жил Рамзес.

Семейные идиллии, свидетелем которых становится Рамзес, залезая в чужие дома, не только привлекают, но и отталкивают его. Он никогда не станет красноречивым, так никогда и не овладеет словом, а потому никогда не сможет подробно описать жилища, в которых ему довелось побывать, что, вообще-то, весьма печально, потому что он смог увидеть больше, чем многие другие. И тем не менее, сопоставив его отрывочные замечания, мы видим, что доверия к Датской Буржуазной Семье он не испытывал: его острый слух улавливал истерические нотки в смехе молодых девушек, чуткие пальцы сообщали ему, что мебель, производящая впечатление добротной и массивной, обшита фанерой и снаружи, и изнутри, а то, что на первый взгляд выглядело как искусная инкрустация, изображающая отца семейства, читающего книгу жене и детям, — на самом деле представляет собой наклеенную картинку, да и вообще множество мелочей при ближайшем рассмотрении оказываются фальшивыми. Он всегда чувствовал тихое удовлетворение, как будто избежал опасности и риска разоблачения, когда в конце концов мочился на угли в камине или в умолкший клавесин, а потом бесшумно уходил по цветочным коврам сада в свете белой луны — обратно, к своему одиночеству, которое он стойко терпел, потому что не знал, что может быть иначе.

В эти годы Рамзес постепенно все больше и больше проникался Гордостью Датского Ремесленника. Самому себе он объяснял это тем, что занимается древним ремеслом, за которое его предков — чья жизнь представлялась ему вполне соответствующей идеалам отца — судили по законам, которые еще опиралась на десять заповедей Моисеевых, и они приняли мученическую смерть. К тому же, говорил он себе, в своем ремесле я исповедую ту же умеренность и то же христианское смирение, что и множество других людей — не считая, конечно же, отца. Самого Цезаря Йенсена Рамзес, скорее всего, и забыл бы, если бы не его собственное имя. Имя ребенку отец позаимствовал из украденной им книги, и оно вечно напоминало Рамзесу, что Цезарь Йенсен воровал что угодно и где угодно.

Рамзесу удавалось последовательно придерживаться своих жизненных принципов лишь благодаря бесконечной подозрительности и страшному упрямству — ведь где бы он ни оказывался, слава опережала его. На первых порах он был обязан ей отцу, а потом и его собственная укрепилась сама собой. С тех пор он перестал вести счет своим преступлениям. Он лишь отмечал их общее количество, указанное на плакатах, которые смеялись ему в лицо с пыльных стен провинциальных городков. Рядом с надписью «разыскивается» обычно помещался его портрет, нарисованный одним из его сокамерников по исправительному дому. Несмотря на небольшой рост, Рамзес был ловким как кошка и появлялся и исчезал так незаметно, что ни один добропорядочный человек не знал, как он выглядит. Вот почему изображенное на плакатах лицо походило на лицо ребенка, что никак не вязалось с теми ограблениями, а позднее и с убийствами, из-за которых его разыскивали, и которые он определенно не совершал. Тем не менее сообразно этим преступлениям и было назначено вознаграждение, столь значительное, что многие из попадавшихся Рамзесу на жизненном пути людей вполне могли не устоять. Даже у него самого не раз возникало искушение явиться с повинной, от чего он воздержался лишь потому, что знал: власти назначили такую сумму, поскольку искренне заблуждались, приняв за чистую монету те уличные баллады, которые ему несколько раз довелось услышать на площадях разных городов, — сочинения, где не было ни слова правды и где и его преступления, и его великодушие были несусветно преувеличены.

Единственными людьми, к обществу которых Рамзес тянулся, были бродяги, живодеры и цыгане, потому что, как он считал, с ними его роднили недоверие к людям и неспособность подолгу оставаться на одном месте. Те, со своей стороны, относились к нему с участием. Они были убеждены, что он — сын богов, так как Рамзес всегда спал с открытыми глазами, приложив руку к губам. Привычка эта объяснялась все той же подозрительностью, которая с годами лишь усиливалась, так, что он не доверял уже самому себе. Он боялся проговориться во сне и тем самым разрушить завесу неизвестности, возникшую оттого, что о нем никто ничего толком не знал.

Тяга к обществу подобных себе — несмотря на гордость и замкнутость — однажды увлекла его в путешествие вместе с тремя крытыми повозками, на козлах которых сидели темнокожие люди того же племени, что когда-то в будущем будут строить ватерклозет у Старой Дамы, и если вечером на крыше одной из повозок ему удалось заснуть, то лишь потому, что весь этот кортеж походил на одну большую лавку старьевщика. Именно по этой причине он чувствовал себя в безопасности и мог спокойно забыться, пусть даже и с открытыми глазами и закрыв рукой рот, в то время как повозки тащились через пахнущие смолой ельники и мимо встревоженных деревушек, где жители спешно убирали в дом развешенное на веревках белье, едва завидев их караван — этакую передвижную выставку убогой и безрадостной скитальческой жизни.

Проснувшись, Рамзес было вообразил, что он попал в Рай. Прямо перед ним в ночи ярко светились Небесные врата, на которых сверкающими буквами было написано «Национальный театр» и «Художественная выставка», но слов этих он прочитать не мог, потому что ни в какой школе никогда не учился. Незаметно прошмыгнув мимо билетерши-немки, облаченной в костюм римской богини Минервы, он подумал, что перед ним сейчас откроются залитые солнцем рощи реки Фисон[18], и лишь потом понял, что оказался в плену своих представлений о цирке — наших с вами, его собственных и представлений его современников. Вокруг него было черным-черно от людей, взоры которых были обращены к манежу, где разгуливали дрессированные лошади, где безучастных коров заставляли принимать неестественные позы и где ослики, встав на задние ноги, продавали открытки с полуголыми красавицами, изображающими правительниц полинезийских островов.

Несмотря на все эти чудеса Рамзес сбежал бы от света, шума и людской толпы, если бы его взгляд не остановился на фигуре женщины, висящей на тонких стальных тросах, тянущихся откуда-то с бесконечно далекой вершины купола. Он вдруг почувствовал, что именно здесь его ждет счастье, да-да, именно так — счастье. Вот почему Рамзес Йенсен не ушел тогда из этого цирка, остановившегося где-то в середине Северной Ютландии и девятнадцатого столетия. Он так и замер на месте, растворившись в мечтах об экзотике, эротике, свободе и Рае — а породили их на самом деле какие-то три жалкие облупившиеся повозки.

В то время в датских цирках было два вида мест для публики — места для простых зрителей, которые покупали билеты, и места для людей уважаемых, занимающих определенное положение в обществе, которые платили цирку столько, сколько считали нужным, и при этом и те, и другие прекрасно понимали, что вступают в весьма сомнительный мир, где кроме того, о чем я уже упомянул, да еще музыки, можно столкнуться с откровенным бесстыдством — что как раз и продемонстрировал один из артистов-лицедеев. Вначале этот человек был одет во что-то вроде фрака, сиявшего золотом в свете рампы. Он объявил, что имеет честь поприветствовать зрителей на этом замечательном гимнастическом представлении, где они увидят также и пантомиму, и дрессированных животных. Представление начнется прямо сейчас, а если погода будет благоприятствовать, зрители вдобавок станут свидетелями запуска совершенного во всех отношениях воздушного шара — огромного аэростата объемом тридцать тысяч кубических футов, внутри которого пустота, как и в головах уважаемой публики. Шар поднимется выше, чем может себе представить достопочтенная публика, под самый купол, и под этим шаром его дочь, двенадцатилетняя девственница, будет висеть, удерживаясь лишь зубами и одним из своих тоненьких пальчиков, и, находясь в этом положении, она, он клянется, — и пока он все это говорил, он успел преобразиться в Махараджу, а потом в Арлекина, — выполнит тройное сальто-мортале, а если нет, то провалиться ему на этом самом месте вместе с уважаемой публикой. И тут появилась его дочь.

Когда Рамзес увидел девушку, вся замкнутость, гордость, меланхолическая задумчивость куда-то испарились, и замок его сердца открылся. Она вышла на манеж и начала свой танец, и он сразу заметил в ней те же сомнения и ту же презрительность, которые прежде уловил в незнакомом ему диалекте и свистящих «с» ее отца, артиста-лицедея. Но публика приняла ее равнодушно, аплодисменты оказались жидкими, и тут девушка вступила в толпу галдящих мужчин, улюлюкающих женщин и вопящих младенцев и разрядила в воздух два пистолета, после чего принялась лупить всех, кто подвернулся ей под руку. Зрители, провоцируемые клакёрами, тут же начали испуганно аплодировать. Рамзес не шевельнулся, его приковало к месту видение циркового романа и любви под куполом цирка — мечта, которая всем нам знакома и которую современники Рамзеса Йенсена старались не выпускать за пределы циркового манежа.

Остаток вечера он не отрываясь смотрел, как объект его восхищения взмывает в воздух и парит под аэростатом в свете праздничных фейерверков, изображавших извержение вулкана Везувий, а раскаленные брызги лавы поджигают при этом королевскую монограмму. Когда двенадцатилетняя девочка раскачивалась под шаром — так высоко, что тело ее едва было различимо, но тем не менее хорошо были видны все трюки, особенно смертельно опасные сальто-мортале, кое-кто из публики заплакал от страха. Но только не Рамзес. Он в эти минуты был полон спокойствия, и это подтверждает мифы о том, что любовь настигает человека внезапно и что совершенная любовь презирает смерть. Ему даже хватило присутствия духа, чтобы незаметно ускользнуть до начала пантомимы, ставшей кульминацией праздника, когда все артисты облачились в самые невообразимые костюмы, да еще вымазали лица смесью какао, сажи и жира, чтобы стать похожими на представление датчан о южных европейцах, каковыми и они, датчане, на самом деле являются. И во всем этом сквозило смутное осознание того, что на манеже, да если уж на то пошло, и во всем этом повествовании, наши мечты никогда не предстают в своем чистом, первоначальном виде. Представление заканчивалось, артисты покидали цирк, и не в обшарпанных клоунских повозках, а будто паря на коврах-самолетах, в сопровождении служителей, разодетых как генералы Кромвеля, и вслед им несся восторженный хохот публики, с удовольствием наблюдавшей за тем, как изгоняется вся та бесовщина, что наполняла зал на протяжении представления.

Вдыхая стойкий запах одеколона, в одном из разборных деревянных вагончиков, окружавших шатер, Рамзес поджидал цирковую девственницу — угнездившись среди искусственных цветов, дырявых трико и множества других вещей, которых он не замечал, потому что его сердце уже воспарило вместе с шаром. Когда девушка открыла дверь, Рамзес увидел, что свет рампы совершенно исказил пропорции ее тела. Она оказалась очень маленького роста и крепкого телосложения.

— Я должен стать первым и последним мужчиной в твоей жизни, — сказал он, не понимая, как это он вдруг так красиво заговорил.

Девушка бесстрашно посмотрела на него и тихо рассмеялась оттого, что столкнулась с такой наивностью.

— Слишком поздно быть первым, — сказала она. — И слишком рано последним.

— Тебе же всего двенадцать, — заметил Рамзес.

Девушка задумчиво разглядывала его.

— Мне тридцать, — сообщила она.

Тут она отклонилась назад, тело ее стало мягким, как каучук, голова появилась между ног, во рту вдруг оказалась зажженная сигара, а в руке, два раза обвернутой вокруг шеи, — бокал с вином.

— Ты мужчина, — спросила она, — или бабочка?

Рамзес встал, мгновенно стряхнул с себя нахлынувшее головокружение, свое одиночество, задумчивость и запах опилок, наклонился и поцеловал девушку в губы. Когда она распрямилась и положила свои мускулистые руки ему на плечи и когда они упали на кровать под балдахином, узор которого напоминал купол циркового шатра, он подумал, что это, наверное, единственное в жизни, что невозможно украсть.

Трое суток провели они за закрытыми ставнями, и когда на третий день открыли дверь, то увидели, что вагончик их стоит в одиночестве на холме, откуда открывается вид на большой лес, из-за которого встает солнце. На этом холме — чувствуя нашу и отчасти свою собственную тоску по дикой природе, которая сейчас раскинулась перед ними, Рамзес попытался расспросить Цирковую Принцессу о ее жизни, но она ничего ему не рассказала — ни тогда, ни позднее. Однако не было сомнений, что и она в пении жаворонка и шуршании колосьев на ветру боялась услышать, как за ней захлопывается дверь, и даже на расстоянии опасалась лесных опушек, потому что они похожи на стены, и уже в тот день Рамзес понял, что она станет в его жизни замком, к которому не удастся подобрать ключ, и дальше они отправились странствовать вместе, хотя он так никогда и не узнал ее имени.

Она была такой же ловкой, как и он, и арестовали их всего один раз. Тогда, повиснув на высоте шестого этажа над толпой зевак и полицейских, она внезапно вспомнила свою цирковую жизнь и своего отца, артиста-лицедея, который имел обыкновение, рискуя жизнью, издеваться над публикой и одновременно заставлять ее обмирать от страха. И хотя Принцессе было уже немало лет, она, оказавшись между небом и землей, принялась повторять кувырки и сальто-мортале своей молодости, а когда пятьдесят полицейских все же добрались до нее, она уже столько раз обвилась вокруг решетки балкона, что решетку пришлось отпилить и отправить в тюремную камеру вместе с ней и Рамзесом, которого полиция взяла, можно сказать, голыми руками. Он был целиком поглощен созерцанием ее смертельной акробатики, которая, как и во времена их молодости, привела его в состояние восторга и удивительного покоя. Он чувствовал, что в этот момент ему все равно — что жить, что умереть, у него не осталось никаких желаний, все заполнила собой Принцесса, которая уже давным-давно стала его женой. Чтобы заключить союз, они сперва украли бланки свидетельств о браке, а затем похитили священника, чтобы тот заполнил их и сделал запись в метрической книге.

После ареста им были предъявлены обвинения в тысяче ста преступлениях, совершенных в десяти странах, и прокуроры и делопроизводители следственной комиссии на фоне шумихи об ужасных преступлениях Цезаря Йенсена и при полном отсутствии сведений о Принцессе и Рамзесе прислушивались ко всяким небылицам и легендам: все-таки обвинения в приписываемых им преступлениях, вероятно, имели под собой какие-то основания, раз уж Рамзес с Принцессой действительно преодолели огромные расстояния и пересекли больше границ, чем они могли сосчитать, — в надежде избавиться от своей репутации, которая все равно опережала их, и чтобы сохранить свою любовь вольных птиц, — стремление, бывшее частью их натуры, и нам теперь тоже не чуждое. Но не будем забывать, что они, как и все профессиональные преступники, проводили всю свою жизнь в постоянном движении по трем причинам: из страха голода, из-за смутного иррационального гнева и из-за той тоски, что привела их к жизни, примеры из которой мы описываем в нашем повествовании.

Желая оказать любезность добрейшему начальнику тюрьмы, они провели каждый в своей камере пару дней, и это стало их самой долгой разлукой. На третий день они бесследно исчезли.

Если бы кто-то спросил Рамзеса, сколько у него детей, он затруднился бы с ответом. Когда Принцесса родила одиннадцатого сына, он перестал вести детям счет и уже не мог отличить одного от другого. Он никогда не мог похвастаться умением считать, да и память на лица у него была плохая, так что впоследствии из всех своих детей он хорошо помнил только единственную дочь и Адониса.

Адонис был последышем. Он родился через несколько лет после того, как предыдущий сын предоставил их самим себе — после длинной вереницы лет в окружении детей, — так запомнилось это Рамзесу. Постоянно перебираясь с места на место и почти не общаясь с другими людьми, они с Принцессой избежали туберкулеза, холеры, английской потовой горячки и прочих эпидемий, свирепствовавших в Дании во второй половине XIX века. Все их мысли обыкновенно были сосредоточены на поисках пропитания и очередной крыши над головой, на здоровье детей и еще на своей счастливой любви, находившей прибежище в стогах сена, амбарах и убогих провинциальных гостиницах, любви великой и неистовой, нисколько не соответствующей их жизни, которая вообще-то была весьма и весьма аскетичной — они едва сводили концы с концами.

Когда очередному ребенку исполнялось двенадцать лет, Рамзес заставлял какого-нибудь священника проводить конфирмацию, и его вовсе не заботило, что позднее обряд признавался недействительным, поскольку проходил под принуждением. Точно так же, несмотря на свою склонность к меланхолическим размышлениям, он никогда не задумывался о том, зачем ему, никогда не принимавшему показную набожность отца, не знавшему, что такое молитва, сплошь и рядом из одного лишь любопытства нарушавшему какую-нибудь из десяти заповедей, так рисковать — являться к служителю церкви и настаивать, чтобы тот незаконно благословил его некрещеных детей.

Рамзесу так никогда и не удалось понять своих сыновей. Он пробовал обучить их своему ремеслу, но они не проявляли никакого интереса к замкам, крючкам и отмычкам, он без всякого результата пытался научить их двигаться так же беззвучно, как и он, после чего начинал относиться к ним, как ко всем остальным людям: со сдержанной настороженностью. И если мы станем укорять его в этом, то отойдем от истины, ведь наш взгляд будет замутнен сентиментальными представлениями о том, что родители должны любить своих детей, и тогда мы не сможем составить себе представления о Рамзесе, ведь в его натуре — хотя он был человек вдумчивый — напрочь отсутствовала сентиментальность. Поэтому не стоит упрекать его в том, что много лет спустя, вновь встретившись со своим старшим сыном, Рамзес не признался ему и на самом деле даже и не понял, что это его сын, пока Принцесса не сказала ему об этом. Случилось это в Рудкёпинге, где Рамзес позднее залезет в дом семьи Теандер Рабов и где пересекаются многие из тех судеб, истории которых мы здесь рассказываем, что некоторым образом подтверждает неотделимость порядка и хаоса в окружающем нас мире. Осознание этого мелькнуло в глазах человека, который оказался его сыном, и при этом в нем обнаружилось ужасающее сходство с его отцом, Цезарем Йенсеном. Все сыновья (и дочь) Рамзеса уже давным-давно старательно стерли следы своего прошлого, сменили имена, придумали себе несколько поколений законопослушных предков, и рано или поздно всем им удалось разбогатеть или, во всяком случае, стать людьми известными, и при этом никто, кроме нас с вами, не знал, что на самом деле они дети Принцессы и Рамзеса. Юноша на площади в Рудкёпинге, выступавший перед толпой стоя на телеге, называл себя Пио, и хотя он, по мнению Принцессы, всего лишь несколько лет назад лежал в пеленках, но вот теперь стоит и пропагандирует социалистические идеи — как понял Рамзес под конец его выступления.

Все время этой пламенной речи Рамзес был так занят опустошением карманов присутствующих, что особенно не вслушивался в слова сына о том, «что хватит уже ставить заплатки на старую одежду», и «вот почему я и обращаюсь сейчас к публике, колеблющейся, словно тростник на ветру». Между тем у собравшихся незаметно испарялись из карманов часы, портсигары и карманные фляжки. Стоящий на телеге человек описывал нелегкий путь, который необходимо пройти и который в начале будет усеян терниями и чертополохом, а вовсе не розами, но очень скоро продвигаться вперед станет легче, потому что отовсюду, по словам Пио, мы уже слышим пробуждающиеся массы — словно глухой рокот моря перед бурей.

Что-то в этом потоке речи трогает сердце Рамзеса, он вспоминает когда-то услышанные им в молодости звуки фортепьяно, и не уходит, даже когда начинает накрапывать дождь, — чтобы дослушать до конца, как его сын взывает к толпе батраков, торговцев и репортеров из «Ведомостей», а также к Кристоферу Людвигу — тогда еще маленькому мальчику, который, одетый во взрослый костюм, сидя в своем кабинете с открытыми окнами, слушает, что чаша терпения рабочих переполнилась и что богатые не могут больше заявлять, как при французском дворе: «После нас хоть потоп». «Пора покончить с религией и с беспочвенными фантазиями, — восклицает Пио. — Реальность стучится в двери нашего общества». Двери эти Рамзес обычно открывал при помощи отмычки, но тем не менее речь его растрогала, и пока его отпрыск поверх голов собравшихся кричал сквозь дождь о том, что рабочий — дитя природы и ее отважный сын, Рамзес раскладывал украденные расчески, цепочки и ножи обратно по карманам их владельцев.

После того как дождь прекращается, а конная полиция рассеивает толпу и надевает наручники на его сына, Рамзес задумчиво и неохотно покидает площадь. В голове у него крутится много разных мыслей: очевидно, что сын захвачен какими-то идеями, и с его точки зрения все это похоже на религиозный фанатизм, ведь говорит он точь-в-точь как какой-нибудь сторонник движения за религиозное возрождение. Истинный смысл его речей или хотя бы какой-то их части остается вне понимания Рамзеса. Его собственная жизнь и его недоверчивость не дают ему увидеть все те несчастья, из-за которых его сыновья цепляются за свои грезы.

В каком-то смысле у всех детей Рамзеса сложился одинаковый взгляд на мир. Хотя в конце концов они оказались на разных ступенях общественной пирамиды, все они, раньше или позже, стали смотреть на мир как на воск, в котором можно и нужно оставить свой собственный отпечаток. Эта вера в свои силы возникла у них, потому что таково уж было их детство — они выросли в семье чрезвычайно хитрых, но довольствовавшихся малым воришек и с самого детства понимали, в чем сила и несчастье бездомной жизни. Им не дано было поверить в то, что существует что-то постоянное, и поэтому все они, каждый по-своему, всю жизнь будут стремиться привести в движение самую тяжеловесную и мире конструкцию, а именно, общество.

У Рамзеса подобная деятельность вызывала лишь отвращение, поскольку, несмотря на свою жизнь вне закона, он сохранил непоколебимую уверенность в том, что общество есть и будет лучшей из всех пирамид, и на ее устойчивость никак не влияет то, что время от времени то тут, то там на верхних этажах этой пирамиды он взломает какую-нибудь дверь. Примерно такие мысли бродили у него в голове после митинга, на котором выступал его сын. Когда толпа разошлась, Рамзес, по своему обыкновению, помочился в кустах и убрался восвояси.

С тех пор Рамзес стал держаться подальше от городов, которые, как ему казалось, он все равно не понимал и которые время от времени порождали у него одну и ту же мечту — неотвязное желание, о котором он никогда никому не говорил. В мечтах он представлял, как какое-нибудь чудовище или одно из тех существ, встречей с которыми хвастался Цезарь Йенсен, уничтожает эти кучки домов, и точно такая мечта возникала порой у Принцессы, но о том, что мечтают они об одном и том же, они не знали — потому что вот уж чем никогда не делились, так это своими мечтами. О том же самом мечтал писатель Стен Стенсен Бликер, который к этому времени уже умер, и писатель Ханс Кристиан Андерсен, который вот-вот должен был умереть, и о том же мечтаю сегодня я, и эта безнадежная мечта вряд ли может осуществиться, но все-таки стоит того, чтобы о ней упомянуть.

Избегая всего и всех, общаясь лишь с нищими и цыганами — Рамзес слышал свою родную речь лишь через стенку, когда забирался в чужие дома, — они с Принцессой не имели никакого представления обо всех тех слухах и историях, которые про них рассказывали. Слухи как будто отделились от них и стали жить своей жизнью, но в конце концов пути их пересеклись ранним майским утром, когда один из прибившихся к их семейству цыган, оказавшийся грамотным, узнал Рамзеса на фотографии в газете. «Тебя помиловали», — сказал цыган и протянул ему газетный лист. Рамзес недоуменно уставился на цыгана, который добавил, что Рамзес объявлен героем войны. Рамзес крепко вцепился ему в руку. «Прочитай, что тут написано», — скомандовал он. Это была большая статья в газете Старой Дамы. В ней сообщалось, что он, Рамзес Йенсен, храбро сражался на войне и потом пропал без вести, и что на самом деле он всегда боролся за свободу, и что сам король решил помиловать его по просьбе группы влиятельных людей, самым решительным образом выступивших против навязанного общественности ошибочного представления о Рамзесе, которому приписали злодеяния, совершенные в действительности Цезарем Йенсеном.

Рамзес никогда не следил за судьбами своих сыновей, но тут до него дошло, что они стали большими людьми, которые могут добиться многого, даже такой вот фальсификации истории. С этого времени и до самого рождения Адониса они с Принцессой полностью отказались от общения с другими людьми.

Рождению Адониса предшествовал целый ряд преднамеренных случайностей, начало которому, скорее всего, было положено в тот день, когда Рамзес проник в Темный холм.

Не знаю, что именно подвигло Рамзеса туда забраться. При иных обстоятельствах он ни за что не полез бы в такое место, как Темный холм. Во-первых, место это было слишком мрачное, а во-вторых, слишком роскошное на его вкус. Так что, несомненно, его внимание привлекло что-то особенное. Возможно, выцветший плакат на стене с объявлением о его розыске. Не исключено, что он залез туда по привычке, или из любопытства, или для того, чтобы проверить, сможет ли он перебраться через такую стену — никто итого точно не знает. Знаем мы лишь то, что по меркам своего столетия Рамзес к тому времени был уже стариком, и тем не менее он с легкостью преодолел колючую проволоку, которая прежде останавливала даже время, а теперь в руках Рамзеса рассыпалась хлопьями ржавчины. Он проскользнул по темно-зеленой лужайке парка как раз в одно из тех редких мгновений, когда золотистые лучи солнца, просочившись сквозь кроны дубов, превратились в вуаль света и тени, вуаль, которая сделала его невидимым, позволив скрытно наблюдать за поющими в поле крестьянами, пасущимися коровами и мелькнувшими в тени деревьев светлыми локонами юных дочерей Графа — но все это не имело отношения к намерениям Рамзеса и поэтому не произвело на него никакого впечатления.

Сельская идиллия никогда не была предметом мечтаний Рамзеса. Поэтому вряд ли бы он расстроился, если бы, подойдя к крестьянам поближе, обнаружил, что вместо слов они издают какие-то бессмысленные гортанные звуки, или если бы увидел, что бурые коровы в действительности размером не больше барсуков и что двухсотлетнее кокетство молодых графинь — всего лишь дань традиции. Но бродяге Рамзесу пришлись по душе тишина и прохлада потайных ходов, о которых никто не вспоминал триста лет и которые он отыскал с легкостью. Они привели его к заросшему крепостному рву — через подвальное помещение, где великий Парацельс пьянствовал со своими проститутками, — и далее на верхний этаж по узким лестницам в толстых стенах главного здания. Сквозь тайные глазки в полотнах давно покинувших этот мир художников он наблюдал за тем, как молчаливые слуги чистят серебро, он заглянул в белую с позолотой комнату, через плечо Якоби, перед которым высыхали чернила на уже пожелтевших листках истории замка. Он долго смотрел на Графа, трудившегося в лаборатории, и, думаю, Рамзесу показалось, что ему этот человек знаком, ведь это он когда-то принял решение о казни одного из предков Рамзеса и даже присутствовал при ней на площади перед Кафедральным собором в Копенгагене во времена, которые предшествуют нашему повествованию. Кстати, именно тогда, на площади, оказавшись лицом к лицу с предком Рамзеса, преступником, олицетворением худшего сорта людей, Граф как раз и задумался об устройстве Вселенной. Эти же мысли приковывали его теперь к рабочему столу в лаборатории, в окружении реторт и колб, одну из которых Рамзес сейчас берет в руки, и это единственное, что он забирает с собой, перед тем как исчезнуть так же тихо, как в недалеком будущем вернется сюда призрак Якоби.

То, что Рамзес унес именно эту колбу, представляет собой еще одну из важных случайностей. Он взял ее со стола за спиной Графа, повинуясь какому-то внезапному порыву. Но даже когда он действует, повинуясь порыву, он верен своей скромности — он выбирает колбу, у которой под пробкой нет ничего, кроме воздуха. Вечером они с Принцессой откроют эту колбу в уединенном пустом доме, куда они забрались на ночь, только на одну эту ночь. То, что они оказались именно в этом доме — тоже случайность. И вот они вытаскивают пробку. Запертый в сосуде воздух так стар, что пахнет фиалками и синильной кислотой, и вместе с запахами из открытого горлышка поднимаются тихие нотки печальной музыки, исполняемой на виолончели последним из угасшего рода музыкантов Темного холма.

Все происходящее складывается из множества частей, и снова мы видим сумму самых разных представлений: огромный и пустой дом, вдалеке от людей, за окнами завывает ветер, напоминая Рамзесу с Принцессой о всех тяготах ночных дорог и нескончаемых странствий. На столе перед ними стоит свеча, на блюде — остатки скромного ужина, возможно, это каша с кусочками копченой свинины, но уж точно это горячая пища, Принцесса всегда серьезно относилась к приготовлению еды, они с Рамзесом и дети всегда ели как приличные люди. А тут еще колба, запах прошлого и эта музыка. В памяти у обоих всплывают мазурки и венгерские народные танцы, которые спившиеся цирковые музыканты-бельгийцы играли когда-то там, на вершине пологого холма, в дни молодости, и вот они уже приникают друг к другу, и тут-то Адонис — сын этих двух люмпенов, и был зачат, в кровати, побывавшей в свое время на Скандинавской промышленно-художественной выставке. Происходящее в постели нас совершенно не касается, поэтому позвольте мне обратить ваше внимание на обивку кровати, розетки и тяжелую драпировку, свидетельствующие о приближении нового времени и о последней попытке буржуазии, которая никогда не встретится с Рамзесом и Принцессой, укрыться от окружающего мира, а еще о том, что и кровать, и вся эта заброшенная вилла с ее средневековыми башенками и арочными окнами в бронзовых рамах были спроектированы одним из их сыновей, архитектором, который отказался от фамилии родителей, скрывшись под фамилией Мельдаль[19]. Мельдаль этот со временем станет и директором Академии, и членом копенгагенского муниципалитета, и этот факт, как и все подобные факты, указывает на то, что источник достижений детей это все же родительская любовь.

Адонис доставил своим родителям много неприятностей, поскольку обнаружил сострадание к человечеству, что проявилось, похоже, довольно рано. Еще в раннем детстве, сидя в люльке за спиной Принцессы, он мог зайтись в младенческом плаче, когда замечал, как отец уносит с собой отрез ткани или целую колбасу, прихваченные им у какого-нибудь крестьянина. Плач его собирал всех собак и вооруженных селян, каковых Рамзес всегда старательно избегал, но от которых теперь вынужден был спасаться, как в молодости, переходя вброд речки и заходя по пояс в воду, чтобы скрыть следы, пытаясь при этом понять, с чего вдруг появляются на свет такие невозможные дети и почему не получилось родить хотя бы одного сына, который пошел бы по его собственным, невидимым стопам, а вместо этого за ним гонятся овчарки и люди с охотничьими ружьями, и ему приходится торчать в воде так долго, что кончится это воспалением легких, которое продолжит мучить его и тогда, когда они вновь встретятся с цирковым лицедеем, отцом Принцессы.

Однажды на ярмарке они проходили мимо небольшого кукольного театра и куклы вдруг начали кричать что-то вслед Рамзесу, который впервые за три недели вышел на улицу. За позолоченным просцениумом они обнаружили постаревшего владельца цирка, жизнь которого теперь проходила в тени кукол. Голосом, охрипшим от всех непристойностей, которые ему довелось выкрикивать за свою долгую жизнь, он похвалил Рамзеса, что тот в хорошей форме, и растроганно поведал, что на другом конце страны Принцессу считают ведьмой. Перед тем как пристроив на спине свой складной театр, отправиться дальше, он дал младенцу имя Адонис, и в морщинах, прочерченных на его лице годами и въевшейся сажей, было столько достоинства, что Рамзес согласился на это имя, хотя оно и напомнило ему о Цезаре Йенсене. Он все-таки сделал попытку отговорить тестя и прокричал вслед удаляющемуся театру:

— Ни один полицейский не забудет такого имени!

Хозяин кукольного театра помахал шляпой и, не оборачиваясь, ответил:

— Это имя артиста. Ни одна женщина его не забудет!

С этими словами он удалился. А Рамзесу с Принцессой оставалось только ждать и надеяться, что, в общем-то, было нетрудно, ведь о таком послушном ребенке, как Адонис, можно было только мечтать. Двигался он бесшумно, совсем как Рамзес, обладал ловкостью Принцессы и еще удивительным талантом успокаивать все живое — заговаривал зубы коровам в поле, пока Рамзес их доил, а потом помогал отцу тащить домой молоко, так что у Рамзеса еще теплилась робкая надежда, которую он всячески поддерживал в своей душе, не давая Адонису каких-либо серьезных заданий. Однако той ночью в Рудкёпинге, на острове Лангелан, когда Рамзес решил забраться в дом семьи Теандер — с чего мы, собственно, и начали эту главу, — стало ясно, что Адонис не оправдал ожиданий. Потому что когда Рамзес, стоя в зале особняка Старой Дамы, перевел взгляд с мраморных бюстов на свой мешок, лежащий на полу, он обнаружил, что мешок стал плоским — таким плоским, что в нем не могло быть ничего, кроме пустоты, а рядом с мешком в лунном свете стоит Адонис. Сомневаться не приходилось: мальчик, его собственный сын, проник в дом вслед за отцом и прошел по комнатам еще бесшумнее, чем сам Рамзес, да-да, так тихо, что присутствие мальчика, казалось, приглушало естественные звуки ночного дома. Даже Катарина на время забылась сном, не снимая, правда, палец со спускового крючка.

Оказавшись в доме, Адонис вернул все взятые вещи на место. Ограбив собственного отца, он разложил по своим местам скатерти, кухонные щетки и обувь, в то время как его старик-отец созерцал статуи, которые были его ровесниками, и вспоминал свое прошлое, когда он кормил семью и кучу детей, которых было так много, что он не мог вспомнить, сколько именно. Все они без исключения предали его, став известными людьми с радикальными взглядами и упрямым желанием изменить мир, и предоставили их с Принцессой, ангелом его жизни, самим себе и хрупкой надежде, которая вот теперь, Бог знает в какой уже раз, не оправдалась — теперь, когда Адонис в очередной раз злоупотребил своими талантами и нанес отцу такой удар. Рамзес, который со времен своей ранней молодости никогда не раскрывал рот в чужом доме, и на сей раз молча наклонился к пустому мешку, лежащему в пятне лунного света. Молчание нарушил Адонис.

— Отец, эти вещи тебе не принадлежат, — произнес он.

Рамзес поднял руку, собираясь его ударить, но его вдруг остановила мысль о том, что существует высшая справедливость, — мысль, к которой он пришел за годы своей преступной жизни. Однако возмущение все-таки заставило его заговорить.

— Дрянной ты мальчишка, — сказал он с горечью. — Ты отказываешь родителям в праве на кусок хлеба; по-твоему, пусть лучше они будут голодать и сдохнут на улице?

Звук его голоса разбудил Катарину, которая, решив, что это ее муж или свекровь или, скорее всего, они оба хотят застать ее врасплох, немедленно разрядила пистолет в сторону двери. Рамзес и Адонис бросились наутек. Рамзес пришел в такое волнение, что спотыкался о столы, стулья и табуреты, и, потеряв из виду сына, заметался в огромном доме, утратив отточенную годами способность ориентироваться в темноте как летучая мышь. Внезапно перед ним распахнулась дверь, и он оказался в объятиях начальника городской полиции, который гонялся за ним всю жизнь и который его тут же и арестовал, хотя ему, начальнику полиции, уже все уши прожужжали о том, что в ближайшее время король помилует Рамзеса и что преступник этот — человек редкостных душевных качеств.

Первые два месяца заключения Рамзес провел в полном молчании, как и во времена своей молодости. Потом его перевели в Копенгаген и поместили в одну камеру с Принцессой, которая сама явилась в тюрьму, чтобы быть рядом с мужем и чтобы продемонстрировать свое презрение властям. А те в свою очередь всячески пытались скрасить пребывание в тюрьме этой парочке знаменитых преступников и украшали их камеру, словно номер для новобрачных, опасаясь их могущественных покровителей, которые на самом деле были их сыновьями. Три раза в день узникам приносили еду из дорогого ресторана, к ним наведывались репортеры, священники и юристы, что Рамзесу было сильно не по душе.

В этой роскошной камере некоторое время спустя их стали навещать и их дети. Даже Рамзес не мог не признать, что дела у них шли хорошо. Они стали математиками, врачами, юристами, проповедниками Судного дня, изобретателями и постарались забыть свое детство, поддерживая шаткие устои современного общества и одаривая его своими представлениями о добре и зле, гениальными открытиями или новыми законами, которые Рамзес никогда не уважал и не понимал. Ему так и не удалось понять, каким образом и на каком основании им удалось добиться для него помилования, да и вообще Рамзесу казались совершенно незнакомыми эти рослые, самоуверенные мужчины в костюмах, выдававших в них людей, облеченных властью, со всеми полагающимися атрибутами. Он признавал их своими сыновьями лишь потому, что так утверждала Принцесса, а она ни разу за всю их совместную жизнь не ошиблась. Один за другим появлялись они в камере, ожидая услышать от Рамзеса хоть слово благодарности за услугу, о которой он их никогда не просил. С огромным удивлением смотрел он на этих облаченных во фраки важных господ, у которых от регулярных посещений министерств и судов выработался короткий, чеканный и размеренный шаг, и на единственную дочь, которая унаследовала мужество Принцессы и ее потребность возмущать общественное мнение, к тому же она, как и ее братья, стремилась изменить мир, направив свою энергию на положение женщины в обществе. Об этом она с гордостью рассказывала Рамзесу, а он при этом лишь качал головой, размышляя, уж не тронулся ли он умом. Он отказывался понять, что сидящая перед ним женщина, одетая в несуразный балахон, работает экспертом-консультантом по вопросам земледелия, к тому же еще торгует лошадьми, состоит в клубе верховой езды и, мало того, курит сигары — и не только здесь, в тюремной камере, сидя перед родителями, но и прямо на улице, бросая вызов общественному порядку.

Рамзес постарался совершенно замкнуться, спрятаться от окружающего мира (если только это вообще возможно, ведь он и так всегда держался особняком от всех). Он запретил Принцессе читать вслух газеты, которые приносили им в камеру, пока они ждали помилования. Газеты же наперебой рассказывали их историю, сопровождая рассказы иллюстрациями, представлявшими их в каком-то искаженном, мифологическом свете, в королевских одеждах легендарных времен Рагнара Лодброга[20] на фоне окутанных дымкой гор и синеющих фьордов. Перед всеми этими многочисленными посетителями Рамзес лишь раз открыл рот. Это случилось, когда он узнал старшего из своих сыновей, Мельдаля — на тот момент уже придворного архитектора и кавалера ордена Даннеброг. Это он в свое время построил ту уединенную виллу, где был зачат Адонис, и ему удалось сочинить себе такое безупречное прошлое, что никто уже не мог представить себе, что он сын Рамзеса и Принцессы. Рамзес заметил крест ордена Даннеброг на лацкане его сюртука, и ему почудилось, что в глазах сына промелькнули отражения тех вилл, церквей, сумасшедших домов, тюрем и дворцов, которые тот спроектировал и строительством которых руководил. Во всех них с помощью гранита, черепицы, песчаника и штукатурки Мельдаль попытался как-то выразить желание забыть свое детство, представшее теперь перед ним в образе отца, заключенного в им же построенную тюрьму, фасад которой он решил в стиле альпийского шале. Рамзес с негодованием отвернулся, а архитектор беспомощно развел руками, не понимая, что происходит.

— Ты построил стены, — без всякого выражения произнес Рамзес.

И Мельдаль ушел, ничего не ответив, и с тех пор они видели его только раз, когда он привел к ним Адониса. Власти не понимали, что с ним делать, после того как тот явился с повинной, попытавшись взять на себя преступление отца.

Той же ночью Рамзес с Принцессой бежали из тюрьмы вместе со своим безнадежным ребенком, то есть с Адонисом, не дожидаясь того, какое решение будет принято по ходатайству о помиловании. Но тихо ускользнуть из города им не удалось — на рассвете, когда они направились на север, их заметила группка репортеров, которые за ними и охотились. На следующий день газеты представили их побег как триумфальное шествие: эффектный, красивый уход старого заслуженного ветерана войны и славного парня. Событие это было запечатлено в гравюрах, на которых улыбающаяся семья машет присутствующим на прощание, покидая город через Озерную площадь, спроектированную Мельдалем по образцу одной из площадей Парижа. Позади виднеются им же построенные церкви, здания Министерства и больницы, где служат сыновья Рамзеса и Принцессы, являя собой опору общества, и вскоре после описываемых событий все они отправят телеграммы с выражением глубочайшего почтения и искренними соболезнованиями в связи с кончиной Старой Дамы, которая умирает как раз в ту минуту, когда кучер хлещет лошадей и повозка с беглецами проезжает мимо репортеров, а Рамзес угрожающе потрясает сжатыми кулаками и успокаивается, только когда репортеры исчезают из виду.

Несколько месяцев Рамзес с Принцессой добирались до юга Европы, оставляя позади одну границу за другой, в надежде скрыться от новых времен, когда преступники становятся героями, а их долгая и трудная жизнь превращается в представления кабаре и театральные водевили, афиши которых попадались им чуть ли не на каждом столбе в больших городах, где в витринах книжных магазинов Принцесса узнавала имена своих сыновей на обложках научных трудов, посвященных физиогномике преступного мира, пенитенциарной системе, сельскому хозяйству и конструированию всех этих современных машин, шум которых они с Рамзесом выносили с трудом, отчего и старались держаться подальше от цивилизации. Они отправились на юг, потому что им хотелось уехать как можно дальше и потому что Принцессу стали посещать смутные воспоминания о своем детстве, о тенистых садах и приветливых южных странах. Однако после долгого пути пешком и в тряских почтовых дилижансах они оказались в краях, залитых безжалостным, разоблачающим солнцем, где пышным тропическим цветом цвели болтливость и утомительное пристрастие к несусветным преувеличениям, от которых они как раз и сбежали. Пыльные улицы здешних городов еще хранили следы их сыновей, с тех самых пор, когда те набирались знаний в путешествиях, оплаченных тем государством, которое они позднее будут поддерживать или пытаться разрушить, но в любом случае как-то изменять и пытаться пересадить увиденное в чужих краях на датскую почву. Вот почему Рамзесу казалось, что он повсюду видит темницы: ведь когда Мельдаль проектировал свои тюрьмы, он использовал для вдохновения итальянские виллы, греческие храмы и турецкие мечети тех городов, через которые теперь проезжали его родители. Здесь же им встретились профессиональные революционеры, чьи идеи воспламенили угольки, тлевшие в голове их сына-социалиста, превратив терзающее его недовольство в пылающий костер, что довело его сперва до тюрьмы, а потом до эмиграции в Америку. Он покидал Данию как раз тогда, когда Рамзес с Принцессой ехали через районы такой нищеты, какую они и представить себе не могли. Они и сейчас ее не замечали, потому что как тогда, так и всю оставшуюся жизнь пребывали в уверенности, что окружающий мир устроен наилучшим образом и каждому человеку следует оставаться на том месте, которое ему определено, за исключением их самих — им, непонятно почему, положено пребывать в непрестанном движении.

Еще до того, как они окончательно потеряли надежду понять Адониса, своего последнего остававшегося с ними ребенка, Рамзес попытался, в нескольких больших столичных городах, обучить сына искусству опустошать карманы прохожих и воровать чемоданы на мрачных железнодорожных вокзалах. Все новое Адонис усваивал очень быстро, и Рамзес, пытаясь обнаружить в натуре сына хоть что-нибудь, пусть самую малость, свидетельствующую о том, что тот сможет стать преступником, успокаивал себя мыслью, что мальчик обладает способностями к своего рода духовному воровству, поскольку мгновенно запоминает иностранные слова, чужой грамматический строй и быстро завоевывает расположение незнакомых людей, стоит ему только обратить на них взор приветливых голубых глаз, которые временами становились почти зелеными. Эти его таланты вкупе с беспечностью делают его в наших глазах похожим на Аладдина, и так могли бы смотреть на него и родители, если бы не его честность, которая стала приобретать гротескные формы, когда Рамзес еще пытался побороть ее и заставить сына понять, что следует всегда быть начеку и смотреть на окружающий мир со скепсисом и недоверием. Подчиняясь Рамзесу, Адонис иногда шел навстречу его желаниям, как, например, когда однажды в Риме на площади перед собором Святого Петра бритвой разрезал карман сюртука прохожего и, подхватив выпавший из него пухлый кошелек, гордо и радостно смеялся, глядя на отца, который, затерявшись в толпе, наблюдал за сыном. Конечно же Рамзес чувствовал гордость, но радость его оказалась недолгой, потому что, когда они вернулись в свой пансион, оказалось, что добытого кошелька у Адониса нет. Там же, на площади, он вернул кошелек обратно владельцу. Пока его отец радовался, кивал и улыбался, Адонис — так ловко, что даже Рамзес ничего не заметил — свободной рукой разрезал второй карман своей жертвы, вложил туда кошелек, а потом зашил разрезы на обоих карманах, и все это на ходу — человек просто проходил мимо. После чего он подошел к довольному Рамзесу, которому на самом деле следовало быть довольным только тем, что сын хотя бы не оставил других следов, кроме двух швов, которые владелец сюртука с удивлением обнаружит несколько месяцев спустя. Адонис же пытался как-то нейтрализовать нанесенный ему в детстве ущерб, когда он, как и большинство из тех, чьи истории мы уже рассказывали, вынужден был разрываться между своей собственной натурой и сдержанной настойчивостью отца и матери.

Когда Адонису исполнилось девять лет, он познакомился со своим дедом, артистом-лицедеем. Встретились они в Турции, на одном из тех пестрых базаров, которые для Рамзеса были настоящим кошмаром, — где, казалось, все парит в пылевом мареве, и где при виде светлых локонов Адониса женщины начинали плакать от умиления, а торговцы наперебой угощали мальчика печеньем, подслащенным кровью и сахаром, лишь бы только посмотреть, как он жует, и торговля на это время замирала — всем хотелось посмотреть на божественного ребенка.

Именно в этот день Адонис покинул своих родителей. Посреди балдахинов, бурдюков и головок сухого сыра из облака пыли и гвалта возник человек, который то высмеивал публику, то заигрывал с ней на чужом и тем не менее понятном всем языке. Под восхищенные аплодисменты артист снял с себя лицо, и Адонис увидел, что это маска, а под ней — еще одна маска. С этого мгновения он больше не сомневался, что это и есть его дедушка, о котором он много слышал, но с которым никогда не встречался, если не считать тот день в раннем детстве, когда ему дали имя. Для Адониса самым важным оказалась не сама встреча с дедушкой. Самым важным было то, как маски действовали на публику. Все время этого бесцеремонного представления Адонис смотрел не на дедушку, а на зрителей, и тут он впервые увидел, как в затуманенных глазах женщин появляются слезы и как начинают вдруг дрожать руки у мужчин. Я хочу сказать, что именно тогда Адонис, которому в ту пору было совсем немного лет, в минуту озарения понял, что вся его жизнь будет связана с масками и с театральным действом, и если я говорю «в минуту озарения», то делаю это совершенно сознательно, именно так все и было, и это был единственный такой случай в жизни Адониса. В его жизни редко что-либо решалось в одно мгновение, обычно оказывалось так, что одно плавно перетекало в другое. Когда старик, сопровождаемый аплодисментами, исчез в толпе, Адонис последовал за ним. В маленьком красно-белом полосатом шатре он рассказал деду, кто он такой, а тот ответил ему на языке, который Адонису был незнаком, и несмотря на тишину и прохладу палатки, на лице артиста была такая гримаса, что Адонис подумал, а не завладела ли дедушкой одна из тех масок, которые тот всю жизнь беспрестанно снимал и надевал.

Рамзес с Принцессой нашли Адониса только вечером, когда до них донесся смех зрителей, собравшихся вокруг подмостков, где Адонис с дедушкой исполняли импровизированную комедию, смысл которой ни Рамзес, ни Принцесса так и не поняли. Сына они узнали лишь по прядям светлых волос, которые заметила Принцесса, когда они мелькнули над маской в свете керосиновых светильников. Увидев сына и убедившись, что на сцене действительно он, Рамзес вспомнил тот день в своей молодости, когда после нескольких лет тюремного заключения увидел отца. Теперь уже Рамзес смирился с ощущением своей беспомощности и отступился.

Той же ночью они с Принцессой отправились дальше на восток, чтобы, повинуясь своему мрачному упрямству, двигаться против движения великих созвездий, которые они знали по бесчисленным бессонным ночам, проведенным над люльками их заблудших сыновей и единственной неисправимой дочери. Они ушли, чтобы никогда больше не смотреть в глаза своим детям и покинутому миру, и влекомые тягой к бродяжничеству, которую они сами понимали теперь все меньше, даже когда оказались далеко от Европы. Путь их превратился в утомительные скитания по заснеженным горам и лесным болотам, затянутым туманами. Местные жители были так бедны, что и украсть-то у них было нечего, но зато Рамзеса с Принцессой встречали с гостеприимством, которое они вынуждены были принимать, хотя оно их и тяготило, ведь каждая поднесенная им плошка похлебки из диковинных овощей в очередной раз напоминала им, кто они есть — парочка слабеющих с каждым днем бродяг, мучимых дизентерией, малярией и блохами. Но более всего в этих чужих краях они страдали от одиночества, и как-то незаметно из задумчивости Рамзеса и печали Принцессы родилась мечта о возвращении на родину — вот почему, когда однажды на берегу моря они заметили факторию, над которой развевался датский флаг, они обрадовались, как дети. Местные датчане оказали им любезный прием, ведь Рамзес уж во всяком случае не какой-нибудь чертов негр или араб, да и Принцесса больше похожа на белого человека, чем любой из туземцев, грязные руки которых выращивали пряности или валили деревья, после чего через факторию все это отправлялось в Данию. Фактория принадлежала Восточно-азиатской компании, и Рамзесу с Принцессой всемилостивейше разрешили отправиться на ближайшем судне в Данию в обмен на то, что они будут отбивать ржавчину, сплеснивать канаты, смолить, драить и мазать суриком, поскольку компания не признает лодырей и безбилетников, о чем Рамзес с Принцессой узнали от директора компании Х. Н. Андерсена[21], который направлялся домой на этом же судне. Ему нравилось проводить время в компании двух чудаковатых стариков, то есть Рамзеса и Принцессы, потому что они по крайней мере говорили на его родном языке, и он мог рассказывать им, что компания достигла такого успеха, поскольку превыше всего ставит Долг и Труд, лишь они одни являются истинными богами и ими следовало бы заменить нелепые статуи туземцев в этих готтентотских странах. Он объяснил Рамзесу и Принцессе, которые до сих пор считали, что мир бесконечно велик, что компания теперь ведет торговлю по всему Земному шару и благодаря этому мир стал значительно более обозримым, так что даже Рамзес с его ограниченными умственными способностями может осознать этот факт, и тут он постучал старого вора-взломщика по потному лбу, перемазанному ржавчиной. Рамзес, пожалуй, свернул бы ему шею, если бы Принцесса его не остановила. Она сразу поняла, что директор — один из их сыновей, который много лет назад ушел в море, и ему так хорошо удалось скрыть свое происхождение и обстоятельства детства, что все считали его сыном шкипера из Накскова. Отчасти ему и самому удалось забыть, кто он и откуда он родом, в частности поэтому он не заподозрил, что перед ним его родители. Но Принцесса узнала его и поняла, что его безумная мечта о мировом владычестве — это еще одно несчастное проявление семейной слабости, и все время плавания она сдерживала Рамзеса, когда они трудились на палубе, а директор подходил к ним, чтобы рассказать о своем скромном детстве, родителях и сельской идиллии в Накскове — домике с соломенной крышей, окруженном шток-розами. Все это было частью той лжи о своей родине, которую он создал, чтобы выносить давящее одиночество тропических ночей, когда горячий ветер, не смолкая, свистел в такелаже его судов и ему казалось, что он слышит полные ненависти крики проституток с плавучих борделей, которые он когда-то отправлял по рекам Сиама, чтобы заложить основы своего состояния. Х. Н. Андерсен давно не бывал в Европе и еще дольше — в Дании, которая теперь представала в его воспоминаниях в божественном свете, словно какая-нибудь затонувшая Атлантида. Он призывал Принцессу и Рамзеса работать и не останавливаться, пока он говорит, ведь лень хуже, чем смерть, хуже, чем сифилис, хуже, чем негры, — так он объяснял своим соотечественникам, своим отцу и матери. Он также не преминул похвастаться тем, что компании удалось, в связи с войной, получить заказы на транспортировку солдат и вооружения, и все это ради того, чтобы прославить Отечество, о котором он говорил в выражениях, не оставлявших сомнения в том, что и этот сын давно уже потерял всякую связь с тем миром, который, по его утверждению, можно объехать быстрее, гораздо быстрее, чем за восемьдесят дней.

Адонис и артист-лицедей направились на север, в Данию, и пересекли последнюю границу как раз тогда, когда брат Адониса, директор Восточно-азиатской компании, рассказывал Принцессе и Рамзесу о кваканье лягушек в его родной стране, о ее тихих проливах, и так уж получилось, что в эти недели три поколения одной семьи, сами не зная того, одновременно двигались навстречу друг другу и датскому лету, которое директору Андерсену представлялось доброй женщиной-матерью. Он ни на минуту не мог связать этот образ с тем существом, которое на палубе его судна сбивало ржавчину, хотя это на самом деле и была его мать.

Адонис и артист-лицедей вернулись домой, в то же датское лето, не узнав его, да и страну вспоминали с трудом, поскольку оба пребывали в возрасте, когда все легко забывается. В эти летние месяцы, когда стояла удушливая жара, они странствовали по Ютландии, которая, на взгляд старого циркового артиста, была теперь так плотно заселена, что здесь стало трудно дышать, и где ему так сильно досаждали комары, что он не мог вспомнить ничего подобного со времен нашествия малярийных комаров в его детстве. От них-то он когда-то и сбежал, чтобы не мучиться больше бессонницей, которая теперь его вновь настигла. От внезапных, безжалостных укусов комаров его бросало то в жар, то в холод, и он ночи напролет беспокойно ворочался на соломенном матрасе рядом с Адонисом.

Адонис же, напротив, быстро приспособился к новой жизни, снова заговорил на родном языке, и именно он первым осознал необходимость перехода от одного сентиментального образа к другому: до сих пор в путешествии по Европе Адонис был для своего деда кем-то вроде ученика, и их отношения напоминали наши представления и представления их современников о старике, который заботится о ребенке-сироте, — образ, которым они пользовались, чтобы привлечь внимание публики повсюду, где оказывались. Теперь необходимо было заменить это представление другим, не менее популярным, а именно образом ребенка, который сопровождает дряхлого старика. Осознание этого произошло, когда Адонис впервые в жизни узнал, что такое голод — подкравшийся к ним из-за того, что артист-лицедей в силу своего возраста больше не мог соответствовать ожиданиям публики. В этой плоской стране, то есть в Дании, даже в самых маленьких деревушках, через которые они проходили, уже слышали о кинотеатрах, а из иллюстрированных журналов все знали об искусстве, не похожем на то, что демонстрировал старый артист, о современных театральных постановках, где девушки в пикантных неглиже бросали на зрителей томные взгляды, с которыми трудно было тягаться барочным маскам старого циркача и которые даже в его родных краях давно ушли в прошлое, а здесь, под небом Ютландии, казались еще более грубыми и отталкивающими, и вяло реагирующая на представление публика все реже и реже была готова за это платить.

Некоторое время они жили тем, что Адонис сочинял и исполнял слезливые романсы, грустные или веселые песни, которые несколько смягчали надрыв отчаянных обращений старика к публике. Зрителей старик стал побаиваться, потому что заподозрил в них холоднокровных, двуногих, прямоходящих и говорящих, но при этом не особо разговорчивых саламандр — тех самых, которыми бабушка пугала его перед сном в детстве. Он никогда не думал, что они действительно существуют, но вот они встретились ему здесь — на этих площадях и рынках. Все чаще и чаще он прерывал представление, снимал маску и клал руку на плечо какому-нибудь стоящему перед ним зрителю, чтобы убедиться, что этот работяга в кожаном жилете, с потухшими глазами — не какое-нибудь скользкое земноводное, а вполне себе человек. Тем летом, глядя в глаза зрителей, он впервые почувствовал наступление старости и начал сомневаться в том, что когда-то у него была молодость. Его охватили сомнения, которые рано или поздно настигают всех нас, и в первую очередь тех, кто рассказывает неправдоподобную часть правды. У лицедея уже не было уверенности в том, что он действительно когда-то странствовал по этим краям со своим цирком, демонстрируя чудеса со всего света, хищников с далеких континентов и прекраснейших женщин этой деревенщине, которую он теперь пытается развеселить, изображая рычание львов из своего прошлого и рассказывая об ослепительной красоте своих уже ушедших из жизни цирковых принцесс, при виде которых у отцов этих зевак когда-то пересыхало во рту. Теперь же его слушали совершенно бесстрастно, с нарастающим пониманием того, что благодаря газетам, книгам и большим ярмаркам они уже всё или почти всё это знают.

Свое последнее представление старик дал в городке из красного кирпича, на том самом пологом холме, где стоял его цирковой шатер тогда, когда Рамзес впервые увидел Принцессу. Это была одновременно и случайность, и закономерность, и, конечно же, старик обратил на это внимание, но нисколько не удивился, в отличие от нас, и если он не удивился, то явно потому что никогда не задумывался о том, что в истории Дании родители нередко отправляются умирать туда, где обручились их дети. Он выступал на Рыночной площади — в этот раз в окружении такого количества зрителей, что яблоку негде было упасть, и перед постоянно прибывающей публикой он исполнил свое едкое представление о свинье, которая вознамерилась выступать на сцене и петь арии, и о писателе, который потерялся в своих собственных книгах на глазах у сына.

Публика безмолвствовала.

Когда Адонис увидел, что на маске, изображавшей лицо пожилого человека, выступили настоящие слезы, он попытался поймать его взгляд, но у него ничего не получилось. Застыв на месте, он наблюдал за дедом, который, стоя перед толпой, казался в этот миг самым одиноким человеком на свете. В этом своем одиночестве он сыграл фарс о директоре первого в стране цирка, то есть о самом себе. Обычно оно увлекало публику, но здесь, в этих несносных краях, перед grande finale его жизни, он увидел не зрителей, а лишь каменные лица, напомнившие ему об античных статуях богов, наполовину занесенных песком на берегу моря, куда его в начале прошлого века возили родители. Адонис видел, как ставший вдруг похожим на испуганную птицу дедушка неровными шагами ходит среди застывших безучастно крестьян, прячась за маской арлекина, взывающей к представлениям тех времен, когда родители присутствующих были маленькими детьми. Затем он снял шляпу и протянул ее зрителям. Когда один из крестьян из жалости бросил в шляпу монетку, старик достал ее из шляпы, и так как он не смог ее опознать, потому что помнил только те монеты, которые ему бросали в молодости, он снял свою маску арлекина, а потом маску свиньи, которая была под ней, а потом маску старика, бесстыжую маску красной обезьяны и маску, изображающую гладкое, невыразительное лицо молодого человека, после чего дед Адониса исчез, потому что под этой последней маской не оказалось ничего, кроме воздуха. Воздух, да еще небольшая темная кучка тряпья — вот и все, что осталось от старого лицедея.

Зрители повернулись и разошлись, не заплатив. Им был так хорошо знаком мир, где все исчезает, что удивить их могли разве что воскрешения. Остаток дня и всю долгую ночь Адонис просидел рядом с лежащими на земле масками. У него не осталось ничего, кроме воспоминаний и удивительного умения приспосабливаться к окружающему миру, — и вот он сидит, покинутый всеми, младший сын из сказки, один-одинешенек во всем мире.

Когда начинает светать, он встает, не желая становиться преградой солнечному свету, переходит площадь и входит в городской театр. Конечно же он идет в театр, он намеревается наняться на работу, чтобы в конце концов ни от кого не зависеть, и хорошо бы на какую-то незаметную должность, например суфлером, но для этого нужно уметь читать, или на должность невидимого статиста. Главное — снова увидеть обращенные к сцене счастливые лица зрителей и почувствовать беззаботную готовность театра принять всех. Он прошел через ворота с окошечками из черного стекла, по коридорам, тихим, словно больничные, где потные мужчины в чулках проходили мимо мальчика на цыпочках, не замечая ни его самого, ни его удивления от витающего вокруг запаха кладбища и обманутых ожиданий. Дело было в том, что в театр приехала на гастроли копенгагенская труппа, и в тот день примадонна заявила, что чувствует недомогание и выступать не сможет. Адонис прошел мимо ее гримерной, прокрался мимо директора, дирижера, врача и автора. Все они через закрытую дверь пытались уговорить примадонну сыграть еще раз, ну хотя бы раз, ради публики, еще раз позволить им лицезреть то, за что ее так любят, — ее улыбки сквозь слезы с оттенком безумия. То, ради чего публика не раз распрягала ее повозку и сама везла ее домой после представления в Королевском театре. Дива еще раз прокричала: «Нет, нет!» и «Оставьте меня в покое!», — а Адонис меж тем нашел в подвале рабочих сцены и каких-то мастеровых — итальянцев и опустившихся актеров, чьи шрамы и тюремная бледность делали их похожими на статистов, в качестве которых они время от времени действительно выступали. Он спросил, нет ли для него работы, и когда почувствовал сомнения насчет его возраста, на лбу у него появились следы лет, которые он не пережил, по уголкам рта — морщинки страдания, которое всерьез еще ни разу не коснулось его беззаботной натуры, а челюсти свело от отвращения к жизни, отвращения, которое ему никогда не доведется узнать. Он сообщил, что ему уже исполнилось восемнадцать, и в тот же момент стал выглядеть старше. Его спросили, готов ли он выполнять обязанности разнорабочего, и его спина тут же согнулась как будто от тяжести таких грузов, которые ему еще не приходилось таскать, после чего его приняли на работу. Через неделю, в течение которой ему пришлось разве что мести пол, ему велели перенести пятьдесят огромных рулонов синего холста, и тут-то его и разоблачили. Он взялся за один из рулонов, но не смог даже сдвинуть его с места, и когда он понял, что рабочие за ним наблюдают, то сгорбился, сделал несколько движений руками, как бы приноравливаясь удобней захватить рулон, и заговорил низким голосом, но все было тщетно — они увидели, что он еще дитя.

И тем не менее театр не отказался от Адониса. Рабочих сцены снедало любопытство, сродни тому, что заставляет меня рассказывать о его судьбе, желание понять, что скрывается за всеми теми ролями, которые Адонису довелось сыграть, пытаясь не разочаровать ни одного живого человека, и, если получится, и ни одного мертвого. На самом деле, он мало чего требовал от жизни, ему хотелось лишь участвовать в той радости, которая окружает актера и ореол которой он заметил когда-то вокруг своего дедушки на том турецком базаре, оставаясь при этом почти невидимым и ни в коем случае не мешая никому. Театр принял его, поручив ему создавать волны в нашумевшей грандиозной постановке, и ему показалось, что он достиг предела своих мечтаний.

Представление называлось «Великое путешествие Сигурда вокруг Земного шара», и было оно компиляцией из произведений выдающегося писателя Хольгера Драхмана, очередной его попыткой удовлетворить всех, ну просто всех — без исключения.

Пьеса представляла собой беспримерный компромисс. Сюжет, с небольшими изменениями, Драхман позаимствовал из «Вокруг света за восемьдесят дней», но главным персонажем стал Сигурд Йорсальфар из знаменитой романтической драмы под тем же названием. Диалоги были взяты из нескольких его собственных незаконченных драматических произведений, и в антрактах он показывал эпизоды из современных фривольных сатирических сочинений, несколько смягчив их язык, а также позаботившись о том, чтобы в пьесе не было слова «немецкий», поскольку в этом случае Министерство иностранных дел никогда бы не разрешило ее из-за напряженной ситуации в Европе. Чтобы обеспечить себе благосклонность королевской семьи, он убрал все сцены в трактирах и малейшие намеки на проституцию. Дабы не оскорбить чувства членов общества по укреплению морали «Ночная стража», которое внимательно следило за репертуаром театра, он специально написал и вставил в постановку пять назидательных баллад, использовав мотивы современных псалмов, еще ему пришлось отказаться от брака Филеаса Фогга со вдовой Аудой, которую он обрек на смерть на костре вместе с умершим мужем. Кроме того, из-за театральных интриг постановку пьесы поручили полуслепому профессору — историку литературы, декорации — ученику директора Академии (тому самому Мельдалю, который на самом деле был братом Адониса), а роль путешественника Сигурда пришлось переписать, чтобы героиней стала женщина, поскольку театр должен был обеспечить своей примадонне главную роль. Пьеса имела оглушительный успех, и на премьере, когда билеты на последующие пятьдесят спектаклей, а также и на гастрольные представления по всей стране были уже распроданы, директор театра повернулся к Драхману.

— Вы непревзойденный мастер, — сказал он.

Писатель провел рукой по волосам, белым и мягким, словно взбитые сливки, и улыбнулся полубезумной улыбкой.

— Я непревзойденная шлюха, — ответил драматург.

В обязанности Адониса — вместе с семеркой других молодых людей — входило каждый вечер разворачивать синее полотно и управлять им. Полотно это изображало море в тех сценах, которые происходили на борту парохода «Монголия», и задачу свою Адонис выполнял так, что никто не мог предъявить к нему никаких претензий. Не поддаваясь соблазнам, он наблюдал, как его товарищи перенимают пристрастие актеров к спиртному и готовы оказать любые услуги пожилым мужчинам и женщинам, пытающимся продлить очарование представления, купив на короткое время возможность распоряжаться этими мальчиками, которые продавали себя в равной степени из жадности и любопытства увидеть изнанку общественной морали, фраков, шлейфов и длинных перчаток. Сам Адонис держался в стороне, потому что не хотел разочаровывать родителей, которых он понемногу уже начинал забывать, и потому что всерьез считал театральную сцену огромной и искусной машиной для облагораживания человека. Каждый вечер он с удовольствием наблюдал волшебное превращение, происходившее с актерами и зрителями, каждый вечер пьянство, истерики, неудачные и совершенные самоубийства, жестокий эгоизм куда-то исчезали и оставались лишь слезы и возгласы восторга, музыка и фейерверки, которые словно благодаря алхимической реакции заставляли зал рыдать, или взрываться, или торжественно молчать — так что слышно было лишь шарканье ног театральных служителей, время от времени выносивших на носилках тех офицеров, которые теряли сознание от душевного волнения, когда со сцены звучало:

— Мы датчане и навсегда останемся датчанами.

Поучаствовав в шестидесяти представлениях за шестьдесят дней, Адонис решил, что это и есть его жизнь. Благодаря его неизменной кроткой готовности прийти на помощь, директор и работники театра забыли о его возрасте и стали давать ему все больше и больше разных поручений. Теперь каждый вечер, когда он освобождался от своей последней технической роли, которых у него становилось все больше, его отправляли ночным поездом или почтовым дилижансом, а иногда верхом или на велосипеде, в очередной город, чтобы удостовериться, что местный реквизитор решил всегдашнюю безнадежную задачу и раздобыл бесплатно старинные диваны, королевские стулья или соорудил огромные триумфальные арки, которые требовались для представления на следующий день. Чтобы заполнять залы, привлекать в театр как можно больше зрителей и никого не разочаровывать, необходимо было расширять репертуар, и Хольгер Драхман, сам себе улыбаясь, сократил первоначальный спектакль вдвое, чтобы осталось место для представления «Под знаменем идеи». Речь в нем шла об условиях жизни рабочих, и горькая правда пьесы под конец подслащивалась сценкой «Дочь корсетных дел мастера», над которой невозможно было не смеяться, что все и делали, в особенности Адонис. Каждый вечер он, обессилевший, едва стоя на ногах, чуть не рыдал от счастья, что его окружают смех и аплодисменты.

Интриги внутри театра никак его не затрагивали. На каждом представлении он полностью отдавался иллюзиям, и этому не мешали ни нелепая мебель на сцене, ни местные статисты, выступавшие в сабо и иногда падавшие в оркестровую яму, ни крайне неподходящие помещения для спектаклей — нередко это были гимнастические залы или амбары, где с потолка свисали керосиновые лампы, болтаясь над пароходом «Монголия» и синим морем, которым мальчики, отвечающие за волны, управляли столь виртуозно, что зрители в передних рядах приподнимали платья и сапоги на пуговицах, чтобы те не промокли. Для Адониса все в театре дышало правдой, пусть даже это и был запах пудры, несгоревшего газа, просмоленных канатов, из которых делались парики, пыльных декораций и бензина, с помощью которого Адонис собственноручно выводил пятна с перчаток и кринолинов примадонны, и это в очередной раз убеждает меня в том, что Дания, вопреки распространенному мнению, страна отнюдь не бесстрастная, а напротив — самое неистовое место на карте мира. Ибо в какой другой культуре вы встретите такое двуличное поведение актрис: за кулисами, пока Адонис очищал от пятен их карнавальные костюмы, они тискали его, нашептывая, что могут научить его кое-чему в жизни, — он при этом не знал, куда от них деваться, — а на сцене они изображали нежных, тихих и трогательных девушек, светлых и поэтичных, после чего их поклонники и другие актеры, игнорируя стойкий запах бензина, осыпали лепестками роз их глубокие декольте. В какой еще культуре мы можем наблюдать столь абсурдную двойную мораль?

Иногда в памяти Адониса всплывали слова деда о том, что «жизнь, мой мальчик, это странствие по площадям и рынкам, и самое большее, на что можно рассчитывать, это на то, что Дух Божий за время выступления хотя бы раз снизойдет на актера». Адонис по натуре своей был слишком осторожным, чтобы поверить в божественное вмешательство, но никогда не возражал против этого мудрого высказывания. Он вырос под влиянием парадоксальных представлений своих родителей о честности и научился жить среди явно непримиримых противоречий. Теперь ему казалось, что стоит, пожалуй, признать правоту дедушки. В сознании Адониса его собственная жизнь тоже представлялась ему площадями, которые незаметно переросли в театральные залы и которых становилось все больше и больше, так как театру удалось получить достаточно денег для продолжения турне, и наконец наступил тот день, когда Адонис встретил Анну.

В представлении Анны и Адониса их встреча была чем-то вроде чуда, и они неустанно возвращались к ней, вспоминая все ее подробности. Оба они были убеждены, что встреча эта в каком-то смысле была спланирована, предопределена и неизбежна, и сама по себе такая мысль, конечно, крайне заманчива. Подобно Адонису и Анне все мы чувствуем потребность верить в какой-то высший смысл или уж, в крайнем случае, в возможность совершенно необыкновенного стечения обстоятельств. К сожалению, все это не так. Дело в том, что если присмотреться получше, то окажется, что пути Адониса и Анны много раз пересекались и до их встречи и что Адонис несколько раз выступал в том городе, где отец Анны читал проповеди, а значит и дочь его находилась где-то недалеко от кафедры. Если что и называть чудом, так это то, что они не встретились прежде, но это, по-видимому, можно объяснить отношением Торвальда Бака к театру — он всячески избегал его, считая дьявольским изобретением. Еще со времен копенгагенской молодости у него сохранились весьма превратные представления о водевилях. Только на водевили он тогда и ходил, и запомнились они ему как череда сцен с купающимися в шампанском девицами и какими-то рогатыми чудовищами. Директор театра Адониса со своей стороны опасался «Внутренней миссии» Торвальда Бака, и потому эти двое никогда не встречались и так никогда и не поняли того, что понятно нам с вами — что священник и директор театра, каждый по-своему, добивались одного и того же. Священник тоже старался развлекать своих слушателей иллюзиями, анекдотами и барочными диалогами, а директор в свою очередь был по-своему миссионером, который стремился донести Вечное Искусство до самой дальней деревушки. Правда о директоре и о театре, который на некоторое время поглотил Адониса, отчасти состоит в том, что все в нем мечтали открыть своим зрителям глаза на более светлую и чистую картину мира, чтобы когда-нибудь, на пустырях, после сноса сараев и амбаров, где они сейчас выступали, были построены театры, и чтобы в театры эти пришла просвещенная, знающая литературу и обладающая таким же хорошим вкусом публика, как и копенгагенская, перед которой уже не нужно будет играть эти опостылевшие балаганные попурри, напоминающие экзотических животных с переставленными местами лапами. Движимые этой мечтой и вечной нехваткой денег — что представляло собой еще одну часть правды, — театр, а с ним и Адонис, изъездили всю страну и выступали повсюду, да где только не приходилось им выступать, ведь искусство не должно чураться и самых убогих мест. Во время таких переездов в медленно ползущих поездах пути театра и Адониса, которые я тщательно прослеживал, множество раз пересекались с путями Торвальда Бака. Не однажды Торвальд, сжимая в руках цепь, тянущуюся с шеи Анны, оказывался в том же поезде, что и Адонис, всего в нескольких вагонах от него. Но только в Рудкёпинге возникли те обстоятельства, которые в любом случае возникли бы. Именно здесь Адонис вышел вдруг ненадолго на улицу, чтобы побыть в одиночестве — он, привыкший колесить по суше, внезапно вспомнил о море. Такие же мысли давно уже бродили в голове Анны, ведь море подсказывает пленнику, что заключение не будет длиться вечно, к тому же любой датчанин всегда ощущает, что окружен морем, и Адонис с Анной не могли не чувствовать этого. И вот мы добрались до того, что они стоят лицом к лицу на улице Рудкёпинга.

Когда они оказались рядом, а толпа верующих в это время двигалась дальше к церкви, Адонис, бросив взгляд в сторону клетки, Торвальда Бака и одетых в темные одежды мужчин и женщин, спросил:

— Они не станут плакать, когда поймут, что тебя нет с ними?

Анна взяла его за руку.

— Им о себе надо плакать, — ответила она и пошла вместе с Адонисом к театру.

Я не знаю, была ли это Любовь с первого взгляда. Вопрос интересный, потому что именно такая любовь считается особенной, хотя, на мой взгляд, она похожа на ту самую иллюзию, в которой участвовала Анна, когда позже тем же вечером помогала Адонису приводить в движение синее полотно моря. Но это как раз совершенно неважно, важно лишь то, что на следующий день, когда Адонис собирался сесть в поезд, который должен был увезти его из Рудкёпинга, ноги перестали ему повиноваться. Это произошло как раз в тот момент, когда вскрыли завещание бабушки Амалии и когда остальные актеры и большинство жителей города внезапно ощутили, что находятся в руках высших сил, но Адонис в этот момент был глух ко всему вокруг и осознавал только одно: ему необходимо снова увидеть Анну, и как можно скорее, лучше всего — прямо сейчас. При этом тогда он даже не знал ее имени.

Часть вторая

Адонис и Анна

О доме в Кристиансхауне

О бедности

1919–1939

В последующие месяцы Адонис впервые в жизни ощутил хорошо знакомое всем датчанам желание: оказаться подальше от своего нынешнего местонахождения. Без всякого удовольствия выполнял он свои постоянно усложнявшиеся обязанности и постепенно худел, потому что терял аппетит, становясь каждый вечер свидетелем театральной любви и противоречивой морали в тех двух водевилях, которые прежде приносили ему радость, а теперь вызывали тошноту. Чувствовал он себя скверно, но все равно продолжал работать. Ответственность перед окружающими пересиливала желание все бросить и уехать, что свойственно многим людям, да и мне тоже. Если бы не чувство долга, у меня вряд ли хватило бы терпения следовать за гастролирующим театром по датской провинции до самого того дня, когда лихорадка, скорее всего, лишила бы Адониса последних сил, если бы под синим холстом, сразу же после взрыва парохода «Генриетта» на рейде Ливерпуля, он не почувствовал внезапного прикосновения ко лбу, после чего из тьмы перед ним возникло лицо Анны.

Непонятно, как Анне удалось найти Адониса. Когда опустился занавес и зажегся свет, Адонис увидел ее всю, покрытую бурой дорожной пылью, ее башмаки со стоптанными каблуками и младенца в платке, перекинутом через плечо. Она настолько обессилела, что не могла говорить, и тем не менее глаза ее светились ему навстречу пронзительным светом любви и силой воли, не терпящей возражений. Вот почему на следующий же день он попросил начальство выплатить ему жалованье. Чтобы не вызвать подозрений, он сообщил, что хочет отправить матери вышитые скатерти и открытки со сценами из спектаклей театра — все эти объяснения придумала Анна. Как только он получил деньги, они с Анной и ребенком сразу же сели в поезд и покинули город. Таким образом Адонис нарушил свои обязательства перед театром. У него самого на это вряд ли хватило бы смелости, но Анна понимала, что надо уезжать, потому что театр никогда не примет ее и никогда не позволит ей ездить вместе с Адонисом. Ее бы просто отослали домой: она была несовершеннолетней и к тому же они не были женаты, и последнее обстоятельство было серьезнее всего — многие из постановок театра именно от этого и предостерегали.

Адонис не хотел ее огорчать и поступил так, как хотела Анна, хотя он был растерян и переживал, ведь ему никогда прежде не приходила в голову мысль, что он сам может распоряжаться своей жизнью. Но, строго говоря, в принятии решения он не участвовал, это Анна решила, что они сядут в поезд, покинут Рудкёпинг, театр, детство, провинцию — и отправятся в Копенгаген.

В каком-то смысле город их ждал, и то, что «город их ждал», — это не просто красивая фраза, это еще и исторический факт: в каком-то смысле Копенгаген был их судьбой, но тогда ни Анна, ни Адонис этого еще не знали. Вначале на сам город беглецы вообще не обратили внимания. Выйдя из поезда посреди какого-то альпийского пейзажа из камня и металлических конструкций, они не испытали обычного для провинциалов потрясения. Все потому, что Адонис на самом деле не видел никого, кроме Анны, а Анна ничего вокруг не видела, кроме настоящей цели их путешествия, и именно к этой цели она и повела Адониса после того, как они прибыли на Центральный вокзал. Она никогда прежде не бывала в Копенгагене, но тем не менее без труда нашла дорогу к гавани и к продуваемой всеми ветрами набережной Лангелинье. Тут они остановились — двое детей, прижавшись друг к другу, с маленьким ребенком и практически без всякого багажа. Набережная Лангелинье занимает важное место в нашем повествовании, это набережная грез, и спроектировал ее брат Адониса Мельдаль. Лангелинье была задумана им как некий образ Дании: приветливая, величественная, украшенная памятниками, напоминающими о прошлом, и в то же время современная и устремленная в будущее. У каменного причала набережной стоял трансатлантический пароход «Фредерик VIII».

Анна с Адонисом оказались на причале за час до его отплытия, и до самого отхода стояли, разглядывая огромное судно, белая эмаль которого впитала в себя солнце других широт. За этот час они прочувствовали надежды целого континента — надежды на бревенчатые домики, золотые прииски и бескрайние просторы, где уже нашли пристанище множество других людей, которые, как и они, ошибались и нарушали закон. Анна стремилась сюда, потому что интуитивно понимала, что между ней и той молодостью, которой у нее никогда не было, должен пролегать хотя бы один океан. И если они все же так и не уехали, если они все-таки остались на набережной, когда величественное судно — сверкающее, гордое обещание свободы — отошло от причала, то это лишь потому, что Адонис остановил Анну.

В последнюю минуту, как раз когда Анна уже приняла окончательное решение, он кое-что вспомнил, и остался на месте, отказываясь последовать за ней — что вообще-то было на него совсем не похоже. Остановили его не какие-то серьезные мысли, а совершеннейшая безделица, картинка, которая много раз возникала в его сознании. Он вспомнил, как однажды, когда был еще ребенком и вместе с отцом участвовал в краже, они, нагруженные бухтами веревки и Библией, которую Рамзес прихватил с собой, подумав, что она пригодится сыну перед конфирмацией, проходили мимо небольшой кладовой и через полуоткрытую дверь увидели старика. Они остановились перед дверью, поскольку Рамзес, вероятнее всего, хотел показать Адонису, что можно совершенно спокойно относиться ко времени, даже теперь, между свободой и заключением под стражу. Но сейчас, стоя на продуваемой всеми ветрами набережной перед огромным пароходом, Адонис увидел причудливое строение из серебряных американских монет, и застывший взгляд старика. Это воспоминание заставило Адониса удержать Анну от отъезда в Америку. В следующую минуту он быстро увел ее из порта, потому что порт одновременно и манил Адониса, и пугал. Адонис боялся всего незнакомого, боялся долгих путешествий — страх, знакомый и мне. Отчасти поэтому я стараюсь писать как можно короче и только о том, что было на самом деле.

И вот Анна и Адонис встретились с Копенгагеном.

Они поселились в квартирке в Кристиансхауне, в доме, дальняя стена которого выходила на узкий канал, а чтобы добраться до входа, нужно было пройти по закоулкам, сквозь лабиринт дворов, через внезапно возникающие проходы и подворотни. Когда они впервые увидели свое будущее пристанище, верхние этажи освещало закатное солнце, а из-за голубого марева, поднимавшегося от канала, казалось, что все это внушительное строение вот-вот отправится в плавание в туманное море.

— Это корабль, — сказала Анна.

В ту же минуту она вдруг поняла, что дому этому суждено уйти в небытие, но ничего не сказала, так как чтобы получить здесь хотя бы две комнатенки, им с Адонисом пришлось добраться до тесной запыленной канцелярии на окраине города, где щуплый клерк заставил их подписать бумагу, что они не социалисты, и что у них нет — и никогда не будет — детей, и что они обязуются соблюдать правила. Вся процедура сопровождалась его рассуждениями о том, что бедняки того и гляди начнут размножаться, как крысы, полезут изо всех щелей именно в тех домах, управление которыми возложено на него, и заполонят весь город, словно восставшие из могил призраки.

Дом находился в богом забытой части Кристиансхауна, куда полиция давно уже перестала посылать патрули и где единственным уличным освещением были масляные лампы прошлого века, толку от которых все равно было немного, потому что фонарщики боялись узких здешних улочек так же, как и полицейские. Впервые в жизни у Адониса появилась крыша над головой, при этом, можно сказать, своя собственная. Теперь ему не надо было постоянно переезжать с места на место, и он был счастлив, потому что был полностью поглощен своим чувством и потому что по вечерам мог открыть дверь ключом, а не отмычкой, и вместе с Анной раствориться в любви, и ему больше не нужно было, как всем в его роду, бояться, что кто-то им помешает, настигнет их или вдруг внезапно распахнется дверь.

С самого начала Анна чувствовала, что они оказались в какой-то Атлантиде, при этом она никому не смогла бы объяснить это свое ощущение, но именно оно, как мне кажется, проливает новый свет на гибельный мир трущоб и, к примеру, на этот дом. Я всегда считал его обычным доходным домом, возведенным на скорую руку для сдачи жилья беднякам, этакой иллюстрацией унылых городских будней тех людей, жизнь которых представляет собой один длинный, монотонный серый день. Но на самом деле Анна оказалась права — все обитатели дома находились в пути, все это сообщество: проститутки, пролетарии, дети, домохозяйки, живущие на пособие бедняки, лавочники, страдающие чахоткой молодые люди, собаки и крысы — все они верили в то, что их дом, эта неподвижная махина, в любую минуту может оторваться от берега и увезти их по морям в более теплые и более счастливые края.

В первое время Анна с Адонисом жили своей любовью и теми деньгами, которые Адонису выплатили в театре. Деньги эти быстро таяли, поскольку любовь усиливала аппетит, и они покупали портвейн, фрукты, пирожные. Все это они поглощали лишь тогда, когда вставали с постели, чтобы посмотреть, как солнце освещает желтые стены домов или как восходит луна над церковью Христа Спасителя, возвышавшейся прямо напротив тюрьмы, откуда Рамзес Йенсен в свое время бежал, чтобы разыскать своего отца и отомстить, что в очередной раз напоминает нам о том, сколь малое расстояние отделяет любовь детей от грехов родителей. Некоторое время спустя Адонис нашел работу, а Анна принялась изучать окружающую ее жизнь.

Когда она впервые попыталась обойти дом вокруг, то сразу же потерялась в лабиринте переулков и проходных дворов. Оказалось, что все первые этажи и подвалы заняты кабачками, кафе или танцевальными заведениями, и во всех их названиях обязательно присутствовали иностранные, экзотические слова, а под потолками висели клетки с попугаями и гекконами, привезенными теми самыми матросами, которые сидели у дверей и равнодушно смотрели на проходящую мимо девушку. Анна без всякого страха встречалась с ними взглядом и догадывалась, что эти на всю жизнь загоревшие мужчины, повидавшие весь мир, живут своими мечтами. И в этом Анна была совершенно права. Иностранные названия питейных заведений вызывали у них в памяти ласковый климат Бекии, Парамарибо или Байи; позже, уже на другой улочке, они переживали недолгие, но жестокие шторма Огненной Земли и рушащиеся стены воды 40-х широт, после чего их относили на руках в кровать, чтобы они могли и дальше мечтать о воображаемом плавании. С ребенком на руках Анна бродила по длинным коридорам, где обитали проститутки и где через открытые двери она разглядывала развешенные по стенам дешевые цветные картинки, якобы изображающие тихоокеанские острова, куда эти женщины надеялись попасть, скопив денег от торговли своей датской любовью, которая не могла привести их никуда, кроме Преисподней, о чем они, конечно, не могли не знать. В каждой из квартирок, куда она заглядывала, она чувствовала те же надежды и какую-то дальнюю цель. Пытаясь справиться с бедностью, обитатели устраивали у себя игорные притоны пли семейные мастерские, где они делали зажигалки, или прищепки, или же писали письма Фройхену[22] или Амундсену, предлагая себя в качестве участников следующих экспедиций.

Весьма вероятно, что Анна могла понять все эти устремления, которым не суждено было сбыться, это очень напоминало ей детство, и вокруг были такие же бедняки, как и в Лаунэсе. Несмотря на свою, в общем-то, счастливую жизнь, иногда по утрам она просыпалась с острым чувством сострадания к этим людям, к себе самой и к Адонису, которому на самом деле тоже было нелегко, и чувство это лишало ее всяких сил. Об этом сострадании я буду говорить с осторожностью, потому что это может увести нас в сторону от нашей истории, но важно, что мы, как и Анна, понимаем: все обитатели огромного дома полагали, что с каждым днем они приближаются ко всем четырем частям света. Конечно же, в своих представлениях они были крайне непоследовательны: вместе с желанием оказаться далеко-далеко, они ожидали, что мир вокруг них рано или поздно вновь превратится в датскую деревню. Все они бережно хранили собственные воспоминания или воспоминания родителей или бабушек и дедушек о той провинции, откуда когда-то приехали, и воспоминания эти, которые со временем становились все более радужными, заставляли их заполнять свои жилища растениями в горшках и надеяться, что тоненькие ростки, пробивающиеся между булыжником на мостовой, свидетельствуют о том, что природа приближается к городу. Многие из них вступали в садоводческие кооперативы на острове Амагер, где на маленьких клочках земли выращивали овощи и привозили их домой, видя в этом знак, что город наконец-то сдает позиции, и только мы с Анной, способные оглянуться назад, понимаем, что весь этот лук и картофель и вся эта клубника свидетельствовали как раз об обратном.

Только Анне удалось заметить тот миг, когда они с Адонисом слились с городом. Однажды утром, вскоре после того как они поселились в своей квартирке, они проснулись в полной уверенности, что видели тот же сон, который снился всем обитателям дома, да и всем жителям Копенгагена, и это был сон о Деревне. Сон этот знаком и нам, он безнадежно сентиментальный и, наверное, очень далекий от действительности, но тем не менее притягательный, и для меня тоже. В то утро он же разбудил и братьев Адониса: Х. Н. Андерсена из Восточно-азиатской компании, бывшего министра юстиции Альберти и призрак архитектора Мельдаля, который в то утро увидел свои творения такими, какими они были на самом деле, — тяжелые фасады, опирающиеся на шаткие фундаменты, хрупкие мечты о надежности и достоинстве, которые этим утром предстали перед ним как ночной кошмар. Вместо них ему захотелось увидеть речки, острова или те обочины дорог, на которых в детстве они останавливались с родителями, чтобы перекусить. В это мгновение все они услышали далекий перезвон церковных колоколов посреди тишины, о существовании которой они давно позабыли, в этот миг они, и все люди в Копенгагене, оказались вместе, а значит, и эти потерявшие друг друга братья, которые не поздоровались бы на улице, даже если бы узнали друг друга. Можно, конечно, удивляться, что множество таких разных людей способны объединиться в общем стремлении к идиллии, которой никогда не существовало, но мне кажется, у нас есть все основания для гордости. Ведь где еще, кроме Дании, людям, которые ежедневно воюют друг с другом, может всем вместе присниться мечта, которая не имеет никакого отношения к реальности? Можно, конечно, предположить, что некоторые из этих мечтателей, а это, строго говоря, все население Копенгагена, извлекли для себя урок из этой тоски по единению и природе, но похоже, это не так, ни у кого в памяти ничего не осталось, во всяком случае у Мельдаля. Он даже не смог вспомнить слова, сказанные ему в тюрьме отцом, и не успел прийти в изумление — как все мы — от того, что спроектировал половину Копенгагена и потратил полжизни на создание геометрически правильных зданий, чтобы преодолеть нерегулярность природы, и в то же время мечтал о садах. Тем самым он заместил одну мечту другой, которую в свою очередь уравновесил третьей, пока не выяснилось, что с действительностью он сталкивался крайне редко, и уж точно не в это утро, когда он утирал пот со лба кружевным воротником своего погребального одеяния и ощупывал на груди крест ордена Даннеброг, который остался при нем даже в гробу, и гадал, а по ком же это звонят?

Дольше всех помнила об этом событии Анна, но со временем забыла, наконец, и она.

Жизнь Адониса в эти годы на первый взгляд похожа на танец в никогда не меркнущем солнечном свете, она состояла из вереницы счастливых совпадений. Вот почему я подумал: а не является ли удача своего рода рекой, чем-то вроде потока времени? Если так, то все становится ясно — Адониса еще в детстве подхватила и понесла волна, и вот, благодаря ей, здесь, в Копенгагене, он нашел работу в компании «Датские сахарные заводы» как раз в тот день, когда они с Анной истратили последнюю крону. Когда четыре дня спустя он потерял эту работу, потому что завод сгорел, он сразу же нашел другую, и объяснить это можно только исключительным, феноменальным везением. Так уж получилось, что как раз в ту ночь, когда загорелся завод, Адонис спал как убитый в объятиях Анны и поэтому не слышал криков и, в отличие от других рабочих, которые провели у здания всю ночь, не видел потоков расплавленного сахара, растекавшихся как лава по заснеженным улицам. Когда он утром пришел на работу, все остальные, в безысходном свете занимающегося дня, уже отправились навстречу безработице, и поэтому именно он оказался на снимках, сделанных явившимися на пепелище репортерами, которым нужно было при дневном освещении запечатлеть то, что осталось от предприятия. К этому времени завод походил на выгоревшую карстовую пещеру, потому что вода, которой тушили пожар, стекая с покрытых копотью стен, замерзла и превратилась в огромные сталагмиты, и на снимках сидящий на них Адонис казался Аладдином из сказки. Фотография Адониса оказалась на первых полосах газет, перед статьями, в которых журналисты недвусмысленно намекали, что именно он руководил спасательными работами, в то время как на самом деле он все пропустил, а если что и сделал, так это стащил несколько кусков жженого сахара, которые ему удалось отковырять от тротуара. Из-за этой фотографии и статей в газетах директор завода лично отправил Адонису письмо с благодарностью и денежное вознаграждение и предложил ему место на новом сахарном заводе, который строился за мостом Лангебро, неподалеку от квартала Адониса и Анны. Он согласился — до работы было рукой подать. Еще ему не хотелось разочаровывать директора, к тому же ему очень нравился запах, стоявший в трюмах судов, которые доставляли с Кубы сахар в двухсотфунтовых мешках. Мешкам этим сильно доставалось от волн Северной Атлантики, и сахар сначала растворялся, а затем вновь высыхал, застывая коричневой, твердой как мрамор коркой, которую приходилось взламывать при помощи кирки и бура, после чего снова набивать двухсотфунтовые мешки и выгружать на берег, и это была тяжелая физическая работа, которой Адонису удалось избежать. В тропической жаре цехов с огромными плавильными котлами, где все остальные работали сдельно, его назначили кем-то вроде управляющего, надсмотрщика, и он не спеша прохаживался между рабочими. И объяснить это можно разве что тем, что удача еще раз поцеловала его в покрытый испариной лоб. Та же удача улыбнулась ему, когда неделю спустя он, повинуясь внезапному импульсу, вышел из цеха за минуту до того, как медная труба под потолком лопнула, обрушив вниз дождь кипящего сахара, в результате чего и этот завод закрылся на долгое время. Адонис даже не успел почувствовать себя безработным, потому что в тот момент, когда он выходил на залитую весенним солнцем улицу, мимо него как раз проезжала одна из повозок пивоварни «Карлсберг». Он еще закрывал за собой дверь, когда кучера на козлах как раз хватил удар. Адонис отвернулся и ускорил шаг, потому что всегда испытывал отвращение к смерти, но и тут удача сопутствовала ему. Какие-то прохожие стали кричать, звать на помощь, и он, следуя их призывам, вскочил на козлы и схватил поводья. Оказавшись на месте кучера, он в глазах окружающих немедленно превратился в молодого героя, укрощающего неуправляемых лошадей. На самом деле он просто сидел на козлах, стараясь не спугнуть лошадей, которым вообще-то не требовалось никаких указаний, они сами знали дорогу, и только это и объясняет, почему Адонис, ни разу до этого не управлявший повозкой, поздним вечером оказался у пивоварни в Вальбю, где снова стал героем и спасителем и ему тут же предложили работу покойного, и Адонису ничего не оставалось, как согласиться, потому что именно этого от него и ожидали.

Таким вот я представляю себе Адониса в те годы: на сталагмите, или на сходнях, или на кучерском сиденье на копенгагенских улицах. Он всегда оказывается выше всех, он всегда как будто на сцене, он всегда заметен на своем месте, его отличает грациозная элегантность, которую чувствуют окружающие. Даже когда он работал на сахарном заводе или выполнял поручения администрации «Карлсберга» или фабрики по производству льда, он никогда, ни разу не надевал рабочую форму, на нем всегда был черный костюм и белая рубашка и кружевной платок, неизменный со времен его работы в театре. Если вспомнить, каким был Копенгаген в двадцатые годы, то становится ясно, что жизнь Адониса в то время нисколько не похожа на жизнь большинства его жителей, может даже сложиться впечатление, что Адонис по-прежнему служит в театре и выступает в главных ролях. В те годы бастовали плотники, кузнецы и пекари, в том квартале, где жил Адонис, случалось, что люди умирали от голода, но кажется, он этого почти не замечал, словно все эти люди просто массовка, словно они статисты в каком-то представлении, где Адонис играет Счастливого Рабочего.

Но, очевидно, это все же не соответствует действительности, даже для Адониса жизнь — не сплошной театр. Тем не менее нельзя не признать, что дела у него идут лучше, чем у других, хотя и непонятно почему, во всяком случае, я этого объяснить не могу. Я вижу, как он каждое утро проезжает мимо бесконечных рядов безработных, которые собираются перед верфью в ожидании каких-нибудь аварийных работ, — представьте, ждут все утро, чтобы им разрешили выжигать заклепки, а он проезжает мимо толпы протестующих рабочих, которые постепенно подталкивают Данию к новым временам. Он не страдает от жары летом, он одет в теплую шерстяную одежду зимой, и сидя на козлах, он здоровается с мужчинами, машет рукой девушкам, разговаривает с лошадьми и всем своим видом излучает спокойствие.

Адонис ни разу не участвовал в драке, с ним никогда ничего не приключалось на дороге, он так и не вступил в профсоюз, и они с Анной никогда не ссорились. Всякий раз Адонис каким-то удивительным образом оказывается вне происходящего, он не начальник и не подчиненный, всякий раз, когда вокруг него сгущаются тучи, он поворачивается к ним спиной и идет туда, где светит солнце; жизнь его, словно мечта, мечта о человеке, который парит над всеми остальными, и мечта эта — часть правды. Но при этом я нисколько не сомневаюсь в том, что парение это не обходится ему даром, оно имеет свою цену. Не могу привести никаких тому доказательств, но я совершенно уверен в том, что Адонис не случайно поворачивался спиной ко всем неприятностям и бежал от них — это было повторением вечного бегства его родителей. В эти годы Адонис представляется мне человеком, который все время вынужден делать очень большие шаги, потому что ему приходится перешагивать через бездну, но при этом похоже, что такая манера ходьбы не особенно его утруждает. Подозреваю, что по большей части он ходит полуприкрыв или вовсе закрыв глаза, да, он, конечно, Аладдин, но при этом слепой, и такое сочетание не может не вызывать тревоги — слепой Аладдин, улыбающийся миру, которого он почти не видит.

Все это ясно продемонстрировало одно происшествие. Однажды ярким солнечным днем молодая женщина с миндалевидными голубыми глазами бросила большой апельсин сидящему на козлах Адонису. Он, конечно же, схватил фрукт, зависший в воздухе, словно большое оранжевое солнце, и когда гнилой апельсин лопнул у него в руках, как мыльный пузырь, он узнал женщину. Она жила в том же доме и была замужем за синдикалистом и политическим агитатором. Однажды она попыталась уговорить Адониса вступить в профсоюз, после чего он стал ее избегать, потому что не хотел обижать ни своих работодателей, ни ее и потому что на него произвели сильное впечатление три черепа, прибитые к стене в ее квартире. Она сказала, что это черепа трех последних полицейских, которые пытались проникнуть в их дом, чтобы арестовать одну из проституток. Теперь он встречается с ее насмешливым взглядом в толпе, но не сердится, не вскакивает с козел и не кричит ей вслед, он просто слегка поворачивается, изгибается, как будто собирается увернуться от чего-то или втиснуться в какой-то узкий проем, при этом по лицу его пробегает легкая судорога, и он тут же все забывает. Женщина остается далеко позади — копыта лошадей совсем недавно заливали свежей смолой. Адонис снова улыбается, и остается лишь одна неприятность, одна мелкая деталь, а именно неприятный запах гнилого фрукта.

Анна и Адонис дали дочери имя Мария. Первые годы жизни ребенка проходили на фоне ритмично сменяющихся светлых дней и кромешных ночей, так как в их квартале искусственное ночное освещение — отсветы богатых магазинов столицы — погасло из-за необходимости экономить газ. Взрослая Мария прекрасно знала, почему ее детство прошло в такой тьме. Ей все когда-то объяснила Анна, она рассказала дочери, что ограничения были последствием мировой войны, о которой она, похоже, знала все, при том что не читала газет и никогда не уходила далеко от дома. Адонис избегал новостей, потому что они почти всегда либо оказывались плохими, либо вызывали у него внутреннее негодование, но за мягкой сдержанностью Анны таилось огромное любопытство, и именно оно влекло ее к странствиям по их огромному дому. Вот почему ее, как и мать Адониса Принцессу и Амалию из Рудкёпинга, я отношу к числу тех женщин, в натуре которых кроется тяга к бродяжничеству, и поэтому утверждение, что в истории Дании к путешествиям были склонны только мужчины, представляется мне совершенно ошибочным.

Спокойное и защищенное существование для Марии закончилось однажды воскресным утром. Анна задумчиво поливала цветок на окне из бутылки из-под портвейна, и вдруг откуда-то до нее донеслась песня, которой, как ей показалось, она никогда прежде не слышала. В первой строке пелось о Таити, но только когда она услышала следующую строчку, она поняла, что поет она сама. Потом она увидела, что цветок на подоконнике — это орхидея, и, обернувшись, впервые заметила, что на стене висит изображение вулканов Азорских островов, а в шкафу стоят книги о путешествиях Амундсена и Хёга, и замерла на месте. Мария видела все это из кроватки, и это стало ее первым воспоминанием о матери: Анна в растерянности оглядывается, пораженная какой-то мыслью.

До этого мгновения Анна была наблюдателем. Она бродила по огромному дому, не проявляя ничего, кроме любопытства, не чуждого и мне, когда речь заходит об этом месте, которое на самом деле представляет собой вселенную, где, если внимательно присмотреться, можно найти все, все без исключения, сферы жизни. Анне даже довелось присутствовать на молитвенных собраниях проституток, вдохновленных идеями «Внутренней миссии», одним из основателей которой в свое время был Торвальд Бак. Теперь «Внутренняя миссия» добралась и до этих мест, напомнив Анне о ее детстве, ей вспомнилась смесь страсти, боли и запутанных моральных принципов, когда одна из проституток, забравшись на кафедру, прокричала, что пока Спаситель к ней милостив и пока у нее есть руки и она может раздвигать ноги, она не станет нищенкой и не будет жить за чужой счет.

Анна ни с кем не делилась своими мыслями, но она понимала, что слово «миссия» здесь имеет особое значение и что все эти параноики, домашние насильники и торговцы, которые готовы продать всё, то есть вообще всё, тоже считают, что у них есть миссия, и при этом ни один человек во всем доме не делает ничего для улучшения общества. Даже те, кто питал стойкую неприязнь к постоянной работе, кто посвятил всю свою жизнь борьбе с полицией и кто прятался в подворотнях, сжимая в руках обернутую газетой свинцовую трубу, были уверены, что возможно устроить себе лучшую жизнь, и лишь в отношении средств они не были согласны с профсоюзными лидерами, предпочитавшими мирный путь, солидаризируясь с сортировщиком сигар и членом Фолькетинга Стаунингом[23], министром без портфеля, который тоже жил в этом доме. Своим мирным путем профсоюзные лидеры предпочитали идти пешком, и Стаунинг не был исключением — он каждое утро шел вдоль каналов к себе в Министерство, а оказываясь в заграничных поездках, ходил от станции до гостиницы с чемоданчиком, тогда как других членов правительства везли в коляске, что говорит нам о том, что при ближайшем рассмотрении даже из этого всеми позабытого дома в Кристиансхауне надежды устремлялись ввысь, словно отпущенные в небо воздушные шарики.

До этого воскресного утра Анна никогда не считала, что у нее самой есть какая-то миссия, но теперь все прояснилось. Она вдруг отчетливо поняла, что началось какое-то движение. Увидев тропический цветок, книги и картинки, она почувствовала, что и она, и Адонис, и Мария скоро покинут это место, и тут произошло два события. Сначала она разделилась на нескольких Анн. На глазах у Марии ее мать покинула свое тело и все эти Анны двинулись в разных направлениях. Продолжалось это лишь секунду, но в это короткое время Анна оказалась одновременно возле своего ребенка, и на молитвенном собрании проституток, и в винной лавке, и у палаток торговцев, и рядом с женщинами, которые стирали белье во дворе, и в соседней квартире, где жена и дети столяра, вооружившись палками, сидели в засаде, ожидая возвращения домой пьяного отца семейства. На какой-то короткий миг Анна остро ощутила боль за всех этих людей, и не только за них, но за всех бедняков Кристиансхауна, и за всех детей мира, и за удивительно безнадежное и блеклое воскресное солнце на облупившихся стенах. В эту минуту Анна становится символом — как когда-то, у смертного одра сапожника в Лаунэсе, она стала нашей общей мечтой и одновременно историей о матери, сострадание которой не знает границ. К сожалению, это весьма уязвимая мечта, потому что если все остальные в это воскресенье почувствовали присутствие Анны, то Мария увидела, что ее мать исчезла, и в комнате от нее осталось лишь бессильное тело, а она, Мария, оказалась в полном одиночестве. Боюсь, что так оно и было, потому что как иначе Анна могла бы сопереживать всему населению Земли, не разделившись при этом на части, особенно когда вокруг так много несчастий, когда из-за тонкой перегородки доносятся вопли столяра, которого избивает его семейство, где-то в доме плачут от голода дети, а клиенты проституток громко возмущаются ростом цен. Как могла Анна сохранить свою целостность и защитить такого ребенка, как Мария, которая уже в младенчестве была загадкой, когда из своей кроватки то следила за Анной умоляющими глазами, то скалилась на нее? Конечно же, для Анны это было непосильно, и поэтому не будем оплакивать Марию, мы можем лишь удивляться способности детей бедняков, а значит и Марии, справляться с трудностями и выживать. Как в то воскресное утро, когда Анну что-то заставило покинуть комнату и Мария впервые в жизни лицом к лицу встретилась с одиночеством.

Да, конечно, Анна разделилась на несколько образов совсем ненадолго, не исключено, что все четыре стороны света требовали ее присутствия и ее сострадания лишь несколько минут, но для Марии время не имело значения, важно было само ощущение, внезапная, твердая уверенность в том, что ее бросили. Нахлынувшее одиночество она встретила молча, широко раскрыв глаза, без единой слезинки, с упрямством, какое и не снилось мягкой Анне и гибкому Адонису и которого никто из них так никогда и не смог понять. Судьба Марии будет напоминать судьбу, выпавшую многим детям из нашей истории, ведь их тоже не понимали родители. И возможно, это как-то свойственно двадцатому веку с его столь стремительными изменениями, что опыт родителей полностью и безнадежно устаревает к тому времени, когда детям приходит пора им воспользоваться.

Со временем именно Адонис стал лучше всех понимать Марию, как раз потому, что общался с ней с какой-то отстраненной легкостью, как и со всеми остальными людьми. Его нежное отношение к ней проявлялось в необычных, даже забавных ритуалах, например, по утрам, когда он брился в ее присутствии, изображая при этом голоса разных птиц, он вдруг говорил: послушай, Мария, ну-ка сбегай-ка вниз и проверь, не написали ли собаки на мой велосипед, после чего Мария бежала по кухонной лестнице, где на площадках к тому времени уже появлялись палатки бездомных, проверять, все ли в порядке с его большим черным велосипедом. Во дворе Адониса, как правило, поджидала толпа женщин, которые либо когда-то видели его повозку на улице, либо он у них что-то покупал, либо они, несмотря на шум машин, издалека услышали отголоски его смеха и не могли не прийти, потому что Адонис всегда притягивал к себе людей — казалось, что одним своим видом он внушает им веру в любовь, удачу и обретение смысла их жизни. Вот они поджидают его, не выспавшиеся, заискивающие, отчаявшиеся, и поэтому Марии приходится спускаться по лестнице вместе с отцом, демонстрируя тем самым, что он является кормильцем семьи и его следует защищать, в первую очередь от его же собственной слабости — он чувствовал себя совершенно незащищенным перед этими бледными лицами и яркими губами. Когда Мария, держась за руку Адониса, появлялась перед ними, она казалась им такой маленькой и несчастной, что женщины молча расступались и не бежали вслед за Адонисом, вот почему в такие дни его выход из дома приобретал какую-то особую торжественность. Все это немного напоминало похороны, и к тому же время от времени их появление сопровождалось колоколами церкви Христа Спасителя, которые вдруг ни с того ни с сего начинали звонить. Звонили они и в то самое утро, когда женщин у входа не оказалось, потому что Мария перед этим спустилась к ним и сказала: «Пошли прочь! Уходите! Чтобы вас тут не было!» И они подчинились, потому что девочка эта излучала какую-то скрытую угрозу, и Адонис в то утро это тоже почувствовал, но постарался поскорее позабыть об этом — к чему обременять себя лишними переживаниями?

Именно в это утро ему впервые изменила удача. Не то чтобы произошло что-то серьезное, какая-то беда, но появилось ощущение, что удача может закончиться, или, во всяком случае, в ровном потоке успеха возникают некоторые завихрения. Явившись на работу, он обнаружил, что его рабочего места больше не существует. В то время Адонис служил у торговца углем, где ему, наблюдающему за работой других рабочих, которые походили на африканцев, потому что их лица всегда были покрыты тонким слоем угольной пыли, удавалось сохранять ослепительную белизну своего шейного платка. В его обязанности входило, в частности, возить уголь и кокс в Тиволи. Этот парк остался единственным развлекательным заведением, избежавшим введенных ограничений на расходование топлива, — ведь именно в темные времена возникает потребность в ярких национальных символах. Но в то утро, когда ему с трудом удалось забыть проявленную Марией жесткость, он обнаружил заколоченные лавки, буквы на вывеске уже стерлись, а безработица и самая что ни на есть настоящая бедность вплотную подступили к Адонису.

Расспросив нескольких жителей переулка, он обнаружил, что свойственная большому городу способность все быстро стирать из памяти коснулась и торговца углем — уже мало кто его помнил, хотя еще вчера на этой улице работала его лавка. Любой другой человек пришел бы в отчаяние, но Адонис был совершенно спокоен. Он привык полностью полагаться на судьбу и расстроился только когда от старика на улице узнал, что теперь и уголь, и газ в Тиволи поставляются с ограничениями, поэтому волшебный сад отныне закрывают уже в одиннадцать вечера. Услышав об этом, Адонис прислоняется к закрытым дверям лавки, и можно подумать, что он размышляет, но это не так, он ждет удачу, он ожидает, что жизнь пойдет ему навстречу, и в эту минуту он больше всего похож на какого-нибудь тробриандца, ацтека или кикуйя в ожидании дождя. Этим утром — как бывало и прежде — в надеждах Адониса было что-то совсем не датское.

Он ждет час, а может, и два, но напрасно. И вот иллюзии рассеиваются, и сказка об Аладдине трещит по швам. Адонису на его черном велосипеде приходится возвращаться домой, и он больше не скользит над землей, как обычно, теперь он уже внизу, вместе с нами. Но очень скоро новая волна подхватывает его и несет вверх, и уже через четверть часа он — директор и совладелец пекарни, которую открывает во флигеле, во дворе его дома, один из его соседей и почитателей. Здесь они с Адонисом осваивают выпечку настоящего голландского печенья «спекулас», которое затем развозят по городам и продают на рынках. С работой у Адониса снова налаживается. У него по-прежнему чистые руки, ведь печет печенье его партнер. Адонису же остается развозить товар и лучезарно, обнадеживающе улыбаться покупателям, как он улыбался Марии, когда на следующее утро выезжал из ворот на своей новой повозке, и это была улыбка, которая все позабыла, но ничему не научилась.

А Анна вскоре после того, как Адонис стал торговать печеньем, занялась уборкой. Это исторический факт, а история — какая есть, такая есть, тут мне ни прибавить ни убавить, и мне незачем извиняться за какие-то события, на которые я никак не мог повлиять. Однако я вынужден просить вас с осторожностью относиться к слову «вскоре». Оно напоминает мне о том, что время — пусть оно и служит связующим средством в таком вот повествовании, как наше, — оказывается крайне зыбким понятием, в том числе и потому, что когда все эти события происходили, оно воспринималось совершенно иначе. К тому же у Анны на происходящее свой взгляд, она бы возразила, что ей и прежде случалось наводить дома порядок. Получается, что нам придется полагаться на то, как воспринимала время Мария, то есть дочь, если мы скажем, что «вскоре после этого» Анну «охватила уборочная лихорадка». Последнее выражение тоже совершенно не годится, ведь нет никаких оснований утверждать, что Мария когда-либо говорила так о матери или вообще употребляла такие слова, да и, может быть, они просто тут не подходят. И тем не менее ничего другого мне не придумать, эти слова лучше всего передают детский взгляд Марии на мать — на протяжении многих лет она наблюдала охваченного безумием человека, который изо всех сил стремится к безупречной, идеальной, фантастической чистоте.

Без сомнения, Анна всегда была человеком аккуратным и в детстве расстраивалась, когда ей не позволяли прибраться даже в собственной клетке. Но ее стремление к порядку не было каким-то особенным, она воспринимала мир целостным, включая всю его грязь. Чтобы объяснить, как именно происходили с ней изменения, нам придется обратиться к тому дню, когда все случилось, к тому дню, очередному воскресенью, когда Адонис где-то в Северной Зеландии торговал своим печеньем. В тот день Анна почувствовала удушливый, вязкий запах, который словно нож прошел сквозь перекрытия дома на второй этаж в их квартирку. Она пошла на запах, на первый этаж, где находилось танцевальное заведение, потом стала спускаться ниже, прошла подвалы, где обитали бездомные, затем спустилась еще дальше, в такой глубокий подвал, что даже коты туда не забредали. Анна оказалась в беспросветной тьме, где раздавалось монотонное бульканье. Чиркнув спичкой, она увидела, что пол покрыт слоем сероватого ила, который, как она было подумала, проникал сюда из канала, но тут вдруг почувствовала какое-то слабое шевеление под ногами. Такое движение мог заметить только человек, обладающий особо острой чувствительностью, и тут она поняла, что это опускается пол и что весь их огромный дом с множеством квартир просто-напросто уходит под землю, и значит, ему не суждено отправиться в плавание. С каждым днем он все глубже погружается прямо в грязь.

В тот же день она попыталась предупредить обитателей дома. Побледневшая и серьезная, прижимая к себе Марию, она обошла весь дом, чтобы всем всё рассказать — проституткам, торговцам, министру без портфеля Стаунингу и всем тем, кто не имел права голоса, потому что получал пособие по бедности, но всё было напрасно, никто ей не верил. Люди вежливо выслушивали мать с ребенком, смотревшую на них огромными темными глазами, и многие из них, как им казалось, припоминали ее. Может быть, она попадалась им в коридорах, когда с любопытством изучала дом, может, где-то в другом месте, но они не воспринимали ее всерьез. Ведь кто поверит молодой женщине, которая утверждает, что вы живете в тонущей Атлантиде, когда каждый знает, что живет в доходном доме, прибежище бедняков, на задворках Кристиансхауна. Только в винных лавках Анна нашла понимание — у матросов, которые согласились с ней, потому что сами жили возле подвалов и уже давно почувствовали эти злосчастные пресные запахи ила. К тому же у них за плечами была долгая жизнь, полная суеверий и всякого вранья, куда более очевидного, намного более откровенного, чем эти небылицы, которыми их тут потчевала эта милая девушка, и потому они привыкли всем верить, поверили и этой мадонне.

Анна решила предостеречь Адониса. Сначала она попыталась скрыть свое беспокойство, потому что он вернулся домой в приподнятом настроении. Печенье сегодня расходилось хорошо, и кроме того, ему удалось выступить перед публикой. Он подхватил Анну на руки, положил на кровать и принялся размахивать одеялом, напоминая ей о том времени, когда он изображал в театре волны на море, а потом они позабыли обо всем, совершенно обо всем, включая ребенка, и видели только друг друга и не спали до рассвета. Спохватившись, Анна опять стала серьезной и рассказала Адонису о том, что дом тонет, но что он мог ей ответить? Будущее для Адониса не существовало. Он здесь и сейчас, в настоящем времени, в понедельник, в лучах солнечного света, радовался запаху миндаля и пряному аромату печенья «спекулас», наготе Анны и смеху дочери, а потому ее тревогу он обратил в веселье, дескать, не стоит беспокоиться, дорогая, ведь небо сегодня такое голубое.

В то утро Анна начала делать уборку. Она начала с мытья покрытых лаком полов — терла половицу за половицей, пока пол не засверкал ровным, ярким блеском, затем медленно двинулась дальше. Анна никогда не суетилась, ее безумие не предполагало спешки, она просто работала — без перерывов, с настойчивым упорством, пока стекла не становились такими прозрачными, что голуби разбивались о них насмерть, решив, что можно пролететь сквозь дом, и пока все углы комнат не начинали сверкать белизной, словно ей удалось вычистить даже темные оттенки света. И тем не менее она никак не могла остановиться, а продолжала искать какой-нибудь изъян, который кроме нее никто бы никогда не заметил. Поиски эти вывели ее из квартиры на ступеньки лестницы, где она тихо, но решительно попросила бездомных убрать свои картонные коробки и соломенные матрасы, чтобы можно было подмести под ними. Из-за непрекращающейся уборки Мария с Адонисом все осторожнее и осторожнее передвигались по квартирке, где две комнаты и маленькая каморка застыли в торжественном ожидании, будто больница перед важной операцией, которую невозможно провести без этих сверкающих полов и отдраенных до металлического блеска кухонных стен. Адонис с Марией все реже раскрывали рот, боясь, что если будут слишком много говорить или смеяться, то от начищенных поверхностей что-нибудь отвалится. Анна их не ругала, ее стремление к чистоте никогда не выливалось в агрессию, но, уложив Марию спать, ей непременно нужно было тщательно уничтожить следы ужина и дневных занятий и убрать все на место. Адонис же в это время разглядывал ее, тщетно стараясь понять, откуда берется такая упрямая целеустремленность, из-за которой их дом стал похож на семейный склеп.

Со временем только Марии удалось хотя бы отчасти понять, что происходит с матерью. Все остальные восхищаются Анной. В те дни, когда она стоит во дворе, склонившись над огромным котлом, и, собрав все свои силы, одним движением отжимает простыни так, что их можно укладывать прямо в комод, без просушки, — если только не пора отбеливать их на солнце, в такие дни обитатели дома высовываются из окон, чтобы посмотреть на Анну. Ее развешенное для отбеливания постельное белье являет собой своего рода символ — ведь отбеливать приходится предметы столь интимные — и подтверждение того, что этой удивительной женщине удалось реализовать идеальное представление о Датской Домохозяйке, в которой страстная любовь соседствует с запахом хозяйственного мыла. Квартира ее служит обрамлением картины, изображающей честность, страсть и чистоплотность, и все это несмотря на юный возраст Анны и несмотря на то, что эта квартира, эти Райские кущи, находятся здесь, в этом кишащем болезнями доме, прямо над танцевальным заведением, поблизости от каморок проституток и окнами выходят во двор.

Только Мария заметила, что упорная настойчивость Анны объясняется не тем, что она нашла свое предназначение, а наоборот, тем, что она к чему-то стремится. Единственный раз она сказала об этом матери, когда та, стоя на четвереньках, методично оттирала плинтусы спиртом, и в глазах Марии походила на ученого, какого-нибудь увлеченного зоолога, и даже мне ясно, что перед нами не примирившаяся с жизнью женщина. Она поставила перед собой цель, и цель эта — жалкая, мещанская, заранее обреченная на провал мечта о том, чтобы довести дело до конца и победить последнего, самого распоследнего микроба. Марии тогда было пять лет, но несмотря на некоторое заикание, она уже так владела языком, как ни Анна, ни Адонис никогда не будут владеть. Когда она задала матери вопрос об «этих с-с-стеклах», то Анна — отделавшись каким-то ничего не значащим ответом — вдруг остановилась, тщетно пытаясь понять, о чем ей напоминает этот обмен репликами. Больше Мария никогда не поднимала эту тему, она почувствовала, что толку в этом не будет, и полагаю, она была права. С каждым днем Анна становилась все серьезнее и серьезнее, хотя Адонису она говорила, что просто взялась за ум и теперь пора засучить рукава, чтобы у них был приличный дом, и да, пусть мы бедны, но мы честные люди, и у нас очень, очень чисто.

Хотя все, что говорила Анна, казалось правдоподобным и убедительным, ею все-таки овладело безумие. И вот уже она попросила врача одолжить ей ненадолго микроскоп, который открыл перед ней новую преисподнюю. Как-то раз, когда Мария пришла со двора обедать, она обнаружила, что входная дверь заперта, а щели заклеены, потому что мать распылила в квартире газ, борясь с насекомыми. Едва проветрив квартиру, Анна снова закрыла окна и дверь и на полу посреди кухни подожгла на блюде какой-то желтый порошок, от чего все комнаты мгновенно наполнились дымом. Повиснув под дезинфицированными потолками, он в течение нескольких недель не выветривался, из-за чего всему семейству пришлось ночевать с бездомными на лестничной клетке, и даже там у всех неотступно першило в горле.

Прошло семнадцать дней, пока они вновь смогли вернуться в квартиру, и как раз число семнадцать Анна предвидела, потому что стала верить в предзнаменования, опровергая тем самым миф о том, что в Копенгагене в начале просвещенного двадцатого столетия с религией и суевериями было покончено и что, если в городе чему-то и поклонялись, то только прогрессу. И Анна вовсе не была исключением. В то же самое время, когда она увидела число семнадцать, наблюдая за пируэтами птиц в небе над двором, тайный советник Х. Н. Андерсен стал видеть предзнаменования в том, как его подчиненные поворачиваются лицом к стене, когда встречаются с ним в коридорах Восточно-азиатской компании, Мельдаль также верил в предзнаменования, а в Кристиансборге[24] Стаунинг голосовал за некоторые инициативы правительства, руководствуясь формой и траекторией колец поднимающегося к потолку сигарного дыма, так что не одна Анна верила в подобные вещи, но она этого не знала и потому молчала. Вот почему никто, кроме нее, даже не подозревал, что они проведут на лестнице семнадцать дней и что к ним опять подбирается бедность, потому что Адонису становилось все труднее и труднее продавать печенье.

Адонис почувствовал, что у Анны появилось какое-то новое беспокойство, когда она стала обращать больше внимания на всякие незначительные мелочи. Он заметил, что по утрам она рано просыпается и лежит не шевелясь, широко открыв глаза, полные беспокойства, в ожидании того, каким окажется первый звук с представляющего теперь угрозу двора, а стоя у плиты, она могла надолго застыть, следя за пылинками, которые вопреки всей ее уборке все так же плясали в лучах солнца. Когда он однажды спросил ее, боится ли она чего-нибудь, она посмотрела на него одновременно с состраданием, грустью и торжеством.

— Мы погружаемся в грязь, — сказала она.

После этого Адонис оставляет ее в покое, он ее ни о чем не расспрашивает, он готов сделать все, что в его силах, чтобы ее прекрасные глаза никогда не видели бед. Он просто гладит ее по щеке, по той части столь любимого им тела, которая более всего подходит в данном случае. Если погладить домохозяйку по щеке, то создастся впечатление, что сказанное — не более чем причуда, всего лишь плод воображения человека, отягощенного бедностью и непрерывным трудом.

Я как будто вижу фотографию: Адонис гладит Анну по щеке. Но в ту же минуту он отдергивает руку, и его улыбка застывает. Строго говоря, может быть, и не в ту минуту, а через неделю, через месяц или через полгода, но отсюда, с моего места, кажется, что он в ту же секунду отдергивает руку и становится серьезным. Он понимает, что дом, в котором он живет, родной дом его ребенка, обрамление их любви и тихих вечеров, находится на краю гибели.

Окончательно ему все стало ясно, когда он обнаружил, что танцевальное заведение, которое прежде находилось под их квартирой, исчезло. Заведение называлось «Мыс Горн», название это придумал владелец, в прошлом чемпион мира по борьбе в тяжелом весе Сёрен М. Йенсен. Оно напоминало ему о фотографиях лагун и пальм, украшавших стены в раздевалках его молодости, когда великий Бек Ольсен предсказал, что когда-нибудь Сёрен откроет пивную — ведь где борьба, там и питейные заведения. Позднее, когда матросы, которым довелось огибать мыс Горн и которые спустя много лет отлично помнили его скалы — открытый всем ветрам, серовато-железный череп посреди кипящего моря, рассказали ему, как на самом деле мыс выглядит, он все равно решил не менять название. Старый борец чувствовал, что в самом названии есть какая-то терпкая тоска, очень даже соответствующая его заведению. В будние дни здесь кормили и наливали, в темноте задних комнат играли в азартные игры, и какие-то незнакомые холеные молодые люди принимали ставки. По пятницам и субботам Сёрен М. Йенсен, сделав уборку, открывал двери для организованных вечеринок, и тогда заведение словно преображалось. Вместо разухабистых моряцких песен звучали скрипки, флейты и фортепьяно, потому что и в этом бедном квартале, да и вообще среди рабочих действовали строгие моральные правила. Родители должны были провожать своих дочерей в «Мыс Горн» и потом забирать их оттуда, чувствуя, и чувство это позднее подтверждалось, что добродетель — это такая скорлупа, которая у молодых людей легко может дать трещину и рассыпаться. Вот почему Адонис, все чаще возвращаясь домой в сумерках, нередко спотыкался о пары, лежащие на лестничной площадке или прямо на земле. Позднее, когда эти любовники вступали друг с другом или с кем-то еще в брак, или же оставались холостыми, их моральные принципы, как правило, твердели, пока снова не превращались в скорлупу, которую возможно донести до следующего поколения, чего я, по правде, никак не могу понять, но вот прямо сейчас, в эту летнюю ночь, когда Мария бежит навстречу Адонису, в «Мысе Горн» царит атмосфера римской оргии или бала эпохи Возрождения. Адонис с Марией стоят перед этим залитым светом дворцом, любуются люстрами, красными плюшевыми гардинами, слышат заливистый смех, который Мария никогда не забудет, и берущие за душу мелодии, которые слышны и наверху, в их квартире, где Анна улыбается приветливо, но отсутствующе, потому что теперь не очень уже понимает, что именно находится этажом ниже.

С каждым днем дом все больше и больше оседал. Однажды утром Адонис как обычно поздоровался с борцом-тяжеловесом, который сидел на низеньком стульчике и грелся на солнце, и в этот момент арочные окна его заведения, линялые маркизы, облупившийся желтый фасад и вывеска с пальмами выглядели как обычно, более или менее как обычно, разве что входная дверь, как Адонис потом вспомнил, показалось ему какой-то очень уж низкой. На следующий день от борца-тяжеловеса, темных комнат, букмекерской конторы и пальм не осталось и следа.

Сначала Адонис решил, что фасад отремонтировали, что из-за бедности и конкуренции пришлось спешно что-то в заведении переделать, но потом понял, что это не так, потому что исчез не только «Мыс Горн», исчезли и остальные кабачки: «Палермо», «Мыс Доброй надежды» и кафе «Поместье барона». Осталась только вывеска, с выведенным желтым по зеленому фону названием «Гранд Батам», прежде висевшая над борделем, да мраморный цилиндр от электрического гладильного катка, который кто-то вытащил из прачечной и оставил на тротуаре.

И вот Адонис стоит и смотрит на все это, и мне кажется, я чего-то от него ожидаю. Похоже, настала пора осознать: удача заканчивается и невозможно жить в Копенгагене 1920-х годов, продолжая считать, что все само собой образуется. Ведь единственное, в чем тут можно быть уверенным, что и не заставит себя долго ждать, так это унылая нищета. Вместе с тем я прекрасно понимаю, почему так думаю, все дело в моей сентиментальности. Это из-за нее я кричу сквозь бесконечную вереницу лет, через разделяющие нас с Адонисом препятствия, и в первую очередь через черту, отделяющую жизнь от смерти: «Да возьми же ты, черт возьми, себя в руки. Вспомни, что у тебя есть жена, которую неуклонно съедает безумие, она без устали трет и моет, будто уборщица в бане. У тебя есть дочь, демонстрирующая такой цинизм, какого не было ни у кого из преступников в твоем роду. Прислушайся, наконец, к предостережениям Анны, это последний звонок перед последним актом. Еще немного — и твой дом уйдет под землю!»

Но все без толку. И, кстати, я не знаю, как построить мост назад в прошлое, но уж эмоции тут точно не помогут. Придется взять себя в руки и рассказать о том, как все было на самом деле. О том, как Адонис был потрясен, как и я сейчас, этой необъяснимой бедой. Да, конечно, это доходный дом, своего рода памятник погоне за наживой, но не может же целый дом просто так взять и уйти в землю? Такое может случиться где-нибудь за границей, скорее всего в каких-нибудь южных странах, например, в Венеции, где Адонис в детстве, чтобы порадовать отца, попробовал однажды обчистить карманы желающих покататься на гондолах. Но Венеция далеко, и построена она на сваях и песке, в то время как Кристиансхаун покоится на гораздо более надежной почве, а именно на дерьме и отходах чуть ли не со времен Кристиана IV.

Вместе с Адонисом нам стоило бы поразиться жизненной силе тех обитателей дома, чьи квартиры только что, за последние сутки, поглотила земля. Они сразу же со всем оставшимся скарбом перебрались в дальние флигели или на задние лестницы к бездомным. Несмотря ни на что, эти люди сохранили завидное терпение, благодаря которому они настолько смирились со своей бездомностью, что, похоже, уже начали забывать, как они жили буквально вчера, развели огонь прямо на площадках и принялись готовить на нем еду. Остается только удивляться, как этот дом, представлявший собой ловушку для огня, тем не менее продолжал существовать.

Шум, исходивший от оставшихся без крова жильцов, на какое-то время вернул Анну к действительности. Преисполнившись сострадания, она забыла про уборку, Адониса и, к сожалению, про Марию, чтобы сопровождать незнакомых ей мужчин, женщин и детей в их утомительных скитаниях по Копенгагену. Они отправились обивать пороги страховых касс, касс для бедняков и Копенгагенского профсоюзного комитета, где им единодушно отказывали в помощи. Клеркам всех этих касс и комитетов представлялось, что эти на первый взгляд бедные люди просят денег с подозрительной настойчивостью, которая в сочетании с их лохмотьями служит, скорее всего, прикрытием роскошного, богемного образа жизни, тогда как в действительности некоторые из них уже падали от голода. Пришлось обратиться и к Армии Спасения, и в «Женские кофейные вагончики»[25], где этой странной компании под предводительством неестественно бледной девушки выдали кофе и пять слоек. Единственной организацией, куда Анна не стала обращаться, опасаясь, что ее могут узнать, была «Внутренняя миссия». Несмотря на все усилия, их экспедиция потерпела неудачу, и почти ничего, кроме поучений, они не добились. Той ночью Анна долго и безутешно рыдала в объятиях Адониса. Вот почему она не могла ответить на вопрос, который занимал его больше всего. Он возник у него в голове с наступлением ночи, погнал с постели к окну, где на водной глади канала он увидел отражение луны. Ее беспокойные отблески осветили стену дома и подтвердили, что он не ошибся. Их квартира по-прежнему была на втором этаже, хотя весь остальной дом осел на один этаж.

На минуту Адонис застывает у окна, глядя на ночной канал и на лунный свет, а за его спиной тихо и безысходно рыдает Анна. Потом он возвращается в постель, ложится рядом с ней, не задавая никаких вопросов, да и вряд ли она смогла бы дать ему какой-то ответ.

В последующие дни их квартирка непонятным образом оставалась на уровне второго этажа, а Анна при этом, казалось, ни разу не удивилась тому, что остальные этажи скользили мимо, и она, открывая по утрам дверь, чтобы подмести под ковриком, никогда заранее не знала, что увидит за дверью — лестницу, бездомных, часть дома, где обитали проститутки, или какой-то незнакомый ей коридор. Она никогда не говорила об этом, да и если бы она задалась вопросом, вряд ли у нее нашлось объяснение, хоть бы и такое, как могу предложить я: только благодаря ее страсти к порядку и сильному, отчаянному желанию сберечь семью и дом, их квартирка парит в воздухе, словно шар неземной чистоты, в то время как все остальное тонет, но, конечно же, это нельзя считать убедительным объяснением, потому что это ровным счетом ничего не проясняет.

И тем не менее Адонис мог бы ее расспросить, но он не стал этого делать, отчасти и потому, что был поглощен работой. Он снова начал выступать. Под давлением обстоятельств — становилось все труднее и труднее торговать чем бы то ни было, а значит, и печеньем «спекулас» — и давней тоски по сцене, он оставил своего компаньона и торговлю печеньем и отправился выступать на рыночных площадях, как когда-то в детстве, вместе с дедушкой. Он смастерил небольшой складной помост, который можно было прикреплять сзади к велосипеду, и сделал инструмент, представлявший собой жестяную банку с натянутой над ней фортепьянной струной. Банка была обклеена картинками с изображением парусных кораблей посреди приветливого моря под голубой луной, и картинки эти удивительно гармонировали с песнями Адониса. Парусники и моря как-то сами собой всплывали у него в памяти, особенно когда он начинал петь. Речь в его песнях шла о кочевниках и пустынях, о джунглях и, конечно, о коралловых островах и о безнадежной любви, которая, несмотря ни на что, все-таки может стать счастливой. Песни заставляли слушателей рыдать, так что они время от времени прерывали этого очаровательного молодого человека, то есть Адониса, и просили его не продолжать, ведь все это так грустно и прекрасно, твердили они сквозь слезы. Общее впечатление усиливалось музыкальным инструментом, издававшим тонкий, вибрирующий, полный печали звук, из-за которого зрители, и в особенности женщины, никак не могли уйти с площади, хотя Адонис уже давно уехал домой. Они надеялись найти его и утешить. Они не сомневались, что давящая их тоска знакома и ему. Но на самом деле эта печаль не имела ни малейшего отношения к собственной жизни Адониса, в которой царила полная удовлетворенность. И тем не менее он не лицемерил в своих песнях. Возвращение на сцену принесло ему немалую радость, он сам не раз готов был расплакаться во время выступлений, но причиной этого была благодарность пришедшей публике и растроганным женщинам за их слезы, а вовсе не собственная затаенная скорбь, хотя почти все были убеждены, что дело именно в этом. Ему никогда не пришло бы в голову пойти на обман, он был неподкупно честен, как и его отец Рамзес, и благодаря способности отличать черное от белого избежал дурной компании на всех этих рыночных площадях, которые, как ему казалось теперь, изменились до неузнаваемости со времен его детства.

Публика стала более привередливой, а ярмарочные артисты потеряли веру в то, что можно дарить людям радость. Волшебное искусство артиста-лицедея выродилось, на смену ему пришло настойчивое желание повергнуть зрителя в состояние шока, и это стало единственным способом общения с публикой. Откуда-то появилось множество мошенников, которые за маленькими столиками, прикрытыми гладким зеленым сукном, вооружившись кубиками и кожаными стаканчиками, поджидали клиентов с такой же напускной невинностью, какая была свойственна бенгальским тиграм, сидевшим в клетках на этих же самых разъезженных площадях в предыдущем столетии. И все же Адонис не тосковал по прошлому. Он никогда не смотрел назад, у него впереди была жизнь, его публика и его семья. Но он точно уловил различие между прежними временами и нынешними: публика стала врагом, и не только для мошенников, но и для тех артистов, которые зарабатывали больше всех, потому что поняли, что самой большой встряской является сама нынешняя эпоха с ее новейшей техникой. Они выполняли трюки на мотоциклах внутри сферы из проволочной сетки, обклеенной цветными картами с изображением стран и континентов, выписывая мертвые петли и восьмерки, читая при этом газету или попыхивая турецкой сигаретой и посмеиваясь над публикой. А публика в этот миг горела лишь одним желанием — чтобы ездок наконец-то упал и они были отомщены, чтобы их избавили от напряжения и прекратился этот полет в смертельно опасной сфере, полет, который как-то уж очень подозрительно напоминает жизнь, в том смысле, что если ты уж начал, то придется продолжать, не снижая скорость.

Адонис стал все меньше времени проводить в Кристиансхауне вовсе не из-за пренебрежения своими обязанностями. Он отнюдь не стал безответственным или черствым, скорее, он просто с головой ушел в работу, которая приносила ему удовольствие. При этом, несмотря на свой природный оптимизм, он стал чувствовать, что в их жизни не все в порядке. Не исключено, что у него внутри постепенно накапливалось смутное неприятие того, что он, в их стерильной квартире, где Анна теперь наглухо забила рамы во всех окнах, сопротивляется закону тяготения вместе с женой, которую он временами перестает узнавать из-за ее меланхолии и вечной борьбы с беспорядком.

Адониса нет дома, Анна не покладая рук работает, а в те минуты, когда не работает, она наблюдает за танцующими пылинками, пытаясь угадать по ним будущее, от которого она ничего хорошего не ждет. Вот почему возникает пустота между Адонисом, который постепенно отдаляется от семьи — интуитивно держась подальше от катастроф, и Анной, для которой не существует ничего, кроме ежедневной упорной борьбы и мыслей о будущих несчастьях, и в этой пустоте проходит детство Марии. Без всякой сентиментальности могу сказать, что ей не на кого рассчитывать в жизни, действительно не на кого, так что я удивляюсь, как она вообще все это выдержала, выросла и оставила за собой многочисленные следы, благодаря которым я смог разобраться в ее истории и сделать ее одним из главных героев моего повествования. В раннем детстве у нее все хорошо: Адонису сопутствует удача, у него есть работа, и он каждый день возвращается домой. В эти годы Анна более чем когда-либо счастлива, и Мария вместе с ней путешествует по дому, участвует в приготовлении еды и стирке белья, и в тех временах я вижу лишь одно предвестие несчастий — это то воскресенье, когда сострадание к ближним стало разрывать Анну на части. Кроме этого единственного дня, в воспоминаниях всех троих — Адониса, Анны и Марии, в эти годы всегда светило солнце, и даже в то фатальное воскресенье, по их словам, небо было безоблачным. Достаточно заглянуть в старые газеты, чтобы усомниться в этом. Та зима была одной из самых суровых в истории Дании, но все равно — таким им запомнилось то время, и нам следует относиться к этому с уважением. Впоследствии Марии казалось, что в ее раннем детстве было нескончаемое лето, и только это и имеет значение для нашей истории. После отмены ограничений на топливо по ночам стало светло, даже в самые темные ночи улицы вокруг освещались огнями города, парка Тиволи, танцевальных заведений и отражением луны в канале. Темнота наступает позже. Она опускается сейчас, одновременно с тем, как Анна начинает делать уборку. Этого-то она и боялась — что темнота осядет по углам.

Не знаю, пугал ли прежде Анну двор дома — огромное пространство с редкими постройками. Не думаю, что пугал, точно я этого знать не могу, но думаю, нет. Но факт остается фактом — она пыталась запретить Марии играть во дворе, да и вообще туда ходить. Может показаться, что это не так уж важно, подумаешь — какая ерунда? Но это не так, ведь все остальные выходят во двор, и в первую очередь дети, и большинство взрослых тоже там бывают. То, что мать, Анна, хочет запретить своему ребенку, Марии, делать то, что делают все остальные дети, превращает Анну в какого-то особенного человека, не только в ее собственных глазах, но и для нас. Значит, Анна не такая, как все, и, может быть, кто-нибудь скажет, что ей вообще не место в этой истории, потому что ее жизнь и мечты особенны, не типичны. На это я отвечу, что единственная область, где важны типичные случаи, — это статистика. Здесь же мне важно заострить внимание читателя на будничных фактах, а как раз они часто оказываются исключительными, как, например, запрет Анны играть во дворе, который как раз и притягивал как магнит — звуками ларьков безработных, кустарными мастерскими, песнями уличных артистов, криками торговцев и гомоном детей. Запрет Анны не возымел действия. Он прозвучал, когда Марии, по-видимому, было лет семь, и в то время Анна уже почти не замечала дочь, в то время ее материнская забота превратилась в пустые слова, а ее Датская Мечта о том, что Мария должна стать не такой, как другие дети, уже несколько поблекла. Если бы это было не так, она, вероятно, заметила бы цинизм дочери, из-за которого она уже тогда в каком-то смысле была хуже самого плохого из тех детей, от которых Анна пыталась ее защитить. Возможно, она увидела бы, что в натуре Марии есть две стороны: солнечная сторона — девическое кокетство и доброта, близкие нашей с Анной мечте об идеальной дочери, мечте, не чуждой, конечно же, и Адонису, и другая сторона — черная, как зимнее утро в Копенгагене 1920-х, трезвый и холодный цинизм, сродни тому, что она продемонстрировала в то утро, когда нисколько не смущаясь выгнала поклонниц отца из того самого двора, куда Анна вскоре попытается ее не пускать. Эту сторону своей дочери Анна не замечала. Тем самым она присоединилась к полчищам родителей, которые в какой-то момент перестают понимать своих детей. Мы не можем укорять ее в этом, мы можем лишь обратить внимание на то, что так уж вышло, и что это не исключительный случай, ни для этой эпохи в истории Дании, ни для других стран — это в любой час может коснуться всех и всегда.

Для Анны это случилось не просто так, ничего просто так не происходит. Когда Анна заметила, что Мария ее больше не слушается, она внезапно осознала, наверное, на какую-то тысячную долю секунды, что смотрит на Марию как на постороннего человека. Она не сразу сдалась в борьбе за дочь, есть сведения о том, что она предпринимала судорожные попытки достучаться до нее, множество раз, но у нее ничего не получалось — как, например, когда она решила определить Марию в школу.

Марии было тогда от семи до девяти лет, точнее мы определить ее возраст не можем, и в любом другом районе полиция давным-давно добралась бы до нее и указала бы Адонису с Анной, что им следует выполнять свой долг по воспитанию ребенка — в соответствии с законом, о котором по крайней мере Адонис уж точно никогда не слышал и который в этой части Кристиансхауна вообще мало кем исполнялся, — полиция сюда не заходила, а дети здесь с раннего детства вынуждены были зарабатывать на жизнь. Так что когда Анна отправила Марию в школу, это, конечно, было ради ее же блага, Анна пыталась заботиться о ней, но все оказалось напрасным, потому что Мария провела в школе всего один день, да, именно так — всего один день.

Школа находилась на другой стороне канала. В ней были коридоры, похожие на казарменные, маленькие классы и вонючие уборные, высокие своды, как в готическом соборе, арочные двери и темные ниши с выбитыми в камне латинскими надписями. В этом мрачном месте Мария впервые в жизни оказалась на общем утреннем песнопении. Школьный ритуал нагнал на нее тоску, патриотические песни звучали как какая-то заунывная месса. Никто из учеников не подпевал, да и учителя тоже не пели. Они только бормотали слова, почти все бормотали, включая директора, который стоял на кафедре под целым рядом посмертных масок своих предшественников и надписью «Под сенью крыл моих»[26]. В классной комнате, темной, как ночь, потому что окнами она выходила на задний двор, а электричество было ограничено, Мария сидела среди учеников, обритых наголо после яростного нашествия вшей. Они походили на каких-нибудь каторжников или послушников монастыря, подавленные знаниями, которые в них вбивали занудные женщины и мужчины, окончательно потерявшие связь с окружающим миром. Эти мужчины и женщины давно уже не хотели знать ничего другого, кроме призрачного мира храбрых и брутальных скандинавских богов, фальшивых греческих идеалов, да еще немногочисленных побед и многочисленных поражений в датской истории. Последние им, однако, удалось интерпретировать по-новому — затворническая жизнь и бесконечное повторение открыли им глаза на то, что благодаря долгой череде военных и политических катастроф в обществе возникло внутреннее, духовное богатство.

Мария мгновенно оценила полную несостоятельность взгляда на мир этих духовных наставников и, конечно, решила уйти из школы. Еще чуть-чуть, и она бы встала из-за своей парты, вышла из класса и никогда бы не вернулась, но обстоятельства опередили ее. Посреди большой перемены, посреди несъедобной тертой морковки, которой каждый день кормили детей за счет частной благотворительной организации, присылавшей в школу еще и порошок от насекомых для бритых детских затылков, посреди шума школьного двора, откуда доносилось ее угрожающее заикание — так Мария удерживала на расстоянии других детей, — школу неожиданно выселили из здания, чтобы сделать в нем приют для бездомных, которых в городе с каждым днем становилось все больше и больше. На глазах у Марии ученики, а затем и учителя потянулись вереницей через ворота, чтобы освободить место для тех, кто остался без крыши над головой. Это очень важное событие: государство и муниципальная власть вынуждены закрыть храм знаний, чтобы превратить его в приют и транзитный пункт для бездомных. Событие историческое, но оно должно быть описано в другой истории, а не в нашей. Я же упомянул его здесь лишь потому, что случилось это в первый школьный день Марии, и день этот был прерван еще до того, как Мария сама решила его закончить. Единственным усвоенным в тот день уроком стала для нее память о том, как длинная вереница бритых наголо детей со школьными сумками или просто книжками на ремне бредет или бежит через зеленые ворота, а за ними ползут учителя, словно насекомые, обнаруженные под перевернутым камнем, не приспособленные к свету и улице, где отсутствуют трибуны, кафедры и изречения на стенах и почти нет мест, где ты можешь оказаться выше других.

Вот тут мне придется остановиться, с этого момента мне становится нелегко рассказывать историю Марии: мне бы очень хотелось описывать ее как цельную личность — ведь в каком-то смысле все мы люди цельные, — но оказывается, это невозможно. Все дело в том, как пишутся истории. История — это всегда вымысел, это сказка, основанная на каких-то свидетельствах. Со свидетельствами у нас все в порядке, и в случае Марии тоже. Это то, что помнят Анна с Адонисом, то, что помнит сама Мария, и к тому же классный журнал, а потом и полицейские протоколы, а позднее и записи обществ по защите детей, ну и прочие сведения, к которым мы еще обратимся. Все эти свидетельства более или менее надежны, большую часть из них можно прямо сейчас взять и положить на стол, так что каждый сможет с ними ознакомиться. Но, к сожалению, иное дело — история. История состоит из связей между этими свидетельствами, а вот тут-то и возникают сложности. Особенно если, как в случае Истории наших представлений, связи эти не всегда очевидны, потому что ни одному человеку, а значит, и мне тоже, нечем заткнуть лакуны между свидетельствами, разве что самим собой. А случай с Марией Йенсен представляет особую сложность, во всяком случае, у меня никак не получается их хоть как-то заполнить. Мы знаем, что ей было от семи до девяти лет, когда Анна определила ее в школу, и благодаря некоторым фактам вырисовывается следующая картина. Анна с Адонисом не сомневались, что дочь продолжает ходить в школу, для них Мария была их маленькой девочкой с голубыми глазами и белокурыми локонами, для которой все ее детство придумывались ласкательные имена. По вечерам она бежит навстречу отцу, и они, взявшись за руки, стоят, любуясь сияющими окнами «Мыса Горн». Она не может без матери: в раннем детстве все время провожает ее глазами, потом ковыляет за ней повсюду. Во всех отношениях она — просто маленький ангел, у которого нет никаких недостатков, кроме разве что ее особенности время от времени замолкать. Не то чтобы она дуется на них, нет, просто молчит, а у родителей возникает смутное подозрение, что, может быть, они ее не вполне понимают. Она — образцовый ребенок, ясно, чего от нее ожидать, поэтому Анна может предсказать ее судьбу, и это типичное для двадцатых годов представление о будущем девочки. Марию ожидает беззаботное существование, и если ей и придется работать какое-то недолгое время, то в кондитерском магазине где-нибудь в далеком светлом квартале. Там она и встретит мужчину своей жизни, которого Анна почему-то представляла верхом — этакая конная статуя, покрытая благородной зеленой патиной вежливости и серьезных намерений. Вот такие были у Анны мечты, особенно пока она еще всерьез не начала убирать квартиру. Обратите внимание, что такое представление о Марии, скорее всего, вполне соответствует действительности, и отчасти так оно и есть. Но едва ли это вся правда. Потому что одновременно с тем, что девочка, то есть Мария, растет в семье, которую, рассмотрев все обстоятельства, можно назвать образцовой, одновременно с тем, что ее мать и отец смотрят на нее, как на доброго духа, фею или худенького барочного ангела, одновременно со всем этим пишется множество писем, писем из школы Марии в копенгагенский попечительский совет, из попечительского совета в Общество по защите детей, заполняется множество любопытнейших полицейских протоколов, и все эти бумаги я внимательно изучаю, вот они лежат передо мной на столе. Очень может быть, что они и не касаются Марии, речь в них идет о группе детей в возрасте от десяти до восемнадцати лет, предположительно проживающих в Кристиансхауне, по-видимому, в одном и том же доходном доме, и во всех смыслах совершенно неуправляемых. Все они прогуливают школу, имеют пристрастие к курению и бродяжничеству, к тому же в протоколах сообщается о многочисленных нарушениях закона. Мне не удалось пообщаться ни с кем из них, принадлежавших в то время к этой группе. Удалось отследить какую-то часть их жизни, до последнего ареста, после которого их уже не выпускали на свободу, оберегая от морального разложения, а отдавали под опеку. Далее их пути расходятся. Кто-то оказался в исправительном учреждении, некоторые подпали под действие 62-й статьи Закона о бедности, были принудительно стерилизованы и определены в школы для умственно отсталых, а другие опять-таки оказались в тюрьме, но все они куда-то исчезли, следы их теряются. У нас нет свидетелей, не с кем поговорить, чтобы узнать, какую роль среди них играла Мария. Я могу только сказать, что в письмах и протоколах, лежащих передо мной, упоминается девочка по прозвищу Заика, девочка, чье настоящее имя и чьи родители нигде не фигурируют, хотя ее несколько раз арестовывали и однажды доставили на заседание попечительского совета. В бумагах о ней говорится, что она, по-видимому, была лидером этой банды запущенных и безнадзорных детей и предводительствовала во время их набегов на другие дома в Кристиансхауне, краж в магазинах и ответных нападениях на полицию. В письме попечительскому совету полицмейстер Йесперсен пишет, что девочке, должно быть, лет пятнадцать, но выглядит она моложе, что она невысокого роста, а глаза у нее голубые. Мы не можем с уверенностью сказать, что речь в письме идет о Марии, мы знаем только, что в школу Мария не ходила. Каждое утро она брала с собой учебники и бутерброды, спускалась по кухонной лестнице и исчезала в дневном свете, чтобы вернуться лишь во второй половине дня, а иногда и позже. До школы она не доходила, мы это знаем, мы уверены, что она прогуливала, но где она проводила все это время, мы можем только догадываться, и в разгадке нам могут помочь другие протоколы и документы.

Мария выросла во дворе, и еще тогда замеченная нами жестокость в ее характере становится более понятной. И не только жестокость, но и многое из того, что произойдет позже. Нам придется приложить усилия, чтобы понять этих детей, среди которых находится Мария, понимание само собой не приходит. Не исключаю, что для этой лиги непослушных подростков важную роль играло понятие солидарности. Мария это запомнила, к тому же это описано во множестве детских книг: бедные дети с успехом объединяются против взрослых, бегают по земляным валам Кристиансхауна и совершают сказочные набеги на другие кварталы. Эта мечта, пусть и иллюзорная, имеет право на существование. Но есть и другое объяснение — желание сбежать подальше. Жизнь взрослых в доме в Кристиансхауне представляет собой что-то вроде странствия, пусть и в разных направлениях, но странствие. Для этих детей главным было бегство. В полицейских протоколах упоминается множество попыток побега, например, однажды зимой мальчик, который был правой рукой Марии, сбежал с допроса, всю ночь провел на улице, и заработал гангрену ног, так что их пришлось ампутировать, после чего во всех протоколах он фигурирует уже с костылями, поэтому с тех пор его всегда находили и задерживали. Многие другие бежали из тюрем, из воспитательных домов или из больниц, используя всю свою фантазию, чтобы удрать, избежать чего-то пли спастись, но их все равно, рано или поздно, всех без исключения, находили.

Сохранилась одна фотография всех этих детей, снимок был сделан ранним утром. Они стоят позади сарайчика, освещенные неярким солнцем, и почти все они одеты во что-то темное. Непонятно, кто мог их сфотографировать. Сняты они откуда-то сверху, быть может, с крыши соседнего строения, и есть в этой фотографии что-то трезво-рассудочное, некий сдержанный интерес фиксирующего события человека. В руках у некоторых детей книги и пакеты с едой, они собрались за этим сараем, их родители уверены, что они в школе. На снимке у них бледные, очень бледные лица, и нет сомнения в том, что они недоедают или питаются как-то неправильно. И еще видно, что они вот-вот куда-то отправятся. Это заметно по положению ног и рук, эта группа детей куда-то собралась, но не чтобы завоевывать мир. Дети бегут от давления, от нажима, и это тоже чувствуется на фотографии. Над всеми ними что-то нависает, и это не карающий перст Божий, длинная рука Закона или твердая хватка Школы, это жизнь в Копенгагене двадцатых годов так давит на детей. Даже сейчас, даже сегодня эта фотография производит на меня гнетущее впечатление, и мне хочется попытаться понять таящийся в ней смысл, но ничего не получается. Всякий раз, когда я открываю рот, я впадаю в сентиментальность, и к горлу, хотя прошло уже столько лет, подступает комок, так что лучше пусть обо всем говорят документы.

Вскоре после того, как был сделан этот снимок, Марию вызвали на заседание попечительского совета, поскольку она, даже для того времени, представляла собой наглядный и поучительный пример. К тому же защитникам детей, входящим в совет, не терпелось увидеть Заику. В связи с этим присутствующий врач, господин Дамбман заявил, что эти дети, это жалкое воинство, подчиняются закону природы, точнее закону Бойля — Мариотта, согласно которому произведение давления на объем является постоянной величиной, то есть из-за давления извне у этих детей возникла огромная, несгибаемая сопротивляемость и, как бы это сказать… чрезвычайно высокое внутреннее давление. Это утверждение из уст защитника детей, получившего естественно-научное образование, во многих отношениях представляет интерес. Оно подразумевает, что общество и человек — это такой сосуд высокого давления, который к тому же подчиняется законам природы. Есть все основания обратить внимание на эту академическую мечту, и в первую очередь потому, что в ней наверняка содержится доля истины. Дети на фотографии излучают твердость и внутреннюю дисциплину. Эти свойства необходимы для выживания, и поддерживают их в первую очередь вожаки, к которым относится и Мария. На снимке она с самого края, на голове у нее полицейский шлем, закрывающий светлые волосы, — ну не наглость ли? Пускаться в бега в полицейском шлеме на голове! Глядя на них, я понимаю, что группа представляет собой опасность, действовать готова отчаянно, при этом ее участники не лишены чувства юмора и способны на едкую шутку.

Фотография лежит передо мной, рядом с чистым листом бумаги. В какой-то момент начинает казаться, что дети уже куда-то переместились, как будто все они исчезли, оставив после себя прореху между зимним копенгагенским утром и тем мартовским днем, когда Марию арестовали и привезли в магистрат на заседание попечительского совета. Этот промежуток времени я не могу заполнить ничем, кроме сведений из полицейских протоколов, где зафиксированы нарушения этими детьми закона: пятьдесят случаев воровства (включая торговлю краденым), пять случаев непристойного поведения, десять случаев скотоложства, сорок эпизодов насилия, шестьдесят восемь — телесных повреждений, сорок два случая торговли малолетними детьми, одиннадцать случаев уличных беспорядков и пятьдесят два эпизода, по которым ничего толком не удалось доказать или вообще составить картину случившегося. В чем из всего этого виновна Мария, мы не знаем, строго говоря, мы вообще не знаем, виновна ли она вообще. Согласно протоколу есть только один человек, который не просто упоминает Заику, но и дает более-менее подробные показания. Чрезвычайно запутанные, они тоже попадают под категорию «доказательная база недостаточна». Все остальное — лишь слухи и догадки об этой слегка заикающейся девочке, чьи волосы скрыты под полицейским шлемом.

Марию арестовали в марте, в тот же день, в который знаменитый впоследствии псаломщик Кофод открывал в Кристиансхауне школу рукоделия. В протоколах говорится, что задержали ее в подвалах дома, в котором она проживала. Можно удивляться тому, как полиция смогла ее там найти, но если уж этому суждено было произойти, то очевидно, это должно было произойти в подвалах. Конечно же, Мария не раз забиралась туда, куда никто другой не решался спускаться. Она хорошо знала эти хлюпающие пузырями шахты, помещения под которыми были теперь заполнены светло-коричневым илом. Она (и не исключено, что и остальные дети) явно понимала, что в один прекрасный день все это исчезнет. Ее задержали в подвалах и привезли в полицейский участок, где с нее сняли шлем — именно по нему ее и опознали как Заику, — и на следующий день отвезли в городской магистрат. Нет никаких объяснений тому, почему заседание проходило именно там, в сумрачных залах Ратуши. Это действительно странно, ведь попечительский совет скептически относился к муниципальной бюрократии, которая тогда, как и сейчас, выступала против всего, практически всего, что предполагало какие-либо перемены. Вероятно, все решилось в последний момент, потому что задержали вожака, вдохновителя, закоренелого преступника, и не нашлось другого места для заседания — только это помещение с высокими сводами, в центре которого Мария — если это, конечно, была она — и стоит, в свете мартовского солнца, прокравшегося через окно. Перед ней сидят члены попечительского совета: бургомистр Дрешель, адвокат Верховного суда Байер, фабрикант и оптовый торговец П. Карл Петерсен, купец Мартин Хансен, врач Дамбман, который вскоре расскажет о законе Бойля — Мариотта, старший учитель Кнуд Кристенсен, пастор К. Вагнер и госпожа М. Хауербах, домохозяйка. Кроме них, присутствовал служащий магистрата, человек, имя которого в протоколе не указано и который за время всего заседания не произнес ни слова. Все они внимательно смотрят на стоящую перед ними девочку, на нее падают лучи солнца, но кажется, что свет этот идет изнутри. Волосы у нее светлые и длинные, глаза удивительно голубые и на вид ей совсем, совсем мало лет. Все они подметили это, все девять взрослых, но кроме того, что все они обращают внимание на волосы и на возраст, каждый из них видит что-то свое. Кое-кто из них записал свои впечатления на листках лежащих перед ними блокнотов, и поэтому мы знаем, что пастор Вагнер почувствовал, что перед ним женская реинкарнация Иисуса в храме, и что оптовику П. Карлу Петерсену вспомнилась дочь его, так сказать, массажистки, старшему учителю пришла на ум «Девочка со спичками», в голове домохозяйки зазвучали какие-то народные песни, и единственным общим знаменателем всех этих ассоциаций было понимание, что Мария невиновна. В первые же мгновения, когда Мария просто предстала перед ними и все замолчали, исход заседания был предопределен. В эту минуту попечительский совет утвердился во мнении, что, вне всякого сомнения, перед ними не преступник, а какая-то Красная Шапочка или заблудшая овечка. Вся эта ситуация, как мне кажется, имеет символический характер. Она под определенным углом иллюстрирует то, как в общем работала общественная система заботы о детях в Дании двадцатых годов. Людьми, находящимися в этом зале, в эту минуту руководят самые разные мотивы: политические, эротические, религиозные, а также и благотворительные — без сомнения, и благотворительные, но между ними и девочкой, стоящей в центре зала, огромное расстояние, почти пропасть, через которую они пытаются перебросить мостик, опирающийся на понятие «невиновность».

Дальнейшее было уже чистой формальностью. Они задали несколько вопросов, на которые Мария дала односложные ответы. Нет, она не понимает, почему ее арестовали. Да, конечно, у нее есть р-р-одители. Да, ее кормят три раза в день. Да, она принимает душ по меньшей мере раз в неделю. Да, она учится в школе. Протокол этого допроса вызывает недоумение. Никто не поинтересовался фамилией Марии, никто не спросил, как зовут ее родителей или в какую именно школу она ходит. Во всяком случае, если они и задавали эти вопросы, в протокол это не попало. Возможно, дело в том впечатлении, которое произвела Мария, и в том, как все застыли, когда почувствовали, что перед ними не Заика, а какое-то непонятное существо, которое смотрит прямо им в сердце, потому что именно так Мария и говорила с ними. Странно, что попечительский совет не понял ее — слово «невиновность» никак не может быть отнесено к ребенку. А вот Мария их поняла. Будучи чрезвычайно восприимчивой, она уловила сущность этих людей, вникла в нее и предложила им как раз то, о чем они всегда мечтали: Красная Шапочка без волка, Грета без Ханса и представление о Невинном Ребенке.

Все это нам что-то напоминает. Такое же смятение царило в церквях, когда Анна являлась перед прихожанами, и когда Адонис, странствуя по Ютландии, выступал перед крестьянами — загадочное соединение честности, расчетливости, наивности и мудрости. Это сочетание порождало печальные вздохи, почти что плач, вздохи, вибрировавшие в тот день под сводами копенгагенского магистрата.

В заключение некоторые члены попечительского совета взяли слово, что вообще-то случалось редко. Но во всем происходящем было что-то неординарное и это, очевидно, заставило их выступить. Домохозяйка, фру Хауербах, высказала сожаления по поводу ошибочного ареста и заявила, что хотела бы иметь такую дочь, а П. Карл Петерсен сообщил, что намерен завещать свой огромный дом по улице Странвайен, номер 263, молодым людям, которым негде жить. Врач Дамбман рассказал о законе Бойля — Мариотта, а затем старший учитель подвел итог. Его выступление представляется важным. Речь в нем идет о правильном подходе к сексуальному просвещению, и как это связано с Марией, можно только догадываться. С чего это вдруг переходить на такие вопросы? Отвечаю, что они здесь и прежде рассматривались, и если члены попечительского совета решили, что Мария (а до нее и после нее и другие дети) невинна, то это связано с их взглядами на вопросы нравственности, которые старший учитель и решил осветить в своей речи. Сексуальное просвещение, по его словам, должна взять на себя семья, но она не в состоянии этого сделать, школа дистанцировалась, и никто ничего не делает. Старший учитель сказал, что он хотел бы подчеркнуть: чрезвычайно важно, чтобы руководство в этом вопросе осуществлялось одновременно с моральным воздействием, призывом не торопить события, а подождать, пока душа и тело окрепнут и созреют для длительной жизни в браке. И воспитывать молодежь в этих вопросах следует отнюдь не журналами, продающимися в газетных киосках и табачных лавках. Он вовсе не предлагает членам совета взять на себя такое просвещение, но совету следует по возможности обеспечить, чтобы оно осуществлялось наилучшим образом и там, где следует.

На этом он закончил, и чтобы понять его речь, следует посмотреть на нее не только в свете золотого мартовского солнца, освещающего Марию, но и в свете собственного опыта Марии в доме в Кристиансхауне, где она была заводилой игр с раздеванием, где она запросто заходила к проституткам и где в ее детстве родители, не стесняясь, занимались при ней любовью. Но более всего следует обратить внимание на мысль старшего учителя о том, что следует сдерживать себя, не торопить события и ждать, пока тело и душа будут готовы и окрепнут, и именно это звучит несколько странно в ушах Марии. Совет не переживать, не торопиться, ничего не требовать, а только ждать пока бла-бла-бла, такой совет для старшего учителя имеет совершенно другой смысл, чем для Марии, которая выросла в доме, где многие, если не сказать большинство, ложились спать голодными и где каждый, с самого раннего детства, усвоил, что кто не успел, тот опоздал.

С этим знанием (и не только с этим) Мария выслушивает речь учителя, после чего ее отправляют домой. В зале остается попечительский совет, о членах которого можно сказать, что в данном случае они не поняли ничего. Разумеется, и раньше, и позже случались необычные заседания, включая и заседания, посвященные Марии. Разумеется, бывали и случаи, когда все они соображали гораздо лучше, но в этот мартовский день в Копенгагене двадцатых они совсем ничего не поняли.

Здесь нужно рассказать об одном событии — до наступления катастрофы и до того, как настанет конец всему: о встрече Марии с богатством. А встретилась она с ним таким же весенним днем, когда отправилась бродить в одиночестве и случайно забрела в дальний угол двора. Там она наткнулась на владельца их дома и еще нескольких домов в Кристиансхауне и половине Вестербро, а также владельца транспортной компании Андреасена — сгорбленного, потрепанного жизнью человека в синем рабочем комбинезоне. В то время он был легендарной личностью, а для некоторых людей, которые помнят его, он и до сих пор таковой и остается. И хотя его вообще мало кому доводилось видеть, Мария сразу поняла, что это он. Он сидел на навозной куче, которая возникла тут по его распоряжению. Дело в том, что в этой части дома, в этих дальних флигелях, которые даже он не смог никому сдать, Андреасен устроил трехэтажный коровник, от которого теперь над землей осталось только два этажа. Увидев Андреасена, Мария остановилась и долго, очень долго стояла, разглядывая его. Мужчина, сидящий на навозной куче, тоже посмотрел на нее, и, собственно говоря, больше и нечего сказать об этой их встрече. У меня слишком мало сведений, чтобы строить предположения, о чем именно думала Мария, и я уж точно не могу предположить, что подумал владелец домов, коровника и транспортной компании. Нет никаких оснований полагать, что Мария почувствовала безысходное одиночество этого человека, одиночество, из-за которого он в свое время завещает все свое состояние масонской ложе, в которой никогда не состоял, — ему захотелось, чтобы хоть кто-то отнесся к нему без неприязни. По-видимому, Мария не могла заподозрить его в неведении относительно того, что происходит с домом. Но Андреасен не знал, что дом оседает и что именно поэтому находящиеся в заточении коровы все чаще и чаще жалобно мычат, теперь еще и по ночам. Но кое-что она все-таки запомнила. По куче, вокруг Андреасена, прыгают его курицы — они на свободном выгуле, а сам он держит одну из них в руках. У курицы сломана нога, и любой другой человек, любой без исключения, зарезал бы ее, Мария в этом не сомневается. Но не он. Мертвая курица — это убыток, небольшой, но все же убыток. Вот почему он, сидя на навозной куче, пристраивает к сломанной ноге курицы приготовленную им щепочку — что-то вроде шины для фиксации кости, которая никогда не срастется. Мария и Андреасен смотрят друг другу в глаза, он заканчивает свою перевязку и отпускает курицу. Еще до того, как Мария разворачивается и уходит, мимо нее, в свете весеннего солнца, спотыкаясь и кудахтая, пробегает курица, устремляясь в самую середину двора. Эта картинка осталась в сознании Марии. Курица на деревянной ноге, выбегающая на солнце, так и застряла у нее в памяти.

Ну и теперь осталось только рассказать про конец.

Наступил он весной, в мае, но еще задолго до этого жители начали покидать здание. Даже эти люди, которым некуда было деться, уходили из дома, от которого теперь остались лишь верхние этажи. Вряд ли они понимали, что происходит — по-прежнему лишь дети, матросы да Анна догадывались, куда все идет. Но, видимо, что-то витало в воздухе, может быть, дело в запахе илистой грязи, пресном запахе катастрофы, который еще в самом начале порождал неясное беспокойство. В этой тревожной обстановке участились самоубийства. Люди выбрасывались из окон и вешались на чердаках, а во время прогулок Мария не раз чувствовала запах газа из тех квартир, обитатели которых открывали духовки, чтобы отравиться всей семьей. Не всегда удавалось сделать это одновременно, и иногда отцу семейства приходилось помогать малышам, и даже в этом случае у них не все получалось с первого раза. Попутно газ просачивался в коридоры, где кто-нибудь чиркал спичкой, и десятки квартир взлетали на воздух, а жильцам соседних квартир приходилось самим тушить пожар, поскольку пожарные не решались заезжать в этот район. И вот все стали покидать дом: сперва бездомные, потом молодые бездетные пары. Вначале уезжали единицы, большинство еще верило, что дом в конце концов, а может быть, даже в самое ближайшее время, уплывет в море. Они не хотели признавать, что здание уходит под землю, они считали, что улица и тротуар приближаются к их этажу и к их окнам, потому что твердая почва повинуется движению волн, и вот еще немного — и весь дом отчалит от бедности, депрессии и безработицы. Как раз в тот месяц в Копенгагене ощущался подзабытый уже оптимизм, рынок акций перестало лихорадить, а в газетах появлялись фотографии праздничной Европы, где Муссолини выступает перед тысячами молодых людей в форме, и надо всем этим одно лишь высокое, очень высокое, голубое небо. Светило яркое солнце, и от этого трудно было признать, что все совсем плохо. Солнце отбрасывало желтые блики, напоминающие о сверкающих конфетти или растаявшем масле, на грузного, загадочного Стаунинга, выходящего из дома. Это ничем не напоминало побег, в руке у него был чемоданчик — и больше ничего. Как обычно, он шел пешком, и утро это было похоже на все другие, и никто не мог знать, что больше он сюда не вернется. Этой же ночью в дом пришли крысы — широким, темным, беспокойным потоком, который на короткое время заполнил собой все, а потом постепенно иссяк. Позднее, той же ночью, коровы Андреасена вырвались из коровника и мыча отправились восвояси. В последующие дни и ночи дом медленно, но неуклонно пустел.

Никто в семье Йенсенов так и не осознал, что происходит — ни Мария, ни Адонис, ни даже Анна. Все они то отсутствовали, то были заняты чем-то другим. Мария в те дни редко показывалась дома. Ночевала она на железнодорожных станциях — в вагонах или сараях, потому что ей было не по себе в дезинфицированной квартире и потому что она не могла понять, как ей относиться к тому, что происходит с матерью. На Анну снизошло откровение. Под гнетом своей уборки, которой не было конца, она, казалось, все глубже и глубже погружалась в себя и терялась внутри себя, как в лабиринте. Она попыталась найти успокоение в молитвенных собраниях проституток, где на первых порах оставалась просто наблюдателем, но некоторое время спустя почувствовала потребность в том, чтобы помогать людям и заботиться о них. Анна стала одним из основателей «Африканской миссии», организации, которая должна была посылать миссионеров к нуждающимся черным детишкам. По окончании миссионерских собраний пожертвования собирались в черную резную деревянную фигурку негритенка с разинутым красным ртом, в которую верующие, а значит, и Анна, опускали свои пожертвования. Откровение снизошло на нее вскоре после создания миссии. После того как Анна перестала объяснять соседям, что дом уходит под землю, после того как ей все стало неинтересно и она лишь поддерживала на плаву семью, — на одном из собраний миссии она получила знак свыше и почувствовала, что ее и услышали, и поняли. Она увидела Райские кущи и на мгновение покинула помещение. Она увидела Лаунэс и те уголки страны, где путешествовала ребенком, и они предстали перед ней не такими, какими они видела их тогда через прутья решетки, а как залитые солнцем луга, на фоне которых возникали забытые лица ее детства — Торвальд Бак, прихожане, молодые люди, которые смотрели на нее с той стороны клетки печальным и голодным взглядом, словно мечтали оказаться в заточении. Анна увидела все эти лица и с того дня больше не пропускала ни единого собрания миссии. Она приходила не с тем, чтобы молиться. Молитвы были для нее завесой слов, за которой скрывалась лишь гулкая пустота, пугающая ее. Она приходила, надеясь увидеть призрак той молодости, которой у нее никогда не было. Так и случилось. Однажды, много дней спустя, перед ней снова возникли те же луга, после чего она стала видеть их все чаще и чаще. Анна никому об этом не рассказывала, отчасти потому, что как-то не представилось случая — Адонис и Мария редко бывали дома, а отчасти и потому, что видения были такими хрупкими, что слова легко могли бы стереть их из памяти. Но тут обнаружилось, что ее ежедневная уборка помогает сохранить их. Казалось, в ее душе такие же гладкие поверхности, как плоскости ее стен, полов, кухонных столов и окон, и если неустанно чистить и наводить на них лоск, то марево рассеется, и из сумрака начнут проступать золотые картинки утраченного времени. На картинках этих появлялась и Мария. Но выглядела она не так, как выглядела теперь, — пронзительный взгляд, постоянная настороженность, а какой была в раннем детстве или такой, какой она во всяком случае когда-то прежде бывала, — пушистый комочек без каких-либо других достоинств, кроме красоты и беспомощности. Такой представала она и видениях Анны, которые случались все чаще и чаще, и с этой Марией Анна и говорила, не обращая никакого внимания на полицейский шлем, прятать который дочь уже не считала нужным, и не замечая ссадин и косметики, которую та теперь воровала или брала у подруг.

Мария почувствовала, что Анна куда-то уходит, назад в прошлое, а значит, уходит и от нее, Марии, и поэтому тоже стала отдаляться от матери. Ей было страшно наблюдать, как Анна разговаривает с привидениями, которых не видит никто, кроме нее. В итоге Мария покинула парящую в воздухе квартиру и дом, в котором оставалось все меньше и меньше детей, потому что они тоже куда-то исчезали, и стала ночевать на железнодорожных станциях, и однажды случайно встретила Адониса. Повстречались они на новой рыночной площади, которая возникла неподалеку от станции, когда городские власти разрешили создать тут индийскую деревню. Решение это было принято, потому что наступила весна и потому что в народе вновь оживился интерес к бывшим колониям и ко всему чужеземному. Деньги выделил Х. Н. Андерсен, дядя Марии, который захотел, чтобы Датский Народ увидел Экзотику, и поэтому финансировал появление этой мечты обо всем заграничном — индийскую деревню, где «все включено»: слоны, заклинатели змей; женщины ткут, мужчины орудуют мотыгами между заброшенными железнодорожными путями. Все улыбаются идеальными индийскими улыбками, позвякивают золотыми украшениями — и все датчане видят то, что они и так всегда знали: в жизни этих странных готтентотов нет забот — они живут себе припеваючи в полном согласии с природой.

На площади между обмазанными глиной хижинами, между торговцами, заклинателями змей и горящим навозом священных коров Мария увидела отца. Адонис пел, стоя на своем помосте. Рядом с ним стояла женщина. Волосы ее были иссиня-черными, они были заплетены в косички, намазаны маслом и убраны назад, так что это было похоже на блестящий шлем, обрамляющий совершенно незабываемое лицо. Возраст ее определить было невозможно, в отличие от старика, который сидел, прислонившись к помосту. Руки его мелко тряслись от старости. Эти старики были дедушкой и бабушкой Марии, Рамзесом Йенсеном и Принцессой. Адонис нашел их в железнодорожном вагоне — конечно же, где еще, как не в вагоне. Состав стоял в Южной гавани, и принадлежал он организации «Небесный экспресс», собиравшей всяких бродяг, и теперь вот ими оказались и Рамзес с Принцессой. Когда Адонис увидел их, они сидели, забившись в угол, одним своим видом вызывая в памяти излюбленную мечту датской церкви и датского правосудия о том, что закон должен восторжествовать и что за грехи каждого из нас ожидает расплата.

Мы можем усмотреть иронию судьбы в том, что эти старики, которые всю свою жизнь мечтали о Домашнем Счастье и Семейном Очаге и при этом всю жизнь провели в бегах, окажутся в конце концов в вагонах социальных служб, временном прибежище на колесах, которое в любую минуту могло отправиться неизвестно куда. Но сами они эту иронию оценить не могли, и Адонис тоже не мог. Он до слез радовался встрече, и на его радость нисколько не повиляло то, что они так много лет друг друга не видели. Об этих годах Рамзес с Принцессой не могли рассказать ничего вразумительного, потому что после их возвращения в Данию годы исчезли, не оставив никаких следов. Казалось, что по мере того, как от старости они двигались все медленнее и медленнее, время наоборот шло быстрее и быстрее, словно их жизнь превратилась в туннель, засасывающий годы в черную бездну. Но Адонис почти не задавал вопросов, а поскольку ему и не очень-то отвечали, он вообще перестал интересоваться прошлым и сконцентрировался на вопросах практических. У него возникла блестящая идея. Он решил вывести родителей на рыночные площади, обогатить свои выступления и свои песни за счет этих живых легенд и музейных экспонатов. Это у него получилось — Адонис всегда мог уговорить любого человека, или почти любого, на что угодно, а Принцесса с Рамзесом в их нынешнем возрасте были согласны на все. Не осознавая, что их жизнь медленно совершила полный оборот, уведя их от дерзких краж под покровом ночи и поставив все с ног на голову, они вышли на свет, которого большую часть жизни старались избегать. Они вновь оказались на виду, примерно так же, как было тогда, когда, сами того не желая, стали знамениты и вынуждены были бежать из страны. Но теперь они уже никуда не бежали, теперь они встречали солнечный свет и обращенные к ним лица зрителей со смиренным терпением, которое, как говорят, приходит с возрастом.

Сохранилась афиша тех времен, цветной плакат, который Адонис придумал сам. На нем изображен Адонис, он стоит на заднем плане, раскинув руки, словно собираясь заключить всех в объятия, рот у него открыт, он поет, и здесь он похож на великого тенора Карузо, только с длинными волосами и без лишних восьмидесяти килограммов. Чуть ниже за маленьким столиком сидит Рамзес, его отец, и собирает со зрителей деньги. Плакат не способен передать, как трясутся его руки. На переднем плане парит Принцесса, превосходя по размеру Адониса и Рамзеса, вместе взятых. Ухватившись за что-то похожее на поручни балкона, она висит на одной руке, на левой, и с вызовом смотрит на зрителя. На плакате, конечно, изображена мечта, которая так и не стала реальностью, потому что Адонис не сразу понял, что его мать состарилась. То, что Рамзес уже старик, было заметно сразу. Если в молодости он мог застыть на месте и долго стоять не шелохнувшись, то теперь он все время как-то суетливо дрожал, и казалось, что он куда-то торопится или хочет привлечь к себе внимание, хотя желал он прямо противоположного. Но Принцесса была невозмутима, ее волосы и глаза остались такими же черными, она почти не изменилась, и, казалось, она та же, что и в молодости — застывшая фарфоровая фигурка из прошлого, вот почему Адонис вообразил, что она сможет выступать с гимнастическим номером. Он решил смастерить для нее турник, на котором она будет висеть и раскачиваться — со своей обезьяньей ловкостью, как в молодости. С такими надеждами и был отпечатан плакат, но он так и остался красивым свидетельством недоразумения. Принцесса, конечно же, постарела и даже в четырех стенах передвигалась теперь осторожно, выверяя заранее каждый шаг. Но как бы то ни было, перед выступлением Адонис вешал за спиной плакат, и публика не чувствовала себя обманутой. Все говорит о том, что люди приняли песни Адониса, старческий тремор Рамзеса и Принцессу, которая выходила вперед и просто стояла и смотрела поверх голов публики, и взгляд ее черных глаз по-прежнему, несмотря ни на что, всегда оставался непримиримо вызывающим, как и тогда, когда Рамзес впервые увидел ее — давным-давно, в предыдущем столетии.

Оказалось, что многие до сих помнят этих стариков. Воспоминание о них прошло через измельчители и преобразователи нового века, новой прессы и новой памяти, и в результате все факты исказились и поблекли, а затем были раздуты и накачаны благородными газами, так что слухи об удивительных и экстравагантных преступлениях Рамзеса и Принцессы повисли над рыночными площадями, словно огромные воздушные шары, заметные издалека и привлекавшие публику, особенно провинциальную. Предприятие Адониса оказалось не особо успешным, он так никогда и не научился зарабатывать мало-мальски приличные деньги, но их выступления, несомненно, вызывали интерес, интерес и любопытство, смешанное со страхом.

Только мы, много лет спустя, можем заметить одну закономерность — все члены этого семейства устремлены в одном и том же направлении, а именно к огням рампы. Кажется, всех их ожидает этот путь, хотят они того или нет, все они в конце концов оказываются людьми искусства. Даже Рамзесу Йенсену приходится собирать деньги сидя у сцены — которая, как и искусство, является пьедесталом и помостом для воплощения мечты, — и благодаря этому он впервые в жизни обретает чувство защищенности и становится членом общества. Но одновременно с этим судьба семейства Йенсенов иллюстрирует, что огни рампы горят совсем рядом с краем пропасти, и тут трудно понять, где твердая почва, а где пустота. Возьмите, к примеру, жизнь Рамзеса и Принцессы — она представляла собой длинный ряд преступлений и все время уводила их на темную сторону жизни, но тем не менее под конец они оказались на светлой стороне.

Однажды вечером Мария подошла к помосту, где пел отец. Когда Адонис заметил ее, он украсил свою песню птичьим щебетом и другими руладами, напомнившими ей о прошлом. Мария безучастно наблюдала за ним, и позднее, когда Адонис стал знакомить ее с дедушкой и бабушкой, она как будто отгородилась от всего мира. В сумерках Адонис сложил свой помост, убрал его в кузов грузовичка и вместе со всем реквизитом, Марией и стариками отправился в Кристиансхаун.

В тот вечер, пока Адонис пел для Марии, а потом собирал вещи, в тот вечер оставшиеся обитатели дома в Кристиансхауне покинули свои жилища. Последними ушли куры, проститутки, бездомные, больные, владелец транспортной компании Андреасен и те дети, родители которых — как и родители пяти тысяч четырехсот двадцати четырех других детей в стране — были лишены родительских прав. Дети прятались в доме до последнего, ждали, не желая сдаваться опеке, попечителям и приемным семьям, но теперь им все же пришлось сдаться, потому что всегда есть что-то, что лучше смерти, даже за пределами Кристиансхауна.

Стояла ясная лунная ночь, и в пустом доме оставалась только Анна. И конечно же, она, как всегда, работала. В свете одной лишь луны она терла сухой тряпкой стены, и терла уже давно, трудно сказать, сколько именно, но точно очень долго. Она никак не могла остановиться, в эту ночь ее одиночество превращалось в энергию и в ощущение, что все наконец выстраивается в какую-то логическую цепочку. Вскоре после полуночи она закончила свой труд, последнее пятнышко в квартире было уничтожено, и тут как раз за окнами замер последний звук. Анна стояла посреди идеально чистого, безмикробного и гармоничного пространства, о котором она всегда мечтала. Она медленно, с трудом, выпрямилась и отложила тряпку. Всё получилось, и все мы, считавшие, что такое дело невозможно довести до конца, все мы ошибались, и нам следует признать это. В эту минуту в душе Анны все улеглось, и голоса, всю жизнь обращавшиеся к ней с разных сторон, замолчали. Она осторожно ходила по комнатам с ощущением, что жизнь — это не вечная борьба с грязью, а состояние хрупкого равновесия в пустом пространстве. Это ощущение равновесия она и обрела, и отдавшись ему, она вдруг заметила, что квартира чем-то отдаленно напоминает посеребренную клетку ее детства. В эту минуту последняя часть дома опустилась, и мимо окна промелькнули воды канала. Тогда Анна шагнула через прутья решетки и направилась по воде, по мерцающей серебристой дорожке лунного света, мимо спящих судов, в сторону моря, не чувствуя ничего, кроме любопытства и грусти. Но для грусти нет никаких оснований: Анна отправилась не навстречу смерти, это не было самоубийством, она просто-напросто пошла по воде искать ту молодость, которой у нее никогда не было.

Когда Адонис с Марией добрались до дома, от него уже ничего не осталось, совсем ничего, даже печных груб. Луна опустилась за горизонт, но в туманных утренних сумерках ил фосфоресцировал, излучая сероватый свет. На месте здания было пустое, безлюдное, необъятное пространство, над которым все еще витало невесомое воспоминание об исчезнувшем доме. Казалось, он продолжает где-то жить своей жизнью, как будто какой-то великан поднял его ночью и отбросил в другое измерение, и теперь он где-то рядом, но все-таки не виден с того места, где стоят Мария с Адонисом, стоят, глядя на серую и холодную зарю, зимним копенгагенским утром, в каком-то невиданном свете, который, однако, служит идеальным фоном для происходящего, а именно того, как Адонис смотрит на Марию. Нисколько не сомневаюсь, что он хочет, чтобы она отправилась с ним, она же его дочь, и могла бы ездить с ним по стране, в их грузовичке, вместе с дедушкой и бабушкой и складным помостом. Может быть, и для нее можно было бы придумать какой-то номер, они могли бы выступать вместе, они с Адонисом. Это выглядело бы красиво — как мечта об отце, дочери и дедушке с бабушкой, которые сплотились, чтобы противостоять Дании тридцатых, даже после исчезновения матери. Это было бы красиво, я и сам хотел бы этого. Но к действительности это не имело бы никакого отношения, а для нас важнее всего правда, важнее, чем красота. Мария отворачивается, снимает шлем, проводит рукой по лбу, на котором выступили капельки пота. Она отворачивается, как будто история закончена, но, конечно же, она не закончена. Всегда есть какое-то продолжение, и тем более продолжение такой минуты. Что-то из этого продолжения мне известно — это дальнейшая жизнь Марии. О ней я расскажу в свое время. Но то, что случилось сразу же после, мне неизвестно, никто не помнит, что еще произошло этим ранним утром. Возможно, Мария с Адонисом бросились по спящим узким улицам искать пропавшего человека — Анну, мать и жену, хотя они, несомненно, не могли не понимать, что она окончательно и безвозвратно исчезла. Может быть, они отправились в полицию, вполне можно представить себе, что во всяком случае Адонис мог так поступить. Но как бы там ни было, они ничего не запомнили. В их воспоминаниях о том дне сохранились лишь холод, серый свет и ясное осознание, что Анна их покинула. И еще движения Марии, которая вытирает рукой лоб, отворачивается от Адониса и притихших фигур в грузовике и уходит, пробираясь через прибывающую понемногу толпу зевак, безработных, посыльных, представителей Общества по защите детей, попечителей и газетных репортеров, которые все равно не сочтут нужным посвятить этому событию, гибели этого огромного дома, больше чем несколько строк.

Карл Лауриц и Амалия

О вилле на Странвайен

О благосостоянии

1919–1939

Карл Лауриц и Амалия встретились в 1919 году, когда теплым майским днем в пригороде Копенгагена на зеленом лугу возле ипподрома Карл Лауриц затеял запуск дирижабля, да, именно так — ни больше ни меньше как дирижабля. Воздухоплавательный аппарат построили в мастерской графа Цеппелина во Фридрихсхафене, на берегу Боденского озера. Дирижабль украшала гравированная табличка «Дар одного спортсмена другому» с подписью «Фердинанд». Табличка эта, вне всякого сомнения, призвана была служить неким подтверждением, что перед нами качественная вещь, которая к тому же сделана нашими великими соседями-немцами, а с ними у нас теперь, после того как мировая война окончена, все может быть общим, включая и последние технические достижения, такие как, например, этот вот дирижабль. Тем не менее кое-кто из гостей, а вместе с ними и я, усомнились в том, что это феерическое воздушное судно действительно было подарком графа Фердинанда фон Цеппелина Карлу Лаурицу, о котором прежде никто не слышал, а значит, присутствующие знали о нем гораздо меньше, чем знаем мы. Сам Карл Лауриц стоял в толпе гостей, облаченный в белую фрачную пару, на голове у него был кожаный шлем, он охотно отвечал на все вопросы, кроме существенных, которые все равно так и не прозвучали, в частности вопрос, откуда он родом и где нашел деньги на это грандиозное мероприятие.

Забравшись на импровизированную трибуну из ящиков с шампанским, Карл Лауриц произнес речь, которая сохранилась в изложении репортеров и которую никто из присутствовавших никогда не забудет. Речь эта была совершенной по форме, меткой по содержанию и при этом пронизанной удивительным спокойствием, свойственным подходу Карла Лаурица ко всем делам, и это как-то не укладывается в голове — ведь ему здесь, на лужайке перед ипподромом, всего девятнадцать лет. Под конец своей речи он заявил, что дирижабль этот является символом осознанного в новом столетии факта: чем легче предмет, тем быстрее он поднимется к небу. Его выступление было встречено дружными аплодисментами, потому что приглашенным оно явно пришлось по душе. Среди них были предприниматели-спекулянты и застенчивые девушки, разбогатевшие за время мировой войны, так или иначе продавая себя, а также писатели, политики и артисты, которые каждый по-своему зарабатывали себе на жизнь, воспевая прогресс и современную технику, а сейчас с восхищением рассматривали дирижабль, наполненный водородом. Воздухоплавательный аппарат был не круглым, как воздушные шары, а вытянутым, нос его венчал посеребренный колпак, в котором отражалось желтое послеобеденное солнце, и молодая актриса, щурясь от ярких бликов, повернулась к своему спутнику — выдающемуся писателю, будущему нобелевскому лауреату Йоханнесу В. Йенсену[27], фыркнула и сказала, махнув рукой в сторону огромного блестящего эллиптического тела, которое задумчиво висело над землей:

— Это похоже на то, что у мужчин между ног.

Вдоль борта дирижабля крупными буквами тянулась надпись: «Карл Лауриц Махони. Импорт — экспорт». Очевидно, что все это мероприятие было какой-то рискованной инвестицией Карла Лаурица. Возможно, он действительно делал ставку на этот аппарат, призванный принести ему известность, связи и место под солнцем, и поэтому есть в его облике в тот день что-то угрожающее. До выступления, во время него и после, когда гости принялись дружески похлопывать его по плечу и возбужденно жестикулировать, он, стоя посреди всех этих важных мужчин и смешливых женщин, от которых, как он знал, зависит его будущее, улыбался и излучал дружелюбие. Но и его улыбки, и его теплые слова, казалось, были покрыты ледяной коркой. Так, глубоко равнодушный человек, даже находясь в компании своих поклонников и в самый решающий момент своей жизни чувствует себя совершенно одиноким.

С самого начала мероприятия Карл Лауриц чувствовал доверие своих гостей. Не исключено, что он заручился им еще до того, как впервые с ними встретился. Есть основания полагать, что он завоевал их уже когда разослал приглашения, на которые они поначалу отреагировали прохладными улыбками: что это за выскочка — Махони, и как ему хватает наглости приглашать их? Но позже они все равно приняли приглашение — из-за того, что текст был написан от руки, из-за необычной фамилии Махони, которую Карл Лауриц взял совсем недавно, и из-за слов «Импорт — экспорт» в названии компании. Во всем этом они увидели не что иное, как проявление самоуверенного цинизма, который был не чужд и всем им и который вот теперь обнаружился в этом мальчике во фраке и шлеме.

Никто из присутствующих особенно не вслушивался в слова Карла Лаурица. На самом деле их не особенно интересовало, действительно ли дирижабль ему подарил граф Цеппелин, или откуда происходит все это воздушное состояние Карла Лаурица, или из какой он семьи. Интересовало их нечто другое, а именно как раз цинизм и безграничная вера в самого себя и, возможно, еще более — холодность Карла Лаурица, которую все они почувствовали. Они поверили в то, что вот тут, на ящиках из-под шампанского, стоит человек, готовый защитить их от страха, который не мог не преследовать их в тот весенний день — если вспомнить историю. Карл Лауриц их не разочаровал. Возвышаясь на своей трибуне, он излучал спокойствие, воспринятое присутствующими как снизошедшую на них благодать. Было ясно, что он их понимает. Он знал, кого следует приглашать и что собой представляют эти люди. Это были именно те скромные обитатели Копенгагена и его пригородов, которые умели рисковать и состояние которых, как и состояние Карла Лаурица — если оно у него вообще имелось, — образовалось благодаря удаче, продажной любви или спекуляции недвижимостью, благодаря чему угодно, только не семейной традиции, унаследованному предприятию или хорошему образованию, и даже те немногие, кто, возможно, и имел что-то из вышеперечисленного, все равно ощущали тревогу.

Мне нелегко описать страх этих людей. У него нет какой-то определенной формы, как у дирижабля Карла Лаурица. Это что-то размытое и при этом многослойное. К тому же этот страх тщательно скрыт под толстым слоем румян, высокими черными цилиндрами из кротового меха и взглядами писателя Йоханнеса В. Йенсена на мировую историю. Взгляды эти он излагает молодой актрисе, и в общих чертах они выглядят так: когда в Скандинавии закончился последний ледниковый период, смуглые люди невысокого роста отправились на юг и стали неграми, самыми настоящими неграми, а люди высокие, широкоплечие, голубоглазые и мужественные отправились на север и стали нашими прародителями, и нас, всегда готовых на рискованные поступки, с полным правом можно назвать расой господ.

Причины тревоги тех дней отчасти коренились в том, какой оборот принимали события за границей, особенно в Советской России, и в том, что Германия все еще не подписала мирный договор[28], который мог бы открыть дорогу датскому экспорту и обеспечить гостям праздника хотя бы относительное спокойствие. Они нуждались в передышке, теперь, после того как сколотили себе состояния под отдаленный аккомпанемент рвущихся снарядов, вдыхая запах крови из окопов войны — обо всем этом, как и об оставшейся в прошлом бедности, им хотелось побыстрее забыть, и именно это забвение и подарил им в тот день Карл Лауриц. В двойной, напоминающей тестикулы гондоле под брюхом дирижабля он распорядился подать роскошное угощение, приготовленное двумя французскими поварами, мировыми знаменитостями, которым он время от времени выдавал краткие указания на их родном языке. Меню составляли экзотические блюда из отдаленных колоний, как раз из тех мест, где все еще шла война или полыхали восстания, где было неспокойно и откуда веяло угрозой. Основу этого меню составляло мясо опасных животных, чтобы подчеркнуть, что не стоит ни о чем беспокоиться, и именно это говорил Карл Лауриц, когда поднимали последние якоря. Он призвал присутствующих забыть про все свои тревоги и наслаждаться обедом, ведь наслаждение — это ключевое слово в нашем сегодняшнем полете. Да, конечно, обстановка в мире представляется тревожной, он первым готов это признать, но, глядя в будущее, мы можем не волноваться, говорил он, можем чувствовать себя спокойно, мы овладели техникой и силами природы, поэтому я могу угощать вас гигантскими крабами с Мадагаскара, консоме из слона, филе из медвежатины под омаровым соусом и целым фаршированным удавом, из пасти которого торчит чернокожий солдат. Солдата этого удав начал заглатывать перед самой своей смертью, в ту секунду, когда его настигла пуля, убившая одновременно и негра, и случается, что такой вот выстрел может внезапно разрядить ситуацию, заметил Карл Лауриц. А что касается напитков, леди и джентльмены, то я предлагаю шампанское, море шампанского.

В заключение он сказал: «Ешьте, пейте и веселитесь». Присутствующие не заставили себя просить дважды, и никто не удивился его словам, кроме нас и одной из дам полусвета, выросшей в весьма религиозной семье. И мы с ней не можем относиться к этому призыву иначе как к очередному циничному и на редкость ядовитому высказыванию Карла Лаурица, потому что, говоря это, он не мог не осознавать, что цитирует притчу Иисуса о богаче, которому Господь сказал: «Ешь, пей, веселись, ибо завтра умрешь!»[29]

Внутри гондолы были установлены большие газовые лампы, чтобы поддерживать в открытом салоне комнатную температуру и создавать вокруг гостей светлую, комфортную атмосферу. Гости должны были почувствовать, что они в прямом смысле парят в изолированном от всего мира пузыре, но в последнюю минуту — перед тем как Карл Лауриц зажег лампы — их взору открылся Копенгаген. Город в этот час купался в лучах заходящего солнца, напоминая золотоносный рудник, каковым он на самом деле для присутствующих и являлся — как в это время, так и в прошлом. И тем не менее в эту минуту им показалось, что город им угрожает, что он похож на могилу, или на водоворот, или на большого зверя, застывшего перед прыжком. Но тут Карл Лауриц зажег свет и пригласил всех к столу, и все с облегчением повернулись друг к другу, почувствовав, что беспокоиться не о чем, потому что есть на свете, да и в Дании, люди, сделанные из такого теста, как Карл Лауриц. Такие люди могут подавать дичь под омаровым соусом, украшать ее взбитыми сливками или преподнести вам на основе из слоеного теста все что угодно, даже неприятные известия, до сих пор ни у кого не выходившие из головы, — о том, что портовые рабочие начали забастовку, несмотря на принятие восьмичасового рабочего дня, несмотря на снижение избирательного возраста, и даже несмотря на то, что арбитражным судом забастовка была признана незаконной. Представитель союза предпринимателей находился сейчас среди гостей, это был худощавый человек, который все время нервно ерзал на месте, а позже в тот вечер поведал соседям по столу, что считает себя экзорцистом и что его первостепенная задача — изгнать призраков коммунизма и синдикализма и добиться для забастовщиков штрафа в восемьсот тысяч крон, да-да, именно так, восемьсот тысяч — во много раз больше, чем обошелся запуск этого дирижабля. Но в этот момент его уже никто не слушает, на такой высоте, между небом и землей, все заботы уносятся за борт вместе с первыми мешками с песком.

Перед тем, как от гондолы убрали трап, появляется последний гость. Это женщина, и она идет к дирижаблю прямо через луг, на ней белое платье, ступает она неуверенно, то и дело вскидывая руки. Она похожа на листок во власти ветра, и, в общем-то, так оно и есть: она борется с ветром, и когда она подходит ближе, все становится ясно. Женщина действительно худенькая, очень худенькая, что называется кожа да кости, она почти невесомая и поэтому становится беспомощной добычей весеннего бриза, который и приносит ее под пристальный взор Карла Лаурица. Ей удается ухватиться за перила трапа, и на мгновение она застывает. Вероятно, тут-то она и замечает устремленный на нее взгляд внимательных глаз — откуда-то между шлемом и белой бабочкой, а Карл Лауриц, в свою очередь, видит фигурку, которая напоминает ему предания о Белой даме из его детства в Темном холме. Но, кроме этого, они явно увидели что-то еще, потому что Карл Лауриц выбирается из гондолы, спускается навстречу девушке, подхватывает ее на руки и несет наверх, она же при этом никак не сопротивляется. Как только они оказываются в гондоле, трап убирают, и дирижабль взмывает вверх. Девушка, оказавшаяся в объятиях Карла Лаурица, — Амалия Теандер, которая в своих исканиях добралась теперь до него, из всех людей именно до него.

Совершенное в детстве путешествие из Рудкёпинга в Копенгаген стало для Амалии триумфальным. Все расходы взяли на себя пастор Корнелиус, кое-кто из родственников и несколько известных жителей города. Все, конечно же, говорили о том, что надо спасать честь семьи, предоставить Кристоферу Людвигу возможность применить его предпринимательские таланты на новом месте, обеспечить детям смену обстановки, ну и все такое прочее. Но истинная причина того, что одновременно решили раскошелиться так много людей, включая и кредиторов, от которых никак нельзя было ожидать щедрости, крылась в том, что присутствие Кристофера внушало им все больший и больший ужас, постоянно увеличивая и так-то огромные пятна на их совести и напоминая им о газетной лихорадке после похорон Старой Дамы. Они начинали сомневаться друг в друге, в обществе, в маленькой и большой стрелках часов и в своих ощущениях. Пока Кристофер не исчезнет с их глаз, покоя им не будет. Не веря до конца в то, что их планы осуществятся, они снабдили его деньгами, арендовали квартиру в Копенгагене, упаковали немногочисленные пожитки, включая и печатный станок, который когда-то выиграл в карты Фредерик Теандер и который заложил основу для строительства белого дома, ватерклозетов и для завещания Старой Дамы, и погрузили весь скарб в кузов грузовика, одного из первых грузовиков в Дании. И даже помогая забраться в машину Кристоферу, потом трем его дочерям и, наконец, Гумме с ее трехколесным велосипедом, они все еще тряслись от страха. Они боялись, что в любой момент произойдет ужасное, договоренности будут сорваны и Кристофер достанет из рукава еще парочку ножей.

Амалия заметила этот страх, и он ее позабавил. Он украсил ее отъезд из Рудкёпинга, отъезд, который и так-то был восхитителен, потому что свидетелями его стало множество зрителей, как и в тот день, когда Старая Дама решила продемонстрировать народу только что установленный ватерклозет. К тому же отъезд этот был очень своевременным, потому что Амалия как раз осознала, что эти люди никогда ее не поймут. В то холодное осеннее утро, сидя в кузове грузовика, она размышляла о том, что соблаговолила родиться среди них, спустилась с небес и жила рядом с ними. Она кротко позволяла им любоваться ее отражением в зеркалах и стеклах, ее длинными локонами, миндалевидными глазами. А они не воспользовались предоставленной им возможностью, они все проспали, и теперь все кончено, ей тут больше нечего делать, а им уже ничто не поможет. И вот она уезжает, вместе с Кристофером, излучающим спокойствие и удовлетворение, Гуммой и обеими сестрами, которые, взгромоздившись на эту триумфальную колесницу, тихо погружаются в ледяное отчаяние. За день до отъезда им впервые в жизни пришлось самим отправиться за покупками и они, рыдая, прибежали в дом пастора Корнелиуса, где семья жила в эти дни, пока улаживались все формальности по закрытию предприятия, счетов и вообще завершению их жизни в городе. Глотая слезы, они засыпали Кристофера вопросами: Почему им приходится так страдать? Где мама? Что будет с их белым домом? И куда подевались все слуги? Кристофер в ответ всплеснул руками — в последнее время у него вошли в привычку резкие, энергичные жесты — и сказал, что, дескать, дешево досталось — легко потерялось! Замечание это не произвело на плачущих никакого впечатления, да и мне оно, кстати, кажется каким-то неуместным. Как можно говорить такое, когда у тебя только что умерла жена и ты обанкротился, потеряв предприятие, которое создавалось двумя поколениями семьи? Но Амалия была довольна, ей слова отца были очень по душе, ведь ей приятно было вспоминать, как они с ним вместе готовили последние номера газеты, и, когда грузовик выехал из города и сестры вместе с Гуммой заснули, свернувшись калачиком, словно какие-нибудь зверьки, именно с отцом Амалия начала делиться свои мечтами о будущем.

Однако он ее не слышал. В тот день, когда Кристофер ощутил, как в пальцах его рассыпается завещание матери, и тем не менее в его ушах звучали ее слова, в тот день ему в последний раз в жизни не изменил слух. Случившийся сбой времени и напрасные попытки Старой Дамы распланировать будущее внушили ему недоверие как к планам, так и к воспоминаниям, и поэтому он ласково смотрел на свою младшую дочь, но при этом не особенно вслушивался в то, что она говорит.

А она пыталась донести до Кристофера свое представление о большом городе. Она говорила, что в Копенгагене ожидает увидеть настоящую, героическую бедность, и бедность эту она представляла как вереницу людей, медленно бредущих под звуки тех похоронных маршей, которые ей несколько раз доводилось слышать в Рудкёпинге. Впереди идут молодые изможденные мужчины с длинными развевающимися волосами, взгляд их устремлен к горизонту, как будто они уже видят впереди победу над угнетателями, которых Амалия представляла себе врачами, священниками и адвокатами, а за ними бредут рыдающие матери и голодные дети с горящими глазами, а над всеми висит дымовая завеса, создаваемая костром революции, завеса, временно скрывающая последнюю группу людей. Скрестив руки, эти люди несут молодую женщину, черты ее лица пока что трудно разглядеть, но ясно, что это принцесса революции, датская Жанна д’Арк, и вот она все ближе и ближе, настолько близко, что нам и даже Кристоферу становится понятно, кто это, ведь она и ему, и нам хорошо знакома. Догадаетесь, кто это? Ну конечно же, это Амалия, которая сидит себе в кузове грузовика рядом с отцом и объясняет ему, что обязательно обретет королевское достоинство.

Тут Кристофер мог бы поправить дочь или возразить ей, но он этого делать не стал. Всё, кроме его внутреннего спокойствия и присутствия дочери, утратило для него смысл. Поэтому только мы можем осудить нелепое высокомерие этой девочки, которая даже в свои одиннадцать-двенадцать лет полагает, что мир, а значит, и бедность этого мира, существуют только ради нее.

Амалии нетрудно было поддерживать в голове навязчивую идею о своей избранности, потому что она выросла на безопасном удалении от реальности, в оранжерее, где никто не мог поставить под сомнение сказку про орхидею, растущую в мире лягушек, которые что-то не торопятся превращаться в принцев. Бабушка всегда говорила, что люди сами виноваты в своей бедности, и поэтому Амалия встала на сторону бедняков. От Гуммы она не раз слышала полные несусветных преувеличений истории о Парижской коммуне и беспорядках в больших городах, а со временем ее фантазии стали подпитываться французскими романами. Все это увело ее в том направлении, куда нередко уводят мечтания (лично мне это чуждо), а именно в сторону от реальности, к неисправимой вере в Народ и образу бедности, о которой она не имела никакого представления.

В Копенгагене она встретилась с жизнью обычной. Она ждала ее на улице Даннеброг — узкой улочке между высокими домами, где всегда было прохладно и сумрачно, независимо от времени года. Здесь находилась квартира, которую нашли для Кристофера, и здесь он открыл свою маленькую типографию.

Целые сутки ушли у Амалии на поиски, двадцать четыре часа она бродила по городу, широко раскрыв глаза, пытаясь найти колючую проволоку, гильотину, баррикады, Коммуну или исхудавших молодых людей, а потом она все поняла. «Поняла», может быть, и не самое правильное слово, может быть, лучше сказать, что Амалии Теандер стало ясно: Копенгаген не отвечает ее требованиям, а эти люди, которых она видит на улице, не соответствуют ее ожиданиям. Они не одеты в лохмотья, на них теплые серые пальто, и у нее никак не получается заглянуть им в глаза, чтобы увидеть отсветы костров революции. Все они смотрят себе под ноги, ходят своими протоптанными путями по тротуарам, по которым ходили их отцы, а до этого отцы их отцов, и ничто не предвещает того, что они вот-вот поднимут ее и понесут на руках — они и так-то сгибаются под бременем забот о хлебе насущном. Амалия ожидала, что будет жить среди бесправных рабочих, грузчиков угля, трубочистов, сборщиков хвороста и девочек со спичками[30]. А попадались ей какие-то парикмахеры, лавочники, ростовщики и мастеровые, и все эти усталые души направлялись в бочарни, табачные магазины, конторы и птичьи лавки, которые они унаследовали после смерти родителей, которые в свою очередь унаследовали их от своих родителей, история которых, как и история булыжника под ногами и всех этих серых зданий, теряется в предыдущих столетиях.

Это очень интересное время в жизни Амалии. Ей двенадцать лет, но она пребывает в каких-то болезненных мечтах — как и до нее, и после нее многие другие датчане, которые выросли со странным представлением, что все мы, как ни крути, сделаны из совершенно разного теста. Мечты Амалии никак не связаны с теми людьми, которые окружали ее в ее защищенном детстве, когда она поняла, что избрана. И никто ей не объяснил, что любовь и признание в первую очередь следует искать как раз там, где мы находимся, а самой ей это в голову прийти не могло. Сидя в типографии отца — комнате, где не было окон и куда не проникал дневной свет, и бродя по копенгагенским улицам, Амалия сделала выбор, которому неумолимо следовала в течение долгого, очень долгого времени. Во всяком случае, мне так кажется. Не исключено, что я ошибаюсь, может быть, у Амалии не было никакого выбора, и все дело в том, что моя мечта, наша мечта о роли свободного выбора в истории заставляет нас думать, что Амалия сама решила замкнуться в этом своем презрении. В силу непонятной надежды на простых людей эта маленькая девочка утвердилась в своей детской вере в собственную исключительность — и все это несмотря на полное непонимание близких.

С какой-то удивительной забывчивостью, казавшейся Амалии дикой, — сестры и Гумма быстро приспособились к своему новому существованию. Через три дня они перестали лить слезы, через неделю прекратились жалобы на жизнь, а через месяц Амалия обратила внимание, что их вечерние молитвы пронизаны искренним довольством жизнью. Свидетелем молитвы она стала совершенно случайно. С самого раннего детства ее внутренние фантазии заместили представление о Рае, и к тому же она никогда не доверяла пресным рассказам матери о вечном блаженстве. Катарина Теандер пыталась пробудить веру в своих дочерях, но, с одной стороны, все ее попытки прерывались приступами кашля, с другой, Амалия обнаружила, что даже когда мать говорит о небесах, кажется, что она смотрит в собственную могилу. Амалия решила, что может надеяться только на собственные представления, приучила себя противиться всем попыткам вторжения в ее внутреннюю жизнь и стала уходить из детской, когда сестры и Гумма молились — девочки стоя на коленях и опираясь локтями на кровать, Гумма сложив ладони на руле своего трехколесного велосипеда.

В тот вечер, когда Амалия услышала их молитву, она никак не могла заснуть. Широко раскрыв глаза, она лежала между сестрами, которые глубоко и ровно дышали, и всем телом чувствовала свою загубленную жизнь. Рано утром она не выдержала, тихо встала, оделась и вышла на улицу, где над крышами мерцали редкие звезды. Тут вдалеке послышался шум, какой-то тревожный нарастающий грохот, и из темноты показалась повозка, закрытый деревянный фургон, запряженный четверкой тощих кляч. В повозке было четверо мужчин — четверо стариков, и их появление сопровождалось какой-то фантастической вонью. Повозка остановилась у ворот дома, и три человека исчезли во дворе, не удостоив Амалию даже взглядом. Когда они появились вновь, в руках у них было нечто, похожее на темные мешки. Она подумала было, что это грабители, но тут же поняла, что это не так. Амалия сделала несколько шагов в сторону одного из мужчин. В ту же секунду она увидела, как из его ноши что-то выпало и шмякнулось о тротуар, и громко сказала:

— Вы что-то потеряли.

Мужчина наклонился к ней и произнес:

— Можешь оставить это себе.

И тут Амалия поняла, что это ее прадедушка, отец Старой Дамы, золотарь, которого она никогда прежде не видела, и что в руках у мужчин ведра с нечистотами, за которыми приехал ее родственник-призрак, ведь этот Богом забытый квартал — один из немногих в Копенгагене, куда пока не провели канализацию, — прогресс обошел его стороной.

После этого происшествия Амалия отправилась к отцу. Он не спал, она нашла его в типографии. Кристофер сидел у круглого столика в узком круге света от электрической лампочки с абажуром из лакированной бумаги. Вокруг него стояла плотная тьма, скрывающая всю комнату. В один из первых дней после переезда Амалия пошла в глубину этой тьмы, пока лампа не стала далеким ярким пятном, и вернулась она не потому, что дошла до стены, а потому, что оказалась в бесконечном помещении, наполненном стопками книг, отголосками рассказанных Кристофером анекдотов и пропитанным сухим, терпким запахом бумаги. Амалия подошла к отцу. «Все мы сделаны из разного теста», — начала она, а затем принялась излагать отцу свой взгляд на мир. Она ведь была уверена, что отец на ее стороне, что он поддерживает ее и согласен с ней в том, что члены их семьи, то есть, во всяком случае, она и он, живут среди ничтожных и бессмысленных людей. И эти люди окружают их, словно тюремные решетки, и мешают им развивать их яркие индивидуальности, заслоняя при этом собой настоящих людей — горячих, неукротимых, крепких, которых они, Амалия с отцом, прекрасно бы поняли и которые поняли бы их, если бы только им удалось найти друг друга в этой пустыне посредственности, куда даже не проведена канализация.

И тут мне вновь кажется, что Кристоферу следовало бы вмешаться и обсудить с дочерью ее завиральные идеи, но он не возразил ей, хотя ему самому не могла даже прийти в голову мысль на что-то роптать. Он был доволен, очень доволен, гораздо более доволен, чем когда-либо прежде, в этой комнате, в круге света, рядом с маленьким печатным станком. Он просто кивал головой, заверяя Амалию в своей любви, а она рассказывала ему, своему отцу, о том, как все обстоит на самом деле. По ее мнению, она, созданная для того, чтобы парить, заперта в ловушке между домами, которые с каждым днем все больше наступают на улицы, где бродят такие никчемные люди, что — и тут девочка впервые выругалась — следовало бы, черт возьми, задуматься о смертной казни для всех них. В голове у них только одно — как бы нажраться, как бы набить брюхо мясом из мясных лавок, из-за них весь квартал пропах подгорелым свиным жиром. Эти люди считают — и тут девочка выругалась во второй раз — что, черт возьми, вся эта еда может обеспечить им билет в Рай или в Ад. А некоторые из них такие жадные, и, чтобы попасть туда, копят деньги и мечтают выбраться из такой жизни, стирая чужое белье за такими пыльными и грязными стеклами, что Амалия даже не видит в них свое отражение. Эти люди даже вряд ли знают, что такое ватерклозет, но и тут она выругалась в третий раз — у них, черт возьми, есть ведро, ведро, ведро, которое должен выносить ее прадедушка.

Кристофер смотрел на дочь отсутствующим взглядом. Он никогда не понимал женщин, и ему не приходило в голову, что у его детей могут быть какие-то тайные надежды, и, когда его младшая дочь стала рассказывать ему о них, он смотрел на нее, ничего не понимая. У него не укладывалось в голове, как это кто-то может чувствовать, что он на голову выше всех остальных. Всю свою жизнь Кристофер ощущал себя более ничтожным, чем все окружающие, и чувство это пропало только в те сумбурные месяцы, когда он сам выпускал «Ведомости Лангелана». На смену ему пришла твердая уверенность в том, что он нашел свое место в жизни. Сейчас же он понял лишь то, что его дочь встретилась с ассенизаторами и что они ее напугали, и единственное, что возникло у него в голове — несколько затуманенной, потому что он, потеряв контроль за временем, проработал всю ночь, — была песня времен его молодости, которую он и стал напевать тихим, надтреснутым голосом, словно убаюкивая ребенка.

Десять бьют опять часы,

Вдалеке мы слышим грохот,

Словно отзвуки войны —

Ветра свист и конский топот.

Вот они все ближе, ближе

И в ночи ступают тише,

Вдруг я друга рядом вижу —

К нам приехал золотарь![31]

Амалия пристально смотрит на отца, и в эту минуту она делает окончательный вывод, именно в эту минуту рвутся все связи, и маленькая девочка принимает совершенно неразумное для своего возраста решение, а именно, что лиловые леса, животные и восхищение всего мира — это теперь ее, и только ее личное дело.

На следующий день Амалия перестала есть. Она выбросила свой школьный завтрак, а за ужином сидела напряженно и не притрагивалась к еде, наблюдая, как Кристофер, Гумма и обе ее сестры поглощают запеченную свинину с соусом из петрушки. В последующие дни она тоже ничего не ела. Каждое утро она брала с собой бутерброды, которые раздавала одноклассникам и потом наблюдала, как они их уплетают, а вечером молча, не шевелясь сидела за столом, пока вся семья ужинала.

На первых порах все ее близкие забеспокоились. Гумма заглядывала ей в глаза, просила ее показать горло, чтобы убедиться, что она не больна. В школе учительницы подходили к ее парте и клали руку ей на лоб, но прошло какое-то время — и ее оставили в покое. Она все больше и больше худела, но всё, что от нее требовалось, выполняла, как и всегда, и была мягче и приветливее, чем когда-либо прежде. К тому же никто из окружающих не мог даже представить себе, как это можно отказаться от еды. Поэтому в школе считали, что Амалия наверняка ест дома, а Гумма успокаивала себя тем, что Амалия хотя бы съедает днем свои бутерброды.

На самом деле Амалия решила голодать всю юность, и, хотя она и чувствует себя совершенно одинокой, она тем самым оказывается в одной компании с другими датчанами, в первую очередь с датчанками, и особенно с юными девушками, которые считают, что лучший способ продемонстрировать свою исключительность — это показать свой скелет. На первый взгляд это кажется каким-то безумием, потому что если у нас всех и есть что-то одинаковое, так это кости, между чем еще вы найдете больше сходства, чем между двумя бродячими скелетами? Однако если задуматься, то становится понятнее, чем именно притягателен голод. Дело, вероятно, в том, что голодающий получает вознаграждение в виде какого-то нового, внутреннего содержания, и именно это и случилось с Амалией. Через несколько дней ее настигла головокружительная невесомость, какое-то хмельное чувство, обострившее ее слух и усилившее далекую музыку, звучавшую у нее в ушах с самого детства. С каждой неделей очертания окружающего мира становились все менее и менее четкими, а ее внутренние ландшафты, напротив — более ясными, и, наконец, в один прекрасный день, по пути в школу, после трех месяцев голодовки наступила полная ясность. Случилось это, когда Амалия остановилась перед каким-то магазином, не знаю точно, что это был за магазин. В ту минуту облака рассеялись и выглянуло солнце. Не знаю, какое это было время года — в этом районе все времена года были одинаковы, к тому же Амалия давно перестала обращать внимание на погоду, поэтому она лишь почувствовала, как луч солнца, коснувшись ее век, внес расстройство в ее видения. Она подняла руку, закрываясь от солнца, и когда оно осветило ее ладонь и на ней проступили резкие контуры косточек, словно на каком-нибудь из получивших в то время распространение рентгеновских снимков, она поняла, что умирает.

Амалия оказалась на краю, на краю бездны, и сейчас, механически переставляя ноги по пути в школу, она идет по этому краю и не может принять решение. Ее влечет к себе упоительная музыка, которая теперь звучит громче, чем когда-либо прежде, но при этом ей бы очень хотелось остаться в этом мире, ощущая это свое нарастающее, исключительное головокружение. И когда несколько минут спустя она делает шаг, то это шаг навстречу жизни, это такой легкий грациозный шажок благодаря кусочку лакрицы, который она милостиво принимает от девочки, сидящей с ней за одной партой. Имя этой девочки она никогда так и не удосужилась запомнить, но у девочки этой было небольшое собственное предприятие, состоявшее из тарелки сахарной воды, в которой она за небольшое вознаграждение возвращала изжеванным лакричным корням их былую силу и великолепие. И вот небольшой глоток сладкой воды с привкусом лакрицы на время возвращает Амалию Теандер в класс, к солнцу и жизни среди остальных людей.

С тех пор, в последовавшие за этим годы, Амалия превратилась в настоящего артиста, мастера голодания. Когда кто-то посторонний, Гумма или сестры предлагают ей что-нибудь, в особенности что-нибудь съедобное, она, как правило, решительно отказывается, дескать, нет, спасибо, мне не хочется, но иногда она вдруг соглашается, тихо-тихо говорит «да». Балансируя между множеством «нет» и редкими «да», она учится играть на своем теле, как музыкант играет на своем инструменте, или, учитывая ее манию величия, лучше сказать: как дирижер руководит симфоническим оркестром. Она становится артистом, который маленькими, пружинящими шажками приближается к голодной смерти, чтобы потом, в последний момент, с помощью конфеты, фрукта или простой чашки чая с лимоном внезапно вернуться к жизни.

Дважды за это время в школу приезжал главный врач амта, чтобы обследовать девочек. Амалия первой заходила в кабинет, потому что к врачу вызывали в том же порядке, в котором дети сидели в классе, — по успехам в учебе. Первенство Амалии никто никогда не мог оспорить. С одной стороны, она быстро все усваивала, с другой стороны, учительницы принимали ее болезненную рассеянность за несомненный признак ума, и поэтому как они, так и ее одноклассники относились к ней с уважением и вниманием, не лишенным толики страха, что вполне устраивало Амалию, когда она вообще была в состоянии что-то чувствовать. Когда врач приложил стетоскоп к ее груди и услышал, как в суставах трутся кости, он отправил ее в больницу. В белой больничной палате галлюцинации Амалии смешались с реальностью, и она решила, что комната, кровать и две медсестры — это часть ее личного, всамделишного Рая. Чтобы вознаградить их за все старания, она позволила уговорить себя есть больше обычного, после чего из-за прибавки веса они потеряли к ней всякий интерес. И вскоре ее выписали из больницы. Когда несколько лет спустя врач снова решил положить ее в клинику, она отказалась самым решительным образом, с тем же достоинством, с каким отказывалась от еды. Врач не стал ей перечить, но написал Кристоферу Людвигу длинное письмо, в котором объяснял, что с медицинской точки зрения его дочери уже почти нет в живых. Он совершил ошибку, когда отдал письмо в руки Амалии и попросил передать его отцу. В тот же день она письмо выбросила — она не хотела, чтобы ей мешали проводить увлекательный эксперимент, призванный определить, можно ли весь день продержаться на половине чашечки крепкого кофе, и к тому же в письме предсказывалось, что Амалию ожидают нарушение роста и дефекты развития. Получается, что только мы с Амалией узнали содержание этого письма.

Врач оказался неправ. Как бы невероятно это ни звучало, физически Амалия развивалась совершенно нормально. Она росла, как все, и, если судить по тому, что произойдет позже, есть основания полагать, что, если бы она не была такой ужасающе костлявой, такой невероятно тощей, она бы вполне была похожа на девочку. Но пока она была больше похожа на ходячее пугало, глубоко запавшие глаза светились светом угольной дуговой лампы, а когда она оказывалась за партой, ей все время приходилось менять положение, потому что на скамье она сидела не так, как другие, — на мышцах и жире, а прямо на выступающих костях. И тем не менее она не отставала в развитии от сверстников и никогда, ни разу не болела ни воспалением легких, ни туберкулезом, ни другими болезнями, неизменно сопровождавшими голодную жизнь в Копенгагене начала двадцатого века. И вопреки здравому смыслу и медицинским заключениям врачей, ее первая менструация оказалась такой обильной, что она чуть не лишилась жизни, потому что, заигравшись со своим здоровьем, она никак ее не предвидела. К тому времени в ее организме не было никаких резервов — а тут вдруг эта неожиданно хлынувшая из нее кровь. Она никому ничего не сказала, нашла какую-то хлопковую тряпку, а для себя самой придумала объяснение, проведя параллель с кровавым потом Иисуса в Гефсиманском саду.

Если задаться вопросом — что я делал неоднократно, — почему ее родственники не попытались так или иначе до нее достучаться, то у меня на это есть прекрасный ответ. Все они страдали от синдрома датской семьи. Этого синдрома, суть которого в том, что помочь невозможно, поскольку мы находимся одновременно так близко и так далеко друг от друга, всем нам хотелось бы избежать. Амалия отдалилась от Гуммы и сестер, тела которых — сначала по-детски пухленькие, потом взрослые — каждую ночь согревали ее, тощую и вечно мерзнущую. Отец в каком-то смысле перестал для нее существовать. Чтобы не утонуть в пучине разочарования из-за того, что он не сделал из нее Клеопатру, или принцессу революции, или уж хотя бы какого-то яркого, преуспевающего человека, что он не повел ее ни в храм, ни во дворец, ни на баррикады, ни даже к большой белой вилле на Странвайен, она поместила его на полку того тайного секретера, где многие из нас хранят свои мечты. На этой полке копились представления о потерпевшем фиаско неудачнике: из него не вышел предприниматель, не получился хороший отец и муж, он тряпка, слабак, и если у него и есть какие-то достоинства, так это то, что он хорошо относится к животным и тепло одевается. Такой способ анализировать другого человека представляется мне опасным, раскладывание людей по полочкам всегда опасно, а в случае Кристофера Людвига оно к тому же не дает о нем полного представления. Амалия не вспомнила о богатой фантазии отца, о его власти над временем и о его безмерной любви к миру — обо всех этих качествах она, из-за обиды, позабыла и утратила способность их оценивать. Бывало, что лежа по ночам без сна, она вспоминала их краткое единение в Рудкёпинге, снова видела его склоненным над статьями или печатным станком, или как он у большого стола читает вслух Старой Даме свой вариант стихотворения. В такие ночи Амалия иногда вставала и шла по холодному полу в спальню Кристофера, чтобы взглянуть на отца. Но ничего, кроме разочарования, она не чувствовала. Она уверяла себя, что ей изменила память, потому что ничего особенного она теперь в нем не видела. Его освещал тусклый уличный свет, на нем была белая ночная рубашка, а его кот по имени Муссовский прикорнул у него на груди. Во сне лицо Кристофера было таким безмятежным, что казалось, он похож на грудного ребенка, но в ее глазах был не чем иным, как причиной всех разочарований.

И вот мы добрались до того дня, когда она увидела его в последний раз, во всяком случае, в последний раз на долгое время.

Дело было в типографии, и Амалия не очень хорошо понимала, зачем она туда пошла, но значит, все-таки была какая-то причина. Она прошла по узкому коридору между книг, которых все время становилось все больше и больше, при том что непонятно было, откуда они берутся. Из-за книг теперь было трудно добраться до комнаты без стен, где Кристофер, как всегда, сидел у круглого столика, уже почти скрытого под толстым слоем заказов, оставшихся без ответа, бланков, которые он так и не заполнил, непрочитанных писем-напоминаний и сказочных силуэтов зверей, которые он недавно снова стал вырезать из бумаги. Единственным предметом, имеющим отношение к отсчету времени, у этого человека, который когда-то стремился упорядочить свою жизнь, не допуская отклонений более, чем на половину секунды, был отрывной календарь, с которого смотрела дата десятилетней давности. В тот день Амалия ни слова не сказала отцу, она лишь постояла немного на месте, ощущая, как крепнут ее предубеждения. Потом она повернулась и пошла прочь.

Выйдя из типографии и преодолев узкий коридор, она попала прямо в свой последний школьный день, что на самом деле вряд ли возможно, потому что школа ее находилась на некотором расстоянии от дома, но впрочем, это, скорее всего, галлюцинация, вызванная голодом, и нам следует отнестись к ней с пониманием, ведь для нас важно восприятие Амалии, а не карта Копенгагена издательства «Крак». Так что прямо из типографии Амалия перешла в большой лекционный зал в здании школы.

В жизни Амалии несколько раз случалось так, что она — всегда с небольшим опозданием — оказывалась среди людей, собравшихся по случаю какого-нибудь события. Вот и сейчас она заходит в зал и, стараясь не шуметь, находит свободное место. Сначала она ничего не понимает. Она не ела уже три дня, и поэтому до нее доходят лишь какие-то отрывки происходящего вокруг, и в этих отрывках нет ничего необычного: выступает ректор школы, ученики поют, а одна из учительниц ходит между рядами, сосредоточенно выискивая тех, кто недостаточно отчетливо произносит слова, и дергает их за волосы. Но, конечно же, это не касается Амалии, Амалию за волосы дергать нельзя. Понемногу она начинает что-то воспринимать. Она смотрит в окно и видит, что на флагштоке поднят флаг, к ней приходит понимание, что сейчас весна, и тут ей все окончательно становится ясно — сегодня последний школьный день и все эти сидящие вокруг дети ждут своих аттестатов и наступления своего предсказуемого будущего. Амалия прекрасно знает, каким им видится это будущее, она знает, что эти девочки с помощью дамских журналов выстроили себе хрупкие и противоречивые мечты, и только на один вопрос пока еще нет ответа, а именно, кем будет тот мужчина, кто придет за ними: врачом или адвокатом? Амалия снисходительно улыбается, сидя среди румяных сверстниц в белых платьях и с горящими глазами. Она-то хорошо знает, что ждет этих простолюдинок — школа домоводства, работа на фабрике, место ученицы в табачной лавке и унылая беспросветная жизнь.

Вдруг она слышит свое имя. Оно прозвучало из уст госпожи Ректора, и тут же оно звучит снова. Амалия с трудом сосредоточивает внимание на тучной даме, графине, которая стоит перед большой картиной с изображением Деллинга, открывающего врата утра[32]. И тут Амалия понимает, что речь обращена к ней, что сейчас ей придется идти к кафедре и ей будут что-то вручать. Она так и не уяснила, что именно. Может быть, грамоту за прилежание, или награду за молчание, или за многолетнее примерное поведение, или за лучшую успеваемость. Дальше Амалия не успевает ничего услышать, потому что внезапно она видит саму себя и свое презрение ко всему миру — со стороны. В одну секунду рушится ее представление о себе, как о неземном и исключительном создании, о человеке, который, находясь на краю могилы, весь светится внутренним светом, а вместо этого она видит отвратительно тощую девушку, которая посреди этого оживленного общества хихикает и издевается над окружающими, улыбаясь идиотской и снисходительной улыбкой, преисполненную какой-то неприличной уверенности, что она — совершенно особенный человек, ведь она морила себя голодом и обрела понимание, насколько все в этой жизни банально.

Это осознание длится совсем недолго, но этого оказывается достаточно, чтобы Амалию захлестнуло отвращение к самой себе. Когда ее вызвали к кафедре, ее уже не было на месте. Она исчезла так быстро и незаметно, что никто и не понял как, даже ученица, сидевшая рядом с ней. Девушка несколько раз взмахнула рукой над стулом, где только что сидела Амалия, чтобы убедиться, может, ее просто не видно, ведь она так исхудала, что стала совсем прозрачной? Но нет, Амалии действительно в зале уже не было. В ту минуту, когда она поняла, что вела себя как дура, она вышла из зала навстречу своему представлению о последнем школьном дне. Это должен быть особенный день, значимый день, день каких-то серьезных перемен, когда наступает какая-то ясность или принимаются какие-то решения, как, например, то, которое сейчас приняла Амалия, — она решила умереть.

Нисколько не приукрашивая ее образ, который я тут стараюсь объективно передать, я все-таки не могу не удивляться тому, что нечто столь эфемерное, как какие-то нереализованные тщеславные устремления, могут привести такого человека, как Амалия, в состояние безысходности, заставить ее смириться и сдаться, и к безысходности этой следует отнестись со всей серьезностью. Прежде Амалия устраивала своего рода представление, пытаясь добиться места под солнцем и привлечь к себе восхищение и сочувствие мира. Теперь она сдалась, она потеряла веру в какой-то высший смысл, и если она во время своих блужданий по городу иногда и хваталась за столбы и решетки, то не потому, что боялась упасть, а лишь потому, что ей хотелось не пропустить момент и успеть понять, как это себя чувствует человек, когда умирает.

Ей показалось, что город опустел. Жизнь покидала ее, она едва волочила ноги по тротуару, лишь иногда отрывая от него носки туфель, и ей казалось, что весь Копенгаген вымер. На улицах не было видно транспорта, дома и магазины обезлюдели, самыми живыми существами в городе казались памятники. Ветер гнал Амалию через пригородные кварталы, прочь от центральных улиц, и вдруг ей пришло на ум, что есть во всем этом какая-то злая ирония: она, с самого детства представлявшая, как будет купаться во всеобщем восхищении, теперь, в семнадцать лет, вынуждена умирать без единого зрителя.

Безлюдным город быть не мог, такое представление объяснялось галлюцинациями, вызванными болезненным состоянием Амалии. Известно, что в тот день в Копенгагене было полно автомобилей, велосипедистов, пешеходов и запряженных лошадьми экипажей, многим из которых приходилось тормозить и объезжать ее, когда ее, как сорвавшийся с ветки листок, несло по улицам. Она оказалась на пути демонстрации девушек ее возраста, которые требовали разрешить женщинам занимать должности священников, и на пути коляски, которой управлял Адонис Йенсен, но в этом факте мы не усматриваем какого-то особенного смысла, это просто занятное совпадение. Пассажиры этой коляски, облаченные в сюртуки и в цилиндрах, только что вернулись с Парижской мирной конференции, где они представляли Данию, и среди них, как это ни удивительно, был советник Х. Н. Андерсен, на самом деле брат Адониса, и на сей раз братья тоже не признали друг друга.

В эту секунду Амалия потеряла сознание, и все, что она делала дальше, она делала как будто во сне.

Когда она очнулась, то увидела склонившегося к ней Карла Лаурица. Он влил между ее бледными губами несколько капель коньяка, и алкоголь потек по ее артериям, словно ручейки расплавленного металла. Она внимательно посмотрела на него, потом отрицательно покачала головой, закрыла глаза и вновь потеряла сознание. Когда коньяк снова обжег ей слизистые оболочки, она снова открыла глаза и на этот раз огляделась по сторонам. Гондолу освещали золотистые отблески. В свете заходящего солнца море окрасилось в темно-красный цвет, и на фоне светлого еще горизонта она увидела туманные контуры Копенгагена — далекие голубые горы. В полутьме позади фигуры Карла Лаурица она различила корпус огромного дирижабля, который плавно скользил вперед, несомый вечерним ветром. Казалось, воздушный корабль плывет по воздуху. В конце салона на подиуме стояли шесть музыкантов в белых костюмах и играли вальс, и Амалия решила, что она уже на том свете. Да, в конечном итоге, скорее по воле случая, чем в результате принятого ею решения, она оказалась в ином мире, который до сих пор изучала лишь на расстоянии. Ей казалось, что прежде она уже слышала эти мелодии, что ей знаком этот запах фритюра, что она где-то видела украшения этих женщин и помнит ободряющее прикосновение Карла Лаурица и вкус коньяка. Наконец-то она умерла и наконец-то попала в тот Рай, который всю жизнь манил ее и который она на сто процентов заслужила.

Карл Лауриц недолго просидел рядом с ней. У него были и другие дела. Решение подхватить ее на руки и поднять на борт дирижабля было спонтанным, но он был человеком, который мог позволить себе положиться на интуицию и поддаться внезапному порыву, потому что в его жизни, где правили расчет и рассудок, случайности никогда не выходили из-под контроля. Поэтому он дал Амалии коньяку, посмотрел, как она томно закрыла глаза и вновь потеряла сознание, потом снова вернул ее к жизни, с улыбкой оглядел ее тощую фигурку и рассеянно выслушал ее бессвязный рассказ о ватерклозетах, редких животных, долгом странствии и далеких лиловых лесах. После чего попросил одного из слуг присмотреть за ней и вернулся к своим гостям.

Когда он отошел от Амалии, он как будто позабыл о ней. Не чувствуя ничего подозрительного, он отправился общаться со своей публикой и погрузился в дружескую и праздничную обстановку. Предприниматели танцевали или беседовали с дамами полусвета, представитель общества работодателей перечислял имена тех ведущих синдикалистов, арест которых ожидался в самое ближайшее время, а писатель Йоханнес В. Йенсен предупреждал молодую актрису об опасности, исходящей от гомосексуалистов, при этом его правая рука пыталась остановить левую, которая скользила вверх по плотному трико молодого официанта. Раскланиваясь направо и налево, Карл Лауриц поднялся на подиум перед музыкантами — не для того, чтобы прервать праздник, а для того, чтобы еще больше его оживить и показать, что у него по-прежнему все под контролем и все могут отдаться общению друг с другом, еде, шампанскому, музыке и ощущению полета. И тут он внезапно почувствовал резкую боль с левой стороны груди. Сначала он решил, что в него выстрелили. Покачиваясь и пытаясь обрести равновесие, он нащупал под фраком маленький короткоствольный револьвер, который всегда носил с собой. Лишь когда его рука скользнула по рубашке и он понял, что она такая же сухая, белая и накрахмаленная, как и когда он надевал ее, он сообразил, что причина боли и потери равновесия не снаружи, а внутри — это так сильно стучит его сердце. Он спустился с подиума, при этом никто из окружающих не заметил каких-то странностей в его поведении. На одном из столиков он подхватил бокал шампанского и, сделав несколько глотков, хладнокровно констатировал, что руки его непроизвольно дрожат, а вино по вкусу как вода. Со времен скарлатины и кори в детстве Карл Лауриц ничем не болел. Он был убежден, что сила воли и уверенность в себе создают вокруг него непробиваемую броню, и поэтому пришел к выводу, что кому-то из его гостей удалось отравить его и что яд теперь добрался до сердца. Сжимая в руке револьвер, он стал медленно переходить от одной группы гостей к другой в поисках бегающего взгляда, который выдаст злоумышленника. И тогда он сможет отомстить, в самую последнюю минуту, пока яд еще не сожрал его изнутри и он, находясь в зените своей славы, не распластался на полу, как вареный овощ.

В эти минуты, когда Карлом Лаурицем овладевает страх смерти, он похож на животное. Ссутулившись, не пытаясь спрятать револьвер, который он каждое утро, в том числе и сегодня, чистит, смазывает и заряжает маленькими коварными свинцовыми пулями, он переходит от группы к группе, чтобы вычислить убийцу, но видит он только лихорадочное веселье, разворачивающееся как цветок. В этом месте мне очень хочется сказать: вот видите, Карл Лауриц демонстрирует сейчас свое истинное «я», видите, как треснула тонкая скорлупа человечности, и остались одни только инстинкты. Циник показал свою истинную натуру, состоящую лишь из страха и ненависти, и именно такие мысли возникают в голове писателя Йоханнеса В. Йенсена. Он один достаточно трезв, чтобы понять — с Карлом Лаурицем что-то не так. К тому же благодаря множеству замысловатых романов, написанных в молодости, он научился анализировать мир при помощи набора вульгарных понятий, которые он сейчас как раз припомнил, чтобы объяснить молодой актрисе что происходит: вот оно, черт возьми, вот оно — животное, вот жаждущий крови пролетарий, повинующийся инстинктам, с орудием борьбы в виде револьвера. Сейчас все эти паразиты и лавочники будут стерты с лица земли, потому что одному человеку пришла в голову мысль отомстить, и человек этот — Карл Лауриц.

Такое описание происходящего и особенно поведения Карла Лаурица вполне соответствует нашей всеобщей мечте, стремлению иметь право объявить некоторых людей бесчеловечными, но в данных обстоятельствах — во всяком случае, в данных обстоятельствах — это вряд ли что-то нам объясняет. Здесь, в гондоле, над крышами Копенгагена, мы нисколько не приблизимся к Карлу Лаурицу, если будем утверждать, что он животное. Ведь если его в эти минуты трясет, если у него потеют ладони и он изучающе заглядывает в эти разгоряченные, напудренные и полные надежды лица гостей, которые не принимают всерьез ни его сосредоточенность, ни его револьвер, то на самом деле не из-за жажды мести, а из страха потери. Это обстоятельство он даже сам начинает осознавать, обойдя гостей и не найдя ничего другого, кроме того, что он изо всех сил стремился привнести сюда, в это пространство под огромным корпусом дирижабля, а именно, веселье, страсть, наслаждение едой, самозабвение, благодарность и недолговечное, хрупкое ощущение защищенности. Когда он проходит мимо последних Ромео и Джульетт, повесивших свои накидки и фраки на газовые фонари и погрузившихся во тьму на скамейках, и последних баронов, которые в угаре от выпитого шампанского позабыли о своих недавно приобретенных титулах и вспомнили свою бродячую жизнь барышников, стали сквернословить, бороться на руках, перетягивать друг друга, сцепившись средними пальцами, и повисать на руке за бортом гондолы, он оказывается у плетеного шезлонга, где лежит Амалия. И тут он замирает на месте, потому что все симптомы проходят, сердце возвращается в обычный ритм, ладони высыхают, отчетливо заявляет о себе чувство голода, он засовывает револьвер под жилет и говорит себе, что его настигло совершенно необъяснимое недомогание, которое уже прошло, не оставив никакого следа.

На самом деле все только начинается. Как бы странно это ни звучало, но у Карла Лаурица в эту минуту уже не осталось выбора. Хотя я и питаю глубочайшее недоверие к Судьбе, хочу сказать, что для Карла Лаурица все уже было решено. Его ожидала любовь, и не какая-то там противоречивая мечта рубежа веков о томных и верных женах и пылких, надежных и целеустремленных мужьях, да и не наше современное идеальное представление о двух взрослых людях, которые бок о бок, с гордо поднятой головой идут в светлое будущее. Карла Лаурица Махони и Амалию Теандер ждала любовная трясина, дымящаяся топь чувств, которые так никогда и не приобрели ясные очертания.

Если бы кто-то сейчас, в эту торжественную минуту, когда Карл Лауриц обрел равновесие, рассказал ему об этом, он бы замахал руками, решительно отвергая такую возможность. К нему вернулось хорошее настроение, он твердо стоял на ногах и весело подмигнул Амалии, пообещав себе, что если, оказавшись на земле, не забудет эту бледненькую девчушку, то надо будет ее слегка подкормить и тогда можно будет ее трахнуть, на память об этом удачном путешествии и без риска лишить ее последних жизненных сил. Потом он отдал капитану воздушного судна приказ начинать снижение, а сам отправился бродить среди гостей, чтобы убедиться в том, что никто не жалуется на шум винтов или на резкий свист выпускаемого водорода. Он знал, что для этих людей, которые в глубине души переживали, страдали от запоров и различных таинственных нервных лихорадок, важен не только взлет, важно также незаметно и мягко приземлиться. Он удовлетворенно констатировал, что праздник настолько удался, что гости даже не заметили самого момента приземления, потому что крики, песни, радостные возгласы и шум оркестра, который теперь заиграл джаз — наверное, первый джаз в Копенгагене, полностью заглушили звук двигателей, толчки при приземлении и шипение газовых струй.

Когда Карл Лауриц вместе с Амалией уехал в прибывшем за ним экипаже, праздник за их спиной продолжался. Освещенная гондола была притянута к мачтам на лугу, и пока молодые люди удалялись по Странвайен, сквозь ласковую весеннюю ночь до них еще долго доносилась бодрая музыка.

Карл Лауриц назвал кучеру адрес величественного и дорогого «Англетера» (построенного, конечно же, Мельдалем). В гостинице он снял для Амалии номер для новобрачных. Выбор гостиницы, очевидно, был не самым разумным, поскольку всего лишь год назад он сбежал отсюда, не оплатив самый большой из когда-либо неоплаченных гостиничных счетов в истории Дании. Лишь совсем недавно его, после долгого судебного разбирательства, заставили заплатить, и до сих пор над стойкой администратора в рамке под стеклом красовался астрономический счет — в назидание гостям, а может, это была такая экстравагантная шутка, вполне в стиле высокомерного персонала гостинцы. Мне кажется, что при других обстоятельствах Карла Лаурица немедленно вышвырнули бы на улицу. Во всяком случае, трудно представить, чтобы гостиница приняла его после скандального расследования, когда сначала полиции никак не удавалось выследить его, а потом судебным исполнителям еще труднее было определить его платежеспособность, можно ли действительно взыскать с него деньги и что за деятельность скрывается за многочисленными фирмами и компаниями, созданными им за те два года, которые прошли после его прибытия в Копенгаген из поместья Темный холм. И тем не менее сейчас Карл Лауриц видит только гостеприимство и вежливость, и, на мой взгляд, все дело в окружающем его ореоле самоуверенности. За те часы, которые прошли со времени встречи с Амалией, его настроение резко улучшилось, он полон энергии, по непонятной причине его охватывает нервное возбуждение, и он решает, что, конечно же, она должна жить в «Англетере», конечно же, именно тут следует ее откармливать. Ничем иным, кроме его самоуверенности, я не могу объяснить, почему все идет как по маслу. А как еще это все объяснить? Ведь несмотря на все прошлые события, Карл Лауриц не встречает никакого противодействия, напротив, все спешат ему помочь, швейцары придерживают двери, портье встречают его глупыми и многозначительными ухмылками, а носильщики наталкиваются друг на друга в поисках отсутствующего багажа. В эпицентре этого столпотворения внезапно возникает администратор ресторана, который вежливо раскланивается, а шеф-повар обещает какое-то оставшееся нам неизвестным блюдо, и не исключено, что сейчас и управляющий заглянет на минутку, словно желая своим присутствием заверить Карла Лаурица в том, что нисколько не сердится на него, он здесь желанный гость, несмотря на то, что совсем немного воды утекло в датских проливах с тех пор, как он пытался обмануть гостиницу.

Посреди этой живой картины разгуливает Карл Лауриц, и в каком-то смысле эту сцену можно считать символом изменений в его жизни в те годы. Декорациями является эта гостиница, «Англетер», которая всячески кичится своими уходящими в прошлое благородными корнями. В действительности же она представляет собой не что иное, как фасад, который сын бродяг Мельдаль возвел совсем недавно, дабы создать среду, в которой копенгагенские нувориши могли бы общаться с пытающейся скрыть свою нищету буржуазией и обедневшей аристократией, стремясь хотя бы отчасти достичь желаемой защищенности, и именно это чувство защищенности и предлагает всем Карл Лауриц. Вероятно, именно поэтому ему позволили играть в этих декорациях в ту ночь. Официант, администратор, управляющий, портье — все они склоняются перед этим человеком, у которого даже и чемоданов с собой нет. Но он воплощает собой мечту об уверенности в себе, мечту начала двадцатого века о сильной личности, перед которой следует склоняться, если она, конечно, достаточно сильна.

И сегодня для нас есть что-то привлекательное в этой сцене, есть что-то и современное, и романтическое в появлении Карла Лаурица. Представьте, он приезжает в самую дорогую гостиницу Копенгагена, получает номер поздней ночью, после полета на дирижабле, и с собой у него нет ничего, кроме возлюбленной и его знаменитого юношеского обаяния, и очевидно, что нет никаких оснований предполагать, что на этот раз счета будут оплачены! Но раз уж мы заговорили об этом, надо еще кое-что добавить. Для полноты картины следует сказать, что есть во всем этом и что-то комическое, в том, как Амалия время от времени открывает томные глаза и снова закрывает их, убедившись, что она по-прежнему в Раю, и более всего комизма в том, как ведет себя Карл Лауриц, этот энергичный юноша в кожаном шлеме и летных очках. Он пребывает в состоянии какого-то маниакального возбуждения — подмигивает портье, посылает воздушный поцелуй своему старому счету, машет рукой управляющему, и все это не говоря ни слова. Однако всем своим видом он дает понять, что вернулся он именно в эту гостиницу, потому что решил испытать собственное бессмертие, и еще потому что эта маленькая застенчивая фиалка, которую он привез с собой, уж точно никогда прежде не видела такого дворца, и потому что будет приятно — ха-ха-ха — трахнуть ее именно в номере для новобрачных, куда он не раз приводил молоденьких симпатичных девчушек. И забавнее всего то, что на самом деле в это время Карл Лауриц уже бьется в сетях, все, что он говорит и делает, — это лишь конвульсии. Еще в гондоле, когда Амалия впервые взглянула на него и потом отвернулась, с ним что-то произошло, и именно это он и пытается скрыть этим ранним утром, когда солнце встает над крепостью Кастеллет и над Королевским театром (к строительству которого, конечно же, приложил руку Мельдаль). Он требует, чтобы прислали врача, — не простого, а главного врача, профессора, — который займется откармливанием Амалии и приведет для папочки эту маленькую пташку в должную кондицию. И, конечно же, Карлу Лаурицу присылают врача, медсестру, сиделку и повара, у которого нет других задач, кроме как готовить еду для Амалии в соответствии с предписаниями врача. Сам Карл Лауриц появляется раз в день, потом два раза в день, потом три, потом четыре, потом пять, а потом каждую минуту, когда у него возникает возможность. Не то чтобы все это приключение как-то особенно значимо для него, нет-нет, конечно же, нет, но эта пигмалионовская история разжигает его любопытство. Ему три-пять-семь-десять-пятнадцать раз на дню необходимо узнать, как дела у его маленького птенчика, его неизвестно откуда свалившейся возлюбленной, и забота о ней — только рябь на поверхности моря воли и амбиций, скрывающихся в глубине его души.

Именно потому, что она для него — лишь небольшое развлечение, помогающее подсластить его полные забот будни, он может превратить ее соблазнение в праздничное представление. Он распорядился зажечь двести свечей, принести два серебряных ведерка с «Дом Периньон» и поставить их рядом с кроватью вместе с блюдами устриц, которые ему никогда не нравились, но которые наполняют комнату интересным запахом, гармонирующим с тем, что должно произойти, — он, Карл Лауриц Махони, подберет маленькую жемчужину, а затем бросит ее, потому что мир для него полон жемчужин и именно эта ничем особенным не отличается от других.

Амалия лежит на постели и улыбается ему, щеки разрумянились, глаза блестят, она поправилась и округлилась. На ней подаренный им желтый лиф с оборками, который вошел в моду благодаря великой актрисе Дагмар Андерсен и который удивительно идет Амалии. Она похожа на саму себя — на фрукт, который сейчас сорвет Карл Лауриц, умышленно одевшийся непринужденно. Под внешней небрежностью скрываются тщательные приготовления. Он помылся, побрызгал подмышки одеколоном, почистил зубы порошком, сделал маникюр и постриг бородку — которая, к сожалению, жидковата и напоминает о том, что его пубертатный период еще не закончился. И вообще, он подготовился к этому половому акту, как хирург к трудной операции, и при этом он ни на секунду не задумывается над тем, что вся эта подготовка на самом деле представляет отчаянную попытку увеличить дистанцию между ним и девушкой, которая улыбается ему навстречу.

На календаре пятнадцатое июня, это день, когда примерно семьсот лет назад с небес упал флаг Даннеброг[33], и ничто не предвещает неудач. И тем не менее Карл Лауриц, приближаясь к кровати, чувствует, что его интерес к этой девушке ограничивается уровнем зрительного восприятия и не хочет распространяться на остальное тело. В первый раз в жизни Карл Лауриц чувствует себя безнадежным, законченным импотентом.

Этой летней ночью, в окружении двухсот свечей, ведерок со льдом, запаха устриц и прочих символов неотразимой маскулинной потенции Карла Лаурица поразила любовь. На самом деле это случилось раньше, в ту минуту, когда он поднял Амалию на руки, понес наверх в гондолу, положил в шезлонг, а потом склонился над ней. Она открыла глаза и узнала в нем одного из тех мужчин, которые всю жизнь звали ее из ее внутреннего Рая. Потом она недовольно отвернулась и закрыла глаза, и вот примерно, что она успела подумать до того, как потеряла сознание, в ту секунду, которая последовала за первым ощущением счастья: «Ага, вот он наконец-то, долго пришлось его ждать, и что-то я не понимаю, хочу ли я сейчас с ним говорить. Наверное, это может подождать», — и тут она снова ушла куда-то в себя. Но Карл Лауриц все понял, и восхищение, к которому он привык, и кокетство, с которым он никогда прежде не сталкивался и которое потрясло его, тем более что это было кокетство существа, находившегося на краю могилы. Пытаясь привести ее в чувство еще несколькими каплями коньяка, пока дирижабль поднимался все выше и выше к опускающемуся солнцу, Карл Лауриц провалился в пропасть между поклонением Амалии и ее равнодушием.

В это мгновение, когда Амалия сначала открыла глаза и узнала мужчину своей жизни, а потом вновь погрузилась в свое бессознательное состояние, словно желая сказать: «У меня не особенно много времени, не сейчас», — Карл Лауриц впервые в жизни столкнулся с сопротивлением со стороны женщины. В Темном холме и позднее в Копенгагене он усвоил урок — женщин, как и всех остальных людей, можно использовать в качестве инструментов, ведь они руководствуются ценностями, которые не представляют никакой ценности, и поэтому стремятся к людям, для которых нет ничего святого, и он всегда был таким человеком. А тут он увидел, как Амалия равнодушно качает головой. Другое объяснение его влюбленности состоит в том, что он впервые в жизни встретил человека столь же безгранично эгоистичного, как и он сам, третье — в том, что она, с первого раза, когда они посмотрели друг другу в глаза, любила его любовью, в которой присутствовала немалая доля злости. Есть еще четвертое, и пятое, и шестое объяснение, но ни одно из них не объяснит нам все так же хорошо, как подробное описание происходящих событий. Карл Лауриц каждый день приходил в номер для новобрачных, здоровье Амалии с каждым днем улучшалось. Он больше не просил зажечь свечи, а через какое-то время перестал заказывать шампанское, так как обнаружил, что алкоголь не оказывает никакого положительного воздействия на его потенцию. Он беседовал с Амалией в шутливой и снисходительной манере, но никогда особенно не вслушивался в то, что она говорит, потому что все его внимание было направлено внутрь него самого. Отослав медсестру и сиделку, бросив желтые перчатки и бамбуковую трость на кресло и наблюдая за движением губ Амалии, он словно тигр лежал в засаде, подкарауливая свое желание. А оно все никак не появлялось. Каждый день он уходил из гостиницы ни с чем, но с показной веселостью размахивал тростью, пытался радоваться лету, раскланивался со знакомыми прохожими, насвистывал какую-нибудь мелодию из варьете или размышлял о своих делах — делал что угодно, лишь бы не погрузиться в бесконечные монологи, обращенные к Амалии Теандер. Всякий раз в его голове возникали одни и те же фантазии. Он представлял, что выгоняет ее и говорит: «Все кончено, маленькая сучка, папочка все оплатил, у тебя есть десять минут, повторяю, десять минут на сборы, а что касается меня, лично меня, то я пошел, у меня много дел, мир ждет, мне нужно двигаться дальше, мне некогда тратить время с такой маленькой монашкой, как ты, которая меня не возбуждает, в моем мире полно женщин». После этих слов Карл Лауриц представлял, что он тут же уходит быстрыми шагами, не оглядываясь. У этого монолога всегда было продолжение, в котором он добавлял: «Если тебе, моя девочка, когда-нибудь понадобятся деньги, если не хватит на трамвай или захочется съесть кусочек знаменитого тортика из кондитерской «Ля Глас», заходи к папочке, потому что уж что-что, а деньги у меня есть, так что не стесняйся». И Карл Лауриц представлял себе, что помогает ей и ее родственникам, и что они с ней отправляются гулять в лес и внезапно останавливаются, и она смотрит на него со слезами на глазах. И тут, как раз на этом месте, его фантазии обрывались. Он никак не мог представить себе, как это будет — когда он ее поцелует, к тому же каждый раз обнаруживал себя в каком-то неожиданном месте — он то направлялся в сторону Амагера, то брел по Лангелинье, то оказывался во Фредериксберге, совсем далеко от своей конторы на улице Росенгорден, где его ждали. И все это время по уши увязал в отчаянных, полных романтики мечтах, опьянявших его, но оставлявших ужасное похмельное отвращение к самому себе.

Однажды утром Амалия встретила Карла Лаурица в дорожном костюме. Она сообщила, что отказалась от повара, профессора, сиделки и медсестры и что ей было интересно познакомиться с Карлом Лаурицем, но теперь ей пора. Она произнесла это с видом королевы и к тому же бесстрастно дала понять, что она как истинная дама не может позволить себе оставаться с ним наедине в каком-то гостиничном номере. Карл Лауриц почему-то посмотрел в окно. Занавески были раздвинуты, и прямое белое солнце проникало сквозь французские двери, наполняя комнату удушливым маревом и обманчивым впечатлением, что сегодня воскресенье. С улицы доносился приглушенный стук лошадиных копыт и обитых жестью колес о мостовую и рычание автомобиля, заводимого ручкой, и чувствуя внезапную, дикую радость от той дистанции, которую она проложила между ними, он сделал первый шаг ей навстречу. Они встретились на полпути. Карлу Лаурицу удалось одним движением снять с нее уличную накидку. Вторым движением он сорвал с нее платье, нижнюю юбку, комбинацию, но потом неожиданно возникла комичная пауза. Да, корсета на ней не было, но этот лиф, который он сам ей купил в «Magasin du Nord» и который стоил целое состояние, был сделан из шелковой ткани, на ощупь тонкой, как паутина, но ему никак было с ним не справиться. Он встретился с ней взглядом. Ее темные локоны блестели на солнце, и из-под полуприкрытых век она наблюдала за ним так насмешливо, что от страха, что придется остановиться, в мозгу у него вспыхнул огонек безумия, и он разорвал трико сверху донизу. Чтобы привести его немного в чувство, она яростно укусила его в плечо, после чего они увлекли друг друга на постель, нашептывая друг другу колкости, и она дразнила его и ободряла, говоря «нет» и «да» в нужные моменты.

В себя они пришли лишь когда услышали чей-то плач и внезапно поняли, что это они сами все еще всхлипывают. Карл Лауриц лежал недолго. В какой-то момент ему удалось сбросить с себя опустошающее оцепенение. Полный горделивого спокойствия он встал, оделся, причесался, взял шляпу и перчатки и вышел из комнаты, ни разу не взглянув на Амалию. У стойки администратора он оплатил счет — из каких средств, мы узнаем позднее — и вышел на улицу. Посвистывая, он шел в пыльной летней жаре, пытаясь разобраться в беспорядочных событиях последних недель и объясняя их некоторым биологическим сбоем, следствием каких-то химических изменений и следствием — он честно признался себе в этом — сдерживаемого полового влечения. Увлекшись этой странной Золушкой, этим кусочком плоти, он совершенно забросил всю свою личную жизнь, и поэтому им овладело беспокойство, свойственная ему способность трезво рассуждать его подвела, и вот какие-то отвечающие за сексуальность вещества накопились в крови — он припоминал какую-то статью на эту тему — и это повлияло на его мыслительную деятельность. Теперь же он избавился от вредных веществ, теперь он стал самим собой — свободным, ни от кого не зависящим, сильным мужчиной. Прошлое осталось позади, впереди его ждало будущее, теперь он наконец-то ушел от этой куклы, ушел, не попрощавшись и даже не поцеловав ее. Она получила то, что заслужила, получила то, что ей было нужно от короткого слова из четырех букв, начинающегося на «ч», они долго не могли друг с другом разобраться, но теперь все закончено, теперь ему нужно думать о будущем, и Карл Лауриц весело и дерзко улыбнулся двум проходящим мимо служанкам. Конечно же, она всегда может обратиться к нему, если ей понадобятся деньги, говорил он самому себе, это вообще не обсуждается, она всегда может прийти к нему в контору и обратиться со смиренной просьбой. И, конечно же, он даст ей эту мелочь, он, черт возьми, никогда не бросал старых подружек. Он готов помочь и ей, и ее семье, он готов делать великодушные жесты, когда она придет к нему. Темные глаза полны слез, конечно же, пожалуйста, твердил Карл Лауриц, размахивая руками в воздухе. И только тут он осознал, что идет от центра по улице Вестербро, громко говорит сам с собой и так отчаянно жестикулирует, что прохожие останавливаются и смотрят ему вслед. Он сбился с пути и не знает, куда идет, а его голова забита воспоминаниями об Амалии, и его тоска по ней сейчас задушит его. Он пытался взять себя в руки, пытался изо всех сил, по пути в город он все время говорил себе, что свернет в сторону своей конторы, что ни за что не пойдет дальше к Королевской Новой площади, и при этом прекрасно понимал, что не может себе доверять. Во время всей этой прогулки, которая продолжалась, наверное, три четверти часа, Карл Лауриц понял, что суть любви настолько же связана с отсутствием возлюбленной, насколько и с ее присутствием. Свои тщетные попытки овладеть собой он воспринимал как физическую боль, от которой у него на глазах выступали слезы и появилась мысль, а уж не сходит ли он с ума.

На последнем отрезке пути он размышлял об убийстве. Проходя по Стройет, уже без шляпы, которую неизвестно где потерял, он представлял себе, как кладет руки на шею Амалии и сжимает ее, чтобы наконец-то обрести покой, но эта фантазия мгновенно сменялась другой, в которой он заверяет ее в своей любви, и тут же эта картинка сменялась третьей, где он читает ей вслух французский роман — в декорациях, которые постепенно бледнеют, потому что он пытается вспомнить, как он занимался с ней любовью, и, взбегая вверх по лестнице «Англетера», он вдруг осознал, что не помнит ее обнаженного тела.

Он мог представить себе самые разные сценарии их встречи, но вот того, что никого в номере не окажется, он вообразить не мог. Обрывки бесконечных воображаемых диалогов, которые он уже давным-давно проговорил, все еще звучали в его голове, и ему пришлось методично обыскать все комнаты номера и все шкафы, и только тогда он понял, что она ушла. Оставила она лишь несколько слов — на плотной белой карточке, которую положила под подушку, потому что знала: он не просто вернется обратно, он будет повсюду искать ее следы. Текст на карточке был одновременно и наивным, и надменным. Он был написан гостиничной перьевой ручкой, и вот что Карл Лауриц прочитал: «Я больше не хочу Вас видеть. Не ищите меня нигде, особенно на улице Даннеброг, 17».

Поженились они неделю спустя.

Свадьба была организована полностью в стиле Карла Лаурица. Он использовал всю свою энергию и всю предприимчивость, чтобы, несмотря на недостаток времени, обеспечить хотя бы внешнюю сторону мероприятия. И если венчание несколько раз все же оказывалось под угрозой срыва, то вовсе не потому, что остались неулаженными какие-то практические вопросы. Карл Лауриц собрал все необходимые бумаги, включая разрешение от Кристофера Людвига — разрешение это было необходимо из-за юного возраста Амалии. Он разослал приглашения всем своим случайным знакомым, принимавшим участие в запуске дирижабля. Он поместил объявление в газеты, чтобы свадьба послужила заодно и рекламной кампанией его предприятия. Он договорился со священником, пригласил Кристофера Людвига, сестер Амалии и Гумму, нашел извозчика, в повозку которого мог влезть трехколесный велосипед, заказал цветочные композиции для церкви и продумал до мельчайших подробностей свадебный ужин. И тем не менее все чуть было не сорвалось. На мой взгляд, свадьба вообще состоялась лишь по какой-то счастливой случайности. Дело в том, что утром перед венчанием Амалия несколько раз меняла свое мнение и посылала одну из сестер, помогавших ей одеваться, с записками к Карлу Лаурицу. В записках она писала: «Нет, я никак не могу, это слишком серьезное решение, а у нас было так мало времени чтобы подумать, а ты, на самом деле, просто животное, Карл, ты, с твоим прошлым, о котором ты мне никогда не рассказывал, нет, я не могу, мой милый, давай отложим!»

В то утро Карл Лауриц шесть раз ездил между гостиницей «Роял», где он поселился, чтобы избавиться от воспоминаний о своих слабостях, связанных для него теперь с «Англетером», и улицей Даннеброг, и всякий раз он находил Амалию веселой и довольной, но стоило ему доехать до гостиницы, как он получал новую записку и ему снова приходилось ехать на улицу Даннеброг, где Амалия говорила ему что, конечно же, все в порядке, мой дорогой, мой маленький Лауриц, мой сладкий, ты же знаешь как я тебя люблю. В конце концов руки у Карла Лаурица начали дрожать, как в гондоле дирижабля, когда, как внезапный паралич, его поразила любовь.

Они продолжали спорить и в церкви. Стоя перед алтарем, Амалия с трудом выдавила из себя «да». Когда они повернулись, чтобы пройти через церковь к выходу, они стали так громко пререкаться, что пришлось ненадолго остановить церемонию. Новобрачные удалились в маленькую комнатку за ризницей. Тут Амалия заявила, что хочет развестись, и у свежеотштукатуренной церковной стены они коротко и бурно занялись любовью, после чего под звуки двусмысленного свадебного марша прошли мимо всех гостей, раскрасневшиеся и счастливые, как дети.

Свадебный ужин вечером Иванова дня проходил в ресторане «Нимб», выходящем на парк развлечений Тиволи. Обилие зеркал и аляповатой позолоты своей неизбывной безвкусицей полностью соответствовало представлениям парвеню двадцатых годов о том, как должна выглядеть настоящая жизнь. Среди ста шестидесяти гостей были две учительницы, преподающие этикет в высшем обществе. Карл Лауриц нанял их, пытаясь в очередной раз понять, как ему лучше общаться с людьми. Если не считать двух этих дам — которые на протяжении всего вечера вели себя в соответствии с правилами хорошего тона, и поэтому под конец говорили только друг с другом — всё мероприятие прошло в весьма фривольной манере. Развлекали гостей три певицы и пианист из модного тогда заведения «Над хлевом» в Шарлоттенлунде. Этот квартет развлекал гостей как до ужина, так и после, благодаря их песням и танцам в залах ресторана распространился запах хлева, хорошо знакомый большинству гостей, для которых вымученный культурный разговор в духе Эммы Гэд[34] представлялся сложным или вообще невозможным. Меню из двенадцати блюд тщательно продумали французские товара, те же, которые готовили и для полета на дирижабле. Состояло это меню из знаменитых блюд XIX века — ровесников незабвенных парижских водевилей, и напоминали они эти водевили тем, что тонкие аппетитные слои в них прикрывали какую-нибудь сомнительную непристойность. На закуску подавали пюре Афродиты, потом плечи сирены и почки Казановы, затем целое седло теленка «а-ля Эрос», сердца на вертеле и утиные копчики царицы Савской, и другие блюда, названия которых я забыл, помню только, что под конец появился ароматный десерт, под названием «соски Венеры а-ля “Максим”[35]». Все это запивалось шампанским, огромным количеством шампанского, а потом сотерном, который был таким сладким, что сам собой вылезал из бокала.

Развлечения и меню Карл Лауриц продумывал, ориентируясь исключительно на своих гостей. Сорить деньгами он был готов, только если это шло на пользу делу. Но и нарушение приличий было не в его стиле. В компании он никогда не рассказывал неприличных анекдотов и никогда не смеялся над рассказанными другими. Эротика для него была чем-то личным, не требующим слов, и если он сейчас и взял ее на вооружение, то вполне сознательно, чтобы удовлетворить вкусы своих гостей. Про Карла Лаурица с полным правом можно сказать, что он — и день свадьбы не является исключением — человек, наделенный своего рода ментальным термометром, при помощи которого он постоянно и хладнокровно измеряет температуру своего окружения. Однако почти все его внимание в тот вечер было сосредоточено на невидимой связи, соединяющей их с Амалией. На первый взгляд оба они совершенно спокойны, и гости скажут позднее, что их прекрасно принимали. Амалия обворожительна и весела, Карл Лауриц столь импозантен и уверен в себе, что никто и не вспоминает, что ему по-прежнему всего девятнадцать лет. Но несмотря на эту внешнюю непринужденность, они постоянно следят друг за другом, как два хищника. Их крепко соединяет невидимый трос, натянутый как фортепьянная струна. Когда Амалия заливается серебристым смехом и, подавшись вперед, кладет руку на плечо гостя в мундире с галунами, и когда Карл Лауриц зажигает сигарету, вставленную в длинный эпатажный мундштук, всякий раз невидимый стальной трос, связывающий их, коротко и резко подергивается.

Праздник удался на славу. Он прошел примерно те же стадии, что и костер, который гости могли созерцать на лужайке парка Тиволи по случаю Иванова дня. Вначале он мгновенно вспыхнул, бурно запылал, потом достиг кульминации, и, наконец, засиял ровным и спокойным светом, пока не угас в потоках шампанского. К этому времени застолье начало походить на то, чего желал и что отчасти планировал Карл Лауриц и что соответствует представлению его современников — да и нашему представлению — об изобилии в Копенгагене двадцатых годов. Речи не прекращались до глубокой ночи, даже когда их почти никто и не слушал, потому что все танцевали, беспрерывно пили или перекрикивались, пытаясь заглушить джаз-бэнд, который теперь сменил квартет «Над хлевом». Квартет распался, потому что все три певицы вместе с тремя гостями мужского пола удалились в смежные с рестораном будуары, которые заодно с главным залом были арендованы Карлом Лаурицем и определенно не простаивали без дела. В какой-то момент молодая актриса сбросила корсет и пошла босиком танцевать на столе. Возмущенные учительницы — специалистки по хорошему тону, а за ними и писатель Йоханнес В. Йенсен, решительно покинули ресторан, заявив, что они больше не желают участвовать в этом свинстве. Под свинством имелось в виду — во всяком случае, великий писатель имел в виду — подслушанные им случайно речи пианиста «Над хлевом». Тот во всеуслышание хвастался, что задниц ему каждый день попадается больше, чем стульчаку в туалете этого ресторана в обычный субботний день. Это высказывание вызвало у Йенсена такое чувство возмущения, что он не мог не уйти, однако лишь после того, как громогласно высказал свое возмущение всем остававшимся гостям. Но к тому времени лишь Амалия и Карл Лауриц были в состоянии услышать его, но даже они решили, что это он так шутит.

Оба они почти ничего не пили, а если бы и пили, все равно не опьянели бы. Посреди сигарного дыма, музыки и болтовни они воспринимали все на удивление отчетливо и ясно. Что касается Амалии, то четкость ее восприятия отчасти объясняется тем, что она все еще считает себя мертвой. Наверное, говорить, что она считала себя мертвой, — это некоторое преувеличение, но если сказать, что она считала себя живой, это тоже будет неправильно. Наверное, лучше всего сказать так: она поверила в то, что те представления, которыми она бредила с самого детства, наконец-то сменили убогую реальность. Именно эта уверенность была причиной ее невозмутимости. Она беззаботно смеялась над плоскими шутками гостей-мужчин, рассеянно и беспечно уклонялась от любопытства, восхищения и зависти женщин, ведь она не верила в их существование. Ей представлялось, что они материализуются лишь в поле ее зрения, и то на какие-то доли секунды, и поэтому она даже не успевает запомнить их имена, а потом они растворяются в туманном облаке, за которым маячит один только Карл Лауриц — только он и реален, и даже он, даже Карл Лауриц Махони, немного ненастоящий.

Это беспечная рассеянность лишала Карла Лаурица аппетита, она сужала его мир, так что он никого, кроме Амалии, не замечал. Его охватило безумное, беспощадное, какое-то детское отчаяние. Позднее вечером, когда они оказались друг против друга в одной из широких оконных ниш, это отчаяние заставило его склониться к ней и торопливо, словно отдавая приказ, сказать: «Я люблю тебя». Слова эти Карл Лауриц произнес впервые в жизни, и наверняка даже такой совершеннейший циник, как Карл Лауриц Махони, хотел услышать в ответ что-то соответствующее ситуации. Но Амалия не оценила значимость момента. Надув губки и равнодушно прикрыв глаза, она проговорила: «Принеси мне шампанского, дорогой».

Они ушли из ресторана на рассвете, когда костер праздника уже догорел. У дверей они задержались и окинули взглядом зал, где кто-то распластался на диванах и креслах, кто-то лежал на столе, а кто-то все еще обнимался по углам. Карл Лауриц с удовлетворением отметил, что не осталось никого, кто был бы в состоянии бросать им вслед рис. Потом он выключил большие люстры, и, спустившись по лестнице, мимо гостей, которые уже вряд ли могли их опознать, они сели в экипаж и уехали.

Дом, в котором они поселились, был частью пущенного с молотка имущества, приобретенного Карлом Лаурицем годом раньше. Большая белая вилла, покрытая черной блестящей черепицей, находилась напротив рыбачьей деревушки Скоусховед, примерно на полпути между особняком вдовствующей королевы Луизы[36] и дворцом кофейного магната П. Карла Петерсена.

Это был большой дом, даже в этом богатом районе он казался огромным — балконы, хозяйственные постройки, гараж, домик для шофера и очаровательный ассиметричный сад. И, конечно же, дом этот построил Мельдаль, кто же еще.

Новый интерьер дома Карл Лауриц продумал сам. Огромная гостиная с большими окнами и выпуклыми стеклами, выходящими на Эресунн, получила название «Эллада» — как напоминание об античной Греции. Две большие колонны — имитация мрамора — были украшены виноградными гроздьями и листьями, а на белом лепном потолке цвели пышные гипсовые греческие цветы. Библиотека вызывала в памяти Китай — своими черными полками, белоснежным статуэтками, лакированными дверями-гармошками и изящным фарфором. Все это так или иначе было раздобыто благодаря связям Карла Лаурица с Х. Н. Андерсеном и Восточноазиатской компанией. Столовая, также находящаяся на первом этаже, была оформлена в мавританском стиле — на стенах были изображены изящные арки, а узор мраморного пола повторял узор из Львиного дворика в Альгамбре. Была в доме и бильярдная — с деревянными стенными панелями, гравюрами со сценами охоты и развешенными по стенам ружьями, из которых никто никогда не стрелял, — и все это напоминало об английском поместье, а в интерьере курительного салона были использованы мотивы Древнего Египта. Все эти комнаты демонстрировались гостям во время многочисленных приемов, которые устраивали Карл Лауриц и Амалия, здесь было сделано множество фотографий, так что сегодня мы можем восстановить, где стояла какая-нибудь мелкая безделушка. Кроме этого, гостям показывали часть второго этажа, но на этом экскурсия заканчивалась, больше ничего не показывали, дальше никого не пускали.

В доме проходила резкая граница между видимой частью, о который мы уже рассказали, и невидимой — туалетами, ванными комнатами, кухнями, маленькими каморками слуг, длинными коридорами и пустыми детскими. И самым невидимым был кабинет Карла Лаурица, который находился на третьем этаже и который он сам убирал, потому что не хотел пускать туда горничных.

Все обустройство дома полностью соответствовало вкусам высшего общества, в котором вращался Карл Лауриц. Этим людям необходимы были такие большие комнаты — в первую очередь для того, чтобы демонстрировать их гостям. Они жили в окружении дорогих артефактов многовековых культур, призванных напоминать о том, что в жизни хозяев дома действительно есть смысл и что история на их стороне. При этом полагалось — и Карл Лауриц следовал этому — скрывать все, что связано с приготовлением еды, дефекацией, гигиеной, слугами и уборкой. Все это не было секретом для гостей, ведь их собственные дома были устроены так же, но никто об этом не говорил, потому что в европейском высшем обществе существовало негласное соглашение: мир делится на две части — ту, которую мы видим, и ту, на которую мы сознательно закрываем глаза.

Многочисленные, очень многочисленные приемы, которые устраивали в своем доме Амалия и Карл Лауриц, как и сам дом, имели свои видимую и невидимую стороны. Видимая сторона разворачивалась в столовой, гостиной, бильярдной и курительном салоне. И что же она собой представляла? Что происходило на этих вечерах, на которые собирались дворяне, офицеры, высокопоставленные чиновники, нувориши и знаменитые художники? Не подумайте, что кто-то обсуждал там дела, эти люди никогда не смешивали работу и личную жизнь. Они подчеркивали, что в гостях не следует говорить о делах, в гостях надо наслаждаться общением. В этом как раз и был смысл видимой части приемов Карла Лаурица. Главное — получать удовольствие от общения и понимания друг друга. За зеленым сукном карточных столов, с бокалами коньяка и рюмками ликера, стоя у бессмертного «Стейнвея», эти мужчины и женщины вслушиваются друг в друга, они разыгрывают сложные ритуалы буржуазной культуры, ради того чтобы в глубине души неизменно поддерживать трепетное чувство единения, общности и уверенности в том, что все они, оказавшиеся здесь, в этом уютном мире, солидарны друг с другом. Там, снаружи, мерцают огни Копенгагена, там в этом году бастовали и портовые рабочие, и каменщики, и союз разнорабочих, и моряки, и это только за короткий отрезок времени — с июня, когда Карл Лауриц и Амалия поженились, и до конца июля, когда они впервые пригласили к себе гостей. А где-то там, восточнее Швеции, как им, конечно, хорошо известно, большевики творят свои злодеяния, и совсем недавно закончилась мировая война, да и в политической жизни Дании тоже не все в порядке, социал-демократы стали второй по величине партией, и все это, конечно, ужасно — но к нам это не имеет никакого отношения.

Кроме этого, была и невидимая часть вечера, в невидимой части дома, хотя, возможно, «невидимый» — не самое правильное слово, потому что все видят, что происходит, все равно видят. Дамы и господа расползаются по туалетам, потому что их тошнит — они ели и пили совершенно по-свински. Мужчины во фраках гоняются по коридорам за служанками, супружеские пары меняются супругами и удаляются в пустые детские, а со стороны беседки в парке доносятся отчаянные рыдания. Все это не было чем-то особенным для Копенгагена. На приемах у Карла Лаурица и Амалии не наблюдается особенного разврата, их не сопровождает дурная слава, напротив, Карла Лаурица в большей мере, чем когда-либо, окружает ореол респектабельности. Их вечера — не что иное, как характерное для своего времени воплощение надежд некоторой части высшего общества сразу после окончания Первой мировой войны. Если же мы попробуем разобраться, в чем была особенность этих вечеров, то искать нужно в другом месте. Чтобы понять, чем именно они отличались от многих других приемов в районе улицы Странвайен, следует обратиться к целому ряду подробностей, на которые мало кто из современников, а может быть, и вовсе никто, не обращал внимания. Мы можем их реконструировать, потому что у нас есть много описаний дома Амалии и Карла Лаурица и потому что я достаточно хорошо знаю Карла Лаурица и понимаю, где искать. И, конечно, снова придется говорить о цинизме, о каком-то ужасающем синтезе: с одной стороны, Карл Лауриц соблюдает приличия, условности и правила игры, с другой стороны, он их не замечает. Складывается впечатление, что его поступки объясняются не целесообразностью, а какой-то ему одному известной целью. Взять, к примеру, целый ряд мелких, неожиданных и странных вольностей, о которых знает лишь он, да еще мы, но которые вносят некоторое смятение в головы его гостей и в результате чего возникает миф о Карле Лаурице, миф, который постепенно раздувается, как его дирижабль, чтобы потом однажды, в тысяча девятьсот двадцать девятом году, внезапно исчезнуть. Эти издержки вкуса на самом деле не слишком существенны, почти незаметны, например, одновременное использование множества стилей в интерьере, что даже для тех времен было чересчур. Казалось, Карл Лауриц хочет сказать: вы хотели культуру, что ж, получайте ее, вот вам и Эллада, и этруски, и Дальний Восток, и ислам, и Древний Египет — сколько хотите. Или, опять же, ватерклозеты. Их расположили так близко от гостиных, что всякий раз, когда открываются двери, в них видны унитазы, которые Карл Лауриц распорядился расписать розовыми лепестками и установить на возвышениях — это было сделано, чтобы удовлетворить невысказанные прямо пожелания Амалии. Пожелания эти совершенно непонятны Карлу Лаурицу, и тем не менее он их исполняет, потому что таковы его чувства к Амалии. И есть спальня Амалии, которая почему-то оказывается у всех на виду. Широкие двойные двери редко закрывают, интерьер напоминает о «Тысяче и одной ночи», стены украшены индийскими эротическими миниатюрами, резко контрастирующими с ангелами и Сикстинской мадонной Рафаэля на первом этаже, и все это выставлено напоказ. Если бы это не были просто частности в общей картине, если бы Карл Лауриц не был блестящим хозяином, а Амалия очаровательной хозяйкой, то гости наверняка бы задумывались как о том, что я упомянул, так и о многих других мелочах. Но в сложившихся обстоятельствах никто, кроме нас, ничего не замечает, никому из приглашенных гостей, да и никому из частых посетителей этого дома не приходит в голову мысль, что Карл Лауриц похож на музыканта, который осознанно и увлеченно подбирает ноты на инструментах их душ.

Любовь Карла Лаурица к Амалии ослепляла его лишь в отдельных, ограниченных сферах жизни. В делах практических он мыслил ясно, и поэтому с самого начала понимал, что Амалия не сможет заниматься домом. Уже через неделю после переезда он нанял экономку. Его выбор остановился на африканке по имени Глэдис, у которой была такая блестящая и гладкая кожа и такие легкие движения, что лишь ее глаза говорили о том, что ей, должно быть, уже за пятьдесят. Родом она была из Кении и когда-то служила в доме лорда Деламера, а позднее у баронессы Бликсен[37]. Вместе с этой, ставшей впоследствии столь знаменитой, писательницей она приехала в Данию в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Здесь она и осталась (и не спрашивайте меня почему, у меня и так достаточно забот, чтобы еще выяснять, каким образом Глэдис оказалась на Странвайен), и теперь Карл Лауриц нанял ее домоправительницей. Его серые глаза равнодушно смотрели на предостерегавших его знакомых, твердивших, что найти приличную прислугу стало невозможно и что на негров полагаться нельзя, и никогда не знаешь, чем все это кончится. Ему было совершенно неважно, что Глэдис говорит на смеси датского, английского и своего родного языка, он разглядел в ней силу воли и непоколебимый авторитет. В тот день, когда она впервые появилась в доме, он собрал всех слуг: трех садовников, шофера, горничных, камеристок, двух официантов, массажистку, повара и кухарок — в зале перед большим камином. Солидные знакомые Карла Лаурица очень бы удивились, если бы увидели и услышали его в тот день. Куда только подевались его любезность, обаяние и подкупающие манеры! Для обитателей невидимой части дома у него имелся совсем другой тон, одновременно отеческий и угрожающий — так он когда-то говорил со слугами в Темном холме. Он сообщил, что с этого дня Глэдис — домоправительница. Вы знаете, что меня вы должны чтить, как Господа нашего, а мою жену любить, как Богоматерь. А теперь вот что я вам скажу. Глэдис вы должны бояться, как генерала. И если у присутствующих есть какие-либо соображения по поводу цвета ее кожи, то советую сейчас же, не мешкая, отправиться в свою комнату и высказать их своему комоду, а потом можете вынести комод из дома, и я позабочусь о телеге, которая увезет вас с ним к чертовой матери и больше вы тут работать не будете!

Никаких соображений ни у кого не оказалось, ни тогда, ни позднее.

Но я хочу вас предостеречь — не подумайте, что такое поведение Карла Лаурица объясняется его великодушием. Ничто не говорит нам о том, что он питал какую-то особую симпатию к иностранцам или был неравнодушен к экзотике, или хотел бросить вызов широко распространенному мнению, что чем южнее ты оказываешься от Альп, тем более примитивных существ там встречаешь. Если в данном случае Карл Лауриц продемонстрировал непредвзятость, то лишь потому, что ему это было выгодно. Безошибочное чутье подсказало ему, что в Глэдис есть те качества, которые необходимы для строгого, умелого, экономного и незаметного управления таким домом, как его дом на Странвайен.

Так и получилось. Очень скоро стало казаться, что и дом, и парк как-то сами поддерживают себя в порядке. И лишь потому, что Карл Лауриц настаивал на том, чтобы раз в две недели лично выплачивать слугам их жалованье, он точно знал, что они существуют. Глэдис сумела оценить границу между видимой и невидимой частями дома и так умело использовала ее, что могло пройти несколько дней, когда даже Амалия, которая большую часть времени проводила в доме, не видела других слуг, кроме своей камеристки, шофера и того официанта, который в этот день подавал ей еду.

Обращаю ваше внимание на то, что Амалия — первая женщина среди наших с вами героев, у которой нет домашних обязанностей и у которой вообще нет никаких обязанностей в жизни. Хотелось бы, конечно, сказать, что в данном случае мы впервые сталкиваемся с понятием свободного времени. Тем не менее трудно определить, насколько время для Амалии действительно являлось «свободным», но я могу рассказать, чем она занималась. А занималась она тем же, чем и ее подруги из Ордрупа и Шарлоттенлунда, обитавшие, как и она, в домах, в которых как-то сама собой девалась уборка и где завтраки, обеды и ужины сами собой материализовались на столе. Эти женщины брали уроки рисования и музыки и еще учились тому, как делать красивые композиции из цветов. Летом они занимались верховой ездой в клубе Матсона в парке Дюрехавен, а зимой — в манеже Кристиансборга и много времени проводили вместе. Однако на самом деле, мне кажется, все эти занятия вряд ли можно назвать увлечениями. Конечно, легко поддаться искушению и назвать их кучкой тепличных растений из высшего общества, растений, живущих под стеклянным колпаком, в то время как жители Копенгагена по-прежнему умирают от голода на улицах или в таких доходных домах, как тот, в котором столько лет жили Анна с Адонисом, но это будет не совсем справедливо. Несомненно, все эти уроки верховой езды, чаепития, цветочные композиции, поездки на ипподром и в магазин Фоннесбека преследовали несколько важных целей, среди которых первостепенная предполагала решение одной определенной задачи — показать окружающему миру и самим себе, что же такое представляет собой истинная женственность. Во всех этих салонах, холлах и залах, которые содержались в чистоте другими людьми, в мире, где представление о женственности менялось каждый день, буквально каждый день, героическая задача этих гражданок состояла в том, чтобы всю свою жизнь учиться тому, как быть настоящей женщиной. Посещая те же школы верховой езды и те же магазины, что и предыдущие поколения состоятельных домохозяек, составляя те же букеты, что и Х. К. Андерсен, они пытались противостоять новостям о новых возмутительных купальных костюмах и о том, что все больше и больше женщин курит сигареты.

Очевидно, что Амалия без особых проблем влилась в новый круг, очевидно, она приняла этот образ жизни, как будто он всегда был ей не чужд, единственное, что как-то бросалось в глаза, — это та легкость, с которой она относилась решительно ко всему. Подруги Амалии были амбициозны. Хотя состояние их отцов и мужей приподняло их над привычными для других людей буднями и полностью избавило от материальных проблем, у каждой из них имелось что-то вроде невидимого саквояжа, полного бурлящих, ненасытных амбиций. Воспитанные в убеждении, что не женское это дело — делать карьеру и зарабатывать деньги, все эти дамы из больших белых особняков горели желанием развивать свою индивидуальность, чтобы стать личностью, чтобы они сами и их семьи оставили след в мире. Такая мечта знакома большинству из нас, во всяком случае мне знакома, но у этих женщин, живущих на Странвайен в Копенгагене двадцатых, она легко приводила к трагическим последствиям. Случалось, она заставляла их нарушать общепринятые нормы, забывать о собственной безопасности и уезжать в Африку, чтобы выращивать кофе на заранее обреченной на банкротство ферме[38], или же присоединяться к Суданской миссии, или же, бросив мужа и детей, перебираться в Париж, чтобы стать писательницей или скульптором — и все равно их требования к самим себе так и оставались неудовлетворенными.

Но все это, конечно, не про Амалию. Это кажется несколько странным, во всяком случае мне кажется, ведь если кому и не занимать амбиций, так это Амалии, которая страдала на протяжении всей юности, чтобы доказать собственную исключительность. Но в эти годы почему-то мы видим ее довольной, совершенно довольной. Чем бы она ни занималась, у нее на губах улыбка, она спокойна и приветлива, но при этом присутствует и некоторая рассеянность, которая сопровождает ее со дня свадьбы и которая исчезает лишь в редкие моменты, о которых мы поговорим позже. На фотографиях бросается в глаза, насколько она похожа на некоторые картины, висящие на стенах их дома. Она носит белые свободные платья, волосы развеваются, словно у ангелов Рафаэля, ее руки выглядят безвольными и какими-то робкими — они уж точно ничего не смогут удержать, тем более такой неподатливый фрагмент реальности, как Карл Лауриц. На снимках она почти всегда в профиль, словно не хочет встречаться с чужим взглядом. Она вечно смотрит куда-то вдаль, взгляд у нее мечтательный, как на картинах ее современников, изображавших анемичных женщин на кладбищах у Средиземного моря, на фоне пиний и надгробных камней, на исходе дня, когда кажется, что свет устремлен к чему-то недостижимому.

Амалия в эти годы часто погружается в задумчивость. Фотографии не лгут, мечтательная рассеянность — характерная черта ее натуры. По утрам, когда дом кажется пустым и безжизненным, она часами сидит в саду. В такие дни перед ней всплывают образы из ее детства в Рудкёпинге, они сливаются с ее нынешней жизнью в какую-то мерцающую картинку, и ей становится ясно, что она всегда была избранной и теперь это подтвердилось.

Когда Карл Лауриц возвращался из своей конторы, Амалия чаще всего была дома. Но ему никогда не удавалось сразу ее найти. Он переходил из одной комнаты в другую, ожидая вот-вот увидеть ее, в том молочно-белом свете, который всегда, независимо от времени года, наполнял эти комнаты — из-за больших окон, прозрачных занавесей и близости моря. Обычно ему так не терпелось ее увидеть, что он сбрасывал сюртук, бросал трость и, позабыв про шляпу и сапоги, устремлялся на поиски. Он звал ее, называл папочкиным сокровищем, окликал «где же моя маленькая женушка?» и «ку-ку». От нетерпения голос его становился хриплым, у него перехватывало дыхание — ведь всякий раз, когда он уходил с работы, его охватывал страх: а вдруг она его покинула? И он вновь несся на своем лимузине по Странвайен, потом взбегал по лестнице, и лишь оказавшись на втором этаже, немного сбавлял скорость.

Он всегда находил ее там, где не ожидал найти: на площадке лестницы, в каком-нибудь эркере, или в комнате, в которую обычно редко кто заходил, или на скамейке в дальнем углу сада. Она всегда встречала его взглядом, в котором сквозило удивление, словно хотела спросить: «Это и вправду ты, Карл? Забавно!» Такое приветствие не могло не оказывать воздействия. Хотя ритуал этот много раз повторялся и даже стал некой частью их брака, как молочный свет в комнатах или время ужина, Амалии всегда удавалось распалить Карла Лаурица своим напускным равнодушием. Он обескуражен и на минуту замирает на месте, не в состоянии даже поцеловать ее в лоб, а как только он вновь берет себя в руки, она уже ускользает прочь, бормоча себе под нос, что она действительно немного устала и что сегодня какой-то ужасно длинный день. Карл Лауриц следует за ней, но очень осторожно, возможно потому, что она сказала: «У меня действительно страшно болит голова, но расскажи мне все-таки, что у тебя сегодня было». Ответить он ей не может, у него пересохло во рту от всей той мешанины чувств, которая обуревает его. Он медленно идет за Амалией, которую внезапно теряет из виду и которая затем появляется из-за колонны, или из-за дверцы, через которую подают еду, или окликает его с верхнего этажа, и все время между ними оказывается либо стена, либо вазы с цветами, либо балюстрада. В эти вечера они напоминают актеров, которые наедине друг с другом репетируют сцену свидания, а может, это отчасти так и есть. По мере развития этой жестокой игры в прятки в Амалии появляется что-то от пантеры, а Карл Лауриц все больше и больше выходит из себя, и в конце концов он в каком-то месте настигает ее. Разыгрывается борьба, и каждый раз Карл Лауриц вновь удивляется тому, что за хрупким телосложением и слабыми руками его жены на самом деле скрывается сила, сравнимая с его собственной. Какое-то время, которое Карлу Лаурицу кажется нескончаемым, они кружат по просторным комнатам, где зеркала во много раз умножают их борцовский захват, выталкивают их в другие комнаты и на другие этажи бесконечной чередой отражений, которые, кажется, заполняют весь дом и в которых отчетливо видно, что когда Карл Лауриц, наконец, срывает с нее черное нижнее белье, то ему это удается лишь потому, что Амалия внезапно переходит на его сторону и сама сдирает с себя ткань, а потом вцепляется в него, они катятся по полу и в конце концов оказываются там, где уже нет зеркал.

Облегчение, которое Карлу Лаурицу приносила их любовь, длилось всегда очень и очень недолго. Когда он приходил в себя, Амалия уже вставала, поправляла одежду и куда-то исчезала, и он снова отправлялся на поиски. Когда он находил ее, лицо ее вновь было непроницаемым, надменным и каким-то изможденным. Жгучая ярость душила его, но он был бессилен что-то изменить. Он смиренно прогуливался с ней между кустами роз или пил чай, но в глубине души кричал самому себе, что еще мгновение назад они, черт возьми, катались по полу, мгновение назад она теряла контроль над собой и жадно прижимала его к себе. И что со всем этим, черт побери, стало? Куда подевалось ее ненасытное желание и почему здесь, в зимнем саду, она снова похожа на монахиню или школьницу, а ему приходится довольствоваться воспоминаниями, в которые он с трудом верит и из-за которых он на следующий день, и снова на следующий день должен играть бесконечные сцены преследования? И сцены эти продолжались в видениях, после которых он приходил в себя в одиночестве на паркетном полу со спущенными штанами, полностью утратив контроль над происходящим, при том что с раннего утра и до этого катастрофического мгновения ежесекундно все контролировал.

Амалия ничем не могла ему помочь. В самом начале он еще пытался заставить ее признать страсть. У него ничего не получилось. Полностью сохраняя самообладание, она говорила о чем угодно, только не о том, что его интересовало, избегала ответов, ей делалось дурно, и она говорила: «Карл, мне правда кажется, тут не о чем говорить, будь добр, не заводи больше разговоров на эту тему». Однажды ему удалось добиться от нее какого-то подобия ответа. Случилось это в тот день, когда они занимались любовью на большой лестничной площадке между первым и вторым этажом. Карл Лауриц очнулся, чувствуя себя еще более одиноким, чем когда-либо прежде. Амалию он нашел в гостиной на диване. Она сидела, лаская свою серо-коричневую борзую Додо с такой нежностью, что он просто взорвался от ревности. Не в силах сдержаться, он отшвырнул ногой собаку, стащил Амалию с дивана и закричал: «Ты понимаешь, что ты визжишь, как свинья, когда мы этим занимаемся!» Не задумываясь ни секунды, Амалия отвесила ему такую пощечину, что у него лопнула барабанная перепонка, и он отлетел к роялю. Затем она вышла из комнаты, а Карл Лауриц стоял, глуповато улыбаясь, потому что именно эта застилающая глаза боль была подтверждением его правоты.

Но радость его была недолгой — это был первый и последний раз, когда Амалия вышла из себя. В дальнейшем она встречала во всеоружии как его прямые требования, так и завуалированные и неожиданные вольности, с помощью которых он хотел заставить ее говорить откровенно.

В браке с Амалией Карлу Лаурицу впервые в жизни пришлось учиться сдерживать себя. Прежде он знал, что всегда будет так, как он хочет, что он может в любой момент получить все, что его душе угодно. Мир слишком медлителен, зыбок и полон каких-то сомнительных ограничений, и поэтому такой решительный молодой человек, как он, может настоять на своем, взять быка за рога и добиться всего, чего хочет. В результате, как это ни печально, он совсем разучился ждать. Если он чувствовал голод в промежутках между регулярными, подаваемыми по часам обедами и ужинами Глэдис, что случалось нередко, он требовал, чтобы ему принесли еду без промедления. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, и появлялся кто-нибудь из слуг, которому Карл Лауриц сообщал, что желает омара в майонезе, или спаржу с маслом, или клубнику со сливками, или кашу с кусочками свинины, как когда-то делала мама, и поторопитесь, а каша должна быть точь-в-точь как мамина. Или же у него внезапно возникало желание покататься верхом, и он приказывал, чтобы оседланная лошадь ждала его у порога через пять минут. «Через пять минут!» — кричал он, хотя лошади стояли в конюшне Матсона, и на то, чтобы сходить за ними и привести, нужно было по меньшей мере два часа. Ему могло приспичить немедленно выйти в море, и он распоряжался спустить на воду лодку, хранившуюся в шлюпочном сарае, и она должна быть с поднятыми уже парусами, и говорил, что сам будет на причале через четверть часа, хотя и знал, что на это уйдет гораздо больше времени. Через двадцать минут он мог передумать или забыть обо всем, и, выйдя на маленький волнолом, который он приказал построить у частного домашнего пляжа, начинал кричать: «Какого черта вы там делаете? Что это за большевистское собрание? За что я вам, черт возьми, деньги плачу?» Он не умел ждать. Одно из главных открытий, сделанных им в Темном холме, как раз и состояло в том, что ждать нет никакого смысла — протягивай руку и тут же бери то, что тебе требуется. Теперь Амалия отучила его от этой привычки.

Бывали дни, когда она вообще не хотела его видеть. Она чувствовала себя плохо и весь день проводила в постели, запирая дверь в спальню и даже не спускаясь в столовую, и ему приходилось ужинать в одиночестве. Сначала он кипел от злости, потом то действительно начинал тревожиться о ее здоровье, то терял дар речи от унижения, и в конце концов какое-то волчье беспокойство выгоняло его из дома. Через некоторое время она, как правило, спускалась вниз, частенько при этом играя роль идущей на поправку пациентки: прижимала к вискам лед, говорила слабым голосом, а цветом лица походила на покойника, и у Карла Лаурица возникали смутные подозрения, что бледность эта создана при помощи пудреницы. В такие дни он не решался прикасаться к ней. Он боялся, что она умрет у него в руках — ведь она так слаба. В слабость ее он на самом деле верил с трудом, и одновременно боялся ее силы, которую он всегда чувствовал, даже тогда, когда она доводила его до слез, описывая свои страдания и уверяя, что умирает.

В конце таких периодов любовного истощения Карлу Лаурицу начинало казаться, что вокруг него нет никого и ничего, кроме изображений Мадонны, мыслей о вере, камерной музыки, борзой Додо неведомого пола, бледного лица Амалии и ее бесстрастного тела под оздоровительным корсетом, который она носила исключительно в такое время, и он чувствовал, что живет среди каких-то унылых декораций, которые постоянно давят на него.

Тогда он начинал жалеть, что не может пойти в бордель, или поискать утешения в алкоголе, или вернуться к какой-нибудь из прежних подруг. Это было невозможно, этот путь для Карла Лаурица был закрыт. С того самого дня в дирижабле, когда Амалия отвернулась от него, даже в своих мечтах он не мог укрыться — на любую эротическую фантазию накладывался образ Амалии, и хуже всего бывало в те дни, когда она не подпускала его к себе.

В такие дни его съедала ревность, и в отдельные отвратительные минуты она демонстрировала ему — и нам также, — что все-таки не все в своей жизни и в своей душе он взял под контроль. Он стал бояться, что Амалия не подпускает его к себе, потому что завела любовника. Он приставил к ней четверку хорошо одетых и незаметных господ, сотрудников его компании, которые обычно занимались деликатными вопросами, связанными со взысканиями долгов. В течение нескольких недель они следили за ней. В их отчетах не было ни слова о каких-либо других мужчинах в жизни Амалии, кроме Карла Лаурица, и в некотором смысле это было фиаско, потому что любовник, которого можно было бы убить, отсутствовал. И тогда Карл Лауриц обратил свою болезненную подозрительность на внутреннюю жизнь Амалии. Мысли ее заняты чем-то другим, а вовсе не мной, рассуждал он, она живет в воображаемом мире какого-то чудовищного разврата, после чего просверлил отверстия в стене ее спальни. Он стал наблюдать за ней, надеясь, что она проговорится во сне. Ничего, кроме безмятежного лица Мадонны, он не увидел, и ничего, кроме ровного спокойного дыхания, не услышал. Он скрежетал зубами от тоски и злости, потому что хорошо помнил, как учащалось ее горячее дыхание, когда ее охватывала страсть.

Просверлив дырку в ее ванную комнату, чтобы наблюдать за ней обнаженной, он уже вплотную приблизился к сумасшествию. Он знал, что среди современного ему высшего общества широко распространено мнение, что женщины практически лишены полового влечения. До сих пор эту научную истину он считал еще одним примером той помойки заблуждений и пустой болтовни, на которой покоится общество, и серьезно к этому не относился. Но сейчас он вновь вспомнил об этом утверждении. Глядя, как Амалия водит большой губкой по голому телу, он стал сомневаться в своем прошлом. В отчаянии он пытался подвергнуть переоценке весь сексуальный опыт своей жизни — от запретных совокуплений с мисс Клариссой на белом рояле до одиноких пробуждений на паркетных полах. Он задавался вопросом, а, может быть, у женщин вообще отсутствует желание, может быть, они шли на это ради него и гораздо меньше, чем он, получали удовольствия, и вот сейчас она моет себя между ног… Это было уже слишком, он не мог на это смотреть.

Когда Амалия возвращалась к нему, это случалось без какого-либо предупреждения — внезапная обжигающая вспышка, и они опять вместе, в какой-нибудь неожиданной части дома. Карл Лауриц все прощал и все забывал, его переполняла безудержная радость, а потом в нем снова просыпалась гордыня, стремление к независимости и уверенность в себе. Пребывая в этом состоянии, он снова, как и перед свадьбой, начинал представлять, как он ее бросит, и эти фантазии могли продолжаться по нескольку дней, пока она не отвергала его вновь, погружая с головой в безграничную зависимость от нее.

Мне кажется важным рассказать не только о личной жизни Карла Лаурица, но и о его предпринимательской деятельности. Однако это не так-то просто, ведь он всегда крайне неохотно рассказывал о своих делах. Если он когда-либо что-то и говорил, то эти его высказывания запомнились, как афоризмы, как меткие фразы, пересказанные потом множество раз. Но мне, признаться, эти его крылатые выражения кажутся такими же невразумительными, как, например, изречения оракула. Взять, к примеру, случай, когда министр сельского хозяйства Мадсен-Мюгдаль и писатель Йоханнес В. Йенсен — завсегдатаи в доме Карла Лаурица — как и много раз прежде восхваляли свободную конкуренцию и Старые Добрые Времена, убеждая друг друга в том, что если датское сельское хозяйство так хорошо развивается, то лишь потому, что оно никогда не получало поддержки от государства, ему пришлось научиться бороться и защищаться от всех и вся и стоять на своих ногах, твердо опираясь на Старые Добрые Времена, которые уже почти совсем ушли в прошлое. В разговоре возникает небольшая пауза, потому что гости наполняют бокалы шампанским, и тут Карл Лауриц кладет руки им на плечи и говорит: «Господа, не стоит сожалеть о Старых Добрых Временах — мы снова начнем их производить, когда на них появится спрос». Эта фраза запомнилась, как и многие другие высказывания Карла Лаурица, и говорят, она несколько раз встречается в произведениях Йоханнеса В. Йенсена, равно как и другие подобные золотые истины о науке и финансах, но вряд ли она может что-то нам прояснить, и мне кажется, следует это учитывать. Все равно мы никогда достоверно не узнаем о том, как Карл Лауриц вел дела.

В его конторе на улице Росенгорден, где он открыл свое первое дело, во всех дверях были вставлены матовые стекла. За ними все становилось нечетким, и поэтому снаружи невозможно было разобрать, что происходит внутри, и нам тоже ничего не видно. Однако я могу приподнять завесу, рассказать кое-что или намекнуть, и все дело в моем упрямстве, о котором мне, наверное, не следует тут распространяться, потому что к нашей истории оно не имеет никакого отношения, но тем не менее я ни за что бы не написал то, что вы сейчас прочитаете, если бы не чувствовал, что эта дымовая завеса вокруг Карла Лаурица душит мое стремление к правде. Мы не позволим Карлу Лаурицу остаться для нас загадкой. Опыт подсказывает нам, что все мы — люди практические, во всяком случае большинство из нас, и поэтому я не стал довольствоваться историями из частной жизни, а собрал также размытые и основательно запутанные следы коммерции Карла Лаурица.

Все его предприятия, насколько я понимаю, были никак не связаны друг с другом. Похоже, Карл Лауриц работал некоторое время в одной области, потом полностью уходил из нее — полностью, не оставляя за собой никаких следов, и через какое-то время открывал совершенно новое дело. Я не очень уверен в этом, но мне кажется, что основная сфера деятельности Карла Лаурица — это некие консультационные услуги. Как и у много чего другого в его жизни, у этой деятельности нет предыстории. Без какого-либо предварительного этапа, на ровном месте он открыл свою контору на улице Росенгорден. Матовая стеклянная табличка гласила: «Карл Лауриц Махони. Импорт — экспорт». В приемной сидела секретарша, в следующей комнате — Адольф Ханеман. Юридическое образование он получил в Дании, а это значит, что он не сдавал государственного экзамена по юриспруденции, а лишь проучился несколько лет и сдал обычный выпускной экзамен. Присутствие в компании такого человека, как Ханеман — еще один пример того, что формальная сторона дела для Карла Лаурица никогда ничего не значила. Он сразу увидел, что Ханеман хорошо разбирается в юридических хитросплетениях, и при этом без всяких предрассудков относится к столь непреложным для общества понятиям, как справедливость и несправедливость. Все мои сведения о деятельности конторы на Росенгорден происходят от Ханемана, и его готовность поведать какие-то подробности объясняется тем, чем все это для него закончилось.

Ханеман проработал у Карла Лаурица уже два года, когда однажды утром, придя в контору, неожиданно для себя обнаружил, что двери заперты. Карл Лауриц не выносил, когда вторгались в его частную жизнь, поэтому Ханеман отправился обратно домой, но на следующий день снова оказался перед закрытой дверью. Он написал Карлу Лаурицу письмо, в котором потребовал выплатить ему то, что причитается, а, кроме этого, еще и компенсацию. Ответа не последовало, и он отправил еще одно письмо. На которое получил совсем короткий ответ. На оборотной стороне визитной карточки Карл Лауриц написал, что считает их отношения исчерпавшими себя. После этого Ханеман отправился домой к Карлу Лаурицу. Он доехал на трамвае до Шарлоттенлунда, дошел пешком до дома и позвонил в звонок. Карл Лауриц сам открыл дверь, и тут же, на белой мраморной лестнице, Ханеман приступил к делу. Вежливо улыбаясь, он сообщил Карлу Лаурицу, что в его распоряжении имеются кое-какие бумаги, которые с полным правом можно назвать компрометирующими, — это он говорит как юрист, крайне компрометирующими. Но он не понесет их в полицию, если Карл Лауриц даст ему объяснения, выплатит заработную плату, а также компенсацию, и сделает это как можно скорее, желательно прямо сейчас. Карл Лауриц стоял, заложив руки за спину, слегка покачиваясь взад-вперед и с отсутствующим видом поглядывая на пруд, где плавали золотые рыбки. Выслушав, он спросил: «Ты мне угрожаешь?» Когда Ханеман открыл было рот, чтобы ответить, Карл Лауриц с размаху сунул ему прямо между зубов большой латунный кастет. Ханеман скатился с лестницы и с тех пор, до конца своих дней испытывал страх перед Карлом Лаурицем. Этот страх помешал ему обратиться в полицию и, как мне показалось во время разговора с ним, с годами нисколько не ослаб — хотя с того дня, когда он в последний раз видел своего работодателя на лестнице его дома, прошло пятьдесят лет. Но, как и у многих других, знавших Карла Лаурица, страх юриста был смешан с восхищением, а в его голосе, когда он рассказывал мне о том, как Карл Лауриц смотрел клиентам в глаза, звучало почти благоговение. Клиенты эти были изобретателями. Выяснилось, что предприятие Карла Лаурица занималось установлением контактов между изобретателями и финансистами. Ханеман рассказал, что в Копенгагене в то время обитало множество увлеченных людей, одержимых идеей технического прогресса. Карл Лауриц помогал этим людям найти состоятельных функционеров или коммерсантов, которые готовы были вложить деньги в будущее, и на улице Росенгорден заключались контракты, регулирующие такое сотрудничество. В эти годы в контору Карла Лаурица стекались самые смелые надежды, и похоже, его это занимало — можно представить, что он испытывал определенное удовлетворение, ежедневно общаясь с людьми, для которых уверенность в том, что всех нас впереди ждет счастливая, гораздо более счастливая, во всяком случае, более обеспеченная жизнь, стала евангельской истиной.

Если Карл Лауриц тоже так думал, то он это скрывал. Во всяком случае, Ханеман не помнит, чтобы Карл Лауриц как-то проявлял свое отношение к работе. Единственное, что он демонстрировал, — это удивительно бесстрастную сосредоточенность, а больше всего Ханеману запомнилось то, что Карл Лауриц всегда смотрел клиентам прямо в глаза. Он, черт возьми, никогда не обращал внимания на суть вопроса, говорил мне Ханеман, он никогда не интересовался самими изобретениями.

Есть все основания полагать, что у Карла Лаурица напрочь отсутствовали технические познания, которыми, казалось бы, должен обладать человек, открывающий подобное предприятие. Несчетное число раз сидел он перед взволнованными и гордыми чудаками, которые демонстрировали ему дело всей своей жизни, но за все время беседы он лишь несколько раз опускал взгляд на беспорядочно разложенные на газетах пружины, подшипники, конструкции из стали, эбонита и дерева, катушки и провода. Вместо того чтобы разглядывать все это, он изучал сидящего перед ним человека, и потому беседы эти обычно были непродолжительными, Карлу Лаурицу требовались минуты, чтобы либо отказать изобретателю, либо связать его с интересантами, которых становилось все больше и обращались они к нему теперь все чаще и чаще. В итоге заключались сделки, которые в те годы, похоже, и составляли основу его существования.

За несколько лет через контору Карла Лаурица прошла большая часть представлений начала XX века о всемогуществе техники. К нему приходили отчаянные фантасты, приносившие с собой планы парящих в воздухе городов, бомб, которые должны управляться стремлением всех атомов избавиться от прошлого, чертежи печатного станка, столь тонкого и точного, что он может отпечатать «Отче наш» на желтке яичницы. Такие идеи Карл Лауриц быстро отвергал. И не обязательно потому, что у них не было перспектив, но потому, что чувствовал: эти перспективы слишком отдалены от него. Обладая безошибочным чутьем в отношении настоящего и ближайшего будущего, он поддерживал те проекты, в которых угадывал верное соотношение безумия и реализма, вот почему на улице Росенгорден было подписано огромное количество контрактов по производству или модернизации скорострельных пистолетов-пулеметов, созданию работающих на угле холодильников, новых минеральных удобрений, бензиновых двигателей, и снова пистолетов-пулеметов, граммофонов, велосипедов, скороварок, косметики и опять пистолетов-пулеметов, и именно оружие, похоже, стало главным направлением деятельности Карла Лаурица к тому дню, когда Ханеман оказался перед закрытой дверью.

В последовавшее за этим время Карл Лауриц стал владельцем завода и его директором. Мы знаем, что он удачно приобрел землю в Кристиансхауне, прямо напротив того дома, где жили Анна и Адонис, и где, как нам известно, он построил предприятие по производству всевозможных суррогатов. Каким-то образом он заполучил рецепты и патенты или права на производство ряда химических препаратов, в первую очередь заменителя табака, а заодно и граммофонных иголок. Известно нам это стало лишь благодаря тем расследованиям, которые проводились в связи с банкротством копенгагенского Торгового банка суровой во всех отношениях зимой тысяча девятьсот двадцать второго года. Карлу Лаурицу не было предъявлено никаких обвинений, конечно же, никто ничего не мог доказать, так как он к этому времени избавился от своих заводов и умыл руки. После этого он развернул масштабное производство эрзац-кофе из торфяной крошки, о чем я знаю только потому, что в деле о банкротстве Крестьянского банка также всплывало имя Карла Лаурица как близкого друга директора банка, финансового гения Эмиля Глюкштадта[39]. Вскоре после банкротства Карл Лауриц превратился в «бывшего друга директора», поскольку тот после ареста указал на Карла Лаурица как на соучастника в целом ряде мошеннических операций. Но к тому времени оказалось, что Карл Лауриц уже давно прекратил свою деятельность по производству эрзац-кофе, и что вообще в деле не хватает доказательств. История повторялась и в последующие годы. Целый ряд финансовых учреждений потерпел крах, и при этом выяснилось, что имеющий к ним отношение Карл Лауриц занимался производством синтетической смазки для велосипедов, ароматических веществ, организовал брачное агентство с филиалами по всей стране и все время балансировал на грани между сомнительным и определенно незаконным. В конце концов, он все же предстал перед судом, но вынесенный ему приговор был таким мягким и осторожным, что звучал скорее как дружеское предупреждение. Основанием для решения суда стало то, что, выкупив принадлежавшее ему когда-то здание в Кристиансхауне, он наладил там массовый выпуск шампуня для волос на основе едкого натра и стал продавать его за бесценок — с самыми лучшими побуждениями, как посчитал суд, — с такими прекрасными побуждениями, что он отделался небольшим штрафом, хотя в Копенгагене, особенно в бедных кварталах, в то время попадались люди, которые шляпами и вязаными шапочками пытались скрыть, как благодаря шампуню Карла Лаурица под названием «Всё для волос» они стали лысыми, совершенно лысыми.

После решения суда он избавился от своих заводов и обратился к индустрии развлечений. Через неделю после вынесения приговора он отправил письмо обществу владельцев аттракционов Дюрехаусбаккен[40] с предложением создать цирк, выступать в котором будут лилипуты. Несомненно, он долго вынашивал этот проект, потому что к письму были приложены подробные планы двухэтажного деревянного здания, где и должен был разместиться этот оригинальный аттракцион. На первом этаже он запланировал сцену, на которой лилипуты будут петь и танцевать, а на втором — маленькие комнатки, обставленные мебелью уменьшенного размера, кроме того, там предполагался небольшой боксерский ринг. Непонятно, откуда Карл Лауриц позаимствовал эту идею, но время для ее воплощения было выбрано идеально. Она привлекла к себе всеобщее внимание, и, пока шла дискуссия на страницах газет, пока она дошла до властей и пока длилось общественное обсуждение, он заключил контракты с сорока лилипутами. В это время Карл Лауриц много путешествовал. Лилипутов он нашел в Дании и на севере Германии, откуда привозил их на своем большом лимузине и селил на Странвайен, в свободных комнатах домиков для садовников и шофера, а также в павильонах в парке, и теперь Амалия каждый день наблюдала, как они бродят по ее ухоженным лужайкам.

Своих актеров Карл Лауриц отбирал самым тщательным образом. Среди лилипутов были уродцы с маленькими телами, короткими ногами и шарообразными головами, другие были сложены пропорционально, но были всего лишь метр ростом, а были и такие, которые походили на результат какого-то безумного медицинского эксперимента. Но все они были люди смышленые и чрезвычайно вежливые. Днем они наносили друг другу чинные визиты, читали «Начала» Эвклида или же учились танцевать и играть на уменьшенных инструментах, которые Карл Лауриц заказал для них, чтобы они готовились к своему дебюту в шоу-бизнесе.

Все говорит о том, что дебют этот прошел с успехом. Когда городские власти, владельцы аттракционов, пресса, да и остальное общество в конце концов выступили против затеи Карла Лаурица, она уже получила международное признание, и фотографии лилипутов с галантными манерами попали на страницы всех мировых газет. Вскоре после того, как копенгагенский магистрат окончательно отказал Карлу Лаурицу, его навестили два человека, представлявшие крупную американскую кинокомпанию. Они были из Голливуда, но своим внешним видом опровергали широко распространенные в двадцатые годы предрассудки о варварском Диком Западе — на них были дорогие костюмы с жилетами, и говорили они спокойно и вежливо. Гости целый день провели на веранде, наблюдая в бинокль за лилипутами, после чего уехали. Нет никаких сомнений, что они заключили с Карлом Лаурицем сделку, поскольку неделю спустя он погрузил лилипутов на трансатлантический пароход «Фредерик VIII». Карл Лауриц сам провожал их на причал. Черные лимузины и лилипуты привлекли всеобщее внимание, и многие заметили также высокого человека в темном пальто, который стоял в стороне от всех и смотрел вслед удаляющемуся пароходу. Человеком этим был Карл Лауриц, и стоял он на том самом месте, где когда-то стояли Анна с Адонисом, мечтая о дальних странах, но мечтал ли о чем-то Карл Лауриц, нам неизвестно. Возможно, он пришел на причал только для того, чтобы убедиться, что груз его благополучно отправлен, и возможно, уже тогда вынашивал планы об отправке следующей партии.

Осуществилось это два месяца спустя, и на сей раз отправлены были не только лилипуты, но и самые разные уродцы. Вероятней всего, Карл Лауриц заранее заключил какое-то соглашение на этот счет с американцами. Но не исключено, что он действовал по собственной инициативе, полагаясь исключительно на свое чутье и рассчитывая предвосхитить спрос Голливуда на монстров для той волны готических фильмов-ужасов, которые десятками начали снимать как раз тогда, когда Карл Лауриц отправлял свои третью и четвертую партии к земле обетованной. Этих людей — многие из которых спустя несколько месяцев или лет смотрели с экрана на датских зрителей глазами ящериц, прокаженных, заспиртованных уродцев или звонаря из «Собора Парижской Богоматери» — Карл Лауриц находил, видимо, где-то в провинции, а также в немецких или, возможно, и в датских больницах и в сумасшедших домах — на островах и в Ютландии. Действовал он быстро и осторожно, потому что почти не оставил за собой следов. Кому-то из управляющих заведениями для душевнобольных он запомнился как настоящий гуманист, который решил усыновить несчастного инвалида, другие вспоминали, что у одного из их подопечных нежданно-негаданно обнаружился родственник, но никто и нигде не запомнил имени Карла Лаурица, и потому возникшие позднее единичные запросы и жалобы так никогда и не сложились в единую картину, они остались разрозненными, эпизодическими фактами, и только мы понимаем, что все это были звенья одной цепи.

По приблизительной оценке, Карл Лауриц заключил двести контрактов, в том числе и с лилипутами. Для продажи второй и третьей партии этих необычных актеров ему пришлось отказаться от любых требований насчет интеллекта и хороших манер. Да, он, конечно, попытался увеличить стоимость своих находок, наняв для них учителей, которые обучали их самому необходимому в их будущей карьере — английскому языку и искусству обращения с ножом и вилкой, но очень скоро отказался и от этих попыток. Он поселил их в четырех больших армейских палатках, которые распорядился установить на лужайке перед виллой, и нанял команду крепких санитаров, которые присматривали за ними.

Даже у Амалии в это время не получалось удаляться в свойственное ей беззаботно-мечтательное состояние. Эти подобранные Карлом Лаурицем люди не были обычными инвалидами, они страдали водянкой головного мозга, редкими и неизлечимыми болезнями роста или периодическими припадками безумия. Днем они гуляли по саду, а по ночам проникали в сны Амалии, из-за чего она отказалась от некоторых своих привычек и стала спать в одной кровати с Карлом Лаурицем, чтобы, чувствуя его присутствие, проще было убеждать себя в том, что эти страдальцы не более чем плод ее воображения. Вскоре ей пришлось перестать принимать гостей, приходящих на чай, в гостиной, выходящей окнами в сад, а потом она и вовсе отказалась от этих приемов, потому что, несмотря на свои ограничения, инвалиды передвигались на колодках, костылях, колесиках и обрубках рук и ног с удивительным проворством, вполне достаточным, чтобы ускользать от своих санитаров. В любой момент кто-нибудь из них мог оказаться под любым окном и даже в доме — собиравшимся у Амалии женщинам они казались отвратительными, но в то же время неотразимо привлекательными. Однажды она пожаловалась на них Карлу Лаурицу. Внимательно посмотрев на нее, он сказал: «Дорогая, именно поэтому я и хочу, чтобы они снимались в кино, публика захочет видеть их снова и снова, чтобы увериться в том, что больше никогда их не увидит».

Его совершенно серьезное отношение к ее вопросу — пусть он и дал ей такой туманный ответ — объяснялось переменами, которые произошли в их отношениях после рождения Карстена. Ребенок родился в мае, после той самой зимы, когда обанкротились сразу несколько финансовых учреждений, в которых у Карла Лаурица были свои интересы. Всю зиму он лихорадочно пытался хоть что-то спасти и не особенно задумывался о состоянии Амалии, а лишь обратил внимание на то, что она держится от него дальше, чем обычно. Возможно, ничего другого он и не хотел замечать. Сам он нередко повторял, что люди видят то, что хотят видеть, а может быть, его интуиция подсказывала ему, что произойдет дальше.

То, что произошло дальше, связано с рождением в мае месяце Карстена. Событие это погрузило Карла Лаурица в клокочущий ад ревности, и мы в очередной раз убеждаемся в том, что у всякого влюбленного человека, — в нашем случае влюбленного в Амалию — да, у всякого влюбленного человека, даже такого, как Карл Лауриц, рано или поздно появляются какие-то человеческие черты. Сначала он заметил в сыне лишь свойственное всем младенцам спастическое уродство, и оно оставило его равнодушным. Но потом он увидел безграничное влечение младенца к матери, и в этом влечении Карл Лауриц узнал себя. Амалия решительно настояла на том, чтобы самой кормить ребенка, несмотря на то что это было не принято, и все подруги ее отговаривали, а Карл Лауриц пытался наложить запрет. Не слыша предостережений врачей, твердивших, что она испортит себе фигуру, она продемонстрировала удивительную силу воли, о которой никто, кроме родственников и Карла Лаурица, даже не подозревал, и стала прикладывать ребенка к груди, стоило ему только заплакать. Когда Карл Лауриц впервые увидел это, его затошнило от отвращения. В том, как его сын хватает набухшую грудь Амалии, он видел свою собственную беспомощную зависимость, а когда Амалия прижимала ребенка к себе — безграничную нежность, которую самому ему выдавали лишь скупо отмеренными порциями. В то время ему хотелось бросить Амалию, и при этом его еще сильнее, чем когда-либо прежде, влекло к ней. Не имея сил сопротивляться, он делал все так, как хотела она, — и они втроем подолгу молча сидели в саду. «Помолчи, Карл», — говорила она, если он пытался рассказать ей о своих страданиях. Ему приходилось сопровождать ее во время долгих прогулок по набережной или по центру города, когда Амалия ни в коем случае не хотела брать с собой няньку, а хотела сама катить коляску. Во время этих прогулок, когда они, если посмотреть со стороны, были похожи на нашу общую мечту о счастливой и состоятельной супружеской паре, Карл Лауриц пришел к одному из самых неприятных заключений в своей жизни. Со свойственной ему проницательностью он не поддался иллюзорному представлению своих современников о том, что все маленькие дети невинны, а открыл для себя истину: его сын, это маленькое существо, которое для него все равно что дождевой червь или безволосая личинка, сидя в коляске или в любом другом месте, имеет неограниченную власть над Амалией. Осознавая свое бессилие, Карл Лауриц обнаружил, что гортанные звуки, невнятное лепетание, плач и испражнения ребенка все вместе были частью военных действий, целью которых было получение власти над его женой и изоляция его самого. В эти дни, которые Карл Лауриц проводил с Карстеном и Амалией, когда он, несмотря на весеннее солнце, замерзал от одиночества, он заметил, что ребенок возвращает Амалию к действительности. Прежде это удавалось только ему. Ко всем остальным, кроме Карла Лаурица, со времен полета на дирижабле Амалия относилась с мечтательной рассеянностью, из-за которой невидимые слуги и даже ее гости и подруги в какой-то момент начинали сомневаться в том, что она осознает их присутствие. Теперь Карл Лауриц обнаружил, что, находясь рядом с ребенком, Амалия просто излучает заинтересованность во всем происходящем, что прежде случалось крайне редко. Когда она ухаживала за ребенком, меняла пеленки и мыла его — опять-таки, несмотря на наличие няньки, которую нанял Карл Лауриц и которая в итоге сидела без дела, — она демонстрировала загадочный и пугающий темперамент, и он начинал понимать, что Амалия для него — пропасть неведомой глубины.

Именно в то время Карл Лауриц стал рассказывать Амалии о своей жизни. Этой весной и летом в его душе возникла какая-то брешь, и через эту брешь просачивались признания, которых прежде и представить себе было нельзя. Наверное, будет преувеличением, если мы скажем, что он говорил, чтобы облегчить свое сердце, ведь для Карла Лаурица не существовало бремени ответственности. Скорее всего, дело в том, что Карл Лауриц, незаметный, всегда таинственный, пытался сделать то же, что многие немногословные мужчины его поколения, и других, последующих поколений, да и все мы, пытались делать не раз, а именно завоевать любимую женщину доселе не виданной, неожиданной искренностью.

Эта искренность не производила на Амалию никакого впечатления. Никогда так и не стало ясно, почему она сохраняла дистанцию между ними, но на его искренность она не откликнулась. Может быть, она вообще не заметила ее, может быть, она понимала, что любовь Карла Лаурица разгорается, когда между ними есть расстояние, а вовсе не тогда, когда его нет, а может быть, дело было и в том, и в другом. Как бы то ни было, она не пускала его в свои с Карстеном отношения, и поэтому позднее в памяти у нее остались лишь фрагменты того, что он когда-то ей говорил. Вот почему она мало что могла рассказать. И тем не менее эта его наполовину или на три четверти искренность, о которой я узнал через третьи или четвертые руки, — важное основание для моего рассказа о детстве Карла Лаурица в Темном холме, а также о его делах после отправки четвертой партии инвалидов — это, несомненно, был его последний поход в индустрию развлечений.

Тем же летом он открыл в центре города две галереи, и, благодаря его откровенности с Амалией, мы теперь знаем, откуда у него все его картины. В каком-то смысле Карл Лауриц в эти годы снова стал промышленником. В большом гараже он оборудовал ателье, где стали работать шестеро художников. Неизвестно, откуда взялись эти люди и кем они были. Картины они подписывали псевдонимами, и мне не удалось найти никаких свидетельств того, что Карл Лауриц встречался с ними до того лета, но нас уже не должно удивлять отсутствие информации, с Карлом Лаурицем иначе не бывает, мы с этим сталкиваемся каждый раз. Характерно, что все шестеро были настоящие профессионалы, впрочем, как и все те, кто когда-либо работал у Карла Лаурица. За короткое время, благодаря безошибочной интуиции, он нашел шестерых мастеров, и при этом для своих современников они не существовали. Все они были художниками, неизлечимо и безнадежно влюбленными в девятнадцатый век. Когда Карл Лауриц принимал их на работу, они были бледными, изможденными молодыми людьми в потрепанных сюртуках, и они думали, рисовали и голодали, как романтики золотого века датской живописи. Карл Лауриц взял их под свою опеку. Он обеспечил их красками, полотнами, трехразовым питанием и постоянной зарплатой. За это они должны были — в гараже, в котором еще не выветрился запах машинного масла и кожаной обивки сидений, — рисовать обнаженную натуру. За неопределенное время через гараж Карла Лаурица прошла целая вереница хорошо сложенных молодых мужчин и женщин, которых его штатные живописцы запечатлели на огромных полотнах. Эти картины призваны были удовлетворить потребности в искусстве нуворишей, не знавших других картин, кроме дешевых эстампов с религиозными сюжетами, которые они в детстве видели у своих родителей на обороте крышек сундуков с приданым. Теперь, оказавшись в огромных квартирах Озерной площади или в поместьях Шарлоттенлунда, они испытывали иррациональный страх перед голыми стенами. Карл Лауриц понял, что требуется этим людям. Он говорил Амалии, что им необходимо самое элементарное, а именно чувство защищенности и уверенность в том, что есть в мире нечто, пусть малое, но все же вечное, и это вечное им могут дать картины, главное, чтобы они не были такими, как рисуют в наши дни, чтобы на них не было разбрызганных мозгов и рушащегося мира. Художники Карла Лаурица рисовали теплую и сочную действительность и хорошо знакомые сюжеты, а именно обнаженных женщин в будуарах, турецких банях, на берегах прудов или в мифологических сценах. От живописи предыдущего столетия их отличала точность прорисовки деталей, так, например, волосы между ног были выписаны с удивительной тщательностью, и объясняется это тем, что Карл Лауриц особо на это указывал. Он сам отбирал моделей и сам составлял натюрморты в старом стиле, раскладывая на столах только что подстреленных фазанов и зайцев с потухшим взглядом рядом с дорогим фарфором и небрежно брошенными винтовками Маузера новейшей модификации — композиции, которые мастерски объединяли вневременной дух богатого поместья, в каком вырос сам Карл Лауриц, с последним словом современной техники.

Конечно, невозможно точно сказать, сколько картин продал Карл Лауриц, но их было много, действительно много — во всяком случае, так запомнила Амалия, так что вряд ли есть основания сомневаться в том, что он, как и неоднократно прежде, нашел золотую жилу. И тем не менее в один прекрасный день все закончилось. Как-то раз, выглянув из окна, Амалия обнаружила, что ворота большого гаража открыты и что ателье, которое на протяжении нескольких лет всегда было забито полотнами, вдруг опустело. Не думаю, что Амалия придала этому какое-то значение. Для нее, находящейся в центре событий, все выглядело примерно так, как она объясняла подругам в ответ на их расспросы. У Карла, дескать, так много идей, он всегда придумывает что-то новое, не стоит даже брать это в голову, все его предприятия — это скука смертная, Карла надо воспринимать таким, каким он бывает с друзьями, и лучше всего — за хорошим обедом. Но для нас, глядящих на все издалека, дело обстоит иначе. И я, памятуя об обязательстве говорить правду, хочу обратить ваше внимание на то, что тут действиям Карла Лаурица очень трудно найти объяснение. До сих пор можно было предполагать, что им движут те же мотивы, что и всеми другими окружающими его людьми, а именно стремление аккумулировать достаточно средств и организовать достаточно крепкое дело, чтобы чувствовать уверенность в будущем. Но с такой точкой зрения трудно согласиться, есть основания полагать, что нам открылась лишь весьма незначительная часть правды, ведь возникает вопрос: почему Карл Лауриц никак не желает остановиться? Нет никаких сомнений в том, что он мог бы обеспечить себе достойную жизнь, содержать дом и семью, занимаясь любой из тех сфер, которые он так быстро менял. Он мог бы стать миллионером, занимаясь чем угодно, да он, очевидно, большую часть времени и был миллионером, если не считать неясные финансовые обстоятельства вначале, во времена той истории с дирижаблем. И тем не менее он нигде особенно не задерживался, закончив одно дело, в одном месте, он сразу же переходил к чему-то другому, потом к третьему, потом к четвертому, пока не стало понятно, что он ищет что-то определенное, и стремится он в жизни вовсе не к деньгам, а к чему-то другому, пока что нам неизвестному.

В это время он продал все свои автомобили, оставив лишь один, лимузин-кабриолет с кремовым складным верхом и большим багажником, и одновременно с этим непонятным поступком он отказался от конторы на Ню Эстергаде, где он после переезда с Росенгорден вел все свои дела. Он оставил у себя одного из шести художников, немногословного маленького человека, хорошо разбирающегося в графических техниках. Тот остался его единственным подчиненным, и вместе они начали дело, о котором известно нам очень мало и о котором я предпочел бы особо не распространяться, разве что сошлюсь на одно из воспоминаний Амалии. У нее была смутная уверенность, что однажды Карл Лауриц в полусне говорил ей про какую-то свою работу с денежными банкнотами. Она припоминала, что сама она — тоже в полусне — порадовалась, решив, что он устроился на службу в Национальный банк. Однако ничто не подтверждает этого предположения, напротив, несомненно, что Карл Лауриц по-прежнему сам себе хозяин, и больше нам ничего неизвестно, даже неизвестно, где находилось его новое предприятие.

Сохранилось несколько фотографий Карла Лаурица тех лет и даже портрет, выполненный одним из его художников. Остались и люди, которые встречались с ним и которые до сих пор хорошо его помнят. На снимках он высокий, стройный и широкоплечий, лицо гладкое и живое, а взгляд, направленный прямо и камеру, очень, очень внимательный. Те, кто был знаком с ним еще со времен его появления в Копенгагене, говорили, что время не оставляло на нем следов, и, встречая Карла Лаурица, они всегда вспоминали молодого человека в белом фраке и летном шлеме, который произносит незабываемую речь, стоя на ящиках из-под шампанского. Мне же, когда я смотрю на фотографии, кажется, что дело обстоит иначе. Мне ясно, совершенно ясно, что прошедшие годы запечатлели свои следы на лице Карла Лаурица. Кажется, что прибавилось циничной самоуверенности, и поэтому выражение лица более спокойное. Но одновременно усилилось некоторое напряжение лицевых мышц, и теперь оно хорошо заметно, несмотря на усы. Это напряжение, которое время от времени возникало еще во времена Темного холма, неуклонно увеличивалось и в конце концов привело к нервному тику в нижней части лица. И за одним этим исключением, я согласен, что Карл Лауриц выглядит на удивление моложаво или, скорее, так, как будто время его не касается. Кажется, будто его никак не затрагивают те процессы, которые старят его сверстников и которые мы, за неимением лучших слов, называем течением времени. Если люди из круга Карла Лаурица в эти годы занимаются накоплением, то он, похоже, от всего избавляется. В то время как предприниматели, которых в некотором смысле можно назвать его коллегами или, во всяком случае, его гостями, соседями и почитателями, коллекционируют все, что только можно коллекционировать, — автомобили, картины, дома, титулы, членство в правлениях, любовниц, дорогие вина, а также менее осязаемые ценности, такие как уверенность в завтрашнем дне и в собственной безопасности и, конечно же, деньги, в первую очередь деньги, то именно от всего этого Карл Лауриц освобождается или, похоже, просто перестает обо всем этом думать. Так что во временной перспективе мы можем признать объяснимым лишь его отношение к Амалии, и даже в этом пункте всё уже не так, как было прежде, потому что после рождения Карстена Карл Лауриц все реже бывает дома, а периоды его отсутствия становятся все продолжительнее и продолжительнее.

На самом деле детство Карстена должно было быть другим. Если бы это семейство не было таким, каким оно было, он рос бы, как и другие дети со Странвайен, или Бредгаде, или с Озерной площади, то есть все вокруг скрывали бы всё друг от друга, и особенно от детей, чтобы уберечь их уязвимость и невинность. Примерно так несколько лет спустя и рассуждало Общество по защите детей, членом которого состоял сосед Карла Лаурица и Амалии, оптовик П. Карл Петерсен, когда оно совершило ошибку в отношении несовершеннолетней Марии. Однако с Карстеном все было иначе. Из-за того что Карл Лауриц все время где-то пропадал, из-за его равнодушия, из-за неистовой любви Амалии к своему ребенку и ее мечтательно-невозмутимого взгляда на мир, в эти годы ничто, почти ничто не ускользает от взгляда Карстена. Поскольку Амалия всегда и полностью игнорировала мнение подруг, психиатров и общества о том, что детей лучше держать подальше, чтобы не путались под ногами и не мешали, за исключением тех случаев, когда их следует предъявить в качестве будущего поколения, которое должно стать центром Вселенной, она повсюду брала с собой Карстена. Она категорически отказывалась оставлять его на нянек, и поэтому Карстен был свидетелем всего. Он видел подруг Амалии, присутствовал на уроках рисования, курсах флористики, знал на память весь магазин «Фоннесбек», посещал ипподром, парк Тиволи и занятия по верховой езде у Матсона, где Глэдис не отходила от Карстена, держа его за руку, чтобы он все время был у Амалии на глазах. В это время в дом на Странвайен вновь все чаще приглашают гостей. Для датского общества в эти годы характерно какое-то лихорадочно-возбужденное настроение, и теперь, когда мы уже знаем, что произойдет, может показаться, что у Карла Лаурица, и, возможно, у его гостей возникало ощущение, что, будучи человеком, который их собирает, помогает им, и которого они даже пытались выдвинуть кандидатом в Фолькетинг, он при этом собирается с ними расстаться. Эти вечера сохранились в самых ранних воспоминаниях Карстена. Он запомнил еду, мужчин с моноклями, старых женщин, пахнущих гвоздикой и нафталином, молодых цветущих дам с нежными лицами и офицеров в форме и с саблями — какой же праздник без сабли! А еще он обращал внимание на слуг, на не предназначенные для чужих ушей супружеские ссоры в дальних коридорах, на охваченные страстью парочки, устроившиеся на ухоженных лужайках, и на огромное количество выпиваемого алкоголя. Все это он увидел и запомнил, и это еще одно подтверждение того обстоятельства, с которым мы нередко сталкивались и прежде, а именно: дети понимают больше, гораздо больше, чем мы можем себе представить. Конечно же, все женщины осыпали поцелуями маленького мальчика в матросском костюмчике, кружевных воротничках и кожаных фуражках, а мужчины здоровались с ним за руку, но он был ребенком, так что никто всерьез не обращал на него внимания, а если кто-то и запомнил его, то просто как бледного мальчика с задумчивым взглядом. Это все, что мы знаем об этих годах жизни Карстена: он бледен, у него задумчивый взгляд, он ни на шаг не отходит от Амалии, и он видит все, практически все, за исключением своего отца, Карла Лаурица, который редко оказывается в поле его зрения, потому что он очень занят, а если и оказывается, то он либо выходит из дома, либо входит в него, либо идет к роялю с бокалом шампанского для оперной дивы, которая только что исполнила арию, либо, придя домой, отпихивает ногой борзую Додо, чтобы поскорее добраться до матери. Но он не замечает Карстена и его огромные вопрошающие глаза, которые минуту спустя наблюдают за тем, как вспыхивает и разгорается никогда не затихающая, вибрирующая страсть родителей — на его глазах, при свете дня, в большом доме, где никого нет, кроме невидимых слуг и его самого. И именно тогда, именно в это время, Карл Лауриц постепенно начинает исчезать.

Именно тогда он перестает платить за аренду неизвестно где находящихся помещений, где, по-видимому, располагалось его последнее и уже закрытое предприятие, о котором нам ничего неизвестно, если не считать невнятных полусонных фраз о печатании банкнот. Вскоре Карл Лауриц безвозвратно исчезает, а я оказываюсь еще в большем одиночестве, чем прежде. И хотя лишился я лишь смутных черт давным-давно умершего исторического персонажа, я уже чувствую одиночество, а все потому, что никогда не понимал Карла Лаурица, и мне тяжело прощаться с тем, что я так и не понял. Чтобы увидеть его в последний раз, остается только широко раскрыть глаза и попытаться вглядеться в меркнущий свет, в котором все еще различимы загадочные фотографии, да еще ставшие в последнее время регулярными встречи Карла Лаурица с начальником копенгагенской полиции, который навещал его дома. Кроме начальника полиции приходили еще какие-то иностранцы, с которыми Карл Лауриц говорил по-английски и по-немецки.

Многое свидетельствует о том, что деньги он в то время зарабатывал благодаря своим связям — многочисленным, разнообразным связям, а вовсе не за счет торговли какими-то материальными вещами, если не считать тех ящиков, которые иногда, не часто, доставляли ему домой. В ящиках было оружие, и из одного такого ящика он за день до своего исчезновения достал разобранный пулемет, тот самый, который Карстен помогал ему собирать. Можно предположить, что в то время он был кем-то вроде консультанта и организатора поставок оружия из скандинавских стран тем силам в Европе, которые готовили вооруженное решение проблемы будущего, и, возможно, одновременно с этим — важным связующим звеном между датскими и европейскими полициями и разведками. И тут возникает соблазн сказать: «Ага, значит вот к какой цели стремился Карл Лауриц, вот в чем он видел свое предназначение, он все-таки действительно думал то, что говорил, и, в конце концов, сам стал подбрасывать дрова в тот костер, из пепла которого возродится новая Европа». Но это было бы ошибкой. Нет никаких оснований полагать, что Карл Лауриц руководствовался политическими соображениями. Еще в Темном холме он понял, что любая птица Феникс возрождается, лишь чтобы через мгновение сгореть опять, а если превратить птицу в пепел, то уже все равно, какой она там была. Отныне он не мог связывать себя никакими обязательствами. Общаясь с начальником полиции и иностранцами с горящими глазами, которые сдавленными голосами рассказывали о своих надеждах на будущее, он оставался, как обычно, немногословным, предупредительным и совершенно бесстрастным.

Вечером накануне своего исчезновения, когда они с Карстеном собрали настоящий пулемет, Карл Лауриц вышел прогуляться. Это не было прощальной прогулкой, он всегда вечером гулял. Любой другой человек, да и я тоже, пошел бы в сторону от воды к только что зазеленевшему буковому лесу, но Карл Лауриц направился к Эресунну, холодному и свинцово-серому. Он шел быстро, мимо частных пляжей, белых палаток для переодевания и каменных оград, походка его была пружинистой и беззаботной, и было понятно, что момент прощания, когда большинство людей пытаются отодвинуть от себя будущее, хотя бы чуть-чуть, Карлу Лаурицу дается легко. Вернувшись домой, он оставил, как обычно, трость и соломенную шляпу в прихожей и зашел в гостиную, чтобы пожелать спокойной ночи Амалии. Необычным было лишь то, что он не присел на минуту в шезлонг и не задержался в дверях, чтобы предпринять свои обычные, утомительные, но неизменные попытки получить разрешение сопроводить ее в спальню. Он просто пожелал ей спокойной ночи, потом повернулся, прошел по коридору и исчез из нашего повествования.

Амалия не успела даже удивиться его немногословности, и уже потом, когда она отчаянно перебирала в памяти события последних дней, чтобы найти причину его исчезновения, даже тогда она не поняла, что этот его последний жест, вероятно, был знаком того, что он закончил свое самое большое и самое важное предприятие — полностью освободился от нее, единственного человека, которого он когда-то любил.

И вот Карл Лауриц исчез. Естественно, прошло какое-то время, прежде чем удалось установить, что дом на Странвайен заложен и перезаложен, что он продал все ценные бумаги, снял деньги со всех счетов и забрал машину, но все это было лишь формальным подтверждением того, что все понимали уже на следующий вечер, когда слух распространился по невидимым каналам, повергнув всех в шок, который медленно, на протяжении многих лет, будет превращаться в боль, тоску, удивление или торжество тех, для кого Карл Лауриц был значимой фигурой.

Амалия все поняла еще в середине дня. Она вместе с Карстеном была в городе, где они должны были забрать костюм принца, который, поддавшись ее уговорам, заказал Карл Лауриц, поскольку она ни с того ни с сего начала называть сына «мой маленький принц». Пока Карстен примерял костюм, Амалия увидела, как теплое весеннее солнце вдруг поменяло цвет и стало белым и холодным. Почувствовав внезапное беспокойство, она тут же, вместе с Карстеном, спешно направилась домой. Дома никого не оказалось, и Амалия стала ждать. Через час внизу хлопнула дверь. Она взглянула на Карстена, который сидел напротив нее на большом диване, растерянный, в белых бархатных штанишках, белом бархатном камзоле, голубой накидке, белых хлопчатобумажных чулках, лакированных башмаках с большими пряжками, с маленькой саблей через плечо и в жестяной короне.

— Либо это он, либо он вообще не придет, — сказала она.

Несколько минут они не двигались, а потом стало ясно, что это ветер хлопнул дверью.

— Итак, — произнесла Амалия, — он меня бросил.

Тени в парке становились все длиннее и длиннее, а слухи об исчезновении Карла Лаурица поползли по Копенгагену. Карстен медленно бродил по пустым комнатам, рукава его камзола закрывали ладони, потому что портному не оставили времени их укоротить, а Амалия все сидела, не шевелясь, в большом кресле и смотрела прямо перед собой. Она не двигалась с места пока садилось солнце и потом всю ночь напролет, и на все это время дом затаил дыхание, невидимые слуги затаили дыхание, мир затаил дыхание, и мы тоже, потому что постепенно становится ясно, как мало Карл Лауриц оставил ей. Он забрал с собой гораздо больше, чем лимузин, банковские счета и ее статус обеспеченной замужней женщины и матери семейства. Он забрал у нее любовь. Потому что если Амалия обращалась с Карлом Лаурицем с рассеянным высокомерием, играя с ним, не подпуская к себе и поддерживая градус, болезненность и безудержность его желания, то лишь потому, что была уверена, что они с ним вечно будут парить в замкнутой сфере космического пространства. Она была уверена, что никогда в жизни не случится то, что случилось сейчас, — когда все вокруг стало как будто таять, даже дом, ведь она уже этой ночью внезапно осознала, что муж, нисколько не думая о ней, всё заложил.

Мало кто из знакомых Амалии и Карла Лаурица в ту ночь сомневался в исходе событий. Конечно же, все были уверены, что для Амалии все кончено. Она теперь не просто одинокая женщина с ребенком, покрытая позором и оставшаяся без средств. Нет, хуже всего, что ее бросил Карл Лауриц Махони, и это самое плохое. Карл Лауриц всегда умел вовремя уходить, а кто решится подобрать то, что он бросил? Так что обитатели домов на Странвайен, в Гентофте и на Бредгаде не дают Амалии ни единого шанса. Хотя эти люди всегда любили азартные игры, не было заключено ни одного пари на ее будущее. Ведь нет сомнений, что она конченый человек. Ее ждет либо героическое самоубийство, либо быстрая социальная деградация. Остается только положить голову на подушку и погасить ночник.

И тем не менее все они думали об Амалии, но их представления о ней были противоречивыми и путанными, лишь некоторые из них сохранились в истории, и я не хочу тратить на них время, тем более что у нас есть свидетельства очевидцев — невидимых слуг, которые не спешили покинуть дом, и Карстена, который всю ночь просидел напротив матери. На протяжении этой ночи Амалия не произнесла ни слова, и в первые часы, пока заходило солнце, спускались сумерки, и она заново переживала свою безумную любовь к Карлу Лаурицу и влечение к нему, в эти часы она была похожа на ту, кем ее все считали, — молодую хрупкую женщину, похожую на загадочных мадонн на стенах гостиной и готовую в любой момент рассыпаться на части и раствориться в потоке слез, признаваясь самой себе и окружающему миру, что женщина в Дании двадцатых годов без мужа ничего собой не представляет, и особенно такая мечтательница, как Амалия, чей отец растратил все, практически все, и даже не может помочь ей деньгами, чтобы как-то облегчить эту постыдную ситуацию.

Затем одни из дорогих и заложенных часов пробили полночь, и первое, безысходно датское представление о брошенной жене сменилось другим, а лицо Амалии превратилось в бледную скорбную маску. Жизнь представлялась ей загубленной, молодость — полной ошибок, брак — бессмысленным, а Карл Лауриц — дьяволом. В этом состоянии она вполне могла бы совершить убийство, и, если бы она так и жила с этой злостью, жизнь ее могла бы превратиться в повесть о мести жены и матери, что тоже, конечно, могло бы стать интересной историей. Но этого не случилось, и нам следует придерживаться правды, которая состоит в том, что в течение ночи лицо Амалии постепенно становилось все спокойнее и решительнее. Когда занялась заря, она посмотрела на Карстена, который заснул напротив нее на диване. Амалия забралась с ногами в шезлонг, в глазах ее появился какой-то особенный блеск, и когда первые лучи солнца осветили верхушки деревьев, борзая Додо угрожающе зарычала. Она спала на коврике у камина, и как только солнце разбудило ее, она подняла голову и увидела Амалию. Та по-прежнему сидела в шезлонге, поджав под себя ноги, сосредоточенная и спокойная. Она глядела прямо перед собой, не моргая, и была в эту минуту так похожа на большую кошку, что борзая не узнала ее, и когда Амалия лениво потянулась, собака убежала из комнаты. Амалия встала, взяла Карстена на руки и отнесла в детскую. Укрыв его одеялом, она произнесла одну фразу: «То, что я сейчас буду делать, я буду делать ради тебя».

В то же утро она позвонила в контору биржевого маклера и попросила его вечером приехать к ней. Она знала, что он не откажется. Последние полчаса до назначенного времени она с третьего этажа из окна бывшего кабинета Карла Лаурица наблюдала, как маклер на некотором расстоянии от дома ходит взад и вперед по Странвайен, то и дело поглядывая на часы. Он должен постучать в ее дверь точь-в-точь в указанное время. Это была пунктуальность, к которой бабушка Амалии приучила себя и пыталась приучить своих детей, а для этого человека и его семейства последние два столетия это было само собой разумеющимся.

Он происходил из почтенной еврейской семьи, которая уже несколько сотен лет жила в Копенгагене, где создала банкирскую и брокерскую фирму с самой безупречной репутацией. Однажды, вскоре после своего прибытия в Копенгаген, Карл Лауриц пришел в высокое узкое здание на Гаммель-стран, чтобы со свойственной ему самоуверенностью предложить сотрудничество. Он получил решительный отказ именно от этого человека, который теперь оказался у дверей его дома на Странвайен. Тогда он только что встал во главе компании — после двадцати лет, проведенных в Министерстве финансов, где у него развилась аллергия, какой-то сухой кашель, появлявшийся всякий раз, когда он оказывался в одном помещении с сомнительными предложениями. Уже от одного вида шляпы Карла Лаурица, переходившего Мраморный мост, он начал судорожно хватать ртом воздух, а когда гость переступил порог его кабинета, он почувствовал зуд по всему телу, да такой неприятный, что ему после ухода Карла Лаурица пришлось расстегнуться и почесаться, что для такого застегнутого на все пуговицы юриста являлось совершенно немыслимым поведением. Карл Лауриц был не из тех, кто легко сдается, и поэтому он пригласил маклера в полет на дирижабле. Сам не понимая почему, тот пришел, и тогда впервые увидел Амалию. Позднее Карл Лауриц стал регулярно его приглашать, возможно, для того, чтобы на него самого упал хотя бы отблеск респектабельности маклера, а сам маклер — по-прежнему не понимая почему — продолжал появляться на Странвайен. Он носил темные костюмы, никогда не танцевал, ничего не пил, ел совсем немного и весь вечер бесшумно бродил из комнаты в комнату, держась у стен, понимая, что не встретит здесь знакомых, и не общаясь ни с кем — разве что на ходу пожимал руку Карлу Лаурицу.

Амалия сразу же поняла то, что никому из гостей было неведомо, что сам маклер не осознавал и что наверняка не увидел даже Карл Лауриц. С помощью накрахмаленных воротничков, сурового взгляда и чопорных манер этот влиятельный и богатый юрист пытался хоть как-то удержать себя в руках и не развалиться на составные части, потому что, на самом деле, его одолевала всепоглощающая страсть к Амалии. Эта страсть, как она понимала, была единственной причиной того, что он из года в год приходил на легкомысленные вечеринки в их дом. Ему приходилось терпеть одиночество, ужасный зуд и приступы кашля, мучившие его в непосредственной близости от такого количества собранных в одном месте сомнительных делишек, и если он и бродил весь вечер по комнатам, отвернувшись от танцующих, то лишь для того, как понимала Амалия, чтобы следить в висящих на стенах зеркалах за всеми ее передвижениями. Прежде ей и в голову не приходило удостоить его вниманием. Да, она когда-то заметила его и внесла в свой мысленный список поклонников, но они с ним вращались в разных мирах. Теперь она решила допустить его в свой.

Она открыла дверь, провела его по дому, затронув в разговоре какой-то религиозный вопрос, но все эти подготовительные маневры продолжались ровно столько, сколько Амалия сочла нужным. В спальне она сняла с него одежду — так осторожно, что ему показалось, та сама упала на пол. Когда расстегнулись последние пуговицы, он был уже на грани обморока, и Амалия подхватила его и заключила в объятия. Во время соития он безутешно рыдал, и потом продолжал рыдать всю ночь напролет. На рассвете он сидел у Амалии на коленях, в длинных шелковых трусах, посасывая белую тряпку, а она ласково баюкала его. В эти минуты она могла бы потребовать у него все что угодно. Он бы отдал ей все. Но она лишь попросила его в этой сложной ситуации стать ее доверенным лицом и советником по финансовым вопросам. Потом она помогла ему одеться, и после его ухода у нее не было сомнений, что он вернется по первому ее зову.

После того как дверь за ним закрылась, она без лишних размышлений подошла к телефону, позвонила профессору и попросила его приехать. Профессор происходил из знатного рода, все его предки были генералами и адмиралами со времен Кристиана IV. Сам он состоял на службе в чине полковника, пока не стал профессором архитектуры. Он окружал себя ореолом учености, носил медали, говорил хриплым начальственным голосом, гордился семейным богатством и другими неопровержимыми признаками мужественности, на которые Амалия не обращала никакого внимания — когда ей несколько раз довелось с ним разговаривать. Это было, конечно же, на приемах, которые устраивал Карл Лауриц и на которые он приглашал этого хлюста, этого «кавалера ордена Даннеброг в столь молодом возрасте», чтобы потешить его тщеславие — что было совсем нетрудно. Тогда-то Амалия и разглядела за его наградами измученного, загнанного в угол стареющего кобеля, прикрытого сукном мундира и золотым позументом. Она знала, что он когда-то заметил ее, и понимала, что он придет, поэтому в телефонном разговоре она не приглашала его, а отдавала приказ. Он явился одетый словно для приема у короля и так же точно, минута в минуту, как и биржевой маклер накануне. Не тратя времени на формальности, Амалия провела его в спальню, приказала снять форму и несколько раз сильно ударила его по лицу, когда он замешкался. После этого он полностью потерял контроль над собой, и она разрешила ему спустить брюки, а затем отшлепала его. Он разревелся, когда она остановилась, но она сказала, что больше ему ждать нечего — лишь эти несколько шлепков по белой военной заднице, и пора надевать штаны. В гостиной Амалия налила ему полчашки чая, чтобы он пришел в себя, а сама сидела напротив с неприступным и суровым лицом, после чего приказала ему уйти. Она не встала, чтобы его проводить, но, когда он шел к двери, она холодно сказала ему, что если он хочет снова прийти сюда, нужно оплатить некоторые из ее неотложных расходов. Стоя в прихожей, он через закрытую дверь в гостиную стал умолять Амалию разрешить ему выписать ей чек, и когда он его подписал, она распорядилась, чтобы слуги выкинули его из дома.

На следующий вечер пришел один важный министр, а еще через день Х. Н. Андерсен, и поскольку эти господа — люди известные, репутацию которых следует оберегать, я не буду распространяться здесь обо всех обстоятельствах, о которых можно было бы рассказать, и о том, что от них потребовала Амалия. Хочу только сказать, что все ее требования были скромными, таковыми они и далее оставались. Она никогда не просила много.

На пятый день — и на этом она на сей раз остановилась — к ней явился начальник Управления народного образования Копенгагена, и у него она потребовала пообещать, что Карстен будет бесплатно учиться в лучшей гимназии Дании — когда придет время, то есть более чем через десять лет.

Потом она отправилась в спальню и впервые за пять дней выспалась.

Проще всего было бы сказать, что Амалия решила стать продажной женщиной, конечно же, это было бы проще всего. Ведь все мы знаем, что означают эти слова. Но в ее случае это было бы неправильно, это было бы грубым упрощением, потому что то, чем Амалия будет заниматься в последующие годы, что началось с биржевого маклера и профессора-полковника, это целый ряд поступков, или давайте лучше скажем, это такая коммерция, можно сказать любовные сделки, которые были более тонкими, сложными и неоднозначными, чем обычная проституция. Амалия понимала своих клиентов, в этом нет сомнений, она понимала, что с маклером надо обращаться как с испуганным ребенком, и что профессору надо отказать как раз в том, за чем он пришел, и что министру надо дать возможность выговориться — и ничего больше, и что Х. Н. Андерсен хотел, чтобы она рассказывала ему о выдуманных приключениях из его бордельной молодости в Юго-Восточной Азии, которые он теперь мог переживать только так — из уст посторонней женщины под плеск волн Эресунна. Она давала этим мужчинам то, что им действительно было нужно, при этом ни на секунду не теряя своего достоинства.

В ту ночь, когда она прощалась с Карлом Лаурицем, она утратила какое-либо сходство с висевшими на стенах мадоннами и перестала соответствовать нашему представлению и представлению ее современников о хрупкой женщине-символе. В каком-то смысле внешне она никак не изменилась, она во всех отношениях соответствует идеалу ее клиентов и нашему идеальному представлению о красивой женщине, идеалу, который предполагает точеные руки, нежные губы, правильные и изящные черты лица и все такое прочее. Но в целом Амалия больше не производит впечатление хрупкого существа, следует разделять Амалию до исчезновения Карла Лаурица и после. Прежде она одевалась в соответствии с раскованной модой того времени. Она владела искусством при внешней небрежности следовать всем свежим дуновениям моды, носила стрижку под пажа, свободные платья с заниженной талией и без вытачек. Но с той ночи, когда исчез Карл Лауриц, она изменила внешность. На голове у нее появился тюрбан, пока волосы не отросли настолько, что их можно было укладывать в прическу, одеваться стала во все черное — это не было знаком траура или стремлением походить на вдову, просто черный цвет сам собой сигнализирует о чем-то респектабельном, а именно к респектабельности Амалия теперь и стремилась. Платья ее стали облегающими и не скрывали форм ее тела, и для всех окружающих, да и для нас, знакомых с ней в первую очередь по фотографиям, в ней все больше и больше угадывалось сходство с большой красивой кошкой. Такой вот она и была, когда принимала своих первых клиентов, а затем и множество последующих.

Требования Амалии ко всем ее деловым партнерам были крайне умеренными. У большинства из них она могла попросить что угодно, но она этого не делала. Той умеренности, которая стала ее идеалом, когда после исчезновения Карла Лаурица она решила отказаться от расточительства, она придерживалась и во всех своих делах. Не требуйте от меня объяснений, я просто пересказываю события, хотя в них, конечно, таится множество загадок, например, неизвестно, какие именно шаги были предприняты от имени Амалии, чтобы всего лишь за пять дней обеспечить ей с ребенком возможность остаться в доме на Странвайен, в этой фешенебельной части мира, в этой тихой гавани, когда все, включая и меня, ожидали, что ей придется уехать, стать скромной государственной служащей, поселиться в другом районе и исчезнуть из нашего повествования.

На седьмой день после исчезновения Карла Лаурица пришли рабочие, и в последующую неделю, пока они находились в доме, Амалия никого, совсем никого, не принимала. В эти дни она заставила пятерых своих первых клиентов, которые обеспечили ее будущее, изнывать от тоски по ней, а их с Карлом Лаурицем знакомые тем временем гадали, когда же ей придется покинуть дом. Рабочие были те же иностранцы, которые в начале века устанавливали ватерклозеты у ее бабушки. Они сильно постарели, стали меньше говорить и смеяться, но работали с той же удивительной сноровкой. Выяснить, откуда они были родом и как их разыскала Амалия, не удалось. Когда они закончили свою работу, она расплатилась с ними наличными — из денег Х. Н. Андерсена, после чего эти люди исчезли.

Менее сильный человек, чем Амалия, наверняка почувствовал бы искушение стереть все следы пребывания Карла Лаурица в доме. Другие женщины, брошенные Карлом Лаурицем прежде, которые не имеют никакого отношения к нашей истории, но которых я здесь упоминал, чувствовали себя как и Амалия, и погружались в пучину отчаяния, из которой Амалии удалось выбраться. Эти женщины сожгли все фотографии Карла Лаурица, все его подарки и даже простыни. Для своих мужей они придумывали самые замысловатые объяснения тому, что в доме требуется генеральная уборка, при этом им не удалось отчистить свои сердца от призрачного обаяния исчезнувшего циника, так что, в конце концов, пришлось сжечь даже ковры и занавески и заказать новую обивку для мебели, чтобы хотя бы отчасти обрести покой. Амалии все это было не нужно. Она сложила все фотографии Карла Лаурица в один ящик, отправила большую часть оставленной им одежды в Армию спасения, заперла дверь в его кабинет, где еще витал запах последних сожженных им бумаг, и дала рабочим задание, ради которого она их и наняла: превратить дом в надежно защищенный инкубатор для Карстена.

Прежде Амалия не особенно беспокоилась за Карстена, потому что считала его неземным ребенком. В ее мире, который я до конца никогда не понимал и который, возможно, она сама не очень понимала, Карстен был кем-то вроде маленького Ахиллеса, и по ее глубокому убеждению он был вне этого мира, выше его, поэтому она позволяла ему делать все, что он хочет. Он падал, обжигался, ударялся, резался, а она смеялась над его слезами, целовала его царапины и повторяла, что сейчас мамочкины поцелуи вылечат ее маленького пупсика, и была уверена, что так оно и будет. Но после исчезновения Карла Лаурица она с каждым днем стала все больше и больше бояться, что с Карстеном что-то может случиться, и страх этот останется с ней на всю жизнь. Когда она позвонила маклеру и оказалась в реальном мире, она решила, что тем самым увлекла Карстена за собой на землю и что он теперь лишился своей неуязвимости. Во всяком случае, это отчасти может объяснить ее внезапно возникшее убеждение, что белая вилла представляет собой сплошное минное поле для такого впечатлительного ребенка, как Карстен. Ей стало казаться, что окна — это зияющие пропасти, в которые Карстен в любой момент может упасть, и она велела рабочим установить на окнах решетки — сначала на окнах второго этажа, а потом и на окнах первого, решив, что и они находятся слишком высоко от земли, а потом и на подвальных окнах, чтобы в дом не проникли какие-нибудь похитители детей. Она прислушалась к советам врачей, которые считали, что солнечный свет в больших количествах вреден, и распорядилась повесить плотные портьеры на окна с решетками. Она распорядилась срезать самые страшные змеиные головы с кресел и запереть двери на кухонную лестницу, чтобы ребенок с нее не свалился. Когда эти работы были закончены, ей показалось, что домашняя утварь угрожающе гремит в ящиках, и она велела вместо обычных ножниц закупить ножницы с закругленными концами, а на всех ящиках и шкафах повесить висячие замки. В результате интерьер дома стало не узнать. Многие годы после того, как рабочие покинули дом, в нем мало что менялось, так что из свидетельств очевидцев и по фотографиям мы знаем, как все тогда выглядело. На этих фотографиях интерьер выглядит совершенно иначе — комнаты совсем не похожи на те, которые Карл Лауриц самозабвенно оформлял в несколько эпатажном стиле, и это сразу бросается в глаза. Но тем не менее это те же самые гостиные и кабинеты, и если присмотреться, то каждый предмет мебели узнаваем, просто всем, как и мне, не сразу становится ясно, что все дело в изменившемся освещении, темноте из-за плотных портьер и еще множестве каких-то мелких перестановок, предпринятых Амалией, из-за чего и создается совсем другое впечатление. Рабочие же лишь поставили решетки на окна, да еще закрасили дионисийские празднества на стенах садовых павильонов. С остальным Амалия разобралась сама. Она сняла со стен своей спальни индийские миниатюры — во-первых, чтобы не смущать клиентов, во-вторых, чтобы они не напоминали ей о жизни с Карлом Лаурицем, которая, как она знала, никогда не вернется. Потом она перевесила некоторые из современных картин с обнаженной натурой из гостиной в редко используемые помещения. Огромную грубую люстру, сделанную из старых штыков, она подняла выше к потолку, а часть неприличных бронзовых фигур в человеческий рост расставила по углам комнат, чтобы они не попадались в поле зрения. Необычные современные лампы органических форм из хрома и эбонита, которые Карл Лауриц привез из-за границы — подарки американских партнеров, она задвинула так, чтобы их не было видно, и все это, и еще какие-то мелкие перестановки полностью изменили дом. Ровно два месяца спустя Амалия впервые пригласила на обед гостей.

Если меня попросят охарактеризовать приемы во времена Карла Лаурица одним словом, то мне бы в первую очередь пришло на ум слово «непредсказуемость». На вечеринках Карла Лаурица она чувствовалась во всем: никогда не было известно, сколько все-таки человек придет, не все было понятно про их титулы, про состояния, про их речи, про связи и вообще про то, как следует себя вести. Его вечера жили какой-то своей пестрой, легковесной жизнью, то бешено и шумно бьющей ключом, то сдержанной и сонно-бормочущей.

Первые вечера Амалии, да и все последующие, были совсем другими. В первый раз она пригласила двенадцать человек — шесть супружеских пар, а потом приглашала тоже двенадцать человек, иногда восемь, и, в отдельных случаях, двадцать четыре человека. Приглашенными были — как в первый раз, так и после — офицеры, управляющие делами, кавалеры орденов, судьи, профессора, директора компаний, начальники департаментов, иногда какой-нибудь политик, иногда писатель. Почти все приходили с женами, которые умели шить, готовить и вести хозяйство твердой рукой. Эти люди считали себя цветом датского общества и костяком государственного аппарата. Они никогда не опаздывали, носили темные костюмы, ели умеренно, пили мало или вообще не пили и вели неспешные беседы о том, что можно избежать воспаления легких, если по утрам насыпать в носки серный порошок, и о том, как прекрасны гипсовые копии древнегреческих статуй в Государственном музее искусств. После ужина мужчины и женщины расходились по разным комнатам, никто никогда не танцевал, в двадцать три часа все откланивались — и никто никогда не задерживался.

Можно удивляться тому, зачем Амалия устраивала эти ужины. В то время у нее — во всяком случае насколько мне известно — было от десяти до пятнадцати постоянных клиентов, которых сама она называла «друзьями дома» и которых она принимала раз, самое большее два раза в месяц. Удивительнее всего, что эти же мужчины, со своими женами, составляли ядро того светского круга, который она создала у себя в те годы. Я не раз задавался вопросом, зачем Амалии, которая вообще-то старалась держаться в тени, нужно было так рисковать и собирать гостей, обращая тем самым на себя внимание общества и к тому же приглашая своих клиентов одновременно, да еще вместе с их женами? Скорее всего, дело в том, что она сама хотела быть частью этого общества. Два раза в жизни ее предали — сначала отец, который потерял все из-за своего бунтарского духа, а потом Карл Лауриц, который ни к чему не испытывал уважения, и оба эти мужчины восставали против основополагающих ценностей общественной жизни. Теперь Амалия сама обратилась к этим ценностям и к тем, кто их сохраняет, этим сдержанным мужчинам и кротким женщинам, и ей недостаточно было встреч в спальне. Она хотела, чтобы ее и ее сына уважали и чтобы они были частью привычной жизни этих людей. На первый взгляд такое желание кажется утопическим, потому что как же Амалия может быть одновременно куртизанкой, врачевателем душ для своих «друзей», утирать им слезы, удовлетворять их, хлестать их, купать или отдавать им приказы, а вскоре после этого, возможно, в тот же вечер сидеть с ними за столом и вести чинную светскую беседу по всем правилам хорошего тона? На это есть только один ответ: и она, и ее гости были воспитаны, вышколены и достигли совершенства в области, непосредственно связанной с нашей Историей датских надежд, области, которую обычно называют искусством умолчания.

На нервом приеме Амалии Карстен впервые обращает на это внимание. Он сидит за столом, как и не раз впоследствии, — на этом настаивала Амалия, хотя и знала, что это прямое нарушение правил, и если она и настаивает, чтобы он присутствовал за столом, то, конечно же, потому, что эти вечера устраиваются ради него — она считает, что он должен черпать уверенность у этих людей и учиться у них, и, возможно, он когда-нибудь станет сначала таким, как они, а потом лучше их, гораздо лучше: у Амалии на его счет далеко идущие планы. Вот почему Карстен сидит за столом — ему всего пять лет, но, как и большинство детей, он очень наблюдателен. Неспособный пока формулировать свои впечатления, он тем не менее сразу же понимает, что этот вечер отличается от тех, на которых ему приходилось присутствовать прежде. Он подмечает спокойствие, темные тона и то, что все женщины в закрытых платьях (последнее вызывает у него разочарование) и что нет музыки. Позже он делает и другие наблюдения. В самый разгар обеда, когда он давно уже потерял нить разговора взрослых, он почувствовал напряжение — почувствовал, что даже мебель в столовой и в соседних комнатах старается вести себя как можно тише, от голосов не дрожат, как обычно, струны рояля, а снаружи в комнату проникают лишь отдельные звуки, и все потому, что этих незнакомых ему людей окружает мощное поле сдерживаемой энергии. За неприметной внешностью, хорошими манерами и осторожными движениями вибрирует огромная подспудная сила, которая, с одной стороны, является важной составляющей натуры этих людей, а с другой стороны — отражает суть Датского Чиновничества, силу, прикрытую темной одеждой, умеренностью и взвешенными высказываниями. Это лишь на первый, беглый взгляд вечера Амалии кажутся скучными. На самом деле здесь бушуют бури. Когда ее гости говорят о том, как хорошо согревает кроличий пух, как помогает серный порошок и сколько гипсовых статуй в копенгагенских музеях, то на самом деле они обсуждают жизненно важные вопросы, они говорят о любви, деньгах, религии, жизни и смерти, просто это трудно расслышать, потому что говорят они об этом совсем негромко. Все они соблюдают правила хорошего тона и тщательно следят за тем, чтобы никто ни за что не смог привлечь их к ответственности — их высказывания крайне осторожны и уклончивы, но в этих беседах разворачиваются драмы не менее бурные, чем во времена Карла Лаурица. Карстен это понимает. Само собой, понял он это не в детстве — сейчас он еще мал и просто чувствует напряжение в воздухе. Однако со временем, через несколько лет, он будет уже достаточно взрослым и поймет, что на самом деле говорят вокруг него, и, кроме того, преодолеет возникшее у него поначалу непонимание того, как эти люди умеют подняться над временем. С незапамятных времен их предки были фундаментом самодержавной бюрократии, и семейные традиции и их собственные устремления настолько приучили их подчинять свои интересы Королю, Отечеству, Долгу, Богу и Морали, что они могли рассуждать о событиях семнадцатого века так, словно чувствовали свою ответственность за них, а о перспективах далекого будущего, как, например, их пенсии или пенсии их детей, так, будто это дело завтрашнего дня. По этой же причине эти мужчины могли забыть, что дом, где они находятся, на самом деле обставлен с вызывающей экстравагантностью, лишь слегка приглушенной портьерами, что в этом доме, в другое время, их принимают совсем иначе и ведут в спальню, где их слезы, стенания, ликования или стоны свидетельствуют о той цене, которую им приходится платить за отказ от непредсказуемой и случайной стороны жизни ради Долга.

Если эти вечера удавались, то, конечно же, и потому, что Амалия стала прекрасной хозяйкой. От ее рассеянности не осталось и следа, напротив, она была ко всем настолько внимательна, что каждый из гостей чувствовал, что именно его она особенно выделяет. Ни у кого из мужчин не закралось сомнения в том, что он единственный в жизни Амалии. К каждому из клиентов у нее был особый подход, так что ни один из них так никогда и не понял сути их отношений, что, среди всего прочего, для нее это был бизнес и вопрос выживания. А вообще-то о том, есть ли в жизни Амалии другие мужчины и в чем смысл ее поступков, они во время этих приемов задумывались крайне редко или вообще не задумывались. И объясняется это явлением, которое мы совсем недавно договорились называть «умолчанием». Ускользающие границы этого явления столь подвижны, что вторая правда об Амалии, правда о спальне, о спущенных штанах профессора, о детском плаче маклера и о бордельных историях Х. Н. Андерсена — этой правды не существует на этих вечерах, это вообще не правда. Что же касается жен, то благодаря вниманию Амалии, изысканным угощениям и соблюдению этикета каждая из них начинает чувствовать себя близкой подругой хозяйки. Они не подозревают, что Амалия в каком-то смысле знает об их жизни гораздо больше, чем они сами, но сейчас, в столовой, Амалия ничего не знает. Она не позволяет себе ничего знать: она принимает у себя своих лучших друзей.

Тут мне хочется предложить одно слово, лучше всего характеризующее вечера у Амалии. Понимаю, сколь опрометчиво предлагать одно слово и насколько это все упрощает, но я заметил, что именно оно возникает у меня в голове, когда я думаю о них. Его можно использовать в качестве заголовка или подсказки для дальнейших толкований. Это слово «последовательность». Вежливость Амалии и ее гостей, соблюдение множества правил этикета, их умение всегда найти нужный тон — все это характеризуется последовательностью, и мне хотелось бы добавить, что такой способ общения и такая жизнь требуют немалых усилий, ведь все время приходится бороться с проявлениями непоследовательности, а жизнь часто стремится к непоследовательности, и те времена не исключение.

То есть в каком-то смысле Амалия — человек последовательный. В своей бескомпромиссной сдержанности и в своем стремлении добиться признания она очень, очень настойчива. Но оказывается, что у нее есть некоторые уязвимые места, и именно наличие таких мест делает ее историю интересной. Если бы она всегда была сильной и несгибаемой, как те люди, которым она старается подражать, то она, вероятно, оставила бы после себя меньше следов или, во всяком случае, какие-то другие следы. Но одна из ее слабостей состояла в том, что ей трудно было хранить обет молчания. Наверное, где-то в глубине души она была потрясена предательством, и попытки делать вид, что все у нее в жизни прекрасно, давались ей нелегко. Вот почему время от времени она доверяла свои секреты Карстену.

Она рассказывала ему не всю правду, во всяком случае не ту правду, которая известна мне. Она не описывала свою жизнь так, как ее описал я, а именно, не представляла себя в роли жрицы, которая превращает в ритуал лицемерие, которое на самом деле лицемерием не является. Вместо этого она рассказывала Карстену о своих любовниках — так, будто он у нее был только один. Конечно, ей было стыдно. Тихими вечерами, лежа в кровати с сыном, она не забывала о правилах приличия. Она, привязавшая к себе своих клиентов невидимым резиновым шнуром, который рано или поздно отшвыривал их назад к ней именно потому, что она могла делать что угодно, не чувствуя стыда, теперь испытывала стыд перед своим сыном. Именно рядом с ним она переставала чувствовать себя сильной и рассказывала ему не столько правду, сколько свою мечту о правде, которая состояла в том, что у нее есть только один мужчина, и он вовсе не клиент, а любовник.

Она снимала с себя и с Карстена почти всю одежду, зажигала свечи, и забравшись в большую кровать, они прижимались друг к другу. Понизив голос, она говорила о великодушном и образованном мужчине, самом красивом мужчине в городе, вокруг которого всегда витает один и тот же аромат — «русская кожа», который она пыталась описать Карстену. Образ этого мужчины она сложила из характерных черт нескольких своих клиентов. Поскольку ей очень нравилась ее собственная мечта и поскольку было важно, чтобы Карстен ей верил, она украсила созданный ею портрет мелкими бессмысленными деталями, в результате чего он оказался совершенно неправдоподобным — и даже Карстену это было понятно. Конечно же, он знал, что она лжет, он ведь смышленый малый, и к тому же он все видел своими глазами — еще тогда, когда она впервые встретилась с маклером, он стал свидетелем его рыданий в спальне, приникнув к одному из тех отверстий, которые в свое время просверлил Карл Лауриц и о которых Карстен не смог забыть, после того как однажды увидел, как отец наблюдает за матерью. Так что хотя он увлеченно слушает ее рассказы, он знает правду, и, возможно, не хуже самой Амалии, которая воплощает в словах свои надежды, придумывая себе любовника без свойственных ее клиентам тягостных неврозов, любовника, который как-то очень уж сильно напоминает Карла Лаурица.

И снова мне хочется преодолеть историческую дистанцию и крикнуть Амалии в прошлое: «Ну разве можно, черт возьми, так обращаться с мальчишкой, открываться ему, использовать его, как твои клиенты используют тебя, как можно вот так на него все вываливать и требовать от него помощи? Он всего лишь ребенок, у которого все это время в голове лишь одна мысль — как заслужить любовь матери и занять место рядом с ней вместо реальных “друзей дома” и выдуманного любовника?» Но я держу себя в руках, ведь, конечно же, нет никакого смысла в этих вопросах. Остается только молчать, скрипеть зубами и придерживаться фактов: Амалия, описывая своего идеального супруга, время от времени начинала плакать и еще крепче прижимать к себе Карстена, повторяя, что он единственный мужчина в ее жизни, единственное, что у нее осталось, единственная ее надежда, и когда-нибудь он спасет их обоих, и у них начнется новая жизнь. Громко всхлипывая, она обливает его слезами, а он лежит рядом с ней, и ему шесть, потом семь, потом восемь, потом девять и десять лет, и думает, как же это ему удастся вынести весь мир на своих плечах.

Характерные для его детства внутренние противоречия, свойственны и датскому высшему обществу. Жизнь Карстена проходит в темном туннеле, где впереди и позади белые пятнышки света. Свет позади — это время до исчезновения Карла Лаурица, а свет впереди — это то будущее, которое Амалия почти ежедневно описывает ему в большой кровати, когда, простившись с очередным клиентом, забирает к себе Карстена. Это будущее видится ей так: он станет выдающимся юристом, заработает целое состояние и каким-то непонятным образом поможет ей выпутаться из ее нынешнего положения. Она нисколько не сомневается, что Карстен станет великим юристом. И поскольку у нее в этом нет никаких сомнений, она нередко в присутствии Карстена репетирует перед зеркалом некоторые фразы, например «мой сын — юрист», или «мой сын — адвокат суда второй инстанции», или «судья», или «председатель Верховного суда». На Карстена это всякий раз производит глубокое впечатление. Еще до того, как ему исполнилось шесть, он уже точно знает, кем будет, и это знание мерцает перед ним светлым бликом в темноте туннеля. Туннель же — это тот дом, в котором он растет и который должен быть достойным местом и надежно защищенным гнездом для ребенка. Так это видит Амалия. «Наше уютное гнездышко», — говорит она об этом чудовищном доме, который в эти годы выглядит почти заброшенным, потому что построен он для большого семейства, для множества слуг и для огромного хозяйства, а не для матери с сыном, у которых остались только Глэдис, кухарка и садовник на полдня, а на приемы к ним приходят одни и те же шесть супружеских пар.

В некотором смысле дом этот представляет собой монумент, возведенный в честь одного из представлений о воспитании детей. Это представление было чрезвычайно распространено в Дании тех лет, да наверное, и прежде. Суть его состояла в том, что можно, с одной стороны, полностью защитить нежное детство ребенка, оберегая его от внешних влияний, и одновременно подготовить его к жизни в огромном и ужасном мире со всеми его соблазнами. И конечно, окна с решетками и плотные портьеры призваны защищать Карстена, и даже когда Амалия или Глэдис выходят с ним на прогулку — а Амалия считает, что бывать на свежем воздухе необходимо, — она требует, чтобы он обязательно закрывался зонтиком от солнца. И точно так же, ради его собственного блага, его никуда не пускают или пускают только в сад и не разрешают играть с другими детьми, хотя это, разумеется, такие же дети из богатых семей — в кружевных воротничках, камзолах и матросских костюмчиках. Если прежде Карстен играл с ними, то теперь Амалия опасается, что они могут случайно поранить его, подбить на какие-нибудь проделки или вообще плохо на него повлиять. Поэтому Карстен растет в сумрачных покоях «уютного гнездышка», и за эти годы он просто мастерски научился играть сам с собой и со своими безопасными деревянными кубиками, оловянными солдатиками без острых краев и ножницами с закругленными концами, потому что у него нет выбора, ему не с кем играть, ведь мир полон дурных людей и сомнительных проходимцев — так думает Амалия после исчезновения Карла Лаурица. Поэтому Карстен теперь только с зарешеченных балконов может махать рукой своим бывшим товарищам, то есть дочери массажистки П. Карла Петерсена и купающимся перед домом вдовствующей королевы маленьким принцессам, наготу которых под свободными купальными костюмами ему теперь приходится разве что воображать. Или, если уж говорить начистоту, то не всегда с балконов, потому что иногда ему все-таки удавалось выскользнуть. Иногда его выпускали — и решались на это Глэдис, садовник или кухарка, они и раньше нередко отпускали его, ведь у Карстена были очень добрые отношения с невидимыми слугами и, конечно же, они любили его. Поэтому они иногда разрешали ему гулять в парке, или в соседнем саду, или даже на улице, — но только если Амалии не было дома. Вряд ли это случалось часто, да и Карстен впоследствии не любил об этом распространяться, и если я и знаю об этом, то лишь потому, что это не забыли слуги.

На этом месте стоит вспомнить, что примерно в то же время Мария в Кристиансхауне, пропуская мимо ушей запрет матери, идет играть во двор. Интересно, что желание защитить одних детей от других наблюдается как в богатом Шарлоттенлунде, так и в доходных домах Кристиансхауна. Но реагируют на это дети совершенно по-разному. Мария резко противится давлению, она никого не слушает, в это время она уже перестает считаться с родителями. У Карстена все иначе. Самым важным человеком в его жизни в то время является мать, против которой он и не думает бунтовать. Он лишь издает слабый писк и делает робкие шажки на своей привязи.

Повторюсь, что, по мнению Амалии, все опасности и риски для Карстена находятся за пределами дома. Это солнечный свет, другие дети, глубокие канавы и пересеченная местность. В доме же безопасно. Поэтому детство Карстена превращается в бескрайнюю равнину длинных дней, когда он знает, что Амалия принимает «друга дома», и когда он беспокойно бродит по комнатам под люстрами, ощетинившимися штыками, среди гравюр с кровавыми охотничьими сценами и своих игрушек; в просторных комнатах тихо, разве что из спальни матери доносятся какие-то слабые звуки, да в воздухе еще витают отзвуки зловещих умолчаний.

Амалия изо всех сил пыталась приучить Карстена к этим умолчаниям, которые являлись неотъемлемой частью буржуазного уклада жизни и которые в эти времена, в начале тридцатых, наблюдаются во всех слоях общества, в особенно изощренной форме — в семьях государственных служащих. Конечно же, все эти умолчания не случайны, тогда считалось, что до их смысла детям следует доходить своим умом. Постепенно дети должны сами понять, как им вести себя за столом, где можно играть и во что можно играть и, особенно, во что играть нельзя. Они должны осознать, почему слуги, коридоры, туалеты и ванные комнаты невидимы, и почему голые стены таят угрозу, и почему никто не говорит при них о деньгах и никогда не скандалит. Дети должны сами догадываться обо всем, им никто не говорит правды, и в результате создается некоторое напряжение, получается, что дети вырастают в постоянной настороженности. От такой непрерывной тренировки внимания детям, конечно, иногда и удавалось выдохнуть, но никогда до такой степени, чтобы потерять концентрацию, забыться и стать непоследовательными. Характерная черта умолчания в том, что оно создает постоянное напряжение, и более полного объяснения я дать не могу, да, мне кажется, и требовать этого от меня нельзя. Кто я такой, чтобы пытаться объяснить явление, которое выходит далеко за рамки Истории датских надежд и является неотъемлемой частью всей западной культуры? Здесь же я могу разве что рассказать, что Амалии лишь отчасти удалось привить это Карстену, потому что она была недостаточно строга и последовательна. Она старается изо всех сил, но что-то ее все время сковывает, есть что-то зыбкое во всей той жизни, которую она сконструировала для себя и для сына. Она рассказывает Карстену гораздо больше, чем стоило бы, потому что не может удержаться. Она не может сдержать свой гнев, она злится, ругает его и бьет посуду — вместо того чтобы игнорировать его и отправлять гулять. Она рассказывает ему о своем вымышленном любовнике и о каких-то подробностях их отношений, о которых ему в его возрасте вообще ничего не следует знать, — лучше бы ему лишь догадываться о них, да и то спустя много лет. И даже наготу и свое прекрасное тело, о котором ему не следовало бы иметь никакого представления после того, как он научился ходить, даже его она не может скрыть.

Почти все время Амалия держит его в заключении, большую часть детства ему действительно приходится проводить в темных комнатах. Когда подошло время Карстену идти в школу, она наняла ему частных учителей, чтобы он не покидал дом. Она забрала у него первый собранный им детекторный приемник, чтобы он не слушал эти ужасные новости, и отправляла его спать, когда гости начинали говорить о том, что происходит в мире. При этом она никак не могла скрыть от него свой интерес к свежим новостям. Совершенно неожиданно, в минуту слабости, она рассказывает ему, что Свен Ольсен, с которым она однажды встречалась у кого-то в гостях и который говорил, что любит ее, занял второе место в соревнованиях по тяжелой атлетике на Олимпийских играх, и что один из министров, социал-демократ, «друг дома», произвел настоящий фурор на встрече с избирателями в Южной Ютландии, и что она узнала Карла Лаурица на фотографии в газете, в группе влиятельных нацистов, стоящих рядом с Гитлером. Она показывает ему фотографию, и он чувствует, что хотя занимаемое теперь Карлом Лаурицем среди этих крикунов положение и кажется ей совершенно неправильным и позорным, но вместе с тем есть в этом что-то очень-очень привлекательное.

В общем, можно сказать, что Карстен получил очень разностороннее образование. В каком-то смысле их огромная вилла — это сырой подвал для выращивания грибов, куда не проникает солнечный свет. Карстен вырос быстро, и своей бледностью он чем-то похож на неожиданно пробившийся из земли побег, а угадывающийся в нем аристократизм напоминает об изяществе ростка спаржи. Но при этом ему все же удалось — в основном в раннем детстве — вдохнуть немало свежего воздуха, он изучал мир иначе, чем большинство его сверстников из высшего общества, и поэтому в его движениях чувствуется уверенность, свойственная лишь детям, которых не били по рукам, и все мы, к слову, можем лишь порадоваться тому, что это повествование — не роман, потому что Карстен — слишком сложная натура для персонажа романа. Его трудно описывать даже как исторический персонаж. Он тихий и послушный мальчик, это говорили все, кто его знал, включая сюда и Амалию. «Карстен воспитанный и милый мальчик», — именно так все и говорят, имея при этом в виду, что он редко попадается на глаза, а если и попадается, то ничто в его внешнем виде и поведении не привлекает внимания. Одновременно он впитывает в себя все, что видит и слышит, есть в его характере, и особенно в огромных глазах, какая-то искра любопытства. Он усваивает все: уроки дорогих частных учителей, светские разговоры и рассказы Амалии, лежащей рядом с ним в постели, о его будущих свершениях, и эта потребность поглощать знания, наверное, как-то связана с тем, что он вырос среди взрослых. Не то чтобы я был в этом совершенно уверен, но мне-то кажется, что детям, когда они растут, нужны другие дети, а Карстена окружала пустота бесконечных дней в бескрайнем доме, пустота, в которой время от времени появлялись взрослые. В самом раннем детстве он играет с кубиками, потом с оловянными солдатиками, а затем начинает читать. Оказывается, в доме немало книг. По-видимому, Карл Лауриц приобрел их как дополнение к обстановке, и книги эти стали для мальчика еще одним источником познаний о мире взрослых. Карстен погружается в красивые книги с золотым обрезом, в которых взрослые датчане описывают то же одиночество, что окружает его. В книгах он видит некоторое сходство со своей жизнью, однако ему так не удалось, следуя рекомендациям писателей золотого века и более поздних времен, научиться получать мазохистское наслаждение от одиночества. Все детство Карстену не хватает друзей, и ни Амалии, ни книгам, ни гостям дома не удалось окончательно убедить его в том, что от мира за стенами дома следует держаться подальше, а если и приближаться к нему, то с осторожностью, и уж в любом случае нужно быть готовым от него защищаться.

Если правда то, что буржуазное воспитание, хорошее образование и безупречные манеры, которые в эти годы становятся для Амалии главным, приобретаются в результате огромного напряжения сил, то последовавшие затем события я, наверное, опишу как внезапную слабость. Однажды вечером, проводив очередного гостя, Амалия спустилась вниз за Карстеном. В этом не было ничего необычного, она всегда приходила за ним в это время. Как правило, она находила его за книгой или в каком-нибудь уголке, откуда его лицо светилось бледным пятном в темноте и где он просто сидел, молча глядя перед собой. Но в тот день все было иначе. В тот день она обнаружила его в странном виде — сняв с себя всю одежду, он завернул свое тощее, белое и даже немного зеленоватое из-за недостатка ультрафиолета тело в большой кусок черного бархата. Бархатом этим только что были искусно задрапированы окна. Он сдернул ткань с карниза, разрезал ее своими безопасными ножницами, а ошеломленной матери сказал лишь: «Мамочка, мне так хотелось хоть что-нибудь натворить». Конечно же, никто его не ругает, мамочка не может устоять перед обаянием сына и сразу же прощает его. Но на этом все не заканчивается. Амалия наматывает отрезанный лоскут бархата себе на голову, и получается тюрбан. Потом она расстегивает платье, зовет Глэдис и просит помочь ей расстегнуть корсет, который она стала носить, потому что располнела и потому что ее клиенты вообще чувствуют себя спокойнее в обществе женщин в корсетах. Затем они с Карстеном внезапно решают облачить в черный бархат Глэдис, но ткани уже не хватает, и они сдирают вторую портьеру. Вечернее солнце наполняет комнату печальным красноватым светом, сразу становятся заметны обои в мавританском стиле и узоры паркетного пола в стиле Альгамбры. Вероятно, из-за этого их дурачество начинает походить на сцену из жизни гарема. Карстен командует женщинами, демонстрируя неподдельный деспотизм, и я начинаю задумываться о том, что еще может скрываться за буржуазной благопристойностью. Под конец Карстен лежит, положив голову на колени Амалии, а Глэдис исполняет для них жалобную песню своего племени, притоптывая в такт. Все это происходит, конечно же, за закрытыми дверями, и вся эта сцена на самом деле примечательна тем, что как раз чего-то такого Амалия обычно старается ни за что не допускать. Представьте на минуту: Амалия, великая — на тот момент почти раздетая — шлюха, Карстен, бледный мальчик, с внезапно прорезавшимися диктаторскими замашками, и Глэдис, толстая африканка с мечтательным взглядом и ритмичными движениями, танцующая и поющая в лучах заходящего солнца далеко-далеко от родного дома.

На следующий день всё, разумеется, было забыто, словно ничего и не было, и говорить тут не о чем. Но с того дня Амалия с Карстеном начинают все чаще играть в такие вот легкомысленные игры. Нередко они играют в спальне, где Амалия предлагает Карстену, например, изображать прокурора и вести заседание в воображаемом зале суда, выступая с обвинением против тех, кто посягнул на ее честь и достоинство. Иногда она просит его спеть или станцевать детский менуэт, которому его научили учителя во время бесконечных индивидуальных уроков. Со временем характер игр меняется. Теперь они играют, в частности, в похищение — он крадет ее, и они скачут на валиках, украшенных кистями, по кровати, бескрайней, как пустыня. Бывает, она рассказывает ему о той жизни, которая их ждет, когда он станет известным человеком, получит диплом юриста и постоянную должность. Именно в те дни она просит его сфотографировать ее тем фотоаппаратом, который ей подарил один из клиентов, и именно тогда она все чаще повторяет ему, что в ее жизни было лишь трое мужчин: отец, Карл Лауриц и ты, Карстен, но первые двое меня предали. По прошествии какого-то времени она забывает и Кристофера Людвига, и Карла Лаурица, и потому новая версия звучит так: «В моей жизни есть только один мужчина, и это ты».

Они с Карстеном начинают выезжать на прогулки. Один из «друзей дома» предоставил в ее распоряжение автомобиль с шофером, и теперь они катаются по лесам северной Зеландии. Сидя на заднем сиденье, они хихикают, как дети, и совсем не догадываются, что несутся в страну погибших душ, которая находится по ту сторону хорошего воспитания, приличий и умолчаний.

Однажды, возвращаясь из такой поездки, они заехали к Кристоферу Людвигу. Стояла весна, и прохладный воздух, солнце и чувства Амалии к Карстену, чувства, которые к этому времени уже стерли все остатки здравого смысла, пробудили в ней этим субботним утром сентиментальное любопытство, и ей захотелось увидеть отца. Карстен не возражал. Амалия к тому времени начала советоваться с ним, и когда она этим утром спросила его, не хочет ли он навестить своего деда, то кокетливо добавила: «Решай, ты же глава семьи!»

Дом Кристофера, казалось, находился в какой-то другой эпохе. Улица Даннеброг освещалась тем же неопределенным светом, что и всегда, и, оказавшись перед домом, Амалия почувствовала, что не надо было ей сюда приезжать. Дверь в квартиру была не заперта, в прихожей они с трудом пробрались между стопками книг. Книги в квартире были повсюду, тысячи томов высились штабелями от пола до потолка, и эти горы бумаги впитали в себя всю имевшуюся в воздухе влагу, так что воздух стал трескуче-сухим и в горле начинало першить. Карстен и Амалия шли по узким проходам между книгами, и казалось, что в квартире никого нет. Но тут Амалия решительно повела Карстена мимо накренившихся книжных штабелей в то помещение, которое когда-то считалось кабинетом ее отца. Кристофер Людвиг сидел у круглого столика, на том же месте и в той же позе, что и тогда, много лет назад, когда Амалия пришла к нему, чтобы рассказать, как она видела призрак дедушки. Отец очень постарел, и глаза его светились старческим слабоумием. Он почти не осознавал, что в комнате появились живые существа. Было ясно, что все его бросили, и он остался среди книг, в которых говорилось о вечной любви, — и рассыпающихся фрагментов своей жизни — пожелтевших бумажных зверей, так и не отпечатанных бланков и старых игрушек. В комнате было очень тихо, и в этой тишине Амалия сравнила свое собственное представление о старости с истинным положением дел. Как и у большинства датчан, живущих в то время, да и в наше тоже, у нее было свое излюбленное представление о старости. Она представляла себе благородную супружескую чету с серебристо-седыми волосами на фоне каких-то вечнозеленых растений, в атмосфере всепрощения, в окружении детей и внуков, и, разумеется, это представление не имело никакого отношения к действительности. Если у нее и была какая-то иллюзия, что Кристофер Людвиг ведет приличествующее ему достойное существование, то лишь потому, что она не бывала у него уже десять лет. Теперь она увидела его среди маленьких кукол с фарфоровыми головами и лошадок-качалок — игрушек, принадлежавших им с сестрами, и решила забыть о реальности. Одним невидимым движением она стерла из памяти все, что имело отношение к Кристоферу Людвигу, одиночеству этой квартиры и мыслям о том, что жизнь может закончиться таким вот образом, после чего повернулась и пошла к выходу. Карстен еще минуту стоял, внимательно разглядывая книги, старика и его немощные руки, которые беспрестанно ощупывали разные мелкие предметы, лежащие перед ним на столе. Затем он развернулся и отправился навстречу катастрофе.

Катастрофа в Шарлоттенлунде наступает в воскресенье, во второй половине дня, совершенно тихо и незаметно. В эти выходные Карстен с Амалией очень изобретательны, они придумали множество разных затей и развлечений с переодеванием, они много часов провели на большой кровати, и игры этим воскресным вечером ничем не отличаются от множества их прежних игр. Амалия в черном оздоровительном корсете, и неожиданно Карстен снимает его с нее. Она сопротивляется, конечно же, сначала она сопротивляется, но только для виду. Тогда Карстен напрягает мышцы. Кажется, он никогда не был таким сильным, и Амалии приходится изо всех сил противостоять его воле. Они качаются, стоя возле кровати, и эта их борьба вызывает у нас в памяти любовные столкновения Амалии и Карла Лаурица. И тут Карстен внезапно берет верх. Ясно, что он сильнее, гораздо сильнее, и вот он снимает с Амалии корсет, а чтобы снять корсет с женщины — хотя она и противится для виду — мужчине требуется приложить все усилия, во всяком случае, так мне говорили. Теперь Амалия раздета, и Карстен тоже мгновенно оказывается без одежды, и вот уже ими овладевают силы, с которыми им не совладать, и никакие звоночки не звенят, никакие предупредительные огни не загораются, а все потому, что они через все уже прошли прежде, годами они изучали границы отношений между матерью и сыном, и теперь они им так хорошо знакомы, что никто не нажимает на тормоза, когда рушатся все границы.

Они просыпаются с ясной головой и в приподнятом настроении. Еще лежа в постели, Амалия предлагает сегодня же уехать. Это предложение сначала звучит небрежно и очень естественно, может показаться, что вдохновили на это Амалию пение птиц и хорошая погода. Но если прислушаться, то звучит в нем страшная нотка отчаяния, во всяком случае, для меня. Амалия с Карстеном, с одной стороны, пребывают в реальном мире, с другой стороны, между ними такая близость, которая никак не допустима между матерью и сыном, но от которой они тем не менее и не думают отказываться. Амалия отменяет все свои встречи на эту неделю, а Карстен заказывает машину без водителя, чтобы самому сесть за руль. Амалия начинает собирать вещи. Когда Глэдис пытается их остановить, они прогоняют ее, а потом сами несут свой багаж в машину, и вот уже все готово к тому, что оба они, без всякого сомнения, считают медовым месяцем, хотя никто из них не произносит таких слов. Они заставляют Глэдис сфотографировать их перед автомобилем — двухместным «даймлером» с откидным верхом. На снимке видно, что на самом деле все совсем нехорошо: одежда Карстена ему велика и давно уже вышла из моды, очевидно, это какие-то старые вещи Карла Лаурица. Оба они улыбаются, их переполняет счастье. В улыбке Карстена просматривается торжество — он одержал победу и теперь купается в лучах солнечного света после проведенного в четырех стенах детства. Амалия, несомненно, горда и довольна, мне непонятно почему, но боюсь, что она удовлетворенно улыбается от того, что у нее появились постоянные отношения с мужчиной. Они садятся в машину. Карстен сидит на четырех подушках, чтобы обзор был лучше. Ноги у него не достают до педалей, но Амалия помогает ему, она сняла туфли и пытается вспомнить, как Карл Лауриц управлял машиной. Они проезжают по дорожке из гравия, мимо обветшалых павильонов, где когда-то жили лилипуты Карла Лаурица, мимо заросшего парка, и кажется, что этому мальчику и этой красивой женщине, то есть Карстену и Амалии, безупречным и невозмутимым, всегда и во всем сопутствует успех. В тот момент, когда они подъезжают к воротам, Карстен оглядывается, чтобы победоносно помахать своей соломенной шляпой, когда-то принадлежавшей Карлу Лаурицу, и врезается в правую из массивных колонн, стоящих по обе стороны от въезда. Колонна не сдвинулась ни на дюйм, продемонстрировав, что она гораздо крепче, чем другие столпы в этом доме. Капот «даймлера» превращается в гармошку, Амалию и Карстена бросает вперед, и оба они ударяются головой о переднее стекло. Когда Амалия, секунду спустя, приходит в себя, она лихорадочно пытается понять, насколько серьезно они пострадали. Она обнимает Карстена, глаза его закрыты, и кровь гонкой извилистой струйкой стекает по лицу, бледному и еще совсем детскому. Последнее, а именно то, что он кажется Амалии совсем ребенком, играет тут решающую роль. Именно здесь, в покореженном автомобиле, она вновь начинает смотреть на жизнь так, как принято в ее окружении. Как будто приливная волна к ней возвращаются и разум, и здравый смысл, и сила, и машинально она начинает раскачиваться взад и вперед. Потом вдруг выпрямляется и прижимает Карстена к себе. Он пока еще без сознания и не понимает, что произошло, но Амалия вновь смотрит на него как на ребенка. В этот миг Глэдис добегает до машины и помогает выбраться из нее матери и сыну.

Часть третья

Мария, Карстен и их дети

О доме у Озер (и обо всем другом)

О стремлении к порядку

1939–1989

Десятого августа тысяча девятьсот тридцать девятого года Амалия провожала Карстена, который отправлялся на учебу в Сорё[41]. На прощание она пожала ему руку — и не более того. Она даже не поцеловала его в щеку. После автомобильной аварии в парке она не позволяла себе ничего, кроме рукопожатия, однако для Карстена у нее было заготовлено объяснение — дескать, не подобает ей целовать его на прощание, ведь он уже взрослый мальчик.

На Карстене была летняя форма воспитанника Академии — белые брюки без карманов, темно-синие пиджак и жилет, белая рубашка, фуражка с белым верхом, блестящим козырьком и кожаным ремешком, так что издали его можно было принять за морского офицера. Многие из обитателей соседних домов в тот день внимательно наблюдали за ними, потому что в последнее время у них уже вошло в привычку следить за происходящим на белой вилле, и теперь они гадали, кто же этот элегантный моряк, то ли лейтенант, то ли капитан — любовник или просто друг? Никому из них и в голову не могло прийти, что это сын Амалии, что это тот самый Карстен, который еще совсем недавно играл с их детьми. Теперь он стоял перед огромным шестицилиндровым «хадсоном», который Амалия одолжила у одного друга специально для сегодняшнего дня, — красивый и широкоплечий, а из-под фуражки выбивалась непослушная прядь волос.

В минуту прощания Карстен похож на любого другого молодого человека, который уезжает от родителей, чтобы начать самостоятельную жизнь, и именно этого и хотела Амалия, хотя и не могла себе представить жизнь без него. Поэтому она сделала все, что могла, для подготовки его пребывания в школе. Оба они должны были чувствовать, что пусть и на расстоянии, но так или иначе она присутствует в его жизни. За несколько недель до его отъезда она побывала в Сорё — а как же она могла туда не съездить? Поехала Амалия на том же роскошном автомобиле, который теперь отвезет в Сорё Карстена, автомобиле, предоставленном ей одним из ее клиентов, при этом она даже не представляла себе, в какой части Дании находится Сорё. На уроках географии в начальной школе она была слишком слаба от голода, чтобы надолго запоминать слова учителей, а в последующие годы в ее жизни были лишь Карл Лауриц и сын, и ей хватало забот, куда уж тут задумываться над тем, где находится Сорё. На самом деле, Амалия даже не очень понимала, что такое Академия Сорё, она как-то пропустила мимо ушей объяснения начальника Управления народного образования. Но одно она знала точно — школа эта была очень и очень солидной.

То, что она увидела, ее не разочаровало. Подъезжая по аллее к главному зданию, она отметила про себя, что эта огромная школа — парк, библиотека, церковь, само главное здание, ректорский флигель и павильоны — похожа на какое-то смешение университета, поместья и воспитательного учреждения, но ее в первую очередь интересовала не внешняя сторона дела. Детство в Рудкёпинге и брак с Карлом Лаурицем привили ей несколько скептическое отношение к внушительным зданиям и интерьерам. Она давно осознала, что люди ей гораздо понятнее, чем всё, что их окружает. Вот почему она отправилась прямиком к ректору Академии.

Она застала его в кабинете. Ректор был мудрым суровым латинистом, достойным продолжателем классических традиций, взвалившим на свои плечи груз ответственности за будущее молодого поколения и умеющим отвечать на запросы времени. С годами его фигура так согнулась под тяжестью этого груза, что за характерную походку ученики прозвали его Шаркатель. Как только Амалия увидела его, она сразу поняла, что победа ей обеспечена. Для начала он, засвидетельствовав свое почтение, подтвердил, что получил письмо от начальника Управления народного образования, которого он прекрасно знает и к которому относится с огромным уважением, после чего сообщил, что, к сожалению, все места заняты и к тому же обязательные вступительные экзамены уже закончились, и, наконец, категорично заявил, что принять ее сына он не может. В течение всей этой речи, длинной и по-немецки обстоятельной, он ни на секунду не приподнял забрало академической неприступности, закрывавшее его лицо, и это напомнило мне о том, что на этом месте когда-то находились и монастырь, и лечебница для умалишенных. По мере того как он приближался к концу своей речи, Амалия все ближе и ближе подходила к его столу, обходя все эти многочисленные возражения, чтобы его близорукие глаза разглядели ее и он смог погрузиться в бездну ее обаяния.

— Господин ректор, — начала она, — я так давно мечтала с вами познакомиться.

* * *

Когда она уходила, все ее просьбы, естественно, были удовлетворены. Великий филолог проводил ее и посадил в автомобиль, а походка его стала бодрой и легкой. Когда Амалия закутывалась в свою опушенную мехом накидку, он произнес: «Mea virtute me involvo»[42], Вы облекаетесь в Вашу добродетель.

— Вы так милы, Роскоу, — ответила Амалия, посылая ему воздушный поцелуй.

После чего отправилась в город Сорё, к часовщику господину Курре, в замечательной семье которого, по мнению ректора, Амалия со спокойным сердцем может поселить Карстена.

В доме Курре она провела около часа и произвела на семейство неизгладимое впечатление. Представившись, она передала им рекомендацию, полученную от ректора, после чего рассказала, что ее Карстен — очень нежное существо, его желудок привык только к самым свежим продуктам, кожа — к идеально чистым простыням, легкие — исключительно к свежему воздуху, для поддержания его красоты требуется многочасовой ночной сон, а к его здоровью необходимо относиться с особенным вниманием, и в результате у часовщика сложилось впечатление, что в их доме появится какое-то высшее существо, которое в любую минуту, прямо у них на глазах, может отойти в мир иной. Рассказывая о Карстене, Амалия внимательно изучала дом. Она отметила идеальный порядок, портреты кронпринца и короля на стенах, провинциальную добропорядочность, знакомую ей по Рудкёпингу, и особую почтительность, призванную продемонстрировать, что для часовщика и его жены будет честью принять в свой дом воспитанника Академии. Позднее, вернувшись в Копенгаген, Амалия объясняла подругам и друзьям дома, что выбрала семейство часовщика из-за чистоты в доме и учтивого отношения, но в действительности не это определило ее решение. В течение часа, пока она говорила без остановки, она первым делом удостоверилась, что единственной дочери семейства всего лишь семь лет от роду и что госпожа Курре — рабочая лошадка: маленькая, тощая, с большими красными руками и надежная, как любой из часовых механизмов ее мужа, и при этом начисто лишенная женской привлекательности, от которой Амалия во что бы то ни стало стремилась оградить Карстена, потому что в его жизни не должно быть других женщин, кроме нее, во всяком случае, пока не должно быть, ну хотя бы три-четыре года, или пять, или шесть, или семь лет, это еще успеется, говорила себе она. Осмотрев весь дом и познакомившись с каждым членом семьи, все так же не закрывая рот и окончательно перепугав их всех, она внезапно оттаяла. Ни с того ни с сего переменив настроение, она одарила семейство часовщика, которое к тому моменту было уже в совершенно подавленном настроении, улыбкой — хорошо известной в некоторых копенгагенских кругах, и повысила плату за стол и проживание Карстена с семидесяти пяти до ста пятидесяти крон — эти деньги были выданы ей биржевым маклером. Нисколько не стесняясь, она расточала комплименты часовщику за его таланты, его жене за ее очарование, а дочери, которая за все это время не сказала ни слова, за ее ум. Потом она похлопала часовщика по плечу и сказала:

— Как же я, черт возьми, рада, что мой маленький птенчик будет жить у вас.

После чего выпорхнула из дома, села в машину, мотор которой немедленно отозвался громким урчанием, и отправилась назад в Копенгаген. В пути Амалия погрузилась в свои мысли — так, что когда оказалась дома, то по-прежнему не могла сказать, где находится Сорё, знала лишь, что место это замечательное, во всех отношениях замечательное.

И вот она прощается с Карстеном. Форму его она сама накануне забрала у портного, которого рекомендовал ректор. В чемодане у Карстена лежит еще и зимняя форма, и в зимних брюках, как и в летних, отсутствуют карманы, что даже для Сорё в то время было уже анахронизмом, но Амалия все равно решила заказать именно такие, потому что ректор говорил ей, что здесь молодые люди учатся усердно трудиться, здесь мы объясняем им, что нельзя идти по жизни, засунув руки в карманы.

В последнюю минуту Амалия решает отправить вместе с Карстеном Глэдис. Глэдис будет его сопровождать, и никаких возражений! Она поедет с ним и вечером вернется на машине. И все это для того, чтобы Глэдис постелила для Карстена постель, чтобы все было так, как ему нравится, чтобы она разобрала его чемодан, сложила белье в шкаф и развесила рубашки, но более всего для того, чтобы так или иначе отодвинуть расставание, предложить мальчику что-то взамен того объятия, на которое она теперь не решается из страха потерять контроль над собой.

И вот Карстен выходит в большой мир, и на наш взгляд, произошло это одновременно и слишком рано, и слишком поздно.

Когда они ехали по шоссе в сторону Роскиле, они обогнали зеленый «бьюик» копенгагенской полиции с решетками на окнах. Машины поравнялись, и чье-то бледное лицо мелькнуло за стеклом с решеткой. Это была девушка, взгляд ее был спокойным и пристальным, и несколько секунд они с Карстеном смотрели друг другу в глаза. Потом мощный «хадсон» оставил позади себя полицейскую машину, а вместе с ней и девушку.

Это была Мария Йенсен. Сейчас, когда ее везут в зарешеченной полицейской машине по шоссе в сторону Роскиле, ей пятнадцать лет. Прошло два года с того дня, когда исчезла ее мать и дом в Кристиансхауне ушел под землю.

Не один раз, беседуя с Марией, я возвращался к вопросу о том, как она жила эти два года, но так и не добился от нее внятного ответа. И тем не менее могу предположить, что жизнь ее, после того как она распрощалась с исчезнувшим домом и с отцом и отправилась навстречу копенгагенской осени, выглядела примерно следующим образом. Первое время она ночевала в вагонах, парках и подъездах, а потом пришла зима. Однажды, когда она была уже на краю гибели, она повстречала Софию, сверстницу, которая показалась ей похожей на светлого эльфа[43] или сказочную принцессу, пока не раскрыла рот — и тут выяснилось, что голос у нее как у маневрового локомотива. Она познакомила Марию с жизнью копенгагенских народных обществ, жизнью, которую до тех пор та видела лишь издалека, держась за руку отца. Собрания, на которых стали появляться София с Марией, проходили в районе Вестербро. Используя неясности в законе об общественных объединениях, освобожденные от налогов, эти клубы, пользовавшиеся популярностью исключительно у мужчин, собирались в каком-нибудь из коровников, которые все еще сохранились в этом районе. На время этих собраний всех коров сгоняли в соседнее помещение или выгоняли во двор, а освободившееся пространство превращали в зрительный зал и сцену с декорацией для театрализованных представлений, в которых выступали малолетние девочки, вроде Софии с Марией. На этой сцене они в чем мать родила танцевали и пели под звуки аккордеона. Играл на нем председатель общества, благоухающий одеколоном «Эсприт де Вальдемар» молодой человек, который в перерывах задумчиво вертел в руках резиновую дубинку со свинцовым сердечником. После представления, в каретном сарае, куда не пускали посторонних, начинались танцы. Председатель играл, а девочек-артисток наперебой приглашали танцевать, пока не наступало утро, или не появлялась полиция, или пока девочки не находили какого-нибудь кавалера, готового проводить их домой. Мария с Софией исполняли песню, которую Мария слышала в детстве в Кристиансхауне, ее пели проститутки. Там были такие слова: «Таити — Рай земной, ху-ху». Это самое «ху-ху» получалось, когда девочки, выдыхали воздух через нос, изображая полинезийские духовые инструменты. Выступали они в юбках из травы, и больше на них ничего не было, и выглядели они такими невинными, что даже завсегдатаи клуба, которые вообще-то приходили сюда только потому, что их неудержимо влекло к малолеткам, готовы были пустить слезу, задумывались о покаянии и о том, что лучше бы этим двум милым девочкам поскорее отправиться домой к мамочкам.

После представления обе они с большим и нескрываемым удовольствием танцевали, а потом позволяли проводить себя домой какому-нибудь господину, как правило пожилому и явно небедному. На окраине Вестербро, в самом дальнем из вереницы дворов, где на каждый следующий двор приходилось все меньше и меньше света, они на пару снимали комнату, которая находилась в самом конце полутемного коридора. Сюда они и приводили героя вечера. Чаще всего жертва не задавалась вопросом, куда ее ведут, потому что была слишком занята созерцанием девочек, невинность которых, казалось, освещала им путь в темноте, и размышлениями о том, догадываются ли они, зачем он отправился с ними и что их ждет.

— Почему у такой маленькой девочки такой грубый голос, — спрашивал он Софию, когда они пересекали последний двор.

— Это чтобы вы лучше слышали, как я рада, что вы согласились проводить нас домой, — отвечала София, когда они поднимались по лестнице.

— А почему у такого цветочка, как ты, такое крепкое рукопожатие, — спрашивал он Марию, когда они шли по коридору.

— Это ч-ч-чтобы мне было удобнее держать вас за руку, — отвечала Мария, закрывая дверь и нащупывая в темноте свой заранее приготовленный полицейский шлем.

Как правило, в эту минуту она отпускала руку мужчины, била его шлемом, и он валился на пол, временно лишившись чувств. Но иногда случалось, что София останавливала Марию, потому что приходила в состояние, которое в полицейских протоколах описывалось как «чувственное возбуждение», и поэтому позволяла господину раздеть себя, а потом раздевала его и пользовалась им, в то время как Мария молча сидела в темноте, поигрывая бумажником, который она выудила из его кармана, и ожидая от подруги знака, что ей пора подойти к клиенту, нащупать в темноте его голову и огреть его шлемом, после чего они вдвоем стягивали с него нижнее белье, стаскивали гостя по лестнице вниз и, погрузив бессловесное тело на тележку, вывозили его из дворов и вываливали в какую-нибудь канаву.

Довольно скоро они перестали выступать на таких собраниях. Они поняли, что могут найти более состоятельных жертв в ресторанах с танцплощадками, и стали появляться в «Фигаро» и в «Мраморном кафе» на Большой Королевской улице. Они стали носить туфли на высоком каблуке, вечерние платья и краситься, и научились избегать сующих повсюду свой нос блюстителей порядка из полиции нравов. Но в целом их методы остались без изменений: они принимали предложение какого-нибудь пожилого посетителя проводить их домой, в их комнату, которая была настоящей черной дырой в темноте, но где они все равно продолжали жить, и тут, обычно не особенно церемонясь, сбивали клиента с ног и забирали его бумажник. Летом они еще снимали с него одежду и обувь и, взвалив беднягу на тележку, вывозили на край города и оставляли в канаве. Лишь в редких случаях жертва потом оказывалась в состоянии их опознать, и если такое случалось, они очень быстро заставляли его держать язык за зубами. София своим хриплым голосом интересовалась, догадывается ли он, что они несовершеннолетние, а Мария слегка заикаясь шептала, что он, конечно, знает, как поступают с такими поросятами, как он, которые любят маленьких девочек, — чик-чик, и отрежут, «т-т-так что вали-ка отсюда».

В эти годы они так много имеют дело с неприглядной изнанкой жизни, что начинают сомневаться в существовании ее благополучной внешней стороны. Только хитрость и бесстрашие помогают им избегать полиции и мести своих жертв, столкновений с сутенерами, с другими проститутками и владельцами заведений, где они находят своих клиентов, и при этом они в каком-то смысле остаются невинными. Наедине друг с другом или в компании своих сверстниц они ведут себя как положено девочкам их возраста и с удовольствием прыгают через скакалку, или играют в классы, или отправляются на трамвае в Шарлоттенлунд или на поезде в Хорнбэк, чтобы погулять и посмотреть на богатых людей, и помечтать, как было бы здорово поиграть тут с другими детьми в мяч, побегать по садам и по пляжу. Каким бы странным это ни казалось, но в буквальном смысле Мария по-прежнему сохраняла невинность. Ежедневно становясь свидетелем всего или почти всего, что можно увидеть в Копенгагене из проявлений животной похоти, она по-прежнему остается чистой и девственной, как и в тот день, когда появилась на свет, и удается ей это потому, что она просто держится от всего в стороне. Когда София поддается соблазну и занимается с жертвой сексом — на кровати, на которой подруги спят, взявшись за руки и прижавшись друг к другу, словно щенята, — Мария сидит на полу, безучастно уставившись в темноту, а доносящиеся до нее звуки соития не возбуждают в ней никаких чувств. И тогда, когда София приводит к себе одного из своих кавалеров — какого-нибудь посыльного, боксера, ученика булочника или школьника, Мария предоставляет им кровать и уходит во двор играть в прятки с другими детьми. Похоже, ее ничего не смущает, и даже когда София берет ее с собой на чердак цирка, где занимается любовью или чем-то вроде того со всеми двадцатью тремя конюхами по очереди, Мария при этом сидит в уголке и играет со щенком, который писает на ее шлем, пока она бормочет ему какие-то ласковые слова.

В конце концов они отказались от ресторанов с танцплощадками. Однажды их провожал домой некий рантье, который сразу же раскусил их, несмотря на все их уловки, и предложил им жить у него на полном обеспечении, включая карманные деньги, если ты, сказал он, обращаясь к Софии, будешь со мной спать, но мы должны заключить письменный договор, во всем должен быть порядок. В его квартире, огромной, как ангар, и грязной, как свинарник, девочки прожили четыре месяца. Под конец у Софии стали так шалить нервы, что она была готова в любой момент сорваться. Что вскоре и случилось — однажды на кухне, когда рантье потребовал, чтобы она ужинала с ним сразу после того, как он в постели подверг ее изощренным унижениям. Он настоял, чтобы она сидела за столом голой, при этом сам застегнулся на все пуговицы. И вот он берет в руки кусок булки, намазывает его толстым слоем масла, потом облизывает нож и, намазав сверху печеночный паштет, снова облизывает нож, а потом поверх паштета кладет итальянский салат и облизывает нож — и тут София бросается на него. В ту же секунду у него в руке оказывается маленький пистолет, который всегда был при нем, потому что он никогда, ни на минуту не доверял девочкам, да и всем остальным тоже, и когда София начинает кричать, он с перепугу стреляет прямо ей в рот. После чего он замирает на месте, словно пытаясь что-то понять, и даже не делает попыток защититься, когда Мария хватает его за воротник и ударяет лицом о желтый кухонный кафель: раз — и ломается переносица, второй — разбиты губы и выбито несколько зубов, третий — и сломана челюсть, четвертый — что-то еще сломано. Потом Мария что-то говорит, обращаясь к Софии, обнимает ее и тут осознает, что она мертва и что в этой жизни, которая, похоже, состоит из нескончаемой вереницы потерь, еще один человек покинул ее. Она открывает коробку из-под сигар, где рантье хранил свои деньги, забирает все ее содержимое и уходит из квартиры.

Полицейские нашли ее в «Мраморном кафе», где она просидела три дня с утра до вечера в ожидании их появления. Эти три дня изменили ее. Она стала так сильно заикаться, что допросить ее оказалось невозможно. Полицейские из участка, куда ее привезли, вызвали коллегу, женщину, которая очень долго говорила с Марией, после чего пришла к выводу, что та — совершенно обычный ребенок, но физически настолько не развита, что вряд ли ей может быть пятнадцать лет, как она утверждает. Когда Мария, заикаясь, выговорила свое имя, они покопались в архивах и вытащили на свет все те невразумительные протоколы, где упоминалась Заика, но сотрудница полиции, признанный эксперт по детям, и в первую очередь по девочкам, сразу же отвергла все их документы. Она заявила, что эта робкая девочка никак не может быть той пресловутой предводительницей банды, вы только посмотрите на нее, дунешь — переломится. В конце концов все пришли к выводу, что Мария не могла избить рантье, по заявлению которого ее арестовали.

Продержав Марию в участке два дня, в течение которых были предприняты безуспешные попытки найти Адониса Йенсена, полиция отправила ее в воспитательное учреждение Аннебьерг в городе Одсхерред. Именно по дороге туда, сидя в машине вместе с сопровождавшей ее сотрудницей полиции, она через зарешеченное окно увидела, как их обгоняет большой белый автомобиль, и на секунду встретилась глазами с красивым мальчиком в форме. Тогда никто из них и представить себе не мог, что они предназначены друг для друга, и если я использую слово «предназначены», то имею в виду лишь то, что в будущем они во многих смыслах станут судьбой друг друга.

Только в машине, по пути в Одсхерред, Мария начала понимать, что ее везут в интернат. Она, как и я, думала, что воспитательное учреждение — настоящая тюрьма, да еще и школа со строгими порядками, где есть только принуждение, насилие и нет ничего человеческого, где выяснится, что она так и не научилась читать и писать, и где ее за это накажут, и где она провалится в бездонную тоску, которой ей будет не вынести, потому что после смерти Софии она стала чувствительной и ранимой.

Первое впечатление подтвердило все ее опасения. Интернат стоял на берегу Нюкёпинг-фьорда, возвышаясь над его черными и беспокойными водами. Освещавшая их луна, как показалось Марии, плакала от одиночества в небесном пространстве, и уже одно то, что ей в голову могла прийти такая сентиментальная мысль, свидетельствует о ее весьма тяжелом состоянии. Само здание интерната на фоне ночного неба казалось замком сказочного вампира. В холодном и темном вестибюле Марию ненадолго оставили одну под огромным настенным панно, на котором все изображенные мужчины были похожи на Торденскьольда[44], но при этом было в них еще что-то демоническое. От времени настенная живопись потемнела, и только налитые кровью глаза пронзительно светились из тьмы. Через некоторое время появилась фрёкен Смек, одна из двух управляющих интернатом. В полумраке она казалась высокой и бледной, словно мраморная статуя. Она произнесла небольшую речь, в которой поведала Марии о том, как когда-то, в бытность миссионеркой в Китае, отправилась по реке Янцзы, выполняя задание Общества по искоренению ритуалов примитивных народов, и по пути встретила свою будущую коллегу, фрёкен Стрём, которая объяснила ей, что жизнь наша протекает как во сне — в полном и неизбывном одиночестве. После чего управляющая заперла Марию, которая не поняла из ее рассказа ни слова, в пустой каморке на чердаке здания, где усталая и напуганная девочка незаметно для себя уснула.

На самом деле, это был такой хитрый трюк. В интернате одновременно находилось до тридцати девочек, и большинство из них попадали сюда измотанными и нервными и во многом напоминали погибшую Софию — они не сомневались, что всё уже повидали в этом мире и надеяться им не на что. Дамы-управляющие считали целесообразным для начала устраивать прибывшим девочкам встряску, чтобы потом, проснувшись на следующее утро так, как проснулась Мария, они почувствовали красоту мира, словно в один из дней Творения.

Когда она открыла глаза, через чердачное окно в ее каморку заглядывало солнце, слышалось пение птиц, и где-то вдали голубело небо. Она поднялась с кровати, обнаружила, что дверь уже не заперта, и вышла в коридор. Тут ей выдали ее форму, и, надев ее, она начала в интернате свой первый день, который оказался примерно таким, как и все последующие, — еды было вдоволь, по утрам поднимали флаг, потом работали в саду, на огороде или на клумбах роз, играли во что-нибудь на газонах, собирались для пения псалмов, а фрёкен Смек рассказывала о годах, проведенных в Китае.

С самого первого дня время для Марии утратило значение. Она забывала, сколько уже провела в интернате, с трудом вспоминала, какой нынче день недели, — будущее для нее не существовало. Время обретало смысл лишь тогда, когда нужно было посчитать, сколько осталось до того дня, когда ее наградят серебряным значком с монограммой Кристиана IV за то, что она много раз первой приходила к подъему флага и на утренние песнопения. Мария провела в Аннебьерге три года и почти все это время думала, что будет теперь жить здесь всегда. Интернат для нее стал Раем, которым две дамы управляли властно и с любовью, и все потому, что происходило это в тысяча девятьсот тридцать девятом году, а не на сорок лет раньше, в те времена, которые и породили слухи о нечеловеческих условиях жизни в воспитательных учреждениях.

Во многих отношениях Аннебьерг соответствовал нашему представлению о том, как надо обращаться с юными девушками, оставшимися без родителей, которые сбились с пути и провалились в трясину городской жизни, но вот теперь они оказались в деревне, носят голубые блузы и белые юбки, едят малину со сливками в саду под акациями, купаются в соленой воде фьорда, пропалывают благоухающие кусты роз, кормят щебечущих птичек, вдыхают запах полей и в каком-то смысле обрели и отца, и мать в образе двух управляющих, и поэтому снова могут быть теми, кем большинство из них на самом деле и является, а именно маленькими девочками.

Лишь две мысли вызывали страшные опасения управляющих. Во-первых, они боялись внешнего мира. Для них он начинался там, где кончался Аннебьерг, а именно с ужасной проселочной дороги, к которой разрешали приближаться только самым старшим и пользующимся наибольшим доверием воспитанницам, и только тогда, когда им положено было полоть или поливать дальние клумбы, где дамы распорядились посадить большие кусты чайных роз, чтобы посетители еще на подступах к интернату чувствовали, что здесь обитель невинности. Посетителями были в основном посыльные, которые привозили в Аннебьерг молоко и всякую бакалею, и все они были примерно одного возраста с фрёкен Смек и Стрём — им было за пятьдесят, и связано это было со вторым опасением дам-управляющих. Их вторым опасением, вторым и последним, была чувственность девушек, к которой они относились как к болезни, чему-то вроде туберкулеза. Среди множества миссий, которые, по их мнению, должен выполнять интернат, одной из главных была роль некоего санатория, где девочки могли бы восстановиться после приступов чувственности, и для профилактики рецидивов применялись два различных метода. Первый заключался в использовании фрёкен Смек ее миссионерского голоса, которым она в свое время громко задавала такт гребцам на реке Янцзы и которым она теперь пользовалась, когда нужно было прикрикнуть на пару воспитанниц, которые оказывались слишком близко друг от друга:

— Что вы тут третесь друг об друга!

Метод этот был весьма действенным, и стоит к тому же добавить, что обе дамы каждое утро обязательно заглядывали в банные помещения, где старшие девочки мыли младших, и частенько без предупреждения наведывались в дортуары. Вторым методом был строжайший запрет покидать интернат. У некоторых воспитанниц были какие-то родственники, к которым они могли бы съездить, но даже им не часто разрешали отлучаться. Совместные выезды за пределы интерната также устраивались крайне редко. Отправлялись, как правило, на пляж или к ближайшим достопримечательностям, выбирая при этом какие-нибудь заброшенные памятники, где обычно было безлюдно, руины крепости, рунические камни или древние погребения. Фрёкен Смек в этих поездках неизменно вспоминала свою жизнь в тропиках, а фрёкен Стрём, подобно шустрой охотничьей собаке, бегала взад и вперед по периметру стайки девочек, добросовестно оберегая их от окружающего мира, который не ровен час преподнесет сюрприз и нашлет на них то, чего дамы опасались больше всего, — мужчину.

Большинство воспитанниц нисколько не возражали против такой жизни, было бы бестактно и ошибочно начать возмущаться тем, что, ах, как же так, бедные девочки не видят мальчиков. Представление о том, что разделение полов наносит огромный, непоправимый ущерб, получило широкое распространение значительно позже. К тридцать девятому году оно еще не сформировалось, и уже тем более так не могли думать девочки в Аннебьерге, которым пришлось пережить немало неприятного с мужчинами, так что они гораздо лучше чувствовали себя здесь, в безопасности.

Для Марии Йенсен в эти годы все складывалось как нельзя удачнее. Она стала любимицей управляющих и во всех отношениях образцовой ученицей. Уже в самый первый день она отдала им свой полицейский шлем. Шлем оказался у нее с собой, потому что у копенгагенской полиции давно уже появилась новая форма и все сочли шлем Марии не иначе как старым хламом. Никому и в голову не могло прийти, что эта хрупкая заплаканная девочка когда-то пробила голову одному из их сослуживцев, чтобы заполучить этот шлем, и поэтому они не стали отбирать его у нее. Когда Мария оказалась в интернате, она отдала шлем фрёкен Стрём, которая повесила его на крючок у себя в кабинете. Там он и остался, потому что Мария позабыла о нем и ей даже не приходило в голову попросить его вернуть. Зато она отрастила длинные белокурые локоны, лицо посвежело, ноги загорели, голубые глаза засияли, и в общих чертах она стала соответствовать представлению управляющих дам, да и нашему, о заблудшей маленькой девочке, которую удалось спасти. Утренние, вечерние и застольные молитвы она читала бойко и по просьбе начальниц стала петь первым голосом на общих песнопениях. Через несколько дней после прибытия в интернат она начала лепетать, как маленький ребенок, и время от времени игриво притворяться, что еще не вполне научилась произносить все звуки, и в целом казалось, что в Аннебьерге, где было почти все то, что отсутствовало в Кристиансхауне, она заново проживает свое детство, которого у нее толком не было, потому что Анна, вместо того чтобы заниматься дочерью, искала свое собственное детство.

Раз в две недели девочки устраивали выступления друг перед другом. Перед этим им давали чай с пирожными, а потом зажигали свечи, и все пели под аккомпанемент гитары фрёкен Смек. Они танцевали рококо-танцы и менуэты из «Холма эльфов»[45], а Мария пела «Таити — Рай земной, ху-ху», и песня эта звучала ничуть не хуже, когда Мария исполняла ее в платье, в огромной гостиной Аннебьерга, чем без платья в коровнике Вестербро. Удивительно, что в тот же вечер где-то очень далеко от Аннебьерга Адонис Йенсен мог тоже оказаться на сцене, и, когда Марии аплодировали и ее внезапно охватывала «сценическая лихорадка», точно такая же, какую в эту минуту испытывал Адонис, она осознавала, что у нее существует какая-то связь с отцом. Только в такие дни она и вспоминала про своих родственников, или, правильнее будет сказать, про Адониса, но зато чувствовала, что он где-то рядом, и она могла бы заговорить с ним, если бы захотела.

Только на этих вечерах в Аннебьерге принимали, позволяли и даже поощряли то, что девочки касались друг друга, — когда они танцевали парами. Мария, как правило, танцевала за кавалера, и именно в такие минуты у нее впервые стало появляться предчувствие, что все это добром не кончится.

Когда я разговаривал с Марией о ее жизни в Аннебьерге, сама она никогда не говорила о предчувствиях. В беседах со мной она утверждала, что это было счастливое время и что у всех были хорошие отношения, и лишь спустя какое-то время в ее рассказах вдруг стали появляться неожиданные детали. Вот, например, в один из таких вечеров она поет, танцует за кавалера, вспоминает Адониса — и тут ее внезапно охватывает тоска. Такие чувства возникали как-то неожиданно и не особенно часто, и хоть я и вернусь к ним позднее, не следует забывать, что это всего лишь единичные случаи в веселом хороводе ее жизни в Аннебьерге — зимние вечера у печки, имбирное печенье и игры в снежки, весной и летом купание во фьорде и розовые клумбы, а золотой, печальной осенью аромат яблок. За это время Марии исполнилось шестнадцать, потом семнадцать, потом восемнадцать, и хотя у нее появилась отдельная комната и три наградных значка с королевской монограммой, хотя ей стали доверять обрезать чайные розы у дороги, хотя она все еще лепечет, как маленький ребенок, знает все анекдоты фрёкен Смек наизусть и, очевидно, полностью срослась с Аннебьергом, все-таки она уже превратилась во взрослую девушку.

И тут в интернате появляется электрик. Он приезжает в марте, когда уже наступила весна, но на улице дикий холод. Это молодой человек, хотя обычно в интернат молодые люди не попадают, даже те полицейские и представители организаций по защите детей, которые привозят девочек, всегда мужчины пожилые, их отбирают по просьбе управляющих. Но вот этот электрик оказывается молодым человеком, а все потому, что в Аннебьерге давно уже погас свет, а управляющие дамы не смогли, как обычно, договориться с компанией, то есть фрёкен Смек не позвонила, как обычно, в компанию и не сказала, что пришлите, пожалуйста, женщину, а если вы все же пришлете мужчину, то пусть это будет отец семейства, и пусть ему будет за пятьдесят, или же мы не будем иметь с вами дело, подумайте над этим, спасибо и до свидания. На этом она, как правило, заканчивала разговор, прекрасно понимая, что все будет так, как она сказала.

Но вся электрика в интернате сделана совсем недавно, и никто не ожидал каких-то серьезных неполадок, и звонит в компанию несколько менее последовательная фрёкен Стрём, вот почему к ним и приезжает на велосипеде молодой человек в синем рабочем комбинезоне. Он ни к кому не обращается, не заходит ни в один кабинет и не задает вопросов. Поступи он так, его еще могли бы остановить, но он слезает с велосипеда, берет ящик с инструментом и идет прямиком в подвал, чтобы заменить сгоревший предохранитель, в котором и кроется корень зла. Электрик зажигает небольшую керосиновую лампу, которую принес с собой, устраивается у главного щита — и тут замечает девушек.

Они окружают его со всех сторон — и при этом молчат. В этом-то и проблема, именно это кажется молодому человеку чем-то ненормальным и вызывает у него легкую панику. Знакомые ему девушки беспрерывно хихикают, все время перебивают и недовольно морщат нос, и ему никогда не попадались такие, которые смотрят прямо в упор, не мигая. Воспитанниц вся эта ситуация тоже застала врасплох, иначе они вели бы себя более естественно — убежали бы, или как-то пошутили, или потупили бы глаза, но они последовали за ним в подвал и неожиданно оказались совсем близко от него, так близко, как они уже давно не оказывались рядом с мужчинами.

Не могу сказать, как долго это продолжалось. Мария стоит ближе всех, и ей кажется, что это длится долго, но не так долго, как показалось молодому электрику. Он вдруг решает, что они смотрят на него голодными глазами, и из глубин его подсознания внезапно всплывают мужские кошмары о валькириях, амазонках, девах-воительницах и о женщинах, которые долгое время жили без мужчин и потому обезумели, истосковавшись по мужскому телу. Он чувствует, как покрывается холодным потом под своим синим комбинезоном и, повторяя какую-то сцену из другой фантазии, а именно из вестернов в кинотеатре зеландского Нюкёпинга (идущих на сдвоенных сеансах в субботу вечером), он роняет на пол инструменты и, задув керосиновую лампу, бросается сквозь тьму к выходу. Подхватив свой велосипед, он несется по дорожке прочь, виляя из стороны в сторону, подгоняемый порожденным воображением воем волков.

Девочки остаются в темноте в полном недоумении, и лишь спустя долгую минуту начинают хихикать. Все, кроме Марии. Она все еще думает об электрике.

А потом появился солдат.

Это было в мае, в один из светлых теплых звенящих дней, и Мария занималась ответственным делом — поливала розы у проселочной дороги. Она уже долго жила в Аннебьерге и была готова к надвигающемуся событию, а именно к тому, что на дороге появляется солдат. Идет он нетвердой походкой, потому что все его внимание сосредоточено на загорелых икрах Марии, ее выгоревших на солнце волосах, привычных к работе руках, озорных глазах, и все такое прочее. У солдата светлые волосы, голубые глаза и широкие плечи. Одет он в узкие белые брюки и синюю форменную рубашку — он морской пехотинец. Видно, что он малый не промах и по всем статьям образцовый и неотразимый датский солдат.

Но это немецкий солдат. Для Марии это не имело никакого значения, она едва потом смогла вспомнить этот факт, но я сразу обратил на него внимание. Солдат был немцем, и это могло стать для Марии первым свидетельством того, что Дания уже больше года была оккупирована Германией.

Времени на размышления не было. Да и что толку стоять и смотреть друг на друга, разинув рот. Мария оставляет лейку и отправляется вслед за солдатом, шагая в ногу. Какое-то время они так идут, посмеиваясь себе под нос, а потом она нагоняет его и дальше идет рядом с ним, а Аннебьерг тем временем пропадает из виду, и они уже минуют Нюкёпинг.

Пока они исчезают вдали, и Мария даже ни разу не оборачивается, я размышляю, почему она так поступает? Почему она убегает, а не остается в Аннебьерге, где она вполне счастлива? Мне кажется, что и тогда, и позже представления Марии о счастливой жизни предполагали именно такое существование, как в Аннебьерге, — привычное ощущение защищенности, завтрак, обед и ужин в одно и то же время, раз в две недели — пение и танцы. Почему же она все-таки последовала за солдатом?

Если сказать, что Мария искала любовь, то это будет слишком банально. Это совсем неубедительный ответ, к тому же он никак не согласуется с реальными событиями. Вскоре после того, как она сбежала, в тот же день, она оказалась с этим солдатом в кузове грузовика. Он хочет взять ее за руку, но она отдергивает руку, он склоняется к ней, чтобы поцеловать ее, но она прячет от него свои розовые губки, и тогда он думает, что, вероятно, этот маленький лютик, эта Snuggiputzilein[46] ожидает от него решительных действий, он пытается расстегнуть ее форменную блузку — и внезапно оказывается на дороге: на повороте он вылетает из кузова, после чего наблюдает быстро удаляющийся грузовик. Так что если Мария и искала любви, то, во всяком случае, не первой попавшейся.

Оказавшись в одиночестве, она пожалела, что поддалась внезапному порыву и ушла с солдатом, и в тот же день решила вернуться в интернат. К этому времени она уже три года чувствовала себя маленькой девочкой, она выглядела как маленькая девочка и вела себя соответственно. Никто и подумать не мог, что Мария Йенсен может быть другой, и эта ее детскость и ввела в заблуждение двух крепких хуторских парней. Они сидели на телеге в копне сена рядом с Марией, и запряжена телега была трактором — по тем временам редкость. Ехал он в нужном направлении, удаляясь от заходящего за горизонт солнца в сторону Аннебьерга. Скучающие парни, не сговариваясь, решили попользоваться ясноглазой девушкой. Один из них схватил ее за руку и стащил с нее юбку, и Мария впервые за долгое, очень долгое время столкнулась с насилием. Первое ее инстинктивное желание было ничего не делать и поддаться, но одновременно с этим внутри у нее все сжалось, а взгляд впервые за долгое-долгое время остекленел, что когда-то служило предупреждением детям и взрослым в Кристиансхауне. В один миг она позабыла о безопасной жизни в Аннебьерге и стала соответствовать представлению о девочке, которая может за себя постоять. Когда один из парней попытался просунуть ногу между ее ногами, она молниеносно врезала ему коленом в пах, а затем вдавила оба больших пальца в его широко раскрытые от крайнего изумления глаза. Он откатился от нее, не издав ни звука. Она поднялась и шагнула на середину раскачивающейся из стороны в сторону телеги, и тут встретилась со вторым, у которого были желтые от жевательного табака зубы, а из расстегнутых штанов торчал омерзительный член. В копну сена были воткнуты вилы, их-то Мария и схватила. Парень осторожно приближался. Он уже понял, что у него необычный противник, но не понял, насколько необычный, и поэтому совершил ошибку. Поддавшись на обманное движение Марии, он зашатался, и она успела в прыжке вилами сдернуть с него штаны до лодыжек и снова отпрыгнуть, пока тот безуспешно пытался ее схватить. Теперь его свобода передвижения была ограничена, и, как только Мария вновь сделала вид, что нападает, он потерял равновесие, а когда она через секунду сделала еще один угрожающий шаг вперед, парень опрокинулся назад и исчез в сумерках. Тут же Мария увидела, что первый нападавший, шатаясь, поднимается на ноги. Стремительно развернувшись, она с ходу заехала ему вилами поперек груди. Удар сбросил парня с телеги. Добравшись до места, Мария поблагодарила любезного тракториста и добавила, что парни давно уже сошли по дороге. Трактористу показалось, что голос у нее стал ниже и взгляд теперь был какой-то отрешенный. Оставшись в одиночестве, Мария вдруг осознала, что нет никакого смысла возвращаться в интернат, что ей хочется попробовать пожить среди всей этой деревенщины и что бояться ей нечего, ну совершенно нечего. И пешком, по той же проселочной дороге, отправилась в сторону Сорё, навстречу закату.

К этому времени Карстен провел в Академии уже два года, и, хотя у меня возникает искушение перейти прямо к делу и начать рассказывать о том, как они с Марией впервые встретились, но так истории писать не положено, нельзя поддаваться притягательной силе любви, и я не хочу слушать упреки в свой адрес. Поэтому начнем с появления Карстена в Сорё за два года до их встречи, пятнадцатого августа тысяча девятьсот тридцать девятого года, когда он, под бдительным взором заместителя ректора, стоит вместе со своим и другими классами, выстроившимися перед входом в актовый зал, а потом, оказавшись в зале вместе с остальными новичками, дрожит всем телом под кессонным потолком с нарисованными на нем звездами, под суровыми взглядами бывших ректоров, портреты которых украшают стены. Поднявшись на высокую кафедру, ректор Роскоу-Нильсен произносит речь. Она, кончено же, обращена к новичкам, к детям графов, дипломатов, сыновьям чиновников таможенного ведомства, священников, директоров, управляющих лесопильными заводами, заведующих департаментами, и в отдельных случаях, как, например, в случае Карстена, детям вдов — ко всем сыновьям тех людей, которые не знакомы друг с другом, но которых объединяют непомерно амбициозные представления о собственных детях, из-за чего еще некоторое время назад они размышляли, отправить ли отпрысков в Херлуфсхольм, школу Метрополитан, гимназию Святого Йоргена или в Академию Сорё, и в итоге выбрали Сорё из-за витающего здесь духа истории.

Именно к этому духу и обращается ректор в своей речи, сразу же после исполнения одного из несравненных псалмов Ингеманна[47] под аккомпанемент учителя музыки, — псалма, мелодию к которому сочинил композитор Хайсе[48], некогда преподававший в этих стенах музыку, и сразу после того, как ректор, несмотря на слабое зрение, замечает среди коротко постриженных мальчиков Карстена, потому что у того глаза матери, которые до сих пор горят огнем в душе старого латиниста. Он простирает руку вперед, словно желая этим жестом сказать, что он — существо высшее и вся его деятельность покоится на традициях, которые, по его мнению и по мнению всего учительского коллектива, на протяжении трехсот лет оставались неизменными и, по всей видимости, таковыми всегда и останутся; не исключено, что какие-то мелкие изменения в будущем и возможны, но, по сути дела, речь, разумеется, идет о вечности. А потом он обращается к этим мальчикам шестнадцати и семнадцати лет: «Мы рады приветствовать вас в этих стенах, тут у нас все друг с другом на «вы», и если вы готовы к жизни в интернате, вы быстро вольетесь в нашу жизнь, но первое, что вы должны усвоить, — это то, что вы теперь стали взрослыми. Отныне вы должны полагаться только на себя и на собственные силы. Если вам дадут добрый совет, примите его как подарок, с благодарностью». Тут он замечает Карстена и на секунду прерывается, потому что вспоминает Амалию, затем продолжает свою речь и говорит, что уважение можно снискать, демонстрируя свои достижения на уроках и на спортивной площадке. «Но если вы почувствуете, что загордились от этого, то на пользу это вам не пойдет. И благодаря критическому отношению товарищей всякая фальшь будет обнаружена и каждый займет то место, которое определяется его личными заслугами. Вы полюбите эту школу — площадку для вашего свободного развития. Вы полюбите праздники посреди будней, исторические места — церковь Абсалона и ее надгробные плиты, выдающиеся образцы датской архитектуры с древних времен и до первой половины девятнадцатого века, величественные старые деревья, которые потом, в ваших воспоминаниях, будут казаться гораздо выше, чем они есть на самом деле», и тут ректор снова останавливается. Его переполняют воспоминания о его собственной юности в Академии, о времени, которое он всегда особенно остро чувствует как раз в такие минуты, когда приветствует только что пришедших в школу учеников. «И в конечном счете, продолжает он, сама жизнь в интернате покоится на чувстве принадлежности к этим местам, чувстве, которое будет становиться все сильнее, потому что жизнь ваша здесь будет особенной, в чем-то даже суровой, и вполне естественно искать утешения и поддержки в окружающей вас природе — такой приветливой и благодатной, что, кажется, нельзя ее не любить. Но явлением совершенно особенным, достойным восхищения, исключительным и не имеющим себе равных во всей Дании Академию делает ее внутренняя жизнь, непрерывная духовная традиция, протянувшаяся от Абсалона[49], через времена Кристиана Четвертого, Фредерика Третьего, Хольберга[50], Хайсе, Хауха[51], Эрстеда[52] и Ингеманна ко дню сегодняшнему». И тут ректор взмахивает рукой, показывая на учителей.

У дальней стены зала стоит целая толпа учителей, и на первый взгляд они похожи на могущественных чародеев. Несмотря на теплый летний день, некоторые из них облачены в потертые пальто из альпаки или жилеты и пиджаки, у других накрахмаленные воротнички, лорнеты или пенсне, или же очки со слегка затемненными стеклами. Кое-кто из них в белых халатах, подчеркивающих принадлежность к естественным наукам. У кого-то лохматые бороды и бакенбарды, необходимые им, чтобы походить на научных авторитетов прошлого. Но все они очень, очень серьезно смотрят прямо перед собой, их серьезный взгляд внушает новичкам уважение, и так все и задумано. Но если присмотреться, — а многие из старших учеников это уже сделали, — то все предстает в другом свете. За внушающими трепет масками скрывалось что-то совсем иное, во всех этих людях проглядывала какая-то ветхость, какая-то неряшливость, а в их сосредоточенных взорах таилась немалая толика безумия, наводя на мысль, что эти апологеты датского народного духа — кто угодно, только не внушающие почтение ученые мужи. Низкооплачиваемые труженики большой фабрики грез, каковой с полным правом можно считать Академию Сорё. Производимые на этой фабрике представления ректор обстоятельно перечислил в своем выступлении: мечта о спартанской интернатской закалке, мечта о блестящих афинских знаниях, представление о горячей, трепетно-нежной любви к природе, и если внимательно присмотреться, то можно заметить, что расположение учителей в зале полностью соответствует его взгляду на мир. Ближе всего к ректору стоят Образование, Традиции и Народный дух, то есть знаменитый комментатор Платона, которого ученики прозвали Меф, сокращение от Мефистофеля, большой любитель маленьких мальчиков, который ежедневно раздает множество, множество подзатыльников, потому что это единственно разрешенный физический контакт между учителями и учениками. Чуть в отдалении стоит учитель французского языка Дон, сокращение от Дон Жуана, щеголь и специалист по маленьким девочкам. А дальше за ними маячат остальные филологи и естественники, и большинство из них — авторы учебников, зарекомендовавшие себя как выдающиеся ученые и как люди с целыми наборами невротических черт, из-за чего ученики и дали им эти короткие и емкие имена Злыдень, Тихарь и Свинтус, которые Карстену и остальным новичкам пока не известны, но скоро они их узнают. Между этой группой учителей, про которых ректор только что сказал, что они поддерживают традиции со времен Абсалона, и оставшимися есть небольшой просвет, несколько дощечек паркетного пола никем не заняты, и этот промежуток призван подчеркнуть дистанцию и более низкий статус тех коренастых и крепких мужчин, которые стоят дальше, скрестив руки, и которых зовут Мёллер, Томсен и Спраккельсен. Это учителя физкультуры и труда, и прозвища им никто не придумал, возможно потому, что их безумие столь очевидно, что подчеркивать его нет никакой необходимости. Это спартанцы Академии, люди, преклоняющиеся перед античным культом тела и английскими школами-интернатами, с неутомимой энергией организующие игры в крикет, гимнастические упражнения на воздухе и круглогодичные купания в озере Сорё, из-за чего многие из собравшихся в зале молодых людей начнут мучиться от необъяснимых и болезненных приступов ревматизма еще до получения аттестата. Эти мужчины презирают остальных учителей Академии и считают их слабаками, так что дощечки паркета, разделяющие эти две группы, являются еще и символом представлений школы о противопоставлении духа и тела.

В углу стоит рояль, за которым сидит учитель музыки. Он и его рояль с раскрытым датским песенником, где музыка и большая часть текстов сочинены выпускниками Академии, символизируют третье представление, которое очень важно для школы и о котором говорил ректор: представление о дивной, упоительной датской природе.

Почти все, что я здесь только что описал, основывается на моих наблюдениях, а не на впечатлениях Карстена. Я беседовал со многими выпускниками и, разумеется, с Карстеном тоже, но общую картину я составлял сам. Карстен, конечно же, заметил, как стоят учителя, он увидел их пустые взгляды, увидел, как подергиваются их лица, дрожат руки, и их странную привычку бормотать что-то себе под нос и шевелить губами во время пения, чтобы скрыть свою боязнь открывать рот где-либо еще кроме кафедры в собственном классе. Конечно же, он все это видел. Но ничего особенного он не чувствовал, он даже не услышал ни одного слова из речи ректора, и позднее вообще не мог вспомнить, что за песни он пел вместе со всеми, а все потому, что был занят тем единственным, на что он из самых лучших побуждений тратил всю свою энергию, и что было важно для него всю жизнь — на исполнение своего долга. Всем своим видом он старался показать, что полон внимания, ни в коем случае не хочет выделяться среди остальных или показаться нескромным и что с нетерпением ждет того, как в этом лучшем из всех учебных заведений он в течение трех лет будет жить именно так, как от него ожидают ректор, учителя, ученики и в первую очередь — что было гораздо важнее — его мать. Полностью отдавшись этому желанию, он ничего не слышал и не видел, пока невысокий жилистый мальчик из какого-то старшего класса во время выступления ректора внезапно не открыл рот и не пробурчал раздраженно что-то себе под нос. Это проявление неуважения потрясло Карстена, и он обернулся к нему. Его встретил взгляд темных глаз, и мальчик, спокойно и нисколько не понижая голоса, сказал, кивнув в сторону ректора Роскоу-Нильсена, Шаркателя, стоящего на возвышении:

— Слышишь, как все эти духовные сопли прилипают к его усам?

Это на первый взгляд бессмысленное, небрежное и презрительное замечание западает в душу Карстена как отражение четвертой мечты Академии Сорё, мечты о бунте.

Может сложиться впечатление, что ученики Академии мечтают о восстании, строят планы мятежа, но на самом деле все не так, во всяком случае, все не так просто. Дело в том, что у учеников почти нет разногласий с учителями. Несмотря на обидные прозвища, несмотря на все мальчишеские ритуалы и солидарность воспитанников, о которой только что говорил ректор, учителя и ученики представляют собой единое целое. В основе солидарности мальчиков, создаваемых ими традиций и ритуалов на самом деле лежал восторг от осознания собственной избранности, от того, что они оказались среди лучших в стране, primi inter pares[53], попав в эту замечательную школу, где они, конечно же, так самозабвенно полюбят природу, что через сорок лет у них при воспоминаниях на глаза будут наворачиваться слезы, и где они в глубине души с огромным уважением относятся к учителям, потому что на самом деле считают, что те проповедуют ценности, над которыми, конечно, можно иронически подсмеиваться, но на самом деле ценности эти неоспоримы. Такая точка зрения, несомненно, объясняется тем, что Академия Сорё в то время, несмотря на все разговоры, что человек — сам кузнец своего счастья и все такое прочее, все еще являлась школой для высшего общества и для верхнего слоя среднего класса. Так что мятежные настроения возникали не в школе в целом, а лишь у отдельных учеников, как, например, того, что стоял позади Карстена в актовом зале.

Таких людей во все времена называли белыми воронами, уродами в здоровой семье и безнравственными личностями, и я не могу не чувствовать их неотразимой притягательности. Мне бы хотелось рассказать, что Карстен станет именно таким бунтарем и что бунт поселился в нем в самый первый день в актовом зале, а дальше только укреплялся. Но это было бы неправдой, представление о строптивом ученике возникло позднее, должно было пройти без малого двадцать лет, прежде чем датские писатели начали самодовольно изображать себя нескладными и развязными ниспровергателями порядка, которые заставляют весь класс смеяться и с легкостью могут обвести учителя вокруг пальца. В тысяча девятьсот тридцать девятом году таких молодых людей в Академии Сорё считали сорной травой и смутьянами, оказывающими пагубное влияние на молодежь и подрывающими ее жизнеутверждающий скаутский дух.

Карстен по натуре совершенно другой. Он всегда всех слушается, у него развито чувство долга, и в этот первый день в зале он с неприязнью отворачивается от возмутителя спокойствия и старается поскорей позабыть о нем.

И вот начинается его жизнь в Академии, проходит два года, и за эти два года Карстен получает две награды за прилежание и две награды за достижения в учебе, и понемногу становится школьной знаменитостью. Не то чтобы его имя часто упоминают, гораздо чаще говорят о том мальчике, который стоял позади него в актовом зале. Количество мелких скандалов, в которых тот был замешан за истекшие пару лет, равнялось количеству недель в году, а количество крупных превышало количество полученных Карстеном наград. В конце концов родителей мальчика попросили забрать его из Академии — эта формулировка прикрывала на самом деле тот факт, что из школы его вышвырнули. Он тоже стал легендарной личностью, и о нем рассказывали истории, но слава Карстена была другого свойства. Он с невероятным усердием выполнял свой долг и так старался, что воплотил в жизнь сомнительные представления своих учителей о прилежании и тяге к знаниям учеников Академии прошлого века. В течение этих лет Карстен ни разу не опоздал, и он не только не опаздывал, он приходил заранее, и не для того, чтобы подготовиться — это он, конечно же, делал накануне или еще раньше, в отведенное для домашних заданий время, — но чтобы еще раз повторить сегодняшний урок, и если его спросят, отвечать бодро и без запинки. Он выбрал классическое направление, потому что несмотря на демократический дух Академии и царившее в ней уважение к естественно-научным дисциплинам и необходимым в наши дни современным языкам, он все-таки решил, что латынь и древнегреческий — лучше. У Карстена обнаружились не только блестящие, удивительные способности к классическим языкам. Остальные дисциплины, включая и физкультуру, также давались ему легко. Он безропотно купался зимой, надевая после этого свою белую рубашку прямо на мокрое тело и не вытираясь, потому что учитель физкультуры Мёллер считал, что пользоваться полотенцем как-то не по-мужски, только женщины могут позволить себе такое. А по воскресеньям в доме часовщика он ел жаркое и десерт в обществе хозяина дома и его семьи, в столовой, где еще не стихли отзвуки голоса Амалии, и за обедом сдержанно рассказывал о своей учебе. Его поведение во всех смыслах безукоризненно, он образцовый ученик, его не в чем упрекнуть, да и времяпрепровождение его в свободное время не вызывает нареканий, и, конечно же, после уроков он занимается в кружках, где обсуждают права Дании на Южную Ютландию и разбирают исторический труд «О границе с Данией», согласно которому причины отделения Южной Ютландии от Родины уходят в глубь веков, еще к Кнуду Лаварду[54]. Карстен готовится к этим занятиям столь же основательно, как и к урокам.

Жизнь его протекает в полном соответствии с установленной в Академии системой обучения, основанной на заучивании наизусть бесспорных истин, которые зубрили так, как всегда зубрили латинские глаголы — которым, слава Богу, с тех пор как латынь почила вечным сном, не грозят никакие изменения. Образец этот старались использовать везде, где только возможно, в том числе и в преподавании датского языка и литературы, где одной из несомненных истин провозглашался тот факт, что на датском языке с тысяча девятисотого года не было написано ни одной достойной книги, и уж точно ничего пригодного для включения в список обязательного чтения. На уроках ученики заучивали наизусть культурно-исторические остроты выдающегося литературоведа и выпускника Академии Вильхельма Андерсена, чтобы потом — как это случилось у Карстена на выпускном экзамене, — получив билет с вопросом об одном из стихотворений Грундтвига[55], они могли прокомментировать строки «…и тогда мы будучи богатыми преуспеем, если мало у кого будет слишком много, и уж совсем у немногих слишком мало» в духе Андерсена, ответив, что как раз в этом фрагменте Грундтвиг представляет свою экономическую программу, которая имела далеко идущие последствия.

Конечно же, за стенами Академии существовала иная реальность, но для воспитанников, учителей и ректора это не имело никакого значения. Все знали, что она существует, школа выписывала какие-то газеты, которые кто-то из учеников иногда брал в руки, но в целом внешний мир воспринимался несколько иллюзорным, поступающие извне сообщения казались разрозненными, неправдоподобными слухами. Через год после поступления Карстена Дания была оккупирована Германией, и если у кого-нибудь возникнет вопрос, как это повлияло на будни школы, то ответ будет: «Почти никак». Десятого апреля немецкие солдаты установили на рыночной площади города Сорё свои пулеметы, играл немецкий военный оркестр, и Мальчик, который стоял за спиной Карстена в актовом зале, отправился разговаривать с немецкими солдатами. Через несколько дней Карстену на утреннем песнопении вручили награду за прилежание, и ректор сказал: «Вы продемонстрировали усердие, невиданное в этом столетии, и, когда вы вылетите из гнезда, вас, как я предвижу, ждут великие, прекрасные свершения на благо Дании и на радость вашей матери (тут ректор на минуту задумался), они прославят нашу школу, и я хотел бы попросить вас всех (тут ректор, преодолевая себя, отвел взгляд от карих глаз Карстена) по возможности экономно использовать туалетную бумагу, которую в связи со сложившимися обстоятельствами мы получаем теперь в ограниченных количествах».

Выражение «сложившиеся обстоятельства» в Академии использовали, говоря о немецкой оккупации, о которой вообще мало кто задумывался. Но потом Мальчик-из-актового-зала написал в школьной газете, что оккупация — это надругательство над демократией, после чего ректор распорядился изъять весь тираж, давая понять всем, кто еще не определился со своей позицией, что иногда лучше вообще не иметь собственного мнения. В ответ на это Мальчик сочинил памфлет и сам его размножил, напечатав одним пальцем под копирку на пишущей машинке. В этом памфлете он заявлял, что его не удивляет, что школа закрывает глаза на преступную нацистскую оккупацию страны, — лично он никогда не сомневался в том, что все эти патриотические разглагольствования в стенах Академии — сплошное лицемерие, и никого не интересует то, что происходит сегодня, вместо чего все предпочитают со слезами на глазах вспоминать настроения 1848 года, потери 1864-го и воссоединение 1920-го. К тому же он хотел бы донести до соучеников и товарищей, какой поддержкой среди учителей школы пользуются арийские представления о том, что вся античность на самом деле происходит от мигрировавших на юг скандинавских племен — в полном соответствии с бессмысленной болтовней писателя Йоханнеса В. Йенсена. Такие представления, по мнению Мальчика-из-актового-зала, следует считать нелепыми, безосновательными и оскорбительными. Конечно же, и этот памфлет был конфискован, а вскоре и использован в качестве аргумента, когда родителей автора попросили забрать сына из школы, и если я и упомянул тут всю эту историю, то лишь потому, что на Карстена она произвела глубокое впечатление — столь глубокое, что почти пятьдесят лет спустя, в нашем с ним разговоре, он мог почти дословно воспроизвести текст памфлета.

Конечно, очень хочется понять, были ли Карстен и его товарищи счастливы в Академии, и именно такой вопрос я несколько раз задавал бывшим выпускникам, которые учились в одно время с Карстеном. Почти все они говорили, что это «и вправду было прекрасное время» или что «к нам относились как к взрослым интеллигентным людям», и все эти клише подсказывают мне, что неразумно пытаться понять прошлое с точки зрения своих сегодняшних представлений о счастье. Поэтому я не буду пытаться искать ответ на вопрос, были ли они там счастливы, а вместо этого попробую объективно описать, какой была жизнь Карстена в Академии. Для него школьная жизнь стала естественным продолжением жизни с Амалией после исчезновения Карла Лаурица. Дело в том, что и здесь были взрослые, которые ожидали от него определенного поведения и награждали за это, и у которых были те же идеалы, что и у Амалии, а именно Образование, Хороший вкус, Порядок и Прилежание. Академия была закрытым заведением, изолированным от всего мира, своего рода культурно-историческим островом, почему в ней и удавалось поддерживать представление о том, что хотя за стенами школы жизнь идет своим чередом, но все важное совершается здесь, и к тому же происходящее здесь сейчас ничем не отличается от происходившего в прошлом столетии. Карстен вырос среди людей, взаимоотношения которых были непредсказуемы, словно погода, он привык к резкой смене настроений Амалии — когда внутри белой виллы вдруг проносилась буря, сменявшаяся солнцем, и к тому, что их отношения с Карлом Лаурицем подчинялись особой, ненадежной метеорологии. Жизнь в Сорё по большей части его устраивала — здесь все внимание уделяли тому, чтобы донести до учеников исключительно вечные и незыблемые истины. Идея о Духе народа представлялась Карстену очень увлекательной, мысль о том, что существует своего рода эфир, какая-то связь сквозь века от времен рунических надписей, Абсалона и до сегодняшнего дня, связь, которую все ощущали и которая пробуждала сильные чувства — особенно два раза в год, когда великий Вильхельм Андерсен читал в Академии лекцию. Начинал он ее с того, что перед затаившими дыхание учениками долго пристраивал на кафедре свою трость с серебряным набалдашником, будто это какая-нибудь национальная реликвия или ценная археологическая находка, после чего в течение двух часов объяснял, что мир вовсе не такой, как они думают, — не бескрайний, не абсурдный, не уродливый и не такой уж сложный. Напротив, в нем царит ясность, последовательность и постоянство — как и в самой народной традиции — особенно в мире тех, кто относится к Цвету датской молодежи. Эта мысль о принадлежности к элите казалась Карстену чрезвычайно привлекательной. Несмотря на то что он был скромным молодым человеком, несмотря на то что зачастую всем своим поведением демонстрировал чуть ли не самоуничижение, которое нравилось и его товарищам, и учителям, потому что скромность считалась в Сорё одной из самых ценных добродетелей, несмотря на все это он чувствовал, как при мысли о принадлежности к какому-то «цвету» сердце его начинает биться сильнее, пусть он даже не очень-то и понимал, что вообще такое «датская молодежь».

В его гордости не было ничего удивительного, он действительно почувствовал огромное облегчение, осознав, что он на правильном пути, — и куда же ведет его этот путь? Да, конечно, он станет тем, кем мечтают стать большинство воспитанников Академии, и выполнит данные маме и самому себе обещания — станет большим человеком. Всякий раз, когда Карстен слышал, как ректор, Меф, Зануда или Вильхельм Андерсен говорят, что они — знаменосцы Демократии, Датской культуры и Патриотизма, он чувствовал, что сделал еще один шаг в нужном направлении, и именно для того, чтобы слышать это как можно чаще, он стал образцово прилежным и незаметным.

И все-таки кое-что из внешнего мира проникало в те годы в жизнь Карстена. Например, в школе устраивались разные мероприятия, открывая которые, ректор неизменно повторял, что Академия представляет собой остров в океане времен и на сей раз морской ветер принес нам господина оперного певца такого-то или госпожу пианистку такую-то, а партию скрипки будет исполнять наш учитель музыки. Мальчик-из-актового-зала писал потом в школьной газете, что выброшенное на берег Академии океаном времен по большей части представляло собой обломки кораблекрушения буржуазной культуры, и советовал всем вместо этого ходить в кинотеатры города Сорё, где за выходные можно было посмотреть три-четыре фильма. Карстен однажды последовал этому совету, после чего стал ходить в кино регулярно, и многие из его товарищей тоже стали гуда ходить, и искали они в кинотеатрах Сорё любовь.

Слово, которое описывает отношение Карстена и его сверстников к любви, это слово «застенчивость». Все эти истории про веселое времяпрепровождение в интернате — с буйными школьными балами, порнографическими открытками, ликером, презервативами и восемнадцатью розовощекими юнцами, которые дружно занимаются онанизмом в туалете площадью четыре квадратных метра, — очевидная мифология, во всяком случае, она не имеет никакого отношения к Сорё. Здесь не говорили о любви. Или, точнее: конечно же, о любви говорили, все буржуазное образование в каком-то смысле — сплошные бессвязные рассуждения о любви, но говорили о ней в тех словах, в которых воспевал ее Ингеманн, говорили о любви к родине и к природе Сорё, которая словно создана для поклонения. Но любовь, отфильтрованная через Ингеманна, родину и природу, становится несколько пресной, так что если мы зададим вопрос, что же эти мальчики действительно знали о любви, то ответ будет «очень, очень мало». Конечно, никто не сказал, что обязательно нужно знать о любви, сам я склоняюсь к тому, что гораздо лучше пользоваться интуицией, если, конечно, есть такая возможность. Но вот как раз с возможностями и была загвоздка — в Сорё с ними было не очень хорошо. Отчасти это объяснялось рядом правил и ограничений, согласно которым в школу не принимали девочек, а те вечера, на которые приглашали старшеклассниц из других городских школ, заканчивались в строго определенный час, алкоголь был запрещен, время, отведенное на приготовление уроков, не положено было сдвигать и так далее, и так далее. Но это еще не всё, самые важные правила, неписаные и несформулированные, и, возможно, даже существующие только в подсознании, мальчики соблюдали сами. Согласно этим правилам тему любви затрагивать нельзя, ну разве что в анекдотах, которые ничего не проясняли, а скорее наоборот, запутывали, и в итоге бремя любовных сомнений обитатели Академии несли с улыбкой, или, во всяком случае, стараясь не подавать виду.

В кино Карстен ходил один, да и его товарищи тоже, и даже если по пути туда он шел вместе с кем-то, то назад всегда возвращался в одиночестве, чтобы ничто не мешало ему побыть наедине со своими беспокойными чувствами, которые представлялись ему исключительными, и одновременно возвышенными и постыдными. Нечто похожее он чувствовал, когда — по возможности, тоже в одиночестве — читал современные книги, которые в школе не проходили. На уроках читали лишь роман-пособие по любовному и социальному бессилию под названием «Йорген Стайн», представлявший собой, по мнению и учеников, и учителей, исключительно правдивое изображение молодежи. Но Карстен знал, что существует и другая литература. Когда он оказывался в Копенгагене, ему не раз в киосках попадался на глаза журнал «Секс и общество», но про этот журнал гости Амалии и большинство других знакомых говорили, что он порнографический и низкопробный, поэтому он никогда его не покупал. Возможно, он и не нашел бы в нем для себя ничего особенного. Карстен и его сверстники читали то, что читали, и чувствовали то, что чувствовали, не потому что не было других книг или других чувств, но потому что их сердцу гораздо ближе были Х. К. Браннер, экранизации Киплинга, новеллы Карен Бликсен и книги про индейцев Фенимора Купера, и все эти произведения описывали рыцарскую любовь предыдущего столетия.

Подобные романтические пристрастия были распространены и во всей Дании, не думайте, что так мечтал только Карстен в Богом забытом Сорё. Я вспомнил об этом лишь потому, что это полностью соответствует настроениям многих датчан той весной, когда в Академии решили отпраздновать Иванов день — отпраздновать так, как это было принято во времена Ингеманна. В эти же дни начальник копенгагенской полиции (один из друзей Амалии), вся датская полиция, Фолькетинг и Верховный суд дружно решили пренебречь конституцией, закрыть на нее глаза, и арестовать датских коммунистов, в том числе коммунистов — членов Фолькетинга[56], и если я говорю тут об этом событии, то не потому что оно тогда имело какое-то значение для Карстена, на самом деле он даже не заметил его, но позднее, гораздо позднее, оно сыграет свою роль в его жизни, и поэтому я и упомянул тут об этом.

Причин тому, что Академия, то есть ректор, приняли решение устроить праздник, было несколько. Одной из них была немецкая оккупация страны. Иванов день даст возможность, собравшись вместе, попев датские песни и прочувствовав народный дух, вспомнить о датской идентичности. Другая причина, возможно, состояла в том, чтобы с помощью этого празднования оживить старую традицию, а в те годы как учителя, так и ученики с большим воодушевлением относились к традициям, охотно погружаясь в глубь времен, далеко-далеко, в те дни, когда в форменных брюках не было карманов и когда еще был жив дух 1848 года и ценности были простыми и понятными, не то что нынешние, становившиеся все более и более расплывчатыми.

Об этом и говорит ректор в своей речи. Он выступает перед всеми учениками и преподавателями, которые собрались на берегу озера Сорё, предваряя кульминацию вечера — прогулку на лодках. Он говорит, что сегодня вечером дух Ингеманна парит над водами, сегодня вечером мы обращаемся к классическим вершинам датской культуры. Затем весельные лодки отчаливают от берега. Они разукрашены зелеными ветками, цветами и яркими фонариками, а их экипажи вооружены гитарами, лютнями, песенниками с латинскими и датскими песнями, а также непреодолимым желанием совершить самоубийство или погибнуть, как Перси Биши Шелли в волнах Средиземного моря. Луна поднимается над зеркальной поверхностью озера, над водой звучат студенческие песни прошлого века, звонкими голосами молодые люди убеждают себя в том, что будущее принадлежит им, и прославляют Женщину и Вино, о которых они знают лишь понаслышке.

Перед выступлением ректора и прогулкой на лодках всех угощали бутербродами, и ректор — вероятно, под влиянием охватившей его тоски по прошлому — распорядился подать пунш из фруктового вина. Карстен попробовал его, и, хотя пунш был некрепким, а Ингеманн, по всей видимости, назвал бы его «детским» и даже не прикоснулся бы к нему, на Карстена напиток подействовал. И подействовал вот каким образом: выпив первый, а потом и второй стаканчик, Карстен, который вообще-то редко произносил речи, почувствовал потребность выпить «Э-э-э, за дам!», и все с восторгом подняли свои стаканы за нескольких учительских жен и тех шестерых школьниц, которым отцы не разрешили уходить в плавание, потому что через час они должны быть дома. Преисполнившись энтузиазма от того, что его тост всем понравился, Карстен быстро выпил еще четыре стакана, и после четвертого ему показалось, что верхнюю, съемную часть его черепа кто-то поднял, и из его разгоряченной головы вверх поднялось нечто среднее между фейерверком и пышным украшением из перьев. Чтобы никто не помешал ему спокойно наслаждаться этим головным убором, он после речи ректора садится в лодку, отталкивается веслом от берега и в одиночестве плывет по озеру, но другая причина его поведения, как и поведения его товарищей, — потребность переживать душевные волнения в одиночестве, и Карстена, скользящего на лодке в лунном свете, окружает то самое огромное, невыносимое одиночество.

Над озером разносится многоголосное пение, сентиментальные песни для одного голоса под аккомпанемент лютни и крики с дальнего берега озера, где как раз сейчас разжигают костры. В это время лодка Карстена проплывает мимо островка, заросшего тростником. На островке обнаруживается белокурая девушка с невероятными ярко-голубыми — даже в свете луны — глазами. Карстен совершенно не готов к такой встрече, так что он не успевает отреагировать так, как можно было бы от него ожидать. Он не успевает почувствовать смущение, желание побыстрей оказаться подальше от нее, или же сказать «добрый вечер», или же сделать вид, что ее не существует, или же провалиться сквозь землю или прыгнуть в воду. Вместо этого он впадает в какое-то оцепенение, он парализован и восхищен, он медленно огибает заросли тростника, сначала один раз, а потом другой, и при этом в полном молчании не сводит взгляд с девушки.

Конечно же, это Мария Йенсен, и в эту минуту между нею и Карстеном метр темной воды и целая пропасть. Пропасть эта существует потому, что он из богатой, а она из бедной семьи, и он усвоил, что надо остерегаться таких девушек, как она, а она усвоила, что надо остерегаться вообще всех мужчин, и к тому же он несколько дольше, чем она, учился в школе, кроме того, дистанция между Кристансхауном и Странвайен огромна, и еще его научили, в том числе и в Академии, держаться подальше от сверстников без образования, а Мария привыкла на всякий случай первым делом бить, а потом здороваться. Кроме этого, имелось множество других, не менее убедительных причин, по которым эту пропасть невозможно преодолеть, и тут, когда Карстен в третий раз отправляется вокруг зарослей, Мария говорит:

— Эй, парень, у тебя там не найдется места для моих марлендитриховских ног?

Карстен внезапно приходит в себя, словно всплыв со дна на поверхность, подгребает к ней, и Мария забирается в лодку. Юбка ее промокла насквозь, потому что к островку она брела по воде, а щеки ввалились от голода, потому что она давно не ела. Дальше они плывут вместе.

На берегах озера уже видимо-невидимо костров, а с других лодок доносятся проникновенные мелодии. И вдруг Карстен встает и начинает петь. Ему с большим трудом удается сохранять равновесие, и в обычных обстоятельствах он никогда бы не решился петь соло, и уж совершенно исключено, что он запел бы, стоя перед девушкой. Но он все еще пребывает в состоянии, похожем на транс, и он только что выпил пунша, и вообще его отобрали в школьный хор, который уже дважды ездил на гастроли в Южную Ютландию, так что сейчас он все-таки запел бессмертный текст Ингеманна:

Таится океан на дне души,

Но стынет он на холоде земном.

Какая-то лютня вдалеке подхватывает тональность и аккомпанирует ему, когда он продолжает:

Сокрытый словно под надгробием, в тиши

Он не оттает в солнце золотом.

Все лодки замирают и слушают его.

И вот наступает звездный час Марии. Сидя на банке, она своим чистейшим сопрано начинает петь хорошо известную в Кристиансхауне, Вестербро и Аннебьерге песню:

Таити — Рай земной, ху-ху,

Я мыслями туда спешу.

Невидимые слушатели по берегам затаили дыхание. Мария как будто снова оказалась на сцене, как и ее отец Адонис, и обратив лицо к огромному прожектору — луне, она продолжает:

Там птицы строят свои гнезда,

Волшебные цветы любви растут.

Проследовав мимо других лодок, они направляются к центру озера.

Так вот они и плывут по озеру, и для тех, кто наблюдает за ними с берега, они, скорее всего, просто мальчик и девочка, катающиеся на весельной лодке по озеру Сорё. Но для нас все не так просто, нам в первую очередь важно, что встретились желания и надежды двух общественных классов, и то, что они сейчас оказываются в одной лодке, объясняется этими надеждами и тем, что так уж устроена Дания. Я имею в виду, что складывается целый ряд обстоятельств, чтобы они сейчас вдвоем вообще исчезли из виду, и среди этих обстоятельств и то, что никто из учителей не окликнул их, хотя их конечно заметили, и то, что Карстен напился пунша и никто не помешал ему уплыть одному, и то, что у Марии хватило духу добрести до этого заросшего островка и заговорить с мальчиком в лодке, и то, что она сбежала из Аннебьерга, потому что в глубине души не могла совместить желание быть маленькой девочкой и понимание того, что в этом мире можно выжить, только если ты тверд, как мальчик, и то, что ей удалось продержаться одной больше месяца, скитаясь и воруя, как ее предки, и то, что Карстену хотелось остаться наедине со своими чувствами, и то, что он вместе со всей школой вспоминал в этот вечер Ингеманна, — все это достаточные основания для того, чтобы Богатый мальчик и Бедная девочка, то есть Карстен и Мария, встретились здесь, и встреча эта неотделима от своего времени — весны 1941 года.

Карстен неторопливо гребет, потом перестает грести, и лодка дрейфует, потом снова гребет, иногда они что-то говорят, а иногда молчат, а потом снова обмениваются какими-то фразами. Они плывут, берега отдаляются, они сидят на своих местах и в то же время становятся все ближе и ближе друг к другу. Карстен не обращает внимания на какие-то грубые слова девушки и ее непосредственность, и на то, что она сморкается прямо в воду, а она не обращает внимания на его аккуратный пробор и преувеличенную вежливость, и оба они с каждым ударом весел все дальше и дальше уходят от своих предрассудков, пока им не начинает казаться, что они знакомы уже много лет.

Они ни разу не коснулись друг друга и под конец даже перестали разговаривать. Когда Карстен причалил к берегу, на востоке занималась заря.

Ни он, ни она не пытаются осознать происходящее, и поэтому даже не предпринимают попыток договориться о следующей встрече. Они расстаются, так и не узнав имен друг друга.

Год спустя Карстен получил аттестат об окончании Академии. Пребывание в Сорё закончилось, и ему, как и всем его одноклассникам, пора было возвращаться домой. После торжественного собрания, речей, вручения премий за прилежание и обязательных песнопений школа за несколько дней опустела. Но Карстен никуда не уехал. Он ничего не говорил часовщику и его родне, хотя было понятно, что они ждут его отъезда со дня на день. В течение недели он каждый день отправлялся бродить по Сорё и в первую очередь по дорожкам вокруг Академии. На нем был костюм, который ему, как и всем остальным, сшили по случаю выпуска, но надевал он его лишь потому, что ему больше не положено было носить школьную форму. На самом деле он, конечно же, предпочел бы свою прежнюю форму. Карстен был человеком привычки, он считал себя «академистом». Он не мог представить себя без одежды или в смокинге, или в чем-то другом, кроме рубашки, жилета и пиджака с форменными пуговицами Академии с изображением птицы Феникс.

Карстен остался в Сорё, чтобы как-то противодействовать внутреннему распаду. Он не мог смириться с гнетущей мыслью о том, что весь его мир расползается на части и связь между его фрагментами теряется. Он никак не мог осознать, что больше не имеет никакого отношения к школе, к парку, к актовому залу и к огромной заглубленной в пол ванне, где всем полагалось купаться раз в неделю. Если бы в Сорё нашелся человек, которому он мог бы довериться, то он бы объяснил, что здесь он узнал про вечные ценности, про значение личности и про единение людей, а теперь даже сообщество учеников Академии растворяется на глазах, знакомые лица исчезают, а на следующий год все начнется заново и будут приветствовать новичков, а его здесь даже не вспомнят, несмотря на то, что он получил высшие оценки по всем предметам и собрание сочинений Вольтера в награду за прилежание. Но ему совершенно не с кем было обо всем этом поговорить, и, хотя вокруг него было полно людей, он чувствовал себя совсем одиноким, и вместо собеседника ему приходилось говорить с самим собой и бормотать что-то неразборчивое себе под нос, в то же время бодро шагая и представляя себе, что его слушает призрачная, нереальная девушка со светлыми волосами и голубыми глазами.

Он совсем не думал о будущем, он просто не мог смириться с тем, что Школьные годы и Юность закончились и что Жизнь и Ответственность с предвкушением подкарауливают его за углом. Ему хотелось остаться здесь, в этом защищенном мире, где он знал всех в лицо, понимал, что истинно, а что ложно, и где все время был неотделим от Народного духа, Культуры и островка, заросшего тростником. Через пять дней за ним приехал большой автомобиль, который в далеком прошлом привез его сюда, и Карстен укрылся в глубине парка, издалека наблюдая, как Глэдис ищет его, и звук ее голоса казался ему отголосками его детства. Он так и не вышел из парка, и поздно ночью она ни с чем уехала в город.

На следующий день девушка с озера заставила его вернуться в Копенгаген. Нет, она не говорила с ним и не приходила к нему. Но, видимо, она оказалась кем-то вроде сирены наоборот, воспоминание о ней подсказало ему, что, если он хочет увидеть ее вновь, ему необходимо сдвинуть себя с места и для начала вернуться домой.

Карстен отправился в Копенгаген на поезде, потом проехал на трамвае через весь город, с неприязнью и смутной тревогой оглядывая улицы, заполненные немецкими солдатами, и городские памятники, обложенные кирпичами для защиты от бомбежек. Амалия встретила его у въезда в парк, там, где она прощалась с ним, и точно так же, как и тогда, пожала ему руку. Этим рукопожатием она пыталась сообщить, что да, я прекрасно помню, что у нас с тобой было, мой малыш, но годы идут, теперь ты вырос, ты высокий, широкоплечий, носишь костюм, и все у нас впредь будет так, как было всегда. После чего она предоставила его самому себе. Не потому, что ей нечего было больше ему сказать, напротив, больше всего на свете ей хотелось отвести его прямо в спальню, уложить в постель, прижать к себе и стереть все те годы и события, которые сейчас, в эту минуту, отделяли их друг от друга. Но она взяла себя в руки и не стала этого делать, поскольку материнское чутье и прозорливость подсказывали ей: сейчас следует оставить его в покое, дабы потом было проще разговаривать с ним о том, что всегда было самым важным, — их общих представлениях о будущем.

В последовавшие за этим дни Карстен стал осознавать, что повзрослел. Он медленно, с любопытством бродил по дому своего детства, где все было покрыто толстыми, но тем не менее прозрачными слоями воспоминаний, обнаруживая, что все осталось прежним, и при этом навсегда утрачено. Вилла была такой же большой, даже огромной, но все-таки она оказалась меньше, чем в его воспоминаниях. Тут все еще стоял запах каких-то неведомых цветов, но он как-то изменился и теперь вызывал в памяти запахи древесной стружки и дегтярного мыла в общем банном помещении его школы.

Чувства Карстена в эти дни очень напоминали всё то, что он уже переживал в Сорё. Именно из-за этого он задержался там на неделю — он вдруг осознал, что время неумолимо. Не исключено, что какой-нибудь другой человек взглянул бы на белую виллу другими глазами, но Карстена нам не изменить. Его здесь встретили — вздыхая и жалуясь, и одновременно молча и подавленно — следы минувших дней и боль от понимания, что дни эти никогда не вернутся, что они прошли, забрав с собой его детство, которое теперь, в эти минуты, стало казаться ему спокойным, убаюкивающим плаванием по морю беззаботности. Эта тоска по вымышленному прошлому останется с Карстеном на всю жизнь и со временем превратится в светлую, едва уловимую печаль. Отчетливая боль чувствовалась лишь в первые несколько дней после возвращения. Потом ей на смену пришло нечто иное — какое-то особое чувство невесомости. Карстен не знал, что такое же чувство испытывали его одноклассники и тысячи других выпускников по всей Дании. Как раз в эти дни все они сделали одно открытие — они ничего не весят. Они просыпались утром после пирушек по поводу окончания школы в полной уверенности, что сейчас умрут. Страдая от смертельного похмелья, они думали, что теперь навечно забальзамированы алкоголем, и тем не менее поднимались с постели, вставали на ноги, и тут замечали, что они бодры и подвижны, и не просто в хорошей форме для таких-то, как они, мумий, но полны жизни и, как бы точнее сказать, — свободны? Никакой ответственности, никого начальства и никаких обязательств. Казалось, они внезапно стали взрослыми, так, как это бывает в мечтах, перешагнули все границы навстречу Свободе — и это чувство свободы приподнимало их над землей, нарушая закон гравитации и отрывая от родителей.

Хотелось бы добавить, что ощущение это отрывало их и от действительности, ведь оно, конечно же, представляло собой не что иное, как вакуум, пустоту, турбулентность, которые на некоторое время создавали иллюзию парения. Для Карстена эта иллюзия длилась совсем недолго, меньше, чем для других. Ему казалось, что он подпрыгивает на месте, отталкивается ногой, повисает на секунду в воздухе, парит, а потом падает. В Дании сороковых годов так много несвободы, что свободу можно изобразить только как небольшой подскок.

Приземлился он на застекленной веранде, которая была пристроена к дому в его отсутствие, и, когда он зашел в этот сад с тропическими растениями и стеклянными стенами, в голове его мелькнула мысль о том, как его матери пришлось унижаться и на что ей пришлось пойти ради этой веранды, и только в самый последний момент ему удалось отогнать эту мысль — до того как перед его внутренним взором пронеслись сцены из детства, которые он наблюдал в спальне Амалии через проделанные Карлом Лаурицем в стене отверстия.

Возможно, именно для того, чтобы пробудить эти воспоминания, Амалия назначила ему встречу здесь, на веранде, возможно, чтобы создать нужное настроение, напомнив ему о прошлом, потому что, конечно же, говорить она собиралась о будущем. А оно повинуется закону всемирного тяготения, действие которого лишь ненадолго было приостановлено, — таково уж будущее Карстена, оно все равно что закон природы. Оно допускает небольшие девиации, но в целом никаких серьезных поворотов быть не должно. На первый взгляд, у него есть возможность выбора. Амалия сказала, что она так рада возвращению своего взрослого мальчика, одинокой женщине ведь нелегко живется в большом городе — это некоторый намек на зимний сад и на догадки Карстена о том, что именно живущая в Копенгагене одинокая женщина, то есть Амалия, должна была пережить, — но теперь ей будет легче, уже одно сознание того, что он здесь, того, что она будет каждый день его видеть (тут она украдкой взглянула на него, чтобы проверить, а не бродят ли у него в голове ужасные мысли об отъезде из дома), теперь она снова может чувствовать себя спокойнее, теперь она знает, что есть человек, то есть это он, ее дорогой сынок, который будет ухаживать за ней, если она снова заболеет. Карстен молчит и согласно кивает, и тут Амалия переходит к тому, о чем на самом деле все это время и шла речь. Она говорит, что да, мой мальчик, так уж устроено, что испокон веков для детей из солидных семей существуют только три сферы деятельности: армия, церковь и государственная служба. Она вопросительно смотрит на Карстена, но никаких вопросов у него на самом деле нет. Парение закончилось, он снова оказался на земле.

Он будет изучать юриспруденцию, конечно же, как иначе? Очень скоро он отправится в университет, но сначала надо как-то разобраться с одним вопросом: уже сейчас, в июле, вскоре после окончания Академии, его начала мучать мысль о том, как бы не потратить время зря.

Есть что-то невероятное, что-то непостижимое в представлении, что время материально, как тот натуральный кофе, который Карстен мог пить за завтраком, несмотря на оккупацию, потому что среди знакомых Амалии были люди, которым не составляло труда раздобыть все что угодно. Этот кофе тоже нужно было беречь и не проливать на белые вышитые скатерти, но это не так странно, как то, что нельзя напрасно расходовать время. Если меня удивляет эта мысль, то отчасти потому, что ведь время — не вещество, но в основном потому, что такое настойчивое планирование будущего Карстена представляется мне чрезмерным. Кажется, трудно найти убедительную причину, зачем Амалии давить на Карстена, а Карстену на самого себя, чтобы учиться, заканчивать университет и становиться знаменитым юристом. Я имею в виду, что Амалия уже давным-давно доказала, что не нуждается ни в чьей помощи. К вилле пристроили новую веранду, чердак забит мешками с кофе, в подвале вдоволь копченой свинины, а на полках лежат ряды бутылок с вином. Судя по всему, она никогда ни в чем не будет нуждаться. Не было и никаких моральных оснований, чтобы Карстен загонял себя, как лошадь на бегах. Однако никто, кроме самой Амалии, не осознавал, что положение ее изменилось. Она сохранила своих друзей дома и даже увеличила их число. Но она больше не занималась с ними любовью, или во всяком случае почти не занималась. Медленно и исподволь она использовала свою власть над мужчинами, делая так, чтобы им все сложнее и сложнее было попадать в ее спальню, и, наконец, она полностью закрыла туда доступ. При этом она сохранила свое влияние, она стала вдумчивым, незаменимым советчиком, собеседником, врачевателем душ, подругой и философом — кем угодно, только не той, кем она была раньше, а именно проницательной, мудрой проституткой.

Она продолжала общаться со старыми друзьями, к ней по-прежнему приходили биржевой маклер и профессор, и круг ее друзей даже расширился за счет известных личностей, таких как, например, эпатажный архитектор и журналист Поуль Хеннингсен. И до самой своей смерти к Амалии приходил премьер-министр Стаунинг — чтобы отдохнуть душой и попросить то об одном, то о другом, и она не отказывала ему ни в чем, за исключением того одного, что она никогда или почти никогда никому теперь не предоставляла.

Но все это она скрывала от Карстена, она просто ничего ему теперь не рассказывала. По ее словам, жизнь ее была тоскливой и полной страданий, и именно это представляется весьма странным. Потому что она отнюдь не одинока, в это время в Дании полно обывателей, которые высунув язык и размахивая кнутом, подгоняют своих детей на пути в будущее, чтобы они получили образование и добились большего, чем их родители.

Не поймите меня превратно, я знаю, что у многих родителей есть такая мечта, и она вполне осмысленна, потому что сами они — дворники, сапожники, рабочие судоверфи, и они хорошо помнят и голод, и тридцатые годы, и прежние времена, и рассказы об эпидемиях холеры в девятнадцатом веке, а потому боятся нового экономического кризиса и того, что их вместе с детьми и страной поглотит нищета, как в свое время это произошло с Анной и Адонисом в Кристиансхауне. Но так чувствуют не все и даже не большинство. Большая часть тех, кто подгоняет своих детей, это люди, которых вполне можно назвать обеспеченными, у них все в порядке, и, казалось бы, голова их должна быть достаточно свободна от забот о хлебе насущном, чтобы не ограничиваться мыслями о карьере в армии, в церкви или на государственной службе. Но они об этом не думают, они действуют, как Амалия, так или иначе, почти как Амалия, и мне это совершенно непонятно.

Амалия знала, как и положено матери, какими аргументами следует воздействовать на Карстена. Она рассчитывала на его чувство вины, на любовь к ней и его страх зря растратить время, и он внимательно к ней прислушивался. Он решил устроиться в Департамент статистики, и его тут же приняли на работу, потому что его выпускные оценки и с точки зрения статистики, и во всех других отношениях были впечатляюще высоки, к тому же он всем своим видом внушал доверие, демонстрировал уважение к вышестоящим и при этом производил впечатление самостоятельной личности — все это возможно, только если ты с самого детства впитал культуру Датского Чиновничества.

Рабочий день Карстена начинался в 7.30 утра и заканчивался в 16.00, и это означало, что оставалось время для еще одной работы, день еще не закончился, можно было еще раз засучить рукава и хорошенько потрудиться до восемнадцати часов — до вечерних занятий в центре города. И тут Карстен сделал то, о чем он никогда не смог бы рассказать матери, — он устроился на работу посыльным и стал ездить на велосипеде. Амалия не смогла бы с этим смириться, она говорила Карстену, как и когда-то Карлу Лаурицу, что надо говорить не «ходить на работу» — мы ведь не знаем, что такое «работа», надо говорить «ходить в контору».

Тем временем начались занятия в университете.

Обучение на юридическом факультете начиналось с курса философии, экзамен по которой положено было сдать всякому обучающемуся в Копенгагенском университете. Этот курс призван был познакомить студентов с основами всех наук и Вечными истинами, на которых строилось обучение и в Академии Сорё, и все эти знания пытались привить студентам, то есть Карстену и всем его сокурсникам, заставляя их изучать формальную логику и психологию, и в первую очередь бесподобный труд «Краткий обзор истории новейшей философии» профессора и доктора философии Харальда Хёфдинга. Самые свежие ссылки в этой книге относились к девятнадцатому веку, подтверждая тем самым представление, которое Карстен усвоил еще в Сорё, что прошлое и в первую очередь девятнадцатый век — лучше, более того — значительно лучше, чем нынешнее время. Экзамен он сдавал самому профессору, который все время его ответа неустанно давил воображаемых ночных бабочек на столе. Карстену достался вопрос «Подсознательное», и отвечал он на него как положено, в том смысле, что подсознательное похоже на айсберг, у которого лишь малая часть находится над поверхностью, а остальное в глубине, и профессор благосклонно кивал, а потом поблагодарил его и сказал, что он может идти, и, пожалуйста, пусть он быстро закроет за собой дверь, чтобы в комнату больше не залетали эти противные насекомые.

Как уже говорилось, студенты после курса философии должны были представлять себе основы наук, вероятно, увидеть их где-то далеко на горизонте, но тем не менее прикоснуться к ним, и Карстен вполне с этим справился. Ему казалось, что он увидел юриспруденцию, конечно, она была где-то далеко, но напоминала ему здание Копенгагенского суда, внушительное, заставляющее вспомнить о Древней Греции и Риме, и при этом в нем было что-то одновременно пугающее и вечное, покоящееся на мыслях, высказанных Монтескье в восемнадцатом веке о том, что Государство строится на законодательной, исполнительной и судебной власти, и последняя представлена в нем судами, и они на сто процентов независимые. Мысль о независимости имела для Карстена особое значение. Он, конечно, прекрасно знал, что правовая система — часть общества, но при этом у него не было никакого сомнения в том, что она стоит над ним. И даже выше, как он чувствовал, стоит юриспруденция, которая напоминает математику, латинскую грамматику и классическую античность тем, что ее предметом также являются вечные истины, ему представлялось, как на первом курсе, так и позднее, что юристы, как и математики с философами — будем откровенны, — являются высшими существами, которые обитают в более разреженных сферах, где все хорошо видно на большом расстоянии.

Организация обучения в университете полностью подтверждала это представление. Во главе всего стояли профессора, которых никто почти никогда не видел. Студенты старших курсов рассказывали, что они в свое время слышали от других студентов старших курсов, которые в свою очередь тоже слышали от предыдущих старшекурсников, что эти профессора когда-то в далеком прошлом, в полупустых аудиториях, читали лекции, в которых они азартно продирались сквозь непроходимые джунгли юридических тонкостей и, в конце концов, обнаруживали, что нет никакой возможности успеть пройти всю программу и что они уже много месяцев назад потеряли последнего слушателя. После чего они удалялись от суеты и тяжких учебных обязанностей и погружались в состояние, которое Карстен считал возвышенным научным молчанием и которое они нарушали лишь в исключительных случаях. Догадайтесь, ради чего! Нет, вы не отгадали, вовсе не для того, чтобы сделать достоянием общественности результаты своих научных изысканий, — с XIX столетия в Дании в области права не появилось ни одного заслуживающего внимания исследования. Они публиковали объемные, дорогие и обязательные для университетских курсов учебники, в которых вели друг с другом ожесточенную полемику и благодаря которым получали регулярный и ощутимый дополнительный заработок.

Таким образом на юридическом факультете образовалась пропасть между студентами, которые стояли на земле, или, точнее, ползали по ней, и профессорами, которые принимали экзамены и определяли очертания юриспруденции, представлявшейся Карстену в виде невесомого воплощения здания городского суда. Мне же вся эта юриспруденция больше напоминает какой-то мыльный пузырь, оторвавшийся от общества еще в XIX столетии или вообще в Средние века. Конечно же, возникшую пустоту нужно было чем-то заполнить, и труд по строительству лестницы, ведущей в храм права, взяли на себя частные менторы. Этих людей, которые давно стали мифическими фигурами, уже тогда, понизив голос, называли какими-то нелепыми наростами на прекрасном древе юриспруденции, и должен признать, что так оно, черт возьми, и было. Среди них встречались вечные студенты, бывшие студенты или незадачливые адвокаты с сомнительной репутацией. У каждого из них имелись свои странности, и даже крайне терпимому Карстену они напоминали экспонаты Зоологического музея, поблизости от которого, на Сторе Каннике-стрэде проходили занятия. Но кое-что у них было общим и ни у кого не вызывало насмешек, и вызвало бы уважение где угодно, пусть даже на стене в музее или в виде заспиртованного экспоната. Всех их сближали фантастическая память, удивительное чутье и желание заработать. Учебники они знали наизусть, могли говорить без остановки, бойко сыпать цитатами, и время от времени сообщать, что следует перевернуть страницу, — они всегда точно помнили, когда пора переходить на новую страницу учебника. Или же они могли задать какой-нибудь вопрос, например «каковы границы гражданского права?», после чего процитировать все те места в тысячах параграфов, где речь идет об этих границах. Но их отличала не только замечательная память, они умели зарабатывать, они были коммерсантами, торговцами, арендовали частные и дешевые помещения для занятий, требовали со студентов оплату за месяц вперед и отказывались — как подсказывало им их юридическое чутье к вопросам налогообложения — выписывать квитанции. Из-за жесткой конкуренции между ними менее хваткие были выдавлены во мглу военного времени, а те, кто остался, — чудаковатые, но толковые педагоги, которые всегда посылали на экзамены наблюдателей и, обладая завидной интуицией, позволявшей предвидеть то, что снизойдет свыше, демонстрировали почти провидческую способность предсказывать экзаменационные вопросы.

Один из этих менторов сыграл в жизни Карстена заметную роль, звали его Тюге Любанский, и он преподавал гражданское право. Не думаю, что отношения этих двоих можно было назвать дружбой, все отношения Карстена с другими людьми предполагали дистанцию и вежливость, правильнее было бы сказать, что они с Любанским стали приятелями. К их знакомству имел отношение еще один человек, и появился он в самом начале, во время первых занятий с ментором в помещении Юношеского христианского общества на улице Сторе Каннике-стрэде. Снаружи палило солнце, стояла удушливая жара, а перед Карстеном сидела одна из немногих студенток на всем факультете — волосы ее были заплетены в две тяжелые светлые косы, между которыми, словно дыра, сиял затылок. Это очень мешало ему сосредоточиться и о чем-то ему напоминало, отвлекая внимание от лежащей перед ним книги, в которую переплетчик вставил чистые листы, сотни чистых страниц, ожидающих его заметок, которые Карстен не делал, потому что обнаружил, что девушка, несмотря на то что она вроде бы и не оборачивается, одаривает его взглядом, который в то время назвали бы «лучезарным». И тем не менее именно в этот момент Карстен впервые по-настоящему слышит голос Любанского. Трудно сказать, почему это происходит именно в это мгновение, но так уж получилось, что девушка вдруг перестает существовать, а все внимание Карстена оказывается захвачено ментором — его проникновенным голосом, независимыми взглядами и той явной толикой безумия, с которой Любанский в течение лекции снова и снова приближался к теме границ юридического мышления, и Карстена впервые посетила мысль, что, возможно, даже у самых мудрых людей нет ответов на все вопросы. Когда занятие закончилось, он остался на месте, неподвижно уставившись на доску, с которой ментор стирал написанное. И вдруг Карстен заметил, что сидевший рядом с ним молодой человек тоже никуда не ушел, и повернувшись к нему, увидел своего школьного товарища, Мальчика-из-актового-зала. Карстен долго изучал его, желая убедиться, что это действительно он, что на его лице отсутствуют страшные следы той венерической болезни, которой его в свое время наградили сплетники. Но молодой человек выглядит здоровым, бодрым и полным юношеской энергии. Карстен ощутил какое-то приятное щекотание в животе от того, что вновь оказался рядом с этим неугомонным щуплым мятежником, предвкушая его провокационные речи — пусть он их пока и не слышал. Вскоре Любанский подсаживается к молодым людям и начинает рассказывать анекдоты и истории из ночной жизни Копенгагена, демонстрируя свое презрение к юридическим институтам, и каким-то образом они уже оказываются за столиком в кафе, пьют эрзац-кофе со слоеными булочками (думаю, за счет Карстена) и говорят, и говорят, а лето между тем проходит, наступает осень, а потом зима и снова весна. Карстену их разговоры запомнились как нескончаемое словесное опьянение.

Оказалось, что Мальчик — коммунист, ну конечно же, он коммунист, Карстен с удовольствием отмечает, что его старый знакомый всё так же во всем отличается от большинства. Но это еще не все, вскоре он рассказывает им, что участвует в Сопротивлении, и с детским восторгом демонстрирует Карстену и Любинскому свои фальшивые документы, подпольные газеты и украденный немецкий «парабеллум», такой тяжелый, что он может поднять его только двумя руками, и такой большой, что кажется, под его исландским свитером скрыта чудовищная опухоль. Любанский, конечно же, не остается в долгу, он тоже пытается обозначить свои границы и с неприкрытым презрением рассказывает об удалившихся от мира профессорах университета, о юристах-коллаборационистах, об адвокатской жизни, суровой и скверной, но отражающей реальность. В какой-то момент он рассказывает, как министр юстиции Туне Якобсен и президент Верховного суда Троэльс Г. Йоргенсен в 1941-м и 1943-м содействовали немцам при арестах трехсот-четырехсот коммунистов, продемонстрировав, что датская полиция, несмотря на свою небольшую численность, способна на проведение успешных операций не хуже других, и рассказывая об этом, Любанский с издевкой ухмыляется, подчеркивая тем самым, что это, конечно, вопиющее злодеяние, но такова уж жизнь.

Эту историю Карстен не забыл. Несмотря на все остальные истории и циничные шутки Любанского, это событие прочно запечатлелось в его душе. Отчасти еще и из-за того, что Любанский упомянул имя Луи фон Коля. Карстен вспомнил, что это один из тех людей, которые навещали Карла Лаурица незадолго до его исчезновения. Во всяком случае, история эта зародила в душе Карстена первые, робкие сомнения в торжестве правосудия, Верховном суде и буржуазных ценностях, и каким-то образом рассказ Любанского перекликался для него с проведенными в одиночестве днями в Академии Сорё после выпускных экзаменов, вызывая какое-то неясное, необъяснимое разочарование.

Во время этих вечерних и ночных разговоров после занятий, в погруженном во тьму городе, Карстен всегда сидит между своими собеседниками. С одной стороны от него Мальчик увлеченно говорит о Сталине, Тысячелетнем царстве, мировом коммунизме и борьбе русских против нацизма осуждая политику сотрудничества с немцами, короля и коллаборационистов, а с другой стороны стола сидит Любанский, который во всем с ним согласен, да, это аморально, черт возьми, но вместе с тем это реалистическая картина мира, и не заказать ли нам еще кофе с булочками? Карстен на этих их заседаниях обычно ничего не говорит, он внимательно слушает, но особенно в разговоре не участвует, просто потому, что ему нечего сказать. Та действительность, о которой говорят Мальчик с Любанским, знакома ему по этим разговорам и только по ним, в остальном его жизнь состоит из службы в Статистическом управлении, работы посыльным, гражданского права, ужинов с матерью и тяжелого беспробудного сна. Да у него и нет никакой надобности что-либо говорить, он очарован этими уверенными в себе интеллектуалами, их знаниями, их взглядами, их энтузиазмом, идеализмом и цинизмом. При этом он не может избавиться от ощущения, что сам так мало может и так мало знает, он чувствует себя каким-то насекомым, которое сидит где-то в темноте, наблюдая, как сияют другие, а у него даже нет сил вспорхнуть и приблизиться к свету. Все это время, вроде бы и недолгое, хотя на самом деле прошло, вероятно, несколько лет, Любанский с Мальчиком были его идеалом, точно так же как прежде идеалами для него были отец, мать и ректор Роскоу-Нильсен, с той лишь разницей, что эти два парня в аудиториях Юношеского христианского общества играли роль искусителей, их речи и их взгляды, похоже, были адресованы именно ему, и они подводили его к границам, которые ему очень не хотелось пересекать.

В эти годы Карстен ко многим людям относится как к образцам для подражания, потому что так уж он воспитан, он усвоил, что надо учиться у тех, кто служит примером. Будь на то воля Амалии, мир Карстена состоял бы из тех немногих, на кого смотришь снизу вверх, — гениев, и множества других людей, кого презираешь и боишься, — рабочих, торговцев в табачных лавках или безработных. Но мир Карстена не столь прост, и не все в его жизни так, как хотелось бы Амалии. Есть в его душе мечты о нежности, которые не понравились бы Амалии, и одна из них связана с девушкой с озера в Сорё, и девушка эта не образец для подражания и не объект презрения, она что-то третье, неопределенное, то, что с каждым днем становится все ближе и ближе.

Однажды Мальчик не явился на занятия, и случилось это впервые. Он не пришел и на следующий день, и через день тоже. Его искали, обзванивали всех кого могли, его заплаканные родители пришли на Сторе Каннике-стрэде и расспрашивали его сокурсников, но никто ничем не мог помочь. А потом Карстен вспомнил имя на одном из его фальшивых удостоверений личности. Так его и нашли, точнее, нашла его девушка с косами. Она обошла все больницы, называя то имя, которое запомнил Карстен, пока не оказалась в лазарете на Нюеландсвай, где ей сообщили, что Мальчика похоронили накануне. В состоянии прострации она вернулась в город и, придя на занятия, сообщила всем, что Мальчика нет в живых.

Он погиб во время неудачной ликвидации осведомителя. Планировалось, что Мальчик подойдет к двери квартиры, позвонит и, когда тот откроет дверь, выстрелит в упор. Так обычно делали и так бы оно и случилось, но, конечно же, Мальчик отверг проверенный путь, он решил поиграть с опасностью, открыто фланируя перед домом доносчика, чтобы щегольнуть своей храбростью, «парабеллумом» величиной с тыкву и верой в победу мирового коммунизма, пока осведомитель не открыл окно и, неспешно прицелившись, не застрелил его. Девушка рассказывала медленно, губы ее на фоне бледного, застывшего как маска лица с трудом складывали фразы, и было видно, что и она, ни разу прежде не перемолвившаяся с Мальчиком ни словом, сидевшая несколько лет к нему спиной, глубоко потрясена обаянием, исходящим от людей, которые искренне верят в свое дело и ради всех нас готовы целиком ему себя посвятить. Излив душу перед этими людьми, с которыми она никогда раньше не говорила, но сердце которых, как она чувствовала, Мальчик завоевал, она разрыдалась, и занятия уже не могли продолжаться. Поддавшись всеобщей растерянности и внезапно возникшему чувству общности, Любанский подошел к столу Карстена и, понизив голос, стал что-то сбивчиво говорить о жизни, смерти, религии и мире, который суров, но справедлив, и хотя у Карстена кружилась голова, как если бы он потерял много крови, голос Любанского в какой-то момент, как и много раз прежде, пробился в его сознание, и он почувствовал, что этот человек, прекрасный педагог, ментор и знаток гражданского права, внезапно потерял контроль над собой. Утирая слезы, он с раскаянием и одновременно со злорадством рассказывал, как он использовал средства своих клиентов, а почему бы и нет, говорил он, ведь они просто лежат у них на счетах, и да, это, конечно, неправильно, но так уж устроен мир.

И тут Карстен не выдержал и бросился прочь из аудитории. Выйдя на Сторе Каннике-стрэде, он устремился напрямик через центр города, мимо кирпичных саркофагов, скрывавших памятники, в сплошном потоке велосипедов, газогенераторных автомобилей, внезапных окриков и выстрелов, а сердце его бешено билось, не в силах принять смерть Мальчика и откровения Любанского. Подходил к концу июнь 1944-го, светило солнце, люди вокруг Карстена озлоблены, скоро начнется общенациональная забастовка, но Карстен ничего не замечает, он полностью погружен в себя и, пребывая в каком-то трансе, бредет в неизвестном направлении. Нельзя сказать, что он думает, скорее, он что-то ищет, и ищет он то, что я бы назвал высшим порядком. Для Карстена смерть Мальчика, признания Любанского, их ночные разговоры, последние дни в Сорё и события еще более далекого прошлого, когда исчез Карл Лауриц, складываются в одну картину — у него возникает страшное подозрение, что спокойная жизнь и порядок — это уже что-то недостижимое. И мысль его обращается не к религии, и не к Королю и Отечеству — все-таки это уже 1944 год, он ищет другое — здравый смысл среднего класса, глубоко укорененную датскую веру в то, что все, или почти все, люди на самом деле стремятся к одному и тому же, и хотят они спокойствия и порядка, постоянной работы, уважения к Народному духу, Культуре и Вечным ценностям. Карстен не считает, что кто-то должен насаждать эти ценности, ему представляется, что они должны возникнуть сами по себе, должны выкристаллизоваться в дискуссиях образованных людей, таких как Любанский и Мальчик, которые как раз сегодня предали его — один бессмысленной смертью, а другой бессмысленными признаниями. При этой мысли у Карстена на глаза наворачиваются слезы, и он, плачущий, бредущий под июньским солнцем по Ратушной площади, которая вдруг обрела сходство с воронкой от снаряда, потому что на ней спешно строят новое бомбоубежище, становится для меня символом того, как трудно было оставаться честным рядовым гражданином в Копенгагене середины двадцатого века.

Лишь оказавшись в Тиволи, он понял, где находится, но то, что он здесь оказался, определенно не было случайностью, и он сам это почувствовал. Что-то в аккуратных дорожках старого сада, его изящных павильонах, озере и в музыке Лумбю[57] напомнило ему о доме, об Академии Сорё и о том порядке, к которому он стремился. Бродя по посыпанным гравием дорожкам, он с наступлением сумерек почувствовал, как его обволакивает одиночество. Он прошел мимо Стеклянного павильона, где молодые люди отплясывали джиттербаг, — в отличие от него, вовсе не отягощенные, похоже, мировой скорбью, и вновь дал волю слезам и хорошо знакомому, вечному датскому чувству, повторяя про себя: «Почему же никто не любит меня, если моя душа так прекрасна и огромна, как океан». И раз уж речь зашла об океане, то он как раз подошел к озеру, и тут невольно обратил внимание на странное обстоятельство — многие важные события в его жизни происходят у воды. И действительно, когда он проходит мимо кондитерской, терраса которой полуостровом выдается в озеро, он видит ее за столиком.

Она сидела в глубине террасы, в легкой туманной дымке, ее охранял целый караул мужчин в синей рабочей одежде, расстегнутых на груди рубашках, с закатанными рукавами и татуировками на руках. Карстен замер на месте. Это была она, девушка с озера Сорё, и до нее было идти и идти, и на сей раз у него не было лодки, он был трезв и несчастен, и люди, сидящие рядом с ней, стали обращать на него внимание, люди эти — рабочие, по ним сразу видно, что рабочие, ему здесь нечего делать, все равно его никто не любит, все возможности, которых у него на самом деле никогда и не было, давно упущены, и пора ему убираться отсюда вместе со своим внутренним океаном. И когда он приходит к такому выводу, он уже идет в ее сторону. Он наталкивается на светильники, изобретенные другом Амалии Поулем Хеннингсеном, спотыкается о мраморные ступени, перерезает путь официантам, которые опрокидывают на него эрзац-пирожные и проливают фруктовое военное вино, он наступает на бесчисленные женские туфельки и пробивается через библейский град проклятий, ему вообще приходится многое претерпеть — и вот он стоит перед марлендитриховскими ногами. За его спиной весь ресторан приходит в движение, к нему с криками приближаются неприятности и над головой сгущаются тучи, но он не сдается, он знает, что наконец-то он что-то понял, что если где-то в этом мире еще есть порядок и справедливость, то это как-то связано с этой девушкой. Поэтому он раскланивается с татуированными кавалерами, официантами и возмущенными дамами вежливо и решительно, и в этом нет ни капли снисходительности или страха, а есть лишь огромное желание договориться на этот раз о встрече. И ему назначают встречу, на завтра, «примерно в это же время и в этом же месте, братишка», — говорит девушка. И тут до Карстена добегают официанты, его вышвыривают на улицу, и он парит посреди la bella notte[58], опьяненный счастьем.

Из-за этого ощущения счастья я и описываю их встречу, потому что в жизни Карстена в те годы было очень мало действительно счастливых событий, и поэтому следует вспомнить о той ночи. Но хотя Карстен тогда и решил, что добрался до конца радуги, это оказалось лишь ниточкой надежды, которая лопнула на следующее утро, когда в Тиволи разорвались несколько бомб, уничтожив Стеклянный павильон, американские горки и концертный зал вместе с оригиналами нот Лумбю, забросив горящий рояль через озеро в кондитерскую, сгоревшую ярким пламенем вместе с ожиданиями Карстена. Из окон Статистического управления он увидел дым, услышал грохот и понял, что идти теперь бессмысленно, ведь, конечно же, невозможно встретиться с девушкой в оцепленных солдатами руинах, к тому же он немного побаивался, и к тому же не может быть, что она придет, думал он, но тут он ошибся. Мария готова была встречаться с кем угодно и где угодно, если ей того хотелось, а ей очень хотелось встретиться с тем красивым мальчиком с прямым пробором и отчаянием во взгляде. Поэтому она проникла через оцепление и напрасно прождала Карстена в сгоревшей и все еще дымящейся кондитерской. Лишь около полуночи она сдалась и растворилась во тьме города.

Если не считать того случая, когда одна машина обогнала другую на Роскилевай, то Карстен с Марией встретились уже дважды, и, конечно же, будет и третья встреча, чему они сами никогда не удивлялись, но меня это как раз удивляет, потому что кто же может поверить, что реальная любовь похожа на любовь из сказок, где все всегда повторяется трижды. И кто мог представить себе, что сложатся обстоятельства для третьей встречи — с точки зрения статистики это было маловероятно. К тому же сейчас, когда у Карстена не было больше ни Мальчика, ни Девочки с озера, которые могли бы воззвать к нему из-за той черты, у которой начинается действительность, он спрятал голову в песок, погрузился в книги и нашел безопасное убежище в учебе, на Странвайен и в Статистическом управлении. Он больше не поднимал голову, когда Любанский упражнялся ради него в своем циничном остроумии, он понял, что ментор оказался русалкой, которая своими то жалобными, то насмешливыми песнями влечет в омут, к преступлениям, к смерти, к страданию, к невезению в любви и воспоминаниям о клубах дыма над сгоревшими нотами Лумбю. От последнего года оккупации у Карстена в памяти остались лишь бесконечные столбцы параграфов. Все это время он чувствовал вокруг себя какой-то невидимый туннель, где в любой момент можно было укрыться. По утрам он вставал и отправлялся на работу в Статистическое управление, а потом разъезжал на своем велосипеде посыльного, не глядя по сторонам, не замечая костров на Истедгаде, не видя столкновений оппортунистов с дружинниками и не слыша новостей о высадке в Нормандии. Потом он шел на занятия, заполнял вставленные в книги чистые листы заметками и возвращался домой спать, и от всего дня ему оставался лишь бисер юридической писанины.

Раньше мне казалось, что оккупация должна была как-то повлиять на жизнь Карстена и на Датские мечты, и во время наших с ним бесед я снова и снова пытался выяснить, что он помнит, и, в конце концов, все понял и сдался. Я осознал, что оккупация для Карстена была не более чем отдельными разрозненными наблюдениями, которые ненадолго оставались в памяти, — даже Освобождение, даже пятница четвертого мая, когда поздним вечером он, как обычно, сидел на занятиях. Когда диктор по радио объявил, что Германия капитулировала, Любанский приводил какой-то особенно замысловатый юридический пример и рассказывал про человека, который выгуливает собаку, спуская ее в корзинке на тротуар с пятого этажа. За окнами нарастал шум, улицы заполнялись людьми, а Любанский объяснял, что если этот человек решит сделать то же самое с соседской собакой, а та выпрыгнет и превратится в пюре, то на этом человеке будет лежать за это ответственность. На улице начали стрелять в воздух, и большинство студентов повскакивали с мест и разбежались из аудитории, но Любанский продолжал, даже когда они с Карстеном остались в одиночестве. В какой-то момент под окнами оказался трамвай, который толпа сняла с рельс и покатила по Сторе Каннике-стрэде, но Любанский с Карстеном не заметили этого за обрывочными фрагментами римского права, хотя на крыше трамвая сидела Мария. Она увидела Карстена, но Карстен не видел ее, и через минуту трамвай поволокли дальше, а Карстен наконец-то понял, что такое принцип «diligentiam quam in suis rebus»[59], но не понял, что Дания теперь свободна, во всяком случае, в каком-то смысле свободна, и точно не понял, что любовь его жизни только что провезли мимо него на крыше трамвая.

В июне Карстен окончил университет и сдал выпускной экзамен с оценкой «ргæ»[60], о которой можно было только мечтать и которую в этом столетии получали лишь несколько выпускников, несколько ходячих юридических энциклопедий, которые стали профессорами, а через пару лет после Карстена — жизнерадостный, но тихий мальчик по имени Могенс Глиструп[61].

Амалия не пришла в университет поздравить сына. При мысли о том, что он может получить не самую высокую оценку, ее парализовал страх и она впервые в своей жизни напилась, опустошив целую бутылку выдержанной сладкой мадеры предыдущего века, заперлась в спальне, задернула занавески, забралась, не раздеваясь, в кровать и, укрывшись одеялом с головой, все равно никак не могла успокоиться — даже в темноте и в липком сладковатом дурмане. Она уже представляла себе, какой позор и какое унижение ей придется пережить, если ее маленький птенчик подведет ее и сдаст экзамен с обычной отличной оценкой.

Конечно же, Карстен ее не подвел. Самым естественным образом все его воспитание, годы, проведенные в Академии, его учеба и ожидания матери привели в день экзамена к блестящему результату. Оказалось, что он на память знает все четыре тысячи мелко исписанных, вставленных в книги листов, кроме того, обладает впечатляющим юридическим кругозором, и что все эти плоды прилежания и врожденных способностей соседствуют с подобающим уважением к профессорам и их авторитету. В какие-то опасные минуты, когда эти любители путешествий на мыльных пузырях, спустившиеся на землю со своих недосягаемых средневековых высот, чтобы принять экзамен по книгам, которые они же сами и написали, начинали чувствовать, что этот молодой человек как-то чуть шире, чем положено, улыбается и чуть беззаботнее, чем следовало бы, смотрит на материал, Карстен сразу же капитулировал, склонял голову и шел на попятную. На носу у него появлялись положенные при волнении капельки пота, и оба профессора чувствовали, что голос, который они слышат, голос его, Карстена, доносится до них откуда-то из тлена и бездны смирения, и вообще, откуда-то из очень-очень далеких глубин, и в итоге поставили ему «præ».

После экзамена он не пошел домой. Его охватило чувство, что он словно бутылка, из которой вытащили пробку, и теперь из нее, пенясь, вытекает содержимое. Конечно, было бы естественно насладиться этим бурлением вместе с друзьями или, во всяком случае, с другими выпускниками, но это было не в характере Карстена. Так же как и после выпускного экзамена в Академии, его смутное ощущение нахлынувшей свободы было чем-то личным, ему хотелось остаться с ним наедине, потому что оно порождало сумятицу чувств и мыслей. Вот почему в этот свой великий день он отправился бродить по Копенгагену, ощущая все большую растерянность от того, что город охватила какая-то послевоенная анархия: по улице маршировала колонна английских барабанщиц, а перед Кристиансборгом сто тысяч рабочих проводили митинг с требованием сорокачасовой рабочей недели. «Надо же, сорокачасовая неделя, — подумал Карстен, ускоряя шаг. — Сорокачасовая!» Сам он трудился по семьдесят или восемьдесят, или даже девяносто часов в неделю. Но он не возмущается, он просто этого не понимает, так же как не понимает стихийных сборищ и танцев на Ратушной площади, где он оказывается чуть позже, танцев, которые не прекращались со Дня освобождения, прерываясь лишь изредка — когда появлялась полиция, вытаскивала свои дубинки и шла в наступление. Это как раз и происходило, когда Карстен огибал площадь и ему пришлось спасаться от разбегающейся толпы и полицейских, наших дорогих легавых, которые на какое-то время исчезли, так как были интернированы, и поэтому в эти годы пользовались уважением, а теперь вот вернулись со своими блестящими пуговицами и дубинками, одной из которых Карстену с трудом удалось избежать, свернув в сторону Фредериксберга.

Была уже почти ночь, когда он проходил мимо знаменитого заведения с банкетными залами под названием «Лорри», и вдруг увидел компанию своих соучеников, которые праздновали окончание. Его тоже приглашали, но он отказался, из страха, что вечеринка получится как раз такая, как та, на которой он сейчас оказался, — с джазовым оркестром, множеством орущих людей и тихими парочками, застывшими за столиками, на скамейках и у изгородей, напоминая ему о том, что он совершенно, совершенно одинок.

Конечно же, в «Лорри» был праздник для детей солидных граждан, из лучшего общества, где обычно наблюдается весьма умеренное потребление алкоголя (по крайней мере в начале), где симпатичные молодые люди в светлых свитерах и пиджаках задают девушкам вопрос: «Можно тебя поцеловать?», и даже после пяти или семи лет университетской жизни не могут справиться с застежками бюстгальтера. Но по какой-то причине в зале оказались и совсем другие люди. Объяснялось это, скорее всего, тем, что Дания только что стала свободной, и той весной ненадолго возникло иллюзорное ощущение всеобщего единения. В зале оказались рабочие в костюмах, которые были им велики, фабричные девицы с жемчужинками в волосах, и одна из этих девиц пела когда-то песенку о далекой Полинезии. Это была Мария Йенсен.

Позже этим вечером они с Карстеном танцевали, и танцевал он впервые в жизни. На школьных балах ему всегда удавалось уцепиться за стенку и не сходить с места, хотя каждый раз находились девушки, которые пытались преодолеть его сопротивление. Но теперь ему было все равно, теперь он перестал себя сдерживать и отдался во власть Марии, которая вытянула его на середину зала, где он обнаружил, что no problem — тело его движется легко и без всяких усилий, словно шаг за шагом вспоминая о том, что оно всегда умело танцевать. А потом они перелезли через ограду Фредериксбергского сада. Позади них постепенно затихали звуки вечеринки, издалека доносился слабеющий шум столкновения полицейских с гуляющими, и свет города почти совсем померк. Они брели по шуршащим гравием дорожкам, мимо шелестящих деревьев и светлых расплывчатых пятен, в которых Карстен узнавал призраки датских писателей, проливавших здесь, во Фредериксбергском саду, поэтические слезы, повторяя: «Почему у меня так мало возлюбленных и почему у меня так мало денег?» Но в ту ночь призраки молчали, возможно, они были удивлены той непосредственности, с которой Мария отвязала маленькую лодку и оттолкнулась от берега, и они с Карстеном заскользили по блестящей поверхности воды. Они ничего не делали, просто сидели и смотрели друг другу в глаза, а потом Мария встала на колени и стащила с Карстена его пиджак и подтяжки. Когда она расстегивала ему брюки, Карстен сказал:

— Хочу предупредить, что я — если так можно сказать — классический сексуальный невротик.

Это чудовищную фразу он произнес не без некоторой гордости, но Мария, не обратив на нее никакого внимания, взяла в ладони его член. Она внимательно посмотрела на него, как будто в его возбуждении хотела прочитать что-то о будущем, а потом наклонилась к нему.

Мария оказалась в Копенгагене предыдущей зимой, и пришла она в город на лыжах. После встречи с Карстеном на озере Сорё она вернулась обратно в интернат, и вернулась туда кроткой, как овечка. Ее встретили горячими объятиями и простили, светлые волосы расчесали, а она выплакала все свои голубые глаза. В качестве объяснения ее загадочного исчезновения управляющие придумали какие-то проблемы с обменом веществ. Ее принялись усиленно кормить, пичкали солодовым пивом и взбитыми сливками, а потом сделали операцию от базедовой болезни в областной больнице в Нюкёпинге, после чего все успокоились, суета улеглась, и если и вспоминали те несколько месяцев, когда Мария отсутствовала, то лишь как о времени, когда она была больна и ей требовалась операция. Затем чувство времени вновь улетучилось, уплыв вместе с облаками-барашками над желтыми залитыми солнечным светом полями, розами и сельской идиллией, где, несмотря на оккупацию, было вдоволь масла и сливок, и где Мария занималась малышами, пела первым голосом, танцевала мужскую партию в менуэте из «Холма эльфов» и снова заняла свое место маленькой нежной девочки, довольной жизнью, настоящей жемчужинки и любимицы тетушек-управляющих, и продолжалось это примерно четыре года, закончившись в один Рождественский вечер.

Это был вечер с глазированной индейкой, обжаренной с сахаром картошкой, елкой величиной с дом и уютными, такими знакомыми историями фрёкен Смек о китайском Рождестве посреди совершенно невероятной жары. Девочкам раздали небольшие подарки, а потом сладости, и тут Марию отвели в сторонку и выдали ей длинный бумажный сверток, в котором оказались лыжи. Это просто сцена из классики: маленькой бедной сиротке добрые тетушки дарят лыжи. Это кажется очень трогательным, даже мне. Допускаю, что сегодня это трудно понять, сегодня в Рождество принято тратить деньги, которых у нас нет, чтобы купить то, что никому не нужно, чтобы произвести впечатление на людей, которые нам не симпатичны, но тогда все было иначе, во всяком случае в Аннебьерге, где Мария в итоге громко всхлипывает от радости и у тетушек тоже на глаза наворачиваются слезы. Это были отличные лыжи, из ясеня, и, казалось, эти лыжи и сами управляющие подают Марии знак, что теперь она должна навсегда остаться в Аннебьерге, что у нее есть миссия, что она сама благополучно выдержала жизнь за стенами интерната и искушение вирусом чувственности, и отныне ее место здесь, чтобы помогать слабым. Ничего не было сказано прямо, но это витало в воздухе, пока Мария одевалась, потому что ей очень хотелось поскорее опробовать подарок. По пути к дверям она как-то машинально прихватила свой полицейский шлем — все уже успели позабыть, откуда он взялся — из-за двери кабинета управляющей, и если она и надела его, то исключительно для того, чтобы голова не замерзла.

На улице действительно холодно, лежит снег, сияет луна и нет ни ветерка. Мария ступает на снег, она никогда прежде не ходила на лыжах, не так уж изящно у нее, черт возьми, это получается, но получается все лучше, лучше и дальше, и вскоре Аннебьерг превращается в далекую точку на горизонте — снежно-белом, хотя сейчас и середина ночи. Мария не оборачивается — и обратно она никогда больше не вернется.

Она дошла до самого Копенгагена, и не спрашивайте меня, как это у нее получилось и почему она сбежала, я могу лишь сказать, что в характере Марии есть две стороны: она в состоянии годами изображать Девочку со спичками, мечту мамы об идеальной дочери, но иногда что-то происходит, и проявляется другая сторона. В ее глазах появляется стеклянный блеск, она надевает полицейский шлем, начинает отбиваться от всех, как боксер, и может враз оставить всё, что у нее есть в этом мире, и брести на лыжах из зеландского Нюкёпинга в Копенгаген в святой рождественский вечер.

В Копенгагене она устроилась работать на фабрику. Она жила у подруг по работе, в пансионах и снимала комнаты в разных квартирах, но нигде не жила больше нескольких недель. Работала она на ткацких станках, в компаниях «Боэль и Расмуссен» и «Думекс», на шоколадных фабриках, в компании «Латишинский и сын» и в бессчетном количестве других мест. История жизни фабричных работниц в сороковые годы еще не написана, и мы бы ушли слишком далеко от темы, если бы стали рассказывать ее здесь, но Марии досталось немало. Эти годы она провела в урагане асбестовой пыли и брызг шлифовального масла, или у конвейера, где беременные женщины, пакуя эрзац-кофе, поминутно нагибались, несмотря на восьмимесячный срок и большие животы, или там, где молодые девушки покрывали фосфоресцирующей радиоактивной пастой циферблаты часов, то и дело обсасывая кисточку, чтобы у нее был острый кончик, а потом рак желудка съедал их еще до помолвки, если их не увольняли раньше, когда они отказывались выставлять задницу, чтобы директору было удобнее их щипать при обходе своего воинства.

И тем не менее Марии все было нипочем. Она меняла место работы так же часто, как и жилье. Всякий раз, когда ей казалось, что начинает чем-то попахивать, становится слишком тяжело, или слишком скучно, или слишком двусмысленно, она хлопала начальников по рукам, требовала расчета, одевалась и уходила, и на следующий день начинала все сначала в другом месте или же делала передышку, во время которой жила почти впроголодь. Она так и не стала квалифицированной фабричной работницей. Квалификация, классовая сознательность и членство в профсоюзе требуют от человека определенной стабильности, пребывания на одном месте, некоторых усилий, некоторой цепкости и веры в то, что во всем этом есть смысл, но Марии это не было свойственно. Сейчас нам, с наших позиций, легко рассуждать о рабочем движении и его истории, но для Марии существовали только хорошие подруги и плохие подруги, и порядочные мужчины и непорядочные мужчины, бесконечный ряд рабочих мест и холодный, циничный эгоизм, защищавший ее, словно панцирь, пока она не встретила Карстена.

Незадолго до этого у нее была первая любовная связь. Он был русским и оказался в Дании после освобождения из немецкого концентрационного лагеря. Встретилась она с ним на концерте русской песни и танца в Концертном зале Копенгагенского футбольного общества, куда пошла, потому что истощенные иностранцы, с одной стороны, были в диковинку и возбуждали ее любопытство, с другой стороны, взывали к ее состраданию. Во время концерта она обратила внимание на инвалида азиатской внешности, который танцевал на обрубках ног. У него также не было одной кисти, и в течение тех нескольких недель, что он оставался в Копенгагене, он был ее любовником. Потом он исчез — вместе с остальными бывшими узниками, а ей осталось лишь отверстие в ее панцире да пронзительная песня, полная тоски по родине, на непонятном ей языке.

И тут она вновь встретила Карстена.

На следующий день после их встречи и плавания на лодке во Фредериксбергском саду Карстен должен был явиться в призывную комиссию. Его определили в интендантский корпус, и эта его военная служба, на первый взгляд, должна была осложнить их жизнь, но все оказалось иначе. Карстен, само собой разумеется, оказался лучшим на курсе подготовки призывников, а значит, мог сам выбирать место службы, и выбрал он Кастеллет, откуда каждый вечер мог ходить ночевать домой. Даже суровая жизнь во время подготовки в казармах Хёвельте не стала для них проблемой, потому что его отпускали на выходные домой и потому что жизнь эта его не сломила, вопреки его опасениям, а, напротив, он, как и большинство призывников, стал получать удовольствие от физических упражнений на свежем воздухе, от всеобщей ненависти к начальству и грубовато-добродушных товарищеских отношений — всего того, что входит в широко распространенное, заимствованное из датских комедий об армии представление, что все мы должны отдать свой долг бессмысленной, тупой и во всех отношениях нелепой армии, которую я лично обманул, симулируя травму колена, но которая, как я уже сказал, ничуть не осложнила жизнь Карстена и Марии.

Осложнила ее Амалия Махони, мать Карстена.

Карстен долго не рассказывал матери о Марии, что вполне понятно, ведь он не был уверен, что их отношения продолжатся. Когда оказалось, что они продолжаются, он по-прежнему ничего не говорил. Подожду несколько недель или несколько месяцев, думал он, подожду, пока закончится служба. Служба закончилась, а он все еще молчал. Конечно же, он немного изменился, но считал, что мать этого не замечает, ведь многое можно объяснить солдатской жизнью и чувством уверенности в себе после сдачи экзаменов, но со временем на душе у него становилось все тяжелее. Он стал худеть и бледнеть, под глазами появились круги, он плохо спал, и, что хуже всего, он стал ловить себя на том, что возражает матери и время от времени, не удерживаясь в рамках своей безукоризненной вежливости, начинает грубить окружающим, сотрясаясь от раздражения, которое объяснялось тем, что они с Марией еще ни разу не провели вместе целую ночь. После их первой любовной встречи во Фредериксбергском саду он вернулся домой еще до восхода солнца, ведь он знал, что Амалия лежит без сна, ждет его и результатов экзамена. А потом все так же ночевал дома, и при этом обычно приходил не позже полуночи, потому что Амалия в его отсутствие не могла заснуть, ведь у нее никого, кроме него, не было.

Конечно же, всегда можно найти время и место, чтобы побыть вместе, и вовсе не обязательно ночью, и по мере того как Мария переезжала с квартиры на квартиру, молодые люди много узнали о жалюзи, замочных скважинах и о том, какие диваны скрипят, а какие нет, но все это не сравнить с тем, как если бы они смогли провести вместе целую ночь, и со временем у Карстена началась бессонница, постоянное беспокойство, и он рассказал все матери.

Его роман с Марией к тому времени продолжался уже несколько лет, и Амалия всегда все понимала, конечно же, она все понимала, но она вела войну, которую, по ее мнению, можно выиграть лишь при очень долгосрочном планировании, вот почему она терпеливо ждала, когда он заговорит об этом сам. Она выслушала невнятные объяснения Карстена и сахарно-глазурным тоном, прикрывавшим синильную кислоту и ледяные полярные ветра, сказала: «Так давай же пригласим ее, давай же, наконец, пригласим ее…»

Вы можете подумать, что Амалия решила встретиться с Марией без посторонних — ведь самым правильным было бы встретиться втроем: она, Карстен и Мария. Но Амалия решила иначе. Она вызвала армию духов и выкатила тяжелую артиллерию.

Мероприятие продумывалось в течение двух лет, включая план рассадки, меню и выбор вин. Карстену она ничего не рассказывала, и теперь просила только сообщить Марии, что планируется неформальная вечеринка для самых близких. Мария причесалась, надела тщательно выглаженное летнее платье, взяла небольшой букет цветов и вооружилась исключительно благими намерениями, и тут оказалось, что Амалия Махони устроила самое большое в своей жизни торжество: светильники перед въездом, сверкающие автомобили и двадцать четыре гостя, среди которых нобелевский лауреат Йоханнес В. Йенсен (с супругой), а также великая писательница баронесса Бликсен (без сопровождающего), премьер-министр Хедтофт[62], который нехотя, но все-таки с ухмылкой, протолкнул Данию в НАТО, господин Рубов, профессор-литературовед, один из друзей дома Амалии, и профессор Бор, получивший Нобелевскую премию за мир, нет, извините, конечно же, Нобелевскую премию по физике, и пара десятков других гостей, которых объединяло то, что все они, как и баронесса с Йенсеном, считали самих себя единственными по-настоящему умными людьми в этом обществе, и каждый из них в отдельности был убежден, что этот прием устроен именно ради него. На самом деле все они в тот вечер были марионетками в театре масок, которым руководила Амалия, в часто исполняемой в Дании пьесе под названием «Свекровь истирает в порошок нежеланную невестку».

Обед подавали в новой пристройке к зимнему саду, где было шестнадцать колонн из зеленого мрамора, палисандровые двери с ручками из слоновой кости, и все это было оплачено в том числе и теми деньгами, которые Карстен заработал за время учебы, надеясь, что они избавят мать от ее развратной жизни. Амалия посадила Марию рядом с профессором Рубовом, и великий ученый говорил без умолку, погружая Марию, которая не знала здесь никого, кроме Карстена, в одиночество в окружении французских цитат и скучных острот, и тут Амалия обратилась к ней. Взмахнув рукой, она призвала всех, даже баронессу, к молчанию и в наступившей гнетущей тишине представила Марию и заставила ее обратиться к этому сборищу эстетов, дабы показать всем, что говорит она на языке обитателей доходных домов из Кристиансхауна с вкраплениями зеландского говора из Аннебьерга и что она, на самом деле, неказистая деревенская ромашка или болотная лилия. После чего ей разрешили сесть, однако Амалия тут же начала интересоваться ее мнением о еде: «Как вам лосось?», «Не хотите ли еще телячьей спинки?», «Как вам этот сотерн?». От всего этого Мария начала так сильно заикаться, что уже не в состоянии была отвечать.

Карстен весь обед молчал. Конечно же, он хотел что-то предпринять, ему хотелось встать и ударить кулаком по столу, но как раз этот стол с сервизом «Флора даника», хрустальными бокалами, невидимыми ограждениями из колючей проволоки, регулирующими поведение за столом, и давно укоренившийся в нем страх не позволяли ему подняться со своего места, пока баронесса рассказывала ему о задуманной ей новелле, где речь пойдет об обеде, который позволит гостям обрести невиданную прежде свободу[63].

Когда подали кофе с коньяком, Амалия поднялась и обратилась к Марии: «Сын говорил мне, что вы поете, поэтому я уговорила моего друга, великого писателя Якоба Палудана, знатока и любителя музыки, аккомпанировать вам». Казалось, Амалия одержала верх над Марией, поскольку та вышла из-за стола, безучастно проследовала мимо гостей и встала у рояля, рядом с Палуданом и перед всей гостиной. Когда Мария пришла на этот обед, она была молодой девушкой, симпатичным зелененьким ростком, и она очень хотела произвести хорошее впечатление, но сейчас с ней что-то случилось. Казалось, она уже не смотрит прямо на Амалию, а косится куда-то в сторону. И тут она хрипло, борясь со своим заиканием, произнесла: «А о в-в-вас, Амалия, я слышала, о в-в-вас говорят в “Латишинском и сыне”, когда упаковывают ароматизированное мыло, и говорят о вас, что вы самая знаменитая шлюха в К-к-копенгагене». На этом Мария покинула гостиную. И обернулась она лишь на мгновение, в дверях, чтобы встретиться взглядом с Карстеном. Он приподнялся со своего стула и на мгновение завис в воздухе, на некой нейтральной полосе, или как какой-нибудь кусок железного лома между двумя магнитами, но тут же резко встал и пошел к Марии, оправдывая тем самым наши ожидания — если все идет правильно, то рано или поздно мальчик должен оставить отца и мать и пойти за своей возлюбленной.

Куда же отправились молодые люди, покинув прием Амалии? Они отправились в город, в квартиру на втором этаже в огромном доме у Озер. Найти квартиру в Копенгагене всегда было нелегко, а в те времена тем более. Тогда, как и сейчас, нужно было иметь связи, и эта квартира в каком-то смысле была взяткой от одной из адвокатских контор, которые тогда пытались залучить к себе Карстена. Дом был большим, аристократическим и запущенным, и в жизни Марии и Карстена он сыграет судьбоносную роль. Находился он не в бедном районе Нёрребро и не в богатом Фредериксберге, а где-то между ними, и построен был не в девятнадцатом столетии и не в двадцатом, а как-то между, и построили его не дворяне и не бюргеры, а семейство, у которого водились деньги, но особенно богатыми они не были, и стоял он на земле, будущее которой было неясным, и он до сих пор там стоит, в окружении высоких лип, собачьих экскрементов и со следами исчезающего былого величия. Огромный запущенный сад, заросли лепнины на потолках, провисающие, как гамаки, прогнившие полы, гудящие с каким-то потусторонним звуком водопроводные трубы, анфилады комнат и высокие окна, в свете которых сидят Мария и Карстен. Мебели в квартире нет, комната наполнена эхом пустоты и смутными ожиданиями, потому что кто знает, что впереди? В окно проникает солнечный свет, вся остальная Вселенная замерла. По-настоящему они тут еще не обосновались. Ночью они, наконец, спали в одной постели, они знакомы уже несколько лет, и, наверное, им уже следовало бы пожениться, но пока что до этого дело не дошло. Карстен закончил университет, и, наверное, ему пора бы устроиться на работу, но пока что до этого тоже дело не дошло. Мария может готовить еду и делать уборку, и вообще вести хозяйство — даже в этом сомнительном доме с привидениями, но ей все как-то не собраться. Я бы сказал, что Карстен и Мария пребывают в ожидании. Они ждут не чего-то конкретного, не от жизни, не от будущего, не друг от друга, — просто время, похоже, остановилось, и это ожидание, пусть и непродолжительное, характерно для этого места и времени, для Копенгагена конца сороковых. И Карстену, и Марии это чувство хорошо знакомо, но никогда еще они не переживали его так остро. Оно как-то связано с тем, что будет, а будет, конечно же, Всеобщее Благосостояние и Свобода, которой, хотя бы в каком-то смысле, будет больше, чем когда-либо прежде в мировой истории, и еще что-то, трудно поддающееся объяснению. Конечно же, Мария с Карстеном поженятся, у них будут дети и работа, и они пойдут проторенным путем, — куда деваться, это закон природы, но кажется, что закон этот как-то медлит вступить в силу, и в солнечных лучах, озаряющих дом у Озер, кажется, что эта временная заминка происходит от головокружительной влюбленности и только что возникшего, постепенного, робкого осознания того, что все прежние ценности распадаются.

И вот уже в следующую минуту от этого чувства не остается и следа, они обосновались в квартире, обзавелись мебелью, а Карстен устроился на работу.

Когда Карстен закончил университет, многие хотели взять его на работу. Конечно же, о нем уже давно слышали, даже профессора-юристы слышали о нем, и теперь все хотели взять его к себе. Министерство юстиции предлагало ему место, Министерство иностранных дел приглашало его, а также и все крупные адвокатские конторы. В Кастеллете он встречался с шефом разведки Министерства обороны, суровым солдатом Холодной войны, полковником по фамилии Лунинг, который тоже предложил ему должность. И всех их привлекали, конечно же, астрономически высокие оценки, невероятное усердие и располагающая к себе натура — все это создавало сияющий ореол вокруг Карстена, обещая ему головокружительную карьеру. Но при этом в нем было нечто, чего никто из них не понял, даже хитрый Лунинг, и это была невинность Карстена. Дело в том, что все эти люди и все эти организации в глубине души чувствовали, что почва уходит у них из-под ног и что грядут новые времена — даже для датского государственного аппарата, который выглядел чрезвычайно достойно и нисколько не изменился со времен неограниченной монархии. Вот почему все они мечтали, во всяком случае по ночам, никому об этом не говоря, о таком явлении, как Карстен, о новом поколении чиновников, верящих в буржуазные представления о мире.

Карстен не принял ни одно из этих предложений, он кивал, благодарил и отказывался, вежливо пожимал протянутые руки, но тут же отдергивал свою, наслаждался своей популярностью и неопределенностью, а потом взял и согласился на работу у Большого Фитца.

Можно предположить, что, выбирая именно эту контору, Карстен руководствовался рядом соображений, и одно из них — дружба Амалии с Фитцем еще с той поры, которую она теперь стала называть «старые добрые времена», но важнее всего, как мне кажется, другое обстоятельство. Дело в том, что контора Фитца была своего рода маяком или бастионом в потоке времени. Контора размещалась во дворце на Санкт-Анне-плас, неподалеку от Амалиенборга, где проживает королевская семья, а Фитц как раз был адвокатом Королевского дома. Это был пожилой господин, представлявший собой шестое поколение владельцев компании, известной своей безупречной репутацией и старыми традициями. Контора была государственной адвокатурой, Фитц и его сотрудники были государственными юридическими советниками и, по их собственному утверждению, вели все значительные дела в этом столетии и в конце предыдущего. Они осуществляли раздел имущества после смерти ландграфини Даннер, помогли выиграть благородное дело «Государство против Хермана Банга», мерзкого писателя и гомосексуалиста, в результате чего он был осужден за порнографию в своем романе «Безнадежные поколения». Фирма вела наследное дело графа, владельца поместья Темный холм, а также получивший широкую огласку спор, когда верфь «Бурмайстер и Вейн» попыталась уклониться от оплаты труда инженера, который модернизировал и установил дизельный двигатель на лучший в мире теплоход под названием «Зеландия». Они уладили все нюансы при продаже датских вест-индских колоний Соединенным Штатам, и Фитц лично выступал в судебном заседании по совершенно очевидному иску против Норвегии — в связи с установлением прав Дании на Гренландию, и дело это закончилось международным признанием несомненного права Дании на владение островом. Контора занималась юридической поддержкой не только Королевского дома, но и старой датской знати, и кроме того, сам Фитц был членом различных правлений: «Бурмайстера и Вейна», компании Отто Мёнстеда, Маргариновой компании, табачной компании «Хиршспрунг и сыновья», объединения «Частные страховые агенты» и кооперативного молочного завода «Клевер», и для современников и Карстена он стал воплощением удачного симбиоза лучших датских традиций и современного крупного капитала. Сам факт существования Фитца и его конторы, высокое положение ее клиентов, мраморный особняк и сверкающая латунная вывеска являлись наглядным свидетельством, что здесь все идет как нельзя лучше.

В этой конторе и начал работать Карстен, и примерно в то же время началось новое десятилетие — пятидесятые годы, и об этом времени Карстен с Марией, совершенно независимо друг от друга, говорили, что для них все дни были воскресеньями. Конечно же, это не так, но если они так говорят, значит, время было спокойным, очень спокойным, и даже я это чувствую и начинаю думать, что если бы я жил тогда, я бы сказал: «Пойдем со мной, дорогой читатель! Возьми мою руку и позволь мне провести тебя вдоль Озер, через дикий, разросшийся, романтический сад, зайти с тобой в подъезд с квадратными стеклянными окошечками, искусно разрисованными цветами, подняться на второй этаж в воскресную послеобеденную идиллию». Квартира прекрасно отремонтирована, потому что Фитц знаком с директором компании «Люсберг, Хансен и Терп». По желанию Карстена стены повторяют зеленые и коричневые цвета древних Помпей, и еще тут есть белое дерево, фанерованная палисандром мебель, картины на стенах и книжные полки, и кажется, квартира дышит, словно большое животное, спокойно и медленно наполняет легкие, становясь больше, а потом меньше, а потом снова больше, распространяясь вокруг Карстена, который трудится в окружении облаков дыма с тонким ароматом табака «Латакия», и вокруг Марии, которая занята вышиванием, да, именно так, она вышивает, этим она и занимается в эти годы, помимо хозяйства, приготовления еды и любой другой возможности быть рядом с Карстеном. Она вышивает, а он работает, они редко поднимают голову, они сосредоточены, но они знают, что находятся рядом друг с другом. В некоторые из таких воскресений они садятся на трамвай или на поезд и едут к Амалии, которая вроде бы все простила и которая в эти годы все больше напоминает большую черную пантеру, хотя, несмотря на то, что она красит волосы и виртуозно накладывает косметику, в ней начинает чувствоваться какая-то замшелость, что на Марию действует исключительно умиротворяюще, и теперь ей гораздо легче, чем прежде, бывать у свекрови и, устроившись на диване, с удовольствием поглощать пирожные «Сара Бернар» из кондитерской Рубова. На следующий день Карстен отправляется на работу, и когда он возвращается домой, его ждет обед, добротная датская еда, несмотря ни на что, он ее по-прежнему предпочитает, это котлеты, жареная колбаса и свиные потроха, которые лучше Марии никто не умеет готовить — она по всем правилам добавляет в них самую малость винного уксуса, а потом они пьют кофе и слушают радио, и у Карстена есть немного работы на вечер, а снаружи лето или зима или что-то неопределенное, но всегда какая-то приятная погода. И мне кажется, что эти молодые люди, которые любят друг друга и которые совсем недавно поженились в копенгагенской Ратуше, и их дышащий покоем дом срастаются и образуют единое целое, которое выглядит очень и очень гармоничным.

Вероятно, имеет право на существование и другое мнение. Наверное, следует обратить внимание на некоторые детали, которые как раз нарушают идиллию. Например, в подъезде, когда начинаешь подниматься по лестнице, проходишь мимо квартиры на первом этаже, где на двери висит табличка «Подкомиссия Датского совета по стандартизации с целью унификации конвертов с окошком и бланков». На самом деле здесь расположился технический отдел разведки Министерства обороны и полковник Лунинг. У Марии с Карстеном мы уже отмечали какой-то неуютный шум в водопроводных трубах, и приглушенный звук далеких телексов, и подгнившие полы, которые время от времени внезапно проседали в каком-нибудь углу, пробивая потолок нижней квартиры, так что Карстен с Марией в растерянности наблюдали сквозь пол стойки с электроникой, с гудящими радиолампами, а потом военные техники латали дыру, но пол снова трескался в другом месте. Стоит еще обратить внимание на стену в конце комнаты, где у Карстена с Марией висит огромная репродукция картины Пикассо «Герника». Не следует, наверное, обсуждать, кто и что вешает к себе на стены, молодые люди могли получить эту картину в подарок на свадьбу и решить, что она интересная и современная. Но ведь на ней изображена война, оторванные части тел, бомбы, мертвые лошади и несчастье, и то, что она висит тут, в гостиной, говорит о странной невнимательности. Но, возможно, напрасно у меня мелькнула эта мысль, и нет для нее никаких оснований, конечно же, начало пятидесятых здесь, у Озер в Копенгагене, это в первую очередь безмятежное время, и вот в продолжение этого времени Мария и Карстен отправляются в поездку на велосипедах.

Однажды они приняли внезапное решение, собрали и привязали к велосипедам вещи и отправились за город, и спали там в палатке, хотя вполне могли бы остановиться в гостинице. Сначала они направились на юг. Вокруг пели жаворонки, а Карстен с Марией целый день ехали вдоль разрушающейся стены, которая когда-то окружала поместье Темный холм, потом они оказались на юге Фюна и в какой-то момент остановились перекусить на площади в Рудкёпинге у памятника великому физику Эрстеду. Они миновали рыбацкую деревушку Лаунэс, куда теперь была проложена асфальтированная дорога, затем проехали через город, в трактире которого жаждущий мести Рамзес, дедушка Марии, нашел своего отца, и от всех этих площадей, рынков, домов и стен струилось прошлое, взывая к ним, но слишком поздно, они уже исчезали за углом, а прошлое оставалось позади, и они даже не обратили внимания на тумбы, на которых старые объявления о розыске продолжали сопротивляться несносному датскому климату, чтобы рассказать Марии о ее дедушке и бабушке или прадедушке, которых разыскивали по всей Северной Европе в предыдущем столетии. Карстен с Марией нигде не останавливаются, они не вспоминают прошлое, потому что оно им неизвестно. У них есть лишь смутные представления или нет вообще никаких представлений о происхождении их рода, и ни один город, ни одно название поселка, ни одно здание или плакат не могут вызвать у них воспоминаний. В конце концов они проехали через Сорё, где, казалось бы, ну мне так кажется, все должно трепетать от светлых воспоминаний, но Карстен лишь махнул рукой в сторону входа в Академию и сказал, что он тут учился, а потом они посмотрели друг другу в глаза, влюбленно рассмеялись и поцеловались — чмок! И снова двинулись в путь, оставляя позади город, Академию, Сорё и не нашедший ответа вопрос о том, почему они даже не вспомнили, что именно здесь встретили друг друга.

Они ехали бок о бок, по проселочным дорогам, светило солнце, синело небо, пели жаворонки. Когда они ели бутерброды с печеночным паштетом и огурцами на деревенском хлебе, на природе, они воплощали собой представление пятидесятых и наше сегодняшнее о молодых влюбленных, и удивляет лишь одно — для них практически не существовало прошлого. Они ехали через всю страну, и ни одно место не показалось им знакомым, они ни к кому не заезжали в гости, и на самом деле ничего не видели, кроме глаз и веснушек друг друга. И наверное, все это в каком-то смысле подтверждение, что приходится платить за эту приближающуюся, уже наступившую свободу и что этот влюбленный тандем едет уже по какой-то на удивление безликой Дании. Кстати сказать, в следующую минуту их любовь уже не удвоена, а утроена. Когда они усталые и раскрасневшиеся забрались и расположились на вершине горы Химмельберг, у Марии в руках внезапно оказался какой-то светлый предмет — это был ее пессарий. Она размахнулась, мягкий латексный колпачок мелькнул в воздухе и исчез, и поскольку все этим летом складывалось само собой и шло спокойно и размеренно, она забеременела в тот же вечер.

Ее беременность длилась шесть лет, да, вы не ошиблись: шесть лет. И когда я сказал Карстену с Марией, что такого не бывает, беременность длится девять месяцев, они меня спросили: «Может, ты сам когда-нибудь был беременным?» Конечно же, ответ не удовлетворительный, но мне он напомнил, что на самом деле главное — как они воспринимали беременность, а воспринимали они ее так, как будто она длилась шесть лет. В течение этих шести лет наступило Благосостояние. В один прекрасный день, который в действительности, возможно, был несколькими днями, Фитц пригласил Карстена в свой кабинет и сказал: «Хочу высказать вам одно предостережение — не читайте роман Джеймса Джойса “Улисс”. Это одно сплошное скандальное пустозвонство, поэтому я сам так его и не прочитал. И если вы, господин Махони, будете держаться подальше от всего того, что может напомнить об этом безнравственном памфлете, вас ждет великое будущее». Потом он поздравил Карстена с окончанием трехлетнего испытательного срока и с тем, что он теперь адвокат, сообщил о повышении жалованья, пригласил вступить в первое из того ряда правлений, которые в те годы обращались к ним с приглашением, и попросил его взять на себя часть ежедневных обязанностей по руководству конторой.

Тогда же и Мария устроилась на работу. Трудно сказать, что именно подтолкнуло ее к этому, но сначала все казалось правильным. Это соответствовало представлениям пятидесятых о женщине, которая сама себя обеспечивает, стремится к равным с мужчинами условиям оплаты и носит брюки. А Мария как раз носила брюки, которые были расставлены, чтобы в них помещался живот. Что же касается ее работы, то тут есть несколько странностей. За шесть лет она поработала в ста семидесяти местах и ни на одном месте больше трех недель, и почти с уверенностью можно утверждать, что время от времени она нанималась на земляные и бетонные работы, выдавая себя за мужчину и утверждая, что ее трехлетняя беременность — это пивной животик, и еще несколько недель она работала смотрительницей в одном из тех мест, где также творилась история Дании, а именно в общественных туалетах на Ратушной площади. Все это говорит нам о том, что история всех этих занятий Марии — это больше, чем просто рассказ об энергичной молодой домохозяйке, где-то тут что-то не так, но попытка понять, что же тут не так, сопряжена со слишком большими усилиями, а если особенно не задумываться, то все в порядке, эту позицию я сейчас и выбираю: на протяжении пятидесятых годов маленькая семья, живущая у Озер, плывет на волне сплошных воскресений, и в должное время покупает свою первую машину, «фольксваген», и свою первую дачу.

Возможно, они не очень много виделись в эти годы и, возможно, не очень много видели ту часть мира, которая находилась за пределами их будней. Когда они встречались вечерами, они едва досиживали до конца ужина, а потом забывались беспробудным сном на большой двуспальной кровати, где Марии все эти годы приходилось спать на боку, пристроив тяжелый живот на сооружении из жестких подушек в форме почки. В этот период они все реже видятся с Амалией, и их единственным регулярным контактом во внешнем мире становится полковник Лунинг, который поднимался к ним темными зимними вечерами, бледный, с красными от недосыпа глазами, чтобы попросить стакан молока или чашку кофе и выплакаться. Коренастый вояка всегда начинал с охотничьего анекдота, а потом принимался жаловаться на времена и рыдать, и Марии приходилось прижимать его седую голову к животу, вытирать ему слезы и сопли, а он все плакал и причитал, что теперь вот красные очерняют доблестную войну в Корее, и что эти свиньи изменили конституцию, так что женщина — это же надо такое придумать — сможет наследовать престол, и теперь, черт возьми, вообще нельзя арестовывать людей за их политические убеждения, как они, черт побери, представляют себе, можно работать, каждый час тысячи Иванов просачиваются через границы, в конце концов эта зараза всех нас настигнет, и если так пойдет, в один прекрасный день я и сам проголосую за красных. Но в объятиях Марии он успокаивался, а в компании безупречно приветливого Карстена, в окружении аромата успеха и прежних дней, он брал себя в руки, оживлялся и радовался восстанию в ГДР, и говорил, что все-таки интересно, как будет развиваться кризис в Польше, и не дадите ли еще стакан молока, и мне пора, служба зовет, надо быть высокоморальным человеком, чтобы совершать аморальные поступки.

Мария с Карстеном не до конца понимали, что он говорит, для них внешнеполитические события были не более чем отдаленным жужжанием электроники в квартире этажом ниже, но точно знали, что будущее Дании находится в надежных руках чувствительного трезвенника, полковника Лунинга. И вот Мария родила.

* * *

Она рожала в дорогой частной клинике, и поскольку все происходило в новогодний вечер, в операционной были лишь она, акушерка и медсестра. К сожалению, и главного, и дежурного врача вызвали на неотложную операцию, как объяснила медсестра, и, конечно же, операцией этой была пьянка, которая, кстати сказать, проходила у Амалии Махони, устроившей большой новогодний прием.

— Но не стоит беспокоиться, фру, — сказала акушерка, — в нашем распоряжении все самые современные родовспомогательные средства.

В этом Мария и сама может убедиться. Она возлежит на кровати посреди сверкающего кафеля, ярких ламп, блестящих стальных инструментов и гудящих автоклавов. Для пущей уверенности были сделаны многочисленные рентгеновские снимки. Живот у Марии огромных размеров, и беременность продолжалась так долго, что врач сделал пятнадцать-двадцать снимков плода, чтобы не осталось никаких вопросов. К тому же он считал, что опасения некоторых его коллег насчет облучения — это бабушкины сказки, не имеющие к науке никакого отношения.

Вот почему акушерка точно знает, что сейчас произойдет, а произойдет то, что Мария родит двойняшек, темноволосую девочку и светловолосого мальчика, и при мысли о полученном плодами радиоактивном воздействии и учитывая продолжительность беременности, я не без облегчения могу сообщить, что все пальчики на руках и ногах на месте и что дети, судя по всему, здоровые и нормальные.

Мария отказывается от наркоза, даже когда ее разрезают и зашивают, она лишь тихонько постанывает, и когда медсестра вновь протягивает ей маску, Мария угрожающе поднимает палец и шепчет: «Отвали, убери это!» В клинике тихо, слышны лишь постанывания Марии, тихое жужжание аппаратуры и легкое поскрипывание накрахмаленного халата акушерки, и в какой-то момент — плач двоих детей, который затихает, когда их прикладывают к груди, а потом Мария, торжествующе обводя помещение влажными глазами, думает, что вот, наконец-то она родила.

Тут появляется какой-то новый звук. Слабый, но тем не менее вполне отчетливый, несмотря на звуконепроницаемые двери, он похож на отдаленный звериный рык, но нет, это Амалия. Она оставила своих гостей из-за внезапного ощущения, что именно сейчас ее внуки появляются на свет. Даже не тратя время на то, чтобы растолкать главного врача, она вызвала такси, и вот она стоит перед дверью, требуя, чтобы ее впустили.

Но ничего у нее не получится. Мария сказала, что никого не хочет видеть, вообще никого. «Мой муж должен первым увидеть детей». И фразу эту она произнесла тем же тоном, каким отказывалась от маски с эфиром, и тон этот не терпит возражений. Тем не менее медсестра говорит ей, что эти звуки, которые она слышит, это ее свекровь, она просто вне себя, может быть, нам ее все же впустить? Но Мария качает головой и шепчет, что это какое-то недоразумение, ее свекровь не в Копенгагене, да и вообще не в Дании, она сейчас проживает в Гренландии, она далеко, да ей бы и в голову никогда не пришло поднимать такой шум, это, наверное, та женщина, которая иногда кричит мне вослед на улице, будьте добры, разберитесь с ней.

Тут за Амалией приезжает полиция, ведь это частная клиника, и за пребывание Марии здесь заплачены огромные деньги. К тому же Амалия выглядит совершенно ненормальной, и несмотря на вечернее платье, расшитую жемчугом шаль, шубу, шляпу и украшения, три санитара и двое полицейских выносят ее на улицу, где она начинает кричать, что там дети моего сына, это мои внуки, и когда один из полицейских решительно берет ее за руку, чтобы увести, она замахивается на него и кричит: «Отпусти меня, парень, вали отсюда, почисти пуговицы, прежде чем прикасаться к настоящей даме!» После чего на нее надевают наручники, отвозят в полицейский участок на Сторе Каннике-стрэде, где она в вытрезвителе проводит безумную, незабываемую новогоднюю ночь.

Пока разворачиваются все эти события, Карстен работает, в последнее время для него вообще не существует выходных, а сегодня он особенно погружен в дела, чтобы не думать о крови, слизи, боли и таинстве происходящего. Но позже он приезжает в клинику, уже после полуночи, когда роды остались позади и близнецов вымыли и покормили, Амалию посадили за решетку, а Марию перевезли из обстановки, напоминающей колбасный цех, в очаровательную одноместную палату, тут-то ему и позвонили, и он явился, в зеленом шерстяном непромокаемом пальто, с букетом цветов, в состоянии полной растерянности. Он целует детей, целует мать детей, то есть свою жену, на глазах у него появляются слезы, и в этот миг у молодой семьи нет никаких проблем.

Но у меня они есть, потому что когда члены семейства Махони оказываются ближе друг к другу, их история становится менее ясной, чем когда-либо прежде. До настоящего времени я пытался сделать свое изложение исчерпывающим и простым, и это никогда не было легкой задачей, но теперь мне совсем трудно, потому что в эту минуту, в этой клинике и вне ее, существует множество вызывающих беспокойство и не очень понятных представлений о судьбе этих новорожденных.

На первый взгляд, Карстен и Мария одни со своими детьми, на первый взгляд, в мире нет никого, кроме них, но уже сейчас возникает какая-то неопределенность, ведь у каждого из них, при том что они этого не осознают, есть свое представление о детях. Хотя в эту минуту они улыбаются друг другу и обнимают друг друга, но Мария, на самом деле, внутри себя, в глубине души, считает, что это ее дети, разве это не она тогда выбросила пессарий и потом носила эту сладкую ношу шесть лет? И Карстен, наверное, с ней даже в чем-то согласен, в каком-то физическом смысле это ее дети, всё, что касается функций организма, смены пеленок и детского плача, относится к Марии, матери, но в каком-то другом, более глубоком смысле, он чувствует, что это его дети, ведь разве не он в первую очередь должен обеспечить им кусок хлеба? Разве не он здесь мужчина? И еще, думал он, если смотреть шире и в юридической плоскости, эти существа — граждане и в будущем ответственные взрослые люди, и поэтому в каком-то смысле они принадлежат обществу.

Вот такие разные у родителей представления, и если бы этим все и ограничилось, было бы не так уж плохо, но в соседнем помещении разговаривают акушерка и главный врач, который уже доехал до клиники, и хотя окружающий мир все еще кажется ему зеленоватым и искривленным, словно он смотрит на него через бутылку из-под шампанского, у него нет никаких сомнений, что двойняшки появились на свет среди гинекологических кресел, приспособлений для анестезии, аппаратов искусственного дыхания, автоклавов и жидкостей для дезинфекции, и благодаря рентгеновским снимкам, его образованию (и образованию акушерки) и создающим ощущение защищенности белым плиткам клиники, и, конечно же, современная медицина может претендовать на их будущее. А где-то на Сторе Каннике-стрэде предыдущее поколение, то есть Амалия, колотит по решеткам и кричит, что это дети моего сына и мои, и если бы вы знали, сколько я перенесла и скольким я пожертвовала ради моего мальчика! Завтра вас всех уволят, потому что начальник полиции — мой лучший друг!

И это истинная правда, потому что в эту минуту начальник полиции в доме Амалии на Странвайен поет песню с припевом «Parlez-vous» и поднимает бокал за новорожденных, к которым отправилась хозяйка, и у него есть свое представление о будущем этих детей, и у других гостей тоже есть свои представления, и у полковника Лунинга, который на следующий день приносит букет цветов с карточкой, где написано «Двум маленьким солдатам от дядюшки Лунне». И Рамзес с Принцессой, и Адонис, где бы они в тот день ни находились, тоже имели бы свои представления, а Карл Лауриц, возможно, не имел бы никаких, а адвокат Верховного суда Фитц высказал бы пожелание, чтобы никто никогда не читал им вслух современную литературу. А всё Развитие, государство Всеобщего благосостояния и шестидесятые годы, которые вот-вот начнутся, не предлагают нам никакого ответа, они лишь указывают на свободу выбора.

Таким образом, у колыбели двойняшек собрались ожидания и богатых, и среднего класса, и самых низших слоев, и есть ожидания, направленные в прошлое, и ожидания, устремленные в будущее, и все они сливаются в такой громкий хор, полный противоречивых надежд, что из-за шума у меня не получается сосредоточиться, даже чтобы сказать: в Дании в это время так много надежд обрели голос, что, возможно, их уже нереально представить на бумаге в двухмерном пространстве, — и в этом моя беда.

И тем не менее я продолжаю, я гоню прочь сомнения, ведь разве у меня есть выбор? Позвольте мне лучше рассказать о карьере Карстена, взлет которой начался незадолго до рождения двойни, когда Фитц вызвал его к себе. Лицо старого адвоката казалось усталым и опалово-бледным на фоне бежевых панелей, бежевой кожаной мебели и бежевых картин в технике отмывки, и он сообщил Карстену, что собирается уйти от дел и что уверен в том, что Карстен сможет принять у него эстафету. Карстен не знал, есть ли у Фитца какая-то жизнь кроме конторы и залов суда, и потому не понимал, куда тот собирается уйти, но не стал задавать вопросов и точно так же никак не прокомментировал распоряжение о том, что он должен взять на себя фирму, он просто кивнул и подчинился, как подчинялся Карлу Лаурицу, матери и Роскоу-Нильсену, профессорам-юристам и офицерам в армии.

Когда он направился к выходу и уже открыл первую из двойных дверей, Фитц окликнул его. На сей раз старик изучающе посмотрел на своего преемника, а потом произнес: «Карстен, я хотел бы передать вам мое духовное завещание». И Карстен вздрогнул, потому что Фитц впервые назвал его по имени.

Старый адвокат Верховного суда сделал длинную, заранее продуманную паузу.

— Я подытожил опыт моей жизни, — сказал он, — и в итоге открылась страшная истина, известная лишь немногим, а именно то, что правовая система представляет собой Монте-Карло справедливости!

Карстен молча посмотрел на него, потом откланялся и вышел на улицу. Он не понял загадочной прощальной реплики своего шефа, но не отважился попросить его растолковать ее смысл. В последующие недели он несколько раз хотел было задать вопрос, но так и не решился, а когда Фитц внезапно скончался в своем кабинете, за рабочим столом, спрашивать уже оказалось некого.

В тот же год Карстен стал адвокатом Верховного суда. Тогда это высокое звание присваивали в последний раз, и Карстен подавал ходатайство о нем только потому, что знал — таково было желание Фитца. Самого же его ни это, ни другие звания нисколько не интересовали, а если вы спросите меня, что же его интересовало, я без всякого колебания отвечу — работа.

Карстен был идеальным адвокатом, конечно же, он был само совершенство, ведь то, что разворачивалось в те времена в залах суда, было, как и в наши дни, чем-то похоже на балет — строгая, неукоснительная последовательность движений, рассчитанная на то, что участники всю свою жизнь будут учиться танцевать. Карстен блестяще выступал в суде. С неослабевающей маниакальной энергией он до мельчайших деталей продумывал свои доказательства и опровержения и с безграничным терпением ждал своей очереди. Потом он поднимался с места и начинал говорить на красивом, безупречном датском, расхаживая взад и вперед по залу и прекрасно сознавая, что движется он в соответствии с заранее установленным на сцене этого театра распорядком и одновременно использует оставленную ему возможность для скромной импровизации, и для воплощения этой импровизации требуется его прекрасная внешность, уверенные движения, удачный юмор, обаяние, вежливость и тот культурный багаж, который он чувствовал у себя за плечами и который заставлял его держаться прямо.

С самого начала он был адвокатом крупных предприятий, именно он выиграл громкое дело разработчиков известнякового карьера в Факсе против государства и многочисленные дела о торговой марке, которые американская компания «Кока-Кола» вела до и после выхода на датский рынок. При этом он также был и адвокатом Богатых. Обладая исключительной деликатностью, обходительностью и природной скромностью, он как нельзя лучше мог позаботиться о действительно Богатых Датчанах, которые, несмотря на свои огромные состояния, обладали какой-то нежностью мимозы в мелких делах и с удовольствием годами вели процессы, чтобы заставить обувной магазинчик взять назад пару туфель, а проиграв дело, прибегали к услугам такого очаровательного дипломата, как Карстен, чтобы он помог им растворить тот клей, из-за которого мелочь в их карманах прилипала к подкладке.

Как и Фитц, Карстен стал адвокатом старого дворянства. Ради денег, а чаще ради престижа, да нередко и из сострадания, он брал на себя заботы об исчезающих остатках состояний, накопленных благодаря эксплуатации в далеком прошлом и принадлежащих старикам, которые родились и выросли как дети графа в Темном холме, и поэтому так и не научились жить самостоятельно. Теперь они сидели в своих пустых, заложенных и перезаложенных неотапливаемых поместьях, уставившись на телефон, с которыми они не могли совладать, потому что на смену телефонисткам пришли автоматические телефонные станции, а на то, чтобы набрать шесть цифр, у них уже не хватало умственных способностей.

Все боготворили Карстена. Ему доставались самые престижные дела, его избрали в последние из правлений, где он до тех пор еще не состоял, о нем писали в газетах, ему было всего лишь тридцать пять и, казалось, в душе его не было никаких сомнений, а все его перемещения по карьерной лестнице происходили совершенно органичным образом. Он прекрасно одевался, не прикладывая к этому никаких усилий, выглядел спортивно, не занимаясь при этом спортом, был загорелым, почти не бывая на улице, отдохнувшим, хотя давно уже перестал брать отпуск, и всегда, всегда был хозяином положения.

Конечно же, он снова стал неким символом. Своим поведением он доказывал, что старомодная порядочность, усердие и честность вполне могут уживаться с современным бизнесом и современным обществом. Во время процессов судьи с трудом скрывали свое умиление, на собраниях правлений закаленные директора, управляющие, серые кардиналы и Дядюшки Скруджи смотрели на него затуманенным взором и иногда роняли слезу. Когда на Карстена снисходило вдохновение, когда он вставал с места и начинал разворачивать перед слушателями целые гирлянды красноречивых выкладок, расхаживая взад и вперед по залу, то старые финансисты внезапно чувствовали, что в их броне возникает трещина, а когда этот молодой адвокат разъяснял им сложнейшие связи между событиями или представлял план действий, благодаря которому удастся нанести сокрушительный удар какому-нибудь объединению профсоюзов, они могли внезапно растрогаться до слез. Мальчик этот ведь просто золото, он wonderboy, вот такие молодые львы нам и нужны, он — наша путеводная звезда, он — наша страховка, он всегда придет на помощь, так вот они думали, после чего громоподобно сморкались. А Карстен садился на свое место, и рассмотрение дела можно было спокойно завершать, потому что все сомнения были развеяны. Когда двойняшкам было уже несколько лет, он купил участок земли рядом с виллой Амалии на Странвайен и построил большой дом из желтого кирпича. Тем самым был открыт путь в будущее.

Мария жила в полном согласии с происходящим. Ей пришлось оставить работу, потому что она никак не хотела расставаться с детьми. Конечно же, они могли нанять четверых или пятерых нянек или устроить двойняшек в лучшее детское учреждение, но об этом не могло быть и речи, Мария хотела, чтобы дети все время были с ней, а с этим ни на одной работе не согласятся, поэтому ей пришлось бросить работу и стать домохозяйкой. Однако она так никогда и не смогла почувствовать себя на Странвайен дома, и это несколько осложняло их жизнь. Она также никак не соглашалась получить водительские права, чтобы ездить на маленьком двухместном «мерседесе», который ей купил Карстен. И она отказывалась от слуг, она хотела сама вести хозяйство в нелюбимом ею доме. Карстен пытался переубедить ее, но у него ничего не получилось. Конечно же, объяснение всему этому следует искать в ее детстве. Она крайне, крайне не расположена выполнять чьи-то распоряжения, в каком-то темном углу до сих пор висит полицейский шлем, и, хотя Мария его больше не надевает, он по-прежнему вызывает у нее некоторые воспоминания.

Марию так и не удалось заставить выполнять представительские обязанности. Когда-то Амалия сделала такую попытку, но после первого вечера много лет назад она заняла по отношению к невестке позицию «жду, вооружившись до зубов», позицию, от которой она лишь несколько раз в жизни отказывалась, как, например, в ту ночь, при рождении двойняшек. Но есть и другие люди, которые пытаются сделать из Марии Супругу Адвоката Верховного суда, и в их числе оказался Карстен. Он тоже делает несколько робких попыток, и однажды ему удается заманить ее на важный торжественный обед, но это было в первый и последний раз. На обеде подавали жареных фазанов, торт из кондитерской «Ла Глас», и все оживленно обсуждали ставшую популярной игру в гольф, и тут Мария с робкой надеждой наклоняется к своему соседу по столу и с недобрым блеском в глазах спрашивает: «А вы тоже играете в гольф?» К сожалению, ее сосед, позднее столь известный адвокат Кристиан Могенсен, который в то время был еще молод и находился на заре своей карьеры, отвечает ей, что нет, он пока еще не играет. И тут Мария встает и, схватив за руки двойняшек, ударяется в слезы и кричит через стол Карстену, что какого черта она тут делает, и что это за идиоты тут собрались, они болтают как заведенные, мы уходим, мы с детьми уходим, а ты можешь тут оставаться со своими клячами и тортом, а по пути я растопчу ваше поле для гольфа, уж не сомневайтесь — и они исчезают.

С тех пор Карстен больше не пытался брать ее с собой на приемы, и этот случай вскоре был забыт, потому что в жизни семьи в то время происходит много разных событий. Этот неприятный эпизод остался в прошлом, как и детство Марии, война, время от времени возникающая забывчивость Карстена, переживания Амалии, убогие районы Копенгагена и полковник Лунинг — теперь все это в прошлом.

Однажды в январе к Карстену наведались гости. Это был воскресный день, и Карстен в конторе на Санкт-Анне-плас был один. Он работал, вокруг была полная тишина, ведь у всех остальных выходной, но Карстен исписывал листок за листком из стопки бумаги для черновиков характерным, быстрым, разборчивым и даже в каком-то смысле симпатичным и художественным почерком. Прошедшая неделя была очень напряженной, каждый день шли судебные заседания и переговоры, наконец-то было закончено наследное дело после смерти крупного торговца эрзац-кофе, который в свое время приобрел заводы Карла Лаурица, были завершены крупные сделки по недвижимости, в результате которых «Бурмайстер и Вейн», государство и «Датские сахарные заводы» сменили собственников домов в половине района Кристиансхаун в своих интересах и по совету Карстена. За всю неделю он спал лишь несколько часов, да и то в перерывах, он уже давно научился спать стоя, с открытыми глазами и внимательным выражением лица, и приобрел способность мгновенно приходить в себя после такого вынужденного сна, о котором знал лишь он один. Это была неделя, когда он начал путать день с ночью, и жену с детьми он видел всего один раз, да и то в суде. Встретились они во время рассмотрения одного из тех незначительных дел, которые часто возникают вместе с крупными, дела о нанесении оскорбления. Речь шла о претенденте на рабочее место, который во время беседы с директором оскорбил его и ударил. В каком-то смысле такое дело было ниже статуса Карстена, но он счел вопросом престижа взяться за него и довести до конца, потому что, по его словам, если уж ты стоишь на страже юридических интересов клиента — организации или какого-то лица, — то защищаешь все его интересы, целиком и полностью. К этому времени он работал без перерыва уже пять суток, и тем не менее был гладко выбрит, отутюжен и полон жизненной энергии. Лишь перед самым оглашением приговора, когда заседание по делу было практически закончено, стало ясно, что он все это время держался за счет крепкого кофе и силы воли, потому что неожиданно увидел склоненное к нему лицо ответчицы, которая сказала:

— Черт возьми, ты как-то не очень хорошо выглядишь, дорогой!

И только тут он обнаружил, что перед ним сидит Мария с двойняшками. Оказалось, что она опять попыталась устроиться на работу с маленькими детьми и ей опять отказали.

После такой встречи большинство других людей задумались бы о том, правильно ли питаться долгое время одним только кофе, и о том, правильно ли встречаться со своей семьей раз в неделю в зале суда и при таких обстоятельствах, но только не Карстен. Сидя в воскресенье в пустом здании и планируя следующую неделю, которая обещала быть еще более содержательной и перспективной, чем предыдущая, он чувствовал удовлетворение всеми своими делами. «Ты выполнил свой долг и даже более того», — говорил он самому себе не без удовлетворения.

Он дошел до такого состояния, что не чувствовал никакого толку от того, что заходил в свою маленькую туалетную комнатку, принимал душ, надевал чистую рубашку и новый шелковый галстук, — он все равно чувствовал себя грязным. Даже после самого тщательного бритья сквозь его прозрачную кожу пробивалась щетина. «Надо бы поехать домой», — подумал он.

И тут-то к нему и пришли. И, увы, не какой-нибудь человек, а его собственные вытесняемые им воспоминания, которые ввалились к нему в кабинет, преодолев закрытые двойные двери и продемонстрировав, что им, как и Карстену, не знакомы выходные. Сначала возник один эпизод. В суде слушалось дело, простейший случай, дело, которое он вел по просьбе дочери торговца эрзац-кофе, одной из богатейших женщин Дании, владелицы половины Ратушной площади, а противной стороной была няня, и речь шла о нескольких сотнях крон и, как говорила эрзац-дочь, о принципе. «Я не хочу платить», — заявила она Карстену, когда он предостерег ее, что няня имеет небезосновательные права на эту смехотворную сумму. «Мы ведем это дело по принципиальным соображениям», — настаивала она. И Карстен взялся за него, и, хотя он работал уже на пределе возможностей и знал, что дело должно быть проиграно, он все-таки его выиграл.

Теперь оно явилось к нему. Пустяковое дело, его следовало бы забыть и не вспоминать, ему вообще не место на Санкт-Анне-плас, но тем не менее оно прокралось сюда. Оно появилось в виде запаха. Карстен принюхался к закрытым дверям и окнам: это был запах эрзац-кофе, он не очень-то хорошо пахнет, а в это воскресенье он пах особенно неприятно. Карстен открыл окно, выходящее на памятник Кристиану IV, но стало только хуже, и он почувствовал недомогание. Ему вдруг пришло в голову, что не надо было браться за то дело, и, конечно, за дело против жены, за такие дела, наверное, вообще не следует браться, они портят общую картину, они сеют сомнения в справедливости судебной системы и вызывают в памяти мысль про Монте-Карло из горького завещания Фитца, которое он постепенно, как ему показалось, стал понимать. Потом он услышал, как кто-то рядом с ним говорит, это оказался его прежний друг и духовный наставник Тюге Любанский, а рядом с ним стоял Мальчик с непримиримыми взглядами, а у архивного шкафа его поджидали одинокие дни в Сорё после окончания учебы, а вот там — плач полковника Лунинга на кухне квартиры у Озер, а там — биржевой маклер, которого он видел через дырку в стене в спальне матери, и вот уже кабинет Карстена полон. «Я надеюсь, вы все сможете здесь разместиться, заходите, пожалуйста, но важно, чтобы осталось одно место и для меня», — сказал он своим видениям и опустился на стул.

Он просидел без движения всю ночь, и когда на следующее утро пришли уборщицы, даже тогда он не сдвинулся с места. Они не решились трогать его. Он так и сидел на своем месте, когда уже появились секретари, и посыльные, и другие адвокаты, и остальные сотрудники, и он сидел так целый день, потому что никто не решался заговорить с ним.

Вечером за ним приехала Мария и увезла его домой. За это время в волосах его появилась седина, и, конечно же, он оброс щетиной. Его поместили в клинику нервных болезней в Монтебелло, на севере Зеландии, и там он провел полгода.

Когда Карстена положили в клинику, Мария осознала, что она с детьми, по сути дела, одна на всем свете. Поняла она это, после того как два дня провела, глядя в окно в ожидании, что кто-нибудь придет, но никто не приходил. Однажды раздался телефонный звонок, это оказалась Амалия, и после короткого, пустого разговора со свекровью Мария почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде. Она задумалась и внезапно поняла, что у нее нет друзей. Мысль эта в каком-то смысле банальна, конечно же, у нее нет друзей, ведь дом ее детства ушел под землю, мать и отец пропали, росла она в интернате и на улице, она успела поработать примерно в двухстах пятидесяти местах, и она замужем за Карстеном, который вращается среди людей, далеких от нее, как какая-нибудь планета. Так что нечему тут удивляться, конечно же, она одинока. Но вместе с тем это все-таки странно, ведь она так много переезжала, встречала так много людей, она почти всегда непосредственна, дружелюбна и искренна, так что я все-таки удивляюсь, что к тому моменту, когда ее муж оказался в больнице и она осталась одна с двумя детьми, у нее ни с одним человеком не сложилось длительных отношений. На самом деле, мне кажется, что это характерная черта Дании шестидесятых, эта совершенно закономерно возникшая отчужденность, из-за которой Мария, как будто парализованная, прикована сейчас к дивану. Это как-то характеризует страну и происходящее в ней. Не буду утверждать, что могу все объяснить, но скажу, что это важно. Впервые в жизни я столкнулся с человеком, которому не хватает общества — не какого-то конкретного общества, а вообще общества.

Если бы Мария пожаловалась кому-нибудь, например Карстену (который был в больнице), или Фитцу (которого уже не было в живых), или Амалии (что было исключено), то они наверняка сказали бы, как когда-то говорила фрёкен Смек, что, строго говоря, все мы одиноки. Но это никакое не утешение, это скорее обывательская попытка уменьшить ту боль, которая происходит от отчужденности. И Мария придумала, как ей решить свои проблемы совершенно другим, радикальным способом. Взяв двойняшек, которые уже могли ходить, во всяком случае на короткие расстояния, она поехала на такси в Кристиансхаун и обошла весь район своего детства, где многие здания были снесены и на их месте возникли строения-коробки, призванные увековечить прямой угол и вину архитекторов за чувство одиночества в большом городе. Она бродила долго, пока у входа в подвал не увидела лицо чудаковатой фрёкен Поульсен, которая с самого начала века и в течение всего детства Марии жила на улице, посвятив свою жизнь кормлению городских котов. Мария взяла ее с собой на Рыночную площадь, где нашла одного из пьяниц, которые еще с Первой мировой работали над тем, чтобы приучить свой организм к денатурированным спиртам из хозяйственных жидкостей, и с двумя этими находками Мария вернулась на такси домой и поселила их у себя. На следующий день она снова отправилась в Кристиансхаун, где в этот раз подобрала двух моряков, которых помнила с детства, по пути домой проехала мимо Центрального вокзала и захватила оттуда шарманщика с женой, а в последующие дни она, ведя за руки детей, побывала в школе Кофода, в Небесном экспрессе, в «Мужском приюте» и в ночлежке Армии спасения и забрала еще нескольких бездомных в Шарлоттенлунд.

В эти дни у нее появился румянец на щеках, она была на подъеме и прекрасно себя чувствовала, в том числе и долгими вечерами в большой гостиной перед горящим камином, где все ее гости собирались за ужином, который она для них готовила. Потом все они уютно размещались в креслах дизайна Ханса Вегнера, курили, пили и с отсутствующим взглядом взирали на домашний уют, на картины и на рояль из кожи и стали, созданный добрым другом Амалии, архитектором Поулем Хеннингсеном.

Если эта картина вызовет у вас умиление, то знайте, я вовсе к этому не стремился, это просто означает, что мое изложение неточно. Мария действовала не из соображений благотворительности, ей просто не хватало общества. У нее не было никаких глубоких чувств к ее гостям, и когда они исчезали из ее жизни, то исчезали бесследно. Она жила в состоянии кристальной ясности и не видела никаких проблем в такой жизни, конечно же, эти люди должны быть у нее дома, они должны попробовать хороший коньяк и хорошие сигары — так она думала. Но при этом она была рассеянна и не находила себе места, ведь на самом деле она привозила всех этих людей на Странвайен, потому что была одержима мыслью полностью изменить свое существование, мыслью, которая время от времени посещала ее с самого детства и за которой скрывался глубокий страх.

За те шесть месяцев, пока Карстен отсутствовал, в их доме побывало по меньшей мере пятьдесят человек. Однажды Мария заглянула в дом у Озер и предложила преемнику полковника Лунинга распоряжаться вторым этажом дома по своему усмотрению, и поскольку военные хорошо знали Марию, предложение было принято, и на просторном втором этаже появилось несколько электронных вычислительных машин и чувствительное оборудование для прослушивания, после чего на Странвайен стало бывать еще больше гостей, в том числе и военных.

Однажды Амалия попыталась остановить невестку. Накинув на плечи плед, она открыла маленькую калитку в изгороди между двумя участками, прошла по лужайке, мимо тачек с тряпьем, мимо шарманки, военных джипов и гражданских автомобилей, вошла, не постучав, в дом и принялась излагать, что она думает. Неожиданно рядом с ней оказалась фрёкен Поульсен — она обняла ее за плечи и сказала:

— Слышь, у меня тут на днях был такой понос, стою у дороги, кормлю котов, и тут как потекло! Прямо фонтан какой-то, скажу я тебе.

И Амалии пришлось убраться восвояси.

За две недели до того, как Карстен возвратился домой — когда дом оценивали перед тем, как выставить его на торги, — полицейские выдворили из дома гостей, а офицеры разведки со второго этажа перевезли свое оборудование назад на Озера.

Мария и Карстен переехали вместе с ними.

Они собирались пожить там недолго, и в каком-то смысле так и получилось. Когда Карстен вернулся к семье, он смог снова усесться в свое кресло в кабинете, то кресло, где умер Фитц, и вновь взял на себя государственную адвокатуру и деликатные дела Королевского дома, Маргариновой и Восточно-азиатской компаний. По всем признакам он опять был похож на самого себя: спокойный, внимательный, целеустремленный. Вскоре он приобрел очаровательный маленький особняк в Гентофте, куда они переехали с Марией и детьми и где можно было наслаждаться бризом с Эресунна, а Марии было не очень далеко добираться до работы, которую она со своим непреклонным упрямством все-таки нашла — в компании «Нордиск инсулин». Тут и продолжалась их жизнь, пока Карстен в один воскресный вечер снова не остался в конторе, а в понедельник утром уборщицы нашли его за столом в кресле. Серым, как гипс, лицом он напоминал Хольгера Датчанина[64], окаменевшего от добрых устремлений, сильного напряжения и постепенно пробуждающегося понимания, что трудно строить карьеру на принципах отделения истинного от ложного и при этом оставаться чистым, как свежевыпавший снег.

Его вновь отвезли в Монтебелло, и, когда он увидел желтое здание больницы посреди зеленого парка, ему показалось, что он вернулся домой.

На сей раз их дом не был продан, несмотря на то что Карстен отсутствовал большую часть года, на сей раз его контора заплатила за дом и за тех слуг, которые понадобились вскоре после его второй госпитализации.

До этого у Марии всегда хватало сил отвергать все предложения помощи по дому, но в один прекрасный день она сломалась. Не говоря ни слова, она просто-напросто уселась на диван и совершенно расклеилась, и начала реветь так, что не могла остановиться. Через три дня ее отправили в ту клинику, где она когда-то рожала. Здесь ее встретил старый друг Амалии, сторонник рентгена, который в то время, когда родились двойняшки, был гинекологом и акушером, но потом — по причине личных переживаний и под влиянием актуальных тенденций — стал все больше увлекаться психиатрией, оставил должность профессора и главного врача и превратил свой родильный дом в маленькую частную психиатрическую лечебницу, где он продержал Марию три дня, помогая ей справиться с несчастьем и вернуться к пошатнувшейся действительности с помощью электрошока, который он считал чем-то вроде психиатрического похлопывания по плечу, а также современных психотропных препаратов с загадочными названиями и удивительным, непредсказуемым действием.

Когда она вернулась домой, оказалось, что дом оккупировала целая толпа слуг, а у нее не было никаких сил, чтобы их вышвырнуть, и поэтому все они по-прежнему были здесь, когда возвратился Карстен.

После его выписки они с Марией и двойняшками на какое-то время переехали в квартиру у Озер, не потому, что в этом возникла необходимость, но потому, что они чувствовали какое-то необъяснимое спокойствие в этом беспокойном месте, наполненном гулом большого города и могучей вибрацией демонической электроники этажом ниже. Конечно же, позже они вернулись в Гентофте, к слугам, и в адвокатскую контору и на новое рабочее место, которое нашла себе Мария, и им, разумеется, казалось, что теперь это надолго, теперь они могут успокоиться, но, конечно же, так не случилось. Хотя они сами и не осознавали этого, им никуда было не деться от дома у Озер, и Монтебелло, и вольтметров поклонника рентгена, и смирительных рубашек, и продаж дома с молотка, и все это потому, что эти муж и жена, Карстен и Мария, несут в себе так много не уживающихся друг с другом надежд, что они обречены большую часть своей жизни метаться между богатством и бедностью, покоем и хаосом, Гентофте и домом у Озер, обычной жизнью и клиниками, и при таких колебаниях маятника и прошло детство их детей.

Двойняшек не крестили, потому что Мария этому воспротивилась, им дали имена Маделен и Мадс. Амалия, которая предложила имя Маделен, хотела назвать мальчика Фредерик, Макс или Фердинанд, но Мария обнажила клыки и сказала «ни за что», одного странного имени уже достаточно, у мальчика должно быть настоящее датское имя Мадс, и таким образом было заключено соглашение, соответствующее внешности детей, своего рода генетический компромисс: Мадс был светлым, а Маделен — не просто темненькой, она была черной как смоль, и Мария понимала, что она как две капли воды похожа на Принцессу.

Я точно не знаю, когда они пошли в школу, я ведь говорил, что сейчас, по мере приближения к нашему времени, история пытается выскользнуть у меня из рук, но понятно, что это было в первой половине шестидесятых, и в то время семья снова жила у Озер, так что детей определили в находившуюся поблизости школу Бордингов, которая находится там и по сей день, возвышаясь над всеми окрестными домами и отбрасывая тень на жизни нынешних и прежних учеников.

Это была так называемая «свободная школа», то есть учителя ее были свободны от тех сковывающих пут, которые в обычной школе ограничивали бы право раздавать маленьким детям подзатыльники, а потому двойняшкам, которых до этого никто и пальцем не тронул, пришлось расти среди звонких затрещин и в обстановке современного датского грундтвигианства, в основе которого лежит идея, что у учеников не должно быть никаких учебников, чтобы учителя как можно более свободно излагали им свои собственные представления о всемирной истории, сотворении человека, биологии и скандинавской мифологии, и все это представлялось в качестве оправдания особой формы подачи знаний, существующей в школе со времен Грундтвига.

Несмотря на эти правила и на то удовольствие, которое учителя получали от оплеух, для Мадса школьные годы прошли почти без репрессий. Он оказался каким-то канатоходцем, который умудрялся балансировать на очень узкой грани между тем, что запрещено, с одной стороны, и тем, что также запрещено, с другой стороны, и в этом умении балансировать он напоминает своего отца. Он обладал воспитанностью Карстена, его умом и усердием, и хотя я не могу утверждать, что он подобно отцу никогда не опаздывал, но во всяком случае могу с уверенностью сказать, что все девять лет, проведенных в школе, он почти всегда, за редким исключением, приходил вовремя, в том числе и на утреннее песнопение тоже, где он пел высоко и чисто, ясным детским голосом, не сводя больших сияющих глаз с великого апологета «свободных школ», педагога и ректора Фреде Бординга. Мадсу нечего было бояться, ведь он всегда был послушным и оправдывал всеобщие ожидания. Он быстро научился читать и очень выразительно читал вслух. У него был прекрасный почерк, доброжелательный характер, он играл с другими детьми, никогда не склоняя их к недозволенным затеям и не переходя черту, которая была проведена красной краской во дворе, неподалеку от входа, и которая означала: «вот досюда и не дальше». О нем хорошо говорили на родительских собраниях, и дважды, посреди учебного года, его переводили на класс старше, который больше соответствовал его способностям усваивать знания и вообще взрослости. В качестве награды за очаровательные рисунки ему дарили пакетики с фруктами, за хорошее пение гладили по коротко стриженному затылку, и от отца он отличается лишь тем, что у него светлые, а не темные волосы, и тем, что в нем решительно нет никакой робости.

Маделен, наоборот, с самого первого школьного дня демонстрировала какое-то упрямство, которое учителя неверно истолковывали, принимая его за недостаток умственных способностей. И когда Мадса переводили на класс старше, ее переводили на класс младше. С первого дня в школе и до последнего ее сопротивление вызывало у учителей постоянное желание топить ее, не давая возможности поднять голову над водой. Неохотно, с трудом, она научилась читать и писать, а когда звенел звонок с урока, ее с трудом удавалось заставить выйти во двор, и то лишь для того, чтобы она затеяла драку, или заперлась с четырьмя другими девочками в туалете, или, несмотря на все запреты, сбежала из школы, и вообще — в те годы у Маделен было какое-то упорное ослиное неприятие старших.

Сначала учителя, которые обычно готовы были раздавать оплеухи налево и направо, и даже ректор Бординг, опасались наказывать ее — все-таки девочка, к тому же сестра Мадса, к тому же ее отец — солидный и известный человек. Но все это спасало ее лишь до того дня, когда она во время своих поисков тех границ, которые еще можно пересечь, обнаружила подземные ходы в подвале под школой и тут же разожгла костер — чтобы рассеять тьму, ну и потому что дети и другие притесняемые существа всегда мечтали о том, как бы украсть огонь у богов. Теплоизоляция на трубах отопления загорелась, Маделен пришлось спасаться от угарного газа, и когда она выбралась наружу, ее встретили пожарные, ректор и увесистые подзатыльники, которые, по убеждению ректора, еще никому не повредили.

После этого ни у кого не осталось иллюзий. Учителя больше не сомневались, что она представляет собой исключение из золотого датского постулата, гласящего, что все маленькие девочки с длинными локонами, и при этом происходящие из хорошей семьи, должны быть непременно послушными. И тут учителя вошли во вкус и стали при любой возможности изводить Маделен: вызывать ее к доске и устраивать унизительные допросы, к которым, как они отлично знали, она не готова, награждать ее затрещинами и отправлять на место, а потом сразу же снова звать к доске и выдавать еще несколько подзатыльников — ведь профилактика лучше, чем лечение.

Зимой по утрам ректор Бординг поджидал во дворе опоздавших, и тут они с Маделен не раз встречались в свете прожектора, на фоне бело-голубого снега. Маделен семенила мелкими шажками, потеряв по пути рукавичку, забыв школьную сумку в автобусе, опоздав на пятнадцать минут, и все равно — на нее никак не действовали ни все эти обстоятельства, ни ректор, ни атмосфера Чекпойнт Чарли[65], витавшая в пустом дворе. Она была такой, какой была, — маленькой цыганкой на заснеженном школьном дворе, и когда ее награждали подзатыльниками, оставляли в наказание после уроков или читали нравоучения, в ней не было ни раскаяния, ни недовольства, всем своим видом она как будто хотела сказать: «давайте уже поскорее все это закончим».

Может возникнуть вопрос: как влияло на брата и сестру то, что с ними так по-разному обращались и что они отдалялись друг от друга, но на этот вопрос у меня нет ответа. Похоже, что это не имело для них особого значения. Судя по всему, в детстве, да и в дальнейшем они оставались добрыми друзьями, больше мне ничего не известно, и, видимо, так оно и было — они были хорошими друзьями. Не то чтобы они сильно любили друг друга, им не довелось осуществить мечту шестидесятых о любви между братьями и сестрами, а все потому, что они рано и быстро, каждый по-своему, стали стремиться к нарушению правил.

Школа стала одним из немногих мест, где жизнь двойняшек была простой и упорядоченной. Тут никто не сомневался в том, что непреходящие ценности — это Христианство, Датское песенное наследие, искрящееся ярким светом в песеннике для народных школ, и Образование в духе XIX столетия. Дети должны научиться примерно вести себя на уроках в течение девяти лет, а затем хорошо бы еще три года в гимназии, и лучше потом еще какое-то время; они должны усваивать знания, быть умными, не фальшивить во время пения псалмов, а на уроках рисования затушевывать задний фон на рисунках, и если кто не слушается, — как Маделен, — таким следует дать подзатыльник, после чего они должны раскаяться и снова взяться за дело с удвоенным усердием и воодушевлением, ведь разве не говорил Грундтвиг, что «тот не жил настоящей жизнью, кто не сталкивался с наукой, которой его пытались пичкать и которая ему вначале пришлась не по нраву». Так что Маделен советовали не воротить нос, а иначе найдутся способы разбудить ее аппетит.

Мысль о том, что такой взгляд на вещи мало-помалу начинает устаревать, крайне медленно доходила до школьного начальства, учителей и учеников, но в какой-то момент, все вынуждены были это признать, в какой-то момент окружающий мир начал пробиваться к ним, ведь это красное здание у Озер все-таки не было Академией Сорё, к тому же дело было в шестидесятых, а не в сороковых. Все глубже укоренялись представления, что школа — еще не весь мир и что за стенами школы царит отсутствие правил, вот почему однажды Мадс решил напрячь все свои силы и без оглядки помчался вперед.

Он занялся спортом, и занялся им с какой-то одержимостью. Сначала он стал играть в гандбол и в футбол, и быстро преуспел и в одном, и в другом. Когда он почувствовал, что мяч — это своего рода пластилин, с которым он может делать что хочет и попадать в цель из самых невероятных положений, он бросил эти игры и обратился к фехтованию, потому что там ты один и противник не видит твоего лица, и противник тоже один, и тоже не видит твоего лица, и в этот период своей жизни он пришел к мысли, что все проблемы в жизни следует решать в одиночестве. Он стал прекрасным рапиристом, который, несмотря на возраст, на соревнованиях составлял конкуренцию взрослым. Взрослые спортсмены полагали, что вот сейчас они заставят этого жизнерадостного мальчика отступить, а потом вдруг — защита, рипост, укол — и вот загорается свет, туше — они проигрывают Мадсу, этому младенцу, и его наверняка сейчас обнимут папа и мама, которые привезли его из дома, так они думали. Но тут они ошибались. Мадс приезжал на соревнования сам, потому что как раз тогда и мать, и отец находились в больницах, а дома у него временно не существовало, и единственной его опорой в жизни стала школа и еще этот вот спорт, который он в какой-то момент оставил, чтобы всерьез заняться легкой атлетикой, которую, в свою очередь, тоже бросил — на этот раз ради спортивной гимнастики, после чего его увлек альпинизм и лыжи, и свой пубертатный период он провел в тех местах, где Альпы напоминают раскрытую пасть, полную зубов, пока одним ранним утром на Айгер-Нордванде не почувствовал вдруг усталость от ветра и высоты и не вернулся домой в поисках новой и обозримой задачи, позволяющей создать иллюзию, что если он будет настойчиво работать над ее разрешением, то в конце концов обретет долгожданный покой.

Конечно же, все это было возможно, потому что Карстен с Марией оплачивали все счета, всё время неспокойного детства двойняшек под ними была растянута невидимая страховочная сетка, которая время от времени провисала, когда Карстен оказывался в больнице, а дом в северном предместье выставлялся на продажу, но если в настоящий момент нет денег, можно взять взаймы, и поэтому даже для самых диких причуд средства всегда находились, и поэтому никто особенно не расстроился, когда Маделен выгнали из школы.

Случилось это после того, как она, получив оплеуху, дала сдачи, а когда учителя вызвали полицию, досталось и полицейским, которых она забросала кирпичами, после чего собрался педсовет и родительский совет, и все вспомнили, как Маделен чуть было не сожгла школу, и что однажды летом она подала всем дурной пример, явившись в школу босиком, и как-то раз наелась медного купороса — из интереса к химии и желания прогулять уроки. Еще она первой стала носить цветастые платья, напилась прямо в школе, курила травку в туалете, на уроки приходила, когда ей заблагорассудится, и совершенно взбудоражила своих одноклассников, когда сфотографировалась обнаженной для непристойного журнала, хотя ей было всего тринадцать лет, и значит, нужно было получить для этого разрешение родителей, и она-таки его получила, «что, конечно, не лучшим образом сказывается на репутации школы», как сказал председатель педсовета, добавив, что если мы так долго и не отчисляли ее, то лишь потому, что с уважением относимся к ее родителям и брату, но больше терпеть такое не можем. На следующий день он сказал Маделен, что, дескать, пусть берет свою сумку, обойдет всех учителей и поблагодарит их за проведенное в школе время. Маделен хмуро посмотрела на него, вышла из дверей школы и поступила в первую из множества копенгагенских частных школ, куда ее в течение следующих лет принимали и откуда исключали, пока Карстен с Марией не отказались от частных школ и не решили попробовать интернаты, в которых тоже не получилось обуздать ее неуважение к любым правилам и откуда ее всякий раз провожали на вокзал с просьбой больше не возвращаться. В конце концов система образования пожала плечами и оставила Маделен в покое, и ее будущая жизнь — впервые в этом повествовании и, возможно, вообще в истории — утратила определенность, и отныне мы не можем сказать, что случится с ней в следующее мгновение.

Единственным прибежищем для Мадса и Маделен была семья. Никто не знал, когда и где она соберется в следующий раз. Иногда, в благополучное время, все собирались в домах в Ордрупе, Клампенборге или Гентофте, а иногда в квартире у Озер, а однажды, когда они были на грани катастрофы, ужасающе холодным вечером все встретились в деревянном сарае на северо-западе Амагера. Они редко оказывались в полном составе, случалось, что не было с ними Карстена или Марии, или их обоих, или же Маделен вляпывалась в какую-нибудь историю вдали от дома, или же Мадса заносило куда-нибудь в леса его новое увлечение. Иногда к ним присоединялись неожиданные гости — Мария в приступе сострадания могла пригласить домой на ужин добрый десяток обездоленных незнакомцев. Но чаще все-таки собирались только свои, вся семья целиком собиралась в гостиной с керосиновыми лампами, свечами, креслами дизайна Вегнера, диванами Бёрге Могенсена и картиной времен золотого века датской живописи, из-за которой стена превращалась в бездонный сентиментальный пейзаж, который нельзя сбросить со счетов как романтический вымысел, так же как и нельзя отрицать эту семейную идиллию. Это действительно были мгновения самого настоящего датского «хюгге». Описание жизни двойняшек, как и жизни Карстена и Марии, станет непонятным и неправдоподобным, если мы не признаем, что такие вечера были: все сидят в одной комнате, и кто-то читает вслух, а кто-то вяжет, или звучит музыка, может быть, они поставили пластинку Малера, или они просто смотрят друг на друга, и история перестает катиться вперед, вокруг них возникает нечто, что я без всякого смущения назвал бы счастьем, они действительно счастливы, и эти минуты спокойствия и удовлетворения решительно опровергают мнение о том, что семья утратила свой смысл и в ближайшее время ее ждет крах.

Иногда в такие вечера к ним присоединяется Амалия, и раз уж эта старая тигрица приходит погреться к маленьким овечкам, то есть к Марии и двойняшкам, то значит здесь действительно царит гармония. Заглядывали к ним и Адонис, и Рамзес с Принцессой. Их разыскала Мария, они несколько лет подряд были кем-то вроде странствующих пророков, проповедуя на рыночных площадях в провинции достижения современной электроники и показывая диапозитивы и узкопленочные фильмы, которые убеждали зрителей в том, что через несколько лет в Америке возможно будет транспортировать все, практически все, по телевизионным каналам. Техникой занимается Рамзес, он уже совсем старик, а Адонис поет печальные песни о том, что, кто знает, может быть, все мы — электрические сигналы, которые непрерывно производит некая машина, управляемая каким-то неведомым существом, а наша любовь — это просто электронный вихрь в бесконечном круговороте? Он поет, картинки сменяют одна другую, а Принцесса не сводит глаз со зрителей, которые понятия не имеют, что когда-то она была принцессой цирка и самой знаменитой преступницей своего времени и что сейчас ей перевалило за сто пятьдесят лет.

Мария попыталась разыскать и Кристофера Людвига, дедушку Карстена, с которым она никогда не встречалась, она-таки нашла квартиру на улице Даннеброг, но путь ей преградили книги — стена книг, окончательно закрывшая узкие проходы, по которым Амалия с Карстеном много лет назад добрались до Кристофера. Никто так и не узнал, что стало с ним, с Гуммой и с двумя сестрами Амалии.

Семейная гармония длится, конечно, недолго, и вскоре картинка распадается, Карстен поднимается со своего места — у него есть неотложная работа, и минуту спустя уже слышно, как он ходит взад и вперед по кабинету, репетируя предстоящую речь на процессе, вопрошая, доколе Министерство сельского хозяйства будет злоупотреблять нашим терпением, а у Марии назначен визит к психиатру, Мадсу нужно еще сделать сто пятьдесят отжиманий, а потом отправиться к себе, чтобы психологически подготовиться к завтрашнему финалу в четырехсотметровке. Маделен уже ушла, ушли все, кроме Амалии, и если она и осталась, погрузившись в свои мысли, то лишь потому, что на глаза ей попалась газета, в которой она рассматривает фотографию, не очень четкое изображение политиков некой латиноамериканской страны, собравшихся вокруг президента, и на заднем плане она видит кого-то знакомого, потому что хотя человек этот и черноволосый, и у него испанские усы, и хотя черты лица размыты газетным растром, нет никаких сомнений, что это Карл Лауриц. Он смотрит — пусть нечетко, пусть через фильтры и через пропасть времени и пространства, под аккомпанемент бьющегося сердца Амалии — в будущее все так же пристально.

В эту же минуту Рамзес с Принцессой снова вступают в грохочущий мир, прославляющий технику и современность, но им удается сделать лишь маленький шаг, потому что как только они выходят на шоссе, их сбивает грузовик, и когда они пытаются подняться, их сбивает другой грузовик, и при следующей попытке встать на ноги их сбивает какое-то другое транспортное средство, может быть, зерноуборочный комбайн, или колонна грузовиков, или армейские бронемашины. Постояв какое-то время на обочине, Адонис исчезает — ему всегда было нелегко оказываться лицом к лицу с превратностями жизни.

Маделен тоже исчезла, во всяком случае на какое-то время, а точнее, на время, которое потребовалось для участия во взломе аптеки, на употребление добычи и погружение в химический дурман, от которого она очнулась со вкусом горечи во рту, и чтобы избавиться от него, согласилась на госпитализацию, но потом так устала от зеркал закрытого отделения — мутных полированных стальных пластин, в которых не видно собственного отражения, что настояла на выписке. После чего она вновь куда-то пропала и объявилась уже в качестве представителя политической партии, заявлявшей, наряду с некоторыми другими, что государство Всеобщего благосостояния — на самом деле результат подлого сговора и его следует уничтожить, и чтобы подготовиться к исполнению этого приговора, отправилась в тренировочный лагерь в Ливане, откуда вернулась с веснушками, облупившимся от солнца носом и десятью килограммами пластида, которые могли бы стереть с лица земли много чего. Но ничего этого не произошло, так как Маделен обнаружила в себе другую, надолго захватившую ее страсть: желание жить полной жизнью здесь и сейчас — так она объясняла это Мадсу и родителям. Жить полной жизнью здесь и сейчас — только это и вечно, говорила она, что звучало как-то загадочно, но на самом деле имелась в виду попытка исследовать ресурсы любви. Оказалось, что ресурсы эти велики, это и мужчины, и женщины, а потом дети, и снова мужчины и женщины, и, наконец, теленок, очаровательный маленький черно-белый теленок с влажными глазами, который оставлял огромные лепешки по всей ее квартире на пятом этаже, где он жил вместе с Маделен и ее случайными партнерами и где позабытый на подоконнике пакет со взрывчаткой запотевал в лучах вечернего солнца.

Окна ее квартиры были видны из дома у Озер, откуда Мадс и наблюдал за ними, навещая родителей, когда они не находились в больнице, или на работе, или в каком-то другом месте, или просто вне пределов досягаемости. Особенно часто смотрел он на дом Маделен в то время, когда, мучимый угрызениями совести, пытаясь придать хоть какой-то смысл своему существованию, решил превратиться в слугу родителей и, облачившись в полосатую ливрею и повесив на руку салфетку, взял на себя обязанности по хозяйству в квартире. Чудачество это, впрочем, длилось недолго, потому что к тому времени его причуды начали сменять одна другую с головокружительной скоростью. Закончив школу, он поступил в университет, но вскоре оставил учебу, потому что шахматы отнимали у него слишком много времени, потом начал учиться на второй, а затем и на третьей специальности, после чего устроился учеником плотника, и бросил это занятие, чтобы изучать философию, от чего тоже отказался, чтобы попытаться написать диссертацию по математике, которую он тоже отложил и переехал к родителям в дом у Озер, чтобы ненадолго стать бледным и понурым дворецким, который чувствовал себя хорошо, только когда семья была в сборе, да и тогда лишь короткое время, потому что все очень скоро снова разъезжались.

В последний раз, или, придерживаясь того, что мне известно достоверно, «на настоящий момент в последний раз», семья собралась по случаю спуска на воду некоего судна, — мероприятия, затеянного Марией и Карстеном. Утверждение, что все это затеяли Карстен с Марией, возможно, не совсем соответствует действительности, на самом деле нет никаких доказательств, что это были именно они, но судно было точно, в этом сомнений нет, и был торжественный спуск, и все это показывали по телевизору и освещали в газетах, и благодаря многочисленным публикациям сложилось впечатление, что все это — заслуга Марии и Карстена. Мероприятие имело все признаки настоящего торжества, потому что кроме самого судна, которое спустили по длинному гладкому слипу, присутствовал и мэр Копенгагена, и премьер-министр, и известные артисты, и писатели, и журналисты, и Карстен с Марией, Маделен, Амалия и Мадс, и пришло так много людей, что можно даже сказать, — там собрался весь Народ.

Если полагаться на описание в газетах и телепередачах, то судно было подарком Марии или даже скорее Карстена, в связи с его уходом от дел после многих лет непосильных трудов, дескать, он за это время заработал состояние, которым теперь хотел вот так щедро поделиться с городом своей жизни, Копенгагеном, и со страной своей жизни, Данией, что и отметил в своей речи мэр. «Позвольте мне от имени всех жителей Копенгагена и от имени всех датчан поблагодарить вас за этот бесценный подарок, за это историческое судно», — сказал он. Уже в этот момент стало ясно, что тут какое-то недоразумение, ведь судно это не было историческим, в чем можно было убедиться, повнимательнее к нему приглядевшись, но никто, кроме Мадса, похоже, этим не озаботился. Мадс с удивлением обнаружил, что это величественное судно представляет собой большую плоскодонку и больше всего напоминает какую-то баржу, которая, возможно, плавала по французским рекам или голландским каналам, но уж точно не имела никакого отношения к Дании. Теперь ее на скорую руку обновили, покрыв толстым слоем смолы, который едва-едва скрывал плесень, синюю гниль и отверстия, проеденные корабельными червями. Когда заговорил премьер-министр, ощущение, что тут явно не все в порядке, только усилилось, во всяком случае у Мадса, потому что для премьер-министра сама демонстрация судна и его спуск на воду были скорее культурным и политическим событием, а именно прославлением морских традиций Дании в преддверии нового тысячелетия. «И хотя у нас есть отдельные проблемы, — сказал премьер-министр, — у нас есть все основания чувствовать удовлетворение, потому что мы движемся в нужном направлении, пусть и с небольшими отклонениями, но, строго говоря, придерживаемся правильного курса». Потом слово взял Карстен, и из его речи Мадс понял, что судно это не было ни подарком, ни культурным событием, ни прославлением чего бы то ни было. Спуск его был связан с тем, что Карстен и Мария решили покинуть Данию, и если они решили уплыть на судне, то лишь потому, как сказал Карстен, что познакомились они на воде.

Потом Мария разбила бутылку о борт, дав судну имя «Ветреный дельфин», после чего почтенная калоша соскользнула со стапеля и двинулась по мелкой зыбкой ряби, типичной для озера Сортедам, — именно в этом унылом водоеме в окружении ленивых болотных птиц и нездоровых карпов и проходили торжественные проводы корабля в первое плавание. Тут Мадс пробрался сквозь толпу поздравляющих, подошел к матери, потому что на отца он уже не надеялся, и, добравшись до нее, попытался ее остановить.

— Что это за дурацкая, бессмысленная затея? Зачем вам непременно нужно привлекать к себе столько внимания? С чего вы взяли, что можно свалить из Дании и от самих себя и начать новую жизнь, отправившись по озеру Сортедам в этом плавучем корыте?

Но Мария отмахивается от него.

— Да пошел бы ты! — отвечает она собственному сыну.

И тут даже ему приходится повиноваться.

Мария с Карстеном поднялись на борт. Мэр, премьер-министр, Амалия, Маделен и некоторые другие гости последовали за ними. Заиграл оркестр, и, словно по заказу, на закатном небе показалась луна, а на огромном плоском повисшем над Копенгагеном облаке по случаю сегодняшнего дня вспыхнул спроецированный на него увеселительный фильм. Мадс развернулся и пошел прочь, как не раз до него делали многие другие дети, хотя он, конечно, уже не ребенок. Он возвращается в пустой дом у Озер, поднимается в свою комнату и садится у окна. Он все еще слышит музыку, где-то там в лунном свете плывут его родители, и, хотя в плавание они отправились по озеру Сортедам, у него нет никакой уверенности, что они вернутся назад. Когда он закрывает глаза, он очень хорошо всех их себе представляет. Карстен подставляет лицо ветру, и ему кажется, что это океанский пассат, Мария поет премьер-министру песню про Таити, а Маделен кладет руку на бедро мэра — любовь даже сюда может дотянуться. Где-то поблизости мычит оставленный ею теленок, в Шарлоттенлунде на Странвайен скулит лысая борзая Додо, а в крематории Биспебьерг в белом пламени Рамзес с Принцессой превращаются в безымянную кучку пепла, которая вскоре окажется в общей могиле, потому что никто так и не смог их опознать, и где-то по проселочной дороге бредет Адонис, не желая никому быть в тягость, и в одно мгновение Мадс все это чувствует — с той нахлынувшей ясностью, которая наступает после тяжелого похмелья или долгой болезни, и вовсе не потому, что он ясновидящий, а потому, что он рожден в этом сентиментальном и неугомонном столетии, и я точно знаю, о чем говорю, потому что он — это я. С этой минуты я могу называть себя Мадс. И если я упрямо продолжаю писать историю своего семейства, то потому что ничего другого мне не остается. Дело в том, что все те законы, правила, системы и стереотипы, которые мои родственники и все остальные датчане преступили, под которые они подстроились, которые они не приняли и от которых уклонялись в течение двухсот лет, вступили в стадию стремительного распада, вот почему мои отец и мать, моя сестра, бабушка, многочисленные друзья и знакомые и несколько человек из числа самых влиятельных людей Дании под аккомпанемент лишенного всякого смысла мероприятия могут спустить все свои чаяния в городской пруд. Впереди у нас будущее, и я отказываюсь смотреть на него так, как смотрел Карл Лауриц — через прицел пулемета, или как Анна — через микроскоп. Я хочу оказаться с ним лицом к лицу, но я уверен, что если ничего не предпринять, то эта наша встреча не состоится, потому что хотя в этой жизни мы почти ни в чем не можем быть уверены, в грядущей катастрофе и приближающемся конце, по-моему, сомневаться не приходится. Вот почему у меня возникает желание позвать на помощь — разве у всех нас не возникает порой потребности обратиться к кому-то за помощью? И вот я обратился к прошлому.

Оно проходит передо мной длинной вереницей людей и событий, я чувствую страстное желание Анны оставаться ребенком, беззащитную доброжелательность Адониса, привязанность к своим бумажным зверям Кристофера, женственность и несусветные амбиции Амалии, тщетную любовь Торвальда Бака, страх Графа, что время сдвинется с места, и страх Старой Дамы, что оно остановится, материнскую заботу Принцессы, плач Марии и ее полицейский шлем, готовность Карстена выполнять свой долг, презрение к порядку Маделен и цинизм Карла Лаурица. И, конечно же, я тоже чувствую страх, потому что когда они проходят мимо меня, мне вдруг начинает казаться, что эти люди и их представления напоминают мне меня самого, и время от времени меня посещает мысль, что, может быть, я никогда на самом деле не замечал ожиданий других людей, а занимался лишь собственными, и самая сиротливая мысль на свете — это мысль о том, что видели мы вовсе не других, а самих себя. Но теперь уже поздно думать об этом, надо что-то делать, но прежде чем мы сможем что-нибудь предпринять, нам нужно составить себе ясное представление о двадцатом веке.

Примечания

1

Парацельс (1493–1541) — швейцарский алхимик, врач и натурфилософ эпохи Возрождения.

2

Сёренсен, Педер (лат. имя — Петрус Северинус, 1542–1602) — датский врач, последователь Парацельса.

3

Бартолин, Каспар, младший (1655–1739) — датский врач, анатом, философ. Трижды становился ректором Копенгагенского университета. Среди его родственников многие были профессорами этого университета.

4

Рёмер, Оле (1644–1710) — датский астроном, первым измеривший скорость света.

5

Я сказал (лат.).

6

Бригадиром, надсмотрщиком (нем.).

7

«Закрой окно, Чарли!» (англ.).

8

Арриги, Людовико (Вичентино) (1475–1527) — итальянский каллиграф, печатник, автор шрифтов итальянского Возрождения.

9

«Закрой окно, Якоби!» (англ.).

10

Эструп, Якоб Брённум Скавениус (1825–1913) — датский политик, лидер правой консервативной партии Хойре, премьер-министр Дании в 1875–1894 гг.

11

Пробст — старший пастор.

12

Неточная цитата из Евангелия от Луки, 6:24–25.

13

Альберти, Питер Адлер (1851–1933) — датский юрист, оставшийся в истории благодаря финансовым махинациям во время нахождения на посту министра юстиции.

14

Юристы — плохие христиане, медики — большие свиньи, а теологи — хуже всех (нем., дат.).

15

Бек, Вильхельм (1829–1901) — датский священник, председатель церковного общества «Внутренняя миссия» — консервативного движения внутри Датской народной церкви, пропагандирующего строгую пуританскую мораль.

16

Меомартино, Гаэтано (1780–1818) — предводитель апулийских бандитов времен наполеоновского правления в Италии.

17

Рожа, Шандор (1813–1878) — знаменитый венгерский разбойник.

18

В Библии — первая из четырех рек, вытекающих из Эдема (Быт. 2:11–12).

19

Мельдаль, Фердинанд (1827–1908) — датский архитектор, статский советник. Оказал значительное влияние на архитектуру Дании второй половины XIX в.

20

Лодброг, Рагнар (Регнар) (ок. 765–846) — легендарный датский конунг.

21

Андерсен, Ханс Нильс (1852–1937) — датский предприниматель, основатель Восточно-азиатской компании.

22

Фройхен, Питер (1886–1957) — датский путешественник, исследователь Гренландии, антрополог и писатель.

23

Стаунинг, Торвальд (1873–1942) — датский политик, премьер-министр Дании в 1924–1926 и в 1929–1942 гг., первый социал-демократический министр в истории Дании. Происходил из бедной семьи, в детстве работал сортировщиком сигар.

24

Кристиансборг — королевский дворец, в котором в настоящее время размещается датский парламент — Фолькетинг.

25

Благотворительная организация, которая начиная с 1907 г. развозила кофе по улицам и крупным предприятиям Копенгагена с целью приучить мужчин к кофе в качестве альтернативы алкогольным напиткам.

26

Аллюзия на известный псалом «Под сенью крыл твоих» (1852), текст Х. А. Тимма.

27

Йенсен, Йоханнес Вильхельм (1873–1950) — датский писатель, лауреат Нобелевской премии 1944 г.

28

Мирный договор между странами Антанты и Германией был подписан 28 июня 1919 г., вступил в силу 10 января 1920 г.

29

Вероятно, контаминация двух мест из Библии. «Ешь, пей, веселись» (Лука, 12:19) в притче о неразумном богаче (с подразумеваемой следующей строфой: «Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лука, 12:20)) с книгой пророка Исайи — «будем есть и пить, ибо завтра умрем!» (Ис., 22:13).

30

Аллюзия на сказку Х. К. Андерсена «Девочка со спичками».

31

Аллюзия на «Песню ночного сторожа» Томаса Кинго (1634–1703), датского епископа и поэта.

32

Деллинг — в скандинавской мифологии бог рассвета.

33

Согласно легенде, флаг Дании, называемый Даннеброг, упал с небес 15 июня 1219 г. во время битвы при Линданисе (Таллине).

34

Гэд, Эммаренсе Хенриете Маргрете (1852–1921) — датская писательница, более всего известная благодаря книге, посвященной правилам хорошего тона (1918).

35

Знаменитый парижский ресторан и варьете.

36

Луиза Жозефина Евгения (1851–1926) — королева Дании с 1906 по 1912 г., жена Фредерика VIII.

37

Хью Холмондели, лорд Деламер (1870–1931) — крупнейший английский плантатор в Кении. Карен Бликсен (1885–1962) — известная датская писательница, долгое время жила в Кении.

38

Карен Бликсен занималась в Кении разведением кофе с 1914 по 1931 гг.

39

Глюкштадт, Эмиль Раффаэльт (1875–1923) — директор Крестьянского банка; после реорганизации банка в 1922 г. был обвинен в мошенничестве, заключен под стражу и умер в тюрьме до суда.

40

Парк развлечений, считается одним из старейших в мире.

41

В городе Сорё находится «Академия Сорё» — одна из самых старых и престижных гимназий Дании.

42

«Доблестью моей облекаюсь» (лат.) — девиз английского дворянского рода де Кловелли.

43

Светлые эльфы описаны у Снорри Стурлсона в «Младшей Эдде». В 17-й главе книги «Видение Гюльви» говорится, что светлые эльфы (ljósálfar) обитают на небе в месте, известном как Álfheimr (Альфхейм, др.−норв. дом эльфов, мир эльфов), и обликом они прекрасны как солнце.

44

Вессель, Педер Янсен (1690–1720), известный под именем Торденскьольд, — морской офицер, датский национальный герой.

45

Драматическое произведение Йохана Людвига Хайберга (1791–1860), известного датского поэта и драматурга, положенное на музыку Фридрихом Кулау (1786–1832), немецко-датским композитором, в 1828 г.

46

Милашка, малышка (нем.).

47

Ингеманн, Бернхард Северин (1789–1862) — датский писатель и поэт, автор многих и по сей день широко известных псалмов.

48

Хайсе, Питер Арнольд (1830–1879) — датский композитор и органист, получивший известность благодаря сочинению музыки для многих псалмов.

49

Абсалон (1128–1201) — датский государственный деятель, архиепископ.

50

Хольберг, Людвиг (1684–1754) — норвежско-датский писатель-просветитель.

51

Хаух, Йоханнес Карстен (1790–1872) — датский поэт, драматург и писатель-романтик.

52

Эрстед, Ханс Кристиан (1777–1851) — датский ученый, физик, химик, исследователь электромагнетизма.

53

Первые среди равных (лат.).

54

Кнуд Лавард (1096–1131) — сын короля Дании Эрика I, герцог Шлезвига (1115–1131).

55

Грундтвиг, Николай Фредерик Северин (1783–1872) — датский писатель, историк, с 1861 г. — епископ. Реформатор церкви и школы. Создал так называемые «высшие датские народные школы» для воспитания молодежи в национально-религиозном духе, распространившиеся по всем скандинавским странам.

56

События, последовавшие за нападением Германии на СССР 22 июня 1941 г. Оккупационные власти Дании выдвинули требования о запрете Коммунистической партии и об аресте известных датских коммунистов, в том числе трех членов Фолькетинга. Всего было арестовано 339 человек.

57

Лумбю, Ханс Кристиан (1810–1874) — выдающийся датский композитор и дирижер.

58

Чудесной ночи (ит.).

59

«Осмотрительность, как в отношении собственных дел» (лат.).

60

Сокр. от prae ceteris — «впереди остальных» (лат.).

61

Глиструп, Могенс (1926–2008) — датский адвокат и политик, основатель Партии прогресса. Известен своими популистскими и националистическими взглядами.

62

Хедтофт, Ханс (1903–1955) — датский политик, премьер-министр в 1947–1950 и 1953–1955 гг.

63

Впоследствии новелла Карен Бликсен «Пир Бабетты».

64

Датский национальный герой, исходно Ожье Датчанин, фигурирующий, в частности, в «Песне о Роланде». Памятник ему установлен в подвале замка Кронборг в Хельсингере.

65

Пропускной пункт между Западным и Восточным Берлином, символ противостояния СССР и США.

Content

Питер Хёг
Представление о двадцатом веке

Предисловие

Часть первая

Карл Лауриц

Амалия Теандер

Анна Бак

Адонис Йенсен

Часть вторая

Адонис и Анна

Карл Лауриц и Амалия

Часть третья

Мария, Карстен и их дети

Примечания