Элеонора Александровна Павлюченко

Женщины в русском освободительном движении

Введение

Рассказывают, что однажды Наполеон на вопрос знаменитой мадам де Сталь, какую из женщин он считает самой великой, ответил: "Ту, которая родила больше детей". Вопрос не праздный. В ответе же в форме дерзкой шутки отразилась распространенная версия историко-биологического предназначения женщины. Разговор в целом - характерный штрих той эпохи, когда женский вопрос занимал умы многих мыслителей, ученых, писателей. По мысли Ф. Энгельса, "первое классовое угнетение совпадает с порабощением женского пола мужским"1, порождая тем самым женский вопрос. Однако объективное существование проблемы и осознание ее обществом, как правило, разновременные явления. Конец XVIII - начало XIX в.- время активного осознания женского вопроса. Что такое женский вопрос? На протяжении столетий в него вкладывали самое разное содержание. По мнению современных исследователей, это "сложнейшая социальная проблема, охватывающая экономические, правовые и этические стороны общественной жизни"2. Идеологи революционной буржуазии, выдвинувшие лозунг равенства всех людей перед законом, впервые провозгласили, что женщина такой же человек, как и мужчина. Еще Ж.-Ж. Руссо заявил о необходимости вывести женщину за стены домашнего очага. Вольтер и Дидро признавали за ней равные права с мужчиной во всех сферах общественной жизни. В эпоху Великой французской революции защитником женщин выступил Ж.-А. Кондорсе, который писал: "Одним из наиболее важных для общего счастья результатов прогресса человеческого разума мы должны считать полное разрушение предрассудков, создавших неравенство прав между полами, гибельное даже для того, кому оно благоприятствует"3.

Революция активизировала самих женщин: Олимпия Гуж, автор декларации прав женщины, объявила право женщины быть на трибуне столь же неотъемлемым, как и всходить на эшафот... Дело, начатое Великой французской революцией, продолжили социалисты-утописты. Оуэн, Фурье, Сен-Симон, защищая женщин, осужденных обществом на подчиненность, требовали для них равноправия и свободы, хотя и не видели реальных путей для осуществления своих требований. Женский вопрос обострялся все больше по мере вовлечения женщины в общественное производство. Со второй половины XIX столетия литература по этому вопросу росла во всем мире подобно лавине. Среди авторов-Джон Стюарт Милль, Огюст Конт, Пьер-Жозеф:Ницше... В широко известной в то время книге "О подчинении женщины", изданной в Лондоне в 1869 г. и тут же переведенной на русский язык, Дж. Милль высказывался за политическое и экономическое равноправие женщин, полагая, что их рабское положение коренится в предрассудках. О. Конт, возражая ему, объяснял подчиненное положение женщины "естественной слабостью женского организма", которую устранить нельзя, а потому и невозможно когда-нибудь разрешить, женский вопрос. Проще других расправлялся с этим вопросом Ницше: "Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!" При всем разнообразии оттенков трактовка проблемы в целом сводилась буржуазными авторами главным образом к вопросам любви, взаимоотношений полов, они игнорировали условия материальной жизни общества, в которую как раз и уходят корни женского вопроса. Марксистская школа поставила женский вопрос в контекст эпохи, решая его с учетом всей совокупности экономических, социально-политических, правовых, идеологических и психологических факторов. "Общественный прогресс,-писал К. Маркс,-может быть точно измерен по общественному положению прекрасного пола (дурнушек в том числе)"4.

Между тем "прекрасный пол" в течение столетий находился на низшей стадии "домашнего рабства". Для некоторых из них оно выражалось в юридическом или экономическом подчинении отцу или мужу, для большинства - в задавленности "самой мелкой, самой черной, самой тяжелой, самой отупляющей человека работой кухни и вообще одиночного домашне-семейного хозяйства"5.

Нелегкой была судьба и русской женщины дореволюционной России, ее угнетенное положение усугублялось тяготевшим над всем обществом игом самодержавного государства. И тот факт, что женщины России при всем их экономическом, социальном, политическом бесправии сыграли исключительную роль в жизни страны, следует, вероятно, отнести к одному из многих парадоксов нашей истории. Напомним: Россия, едва выйдя из Домостроя, в течение XVIII столетия имела шесть императриц или фактических правительниц: сестра Петра Великого Софья Алексеевна, Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна, Елизавета Петровна, Екатерина П. Еще одна Екатерина - Дашкова - возглавила Российскую Академию.

Отечественная война 1812 года-время особого подъема национального самосознания и патриотизма - всколыхнула и женщин. Характерным стало вступление в общественную жизнь не только представительниц привилегированных классов (вспомним Женское патриотическое общество, созданное аристократками З. Волконской, Е. Трубецкой, Е. Муравьевой), но и наиболее забитых и униженных женщин из народа, олицетворением которых стала Василиса Кожина...

1825 год, ознаменовавшийся первым организованным революционным выступлением, стал для женщин России этапным в развитии их гражданского самосознания. Ю. М. Лотман справедливо считал далеко не случайным тот факт, что "после 14 декабря 1825 года, когда мыслящая часть дворянской молодежи была разгромлена, а новое поколение интеллигентов-разночинцев еще не появилось на исторической арене, именно женщины-декабристки выступили в роли хранительниц высоких идеалов независимости, верности и чести"6. Женщины, духовная жизнь которых была ограничена рамками семьи, преподали истории пример гражданской стойкости и мужества. Их добровольное изгнание в Сибирь вслед за осужденными мужьями и братьями получило огромный общественный резонанс и исключительно высокую оценку современников и потомков.

Декабристки, не принимавшие непосредственного участия в революционном движении, но поддержавшие морально своих родных и близких, предвосхитили активную роль женщин на втором, разночинском этапе освободительной борьбы.

К. Маркс в 1868 г. писал: "Каждый, кто сколько-нибудь знаком с историей, знает также, что великие общественные перевороты невозможны без женского фермента"7. "Женский фермент" впервые проявился в декабристском движении, чтобы затем в 1860- 1880-е годы громко заявить о себе во всех заметных начинаниях освободительной борьбы.

С 1860-х годов женщины наравне с мужчинами участвовали в студенческих выступлениях, были членами радикальных молодежных кружков. Женщин, как и мужчин, стали привлекать к политическим процессам, судить, заключать в тюрьмы, высылать, ставить под надзор полиции. Но это было только начало. Дальнейшие события разворачивались резко но нарастающей. С конца 1860-х годов не было в России ни одной крупной революционной организации, в которой бы не принимали участия женщины. Никакая другая страна мира не может сравниться в этом отношении с Россией.

Русские женщины начали действовать и на международной арене. В конце 1860-х-начале 1870-х годов революционеры - эмигранты из России поставили целью связать освободительное движение своей страны с европейским и создали Русскую секцию Первого Интернационала. В их числе были Е. Г. Бартенева, А. В. Корвин-Круковская, О. С. Левашова, Е. Л. Томановская (Дмитриева). Корвин-Круковская (Жаклар) и Дмитриева стали участницами Парижской коммуны.

Эпоха действенного народничества активизировала роль женщин в общественном движении б невиданных прежде масштабах. В этом сказались, вероятно, заложенные в женской натуре такие качества, как сострадание, стремление помочь ближнему, бедному, несчастному, угнетенному, врачуя, обучая, просвещая его. Участие женщин в "хождении в народ" было массовым. Но здесь же проявилось и другое женское качество - одержимость, ведущая зачастую к крайностям. Вот почему женщины в полном противоречии со своим естеством оказались причастными к нечаевщине. Именно женщина Вера Засулич, стрелявшая в 1878 г. в Трепова, оказалась провозвестницей "красного террора". Вместе с мужчинами женщины участвовали по всех террористических актах "Народной волк". Больше того, они были там в числе лидеров: достаточно вспомнить Софью Перовскую - первую женщину, казненную по политическому делу. Веру Фигнер, отбывшую двадцатилетнее одиночное заключение в Шлиссельбургской крепости...

Женщины-революционерки рука об руку с мужчинами - товарищами по борьбе стремились к общей цели: свалить самодержавие, очистить страну от живучих пережитков крепостничества. В мощном потоке общедемократической борьбы на рубеже 1850-1860-х годов выделилась еще одна струя - женское движение. Это не было новостью: Десятилетием-двумя раньше волна феминизма прокатилась по всей Европе. Еще в 30-е годы Фурье впервые высказал мысль, что "в каждом данном обществе степень эмансипации женщины есть естественное мерило общей эмансипации"3.

В России проблема эмансипации личности была производной от первоочередного, кардинального вопроса эпохи - ликвидации крепостничества. Особенно актуальной она была в отношении женщин, наиболее бесправной части населения страны. Нерасторжимая связь "женского вопроса", "женской эмансипации" с ликвидацией крепостничества определила, антифеодальный, демократический характер женского движения и России. В этом же проявилось его принципиальное отличие от западного феминизма.

Женское движение, прежде всего, вело борьбу за равноправие с мужчинами, изменение экономического, правового и социального положения женщины, привлечение ее к общественному труду и общественной деятельности в более широких масштабах, получение равного с мужчиной образования, за право устраивать самостоятельно свою личную жизнь и т. п. Решение этих вопросов было невозможно без борьбы против социальной несправедливости, политического и духовного гнета царизма, поэтому женское движение стало важным фактором общественно-политической жизни страны и существенным элементом освободительной борьбы на разночинском этапе. Имена лидеров этого движения - Марии Васильевны Трубниковой, Надежды Васильевны Стасовой, Евгении Ивановны Конради Анны Павловны Философовой и многих других - не столь известны, как имена прославленных революционерок, но, без сомнения, не менее достойны благодарной памяти потомков.

Казалось бы, что общего между княгиней Волконской и народоволкой Фигнер? Однако сама Вера Фигнер признавала декабристок "светочами, озаряющими даль нашего революционного движения". Декабристка Камилла Ивашева была матерью Марии Трубниковой - лидера женского движения 60-х годов, дочери которой связали судьбу с революционными народниками...

Женщина "герценовского круга" Н. А. Огарева-Тучкова на склоне лет писала участнице женского движения Екатерине Степановне Некрасовой: "Читая Ваше последнее письмо, я еще лучше поняла, какое родство между нами: как Вы стремились читать "Колокол" и пр., так мы с сестрой, особенно я, чувствовала необыкновенную симпатию к декабристам - все, что до них касалось, было святыней для меня"9. Тесная дружба связала Некрасову, делом скреплявшую связь революционных поколений, с Марией Каспаровной Рейхель, помощницей Герцена по Вольной русской печати. Так незримая эстафета передавалась от декабристок шестидесятницам, а затем сменившим их женщинам 70-80-х годов.

В распоряжении современного читателя - десятки монографий, сотни статей и публикаций, посвященных различным аспектам русского освободительного движения. И хотя в них, как правило, не вычленяются как специальные проблемы "женский вопрос", "женское движение" и т. п.10, по этому поводу по существу написано немало. Опираясь на достигнутое исследователями, можно попытаться представить общую картину становления женского самосознания, которое проходило в преодолении традиционных представлений о роли женщины в семье и обществе, в борьбе за личное освобождение и равные с мужчинами права, в революционной борьбе против царизма.

В предлагаемой книге, имеющей очерковый характер, читатель не найдет исчерпывающего, полного описания участия женщин в освободительном движении прошлого столетия, ибо невозможно "объять необъятное". В ней запечатлены лишь некоторые типичные и характерные явления из огромного многообразия тем и материалов, даны портреты наиболее ярких представительниц женского движения в России, стремившихся к разрешению "женского вопроса".

Глава первая

"ОНИ БЛАГОСЛОВИЛИ НАС"

"Самый свободный долг"

День 14 декабря 1825 г.- священная дата в истории русской освободительной борьбы. В. И. Ленин писал: "В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма..."1

Согласно историко-литературной традиции, восходящей к Герцену, декабризм выступает не только как крупнейшее социальное и политическое явление, но и как "своеобразный социально-нравственный феномен"2. Феномен этот непосредственно связывается с появлением "особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история"3.

Декабристы явились не только выразителями новой, дворянской революционности, но и носителями новой нравственности. Вспомним слова А. И. Герцена, использованные В. И. Лениным при характеристике первых русских революционеров: "Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия"4.

Декабризм как социально-нравственное явление оказал глубокое влияние и на женщин России, положив начало их самосознанию, формированию новой женской личности. На первом этапе русского освободительного движения (1825-1861 гг.) женщины не выступали в качестве активной борющейся силы, не были борцами в современном понимании этого слова. Однако именно тогда женщины включились в общественную жизнь страны и именно декабризм пробудил в них гражданскую активность, мужество, энергию, раскрыл их лучшие, душевные качества, готовность к самопожертвованию, неисчерпаемый запас любви и участия к жертвам насилия.

Олицетворением формировавшейся новой женской личности стали декабристки - жены, сестры, матери революционеров, пошедшие против царской воли и тем самым бросившие вызов официальной России. Восстание декабристов и особенно его разгром усилили раскол в русском обществе: его реакционная часть поддержала и одобрила жестокую расправу царизма, передовые люди проявили сочувствие восставшим. Власти усиленно распространяли свою версию о восстании 14 декабря и последующих за ним событиях, из которой следовало, что взбунтовалась шайка "мальчишек", "злодеев". Но в стране, начиная с самого момента выступления на Сенатской площади, нарастала волна активной поддержки революционеров. Советские исследователи собрали и изучили факты проявления сочувствия декабристам в кругу оппозиционного дворянства и офицерства, в крестьянской и рабочей среде^5. Всякое проявление сочувствия декабристам рассматривалось властями как антиправительственный акт, усердие же при их осуждении поощрялось. Тогда-то появились, по словам Герцена, "дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже - бескорыстно"6.

В такой обстановке с первых же часов и дней после 14 декабря активная позиция декабристок, казалось бы не выходящая за естественные пределы личного, родственного участия, становилась важным фактором общественной жизни страны. Женщины первыми открыто выразили сочувствие опальным и начали бороться за них, пуская в ход все дозволенные и даже недозволенные способы: деньги (для подкупа стражи), родственные связи, влиятельные знакомства, прошения "на высочайшее имя"... Надо было обладать немалым гражданским мужеством, для того чтобы пойти против воли самодержца и мнения большинства.

В 1925 г. Б. Л. Модзалевский опубликовал документ из архива III отделения-"Донесение тайного агента о настроении умов в Петербурге после казни декабристов" 7. В нем сообщалось: "Казнь слишком заслуженная, но давно в России небывалая, заставила, кроме истинных патриотов и массы народа, многих, особливо женщин, кричать: "Quеllе hоrreur! еt avec quelle precipitation"[1].

Доносчик разделял возмущавшихся женщин на три "разряда". В первый из них попали "ста двадцати одного преступника жены, сестры, матери, родственницы, приятельницы еt 1еs amies des leurs amies"* . В два других - дамы из "больших кругов", презрительно определяемые агентом как "пожилые мотовки" или красавицы, потерявшие надежду "успеть" у самодержца...8.

Декабристки в большинстве получили воспитание, основанное, прежде всего, на уважении к гуманистической традиции XVIII в. Ведь те же учителя, что обучали будущих декабристов, толковали юным девицам о Вольтере, Руссо, Гете... Как ни далеки были эти женщины от понимания декабристских идеалов и участия в заговоре, задолго до 14 декабря они стали как бы соучастницами мужчин, приобщившись к освобождающему Просвещению.

Помимо уважения к гуманистическим, просветительским традициям XVIII столетия юным дворянкам внушались христианские идеи любви и всепрощения, верности старинным устоям. Власти, конечно, приветствовали эту выгодную для них идеологию. Испокон веков, даже в эпоху полного порабощения женщины, христианское подвижничество и благотворительность были двумя сферами ее деятельности вне семьи. Но тем труднее было властям, когда декабристки, ссылаясь на основы христианской морали, защищали свое право на сочувствие и поддержку "падших".

Как уже говорилось, "гроза двенадцатого года", ставшая эпохой в жизни России, явилась значительным этапом в формировании декабристской идеологии. Марии Раевской, будущей жене декабриста С. Г. Волконского, дочери прославленного генерала, героя 1812 года, было тогда только семь лет. Елизавете Коновницыной (в замужестве Нарышкиной), дочери другого героя Бородинского сражения, едва минуло одиннадцать. Но дочери и сестры участников Отечественной войны вместе со всеми пережили то время особого подъема национального самосознания и патриотизма, под влиянием которого складывались их понятия о чести, любви к родине.

Заложенные в детские и юношеские годы нравственные принципы будущих декабристок проявились в трудную минуту их жизни. Конечно, они скорее сердцем, чем разумом, понимали происходившее, заботились, прежде всего, об облегчении участи близких, уповая при этом на волю божью и милосердие государя. Но такова была эпоха с ее нравственными представлениями о дворянской чести, верности, справедливости. Объективности ради следует отметить, что и многие из дворянских революционеров, сидя в Петропавловской крепости, возлагали надежды на бога и царя и мало кто разгадал игру Николая I во время следствия.

В 1826 г. женщины декабристского круга оказались в особенно трудном положении. Переписка А. Г. Муравьевой^9, воспоминания М. Н. Волконской, другие документы той поры показывают полную неосведомленность жен в делах мужей, хотя в последнем исследовании о семье Лаваль приводятся убедительные данные (ранее не публиковавшиеся) о том, что Е. И. Трубецкая знала о заговоре декабристов^10. И все же ощущение "удара грома", по выражению А. Г. Муравьевой, узнавшей из письма мужа о том, что он "один из руководителей только что раскрытого общества"11, вероятно, было знакомо почти каждой декабристке. Женщины, уделом которых в то время была семья, в большинстве не подозревали о существовании тайных обществ и о том, что их мужья участвовали в заговоре против царя[2]. Но это, усугубив страдания, не помешало большинству из них занять правильную нравственную позицию. Когда человек идет на самое рискованное дело сознательно, он заранее представляет (или, по крайней мере, должен представлять) ответственность за совершенное и соизмеряет свои силы с тем вполне реальным наказанием, которое может обрушиться на него. Страдать за другого - значительно труднее. И наверное, главная сила тех женщин заключалась в терпении...

Александра Григорьевна Муравьева (1804-1832 гг.) приехала в Петербург вслед за арестованным мужем.

Ее первые письма к нему свидетельствуют о твердости духа в тот чрезвычайно сложный момент. Она поддерживала растерявшегося мужа, выражала готовность разделить его участь, высоко оценивала его личность. "Ты преступник! Ты виновный! Это не умещается в моей бедной голове...- писала Муравьева.- Ты просишь у меня прощения. Не говори со мной так, ты разрываешь мое сердце. Мне нечего тебе прощать. В течение почти трех лет, что я замужем, я не жила в этом мире,-я была в раю"12. Это взволнованное письмо, написанное нервной рукой, очень неразборчивым почерком, короткими, отрывочными фразами, производит сильное впечатление. Оно - свидетельство не только благородства души, самоотверженности, любви, но и мужества, с которым молодая избалованная женщина переносит внезапно свалившееся на нее испытание. И этим оно выгодно отличается от писем самого Никиты Муравьева. Потом и с Александрой Григорьевной будет всякое: слезы, нервные припадки, отчаяние. Однако очень важно, что с самого начала она повела себя так мужественно^13.

Через подкупленную стражу (приходилось платить 50 руб. за записку) Никита Муравьев не только сообщал жене и матери о своем самочувствии, но и давал им указания, какие книги или рукописи нужно уничтожить или спрятать от глаз свидетелей. Академик Н. М. Дружинин, отметив, что в сохранившемся архиве декабриста имеются разнообразные исторические и военные записки, но отсутствуют какие-либо политические заметки, не без оснований полагал, что Муравьев "успел уничтожить руками своей жены все имевшиеся вещественные улики"14. В одной из многочисленных записок к Александре Григорьевне декабрист заметил: "Я очень доволен твоими распоряжениями"15.

Подобно Муравьевой, безоговорочно и сразу поддержавшей мужа, М. Н. Волконская, едва узнав об аресте супруга, написала ему, что "готова следовать во всякое заточение и в Сибирь"16. Однако она оказалась в более сложном положении, чем Муравьева, которая действовала в союзе с матерью мужа и при поддержке всей многочисленной семьи Чернышевых, связанных с декабристским движением не только через зятя, но и посредством З. Г. Чернышева, брата Александры Григорьевны. Волконская же оказалась изолированной: вся семья-отец, мать, братья, сестры - восстали против "безумств" Маши. Марии Николаевне затрудняли общение с женами других декабристов.

На первое свидание с мужем она ходила не одна, а в сопровождении родственника - будущего шефа жандармов А. Ф. Орлова. Все родственники как могли мешали отъезду Волконской в Сибирь. Генерал Н. Н. Раевский-"герой и добрый человек", по словам Пушкина, который в 1812 г., не колеблясь, бросился в огонь неприятеля, увлекая за собой двух сыновей, почти мальчиков,-теперь не выдержал. "Я прокляну тебя, если ты не вернешься через год!" -прокричал он дочери^17. Раевский помнил, что при замужестве дочери выбор был сделан им*, поэтому так и препятствовал ее поездке в Сибирь. В действиях "жертвы невинной" он усматривал "влияние волконских баб, которые похвалами ее геройству уверили ее, что она героиня, и она поехала, как дурочка"18

Решение М. И. Волконской об отъезде в Сибирь было но существу первым проявлением ее незаурядного характера. Она восстала не только против окружающих, но, прежде всего, против себя самой, своей дочерней покорности, женской инертности и послушания, привитых ей с детства. Новый женский тип формировался в борьбе не только с официальными властями, но и с традиционно сложившимися представлениями о месте женщины в семье, в обществе. Мария Волконская выстояла в этой борьбе, и не случайно последние слова умиравшего Н. Н. Раевского были обращены к дочери, которую он так больше и не увидел: "Это самая удивительная женщина, котирую я когда-либо знал"19.

"Дай бог хоть им искупить гнусность нашего века"

"Я видел и Петербурге Е. Ф. Муравьеву[3],-сообщал П. А. Вяземский А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому 29 сентября 1826 г.- Вот истинный ад!

Сыновья ее еще в крепости, так же как и многие из несчастных. Небольшое число отправлено уже в Сибирь, и между прочими: Волконский, Трубецкой, Якубович, Давыдов. Муравьевы, жена и мать, поедут за своими, когда их отправят... Трубецкая также поехала за мужем, и вообще все жены, кажется, следуют этому примеру. Дай бог хоть им искупить гнусность нашего века"20.

Известие о решении женщин ехать вслед за мужьями в Сибирь быстро распространялось среди родственников, друзей и просто знакомых и незнакомых, получая громкую огласку. Об этом свидетельствуют, прежде всего, богатые эпистолярные источники той поры. Так, в письме Е. С. Уваровой - сестры декабриста М. С. Лунина-к Н. Д. Шаховской (урожденной Щербатовой) - жене декабриста Ф. П. Шаховского - говорится: "Я только что узнала, дорогая княгиня, что несчастье моей бедной тетушки Муравьевой достигло своего предела - ее сыновей отправили в Нерчинск 11-го и ее невестка едет за ними. Эта новость вынуждает меня завтра же выехать, я вовсе не надеюсь утешить эту несчастную мать, но не хочу оставлять ее страдать в одиночестве. Если у Вас есть послание для нашей дорогой К. Бибиковой*, или если Вы хотите откровенно написать ей, Вы можете сделать это и прислать мне завтра с утра письмо"21.

Академик М. В. Нечкина справедливо видела в проводах Марии Волконской в Сибирь, которые устроила ей Москва 26 декабря 1826 г., "элемент общественной демонстрации"22. Интересные подробности этого отъезда содержатся в неопубликованном письме сестры Марии - Екатерины Орловой (жены декабриста М. Ф. Орлова) Н. И. Раевскому: "Мой дорогой батюшка, Вы пишете мне, что ожидаете подробностей, касающихся Марии...

Из тех денег, которые Вы ей дали, Мария потратила три тысячи на покупку для своего мужа различных припасов и необходимых вещей различного рода, для себя же она купила только туфли, шубу или теплые сапожки. Мне пришлось силой задержать ее в Москве, чтобы немного обеспечить вещами. Я сочла необходимым дать ей мою лисью накидку, поэтому она говорит, что я ее разорила. Вы ничего не должны мне за Марию, я не дала ей ни копейки денег. Я также не потратила ни одной копейки моего мужа; я продала одно украшение и смогла купить ей некоторые предметы первой необходимости и некоторые для развлечения, как, например, книги, шерсть и т. д. Вы прекрасно понимаете, что я не могла бы использовать свои деньги более приятным для меня способом и что о возвращении их речи быть не может".

Характерно, что Е. Н. Орлова, как и все Раевские, была против отъезда сестры и надеялась на ее быстрое возвращение. В письме отмечалось, что "подорожник[4] Марии выдан на имя княгини Волконской до Иркутска. Но Муравьева-Чернышева, заявившая, что она уезжает, чтобы соединиться навсегда со своим мужем и жить с ним в остроге, получила подорожник на имя жены ссыльного Муравьева-до Нерчинска". Орлова старалась успокоить отца и в то же время не одобряла поступок сестры. "За Уралом можно найти самое большое гостеприимство по отношению, как там говорят, к нещастным,- писала она,- Нам нечего бояться ее путешествия: ее самообладание, спокойствие, веселость, которые не оставляли ее, если только не представлялось какое-либо препятствие, очаровали меня, в то время как я с тревогой и разрывавшимся сердцем готовилась к встрече с ней. Но по размышлении я переменила свое мнение: покинуть без сожаления своего ребенка, семью, вообще все,- может быть для человека с сердцем лишь большой степенью экзальтации и неопытности..." Екатерина осуждала не только "экзальтацию" в Марии, но и своеобразный ажиотаж вокруг отъезжавших в добровольное изгнание женщин: "Все петербургские кумушки, мужчины и женщины, ловят каждое слово этих женщин.

Их обсуждают, преувеличивают, разрывают, превозносят до небес. На них ходят смотреть, как на диковинных животных. Г-жа Нессельроде заглянула даже под вуаль, которую Мария опустила, чтобы не быть замеченной. Все эти хитрости, соединенные с тысячами нескромных речей, должны очень досаждать правительству, которое хотело бы, как мне кажется, предать все это забвению или по крайней мере проделать все в молчании..."

Вне всякого сомнения, правительство стремилось именно к этому, о чем свидетельствуют донесения князя А. Н. Голицына (члена Следственного комитета по делу декабристов) об отъезде М. Н. Волконской в Сибирь и реакция на них Николая I. С. Г. Волконская, сестра декабриста, жена министра двора, просила власти выделить почтальона, который сопровождал бы в Сибирь ее невестку. "Обычно дамам никогда не отказывали в подобных просьбах,-доносил Голицын,- но этот случай такого рода, что я не осмеливаюсь решиться без Ваших приказаний; впрочем, для столь длинного путешествия, я думаю, необходимо дать разрешение юной женщине, которая едет одна". Невзирая на явную поддержку князя, царь наложил на его донесение следующую резолюцию: "Я поручил Волконской предостеречь молодую женщину от такого ужасного путешествия; во всяком случае я не могу согласиться на сопровождение почтальона, так как это означало бы действовать не в духе моих советов, а как раз наоборот"24.

Разумеется, Николай I боялся не за судьбу женщин; его страшил тот общественный резонанс, который вызвало их добровольное изгнание. Поэтому по приказу свыше было создано немало препятствий на пути декабристок в Сибирь.

По царскому повелению был организован специальный секретный комитет для разработки всех вопросов, связанных со ссылкой декабристов. Генерал-губернатор Восточной Сибири А. С. Лавинский, встревоженный слухами о возможном приезде к каторжанам их жен, послал в Петербург запрос, в котором предвосхитил разработанные позднее правила: "Будет ли сделано предписание местным властям об образе обхождения их с сими женами, то есть, считать ли их в прежнем быту или женами ссыльных?

Следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они, естественно, делаются причастными их судьбе и теряют прежнее звание, а прижатые в Сибири дети поступают уже в казенные крестьяне. Неизвестно, имеют ли они о сем понятие, и ежели нет, то не должна ли оное быть им внушено, ибо многие, может быть, решаются ехать в Сибирь не из любви и привязанности к своим мужьям, но из пустого тщеславия... но коль скоро мечтания их рассеются вразумлением об ожидающей их участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения"25.

Тексты "Правил, касающихся жен преступников, ссылаемых на каторжные работы" долгие годы сохранялись в декабристских семьях. Их цитировали в своих воспоминаниях Полина Анненкова и Мария Волконская. В архивном фонде семьи Муравьевых среди различных деловых бумаг, писем, справок, планов хранится уникальная вещь, которая могла бы стать великолепным музейным экспонатом,- большой белый платок, на котором старательно и красиво переписаны черной тушью документы, связанные с отъездом Александры Григорьевны в Сибирь^26. Эту работу выполнила дочь Муравьевых - Софья Никитична Бибикова (в Сибири все звали ее Нонушкой), свято хранившая декабристские реликвии. Первый столбец содержит уведомление от 14 декабря 1826 г. помощника А. X. Бенкендорфа А. Н. Потапова о "высочайшем разрешении" жене декабриста ехать в Сибирь и условия, на которых это разрешено. В средней колонке - письмо иркутского губернатора И. В. Цейдлера, врученное А. Г. Муравьевой в Иркутске 3 февраля 1827 г. Как известно, Цейдлер имел специальную инструкцию, согласно которой должен был всеми возможными средствами удерживать женщин от продолжения поездки. Рядом с письмом - подписка Муравьевой от 23 февраля 1827 г., данная ею в Чите, "в исполнение всего вышеизложенного в точности": "Я, нижеподписавшаяся, имея непреклонное желание разделить участь мужа моего государственного преступника Никиты Муравьева, Верховным уголовным судом осужденного, и жить в том заводском, рудничном или другом каком селении, где он содержаться будет, если то доз водится от коменданта Нерчинских рудников господина генерал-майора и кавалера Лепарского, обязуюсь по моей чистой совести наблюсти нижеподписанные предложенные мне им, г. комендантом, статьи; в противном случае и за малейшее отступление от поставленных на то правил подвергаю я себя суждению по законам".

Здесь же еще одна подписка Александры Григорьевны, от 24 сентября 1830 г., данная в Петровском заводе в дополнение обязательств, принятых ею в феврале 1827 г.: "Имея желание жить в арестантской казарме вместе с мужем моим..." Последний документ-циркуляр Бенкендорфа от 6 декабря 1830 г. о "великодушии монарха", разрешившего прорубить окна в Петровской тюрьме.

Документы на платке - это, собственно, краткая схема первых каторжных лет жизни декабристок и свидетельство того, что женщины, обрекшие себя на добровольное сибирское изгнание, знали об ожидавшей их участи.

Верховный уголовный суд признал виновными по делу декабристов и приговорил к различным мерам наказания 121 человека. Из них 23 были женаты (считая и И. Л. Анненкова, который в тот момент не узаконил свой брак). Все женатые декабристы-офицеры, состоявшие на службе или находившиеся в отставке, в их числе три генерала (С. Г. Волконский, М. А. Фонвизин, Л. П. Юшневский), восемь полковников (С. П. Трубецкой, А. З. Муравьев, Л. Н. Муравьев, В. Л. Давыдов, М. М. Нарышкин, В. К. Тизенгаузен, И. Ю. Поливанов, А. Ф. Бригген), четыре подполковника. Иными словами, примерно две трети (15 человек) из 23 относились к высшему офицерству. Трое (Волконский, Трубецкой и Шаховской) имели княжеские титулы, А. Е. Розен и В. И. Штейнгейлъ - баронские. Семьи Волконских, Трубецких, Нарышкиных, Муравьевых были весьма близки ко двору. Декабристы кроме званий, титулов, положения в свете имели состояния (одни - большие, даже огромные, другие - незначительные), и всего этого они были лишены. Их жены, переходя на положение "жен ссыльнокаторжных", сами сознательно и бесповоротно порывали с прошлым, отказывались от привилегий, от своих былых представлений и от прежнего образа жизни. Уже сам по себе этот отказ был революционным актом. И поскольку он означал публичную поддержку государственных преступников, женщины оказывались в оппозиции к властям, их поведение становилось формой общественного протеста.

Отправляясь за мужьями, женщины вынуждены были отказаться от собственных детей и родителей: царь разрешил ехать только им. В отношении родственников, в том числе и детей, среди постановлений, касавшихся государственных преступников, существовало и такое: "О недозволении отправляться к ним в Сибирь детям их благородного звания, родственникам и другим лицам". Следует отметить, что до отъезда в Сибирь детей не было лишь у Трубецкой и Нарышкиной.

Расставаясь с близкими, все они имели очень мало надежд на то, что когда-нибудь свидятся. Но постановлению комитета министров "невинная жена", последовавшая за мужем в Сибирь, должна была оставаться там до его смерти, а может быть, и до собственной кончины, так как правительство не гарантировало обязательного возвращения женщин в родные места в случае смерти их мужей - "государственных преступников"27. А. И. Давыдова, А. В. Ентальцева, М. К. Юшневская вернулись из Сибири по общей амнистии вдовами, схоронив там мужей. Причем Ентальцеву и Юшневскую не выпускали из Сибири десять лет после смерти их супругов. Как не вспомнить тут слова Л. И. Герцена: "Не надобно благодеяний, когда они даются с презрением и с целью задушить ими облагодетельствованных"28.

Намерения добровольных изгнанниц были вполне обдуманны и никак не являлись плодом "пустого тщеславия". И именно это сознательное принятие на себя кары невинными окружало декабристок еще большим ореолом мученичества, укрепляло настроения общественной поддержки и сочувствия.

Первой последовала за мужем в Сибирь Екатерина Ивановна Трубецкая (1800-1854 гг.). Уже в июле 1826 г., на следующий день после отправки на каторгу мужа, она выехала вслед за ним. Ее сопровождал секретарь отца - Карл Воще, который после возвращения из Сибири вынужден был оставить Россию^29. В Красноярске у них сломалась карета, заболел провожатый. Княгиня продолжала путь в тарантасе уже одна. В Иркутске губернатор Цейдлер долго запугивал ее, требовал (еще раз после столицы!) письменного отречения от всех прав - Трубецкая его подписала. Через несколько дней губернатор объявил бывшей княгине, что она продолжит путь "по канату" вместе с уголовными преступниками.

Она согласилась и на это. "Женщина с меньшею твердостью, - писал А. Е. Розен,- стала бы колебаться, условливаться, замедлять дело переписками с Петербургом и тем удержала бы других жен от дальнего напрасного путешествия, Как бы то ни было, не уменьшая достоинств других наших жен, разделивших заточение и изгнание мужей, должен сказать положительно, что княгиня Трубецкая первая проложила путь, не только дальний, неизвестный, но и весьма трудный, потому что от Правительства дано было повеление отклонять ее всячески от намерения соединиться с мужем"30.

Трубецкая, а за ней Волконская и Муравьева ехали, обгоняя в пути некоторых декабристов. М. А. Фонвизин 26 февраля 1827 г., находясь "за сто двадцать верст не доезжая Иркутска", послал жене с "комиссионером" Волконской письмо, в котором говорилось: "Трубецкая, Волконская и Муравьева поехали за Байкал - их заставили подписать отречение от звания их, и я опасаюсь, что их положение будет тягостно".

Примеру первых последовали Елизавета Петровна Нарышкина (1801-1867 гг.) и Александра Васильевна Ентальцева (1790-1858 гг.). В марте 1828 г. на каторгу в Читинский острог приехали Александра Ивановна Давыдова (1802-1895 гг.), Наталья Дмитриевна Фонвизина (1805-1869 гг.) и невеста И. Анненкова-Полина Гебль (1800--1876 гг.). В августе 1830 г. при переходе каторжан из Читинского острога в Петровский завод к ним примкнули Анна Васильевна Розен (1797-1883 гг.) и Мария Казимировна Юшневская (1790-1863 гг.). В сентябре 1831 г. в Петровском заводе состоялась свадьба Василия Ивашева с приехавшей к нему Камиллой Ле Дантю (1808-1839 гг.).

Позднее, в 1838 г., на поселение в Селенгинск к К. П. Торсону перебрались мать и сестра. Туда же в 1847 г. приехали сестры Михаила и Николая Бестужевых. В Иркутском архиве хранится дело "О подчинении девиц Елены, Марии и Ольги Бестужевых, которым дозволено прибыть в Сибирь для совместного жительства с братьями, ограничениям, какие существуют для жен государственных преступников". С 1838 г. в Туринске с семьей Ивашева жила мать его жены. Приехала в Сибирь и Н. М. Шаховская - жена А. Н. Муравьева, сосланного в Сибирь без лишения чинов.

Сегодня, через 160 с лишним после происшедшего, трудно восстановить с точностью, что послужило первым толчком к принятию каждой из декабристок решения обречь себя на добровольное изгнание. Подвижничество во имя любви? Супружеский долг? Чувство справедливости? Сострадание к ближнему? О многом можно только догадываться. Несомненно, одно - женщины вольны были выбирать между изгнанником-мужем и свободой, подкрепленной материальной обеспеченностью, сословными привилегиями, родством, влиятельными знакомствами и т. д. Это право им предоставил царь, озабоченный не судьбой женщин, а общественным мнением: Николай I разрешал женам декабристов разрывать брачные узы. Но только жены В. Н. Лихарева, И. В. Поджио и П. И. Фаленберга воспользовались этим разрешением, при этом две первые - лишь через несколько лет после осуждения их мужей.

Уже в 1826 г. две декабристки стали вдовами: 13 июля был повешен Кондратий Рылеев, а 5 сентября умер Иван Поливанов, который в Петропавловской крепости "заболел сильными нервическими судорожными припадками"32. Через три года овдовела Н. Д. Шаховская. В сибирской ссылке оказались восемь мужей, отторгнутых от жен и детей, и семь женихов с обручальными кольцами без надежды на сочетание браком с невестами 33. Жены И. Д. Якушкина, Л. 3. Муравьева и Л. Ф. Бриггена, как и невеста П. А. Муханова, хотели, но не смогли по разным причинам соединиться с любимыми.

Итак, одиннадцать жен декабристов вслед за революционерами-мужьями добровольно проделали "путешествие" в Сибирь, которое сам царь считал "ужасным". Они проявили мужество, твердость духа и самоотверженность, как и декабристы, выступили в сложившейся ситуации носителями новой нравственности, творцами "своеобразного социально-нравственного феномена".

"Спасибо женщинам"

Сегодня слово "подвиг" в применении к поступку жен декабристов может показаться преувеличением, рожденным возвышенным поэтическим воображением.

Подвиг ли?

"На диво слаженный возок", и в нем княгиня в сопровождении верных слуг-крепостных. Были, впрочем, проекты лишения опальных женщин прав на крепостных, но Николай I в корне пресек даже самую мысль об этом: "Это совершенно воспрещаю. Бунтовать людей не должно! Достаточно объявить женам, что по положению они не могут брать с собою людей, иначе как с добровольного согласия"34.

"Опись вещам полковницы Нарышкиной", выезжавшей в Сибирь, занимает три листа большого формата: "в длинном клеенчитом ящике", "в маленьком клеенчитом ящике, в двух "важах" и в "висючем чемодане под козлами" поместились 22 чепчика и соломенная шляпа, 30 пар женских перчаток, "2 вуаля", до 30 ночных рубашек, десятки пар чулок - бумажных, шелковых, шерстяных, "1 картончик с буклями", медный самовар и многое другое^35.

Княгиня Волконская "выехала с двумя кибитками, ей посоветовали не брать с собою возок... С ней едет прекрасный слуга и некто вроде штатского офицера, присланного Волконскими, доверенный человек в доме..."36.

В суровой, дикой Сибири все женщины, даже наименее состоятельные, через год-другой устроились относительно неплохо, обзавелись собственными домами со штатом прислуги. Мужья вначале посещали их, а потом стали жить вместе. Такие вещи никак не вяжутся с современными представлениями о каторжной жизни...

Через много лет сын Марии Волконской писал: "Припоминаю слова, не раз слышанные мною в детстве в ответ на высказываемое ей удивление по поводу того, что она могла добровольно лишить себя всего, что имели, и все кинуть, чтобы следовать за своим мужем. "Что же тут удивительного? - говорила она.- Пять тысяч женщин каждый год делают добровольно то же самое""3.

А. И. Давыдова, вернувшись из ссылки, говаривала: "Какие героини? Это поэты из нас героинь сделали, а мы просто поехали за нашими мужьями..."

Но так ли это? И почему с таким волнением писали о декабристках А. С. Пушкин, А. И. Одоевский, П. А. Вяземский? И почему через полвека после восстания декабристов, когда русская женщина предъявила требования на самостоятельный труд, на образование, на участие в общественной жизни и влилась наконец в ряды революционеров, поэма Н. А. Некрасова о Трубецкой и Волконской была встречена с восторгом? Не потому ли, что многое роднило декабристок с первыми женщинами-революционерками?

Одиннадцать добровольных изгнанниц были самыми разными - по социальному положению и материальной обеспеченности, по характеру и уровню культуры. Из титулованной знати были княгини Мария Волконская и Екатерина Трубецкая (урожденная графиня Лаваль); Александра Муравьева - из графского рода Чернышевых, одного из самых богатых в России; Елизавета Нарышкина - дочь графа П. П. Коновницына, генерала, бывшего военного министра; генеральша Наталия Фонвизина - из старинного рода Апухтиных. Все они были не только знатны, но и достаточно богаты. А генеральша Мария Юшневская (урожденная Круликовская) похвастать богатством не могла. Получив разрешение на отъезд в Сибирь, она продала последнюю шубу и серебряные ложки, чтобы собрать деньги на дорогу. Такой же "середнячкой" была и баронесса Анна Розен, дочь первого директора знаменитого Царскосельского лицея В. Ф. Малиновского.

Есть среди одиннадцати и совсем незнатные. Так, Александра Потапова, дочь мелкого чиновника, еще в 1819 г., 17-летней девушкой, сошлась с родовитым барином В. Л. Давыдовым (братом Н. Н. Раевского по матери). Мезальянс этот долго (до мая 1825 г.) не был официально оформлен, поэтому уже после осуждения Давыдова его братьям пришлось немало похлопотать об усыновлении собственных детей "политически мертвым отцом".

"Безродной" была и жена армейского подполковника А. В. Ентальцева - Александра Лисовская. От своего первого мужа - игрока - она сбежала, оставив малолетнюю дочь. После смерти мужа-декабриста Александра Васильевна сильно нуждалась и жила на пособие от казны.

Две француженки - Полина Гебль и Камилла Ле Дантю - также не могли похвастаться высоким положением в обществе. Гебль, жестоко бедствовавшая в детстве, до замужества работала в Москве продавщицей модного магазина. Мать Ле Дантю была гувернанткой в доме будущих родственников - Ивашевых.

Отличались декабристки и по возрасту. Самые старшие - Юшневская и Ентальцева - приехали в Сибирь сорокалетними. Следующая по старшинству - Розен.

Остальные восемь родились уже в первом десятилетии XIX в. и приехали в Сибирь, когда им не исполнилось и 30-ти (Волконской не было и 22 лет, Муравьевой, Фонвизиной и Ле Дантю в момент приезда было по 23 года).

Но всех их, столь разных, объединила общность побуждений и судеб: добровольное изгнание в Сибирь вслед за "государственными преступниками", первыми российскими революционерами.

Уже сам факт приезда в Сибирь женщин, морально поддержавших осужденных революционеров, имел большой гражданский, общественный смысл. Об этом лучше всех и больше всех говорили и писали сами декабристы с такой восторженностью, характерной для их времени, которая в наши дни кажется даже чрезмерной...

"Слава страны, вас произрастившей! - восклицал с пафосом А. П. Беляев.-Вы стали, поистине, образцом самоотвержения, мужества, твердости, при всей вашей юности, нежности и слабости вашего пола. Да будут незабвенны имена ваши!"38 Ему вторил Александр Бестужев: "И не стыдно ли было бы нам падать духом, когда слабые женщины возвысились до прекрасного идеала геройства и самоотвержения?"

Публичной поддержкой осужденных декабристов, своим добровольным изгнанием женщины создавали общественное мнение, которое и дальше укрепляли, открыто признавая - в письмах, а потом и в воспоминаниях - высокое благородство революционеров, их бескорыстное служение Отечеству.

Приезд женщин в Сибирь разрушил расчеты властей на полную изоляцию декабристов. Вырвав революционеров из жизни, Николай I надеялся предать забвению не только идеи, но и имена осужденных. Но приехала к мужу А. Г. Муравьева и через тюремную решетку передала И. И. Пущину стихи А. С. Пушкина. "Воспоминание поэта-товарища Лицея,- писал декабрист,- точно озарило заточение, как он сам говорил, и мне отрадно было быть обязанным Александре Григорьевне за эту утешительную минуту"39. Стихотворные строки рассказали декабристам о том, что они не забыты, что их помнят, им сочувствуют.

Родные и друзья писали осужденным. Им же было запрещено отвечать (право на переписку они получили только с выходом на поселение). В этом сказался все тот же расчет правительства на изоляцию декабристов. И опять замысел разрушили женщины. Они писали от своего имени, копируя письма декабристов, получали для них корреспонденцию и посылки, выписывали русские и иностранные газеты и журналы. Эта деятельность декабристок приняла общественный характер, ибо информация о сибирских изгнанниках распространялась далеко за пределы родственного круга. Каждой из них приходилось писать 10, а то и 20 писем в неделю. Особенно обширный круг корреспондентов был у Волконской и Трубецкой, лично знакомых со многими родственниками каторжан: их "норма" доходила и до 30 писем в "почту". Нагрузка этих женщин была столь велика, что у них иногда не оставалось времени писать собственным родителям и детям. "У меня столько хлопот теперь, и на этой почте столько писем мне писать,- сообщала Давыдова дочерям,- что я насилу выбрала время для этих нескольких строк"40.

Несмотря на цензурные препоны (местные власти, канцелярия иркутского генерал-губернатора, III отделение), женщины не ограничивались сухой информацией родным декабристов об их близких, писали тепло и сердечно.

Е. С. Уварова не уставала восхищаться "чудесными письмами" "сестры по изгнанию" - Марии Волконской, которая обладала "великолепным искусством", позволяющим ее корреспондентке как бы увидеть брата - Михаила Лунина. "И эта женщина,- восклицала Уварова в одном из писем декабристу,- действительно величественная, которая соблаговолила взять на себя нашу переписку, которая оставила высокое социальное положение, отца и мать и, больше того - своего ребенка и которая единственная, кажется, не ведает того, что она сделала, и никогда не упомянет о своих жертвах, которая написала мне в последний раз, как, чтобы преподать сыну урок мудрости, она отвела его в тюремный двор,- она создает самую трогательную из элегий, вызывающую слезы у каждого, кому я ее передаю..."41 Копию письма Волконской Екатерина Сергеевна послала тетушке - Е. Ф. Муравьевой, "зная, какое удовлетворение оно ей принесет"42.

"Правила, касающиеся жен преступников, ссылаемых на каторжные работы" гласили: "...жены преступников, живущие в остроге или вне его стен, не могут посылать писем иначе, как вручая их открытыми коменданту. Всякое письменное сообщение иным способом воспрещается". Однако известно, что и "преступники" и их жены находили много способов нарушать эти правила. Так, Е. И. Трубецкая, едва приехав в Иркутск, вступила в "недозволенную переписку" с мужем через сектанта-духобора, установила связь с известным сибирским купцом Кузнецовым, который в дальнейшем стал одним из наиболее надежных посредников в нелегальных сношениях декабристов, передала письма возвращавшемуся в Петербург К. Воше.

Сестра Сергея Волконского отпустила на волю крепостного Григория Павлова, который поехал в Иркутск и успел передать барину вещи без ведома властей. "Человек сей,- сделал предположение генерал-губернатор Лавинский, после того как все раскрылось,- может быть, для того, собственно, в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать через него какие-либо сведения и т. п., следовательно, в предупреждение сей неуместности, я полагал бы выслать его обратно"43.

Вся нелегальная переписка декабристов, как теперь установлено, шла через Иркутск. Здесь главной пособницей ее стала Варвара Шаховская, невеста П. А. Муханова, поселившаяся в доме сосланного декабриста А. Н. Муравьева, мужа сестры^44.

От Шаховской - Муравьевых нити вели в московский дом Е. Ф. Муравьевой. Правнучка Никиты Муравьева - А. Бибикова не раз видела в гостях у бабушки Софьи Никитичны "бывшего сибирского купца-миллионера, потом разорившегося,- Кузнецова. Он был одним из посредников по передаче денег Никите Михайловичу, и при этом единственным честным посредником. Бабушка встречала его радостно и с почтением..."45.

Для нелегальной переписки употреблялись коробки с двойным дном, ящики для табака и пр.46 Использовались все "секретные случаи" для оказий - через сибирских купцов, столичных чиновников, ревизовавших Сибирь, родных и знакомых.

Преданные люди находились и среди служащих и дворовых: горничные, повара, гувернантки курсировали в Сибирь и обратно до той поры, пока это не бросилось в глаза шефу жандармов. Заинтересовала Бенкендорфа и Христина Шель, которая в связи со смертью А. Г. Муравьевой везла вещи покойной в Москву, к ее свекрови. Поэтому 20 декабря 1832 г. он распорядился, чтобы все нанимавшиеся на работу в Петровский завод люди жили там "по крайней мере, три года", а по возвращении в Россию подвергались тщательному осмотру^47.

Даже официальные лица - чиновники на государственной службе - способствовали нелегальным сношениям декабристов. Так, в 1835 г. возникло "подозрение на канцеляриста почтовой конторы Скопина в провозе будто бы им писем государственных преступников"48. Действительно, Скопин, будучи бедным человеком, тем не менее, часто ездил в Вятку, Москву, Санкт-Петербург, заворачивая перед этим в Петровский завод. 23 марта 1835 г. его обыскали в Вятке, нашли какие-то письма на имя Реброва, Елисеева, Юдина. Ему учинили допрос, он отвечал сбивчиво, однако в непосредственных и предосудительных связях с петровскими жителями уличен не был.

Как бы то ни было, ссылка революционеров не привела к их изоляции, на что надеялось правительство. Во многом благодаря женщинам, при их активном участии факты жизни сибирских изгнанников предавались широкой огласке, будили общественное мнение, вызывали сочувствие и моральную поддержку. Михаил Лунин имел все основания писать о том, что у декабристов отняли "звание, имущество, здоровье, отечество, свободу, но не могли отнять у них любовь народную. Она обнаруживается благоговением, которым окружают их огорченные семейства; религиозным чувством, которое питают к женам, разделяющим заточение мужей своих; ревностью, с которой собирают письмена, где обнаруживается животворящий дух изгнанников".49

Приехав в Сибирь, женщины окружили узников лаской и заботой, взяли на себя все хозяйственные хлопоты: они закупали продукты, готовили еду, шили для всех заключенных, а не только для своих мужей. "Довести до Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся,- вспоминал И. Д. Якушкин о Муравьевой,- было всякий раз оказать ей услугу, и можно было оставаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен". И. И. Пущин о ней же писал:

"Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования"50. Отдавая дань любви и уважения декабристкам, А. Е. Розен свидетельствовал: "Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения; для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу"51.

Женщины умели поддержать павших духом, успокоить возбужденных и расстроенных, утешить огорченных. И. Анненкова, оказавшегося на грани сумасшествия или самоубийства, и В. Ивашева, впавшего в полное отчаяние, спасли любящие женщины.

В Сибири декабристки вели упорную борьбу с петербургской и местной администрацией за облегчение условий жизни каторжан. Н. В. Басаргин вспоминал позднее, как дамы, вступаясь за заключенных, в лицо называли коменданта С. Р. Лопарского тюремщиком, добавляя, что ни один порядочный человек не согласился бы принять эту должность без того, чтобы не стремиться к облегчению участи узников. Когда генерал возражал, что его за это разжалуют в солдаты, те, не замедлив, отвечали: "Ну что ж, станьте солдатом, генерал, но будьте честным человеком"52.

Старые связи декабристок в столицах и личное знакомство некоторых из них с царем иногда удерживали тюремщиков от произвола. Случалось, укрощало администрацию и уголовников само обаяние молодых образованных женщин. А они не теряли надежды. Волконская, Трубецкая, Муравьева, Нарышкина, Фонвизина засыпали письмами Петербург и Москву, рассчитывая на близость родственников ко двору: граф Г. И. Чернышев, сын, дочь и зять которого находились в Сибири, не лишился царской милости; состояли при дворе мать и сестра Сергея Волконского; на балы к графине А. Г. Лаваль (матери Екатерины Трубецкой) по-прежнему съезжался "весь Петербург"; у Е. Ф. Муравьевой были друзья в литературном и ученом мире, среди которых В. А. Жуковский, близкий к Николаю I, жена министра финансов Е. З. Канкрина, родственница Екатерины Федоровны и родная сестра декабриста Артамона Муравьева...

Письма декабристок с красноречивым описанием их тюремного жилища (в одном из них был портрет заключенного А. И. Одоевского, "сидящего в своем нумере в полумраке, как в пещере", посланный в. Петербург его отцу - князю Одоевскому Анной Розен^53) конечно же, довольно широко распространялись. Рано или поздно все происходившее в Сибири становилось известным в Москве и Петербурге. Это, разумеется, чрезвычайно беспокоило III отделение и самого царя, что нашло отражение в официальных документах. Граф Бенкендорф сделал наставление коменданту Лопарскому, дабы он по повелению самого государя внушил состоящим в его ведомстве "женам государственных преступников, что им не следовало бы огорчать родителей своих и чужих родственников плачевным описанием участи, коей их мужья со своими соучастниками подвергнуты в наказание, ими заслуженное, коей нельзя переменить...".

Шеф жандармов считал: "Жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне и другим особам о разрешении ехать под какими бы то ни было условиями, должны покориться смиренно своей судьбе... и безропотно пользоваться дарованною им возможностью разделять и услаждать участь своих мужей"54.

Но женщины не хотели покоряться смиренно и безропотно, они делали все, чтобы облегчить жизнь каторжан. Камеры Петровской тюрьмы были темными-в них не было окон. С. П. Трубецкой часто говаривал: "На что нам окна, когда у нас четыре солнца!", имея в виду кроме своей жены Нарышкину, Фонвизину и Розен, живших в одном с ними тюремном отделении^55. Однако женщины были другого мнения. Они "подняли в письмах такую тревогу в Петербурге"56, что в каждом "номере" тюрьмы окна были прорублены. И сделано это было, конечно, не по царскому милосердию, как утверждал шеф жандармов, а под давлением общественного мнения, неудовольствия среди достаточно широкого круга родственников, друзей и знакомых, информированных женами декабристов.

"Женский фермент" сыграл огромную роль в каторжной жизни декабристов, как бы цементировал, сплачивал узников. Естественно, что роль женщин возрастала с появлением семейных очагов, а затем и первых "каторжных" детей, которые считались воспитанниками всей колонии.

Как известно из воспоминаний декабристов и исследований ученых, духовная жизнь "каторжной академии" была весьма интенсивной. И женщины принимали в ней активное участие. "Явилась мода читать в их присутствии при собрании близкого кружка, образовавшегося вокруг каждого женского семейства, литературные произведения де слишком серьезного содержания, и то была самая цветущая нора стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров"57.

Женщины воодушевляли мужчин на творчество, и в этом их немалая заслуга перед историей. Так, Николай Бестужев посвятил Александре Муравьевой рассказ "Шлиссельбургская крепость". По ее же настоянию он написал воспоминания о К. Ф. Рылееве. Поэтическая муза немало обязана и Марии Волконской...

Конечно, к "серьезным занятиям" (историей, физикой, фортификацией и т. д.) женщины не допускались. Да они и не были к этому подготовлены. Но, вне сомнения, все дискуссии, не прекращавшиеся в среде ссыльных революционеров, оценки прошлого не могли не задеть "соузниц". В связи с этим вполне уместно сказать об участии женщин в идейных спорах, о причастности их к идеологии декабризма. Академик М. В. Нечкина считала, что "жены вникали в причины ссылки мужей и в суждении о них становились на их сторону"58.

Вне сомнения, женщины, мало осведомленные о прошлой идейной жизни собственных мужей, на каторге значительно приблизились к ней. Разделяя участь революционеров, отмечая каждый год вместе с ними "святой день 14 декабря", они становились их соучастницами. "Вообрази, как они мне близки,- писала М. К. Юшневская из Петровского завода брату мужа,- живем в одной тюрьме, терпим одинаковую участь и тешим друг друга воспоминаниями о милых любезных родных наших"59. Ей вторила П. Е. Анненкова: "Все было общее-печали и радости, все разделялось, во всем друг другу сочувствовали. Всех связывала тесная дружба, а дружба помогала переносить неприятности и заставляла забывать многое"60.

Долгие годы, проведенные вместе с мужьями в заточении, стали для женщин трудной, но хорошей школой, не только обогатившей их житейским опытом, но и развившей в них чувство активного гражданского протеста.

В марте 1841 г. внезапно, среди ночи арестовали и увезли в самую страшную Акатуйскую тюрьму Михаила Лунина, продолжавшего и в Сибири "действия наступательные" против властей. Событие это было чрезвычайным и по исключительности и по предполагаемым последствиям. Естественно, что оно вызвало волнения, страхи, опасения среди каторжан, тем более что многие товарищи Лунина по изгнанию читали, хранили его противоправительственные сочинения, а некоторые помогали их создавать^61. Однако все это не помешало М. Волконской принять самое горячее участие в проводах арестованного товарища мужа: в окрестностях Иркутска, в стороне от почтовой дороги, она встретила кибитку, увозившую Лунина, чтоб надеть на арестанта теплое пальто с зашитыми в него ассигнациями... Волконские нашли пути для тайных сношений с Луниным, изолированным от внешнего мира. Мария Николаевна с немалым риском отправляла ему книги, "шоколад для груди" и "под видом лекарств - чернила в виде порошка, а в нем несколько стальных перьев, так как у него все было отнято"62.

Тайная переписка продолжалась до смерти М. Лунина в 1845 г. "Ваши письма, сударыня,- писал он Волконской,- возбуждают мою бодрость и скрашивают суровые лишения моего заключения. Я Вас люблю так же, как и мою сестру. У нас считается заслугою быть в сношениях с противником власти"63. После трагической гибели декабриста Екатерина Уварова и Мария Волконская сделали все, чтобы сохранить память о нем: сберегли его антиправительственные сочинения, поставили на могиле в Акатуе памятник, который стоит и поныне.

Екатерине Сергеевне Уваровой (1791-1868 гг.) - сестре Михаила Лунина - принадлежит особое место среди женщин-декабристок: в своих действиях она перешла от исполнения личного долга к более активным формам борьбы^64. "Ты моя сестра и, следовательно, так же как и я, не подвержена чувству страха... Меньше слов, больше дела",- писал ей Лунин, пересылая знаменитые "Письма из Сибири". Ей же отправил он "Взгляд на русское тайное общество" и "Разбор донесения Следственной комиссии", стоившие, в конечном счете, революционеру головы^65.

Екатерина Уварова принадлежала к высшему свету, общалась с "избранными". Однако изгнанный из общества брат остался для нее лучшим из людей. Она не уставала восторгаться им: "Сколько величия и божественного милосердия скрыто в твоем поучительном поведении... Великий бог! Какими мелкими кажемся мы здесь, позволяя себе жаловаться, роптать на упадок духа, ставший обычным, в то время как ты несешь свою судьбу с мужеством... мужеством более редким и достойным, чем то, что позволяет пренебрегать смертью на полях сражений..." Она восхищалась письмами брата: "Я их читаю и перечитываю, я их истолковываю"66.

Е. Ф. Муравьева посылала целые обозы в Сибирь с продовольствием, вещами, книгами для сыновей Никиты и Александра. Уварова не отставала от нее. Генерал-губернатор Восточной Сибири С. Б. Броневский сообщал в Петербург: "Почтенные, исполненные родственной нежности и доброты госпожи Муравьева и Уварова сильно заботятся предупреждать всякие нужды Муравьевых и Лунина". Собравшись вместе, племянница и тетка беспрерывно говорили о Сибири и "дорогих объектах" своей любви, "не боясь наскучить одна другой"68.

Когда непокорному декабристу уже на поселении запретили официальную переписку с сестрой, он нашел другие пути для общения с нею. С тайной оказией Екатерине Сергеевне было доставлено следующее письмо от брата: "Ссылка. 15 сентября 1839 г. Дражайшая. Ты получишь две приложенные при сем тетради. Первая содержит письма первой серии, которые были задержаны, и несколько писем второй, которых, очевидно, ждет та же участь. Ты позаботишься пустить эти письма в обращение и размножить их в копиях. Их цель нарушить всеобщую апатию. Вторая тетрадь содержит "Краткий обзор Тайного общества". Эта рукопись, составленная мною с целью представить вопрос в его настоящем свете, должна быть напечатана за границей... Ты можешь отослать ее Николаю Тургеневу через его брата Александра или поручить ее какому-нибудь верному человеку из иностранцев... В обоих случаях прими необходимые предосторожности: не посвящай родных и друзей в тайну; сговаривайся только устно, с глазу на глаз, с людьми, внушающими полное доверие... Я надеюсь, что ты исполнишь мое желание, не поддаваясь влиянию детского страха, которому у нас подвержены мужчины более, чем женщины, и который делает тех и других подобными стаду баранов"69. На письме сохранилась помета Уваровой: "19 февраля. Москва. День моего приезда. Отвечено ночью с 19 на 20-е". Значит, она также прибегала к тайной оказии.

За первым секретным письмом последовали другие. В одном из них говорилось: "Ссылка. 13/1 декабря 1839 г.

Дражайшая... Тебе передадут при сем Разбор... Прошу тебя переправить его за границу способами, указанными в, моем предыдущем письме... Пусти также в обращение несколько рукописных экземпляров между своими знакомыми и друзьями в России. Вернейшим способом достигнуть нашей цели было бы, чтобы ты сама поехала весной за границу под предлогом лечения на водах...

Я надеюсь, что ты свято выполнишь волю сосланного брата, дающего тебе доказательство уважения и дружбы, привлекая тебя к своим работам, предпочтительно перед другими лицами. Тот короткий срок, который нам осталось прожить на этом свете, не будет потерян, если мы его употребим на служение делу правды...

Распространяй Письма и Обзор среди твоих знакомых, начиная с министров..."

Еще одно письмо гласило: "Ссылка. 28/16 января 1840 р. Дражайшая. Ты должна была получить: 1) Обзора, 2) Письма из Сибири, 3) Разбор. Прошу уведомить меня о получении этих трех рукописей, включи" их названия в одну или несколько последовательных фраз в твоих официальных письмах. Я надеюсь, что мое желание об издания этих рукописей будет свято выполнено"70. На этом письме - пометка Уваровой: "Получено 1 марта в Москве".

Письма Михаила Лунина столь красноречивы, что, кажется, не нуждаются ни в каких комментариях. Но выполняла ли сестра волю брата? Распространяла противоправительственные рукописи или нет? Александр Тургенев - тот самый, к посредничеству которого рекомендовал прибегнуть Лунин,- 31 марта 1840 г. зависал в своем дневнике: "Обедал с Чаадаевым у Катерины Федоровны Муравьевой. Дружеская беседа, главным образом о Лунине. Тараторка-сестра вредит ему, а он - другим, ибо и их почитают того же мнения".

Там же 18 июня 1840 г.: "С Уваровой - выговаривал ей болтовню ее". Наконец, 25 августа 1841 г. Тургенев описал разговор о Муравьевых, об Уваровой, о Лунине^71. Он осуждал Уварову за "болтовню", вероятно не зная, что она исполняла волю брата.

Декабрист Д. И. Заваливши свидетельствовал в своих воспоминаниях, что письма Лунина к сестре расходились в копиях по Петербургу, "где очень были рады высказать чужими словами то, чего сами не смели сказать от себя"72.

В сборник сибирских писем, предназначенных для распространения, М. Лунин включил свой ответ троюродной сестре - жене министра финансов графине Е. 3. Канкриной (разумеется, не называя адресата): "Я радуюсь, что мои письма к сестре Вас занимают... Гласность, какою пользуются мои письма через многочисленные списки, обращает их в политическое орудие, которым я должен пользоваться в защиту свободы..."73

К сожалению, Михаил Лунин преувеличивал степень распространения своих рукописей. Светские знакомые Уваровой - не тот круг людей, среди которых идеи декабриста могли встретить сочувствие и активную поддержку. Вне России же при его жизни вообще ничего не было напечатано, хотя долго распространялись слухи, даже среди ссыльных, что причина вторичного ареста Лунина - издание его рукописей за границей. Только двадцать лет спустя труд декабриста напечатал А. И. Герцен в своей "Полярной звезде".

Е. С. Уварова, как единственный корреспондент Лунина, была связующим звеном между сибирским изгнанником и Россией. Насколько могла, она выполняла волю брата, распространяя его антиправительственные сочинения. Она не побоялась сохранить для потомков рукописи, стоившие нескольких лет тюрьмы их автору. Одно из замечательнейших революционных сочинений - сибирские письма Лунина - адресовано ей.

В одном из писем Уваровой брату в Сибирь есть такие слова: "Как звать, не использует ли действительно однажды кто-нибудь мои воспоминания - и тогда я останусь в памяти потомков как сестра Лунина и смогу подать руку служанке Мольера"74. Выполнив свою миссию, Екатерина Уварова осталась, в истории русского освободительного движения.

Спустя четверть века после декабристов на каторгу везли петрашевцев. В декабре 1849 г. они пробыли около недели в Тобольске в общей тюрьме с уголовниками, многие без всяких материальных средств. Декабристки добились ("умолили", по словам Ф. М. Достоевского) тайного свидания с узниками^75. "Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь...- писал Федор Михайлович.- Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием - единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге"6. В Евангелие декабристки вложили деньги. В дальнейшем эта книга сохранялась в семье писателя как реликвия. В письме брату от 22 февраля 1854 г. Достоевский вспоминал: "Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас".77

В Тобольске петрашевцев распределили по губерниям и заводам. В связи с этим Е. П. Оболенский сообщал брату, обеспокоенному судьбой петрашевца Н. С. Кашкина: "Везде - по пространству всей Сибири, начиная от Тобольска - в Томске, Красноярске, Иркутске и далее, за Байкалом,- он найдет наших, которые все, без исключения, будут ему помощниками и делом и словом..." Далее декабрист советовал писать "прямо к Катерине Ивановне Трубецкой"78.

Советская исследовательница С. В. Житомирская опубликовала большое и весьма интересное письмо Н. Д. Фонвизиной брату мужа, в котором Наталья Дмитриевна в подробностях описывала свои встречи с петрашевцами, в том числе и с самим М. В. Петрашевским, в остроге: "Боже мой, в каком ужасном положении нашла я несчастного! Весь опутан железом, больной, истощенный... Он успел сказать мне многое, но такое, что сердце мое облилось кровью..."79

Узнав об отправлении Ф. М. Достоевского и С. Ф. Дурова в Омск, Фонвизина в тридцатиградусный мороз поехала за Иртыш, чтобы проводить их^80. И в дальнейшем Фонвизины принимали участие в судьбе петрашевцев. Наталья Дмитриевна переписывалась с Достоевским уже после возвращения из Сибири.

В ее имении Марьино под Москвой подолгу живал Дуров. "С каким удовольствием я читаю письма Ваши, драгоценнейшая Наталья Дмитриевна! Вы превосходно пишете их, или, лучше сказать, письма Ваши идут прямо из Вашего доброго, человеколюбивого сердца легко и без натяжки",- писал Ф. М. Достоевский в 1854 г.81 Он делился с нею самыми сокровенными мыслями, доверил свой "символ веры".

Вообще в Сибири Н. Д. Фонвизина вела себя чрезвычайно активно, даже с вызовом. На всякое притеснение властей она отвечала протестом, не стеснялась атаковывать начальство резкими письмами, находясь на поселении, позволяла себе самовольные отлучки, о чем сохранилась переписка на самом высоком уровне^82. Вероятно, не без участия Фонвизиной эти документы попали в вольные издания князя-эмигранта П. В. Долгорукова^83.

После истечения срока каторги Достоевского и Дурова большую помощь им оказала другая декабристская семья - Анненковых. В доме их зятя старшего адъютанта Отдельного сибирского корпуса К. И. Иванова они прожили почти месяц перед отправлением в Семипалатинск. Уже оттуда Достоевский писал Полине Егоровне Анненковой: "Я всегда буду помнить, что с самого прибытия моего в Сибирь Вы и всё превосходное семейство Ваше брали во мне и товарищах моих по несчастию полное и искреннее участие". Знакомство с Ольгой Анненковой-Ивановой он расценивал как одно из лучших воспоминаний своей жизни. "Ольга Ивановна,- писал Достоевский,- протянула мне руку, как родная сестра, и впечатление этой прекрасной чистой души, возвышенной и благородной, останется светлым и ясным на всю мою жизнь... Я с благоговением вспоминаю о Вас и всех Ваших"84.

Помощь декабристов, их жен и детей петрашевцам символизировала связь и преемственность двух революционных поколений - дворянского и разночинского. Для женщин же эта связь была проявлением их политического роста, переходом к более активным формам борьбы.

Оказавшись в добровольном изгнании в Сибири, женщины-декабристки в определенном смысле предвосхитили общественное движение, мощно развившееся в 70-х годах,- хождение в народ. "Хождение в народ" декабристок было вполне органичным, естественным проявлением их теплого, участливого отношения к простым людям, среди которых они оказались.

Помощь народу деньгами, медикаментами, безвозмездным лечением, обучением грамоте и т. п. составляла часть их жизни.

Сохранился рассказ о М. Н. Волконской сибирского старожила М. С. Добрынина, записанный в 1870-х годах И. Г. Прыжовым в Петровском заводе: "Эта женщина должна быть бессмертна в русской истории. В избу, где мокро, тесно, скверно, лезет, бывало, эта аристократка - и зачем? Да посетить больного. Сама исполняет роль фельдшера, приносит больным здоровую пищу и, разузнав о состоянии болезни, идет в каземат к Вольфу*, чтоб он составил лекарство"85.

Во многих декабристских семьях, особенно бездетных, воспитывались дети-сироты или дети из многодетных бедных семей. Эти воспитанники получали не только материальное обеспечение, но и хорошее - по тем временам и условиям - образование.

С народом декабристкам приходилось общаться, прежде всего, в собственных семьях - через прислугу, крепостных. Как говорилось выше, царь не разрешил лишить женщин права на крепостных людей. Но для того чтобы взять их с собой в Сибирь, им требовалось согласие самих крепостных. Бывали случаи, когда привезенная прислуга выражала желание вернуться на родину^86. В большинстве же случаев отношения складывались вполне удачно. Няня Фонвизиных, Матрена Павловна, все сибирские годы провела вместе с господами и вернулась на родину с ними. Такой же честностью и преданностью отличалась Анисья Петровна, жившая в семье Нарышкиных. Вполне естественно, что декабристки хлопотали о вольных для своих слуг. Не надо, однако, идеализировать эти отношения. Хотя и "бывшие", лишенные политических и имущественных прав, "государственные преступники" оставались господами, барами, пусть добрыми, хорошими, но хозяевами. Характерно, что местные жители называли Дамскую улицу в Петровском заводе "барской", или "княжеской"87.

Амнистия, а вместе с нею и разрешение вернуться на родину пришли тогда, когда их уже не ждали: только через тридцать лет, после смерти Николая I.

* Вольф Фердинанд Богданович (1796 или 1797-1854 гг.) - штаб-лекарь, член Южного общества декабристов. Был осужден на 20 лет каторги.

Тех, на кого она распространялась, в живых осталось совсем мало. Сибирскую ссылку пережили восемь из одиннадцати декабристок: первой умерла А. Г. Муравьева в 1832 г., еще в Петровском заводе; через семь лет после нее - К. П. Ивашева, жившая на поселении в Туринске; Е. И. Трубецкая похоронена в 1854 г. в Иркутске, в одной могиле с тремя детьми.

Раньше других в Европейскую Россию вернулись А. В. Розен и Е. П. Нарышкина с мужьями, отправленными на Кавказ в 1837 г. Давыдова, Ентальцева и Юшневская, как уже говорилось, приехали на родину вдовами, схоронив в Сибири мужей, ради которых отправились в добровольное изгнание.

Вернувшиеся изгнанники, явившие пример высокой нравственности и душевной стойкости, были встречены передовым обществом с почтительным уважением и симпатией. "Довелось мне видеть возвращенных из Сибири декабристов,- писал Лев Толстой,- и знал я их товарищей и сверстников, которые изменили им и остались в России и пользовались всяческими почестями и богатством. Декабристы, прожившие на каторге и в изгнании духовной жизнью, вернулись после 30 лет бодрые, умные, радостные, а оставшиеся в России и проведшие жизнь в службе, обедах, картах были жалкие развалины, ни на что никому не нужные, которым нечем хорошим было и помянуть свою жизнь; казалось, как несчастны были приговоренные и сосланные и как счастливы спасшиеся, а прошло 30 лет, и стало ясно, что счастье было не в Сибири и не в Петербурге, а в духе людей, и что каторга и ссылка, неволя, была счастье, а генеральство и богатство и свобода были великие бедствия..."88

Слова о "духе людей" по праву можно отнести к спутницам декабристов - их женам, исполнившим в Сибири, по словам Ф. М. Достоевского, "высочайший нравственный долг". П. И. Чайковский, познакомившийся (и породнившийся) с последней из декабристок - А. И. Давыдовой, считал, что она представляла одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвой вознаграждает за многие разочарования в столкновениях с людьми. "Она была и в Чите, и в Петровском заводе и всю остальную жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и: вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах, заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа... Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной личности"89.

Александра Ивановна писала из Сибири Н. Н. Раевскому: "Я уже посвятила всю себя бедному мужу моему и сколько ни сожалею о разлуке с детьми моими, но утешаюсь тем, что выполнила святейшую обязанность мою"90. Вместе с Давыдовой "святейшую обязанность" выполнили все женщины, принявшие добровольное изгнание.

Две декабристки - Мария Волконская и Полина Анненкова - запомнили и записали все то, что видели и пережили за долгие сибирские годы, дополнив воспоминания самих революционеров.

М. Н. Волконская начала писать записки, вернувшись из Сибири. Получился простой и бесхитростный рассказ о ее жизни с момента замужества и до возвращения из изгнания. Воспоминания написаны на склоне лет женщиной, прошедшей через 1825 год, через сибирскую каторгу. Разумеется, Волконская 50-х годов уже не та, что была в 1826-м. И все же, делая известную поправку на "повзросление", мы можем представить, как поняла и восприняла восстание декабристов 20-летняя женщина, выросшая в высокообразованной среде, воспитанная в духе свободомыслия, свойственного семье Раевских. С первых же слов повествования становится ясно, что брак Волконских не был заключен по любви. Однако самого Волконского Мария Николаевна называла "достойнейшим и благороднейшим из людей". С таким же почтением она писала и о единомышленниках мужа. Неоднократно подчеркивала она полнейшую бескорыстность, идеализм движения декабристов, что произвело на нее сильнейшее впечатление. "Действительно,- писала Волконская,- если даже смотреть на убеждения декабристов как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову свою на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое"91. Как на истинного патриота, героя, а не просто страдальца смотрела Мария Николаевна на осужденного мужа. И вера в него сделала непоколебимым ее решение следовать за ним в Сибирь.

В записках Волконской нет эффектных мест, зато есть масса живых эпизодов и деталей, весьма метко схваченных. Весь ее рассказ поражает искренностью и правдивостью. Этим, вероятно, и объясняется исключительная популярность и известность ее мемуаров. Работая над поэмой о декабристках, Н. А. Некрасов попросил Михаила Волконского^92 познакомить его с воспоминаниями матери, написанными по-французски. Волконский переводил их "с листа" (Некрасов не знал французского языка), а поэт, слушая его, вскакивал с места, закрывал лицо руками...

Через много лет, уже в начале нашего века, старая женщина, близкий друг, корреспондент и помощник А. И. Герцена по Вольной печати Мария Каспаровна Рейхель испытывала подобные же чувства, читая записки М. Н. Волконской. В письме Е. С. Некрасовой она писала: "Мой Алекс (сын.-Э. П.) подарил мне книгу: записки княг. Волконской. Можете представить, как меня это волнует еще теперь после такой давности"93.

Мария Волконская писала свои записки специально для сына. Он же, к 1904 г. ставший весьма преуспевающим чиновником, не без колебаний взялся за издание воспоминаний матери. Однако записки, впервые появившиеся в печати в 1904 г. на французском языке, имели такой успех, что через два года издание пришлось повторить. И в дальнейшем - вплоть до наших дней - они переиздавались неоднократно^94. Существует ли лучшая оценка написанного?

Возвращение декабристов из Сибири резко усилило общественный интерес к первым русским революционерам. Энтузиасты начали энергичные поиски и сбор материалов о них. Именно тогда один из активных собирателей декабристских материалов - будущий издатель "Русской старины" М. И. Семевский предложил Полине Анненковой написать воспоминания. В то время Анненковы жили в Нижнем Новгороде. Полина Егоровна была уже видной дамой местного общества, помимо светских обязанностей на ней по-прежнему лежали нелегкие семейные дела, но это не помешало ей с большим энтузиазмом откликнуться на предложение Семевского.

Поскольку Анненкова так и не освоила русский язык, она диктовала воспоминания дочери Ольге по-французски, та их записывала, переводя на русский. Так появились еще одни декабристские мемуары. М. И. Семевский опубликовал их в "Русской старине" в 1886 г., уже после смерти Полины Егоровны (как и супруг, она скончалась в Нижнем Новгороде). Публикацию тормозил зять Анненковых-генерал-майор Иванов, который, как мы помним, когда-то в молодые годы, будучи в меньших чинах, не побоялся приютить в своем доме ссыльного Ф. М. Достоевского... В дальнейшем "Воспоминания Полины Анненковой" неоднократно издавались отдельной книгой^95.

В отличие от Марии Волконской Полина Анненкова начала свой рассказ с детства, проведенного во Франции. В Сибирь она приехала еще под именем мадемуазель Поль Гебль, будучи невестой, точнее, гражданской женой Ивана Анненкова. Очень живо, с колоритными подробностями мемуаристка описала, с каким трудом ей удалось, "припадая к стопам" монарха, испросить, "как милости, разрешения разделить ссылку ее гражданского супруга": "Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание"96. Слова эти были правдой. Молодая женщина отказалась от своей родины, независимой жизни и всю себя отдала любимому мужу, семье. Именно в этом она увидела смысл своего существования. Полина Егоровна внесла в безрадостные будни мужа много света, веселья и добра. Живая, подвижная, привычная к труду, она хлопотала с утра до вечера, расточая ласки и заботу всем окружающим и не теряя при этом врожденного изящества и веселья.

Воспоминания Анненковой, к сожалению оборванные на переезде в Петровский завод, при первом же появлении были замечены критикой и оценены как любопытный памятник мемуарной литературы: "Для истории декабристов они, правда, дают весьма мало нового, но интересны благодаря самой личности Анненковой и яркими картинками частной жизни того времени... Свежей, молодой жизнью веет от этих мемуаров, продиктованных шестидесятилетней старухой"97.

В 1826 г. Полина Гебль вернула к жизни декабриста Анненкова, оказавшегося после ареста в тяжелом психическом состоянии. В написанных ею воспоминаниях он и его товарищи прожили вторую жизнь, воссозданную талантом мемуаристки, и предстали как люди новой культуры, новой нравственности, во многом предвосхитившей передовые понятия будущих поколений.

В 1843 г. в Париже вышла книга маркиза А. де Кюстина "Россия в 1839 году", вызвавшая возмущение и отпор в официальной российской печати. А. И. Герцен, уже тогда ощущавший себя наследником декабристов, реагировал на нее совсем по-другому: "Читал I том Кюстина,- записал он в дневнике за ноябрь 1843 г.- Книга эта действует на меня, как пытка, как камень, приваленный к груди; я не смотрю на его промахи, основа воззрения верна, и это страшное общество, и эта страна - Россия. Его взгляд оскорбительно много видит"98.

В числе прочих беззаконий заезжий иностранец обнародовал "печальную историю" жены декабриста Трубецкого (в связи с одним из эпизодов сибирского изгнания), заключив ее словами: "Читайте и краснейте! Да, краснейте, потому что всякий, кто не протестует изо всех сил против режима, делающего возможными подобные факты, является до известной степени его соучастником и соумышленником"99.

Декабристкам не надо было краснеть. Они протестовали. Формой их протеста было добровольное изгнание в Сибирь. Их подвиг оценили уже современники. Так, П. А. Вяземский писал: "Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории"100. Мнение современников поддержали лучшие представители следующего поколения: Герцен, Шевченко, Некрасов, Достоевский, Толстой...

"Богатырской темой" назвал подвиг декабристок Тарас Шевченко^101. Эту тему развил поэт-демократ Николай Некрасов^102. Его поэма произвела большое впечатление на читающую публику. "На праздники взял себе кипу журналов и вчера прочел Некрасова о Волконской. Мастерски написано!" - восклицал ученый и общественный деятель, поборник женской эмансипации А. Е. Викторов^103. Но дело было не только в мастерстве поэта: Некрасов, назвав свою поэму о декабристках "Русские женщины", провозглашал появление нового национального женского типа, сложившегося под влиянием декабризма.

"Они бросили всё: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем неповинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли всё, что перенесли их осужденные мужья... Они благословили нас в новый путь..." - так оценил подвиг декабристок Федор Достоевский^104.

Душевная щедрость и твердая воля, действенная любовь и умение пострадать за ближнего, гражданское мужество - все то, что впитала в себя нравственность декабристок, волнует нас и поныне. Особую силу, идею преемственности заключал их пример, их опыт для женщин следующих поколений. "...Не найдем ли и мы в них то необыкновенное, что поражало и восхищало их современников, и не признаем ли их светочами, озаряющими даль нашего революционного движения?" - спрашивала Вера Фигнер. И отвечала на этот вопрос утвердительно: "Их лишения, утраты и нравственные страдания роднят их с нами, женщинами позднейших революционных поколений...", ибо "духовная красота остается красотой и в отдаленности времен..."105

Глава вторая

"ВСЕ ПОШЛО В ПЕРЕБОРКУ"

"Женщина ни в чем не виновата"

"Она знает и всех лучших французских поэтов и почерпнула из разных сочинений, нравоучительных и принадлежащих до воспитания, все то, чем только может пользоваться приятная в обществе женщина, добрая жена и нежная мать"-так в 1802 г. солидный "Вестник Европы" представлял читателям "портрет милой женщины".

В начале XIX столетия в русском обществе и литературе господствовало представление о женщине как о нежном, чудесном создании, которое живет для облагораживания общества, а потому нуждается в охране от чрезмерных умственных занятий (речь шла, разумеется, о женщине "из общества" и при этом полностью игнорировались трудящиеся женщины, составляющие большинство "прекрасного пола"). Считалось, что излишнее образование может уменьшить "дамские прелести", "упражнение же в науках и словесности" чревато охлаждением женщины в любви супружеской.

Даже такой просвещенный человек, как М. М. Сперанский, тщательно наблюдавший за образованием дочери, предостерегал ее от излишеств в учении. "Трудно, любезная моя Елисавета,- писал он 27 ноября 1820 г.,- определить, каким образом можно быть автором в корсете. Признаюсь, мне всегда смешно, когда я воображал себе m-me Stael сидящею за большим бюро и за кипою бумаг. Тут есть какое-то противоречие, которое изъяснить трудно, но нельзя его не чувствовать"1.

С начала XIX в. появлялись журналы, рассчитанные специально на читательниц: "Журнал для милых" (с 1804 г.), "Московский Меркурий" (с 1805 г.), "Дамский журнал" (с 1823 г.). Но все они в совокупности служили не более как "распространению роскошной суетности".

Издатель "Московского телеграфа" Н. А. Полевой, сознаваясь, что ему бывает стыдно читать журналы, "для дам назначаемые", тем не менее, не шел дальше "изящной словесности". "Никто не велит потчевать милых читательниц историко-статистически-археологическими статьями,- писал он,- но для чего думать, что дамы не прочитают с удовольствием хорошо написанной повести, изящного стихотворения, не поблагодарят издателя за шутку, за анекдот, умно рассказанный, не взглянут на разбор романа, на извлечение из него?"

Между тем кончались 20-е годы XIX в. В то время женщины, несмотря на недостатки их воспитания и образования, начинали активно приобщаться к литературе. Вспомним декабристок и их поколение: прежде всего книги определяли умственный кругозор дворянской девушки той поры. Чтение книг (главным образом романов) из занятия опасного и не совсем приличного для женщины-дворянки конца XVIII столетия превратилось в обычное времяпрепровождение не только столичной, но и уездной барышни^2. А. С. Пушкин, отдававший должное душевным качествам и умственным способностям женщин, по воспоминаниям современников, "замышлял действовать посредством своего журнала на русских женщин, которых он уважал несравненно более, чем мужчин, признавая наших женщин несравненно просвещеннее"3. Не случайно последнее письмо поэта было адресовано писательнице А. О. Ишимовой^4, которой он писал: "Сегодня я нечаянно открыл Вашу "Историю в рассказах" и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!"5

Среди писателей, особенно поэтов и переводчиков, все чаще встречались женщины. Однако по-прежнему в обществе господствовало более чем скептическое отношение к творческим возможностям женской личности. Молодой В. Г. Белинский был полон предубеждения против пишущей женщины как женщины "эманципированной". В 1835 г. в рецензии на сочинение некоей госпожи "Жертва" он развил свои представления о назначении женщины, которое видел в том, чтобы "возбуждать в мужчине энергию души, пыл благородных страстей, поддерживать чувства долга и стремление к высокому и великому..." По мнению критика, "...женщина-писательница с талантом жалка; женщина-писательница бездарная смешна и отвратительна".

Женщина-писательница есть эманципированная женщина, а с эманципированными будущий классик расправлялся совсем просто: "Une femme emancipee* - это слово можно б очень верно перевести одним русским словом, да жаль, что его употребление позволяется в одних словарях, да и то не во всех, а только в самых обширных"6. К чести Белинского нужно сказать, что уже в начале 1840-х годов он в корне изменил свою позицию: в 1841 г. провозгласил Жорж Санд гениальной писательницей, в 1843 г. напечатал в "Отечественных записках" статью, серьезно разбиравшую творчество соотечественницы - Елены Ган.

Но даже через 15 лет после цитированной статьи Белинского "наблюдатель над литературою" из "Москвитянина" все еще придерживался традиционной точки зрения: "Я знаю, что у нас есть дамы-писательницы с большим дарованием... Но, право, мне кажется, что это не их дело. Женщина должна быть образована; чем более она образована, тем лучше; она должна следить за литературой и наукой, но не должна писать, точно так же, как не должна поступать на военную службу и ездить на мужском седле. Образование свое женщина должна употреблять для своего семейства, а не для увеселения публики"7.

Разительные перемены в отношении к женщине произошли в течение нескольких десятилетий бурного развития страны, они отражали изменения в эволюции общества в целом. К концу 40-х - началу 50-х годов в русской прессе установилось единодушное мнение о существовании женского вопроса, о его важности и необходимости разрешения^8. Обсуждалась потребность развивать в женщине не только "приятные таланты" (следует понимать-на вкус мужчины), но и обогащать ее ум, думать о нравственных достоинствах. Критика образовательно-воспитательной системы женщин стала распространенным явлением в печати 40-50-х годов XIX в.

Хотя и медленно, передовая Россия "переваривала" идеи западных социалистов-утопистов, осмысливала уроки французской литературы, главным образом творчества Жорж Санд. Все первые сочинения писательницы-"Индиана", "Лелия", "Жак",-написанные в начале 1830-х годов, были посвящены защите прав женщины.

В России их переводили сразу же, по апогей славы Жорж Санд наступил в 40-е годы, когда ее книгами зачитывалась молодежь - и мужчины, и женщины,- а увлечение ими продолжалось не одно десятилетие. К. Н. Бестужев-Рюмин, руководитель Высших женских курсов в Петербурге, всю жизнь хранил тетради курсисток 70-80-х годов, полные выписок из произведений Жорж Санд. Под влиянием книг писательницы появились повести Е. Л. Ган, "Кто виноват?" А. И. Герцена, "Полинька Сакс" А. В. Дружинина. Н. Г. Чернышевский, будучи женихом Ольги Сократовны, часто говорил с нею языком "Жака". Более того, в романе "Что делать?" он развил ситуацию, созданную Жорж Санд в "Жаке". Все эти факты свидетельствуют о влиянии французской писательницы не только на литературу, но и на русское общественное движение, и в первую очередь на борьбу за женскую эмансипацию, на формирование нового представления о роли женщины в обществе.

Однако при всех существенных сдвигах в общественном сознании вплоть до конца 50-х годов вопрос о самостоятельном месте женщины в обществе игнорировался русской прессой. Даже передовые органы печати, такие, как в Отечественные записки" и "Современник", еще не созрели для признания женского равноправия. Публичное обсуждение вопроса сосредоточилось вокруг совершенствования женской натуры путем улучшения ее образования, а цель воспитания по-прежнему ограничивалась предназначением "истинной матери и супруги", без каких-либо поползновений с се стороны к общественной деятельности. В книгах, подобных сочинению г-жи Е. Еллис "Обязанности замужней женщины и положение ее в обществе", изданному в 1848 г., утверждалось, что даже истинный талант, образование, вкус позволительны только той женщине, у которой есть муж.

Перелом наступил в середине столетия на фоне и в обстановке широкого демократического подъема и был одним из результатов этого подъема. В 1860 г. "Современник", наиболее популярный и читаемый журнал той поры, концентрировавший все демократические силы, начал печатать статью М. Л. Михайлова "Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе". Михайлов уже имел к тому времени широкий успех у читателей и критики, достигнув известности как талантливый поэт и беллетрист, большой знаток заподноевропейской литературы, превосходный переводчик Г. Гейне.

И тот факт, что именно Михайлов на страницах чтимого и читаемого "Современника" одним из первых заговорил в России о свободе и равноправии женщин, создал ему репутацию "творца женского вопроса", а серия его статей на эту тему стала настоящей сенсацией, "произвела в русских умах землетрясение".

На самом деле "землетрясение" долго и подспудно назревало, стимулировавшись активным обсуждением в печати, ибо женский вопрос, но меткому и справедливому замечанию Н. В. Шелгунова, наряду с множеством других злободневных вопросов "носился в воздухе". "Михайлов его только пришпилил и дал ему форму и логическую цельность,- писал он,- Вопрос из воздушного тумана спустился на землю, из отвлеченного и теоретического стал практическим и осязательным, так что каждый мог взять его в руки, каждый мог уже думать о нем ясно и говорить ясно. А так как думающих было много и все заговорили сразу, то и получился общественный энтузиазм, а Михайлов провозглашен творцом женского вопроса".

Об "энтузиазме" свидетельствует событие, взбудоражившее литературный мир Петербурга в середине 1861 г. и совершенно немыслимое в начале столетия. Редактор журнала "Век" П. И. Вейнберг, известный в обществе своими демократическими воззрениями, опубликовал статью, где иронизировал на темы женской эмансипации. Поводом для этого послужил благотворительный вечер, устроенный пермской интеллигенцией в пользу воскресной школы, где с чтением "Египетских ночей" выступила Евгения Эдуардовна Толмачева - участница радикального кружка, ведшего легальную просветительную работу и связанного с революционным подпольем 60-х годов (и, между прочим-жена статского советника). После чтения, вызвавшего восторг молодежи и возмущение и стариков", Толмачева подлила масла в огонь, произнеся страстную речь об освобождении женщины. Выступление Вейнберга было негативно оценено передовой общественностью. М. Л. Михайлов ответил на него статьей "Безобразный поступок "Века"", послужившей сигналом для отчаянной полемики, в которой приняли участие буквально все петербургские журналы (о чем упоминается в "Преступлении и наказании" Ф. М. Достоевского).

В результате число подписчиков "Века" за короткий срок упало с 5 тысяч до 192 - деталь, красноречиво характеризующая настроения передового русского общества той поры^11.

Женский вопрос быстро получил права гражданства в литературе, стал одним из существенных в общественной жизни страны и в известном смысле даже модным, ибо о воспитании и образовании женщин, об их положении в семье и обществе, их трудоустройстве, о пределах личной свободы и самостоятельности писали и спорили все - как сторонники, так и противники женской эмансипации. Самые разные слои русского общества были заинтересованы в том или ином разрешении женского вопроса - органической части происходивших в России буржуазных преобразований. Только пути разрешения предлагались совершенно несхожие, что было в прямой зависимости и в соответствии с отношением к генеральной проблеме эпохи.

Мнение "охранителей" старых порядков весьма колоритно изложено в статье "Эманципация женщины", автором которой был известный ученый, историк М. П. Погодин, редактор-издатель газеты "Русский": "Все иностранные газеты очень пусты; нового, слава богу, только то, что нет ничего нового; войны на зиму не предвидится, и "Русский", вместо пошлых и скучных политических известий, поговорит ныне со своими читателями... о вопросе, который занимает перья досужих фельетонистов петербургских и некоторых несчастных, увлеченных, праздношатающихся - не женщин, а особ женского пола, об их эманципации.

...Что значит слово эманципация? По буквальному переводу с латинского: отпущение на волю. Другие переводят это слово освобождением,- но из-под какого же ига? По смыслу, в котором у пас это слово употребляется, оно значит: допущение до равноправности, предоставление одинаковых прав.

Каких же?

Женщины должны иметь право быть судьями, командиршами полков, профессорами, медиками, депутатами? Так ли? А кто же будет родить детей?"12

Не только Погодина, но и других деятелей российского общества (Льва Толстого, например) беспокоило возможное "профессорство" женщин, пагубное для будущего семьи, когда жена, мать, "разорвавшись на два поприща", сделается "ни павой, ни вороной, ни вороном".

Н. И. Пирогова, убежденного демократа и сторонника женского равноправия, также волновали проблемы деторождения. Но не только они: мало родить, нужно воспитать ребенка. К этому мать должна быть подготовлена новой системой воспитания без различия сословий и пола, ибо цель образования мальчиков и девочек одна - подготовка полезного члена общества. Таким был лейтмотив нашумевшей статьи Пирогова "Вопросы жизни"(1856 г.).

Совсем немногие в России тех лет понимали, что женский вопрос невозможно решить, не затрагивая основ существующего строя, ибо этот вопрос - производный от коренных проблем борьбы с самодержавием и крепостничеством. Поэтому А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, Д. И. Писарев органично связывали женскую эмансипацию с борьбой против самодержавно-крепостнической системы в целом и тем самым делали значительный шаг вперед в сравнении с западноевропейскими социалистами-утопистами, не предлагавшими реальных путей решения проблемы.

Н. Г. Чернышевский, признавая степень эмансипации женщины естественным мерилом общей эмансипации и связывая ее с главными задачами освободительного движения, "перешагивал" уровень, достигнутый буржуазно-демократической мыслью: по его мнению, женский вопрос не должен быть ограничен рамками привилегированных сословий, в равной мере он должен касаться и трудящихся женщин. Перепечатывая почти полностью в "Современнике" (№ 10 за 1857 г.) статью А. С. Зеленого из "Земледельческой газеты", где автор для смягчения нравов в отношении женщин предлагал создавать школы, Чернышевский, солидаризируясь с ним, прибавлял: "...хотя просвещение есть корень всякого блага, но не всегда оно само по себе уже бывает достаточно для исцеления зла; часто требуются также и другие, более прямые средства...13

Придавая большое значение женскому вопросу, Н. Г. Чернышевский в то же время не абсолютизировал его. Правильно отмечая, что Чернышевский женский вопрос "не считал первым и думал другую думу", Н. В. Шелгунов заблуждался, полагая, что тот "не придавал особенного значения" статьям М. Л. Михайлова.

Будь это так, вряд ли редактор Чернышевский печатал бы в своем журнале статьи, представлявшиеся ему маловажными, тем более что в целом генеральная мысль Михайлова- "пока женщины не будут с нами, мы будем отставать от движения и лишать его должных сил" - выражала точку зрения лагеря революционной демократии. Вместе с тем Чернышевского не могла устраивать и известная ограниченность "творца женского вопроса", рассматривавшего его изолированно от других проблем современности и связывавшего спасение современного ему "больного" общества с "коренные преобразованием женского воспитания, общественных нрав женщины и семейных отношений"15.

Среди поборников женской эмансипации находились и такие горячие головы, которые ставили женский вопрос во главу угла. А. И. Герцен вспоминал о В. И. Кельсиеве, который, приехав в 1859 г. в Лондон, "пуще всего" хотел писать именно о нем. "Пишите прежде,- говорил ему Герцен,- об освобождении крестьян с землей. Это первый вопрос, стоящий на дороге"16.

Своеобразным знамением времени стала крылатая фраза Д. И. Писарева: "Женщина ни в чем не виновата",-которая прозвучала в 1801 г. в его статье "Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова". В этой статье, в частности, говорилось: "Мужчина гнетет женщину и клевещет на нее... Мужчина, постоянно развращающий женщину гнетом своего крепкого кулака, в то же время постоянно обвиняет ее в ее умственной неразвитости, в отсутствии тех или других высоких добродетелей, в наклонности к тем или другим преступным слабостям...

Пора, мне кажется, сказать решительно и откровенно: женщина ни в чем не виновата. Она постоянно является страдалицей, жертвой или, по крайней мере, страдательным лицом"17.

Сейчас нам кажется смешным и наивным с такой страстностью писать о необходимости уважения к женщине, о том, что она такой же человек, как мужчина, и имеет равные с ним права на труд, на образование, на общественную деятельность. Но в середине прошлого столетия такие слова для одних звучали как откровение, а другими воспринимались как революционное потрясение основ общества. Находились такие люди, которые серьезно считали, что загнанного на каторгу М. Л. Михайлова бог покарал за то, что он "хотел снять узду с женщин"18.

А. И. Герцен писал: "Чернышевский, Михайлов и их друзья первые в России звали не только труженика, съедаемого капиталом, по и труженицу, съедаемую семьей, к иной жизни. Они звали женщину к освобождению работой от вечной опеки, от унизительного несовершеннолетия, от жизни на содержании, и в этом-одна из величайших заслуг их"19.

Идеи равноправия, всеобщего образования, необходимости труда для женщин привилегированных классов, буквально висевшие в воздухе и материализованные на страницах передовых журналов, вызывали горячее сочувствие и отклик думающих представительниц прекрасного пола. Они воспринимали идеи Чернышевского, Добролюбова, Писарева о том, что в женщине имеются "задатки будущего богатого развитая, будущей плодотворной, любвеобильной деятельности" (Писарев), что необходимо лишь создать условия для развития этих задатков. И начинали действовать.

"Здесь идут от идеи..."

Она была без кринолина - обязательной принадлежности тогдашнего женского костюма, с обстриженными в скобку, как у мужиков, волосами, в темном шерстяном платье. Маленького роста, некрасивая, войдя впервые и дом, крикнула резким громким голосом: "Что здесь-баб принимают?" Во время спора она вскакивала с места, неистово кричала на весь дом и изо всей силы стучала кулаками о стол или стул - что подворачивалось под руку, при этом, но петушиному наскакивала на своего противника и так близко придвигалась к его лицу, что разбирал страх: еще минута и она пустит в ход кулаки...20

Не правда ли, приходит на память "передовая женщина" Авдотья Ннкитишна или Евдоксия Кукшина? Но это не персонаж из романа "Отцы и дети", придуманный И. С. Тургеневым. Это вполне реальное лицо - Е. А. Макулова, переводчица одной из петербургских редакции известная нигилистка с княжеским титулом, находившаяся под надзором полиции. Одним словом, женщина из породы новых людей.

Еще задолго до публикации романа "Что делать?" Н. Г. Чернышевского, в начале 50-х годов XIX в., в России появились новые люди. Если для первой четверти того столетия новый человек - дворянский революционер, декабрист, то для середины века - демократ, разночинец, выходец из семьи священника или мелкого чиновника, получивший образование. Избавляясь от родительской опеки или, хуже того, домашнего ига, новые люди толпами хлынули в обе столицы, чтобы разрушать старые основы, идеалы и утверждать свои, новые. Среды них было немало женщин.

Появление людей, занятых полезной общественной деятельностью, помогающих обездоленным, в условиях российской жизни действительно было явлением новым и весьма характерным. В столицах и провинции честных, хороших людей к началу 60-х годов оказалось так много, что Чернышевский назвал Лопухова, Кирсанова и Веру Павловну "обыкновенными людьми". В университетах, среди читателей прогрессивной литературы, в школах, в больницах, в пауке они задавали тон, распространяли передовые идеи, обучили и воспитали несколько поколений. Тысячи людей из всех сословий благодаря им освободились от духовного рабства, нашли свой путь в жизни.

Непримиримость к социальной несправедливости, к политическому и духовному гнету царизма, вера в грядущие великие перемены, нетерпеливое ожидание этих перемен и страстное желание работать для их ускорения, мысли о долге перед народом, стремление служить ему бескорыстно - вот что было характерно для нового человека эпохи первого демократического натиска на самодержавие. Новые люди стремились перестроить всю жизнь на новых, разумных началах. "Разумный эгоист" - термин, рождением которого мы обязаны Н. Г. Чернышевскому.

В 1850-1870-е годы общественно-демократическое движение, резко отрицавшее господствующую идеологию, мораль, бытовые нормы наведения, обозначалось также термином "нигилизм". "Нигилизм у всех на языке,-писал в 1863 г. в "Современнике" М. А. Антонович,- все о нем толкуют, как о предмете, известном и определенном, хотя никому не приходит в голову объяснить смысл этого слова и характер тех явлений, которые хотят им обозначить"21.

Действительно, при всей распространенности этого термина его крайне произвольно толковали и понимали современники, а затем и исследователи русского освободительного движения.

Нигилизму как социально-нравственному явлению были посвящены специальные монографии, изучались также происхождение и история самих слов "нигилизм", "нигилист"22. В результате коллективных усилий было установлено, что "настоящая история" термина "нигилизм" начинается "только с того момента, когда И. С. Тургенев применил его к типической психологии шестидесятника; внезапно, с чудодейственной быстротой, оно приобрело новый смысл и силу влияния"23. Хотя еще до Тургенева слово имело довольно широкое распространение и употреблялось Н. Надеждиным (1829 г.), Н. Полевым (1832 г.), В. Белинским (1836 г.), М. Катковым (1840 г.) и другими, без его романов оно никогда не приобрело бы такого огромного распространения как в России, так и за границей, какое имело в 1860-х годах и позднее.

"Тургенев создал слово "нигилист", сделавшееся ныне общепринятым и даже официальным словом,- записала внимательная наблюдательница.- Помяловский создал выражение "кисейная барышня", хотя и не пользующееся, подобно слову "нигилист", всесветской известностью, но всероссийской несомненно. Получить в 60-х годах прозвание "нигилист", "нигилистка" было почетно, "кисейная же барышня" - позорно"24. Именно так, но - только в среде людей, сочувствующих переменам или содействующих им. В обывательском же представлении, не говоря уже просто о ретроградах, образ нигилиста или тем более нигилистки - что еще хуже, страшнее,- сконструированный из таких чисто внешних признаков, как одежда, прическа, манеры поведения и т. п., выглядел пугалом.

Легко понять, чем нигилист пугал обывателя. Он (или она) - разрушитель. Он против суеверий, предрассудков, традиционных привычек. Он - враг лживых условностей. Единственный авторитет для него - разум. К тому же нигилист "усвоил себе несколько грубоватые манеры как протест против внешней полированности отцов"25.

"Все пошло в переборку", говаривали современники, начиная с основ государственного и общественного строя, религиозных воззрений вплоть до обычаев, костюма, прически. "Связанное общество до того истомилось, лежа без языка и движения, что готово было все поломать, лишь бы хватило смелости"26,-писала одна из новых женщин, Елена Андреевна Штакеншнейдер (1836-1897 гг.). Она-дочь придворного архитектора, "личность в высшей степени симпатичная, с широким литературным образованием, с тонким художественным чутьем"27, в доме которой на вечерах бывали П. Л. Лавров, М. Л. Михайлов, Шелгуновы, литературные знаменитости. Там же под руководством профессора Н. П. Федорова велись занятия для женщин по химии, читались общедоступные лекции.

В поисках новой жизни сотни девушек, молодых женщин покидали родительский дом. Проблема "отцов и детей", разрыв молодого поколения со старым стали характерной чертой б0-х годов XIX в. "Мне то и дело приходилось быть свидетельницею того, как молодежь обоего пола уходила из-под родительского крова",- вспоминала одна из шестидесятниц, Е. Н. Водовозова^28. Об этом же свидетельствовала Софья Ковалевская: "Можно сказать, что в этот промежуток времени, от начала 60-х до начала 70-х годов, все интеллигентные слои русского общества были заняты только одним вопросом: семейным разладом между старыми и молодыми. О какой дворянской семье ни спросишь в то время, о всякой услышишь одно и то же: родители поссорились с детьми. И не из-за каких-нибудь вещественных, материальных причин возникали ссоры, а единственно из-за вопросов чисто теоретических, абстрактного характера. "Не сошлись убеждениями!"-вот только и всего, но это "только" вполне достаточно, чтобы заставить детей побросать родителей, а родителей отречься от детей.

Детьми, особенно девушками, овладела в то время словно эпидемия какая-то - убегать из родительского дома. В нашем непосредственном соседстве пока еще, бог миловал, все обстояло благополучно; но из других мест уже приходили слухи: то у того, то у другого помещика убежала дочь, которая за границу - учиться, которая в Петербург - к "нигилистам""29. Как мы знаем, а эпидемия" эта коснулась и Сони Корвин-Круковской, пошедший на фиктивный брак с В. О. Ковалевским ради того, чтобы уехать учиться в Петербург, а затем за границу.

Толкало девушек на уход из дому и нежелание идти замуж без любви, по расчету, иногда плохие семейные условия, попреки в куске хлеба, а то и просто вздорные ссоры с домашними по пустякам.

Все рвались в Петербург, который в начале 60-х годов приобрел ореол обетованной земли: здесь была лаборатория идей, здесь много говорили и писали о женском вопросе, здесь могли указать, как жить, что делать...

Писатель В. Л. Слепцов, активно помогавший женщинам в их эмансипации, получал десятки писем с вопросами: следует ли девушке бросать родительский дом? можно ли разойтись с мужем? можно ли оставить детей на руках престарелой бабки и самой ехать в Петербург учиться? как и где найти заработок?

Последний вопрос был особенно актуальным. "На переломе"-в канун крестьянской реформы и после нее - многие бедные родственницы, ютившиеся в помещичьих усадьбах в качестве домашних учительниц, экономок, приживалок, оказались не у дел. Девушки и женщины, порвавшие с родными, естественно, так же лишались материальной поддержки. Они ехали в Петербург, чтобы учиться, работать, чтобы найти применение своим силам, не жить трутнями, быть полезными обществу, утвердиться в своей независимости. Стесненные материальные возможности таких женщин становились естественным ограничителем всяких излишеств. Но строгая простота в быту, в одежде была вместе с тем и принципом нового человека: стыдно иметь деньги и бросать их на барские прихоти, а не на нужды парода, и прежде всего, его просвещение. А потому - долой пышные разноцветные платья с оборками, кружевами и лентами, долой корсеты и прочие женские ухищрения, напоминавшие о "кисейных барышнях". На смену им приходило простое черное, платье, чаще всего шерстяное (в противовес светлому шелку барынь-аристократок), без всяких украшений и излишеств, иногда с белым воротничком и манжетами. Подобный костюм был своеобразной униформой новой женщины в течение нескольких десятилетий. Софья Перовская на суде была в черном платье с белым воротничком. Накануне, 22 марта 1881 г. она обратилась к матери с единственной просьбой, которая состояла в том, чтобы купить ей "воротничок и рукавчики...".

Н. П. Суслова вспоминала, как П. Л. Лавров напал на нее за шелковое платье, когда она, уже получив диплом врача, собиралась "делать визиты" и действительно была в шелковом платье, хотя и "самом дешевеньком"30.

В повести Д. Гранина "Эта странная жизнь" о замечательном ученом и человеке А. А. Любищеве есть интересные рассуждения по доводу принятого им "обычая одеваться более чем просто, игнорируя мнение окружающих". "По-моему,-рассуждал А. А. Любищев,- для ученого целесообразно держаться самого низкого уровня приличной одежды, потому что: 1) зачем конкурировать с теми, для кого хорошая одежда - предмет искреннего удовольствия; 2) в скромной одежде - большая свобода передвижения; 3) некоторое даже сознательное "юродство" неплохо: несколько ироническое отношение со стороны мещан - полезная психическая зарядка для выработки независимости от окружающих..."31

Любищев вел речь об ученых, но его последнее соображение о "независимости от окружающих" весьма соотносится с поведением нигилисток прошлого века. Хотя, без сомнения, бывал у них и эпатаж, нарочитые крайности, бравада (как, например, красная кумачовая косоворотка, видневшаяся из-под плисовой поддевки, или грязное ситцевое платье в чернильных пятнах). Но это уж никак не было правилом, скорее, исключением для женщин, по-настоящему стремившихся к новой жизни.

Независимость от окружающих обывателей вырабатывалась не только скромной одеждой, но и всем внешним обликом женщины новой формации, ее манерами и нормами поведения. Короткая стрижка взамен кос и шиньонов, требующих много времени и забот; отказ от "женских глупостей" в виде сережек, брошей и т. п., уподобляющих, по мнению нигилисток, женщин дикарям; пренебрежительное отношение к пустой светской болтовне и кокетству; посещение лекций, участие в мужских спорах и даже появление на улице интеллигентных женщин, никем не сопровождаемых,- все это вызывало насмешки, возмущение обывателей, а следовательно, вырабатывало силу воли, смелость у женщин, противостоящих толпе.

Однако характерное для женщин той эпохи стремление во всем сравняться с мужчинами, естественный протест против науки "нравиться", впитываемой с молоком матери, приводили зачастую к потере женственности, к искусственному мужеподобию. Не одна чудная коса была отрезана из принципа, изящные дамские шляпки заменялись мужскими (кстати, и потому, что были более дешевы).

Одной из "обязанностей, налагаемых верой", было просветительство. Нравственный долг каждого образованного человека - учить неграмотного. Этим занимались все-профессора, литераторы, журналисты, офицеры, ученицы школ и т. д., но главным образом - женщины. "Почти в каждую семью, захваченную духом времени, приходили учиться грамоте дети, подростки, даже взрослые из подвалов, углов, лавочек; с ними занимались члены семьи в свободное время, чаще женщины, как неслужащие, более свободные",-вспоминала Е. Н. Щепкина^32. Е. Н. Водовозова. ученица К. Д. Ушинского, известный педагог и литератор, рассказывала в своих воспоминаниях, как тетка приставала к пятилетней племяннице: "Кем будешь, когда вырастешь?" "Буду учить бедных деток; они ничего не знают, а я им все расскажу",- отвечала малютка^33.

Характерной чертой новых людей была вера в знания. Науки (и в первую очередь естественные), считали они,- лучшее орудие в борьбе с невежеством, предрассудками, а следовательно, и наикратчайший путь к высвобождению личности. Социальные неурядицы, экономические бедствия, разлад семейных отношений - все, по их мнению, можно быстро исправить, если за дело возьмутся умные, образованные люди...

Для того чтобы стать полезным членом общества, приносить ему посильную пользу, необходимо, прежде всего, образование. Постижение этой истины заставило женщин взяться за серьезные книги. "Русские девушки,- писала одна из них, лидер женского движения А. Н. Шабанова,- вместо романов зачитывались Д Ст. Миллем, вместо заучивания стихов для писания в альбомы засели за математику и естественные науки". Во всех случаях жизни ими руководил Спенсер, вспоминала бывшая курсистка, "семейные же несогласия всегда разрешались при его благосклонном участии". "Жизнь животных" Брема, свидетельствовала Е. Н. Водовозова, стала настольной книгой, "не читать этой книги значило подвергать себя укорам и насмешкам"36.

В большом ходу среди передовой женской молодежи в те годы были западные социалисты - Сен-Симон, Оуэн, Луи Блан, Лассаль, Прудон. "Современник", "Колокол", "Полярная звезда" и другие издания герценовской Вольной печати, "Русское слово" входили в постоянный круг чтения. Каждое новое выступление кумиров молодежи - Чернышевского, Добролюбова, Писарева - бурно обсуждалось. "В столе у меня лежит "Колокол" Искандера,- записала Е. А. Штакеншнейдер 6 октября 1857 г.,- и надо его прочитать спешно и украдкой, и возвратить. Искандер теперь властитель наших дум, предмет разговоров"37.

Статья Н. А. Добролюбова "Темное царство", по мнению современников, произвела "целый поворот общественного сознания на новый путь понятий", "перелом всех домашних отношений", стала "новым кодексом для воспитания свободных людей в свободной семье"38. Она читалась с огромным увлечением. Молодежь носилась с этой статьей как с откровением.

Самым любимым поэтом передовой демократической интеллигенции тех лет был Н. А. Некрасов - поэтический выразитель "эпохи разночинца". "Кого интересует идейное и нравственное содержание эпохи образованного разночинца,- писал Г. В. Плеханов,- тот непременно должен обратиться к поэзии Некрасова"39. Через увлечение Некрасовым прошли Софья Ковалевская, Вера Фигнер, Софья Перовская и многие их сверстницы. Одна из участниц женского движения 60- 70-х годов вспоминала о том потрясающем впечатлении, которое произвели на псе, 16-летнюю девушку, стихотворения поэта с призывом делать будничное, простое дело для пользы народа. "И с этим-то народом Некрасов впервые познакомил нас и, что самое главное, сумел заставить нас понять и полюбить всех этих Власов, школьников, Арин-солдаток, всех этих баб, замерзающих в поле, ребят, возящих дрова из лесу в шестилетнем возрасте, и, полюбив их, мы горячо привязались и к поэту, который открыл перед нами этот до тех пор почти неведомый для нас мир, и, пристрастные, как всегда бывает в юности, мы вознесли его на недосягаемую высоту"40.

"Некрасов в настоящее время кумир, бог, поэт выше Пушкина, - записала Е. А. Штакеншнейдер в дневнике 31 октября 1856 г.,- ему поклоняются и против него говорить нельзя. В сущности, подругам моим до него очень мало дела, но что он идеал неприкосновенный, это они, конечно, знают"41.

Особенно импонировал Н. А. Некрасов новым женщинам тем, что в числе первых вывел на своих страницах их образ - в лице Саши. Вера Фигнер прочла поэму в 15 лет, и она произвела на нее неизгладимое впечатление: "Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться, согласовать слово с делом - вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других-учила она. И это стало девизом моей жизни"42.

Поэма Некрасова о декабристках "Русские женщины" в разгар обсуждения женского вопроса была воспринята как напоминание о предтечах, имена которых впервые вошли в историю русского освободительного движения.

Особая роль в общественной жизни той поры, и, может быть, в первую очередь в формировании женского самосознания, принадлежала творчеству И. С. Тургенева. Как писатель, он обладал исключительной чуткостью ко всем новым и даже нарождавшимся общественным явлениям. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить его сочинения и череду выведенных в них образов реальных людей: "Рудин", "Накануне", "Отцы и дети в, "Дым", "Новь". Одна из самых сильных сторон творчества писателя - создание женских образов, которые он наделял гражданской активностью, энергией, готовностью к делу не на словах.

В. Г. Белинский, говоря о великом подвиге А. С. Пушкина, который поэтически воспроизвел русское общество, отмечал: " ...но едва ли не выше подвиг нашего поэта в том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину"43. Добавим - русскую женщину первой трети XIX столетия. Тургеневская женщина - достояние середины века. По воспоминаниям М. Горького, Л. Н. Толстой как-то сказал: "Тургенев сделал великое дело тем, что написал удивительные портреты женщин. Может быть, таких, как он писал, и не было, но когда он написал, их, они появились. Это верно, я сам наблюдал потом тургеневских женщин в жизни"44. Русский революционер и ученый П. А. Кропоткин свидетельствовал: "Он вселил высшие идеалы и показал нам, что такое русская женщина, какие сокровища таятся в ее сердце и уме и чем она может быть как вдохновительница мужчины.

Он нас научил, как лучшие люди относятся к женщинам и как они любят. На меня и на тысячи моих современников эта сторона писаний Тургенева произвела неизгладимое впечатление, гораздо более сильное, чем лучшие статьи в защиту женских прав".

Кропоткин признавался, что именно Тургеневу обязан он своим личным счастьем: повесть "Накануне" с ранних лет определила его отношение к женщине и тем самым помогла найти жену по сердцу и прожить вместе счастливо более двадцати лет^45.

Одна из воспитанниц женского института и через много лот хорошо помнила, как Евгения Ивановна Конради читала своим ученицам повесть "Накануне", "которой в то время придавали большое значение и на которую смотрели как на выдающееся событие вследствие уже намечавшегося тогда движения в пользу женской самостоятельности и равноправности"46.

П. С. Стасова (жена Д. В. Стасова, урожденная Кузнецова), активная деятельница женского движения, в свое время под влиянием Тургенева начала учиться, ибо "мало было a la тургеневская Елена только сочувствовать всему хорошему, сильному, хотелось самой быть самостоятельной работающей единице и являлось сознание крайней бедности своего образования, стремление учиться, учиться"47.

Настоящую бурю вызвал роман Тургенева "Отцы и дети". М. А. Антонович в "Современнике" объявил его злым памфлетом, Писарев же назвал его главного героя - Базарова - выразителем лучших идей и настроений передовой молодежи. Многие сути произведения попросту не поняли. Враги злорадствовали и торжествовали - шеф жандармов во всеподданнейшем отчете Александру II за 1802 г. сообщал: "Справедливость требует сказать, что благотворное влияние на умы имело сочинение известного писателя Ивана Тургенева "Отцы и дети". Находясь в главе современных русских талантов и пользуясь симпатиею образованного общества, Тургенев этим сочинением неожиданно для молодого поколения, недавно ему рукоплескавшего, заклеймил наших недорослей-революционеров едким именем "нигилистов" и поколебал учение материализма и его представителей"48.

В молодой среде бушевали: это презренный пасквиль! Его автор сидит за границей, услаждается пением своей Виардо и перестал поймать все, что происходит в России!

Естественно, что женский пол больше других взволновал образ Кукшиной: "Г-н Тургенев желает показать этим, что женщина недостойна свободы, не должна заниматься науками, иначе из нее выйдет карикатура на человека". Негодующих усмиряли здравые голоса; в образе Кукшиной автор не изображает современную передовую женщину, это всего лишь карикатура на людей, "заимствующих лишь внешность прогрессивных идей, примазывающихся к новому течению". И как же можно говорить, что Тургенев в лице Базарова осмеял молодое поколение, когда, наоборот, он показал в нем редкие достоинства!49

Е. А. Штакеншнейдер в обстановке, когда весь наш читающий мир потрясся от романа "Отцы и дети" и весь заговорил, запомнила и записала слова П. Лаврова. "Не осуждайте Тургенева,- говорил он,- поймите его, он художник, а художник - зеркало. Все, что проходит мимо этого зеркала, отражается в нем"50.

Не будем относиться к словам чтимого революционера и философа столь доверчиво, как мемуаристка, и поправим его: творчество Тургенева было таким зеркалом, которое отражало не "все, что проходит мимо", а наиболее характерное, типичное. Без Кукшиной была бы неполной воссозданная писателем картина 60-х годов, но не ее образ определял эпоху. Тургеневские женщины - это Елена Стахова и ей подобные. На них (а не на Кукшину) уповал Тургенев, а затем Достоевский, Толстой...

Печать всегда является существенным элементом общественной борьбы, формирования общественного мнения, ареной сражения "за души". Но в России печатное слово играло исключительную роль, особенно в периоды революционного подъема. Это глубоко и всесторонне объяснил А. И. Герцен. "У народа, лишенного общественной свободы,- писал он,- литература - единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести"51.

В 1860-х годах появился новый читатель, с общественными потребностями и интересами, соответственно им искавший и ценивший в литературе, прежде всего, нравственный, воспитательный, обучающий аспект, относившийся к писателю как к учителю жизни, пророку.

На литературных вечерах, ставших характерным явлением общественной жизни тех лет, даже простое упоминание таких слов, как "свобода", "деспотизм" и т.п., вызывало бурю среди собравшихся. При появлении популярного писателя на публике "стон стоял от криков восторга, аплодисментов и стучания стульями и каблуками". Н. В. Шелгунов брал на себя смелость утверждать, что "никогда, ни раньше, ни после, писатель не занимал у нас в России такого почетного места"52.

Однако обостренное внимание к кардинальным задачам эпохи падения крепостного права определяло односторонний, можно сказать, утилитарный подход передовой молодежи к литературе. Нам, считала она, нужно только то, что служит общественным интересам непосредственно: стихотворения Некрасова, роман Чернышевского, некоторые вещи Тургенева, а Поль де Коков, Евгения Сю, а заодно с ними и Пушкина следует сдать в архив. Д. И. Писарев, явно увлекаясь, полагал, что "многие из наших беллетристов сделались художниками потому, что не могли сделаться общественными деятелями или политическими писателями"53. Вместе с тем нельзя не согласиться с критиком, который, разбирая в 1801 г. творчество Писемского, Тургенева, Гончарова, подчеркивал, прежде всего, "общественный интерес" их произведений.

Понятно, что в такой обстановке никому и в голову не могло прийти отнестись к роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?" как к беллетристике. Для прогрессистов он - учебник жизни, новое Евангелие, для ретроградов - проповедь настоящего разврата во всех сферах жизни.

О влиянии романа Чернышевского на современников написано и сказано очень много. Но в чем секрет его особого успеха среди женщин? Наверное, в том, что Чернышевский первым в русской литературе указал конкретное дело, которого жаждала молодежь и, прежде всего, вырывавшиеся на свободу из душного плена домашних стен женщины, назвал конкретные пути и формы этого дела - производственные ассоциации, артели, которые хотя и оказались на поверку утопическими, несбыточными, но в целом сильно активизировали женский пол. Наконец, читательницы романа уверовали в высокое предназначение женщины в обществе и в семье, но в семье нового типа, неизвестной дотоле, узнали о фиктивном браке - наиболее простом и доступном способе высвобождения из-под родительской власти.

25 марта 1863 г. Е. А. Штакеншнейдер сделала в дневнике такую запись: "Вышел "Современник", .№ 3. В нем роман Чернышевского. Я этим романом наэлектризована. Он мне доставил наслаждение, какое доставляли книги в юные годы, он мне согрел душу своим высоконравственным направлением, наконец, объяснил то восторженное поклонение... иначе назвать не умею, которое питает к его автору молодое поколение, то влияние, которое он на него имеет"54.

"Что делать?" читали многие женщины и девушки, вплоть до гимназисток. Е. Д. Субботина - одна из трех сестер, судившихся в 1877 г. по "процессу 50-ти", вспоминала, как в первый ее гимназический год одна из учениц принесла в класс роман Чернышевского, а учитель как раз предложил написать сочинение о положении русской женщины по Домострою. "Вот мы и вплели туда и Веру Павловну и артели,- писала Субботина.- Хорошо, что учитель отнесся спокойно к этим писаниям и не предал их огласке"55.

Находясь далеко от России, в Ницце, прочитала "Что делать?" дочь Герцена Тата, Наталья Александровна. "Ты совсем права,- писала она 19 декабря 1867 г. М. К. Рейхель,- многое в нем странно, смешно и неестественно, но зато сколько дельного!"56

Именно это "дельное" и оценили в первую очередь русские женщины: "Дело, от которого нельзя отказаться, которого нельзя отложить,- тогда человек несравненно тверже"57.

"Это было удивительное время,- время, когда всякий захотел думать, читать и учиться и когда каждый, у кого было что-нибудь за душой, хотел высказать это громко"58, - свидетельствовал участник событий. Передовые люди тогда не просто много читали, но и обязательно обменивались мнениями по поводу прочитанного, обсуждали, спорили до вторых петухов. Естественно, что особенно много проблем для обсуждения было у женщин, только приобщавшихся к общественной жизни. Трудно было в то время найти интеллигентный семейный дом, в котором бы не устраивались вечеринки - в складчину, с самоваром, без водки и без вина, но с обязательными спорами, чтением рефератов, иногда с лекциями-чаще всего по естествознанию. Кружки, идейные вечеринки, журфиксы - еще одно характерное явление тех лет.

Поначалу на разного рода собраниях высказывались, читали рефераты мужчины, женщины только слушали. Постепенно ситуация менялась: женщины смелели, набирались опыта. Что же касается чтения рефератов на всевозможные животрепещущие темы, то уже к концу 70-х годов они стали до известной степени бедствием. "Лет пять-шесть тому назад,- вспоминала Е. С. Некрасова,- эти чтения в Москве только что вводились. Теперь они уже успели так войти в моду, что в какой дом ни загляни в приемный день, непременно попадешь на чтение какого-нибудь самородного таланта,- даже страшно"59.

Споры шли вокруг тех же проблем, какими были заняты литература, журналистика того времени,- раскрепощение личности, и, прежде всего, женской, воспитание нового человека, и в частности воспитание детей в семье, роль и значение искусства и естественных наук, вопросы любви и брака и т. д.

Многие современники запечатлели в своих мемуарах буйные молодежные споры той поры, когда в стране совершался исторический поворот от России феодальной к России капиталистической, а лозунгом эпохи было разрушение, отрицание. В разгар спора можно было услышать:

- Против фактов я не иду, а потому не могу отрицать искусства и поэзии. Но они для меня лишь средства будить народ, направлять его в нужную сторону, как, например, некрасовские стихи. Пушкин же - баловство, как брошка или браслет для женщины.

- Все ваши страсти и любови только рутина, старый хлам, который давно пора выбросить за борт!

- А как вы понимаете Марка Волохова?

- Я прочла брошюру "Дарвин как тип ученого"...

- Чем вы так восхищаетесь? По-моему, у Писарева все это изложено остроумнее и интереснее.

Спор прерывает чтение реферата о любви, начинавшегося так: "Подведем мину под Шопенгауэра и взорвем его навсегда". Затем кто-то декламирует "Узника" М. Л. Михайлова. После него хор грянул "Вниз по матушке по Волге". Один из студентов с большим чувством пропел "Вперед без страха и сомненья" - стихотворение Л. П. Плещеева, превращенное в гимн молодого поколения, И так до утра...60

Все ощущали недостаток знаний, потребность учиться, особенно женщины, образование которых значительно уступало мужскому. Поэтому лекции на частных квартирах собирали множество народа. В толпе мелькали и роскошные туалеты, но преобладали крайне просто или даже бедно одетые женщины в темных платьях, коротко остриженные-"стрижки". "Я приехала на лекцию в назначенный час,- вспоминала Авдотья Панаева о 1863 годе,- но все стулья уже были заняты слушательницами, между которыми находились дамы и девицы не из круга учащихся"61.

В большинстве случаев темы занятий выбирались из естественных наук, которые зачастую превращались в нелегкую, но модную повинность для женщин, изучавших их часто только потому, что они им были недоступны ранее. "Музыкантши, талантливые певицы, девушки со сценическим дарованием как загипнотизированные брели на уроки анатомии и плакали от отвращения к препаратам",- свидетельствовала современница^62.

Одним из инициаторов чтения лекций для женщин выступил писатель В. А. Слепцов. Горячий поборник женской эмансипации, он придавал большое значение образованию женщин. Для лекций арендовали зал в частном доме. Однако довольно скоро это начинание, подобно многим другим новшествам 60-х годов, заглохло: число слушательниц убывало с каждой лекцией. Причина заключалась, прежде всего, в неподготовленности женщин к подобным занятиям, в слишком пестром составе слушательниц. Наряду с учащимися (которых, кстати, было мало, так как лекции читались по утрам) значительный процент составляли (по определению А. Панаевой) "мнимоучащиеся", которых было тогда немало и которые посещали лекции не столько ради знаний, сколько из принципа или из моды. К тому же "нигилисток" возмущало присутствие на лекциях хорошо одетых женщин - "аристократок". ""Аристократки" же, напуганные известиями о возможном приходе полиции, якобы уже предупреждавшей хозяина дома, переставали ходить на лекции^63.

Понятно, что власти не сидели, сложа руки и как могли мешали новшествам. Иногда их распоряжения возмущали даже людей вполне благонамеренных.

Так, А. В. Никитенко описал в своем дневнике 5 ноября 1866 г. такой курьезный случай. Нижегородский губернатор сделал распоряжение, но которому "все женщины, носящие круглые шляпы, синие очки, башлыки, коротко остриженные волосы и не носящие кринолинов, признаются нигилистками, забираются в полицию, где им приказывают скинуть все эти наряды и надеть кринолины; а если они не послушаются, то высылать их из губернии". Изложив этот факт, солидный профессор не мог удержаться от ядовитого комментария: "Администрация в этом усердии доходит до того предела, где ее странные распоряжения уже перестают быть странными, а становятся комическими"64

Немало "комического" было и в стане новых людей, точнее, среди тех, кто к ним "примазался" отнюдь не из идейных соображений, а в погоне за модой (слыть "нигилистом" стало модным в определенных кругах). Д. И. Писарев даже пустил в оборот термин "нигилист-наплевист". "Ситниковых и Кукшиных у нас развелось в последнее время бесчисленное множество,- писал критик в "Русском слове" в 1862 г. - нахвататься чужих фраз, исковеркать чужую мысль и нарядиться прогрессистом теперь так же легко и выгодно, как при Петре было легко и выгодно нарядиться европейцем".

Двумя годами позже М. Е. Салтыков-Щедрин указывал на широкое распространение "вислоухих", которые "с ухарской развязностью прикомандировывают себя к делу, делаемому молодым поколением, и, схватив одни наружные признаки этого дела, совершенно искренне исповедуют, что в них-то вся и сила"66. Появлялись, например, барские затеи на тему женской эмансипации. Литератор Н. Ф. Бунаков вспоминал об "оригинальном" решении женского вопроса в Вологде: там организовали особый "домашний клуб", в котором "членами и старшинами были дамы, а мужчины допускались только в качестве гостей, по записям членов дома. Этот новый клуб помещался в доме дворянского собрания и устраивал дна или три раза в неделю вечера, конечно, с танцами, картами, буфетом"67.

"Вислоухие" обоего пола давали пищу для фельетонов, памфлетов, эпиграмм, обывательских пересудов. Волна антинигилистической литературы выплеснулась на страницы книг и журналов.

В литературной полемике, метко названной Н. С. Лесковым "литературными драками" между "нетерпеливцами" и "постепеновцами", "почетное прозвание нигилистки" переходило в свою противоположность - в существо, не признающее ничего святого, попирающее традиции и устои, способное на нелепые и безнравственные поступки. Ухватывая отдельные характерные черты "прогрессистов" - и страсть к разрушению, и распространение коммун, и известное пренебрежение женщин семейными обязанностями,- противники перемен и охранители старого доводили их до абсурда, компрометируя и охаивая все движение в целом.

А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский и их единомышленники сквозь внешние формы, не всегда приятные, видели суть дела. "Разгул, роскошь, глумленье, наряды отодвинуты,- писал Герцен.- Любовь, страсть на третьем-четвертом плане - здесь идут от идеи, в которую верят, от объявления "прав женщины" и исполняют обязанности, налагаемые верой"68.

Сохранилось воспоминание, что как-то в начале 1862 г. Н. Г. Чернышевский выходил с небольшого студенческого собрания, на котором были две-три барышни. "А какие милые эти барышни,- сказал Николай Гаврилович, в первый раз их видевший,- большая разница против прежнего; в мое время в студенческой компании можно было встречать только публичных женщин"69.

Опровергнуть нелепые обвинения врагов эмансипации женщины могли только одним способом - делом, борьбой за свои нрава, учением, трудом. Но для этого кроме официальных преград нужно было разрушить "семейные изгороди".

Глава третья

НАДО ЛИ ПЕРЕГИБАТЬ ПАЛКУ?

Вокруг "семейных изгородей"

Ф. Энгельс в "Книге откровения" писал: "Любопытный факт: в каждом крупном революционном движении вопрос о "свободной любви" выступает на передний план. Для одних это - революционный прогресс, освобождение от старых традиционных уз, переставших быть необходимыми; для других - охотно принимаемое учение, удобно прикрывающее всякого рода свободные и легкие отношения между мужчиной и женщиной" 1.

Слова Энгельса не просто подходят к случаю. Они отражают одну из закономерностей, сопутствующих коренной ломке, перестройке экономических и социальных отношений. Подобное явление наблюдалось и в России середины XIX столетия - на изломе, когда буржуазная формация сменяла феодальную и шел интенсивный пересмотр старых нравственных норм и установок.

"Свобода любви", "свободная любовь" - понятия со смысловым ударением на первом слове - органично вписывались в борьбу со всеми формами социального гнета, за освобождение личности. По убеждению новых людей освобождение личности следовало начинать с низшей ячейки - с семьи, миниатюрного сколка общества, построенного на угнетении и неравенстве. Последнее касалось, в первую очередь, женщины, жертвы семейного деспотизма, рабыни отца или мужа. "Семейные изгороди" мешали движению вперед, поэтому нужно было сломать их, чтобы вырваться на волю.

По единодушному признанию современников, разрывы не только детей с родителями, но и жен с мужьями стали "самыми характерными явлениями эпохи шестидесятых годов"2. М. В. Трубникова, Е. И. Конради, В. Н. Фигнер порвали с мужьями, прежде всего, на идейной основе. "Княгиня-нигилистка" З. С. Оболенская, писательница Е. В. Салиас де Турнемир, О. Р. Скарятина, также достаточно известные в обществе, жили в фактическом разрыве с мужьями.

Стремление женщины к личному освобождению началось много раньше. А. И. Герцен остроумно назвал это явление "аристократическим камелизмом": женщины салонов и аристократических гостиных, "княгиня-камелия и Травиата с тамбовским или воронежским имением", начитавшиеся романов Жорж Санд, истолковывали подчас превратно проповедь женской свободы и женской любви, протестуя своим поведением "против старинной, давящей, как свинец, семьи, против безобразного разврата мужчин". В результате женщина "разнуздывалась не освобождаясь". И все же это был протест, хотя и уродливый. "Вакханки" сделали свое дело, выступив, по словам Герцена, в роли "авангардных охотников и песельников, которые с присвистом и бубнами, куражась и подплясывая, идут в первый огонь, покрывая собой более серьезную фалангу..."3

"Серьезная фаланга" была убеждена в том, что старая семья изжила себя и нужна новая, построенная на новых, разумных началах. Однако что взять взамен? И каковы эти новые, разумные начала?

В обществе, в том числе и в женской среде, шли яростные споры о браке. Крайне левая точка зрения отразилась в прокламации П. Г. Заичневского "Молодая Россия", появившейся в Петербурге в мае 1862 г. В ней наряду с требованием полного освобождения женщины и предоставления ей политического и гражданского равноправия с мужчиной предлагалось уничтожение брака вообще "как явления в высшей степени безнравственного и немыслимого при полном равенстве полов", а заодно и семьи, якобы мешающей развитию человека^4.

Подобные теории "казарменного коммунизма" не раз всплывали на гребне освободительной волны. Вспомним хотя бы пресловутый "Катехизис революционера" С. Г. Нечаева, отрицавший брак и семью. Что же касается реальной практики, то действительно многие передовые женщины перестали признавать церковный брак, предполагавший часто насилие, неравенство, подчинение женщины мужчине: "Брак без любви и брачное сожитие без дружбы нигилист отрицал"5. Другие новые люда допускали брак, но только на основах разумности, идейной общности.

Так, Д. И. Писарев в нашумевшей статье "Реалисты" (1864 г.), представляя себе семью новых людей и место в ней женщины, писал: "Мне нравится наружность моей жены, но я бы никогда не решился сделаться ее мужем, если бы я не был вполне убежден в том, что она во всех отношениях способна быть для меня самым лучшим другом... С тех пор как мы сошлись, мы ведем труд наш общими силами. Она понимает, чего я хочу, и я тоже понимаю, чего она хочет, потому что мы оба хотим одного и того же, хотим того, чего хотят и будут хотеть все честные люди на свете... Все силы ее ума и ее начитанности постоянно находятся в моем распоряжении, когда я нуждаюсь в ее содействии; все силы моего ума и моей начитанности постоянно подоспевают к ней на помощь, когда она чем-нибудь затрудняется... А тут еще присоединяется ощущение любви, в тесном смысле этого слова, тут еще дети, как новая живая связь между мною и ею... Одна и та же личность является, таким образом, для меня товарищем по работе, другом, женой, страдалицей, матерью и воспитательницей моих детей, - и вдруг выдумывают, что я не способен любить эту личность! И вдруг произносят тут слова: охлаждение, разочарование, супружеская ревность или супружеская неверность. Черт знает, что за чепуха!"6

Итак, женщина - не только жена, но друг, единомышленник, товарищ по труду. Как всегда, объявлялись фанатики, доводившие любую идею до крайности, например, такие, которые отказывались от любви и личного счастья во имя высших идей. В литературе воплощением этого типа стал "особенный человек" Рахметов из "Что делать?". Женщины и здесь не хотели отстать от мужчин: среди них были считавшие, что любовь - это баловство, забава праздных, пустых людей, а они, занятые с утра до вечера серьезным делом, не ощущают никакой потребности в любви. Подобные "синие чулки" среди нигилисток были весьма распространенным явлением.

Противоположная крайность - вульгарно-материалистическая теория любви на срок, механически переносившая законы жизни животных на человеческое общество. Подобные мысли встречались в некоторых статьях П. Н. Ткачева, В. А. Зайцева. В литературе же благодаря "Обрыву" Гончарова закрепилось понятие "волоховщина"7.

Вслед за мужчинами некоторые из женщин новых убеждений перестали считать брак "необходимой и единственной дверью для счастья": почему женщина не может жить с мужчиной без брака, если тот разрешает это себе^8. И хотя поборниц подобной "свободной" любви было немного, они давали оружие в руки врагов женской эмансипации, повод для обвинения в половой распущенности. Сломать всегда значительно проще, чем придумать и сделать что-то новое взамен...

Теория и практика по Чернышевскому

В 1853 г. влюбленный жених излагал свои "твердые убеждения" в "Дневнике моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье":

"По моим понятиям, женщина занимает недостойное место в семействе. Меня возмущает всякое неравенство. Женщина должна быть равной мужчине. Но когда палка была долго искривлена на одну сторону, чтобы выпрямить ее, должно много перегнуть ее на другую сторону. Так и теперь: женщины ниже мужчин. Каждый порядочный человек обязан, по моим понятиям, ставить свою жену выше себя - этот временный перевес необходим для будущего равенства...

А если в ее жизни явится серьезная страсть? Что ж, я буду покинут ею, но я буду рад за нее, если предметом этой страсти будет человек достойный. Это будет скорбью, но не оскорблением. А какую радость даст мне ее возвращение!.. Вполне преданный тебе, повторяю: желаю тебе счастья и делаю и всю мою жизнь буду делать все, что ты считаешь, что ты сочтешь нужным для твоего довольства, для твоего счастия"9.

Мало ли влюбленных писали и, наверное, будут писать такое? Но этот влюбленный-Н. Г. Чернышевский. И мысли о месте женщины в семье, в обществе, записанные им в 25-летнем возрасте, станут его жизненной программой. Эта программа неукоснительно выполнялась, хотя избранница подвергла Чернышевского тяжелым испытаниям. Более того, идеи, развитые им через десять лет в романе "Что делать?", станут, как известно, евангелием целого поколения.

Итак, женщина должна быть равна с мужчиной, жена с мужем. Но женщина не только равноправна, но и свободна в любви и браке, вольна распоряжаться своими чувствами. Поскольку же она угнетена, забита мужчиной, следует временно-до достижения равновесия - дать ей перевес, перегнуть палку в другую сторону.

Чернышевский, планируя свою личную жизнь, предполагал, что его жена, господствуя в семье, пользуясь любовью, уважением, преданностью мужа, а также полной свободой, не употребит ее во вред: "вертопрашничать она не будет", а станет изучать под его руководством "энциклопедию цивилизации" и помогать ему "в работах".

Об Ольге Сократовне Чернышевской (1833---1918 гг.) написано немало. В большинстве сочинений вырисовывается малопривлекательный для стороннего наблюдателя образ эмансипированной женщины: развязна и легкомысленна, окружена поклонниками и обожателями, имеет склонность к роскошной жизни".

Отдадим должное Ольге Сократовне. Дочь саратовского врача Васильева, воспитанная в многодетной семье (кроме нее еще три сына и две дочери), в скромной обстановке, получившая образование в провинциальной гимназии, она не побоялась связать свою судьбу с Н. Г. Чернышевским, предупредившим ее о возможном в бунте" и его обязательном участии в нем, о вероятной каторге. Природный ум, живость характера, находчивость в разговоре привлекали к ней людей как в Саратове, так и в Петербурге. Для Чернышевского она на всю жизнь осталась единственной любимой женщиной, которой он поклонялся. Но изучением "энциклопедии цивилизации" она, конечно, не занималась, а попытки некоторых авторов сделать Ольгу Сократовну участницей революционного подполья выглядят комично^10.

Стиль поведения жены Чернышевского колоритно передан в дневниковой записи современника, известного историка И. Е. Забелина, посетившего их дом в Петербурге 22 января 1860 г.: "...жена его милая особа, вроде цыганки, недурна собою, и супруги, кажется, до сих пор по уши влюблены друг в друга. После обеда она поила его кофе, перемешанным частыми поцелуями, села к нему на колени, обняла голову, давала по глотку кофе и по поцелую"11. Заметим, что примерно в это время Чернышевские и полковник генерального штаба, революционер И. Ф. Савицкий переживали "отношения, аналогичные отношениям Веры Павловны, Лопухова и Кирсанова"12.

А. В. Луначарский справедливо считал, что у Н. Г. Чернышевского личное и общественное находилось в неразрывном единстве . Свою личную судьбу, отношения с женой, построенные по принципу "перегибания палки", Чернышевский перелил в роман "Что делать?". И может быть, именно этот ощутимый сплав личного и общественного сделал умозрительные идеи романа столь зажигательными для современников. Но если в литературе Чернышевский был первым, создателем своеобразного эталона в решении вопросов семьи и любви, то в жизни у него были предшественники...

"Вы такая отличная, Людинька..."

Николай Васильевич Шелгунов был на четыре года старше Чернышевского. Роман всей его жизни, также весьма трагичный, начался значительно раньше, еще в конце 40-х годов, когда он страстно влюбился в свою юную племянницу, тогда пансионерку, Людмилу Михаэлис. Тем более, поразительно сходство мыслей и рассуждении Шелгунова о женщине, ее месте и роли в семье, о взаимоотношениях мужа и жены с идеями, изложенными в дневниковых записях Чернышевского. Это сходство подтверждает жизненность идей, витавших, как говорят, в воздухе.

Людмила Петровна Михаэлис (1832-1901 гг.), предмет любви Н. В. Шелгунова, выросла в семье, оставившей след в русском революционном движении, к которому в тон или иной степени были причастны мать, две дочери и сын.

Мать семейства, Евгения Егоровна, по возрасту принадлежавшая к поколению декабристок (родилась в 1808 г.), придерживалась передовых взглядов, будучи сторонницей женского равноправия. Об этом свидетельствуют и воспоминания Людмилы - ее старшей дочери: "Мать моя еще в те времена, то есть в конце тридцатых годов, говорила о правах женщин и о необходимости женского труда". И не только говорила, но и пыталась проводить эти принципы в жизнь. Так, в 1847 г. в "Сыне Отечества" Е. Е. Михаэлис опубликовала повесть - факт сам по себе достаточно примечательный для той поры, когда женщины делали в литературе первые шаги. Не менее красноречиво о ее взглядах говорит и то, что воспитанием детей занималась именно она, а отец семейства-Петр Иванович Михаэлис, помещик Шлиссельбургского уезда - полностью передал это дело в ее руки.

О результатах воспитания можно судить по детям Евгении Егоровны. Сын Евгений стал активным участником революционных студенческих пружков и лидером студенческих выступлений в Петербурге в начале 1860-х годов. Младшая дочь Мария приобрела популярность среди передовой интеллигенции Петербурга в 1864 г., когда в момент гражданской казни Чернышевского бросила букет цветов осужденному государством "преступнику". Эта акция общественного протеста получила широкую известность, о чем можно судить по многочисленным упоминаниям в мемуарах и дневниках современников. Сама же Мария Михаэлис поплатилась за свой мужественный поступок высылкой в имение отца под надзор полиции на год.

В 1865 г. М. П. Михаэлис стала невестой В. О. Ковалевского, однако за два часа до венчания свадьба расстроилась "из-за принципа", оставшегося неизвестным. И это некоторым образом предопределило судьбу Софьи Ковалевской! Позже М. П. Михаэлис вышла замуж за революционера-народника Н. Н. Богдановича. Вместе с ним она вела пропаганду в народе, одним из центров которой стала кузница, устроенная народниками в имении Михаэлисов Подолье. Мария неоднократно арестовывалась и годы находилась под надзором полиции. В связи с арестом Н. Н. Богдановича в 1877 г. домашнему аресту была подвергнута и Евгения Егоровна - за содействие зятю в ведении революционной пропаганды.

Людмила Петровна Михаэлис всю свою сознательную жизнь прожила рядом с выдающимися людьми, среди которых Н. С. Шелгунов, М. Л. Михаилов, Л. А. Серно-Соловьевич. Она была знакома с Герценом, пользовалась дружбой поэтов Майкова, Бенедиктова, Мея, Полонского и других. Один только перечень этих имен может быть свидетельством незаурядности личности Л. П. Михаэлис-Шелгуновой. В своих воспоминаниях, написанных на склоне лет, она опубликовала адресованные ей письма, стихотворения, посвящения многих знаменитостей.

П. В. Засодимский, много лет близко знавший Шелгуновых и оставивший, наверное, самые обстоятельные воспоминания о Людмиле Петровне, писал о ней: "В нашем мире нет ангелов... Но, очевидно, было же в Шелгуновой что-то такое, что ставило ее в интеллектуальном отношении выше среднего уровня, если многие высокодаровитые люди, известные русскому обществу своим умом и талантом, искали ее знакомства и находили наслаждение в беседе с нею.

Увлечения ею нельзя приписывать лишь одним чарам женской красоты"14.

Вернемся, однако, в 1849 год, когда Л. В. Шелгунов, молодой офицер, только что закончивший Лесной институт и определившийся в министерство государственных имуществ, стал женихом Людмилы Михаэлис. Увлеченный с юности идеями нравственного совершенствования, он с большим энтузиазмом "воспитывал себе жену" с полного одобрения Евгении Егоровны. Невеста, кончавшая в то время частный пансион, оказалась способной и послушной ученицей: много читала по рекомендации жениха, впитывала ею идеи.

Что же проповедовал в ту пору Николай Васильевич Шелгунов? Ответ на этот вопрос дают, в частности, его письма к невесте:

8 апреля 1849 г.: "Как много на свете людей, которые счастливы, когда подле них сидит женщина по телу, а не по духу или душе... Нет, я не так смотрю на женщину, я хочу уважать ее, и потому мне нужно, чтобы подле меня сидело существо разумное, мыслящее, чувствующее и прекрасное".

2 сентября 1850 г.: "Жизнь супругов должна быть основана на товариществе, в котором равенство есть первое основание благоденствия. Понимая, что я муж, я подчиняюсь своей жене, я буду делать только то, что захочет моя жена. Я убежден, что добрая, любящая, нежная жена всегда больше своего мужа...

Я не стесняю Вас в Ваших действиях, я не хочу быть Вашим тяжелым бременем, я люблю Вас и потому не хотел бы быть причиной Вашего несчастья... Вы можете выбрать себе нового мужа, можете насладиться с ним счастьем возможным на земле, а обо мне можете не думать. Насчет обеспечения жизни Вы не будете иметь хлопот, я буду заботиться о Вас, и нужда не заглянет в дом, в котором Вы будете жить".

2 октября 1850 г.: "Жена, по моему мнению, создана не для того, чтобы быть только красивой формой, а чтобы быть верной помощницей мужу во всех его действиях, готовой переносить с ним без ропота все дурное и несчастное этой жизни".

15 октября 1850 г.: "Ведь Вы исключительная женщина, Вы такая отличная, Людинька..."15

Как все это похоже на то, что говорил своей невесте в 1853 г. Н. Г. Чернышевский! И так же, как Чернышевский, Н. В. Шелгунов не представлял, какую серьезную проверку на прочность должны будут пережить его теории о товариществе, взаимной любви и уважение супругов, об идеальной семье...

В 1850 г. (за три года до замужества Ольги Сократовны) 18-летняя Людмила Михаэлис стала женой Шелгунова. Живая, общительная, веселая, она, как и О. С. Чернышевская, обладала талантом собирать вокруг себя друзей и поклонников. Однако в отличие от той светские развлечения, вечера, маскарады и т.п., составлявшие существенную часть ее молодой жизни, не помешали Л. П. Шелгуновой стать литературной труженицей. На склоне лет она с гордостью написала:

"На свой перевод я прожила и подняла на ноги детей и никогда не бывала в таком положении, что не обедала, чтобы не на что было бы купить провизии. Жизнь мою омрачал только страх остаться без работы".

Переезд Шелгуновых в Петербург в 1851 г. способствовал значительному обогащению их духовного мира и потребностей, расширению круга интересов. Решающую роль при этом сыграло знакомство с М. Л. Михайловым, коренным образом изменившее жизнь всех троих. В конце 50-х годов брак Шелгуновых фактически распался: Людмила Петровна стала гражданской женой Михайлова как бы предвосхищая ситуацию, описанную через несколько лет Чернышевским в "Что делать?", они стали жить втроем в общей квартире. При этом Шелгунов (согласно своим теориям) сохранял к жене любовь и нежность, а к Михайлову - чувство дружбы. Именно в эти годы он написал Людмиле Петровне: "Вы для меня все, все, вес, больше всех лесоводств, технологий, таксации и всех знатных и сильных мира сего (они все еще продолжали обращаться друг к другу на "вы", придавая некую возвышенность своим отношениям -Э. Л.)...Отчего это мне хороню только с Вами? нет, не с одними Вами, а с Михайловым и с Евгенией Егоровной..."

Людская молва, зафиксированная мемуарной литературой, не щадила Шелкунову. Главное обвинение - легкомыслие, переходящее границы Она же в пору своего наивысшею успеха завела альбом для стихотворных экспромтов и в своих воспоминаниях ("как старуха") передала их читателям "в доказательство того, что и бабушки когда-то были молоды и нравились":

Так роскошны ваши плечи,

В взорах много так огня,

Ваши ветреные речи

Раздражают так меня,

Что со всякою моралью

Кончив счеты, как нахал,

Охватил бы вас за талью

И насмерть зацеловал.

Аполлон Майков

Воплощенное веселье,

Радость в образе живом,

Упоительное зелье,

Жизнь в отливе огневом....

В Бенедиктов

И наконец, апогей - стихотворное послание страстно влюбленного Михаила Михайлова:

Мне грозит мой путь глухой

Злою встречей, битвой ...

Но душа полна тобой

Как святой молитвой

Наблюдательная и умная современница Е. Л. Штакеншнейдер, в доме которой часто бывали Шелгуновы и Михайлов, особенно недоброжелательна к Людмиле Петровне. "Вообще окружают Шелгунову почти поклонением, - записала она в дневнике 19 января 1856 г. - Она не хороша собой, довольно толста, носит короткие волосы, одевается без вкуса, руки только очень красивы у нее, и она умеет нравиться мужчинам; женщинам же не нравится. Я все ищу идеальную женщину и все всматриваюсь в Шелгунову, не она ли. До сих пор кажется, что нет"17.

Даже тогда, когда выявилась причастность Шелгуновой к прокламации "К молодому поколению" (1861 г.),- а Штакеншнейдер считала, что "первая мысль о прокламации принадлежит Шелгуновой",- даже тогда Елену Андреевну брало "раздумье, скорбела ли Шелгунова в самом деле о людских неправдах, любила ли истину или у ней только руки чесались и идеал жил посреди лореток?"18.

Однако факт остается фактом: Л. П. Шелгунова была не просто близка к революционерам, но и сама причастия к конспиративным делам.

В 1856 г. Шелгуновы в первый раз выехали в Европу. Здесь, по признанию Людмилы Петровны, она "прочла все, что было издано из сочинений Герцена". В Париже состоялось ее знакомство с лидером женского движения во Франции 50-60-х годов Женни Д'Эрикур. Шелгунова в своих воспоминаниях опубликовала ее письмо от 10 августа 1850 г. Свойственная многим женским лидерам ограниченность чисто женскими проблемами, привела Д'Эрикур к наивному убеждению, будто "все пороки, все несчастья, как общие, так и частные, являются результатом приниженного положения женщины в государстве, обществе, семье и в образовании". "Если мы хотим освободить мужчин и вообще человечество,- считала французская феминистка,- необходимо, чтобы женщины стали свободны, образованны, начитанны и могли бы расцвести в соответствии с собственным духом"19.

Не вдаваясь в критику феминистских теорий, отметим только факт активного приобщения Л. П. Шелгуновой к проблемам женской эмансипации. В этом, несомненно, сказалось влияние Н. В. Шелгунова, который в те годы под воздействием Герцена. Огарева, Чернышевского формировался как революционер-демократ. Вторая поездка за границу в 1858-1859 гг. (совместно с Михайловым) в этом смысле была решающей. "В Лондон мы приехали специально на поклон к Герцену",-вспоминала позднее Людмила Петровна. Сохранила она и письменное подтверждение лондонского свидания - запись Герцена в альбоме: "Я не умею писать в альбомы. Простите меня, вместо нескольких строк - легких и веселых - я вписал вам целую страницу, печальную и длинную, из моей тетради "Былое и думы". Страницу эту мне только что принесли из типографии. К тому же в ней говорится о Лондоне,- вспомните иной раз, что в этом тумане и поднесь бродит русский, душевно уважающий вас Искандер. 15 марта 1859 г.". Вряд ли в ту пору в России была другая женщина, хранившая в своем альбоме автограф отторгнутого от родины Искандера...

В конце 1861 г. в судьбе Шелгуновой произошел очередной резкий перелом: в сентябре арестовали М. Л. Михайлова за распространение прокламации "К молодому поколению". Тогда мало кто знал, какой подвиг совершил этот человек, взяв на себя всю вину ради спасения друга и любимой женщины.

В марте 1862 г. Н. В. Шелгунов вышел в отставку, чтобы с Людмилой Петровной и ее ребенком (сыном Михайлова) поехать на каторгу в Забайкалье - к Михайлову. Существует в литературе версия, что ехали они освобождать Михайлова^20, однако в сентябре того же года были арестованы. Из Сибири Шелгунов возвращался под конвоем прямо в Петропавловскую крепость, а Людмила Петровна с сыном и няней через Иркутск и Петербург - в Подолье. Примерно через год она была уже в Швейцарии, где прожила до осени 1866 г.

Некоторые современные исследователи считают: "Их отношения, основанные на большом чувстве, на взаимном уважении, честности и искренности, не нарушили дружеского союза этих трех лиц. Духовная общность и совместная революционная борьба еще больше его укрепили"21. Однако если и было у Людмилы Петровны "большое чувство" - вначале к Шелгунову, затем к Михайлову,- оно оказалось быстротечным. Оставив первого в Петропавловской крепости, а второго на сибирской каторге, она стала гражданской женой Александра Серно-Соловьевича, возглавлявшего так называемую молодую эмиграцию.

Следует отдать должное Л. П. Шелгуновой: она и в Швейцарии не оставалась без дела, жила в гуще общественных событий, содержала пансион для русских политических эмигрантов, ставший их своеобразным центром. А И. В. Шелгунов, томившийся в вологодской ссылке, по-прежнему слал ей нежные письма, помогал советами и деньгами: "чего бы я ни дал, чтобы быть с тобой, мой друг", "тоска, и никого я не люблю. Есть только одна прочная связь - это с тобою, так что я не могу представить себе жизни без тебя" и т. н. Людмила Петровна, оставаясь в Швейцарии, отправила к Шелгунову своего "гонца" - малолетнего сына, ее и Серно-Соловьевича...

Чрезвычайно любопытное (для нашей темы) письмо послал Шелгунов жене 22 марта 1865 г. из Тотьмы. В нем под видом задуманного им романа он описывал в проект семьи, может быть, из шести-семи человек, связанных не родовым, кровным началом, а единством нравственных интересов и общим мировоззрением". "Так могут жить, конечно,-добавлял Шелгунов,- только люди очень умные, очень честные, и таковы мои действующие лица".

Что же это за семья? Муж "уже не молодой - лет сорока" и более молодая жена в том возрасте, когда "любовные порывы кончились", однако "общечеловеческие связи их прочны и вечны". Но вот "сорокалетний старик" влюбляется в девушку. Обе женщины встречаются, "как встречаются все честные люди". "Ради торжества идеи я хотел бы устроить так, что они вдвоем (т. е. муж и любимая девушка) приезжают к жене, в то же время приезжает издалека один старый друг мужа, и вся компания, тут же и дети жены, составляет счастливую семью умных и честных людей, связанных нравственными интересами и доживающих мирно старость"22.

Нетрудно догадаться, что Н. В. Шелгунов развивал идеи устройства своей жизни в случае освобождения своего и друга Михайлова. Но тот погиб на каторге. Союз с полюбившейся Шелгунову Е. Н. Раковой не состоялся.

Людмила Петровна, вернувшись из Швейцарии после разрыва с Серно-Соловьевичем, временами навещала мужа в ссылке, внося в его жизнь радость и веселье. Во время одного из этих приездов в Вологду в 1868 г. ее впервые увидел П. В. Засодимский. Вот какой запомнилась ему Шелгунова: "Блондинка лет тридцати пяти или тридцати шести, среднего роста, довольно полная, с густыми белокурыми волосами, с умными, проницательными глазами, с милым, симпатичным лицом, свободно, просто, но изящно одетая"23.

Царское правительство обрекло Шелгунова на жизнь вечного изгнанника. С момента первого ареста и 1863 г. и до конца 80-х годов он почти все годы перемещался с одного места ссылки в другое. Людмила Петровна то приезжала к нему, то возвращалась в Петербург, где хлопотала о нем, посредничала с редакциями, в которых активно сотрудничал Николай Васильевич, устраивала свои статьи и переводы. Люди, связанные с нею по работе, отмечали ее исключительную работоспособность, добросовестность и аккуратность. П. В. Засодимский вспоминал: "Л. П. Шелгунова была женщина умная, развитая, всесторонне образованная, деятельная, энергичная. До конца жизни она оставалась верна тем взглядам и убеждениям, которые теперь известны под именем "идей шестидесятых годов". Она предоставляла мужу полную свободу в его личных делах и сама пользовалась такой же свободой... Вообще, насколько мне известно, они всегда, живя ли вместе или в разлуке, оставались в самых дружеских отношениях"24.

Посвятив всю свою деятельность литературе, Людмила Петровна отошла от революционного движения, но сохранила верность идеалам молодости. Подтверждение тому содержит уже упоминавшийся альбом, сохраненный дочерью Шелгуновых - Л. Н. Лукиной. В нем среди многих записей прощальные слова Александры Дементьевой (будущей Ткачевой), активной участницы революционного движения 60-х годов, уезжавшей из калужской ссылки: "До свиданья, моя добрая, хорошая! Спасибо вам за вашу приветливость, которая так согревала меня среди того тупоумия и бездушия, которым я была окружена. Где бы я ни была, что бы со мною ни случилось,- одно воспоминание о вас будет мне говорить, как надо любить всех униженных и оскорбленных, голодных и холодных. На борьбу за них я отдаю всю мою жизнь, свободу, личные радости, но если, несмотря на это, я не сумею ничего для них сделать, не бросьте в меня слишком жестким словом: желания много, но, быть может, не хватит уменья, 1873 года, января 18. Калуга"25.

Сыновья Л. П. Шелгуновой - Михаил и Николай-также отдали свей "жизнь, свободу, личные радости" борьбе с самодержавием, став участниками освободительного движения следующего поколения наследовавшего традиции их родителей.

Семейный союз Шелгуновых, устроенный на новых основах и подтвердивший злободневность идей Чернышевского, вполне мог послужить одним из живых источников романа "Что делать?"

Впрочем, были и другие прототипы...

С кого "списана" Вера Павловна?

В 1934 г. появилась публикация С. Я. Штрайха, посвященная М. А. Обручевой. Автор назвал ее: "Героиня романа "Что делать?" в ее письмах"26.

Действительно, не только внешняя канва жизни, и самый образ Марии Александровны Обручевой(1839--1929 гг.), история ее замужества соответствуют ситуации, описанной Н. Г. Чернышевским. Больше того, и романс было предсказано даже будущее Обручевой, о котором автор, естественно, никак не мог тогда знать.

Дочь тверского помещика, генерала А. А. Обручева и младшая сестра сподвижника Чернышевского В. А. Обручева, приехав в 1860 г. в Петербург, спое стремление к независимости и образованию могла реализовать только через фиктивный брак. "Братом" (фиктивным мужем, по терминологии шестидесятников) стал ей Петр Иванович Боков, петербургский врач, член общества "Земля и воля". Друг В. А. Обручева, который вместе с ним в октябре 1861 г. арестовывался по делу о "Великорусе", но вскоре (в феврале 1862 г.) был отпущен на свободу. Брак Боковых вскоре стал фактическим.

Мария Александровна оказалась в числе передовых русских женщин и по той настойчивости, с которой она стремилась к знаниям, образованию, и потому, что ради этого решилась на фиктивный брак. Она - в группе первых петербургских "студенток" в университете, затем в 1862-1863 гг.- в Медико-хирургической академии. Одновременно с помощью Бокова она готовилась к экзамену за мужской курс гимназии, что было необходимо для окончания академии. Дело до этого, однако, не дошло - женщин выдворили и из университета, и из Медико-хирургической академии. Тогда опять в числе первых Обручева уехала за границу для продолжения медицинского образования.

Но еще прежде встреча с И. М. Сеченовым резко изменила судьбу этой женщины. Уже тогда Иван Михайлович был известен как ученый. Широкую популярность придавала ему и общественная деятельность, в частности самая активная работа в поддержку женского образования и личное участие в нем. Сеченов был одним из тех профессоров, которые допускали на свои лекции женщин. Не ограничиваясь этим, он читал лекции и в частных домах. С открытием Бестужевских курсов преподавал и там.

Занятия в Медико-хирургической академии сблизили профессора и его ученицу. Обручева стала его гражданской женой - поступок по тем временам не редкий, но смелый: профессор Сеченов - на виду, и, больше того, на подозрении у властей, как вольно-мыслящий, и Мария Александровна на примете, как "нигилистка", "ученая женщина". В той ситуации гражданский брак, не узаконенный церковью и при живом муже, воспринимался окружающими как общественный вызов, тем более что Боковы и Сеченов какое-то время жили общим домом, вместе принимали гостей (совсем по Чернышевскому!). В семье Пыпиных хранилась карточка-приглашение Н. Г. Чернышевскому и А. Н. Пыпину от П. И. Бокова и И. М. Сеченова "по случаю окончания экзаменов Марии Александровны".

В. Л. Пыпина (племянница Чернышевского) позднее записала свои воспоминания гимназических лет о посещении петербургского дома Сеченовых: "Сеченовы говорили друг другу "вы", "Мария Александровна" и "Иван Михайлович". В их взаимных отношениях чувствовалась какая-то особенная глубина, я сказала бы, словно патриархальная важность. Позднее, размышляя об этом своем отроческом впечатлении (мне было тогда 13 лет), я предположила, что в те времена, когда женщине приходилось впервые идейно отстаивать свои права - учиться и быть независимой личностью,- Мария Александровна и Иван Михайлович своим союзом исповедали перед лицом общества свое credo и потому, должно быть, на их отношениях лежал внешне некоторый отпечаток священнодействия. Так я думала, так я думаю и теперь" 27. Пыпина запомнила также, что серьезность Обручевой, которую помимо нее отмечали все современники, не поражала ее, девочку: "...такого и должна была быть, по моему представлению, настоящая женщина с высшими интересами, для которой обыденность являлась "вздором""28 .

При помощи и поддержке Сеченова Мария Александровна в 1864 г. уехала за границу, чтобы там продолжить свое образование: слушала лекции в университете в Вене, изучала медицину в Гейдельберге, специально глазные болезни - в Лондоне. Наконец в 1871 г. в Цюрихе она получила диплом врача. Вернувшись в Россию в середине 1870-х годов, Обручева стала работать окулистом в числе немногих других женщин-докторов "первого призыва".

М. А. Обручеву отличала глубокая и разносторонняя образованность. Врач высокой квалификации, она вместе с тем работала и в области естествознания и физиологии. Знала много иностранных языков и стала первоклассным переводчиком. Так, именно в ее переводе русские читатели знакомились с исключительно популярной тогда книгой Брема "Жизнь животных".

В семейной жизни Обручевой сохранялась прежняя идиллия. "Честная до щепетильности", скромная бессребреница, не думавшая о "внешних прикрасах жизни", не терпевшая "больше всего лжи и фальши", не просто хороший товарищ, но и пример в труде - такой предстает Мария Александровна в описании своего второго мужа. И. М. Сеченов считал, что "в ее природе были все условия, чтобы давать близкому человеку, умеющему отличить золото от мишуры, счастье в молодости, и зрелом возрасте и в старости"29.

М. А. Обручева дожила до глубокой старости и умерла в Москве в доме для престарелых ученых. В некрологе, написанном Н. А. Семашко, цитировалось завещание Марии Александровны: "Ни денег, ни ценных вещей у меня не имеется. Поэтому приходится просить приютившее меня учреждение принять на себя хлопоты и траты по моему погребению. Искренне прошу у ЦЕКУБУ прощения. Прошу похоронить меня без церковных обрядов, как можно проще и дешевле... подле могилы моего мужа".

"Ведь это писала 90-летняя старуха!-восклицал Семашко.- Немудрено, что Н. Г. Чернышевский взял М. Л. героиней своего романа "Что делать?". Это- она. Вера Лопухова, революционерка, строящая новую жизнь и новый быт.

Вот какая лучшая "русская женщина" умерла!"30

Что же, действительно Вера Павловна "списана" с Марии Александровны? В пользу этого вывода свидетельствуют современники. И. Мечников, например, писал: "Известность Сеченова среди молодежи еще более увеличилась вследствие распространившихся слухов о том, что он изображен в виде одного из героев романа Чернышевского "Что делать?"-Кирсанова. После этого Сеченов сразу был признан "новым" человеком, первообразом, которому надо было следовать во всем. Аудитория его наполнялась многочисленными слушателями, в число которых попало и несколько женщин (из первых, получивших высшее образование); все они жадно ловили каждое слово, выходящее из уст любимого профессора"31.

П. И. Боков через некоторое время завел другую семью, и (опять же, совсем по Чернышевскому!) образовалось два счастливых союза, связанных к тому же дружескими узами.

Однако при всем сходстве ситуации споры о "прообразах" начались еще при жизни автора романа. Известная нигилистка Е. И. Ценина (также, кстати, ушедшая от своего мужа и жившая гражданским браком с Ю. Г. Жуковским) вспоминала, как писатель В. А. Слепцов, знакомивший ее с И. М. Сеченовым, добавил при этом: "Между нами должен заметить, что не автор романа списал с него свой тип, а, напротив, сам доктор вдохновился романом и разыграл его в жизни: порукой в том хронология"32.

Как правило, поиски одного реального человека, с которого "списан" тот или иной литературный герой, бывают безрезультатны. Вспомним, например, сколько "претенденток" находилось на образ Татьяны Лариной или Наташи Ростовой. Н. Г. Чернышевский же, "как всякий большой мастер", по справедливому заключению С. А. Рейснера, "обобщил и типизировал характерное для его эпохи явление"33.

Действительно, семья новых людей, описанная в романс "Что делать?", была не выдумкой, не фантазией автора, а реальностью. Кроме собственной семейной коллизии Чернышевский имел перед глазами примеры из среды, хорошо знакомой и даже близкой ему. Это не только Шелгуновы - Михайлов или Боковы - Сеченов. Вспомним хотя бы Авдотью Яковлевну Панаеву (1819- 1893 гг.), женщину из круга "Современника", писательницу, автора повестей и романов, печатавшихся в этом журнале, которая, состоя в браке с И. И. Панаевым, другом и соредактором Н. Л. Некрасова, в течение 15 лет (с 1846 г.) была гражданской женой последнего^34. Вполне вероятно, что Чернышевский знал и о семейной жизни Герцена-Огаревых: Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева с конца 1857 г. стала гражданской женой Герцена, что не разрушило дружеского союза мужчин^35.

Конечно, все названные лица - не рядовые обыватели Российской империи. Они - передовые люди, авангард. Однако постепенно новая оболочка семейных отношений в виде гражданского брака - как протест против изживших себя прежних форм, скрепленных церковью, - стала повседневностью в среде демократической интеллигенции. "Никогда еще не было в России столько жен и мужей, живущих отдельно, сколько их явилось в шестидесятых и после шестидесятых годов,- писал Н. В. Шелгунов.- Разделившиеся неудачные семьи составляли затем новые семьи, но уже нелегальные, и общество относилось к этим нелегальным союзам с неизбежною полною снисходительностью... И рядом с законным браком распространилось теперь сожительство гражданское"36.

А. В. Никитенко в дневнике за 1866 г. записал свой разговор со смоленским губернатором, который "сильно жаловался на нигилистический дух среди смоленской молодежи. Многие из девушек не выходят замуж иначе, как гражданским браком"37.

Таким образом, "сложные токи связи" шли не только от конкретных человеческих судеб к роману, написанному Н. Г. Чернышевским, но и "от романа к жизни"38. Однако в реальной жизни все было значительно сложнее и драматичнее, чем в романе "Что делать?". Когда А. И. Герцен несколькими годами ранее, еще при жизни Н. Л. Герцен, переживал собственную семейную драму, он высмеивал как идеалистические, романтические бредни мечты об идиллии втроем немецкого поэта Г. Гервега, увлекшегося его женой. Трудно поверить, чтобы не страдали Шелгунов или Чернышевский, последовательно претворяя в жизнь свои теории о любви и браке.

О "докторах", "братьях", "консервах"

В официальном отзыве цензора О. Л. Пржецлавского роман Чернышевского "Что делать?" был квалифицирован "аморальным, отрицающим христианскую идею брака" и проповедующим вместо нее "чистый разврат". Против П. А. Бибикова, ответившего цензору ("Ревность животных. По поводу неслыханного поступка Веры Павловны Лопуховой"), было возбуждено судебное преследование по обвинению в "порицании начал брачного союза", и особое присутствие Санкт-Петербургской уголовной палаты приговорило его к аресту на гауптвахте на семь дней^39 .

Позднее, уже в 900-х годах, Г. В. Плеханов, защищая Н. Г. Чернышевского от обвинений в "эмансипации плоти", писал: "Нет ничего нелепее и лицемернее этого обвинения!... Его роман проповедует, наоборот, эмансипацию человеческого духа, человеческого разума"40.

Приходится только поражаться, как резко расходились в оценке женского равноправия и свободы чувства сторонники новой морали (эмансипация разума!) и их враги. Волноваться, однако, было из-за чего: вслед за Верой Павловной Лопуховой в романе, Марией Александровной Обручевой и ей подобными в жизни появлялось все больше женщин, которые собственным примером утверждали новые нравственные нормы. "Фиктивные браки с целью освобождения генеральских и купеческих дочек из-под ига семейного деспотизма в подражание Лопухову и Вере Павловне сделались обыденным явлением жизни",- утверждал современник^41.

Действительно, таких примеров известно немало.

Руководители студенческих волнений начала 60-х годов в Петербурге Е. Михаэлис и К. Ген, сосланные в Петрозаводск, сделали там неудавшуюся попытку похитить и обвенчать дочь местного чиновника, что только ужесточило их наказание^42.

Князь А. С. Голицын, товарищ В. О. Ковалевского по училищу правоведения, участник революционных кружков 60-х годов, пошел на фиктивный брак с Варварой Александровной Зайцевой, для того чтобы дать ей возможность получить заграничный паспорт и тут же уехать вместе с матерью из-под бдительного полицейского надзора.

В. О. Ковалевский еще в качестве "доктора" -фиктивного жениха-писал 24 июля 1867 г. своей невесте Софье Васильевне Корвин-Круковской: "В Петербурге, конечно, первым моим делом будет производство по вашему поручению смотра и отобрания более годных экземпляров для приготовления консервов (фиктивная семья в терминологии шестидесятников.-Э. П.); посмотрим каково-то удастся этот новый продукт, хотя, впрочем, у нас спрос на него уже обеспечен"43. Речь шла о подыскании фиктивных женихов для старшей Корвин-Круковской - Анны Васильевны и ее подруги - А. Евреиновой.

С. В. Ковалевская, уверовавшая на собственном опыте в благодетельные возможности фиктивного брака, едва приехав в Петербург в 1868 г., старалась вместе с "братом". Одним из кандидатов наметили Сеченова, считавшегося формально холостым. Юная Ковалевская была в полном негодовании от сопротивления М. Л. Обручевой - гражданской жены Сеченова "О Сеченове нельзя и думать,- сообщала она сестре осенью 1868 г.- Ты не поверишь, как тяжело мне с Марией Александровной. Она положительно не желает этого исхода и очевидно избегает даже каждого намека на это и не допускает и мысли, что они могут быть нам полезны"44.

При всем энтузиазме Ковалевской, несмотря на ее неопытность и совсем юные годы, ее тревожили неясные сомнения. "Во всей моей теперешней жизни, несмотря на ее кажущуюся полноту и логичность, есть все-таки какая-то фальшивая нота,- писала она сестре Анне 29 сентября 1868 г.- Брат очень милый, хороший, славный, и я искренно приказана к нему... Ты не поверишь, как он заботится обо мне, ухаживает за мной и готов подчинить все свой желания и прихоти моим. Мне ужасно совестно так много быть ему обязанной; я люблю его действительно от всей души, но немножко как меньшего брата"45. (Кстати, "меньший брат" был старше жены на восемь лет). И еще-запись Л. П. Шелгуновой о том, что влюбленный Ковалевский был трагически несчастен...46

Конечно, С. В. Ковалевская была многим обязана своему фиктивному мужу. Прежде всего, он освободил ее от власти отца, взгляды которого на женскую эмансипацию никак не соответствовали представлениям дочерей (например, пишущая женщина являлась для него "олицетворением всякой мерзости")47. В. О. Ковалевский, участник революционных кружков 60-х годов, польского восстания 1863 г., солдат гарибальдийского отряда, связанный с Герценом и широко осведомленный об освободительном движении той поры, к тому же кронный ученый, ввел свою жену в круг новых людей, обуреваемых идеями служения обществу, народу, науке. Вместе они поехали учиться за границу.

Но "фальшивая нота" не просто существовала, но и мешала жить. В 1869 г. в Гейдельберге едва началось сближение (по свидетельству Ю. Лермонтовой, жившей вместе с Ковалевскими), как приехавшие туда и поселившиеся в той же квартире две Анны - Корвин-Круковская и Евреинова-помешали этому, полагая, что "раз брак фиктивный, Ковалевскому не следует придавать своим отношениям к Софе слишком интимный характер"48. Ковалевский оставил квартиру, а затем и Гейдельберг. Начались поездки из города в город, мучительные встречи, выяснение отношений. С осени 1871 г. все чаще слышались жалобы Владимира Онуфриевича на ложность положения, созданного фиктивным браком. Это же тяготило и жену. Наконец в 1874 г., после их возвращения на родину, фиктивный брак стал фактическим. В 1878 г. у Ковалевских родилась дочь. Но в 1881 г. Софья Васильевна опять уехала за границу, в Берлин. И снова начались тяжелые отношения с Ковалевским (в 1883 г. он покончил жизнь самоубийством) .

Конечно, пример Ковалевских не типичен, это особый случай, соединивший две неповторимые индивидуальности, слишком самобытные и различные для того, чтобы сосуществовать в обыкновенной семье. Больше того, здесь фиктивный брак в целом пошел во благо, на пользу науке, получившей талантливого математика-женщину. Но разумеется, "консервы" были продуктом на крайний случай. Это понимали уже и те люди, которые их придумали и претворяли в жизнь. "Фиктивный брак был, конечно, мерой отчаянной,- писал Н. В. Шелгунов.- Он являлся последним средством для выхода, когда не оставалось никаких других средств. Конечно, он был явлением ненормальным, но ведь и порядок, вызвавший его, был тоже ненормальным..."49

Вступление женщины в фиктивный брак было уже само по себе смелым гражданским поступком. В основе же такого решения лежали, как правило, самые благородные помышления: освободиться от семейного ига для того, чтобы служить народу. В дальнейшем пути раскрепощенных женщин расходились в зависимости от понимания каждой из них этого служения. Для одних цель - знания, чтобы сказать свое слово в науке или стать просветительницей народа. Но более логичен и распространен был другой путь, когда борьба с семейным деспотизмом прямо приводила женщин в революцию.

В. А. Зайцева, например, 17-летней девушкой приехала к брату в Москву в 1862 г., а затем переехала в Петербург. Брат-известный публицист "Русского слова" Варфоломей Зайцев - сразу ввел ее в круг революционно настроенной молодежи. Результаты общения с семьей Михаэлисов, с Шелгуновыми, В. Слепцовым, Д. Писаревым, В. Ковалевским и другими новыми людьми не могли не сказаться на развитии умной, думающей и энергичной девушки. Сохранилась неопубликованная статья В. А. Зайцевой той поры.

"Наши женщины на поприще деятельности", по которой можно судить об осознании автором унизительной роли женщины в русском обществе: "На нас еще слишком много старой грязи, и мы вырастаем на слишком нездоровой почве Глупова, и привычка слишком еще связывает нас с обычаями родного города. Но нельзя не радоваться тому, что мы почувствовали всю срамоту, всю безнравственность своего холопского положения, в наших головах проснулось какое-то смутное чувство недовольства им"50

В 1863 г. В. Л. Зайцева была привлечена но делу И. Андрущенко. Она обвинялась в причастности к "Земле и воле" и в организации побега из тюрьмы Ивана Кельсиева. При обыске в ее доме обнаружили фотографии Герцена, Огарева, Натальи Корсини и других подозрительных для властей лиц. И хотя следствие не доказало ее вину, а суд оправдал, над Варварой Александровной и ее матерью был установлен негласный бдительный надзор. Тогда, как уже указывалось, она решилась на фиктивный брак с Л. С. Голицыным и в середине 60-х годов уехала за границу, где стала гражданской женой врача и этнографа Павла Ивановича Якоби, принадлежавшего к радикальным кружкам 60-70-х годов.

Политические процессы 1870-х годов показали десятки фиктивных жен и мужей. Иногда это была революционная конспирация, но бывало и так, как у Веры Павловны с Лопуховым: брак фиктивный становился фактическим.

Широко известный, можно сказать, хрестоматийный факт - судьба Ларисы (Сони) Чемодановой, описанная в воспоминаниях ее мужа С. С. Синегуба. Здесь все было очень характерно. Прежде всего, личность освободителя дочери сельского священника Чемоданова; он видный революционер 70-х годов, чайковец. В задачи кружка чайковцев как раз включалось "освобождение людей, страдавших за свои убеждения, от ссылки, тюрьмы и домашнего гнета, лишавших то или другое лицо возможности служить народному делу"51. Поэтому Синегуб считал своим революционным долгом освободить от семейного деспотизма совсем незнакомую ему девушку, блестяще кончившую Вятское епархиальное училище и мечтавшую, как стало известно в Петербурге, "служить народу". Старший брат Синегуба, сам семейный человек, также готовился вызволить из семенной неволи другую девушку, устроив ей побег из дому.

"Жениха" собирали в дорогу всей коммуной, в которой жил Синегуб (трое мужчин и две женщины), и с помощью другой, чисто женской коммуны: для "богатого жениха" нужны были крахмальные сорочки, ботинки, галстук-все вплоть до золотой цепочки для часов. Понятно, что все это приходилось с трудом добывать где-то на стороне.

Не менее характерно, что после свадьбы, когда Лариса приехала в Петербург и также стала жить в коммуне, Синегуб, влюбившийся в "невесту" с первого взгляда, не считал возможным объявить ей о своей любви. "Это было бы преступлением,- считал он,- посягательством с моей стороны на ее свободу, так как я был ее законный муж" 52. "Невесте" тогда было 16 с половиной лет, а жениху - 21 год. Фиктивная жена сама призналась мужу в любви. В то время они вместе занимались пропагандой в Тверской губернии. Вскоре пропагандистов выжили из деревни, и они вернулись в Петербург, где вели пропаганду среди рабочих вплоть до ареста С. С. Синегуба в ноябре 1873 г. По окончании "процесса 193-х" Лариса Васильевна поехала за осужденным мужем в Сибирь, где пережила его смерть (в 1907 г.) и умерла через 16 лет после этого в Томске.

Другой пример претворения в жизнь теории Чернышевского - фиктивный брак Рогачевых, также ставший фактическим. В 1873 г. под влиянием известного народника Дмитрия Рогачева, который вел революционную пропаганду на своей родине в Орле, дочь надворного советника гимназистка Вера Карпова решила посвятить жизнь освобождению народа. Рогачев помог ей уйти из дома, вступив в фиктивный брак. Молодые поехали в Москву, где Вера Рогачева сблизилась с долгушинцами. Для того чтобы вести революционную пропаганду среди рабочих, она в 1874 г. поступила работницей на Охтенскую прядильную фабрику, а после неудачи уехала в деревню, в Витебскую губернию, а затем под Киев. Ее попытки работы в народе кончились арестом осенью того же года и заключением в Петропавловской крепости. Вместе с мужем В. Рогачева судилась по "процессу 193-х", но в отличие от него была оправдана. Д. М. Рогачева, приговоренного к каторге, отправили в Сибирь. Вера после некоторых колебаний решила следовать за мужем, однако ее как политически неблагонадежную выслали в Вологодскую губернию. Только в 1881 г., после неоднократных просьб, она получила разрешение поехать к мужу на Карийскую каторгу. Совместная жизнь оказалась недолгой: в 1884 г. Д. Рогаче", отличавшийся когда-то богатырским здоровьем, скончался в возрасте 33 лет^53.

Лариса Чемоданова и Вера Карпова, решившиеся на фиктивный брак, на своем примере показали, что женщина может стать не только любимой женой, но и товарищем мужа в труде и борьбе. Так на новом витке освободительного движения претворялись в жизнь идеи Чернышевского 1860-х годов. Мечты М. Л. Михайлова, воплощенные им на страницах его последнего романа^54 (мужчина и женщина должны жить, работать и бороться вместе или вместе погибнуть), становились реальностью.

А как же складывалась жизнь женщин, фиктивные браки которых не становились фактическими? Такие браки, чаще всего, тут же распадались, но в дальнейшем нередко приносила неразрешимые трудности и осложнения, например в тех случаях, когда возникала потребность выйти замуж не "по принципу", а по сердечной склонности, по любви и местонахождение фиктивного мужа не было известно.

Л. Пантелеев, вернувшийся в Петербург из ссылки в 1874 г., был поражен происшедшими изменениями в семейном строе интеллигенции: "Мой товарищ разошелся с своей первой женой и сожительствовал с особой, которая в свою очередь покинула своего прежнего мужа. За обедом, однако, присутствовала и прежняя жена моего товарища вместе со своим новым мужем... Это, конечно, было утешительно видеть; но, прислушиваясь к говору детей... я не мог уяснить себе - кто из них и от какой комбинации происходит...

Мне эти дети потом часто вспоминались. Какая будет их судьба? Тем более, что и новые семейные комбинации их родителей по недолгому времени оказались неустойчивыми, их сменили другие"5.

Происходившая сексуальная революция несла в себе немало отрицательных последствий. Распространение гражданских и особенно фиктивных браков неизбежно должно было сказаться на моральной атмосфере общества. Легкость решения семейных проблем оказывалась на руку людям, вкладывавшим примитивно-утилитарный смысл в идейное понятие "свобода любой". В целом же шел процесс размывания одной из основных социальных ячеек общества - семьи, имевшей глубокие экономические основы.

Неудивительно поэтому, что вопросы любой, семьи, брака, органично включавшиеся я проблему женской эмансипации, стали предметом не просто оживленного, но даже ожесточенного обсуждения в печати и в обществе. "Символ веры" нового поколения - роман "Что делать?"-вызвал поток антинигилистической литературы, не иссякавший десятилетие. "Взбаламученное море" А. Ф. Писемского, "Некуда" Н. С. Лескова, "Панургово стадо" В. В. Крестовского наряду с множеством других, менее известных и талантливых произведений выставляли объектом осмеяния женскую эмансипацию.

В 1866 г. на сцене Александрийского театра в Петербурге была поставлена комедия Н. И. Чернявского "Гражданский брак", с большим одобрением встреченная цензурой в литераторами - противниками подобных новаций в семейных делах. "Несостоятельность и уродливость возникших в последнее время в нигилистических кружках теорий гражданского брака выставлены рельефно и с талантом, как с теоретической, так и с практической стороны. По сему представление этой пьесы на сцене может быть весьма полезно",- считало цензурное ведомство^56.

С ним солидаризировался Н. С. Лесков, выступивший с рецензией на пьесу Чернявского в "Отечественных записках": "Велико или не велико теперь число людей, признающих петербургский гражданский брак, но все-таки люди эти вредны и жертв их учения в наше время немало, а потому пьесу Чернявского нельзя не признать весьма благонамеренной; это первая попытка послужить со сцены "открытию глаз", быть может, не одной готовой погибнуть овце великого стада"57.

Комедия Чернявского несколько раз переиздавалась. И таких пьес, хотя, может быть, менее талантливых, писалось тогда множество. "Передовые женщины", "Жених-нигилист, или Миллион двести тысяч наследства", "Нигилисты в домашнем быту" и др.

Вопросы любви, семьи, брака, будущего русской женщины были настолько серьезны, что мимо них не мог пройти ни один большой художник слова. И в лагере противников Чернышевского оказались такие мыслители, как Н. С. Лесков, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой.

Последовательно проводил свою линию Н. С. Лесков-убежденный враг женской эмансипации: "Нам добрые жены и добрые матери нужны. В них нуждается Россия более, чем в гениальных министрах и генералах. Наша страна такова, что она семьею крепка; наши нравы таковы, что мы чтим женщину более всего хорошую семьянинку, и от этого идеала наш истинный русский человек не отступится"58.

В эти же годы Ф. М. Достоевский, неоднократно пародировавший эмансипированных женщин и их образ жизни (вспомним хотя бы рассказ "Крокодил", где многие увидели семью Чернышевских, а в "Бесах" - семью Виргинских и т. д.), создал образ Сони Мармеладовой, сильной совсем другими качествами, чем женщины Чернышевского, - долготерпением, состраданием, мученичеством.

Для Л. Н. Толстого женская эмансипация стала не только объектом художественного изображения, ни и предметом теоретических размышлений. Интерес к женскому вопросу привел его еще в 1856 г. к замыслу сатирических комедий "Дядюшкино благословение" и "Свободная любовь", которые, однако, не были написаны. В сохранившихся фрагментах две центральные фигуры- "эмансипированная женщина", поклонница Жорж Санд, увлеченная идеями о нравах женщин и свободной любви, и противостоящая ей наивная и чистая провинциальная девушка. По предположению исследователей, прообразом первой послужила Авдотья Панаева-главная женская фигура в кругу "Современника" и типичная "эмансипе". Толстого же отличала резкая направленность против увлечения идеями женской эмансипации, против ненавистного ему "жоржсандизма"59.

В 1863-1864 гг. Л. Н. Толстой создал комедию-фарс "Зараженное семейство". В письме к сестре, М. Н. Толстой, он сообщал, что она написана в "насмешку эмансипации женщин и так называемых нигилистов". Исследователи с полным основанием считают ее не посредственным откликом на "Что делать?" и даже находят прямые аналогии с романом Чернышевского. Пьеса вызвала резкое возмущение присутствовавшего на ее чтении А.Н. Островского. "Это безобразие, - писал он Некрасову 7 марта 1864 г., - что у меня положительно завяли уши от его чтения"60.

Таким образом, идеи Л. Н. Толстого по женскому вопросу сложились уже в 60-е годы, а наиболее законченное выражение его мысли получили в эпилоге "Войны и мира" и в "Анне Карениной". Эпилог "Войны и мира" (его пространная редакция) был напечатан им как особое философское рассуждение "О браке и призвании женщины" в 1868 г.61 "Вся неразрешимая сложность таинственного вопроса о браке...- считал Л. Толстой,- заключается в том же, в чем заключается сложность вопроса питания человека, который хочет за один раз съесть два или 10 обедов... Тот, кто захочет жениться на двух и трех, не будет иметь ни одной семьи. Результат брака-дети. Детям в нравственном мире, как воздух и тепло в физическом, необходимо влияние отца и матери, живущих в единстве согласия семьи. Единства и согласия семьи не может быть при двух или трех матерях и отцах". Что же касается женского призвания, великий писатель был твердо убежден, что "женщина тем лучше, чем больше она отбросила личных стремлений для положения себя и материнском призвании"62.

Известно, что Лев Толстой любил рассказ А. П. Чехова "Душечка". Его он прочел по-своему и воспринял "душечку" как воплощение "того высшего, лучшего и наиболее приближающего человека к богу дела,- дела любви, дела полного отдания себя тому, кого любишь, которое так хорошо и естественно делали, делают и будут делать хорошие женщины"63. Эту свою мысль Лев Николаевич развивал неоднократно. По воспоминаниям А. Б. Гольденвейзера, он говорил ему: "Современное путаное мировоззрение считает устарелою, отжившею способность женщины отдаваться всем существом любви,- а это ее драгоценнейшая, лучшая черта и ее истинное назначение, а никак не сходки, курсы, революции и т. д."64.

Естественно, что новые женщины, мечтавшие освободиться от домашнего плена и как раз стремившиеся к "сходкам, курсам, революции" и другим проявлениям общественной жизни, не могли воспринять мысли Толстого о женском предназначении.

А вопрос о том, "надо ли перегибать палку", оставался открытым...

Глава четвертая

ПРОТЕСТ И ПЕРЕЛОМ

"Старшие сестры"

Провозглашение идеи равенства и свободы женщины, как и попытки претворения ее в жизнь, предпринимались в России и до 60-х годов XIX в. Уже в 30-40-е годы отдельные передовые женщины вели борьбу за личную свободу, за освобождение из-под родительской опеки или ига.

По существу предтечами женщин нового тина были участницы московского кружка А. И. Герцена, в который входили наряду с мужчинами Наталья Александровна Герцен (жена Александра Ивановича), Елизавета Богдановна Грановская, Мария Федоровна Корш, Татьяна Алексеевна Астракова и др. Они активно включились в духовную жизнь окружавших их выдающихся мыслителей, ученых, литераторов, участвовали в общественно-политических спорах и дискуссиях, бывших до того мужской привилегией. Л. И. Герцен в "Былом и думах"о собраниях кружка в его московском доме писал:

"Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и угнанное, споры обобщали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием всех"1.

Каждая из женщин герценовского круга была личностью, индивидуальностью. Наталья Александровна Герцен - натура незаурядная, запечатлевшаяся в памяти близких людей как "поэтический идеал, исполненный любви и скорби"2. Мария Каспаровна Эри (в замужестве Рейхель) в дальнейшем стала незаменимой помощницей Герцена в делах Вольной печати. Т. А. Астракова, ближайшая подруга жены Герцена, разделяла его убеждения и не порвала с ним, когда он оказался в эмиграции. Она стала посредником между Вольной печатью и Россией^3. Ио словам современницы начала 50-х годов, Астракова "курила трубку с очень длинным чубуком и любила говорить о правах женщин, требуя для них доступа к науке и другой деятельности и равноправия с мужчинами.

В то время суждения ее казались очень новы и оригинальны, хотя и не всеми признавались справедливыми"4. Татьяна Петровна Пассек, "корчевская кузина" Л. И. Герцена, выросшая вместе с Герценом и ставшая женой его друга, в конце своей жизни написала воспоминания "Из дальних лет", где запечатлены важные факты из жизни Герцена и его окружения^5.

Буржуазные преобразования в стране середины XIX в., революционный дух освобождения в демократически настроенной среде породили осознанное женское движение. А. И. Герцен, анализируя переход от отдельных попыток личного освобождения к массовому движению за женское равноправие, считал его "настоящим, сознательным протестом, протестом и переломом". "Ce n'est pas une emeute, c'est une revolution*"6.

Женское движение в те годы не было политически или идеологически оформленным, в нем отсутствовала какая бы то ни было программа. Однако при отсутствии четкой политической платформы выявлялась вполне определенная социальная направленность движения - антифеодальная и демократическая,- благодаря которой оно органично включалось в общероссийское русло демократической борьбы против самодержавия и крепостничества.

Круг участниц женского движения ограничивался представительницами дворянского сословия и разночинной среды, что и определяло его цели: экономическая самостоятельность и независимость же, равное с мужчинами право на труд и образование, в том числе и высшее, равноправное положение в семье и быту.

Среди поборниц женского равноправия оказались женщины, совсем разные по социальному положению и воззрениям. Преобладали представительницы демократической интеллигенции, жившие трудовыми доходами: М. В. Трубникова, Е. И. Конради и другие женщины из привилегированных сословий. Среди лидеров была и аристократка А. П. Философова. Они вместе составляли умеренное направление. На другом полюсе - радикально настроенная молодежь, нигилистки. Объединяющими элементами этих разнородных сил были критический подход к существующей действительности и идеи общего дела.

В дальнейшем с развитием и углублением движения, когда речь пойдет не просто о равноправии с мужчиной, но о гражданских и политических правах, начнется неизбежное размежевание, выяснится разность конечных целей женщин, выступавших сообща за свою эмансипацию, а женское движение сольется с общим потоком освободительной борьбы.

П. А. Кропоткин в "Записках революционера" В качестве одной из характерных черт женского движения в России отмечал (и отмечал с похвалой) отсутствие "пропасти" между поколениями "старших и младших сестер": "Те женщины, которые были первыми инициаторами движения, никогда не порывали потом связи с младшими сестрами даже тогда, когда последние ушли гораздо дальше вперед и стали придерживаться крайних взглядов. Они преследовали свои цели в высших сферах, они держались в стороне от всяких политических агитаций, но они никогда не забывали, что сила движения в массе более молодых женщин, большая часть которых примкнула впоследствии к революционным кружкам. Эти вожаки женского движения были олицетворением корректности; я считал их даже слишком корректными; но они не порывали с молодыми студентками, типичными нигилистками по внешности: стрижеными, без кринолинов, щеголявшими демократическими замашками. От этой молодежи вожаки держались немного в стороне; иногда даже отношения обострялись; но они никогда не отрекались от своих младших сестер - великое дело, скажу я,- во время тогдашних безумных преследований"7.

Женское движение в России вызревало под явным влиянием не только революционных процессов и социалистических учении, но и западно-европейского феминизма. Особая роль здесь принадлежала Женни Д'Эрикур-доктору медицины, автору книги "Освобожденная женщина", вышедшей в Париже в 1860 г. и получившей широкое распространение. Парижский кружок Эрикур оказал сильное влияние и на М. Л. Михайлова во время его заграничного путешествия с Шелгуновыми: его первые статьи по женскому вопросу - результат этого влияния. Однако женское движение в России с ярко выраженной антифеодальной и демократической направленностью выходило за рамки европейского феминизма, было значительно шире и глубже.

В Западной Европе в первых рядах знаменосцев женской эмансипации выступили сами женщины (вспомним, например, жоржсандизм). В условиях самодержавной России, при гражданской незрелости, неразвитости женщин идейными вдохновителями женского движения выступили мужчины. Однако едва идея об эмансипации вызрела и оформилась, ее подхватили, наполнили активным содержанием и действием женщины, ставшие се инициативными проводниками в жизнь. П. А. Кропоткин свидетельствовал: в передовых "женских кругах пульс жизни бился сильно и часто представлял резкую противоположность тому, что я видел в других сферах... Без сомнения, то было великое движение, изумительное по своим результатам (Кропоткин имел в виду, прежде всего, открытие Высших женских курсов.-Э. П.) и крайне поучительное вообще. Победа была одержана благодаря той преданности народному делу, которую проявили женщины... Они в буквальном смысле слова завоевали свои права"8.

У истоков женского движения в России - три замечательные женщины: М. В. Трубникова, Н. В. Стасова, Л. П. Философова. Современниками они воспринимались как "триумвират", составленный из трех очень разных, но крепко связанных и взаимообогащающих личностей. Именно их имена подразумевал Кропоткин, характеризуя аполитических вожаков, имеющих мужество не отвернуться от крайнего крыла своей собственной партии". Он объяснял это тем, что женские лидеры не желали занять привилегированного положения ни в обществе, ни в государстве, и симпатии их были на стороне народа^9. Показательно, что в поисках прототипов "особенных людей". Придуманных Н. Г. Чернышевским, исследователи обращаются к личностям Трубниковой и Стасовой^10. Их жизнь была неразрывна с женским движением, а общественная деятельность, связанная с созданием воскресных школ, производственных ассоциаций, с борьбой за высшее образование для женщин, стала его органической частью. Но прежде чем говорись об этой деятельности, о практических попытках "объявить права женщин", представим портреты "вожаков" женского движения - "старших сестер".

МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА ТРУБНИКОВА

(1835-1897 гг.)

Она родилась в Сибири, в Петровском заводе, гдр ее отец декабрист С. П. Ивашев отбывал каторгу. В 1839 г. счастливый отец писал о дочери родным:

"С каждым днем становится вес прелестнее, резвее и грациознее и уже теперь обещает много утешений в будущем"11.

Тогда еще Ивашев не знал, что ни у него, ни у его жены Камиллы никакого будущего нет: их вскоре не стало. Троих сирот в 1841 г, привезли на попечение тетки в Симбирское имение и записали в купеческое сословие. Вплоть до 1856 г. (до амнистии декабристов) детей Ивашевых именовали Васильевыми. Несмотря на все эти перипетии, они получили прекрасное образование и воспитание в семье сестры отца - княгини Е. П. Хованской. В этой просвещенной помещичьей семье кроме пятерых детей Хованских воспитывалось семь племянников и племянниц, которых приучили к книгам, серьезному чтению, обучали не только литературе, иностранным языкам и истории, но даже философии и естествознанию. Для этого существовал целый штат гувернанток и учителей. Но важнее образования были идеи гуманизма, товарищества, внушавшиеся детям, а также культ декабристов, беспредельное уважение к В. П. Ивашеву и его товарищам, бережное хранение всех бумаг, писем погибшего декабриста.

О нравах семьи Хованских говорит и такой факт. Когда в 1848 г. в Поволжье разразилась холера, княгиня не только сама посещала больных, раздавая им лекарства и еду, но и брала с собой старших детей, в том числе и 13-летнюю племянницу Машу. Такие уроки не прошли даром. Через много лет Вера Черкесова, младшая сестра Марии Васильевны, на вопрос, какой след остался в ее душе от крепостного права, ответила: "По правде сказать, никакого. У моей тетки крепостных не притесняли, и мы с сестрой просто этого не замечали".

В 1854 г. 19-летняя Маша Ивашева вышла замуж за молодого преуспевающего чиновника К. В. Трубникова, пленившего невесту "главным образом своим либерализмом и цитатами из Герцена"13. Крестницу благословил декабрист Николай Басаргин. С 1855 г., уже в Петербурге, началась для нее новая жизнь.

Богатый дом, поставленный на широкую ногу, стал местом сбора передовой молодежи: двоюродные братья Трубниковой - Ермоловы и Головинские - ввели в него своих товарищей, бывших соучеников по Александровскому лицею, среди которых были братья Серно-Соловьевичи, А. А. Черкесов (будущий муж Веры), И. И. Шамшин, Л. А. Рихтер, А. А. Сабуров. Все это были "самые интеллигентные представители тогдашнего петербургского общества"14.

Лицеисты-александровцы были не только интеллигентны, начитанны, образованны. Как известно. Александровский лицей был "кузницей кадров" освободительного движения 1860-х годов. Не случайно, поэтому в круг чтения 20-летней Марии входила такая литература, как книги Герцена, Сен-Симона и других социалистов-утопистов, Мишле, Прудона. Лассаля, Луи Блана.

Вся атмосфера дома, вспоминала дочь Трубниковых Ольга, была пропитана "идеями свободы, равенства и братства, и имена тогдашних борцов за них, каковы Чернышевский, Михайлов, были знакомы мне с детства, а братьев Серно-Соловьевичей мы знали как своих"15. Культ декабристов поддерживался благоговейными рассказами о 14 декабря, рассматриванием старых альбомов, благодаря чему всех декабристов дети знали в лицо.

Личное знакомство Трубниковой с Н. Г. Чернышевским было вполне возможно через посредство Серно-Соловьевичей или Шамшина. Косвенным подтверждением этого может быть близость М. В. Трубниковой к кузену Чернышевского - А. II. Пыпину, в доме которого в 1873 г. впервые встретил ее как завсегдатая М. А. Веневитинов, оставивший воспоминания о знакомстве с Трубниковой - хранительницей семейного архива Ивашевых, Мария Васильевна показала Веневитинову, интересовавшемуся судьбой декабриста, альбом отца, его портрет в мундире пажеского корпуса, портрет матери и "рассказала о своих родителях многие любопытные подробности". "Судьбы их так любопытны,- заключал свой рассказ Веневитинов,- что прямо просятся под перо"16.

Своим человеком в доме Трубниковых был Н. Л, Серно-Соловьевич, особенно дружный с младшей сестрой Верой, жившей в семье сестры до замужества.

Ей Николай Александрович передал накануне ареста 7 июля 1862 г. сверток процентных бумаг и денег, ейодной он писал из сибирского заточения, ей, адресовано и его последнее письмо, скопированное Марией Васильевной. "Живите жизнью настоящей, а не дремотным прозябанием"17,- завещал революционер. Вера Ивашева впоследствии стала женой А. А. Черкесова, лицейского друга Н. А. Серно-Соловьевича, ближайшего его сподвижника, члена "Земли и воли", который после ареста Николая Александровича продолжил его книжное дело.

С первых же лет водворения в Петербурге сестры Ивашевы сообща повели борьбу с предрассудками, укоренившимися в их окружении. Им был свойственен демократизм и сердечное отношение к людям независимо от их социального положения. Хотя их дом был богатым, не редкость в нем были гости в пледах и нигилистических балахонах. Незамужняя Вера вопреки неписаным законам ходила по улице одна, ездила на извозчике, не пользуясь каретой. Но главное, что отличало сестер,- трудовой образ жизни при полной материальной обеспеченности. К. В. Трубников основал "Журнал для акционеров", а с 1861г. - газету "Биржевые ведомости", редактором и издателем которой был до 1874 г. Его жена вместе с сестрой помогали ему: делали переводы, вели различные хозяйственные дела, кассу и бухгалтерию. Труд-характерная деталь в поведении новых женщин.

Мария Васильевна, молодая, умная, редкостно для женщин той норы образованная, обладала обаянием, привлекала искренностью, честностью, широтой взглядов. Ее дом быстро обрастал друзьями и знакомыми. Вслед за "лицеистами" в кружок Трубниковой влились Надежда Васильевна Стасова с братьями Владимиром и Дмитрием. Знакомство, вскоре перешедшее в тесную дружбу, состоялось в 1859 г. С тех нор при всей широте интересов М. В. Трубниковой главным в ее жизни стал женский вопрос. Вокруг нее - лидера - сплачивались соратницы, посвятившие жизнь женской эмансипации. Кроме них в доме частыми гостями были представители петербургской профессуры Бекетов, Сеченов, Энгельгардт, поддерживавшие стремление женщин к знаниям, образованию, самостоятельности. Трубникова - прирожденный общественный деятель, необычайно энергичный и инициативный. Ее соратницы единодушно свидетельствовали о том, что "первый импульс во всех начинаниях" исходил именно от Марий Васильевны, которая являлась нервным центром, сплачивавшим самые разнородные элементы и все приводившим в движение.

М. В. Трубникова была инициатором "Общества дешевых квартир"-одного из первых практических дел участниц женского движения, приведших через несколько лет к созданию первой и единственной в стране Женской издательской артели. Мысль об организации ассоциации также принадлежала Трубниковой, как, впрочем, и практическая реализация идеи.

Проблемы женского труда были органично связаны с вопросами образования женщин. И здесь Трубникова выступила лидером, возглавив борьбу за высшее образование для женщин, увенчавшуюся, в конце концов, открытием Высших женских курсов.

Все начинания М. В. Трубниковой и руководимого ею кружка женщин были новшествами, не знали прецедентов, поэтому требовали не только ума, но и организаторского таланта, цельности и твердости характера. Мария Васильевна обладала всеми этими качествами и еще необыкновенным тактом, умением выслушивать, быстро схватывать мысль собеседника, что было чрезвычайно важно при неопытности женщин и высоком накале страстей вокруг решения женского вопроса. Потому-то Трубникову называли "добрым гением" женского движения, "Крейцбергом" - по имени известного тогда укротителя диких зверей.

М. В. Трубникова особенно привлекала к себе людей самоотверженностью и преданностью общему женскому делу. Н. В. Стасова, которая была на 13 лет старше ее, при первой же встрече почувствовала влияние Марии Васильевны. При всей разности характеров и образа жизни содружество этих двух личностей в "женских делах" оказалось прочным и плодотворным. Что же касается А. П. Философовой, несколько позже вошедшей в "триумвират", то она сама называла себя ученицей М. В. Трубниковой, давшей молодой богатой бездельнице "направление всей последующей жизни"19. Анна Павловна рассказывала Ольге Булановой-Трубниковой: "Твоя мама имела терпение читать со мной серьезные книги и толковать мне всякое слово". Дочь Марии Васильевны впоследствии опубликовала рассказ еще одной "ученицы" своей матери. Врач Трубниковой - муж богатой светской дамы Варвары Павловны Тарновской - однажды услышал вопрос пациентки: "Доктор, что делает ваша жена?"-"Выезжает, веселится".-"Пришлите ее ко мне". Так судьба В. П. Тарновской была решена, а женское движение получило одну из активнейших деятельниц^20.

"Великое дело нельзя делать злым путем",-любила повторять Мария Васильевна. Приведенные слова были ее жизненным кредо. Убежденный демократ, она испытывала жизненную потребность бороться за женское равноправие, но не признавала революционных методов борьбы. Она верила в силу слова, убеждения, просвещения. Однако логика освободительного движения часто приводила к смыканию разрешенной правительством деятельности с нелегальной работой. М. В. Трубникова и ее младшая сестра, всегда стоявшая рядом, оказывали немалые услуги нелегальным. Вначале это были революционеры-шестидесятники, прежде всего братья Серно-Соловьевичи. С замужеством Веры Васильевны связи сестер с революционным подпольем осуществлялись через Л. А. Черкесова и стали еще более тесными. Каждый раз, бывая за границей, Мария Васильевна встречалась там лидером молодой русской эмиграции Александром Серно-Соловьевичем, который знакомил ее с европейским рабочим движением, рассказывал об Интернационале. Его самоубийство явилось тяжким ударом для Трубниковой. Следующее революционное поколение - народники - не раз использовало квартиру М. В. Трубниковой для хранения запретной литературы, для явок. Здесь в разное время бывали Дмитрий Клеменц, Вера Фигнер, Софья Перовская, хотя Мария Васильевна принципиально не принимала насилия и повторяла террористам: "Великое дело нельзя делать злым путем".

Дочери Трубниковой, Ольга и Мария, пошли дальше матери. Еще гимназистками в доме В. В. Черкесовой они познакомились с Е. Д. Дубенской, привлекавшейся по "процессу 193-х". Началось чтение нелегальных книг, знакомство с революционерами, выполнение отдельных поручений. От укрытия запретных сочинений, оружия и самих подпольщиков путь естественно вел в революцию: Ольга стала членом молодой группы "Черный передел", в которой главную роль играл ее будущий муж А. П. Буланов. Рядом с сестрой была и Мария, вышедшая замуж за чернопередельца С. А. Вырубова.

Чем больше уходила Марии Васильевна в общественную деятельность, в "женский вопрос", тем ощутимее углублялись ее разногласия с мужем, наметившиеся уже вскоре после замужества. Жена - альтруистка, человек идейный и интеллигентный. Муж- беспринципный делец, предприниматель, который к тому же дома вел себя как деспот и самодур. К деятельности жены Трубников относился насмешливо, присоединяясь к мнению, бытовавшему в определенных кругах, что "Трубникова и Стасова принесли много вреда России"21.

Духовный разлад супругов кончился полным разрывом, оформленным в 1876 г. Мария Васильевна осталась с четырьмя дочерьми на руках, из которых старшая еще не кончила гимназии, без всяких средств к существованию: Трубников спустил на разных аферах состояние жены. Мария Васильевна оказалась вынужденной усиленно заняться переводами, зарабатывая на жизнь. К этому времени она была уже серьезно больна, больна психически. Ее преследовала навязчивая идея: добиться аудиенции у Александра II и вымолить прощение Чернышевскому^22. Разрыв с мужем, а затем обыски в доме, аресты дочерей усугубляли болезнь.

Оторванная от "женского дела" болезнью и расстоянием (Мария Васильевна с 1869 г. много времени проводила за границей, где лечилась), она не теряла к нему интереса. Трубникова устанавливала связи с женскими лидерами Англии, Франции, Швейцарии, с Женни Д'Эрикур, Андрэ Лео, Жозефиной Бутлер. Преисполненная оптимизма, она сообщала Н. В. Стасовой из Швейцарии 3 июля 1869 г.: "Вероятно, около 20 или 26 августа мы увидимся с г-жой Бутлер... Я непременно скреплю наш союз с английскими женщинами всевозможными узами: я вижу в этом сильную опору для будущего. Женское движение имеет за себя лучшие умы Европы... Если у нас будут препятствия и задержки, то все это-временное и преходящее. Успех Европы-лучший залог нашего успеха, и скоро, скоро, на нашем веку, женщинам откроются все пути науки, образования и прав". Ей, однако, ничего этого не суждено было увидеть: с 1881 г. началось медленное угасание. Сохранилось трагическое письмо

М. В. Трубниковой к Н. В. Стасовой, написанное 18 июля 1890 г.: "Друг вы мой, сказать ли вам правду; во мне подчас шевелится к вам зависть, вы до конца, как честный часовой, простоите с оружием в руках на страже общественных интересов. Я же десятый год - нет, чуть ли не двадцатый - живу для своей семейной ячейки. Похоронив прежние свои, лучшие человеческие стремления, сознавая, что бессильна побороть условия жизни, и, что всего хуже, не уверена в том, что если бы они изменились к лучшему, то есть, явились и досуг, и деньги, обеспечивающие право на досуг,- то всем этим я сумею воспользоваться. Ни голова по-прежнему работать не может, ни сил на умственную деятельность не хватает"23.

Прожив яркую, но трагическую жизнь, Мария Васильевна Трубникова умерла в 62 года, из которых только десять были отданы активной общественной деятельности: помощи нуждавшимся, женским собраниям, обсуждениям проектов трудоустройства женщин, выступлениям (в инициативных группах и печати) в поддержку высшего женского образования, воскресным школам и другим практическим актам идейного дела. Умерла она в сумасшедшем доме. Немногочисленные здравствовавшие к тому времени соратницы по женскому движению почтили ее память речами в женских обществах. Декабрьский номер журнала "Женское дело" за 1899 г. был полностью посвящен М. В. Трубниковой. "У нас скоро забывают своих замечательных людей, а тех, кто рано сошел со сцены общественной, и подавно,-писала П. С. Стасова, родственница Н. В. Стасовой.-Не будем неблагодарны к ее памяти, вспомним ее драгоценную личность, сотканную из любви, энергии и самоотвержения"24.

М. В. Трубникова пережила свое время. Десятилетия, последовавшие за шестидесятыми годами, требовали деятельниц совсем другого типа, поэтому трагический уход из жизни Марии Васильевны был в известном смысле закономерностью.

НАДЕЖДА ВАСИЛЬЕВНА СТАСОВА

(1822-1895 гг.)

Н. В. Стасова принадлежала к старшему поколению шестидесятниц. Ее активная деятельность началась в зрелом возрасте, после тяжелой личной драмы, приведшей к нервному заболеванию.

Пройдя черед это испытание, Надежда Васильевна, но ее словам, "начала сознавать, что если живешь, то надо действовать, и бесчестно предаваться только мысли о своем разбитом счастье"25. Но это был лишь импульс, непосредственный толчок, подготовленный жизнью и воспитанием в семье Стасовых, известных своей образованностью, интеллигентностью, демократическими убеждениями. Их дом современники называли "одним из умеренных центров"26.

Все члены семьи Стасовых стали активными общественными деятелями. Три брата - Александр, Владимир и Николай-в 1849 г. привлекались по делу петрашевцев. Дмитрий Васильевич Стасов известен как крупный юрист прогрессивных взглядов, связанный с представителями революционных кругов (в том числе с Н. Г. Чернышевским) и оказывавший им немалые услуги. Он получил особую популярность как защитник на многих политических процессах 70-х годов. Вокруг Владимира Васильевича - выдающегося критика - группировалась разночинская молодежь, увлекавшаяся искусством. С конца 50-х годов "стасовская группа" активно поддерживала женское движение.

Надежда Васильевна, дочь придворного архитектора, родилась в Царскосельском дворце, и ее восприемницей была императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра I. С детства она была окружена книгами, произведениями искусства. По воспоминаниям брата Владимира, с которым была особенно дружна, сестры "считали горькой обидой для себя и кровной несправедливостью, что братьев воспитывают и учат совсем иначе, чем их, и думали, что они тоже могли бы всему учиться, чему учатся братья, узнать все то, что они знают"27.

Сначала танцы и балы забавляли сестер. Но мало-помалу в них просыпались потребность в серьезной умственной работе, пристрастие к чтению - часто украдкой, ибо старшие больше всего боялись, чтобы из девушек - не дай бог! - не образовались "синие чулки".

Два тяжких потрясения перевернули жизнь Надежды Васильевны: любовная драма (отказ жениха от брака по настоянию его родителей) и смерть любимой сестры. Она заболела и уехала лечиться за границу.

Вернувшись в 1858 г. домой после длительного лечения Стасова попала в круговорот споров по женскому вопросу, чему способствовало и ее знакомство с М. В. Трубниковой. "Я оглянулась,-вспоминала она,- и всю свою любовь перенесла сначала на семью, а потом на общество. Вот и выходит, что все к лучшему. То же и мое несчастье. Для меня исчезло очарование семьи своей собственной. Я почувствовала любовь к всемирной семье. Это стало моим делом, я с ним и умру"28.

Так оно и было. По свидетельству людей, близко знавших Стасову, она для общего дела не щадила ни сил своих, ни здоровья^29. А дело это - прежде всего, женский вопрос, женское движение, одним из лидером которого стала Надежда Васильевна. Цель движения - помогать другим женщинам, уравнявшись в правах с мужчинами на учение и труд, получить образование, в том числе высшее, найти свое место в жизни, стать полезными обществу, обрести самостоятельность в семье и за ее пределами. К этому стремилась и Н. В. Стасова. Но прежде - самообразование: книги, лекции в университете Н. И. Костомарова и некоторых других профессоров. Когда же после студенческих волнений 1861 г. университет закрыли для женщин, у Стасовой появилась мысль об особом женском университете. И после его открытия в форме Бестужевских курсов Н. В. Стасова стала его фактическим директором^30.

Общественные интересы Надежды Васильевны стали в известной мере предметом внимания всей семьи, в первую очередь братьев Владимира и Дмитрия, жены последнего Полины Степановны*.

Н. В. Стасова представляла собой исключительную личность - по нравственной безупречности, доброте самоотверженности и бескорыстию. В многочисленных некрологах, появившихся после ее смерти, промелькнула фраза: "Это была счастливица из счастливиц".32 И это -о женщине, потерпевшей крушение в личной жизни, не имевшей собственной семьи, детей, мужа, что так важно для "слабого пола", "загнанного в любовь", по выражению Герцена.

А. П. Чехов в 1901 г. писал одному на своих корреспондентов: "Работать для науки и для общих идей - это-то и есть личное счастье"33. Н. В. Стасова, вероятно, думала так же и работала как раз "для общих идей", которые для нее выражались в женском равноправии с мужчинами. А так ли уж многие способны на полное самоотречение и бескорыстное служение людям, ничего не получая взамен, кроме собственного удовлетворения достигнутым, не рассчитывая на благодарность?

Е. А. Штакеншнейдер писала в своем дневнике в октябре 1868 г.: "Когда я повидалась с Надеждой Васильевной Стасовой и снова попала в мир деятельности и труда, мне стало ужасно грустно и стыдно прожитого лета и проживаемой зимы... А Надежда Васильевна? В лихорадке, с пылающими щеками, с руками как лед: до того слабая, что еле передвигает ноги, почти без голоса от слабости, целый день трудится, работает, хлопочет"34.

Познакомившись с М. В. Трубниковой, Н. В. Стасова стала не только ее единомышленницей, но и деятельной соратницей. "Общество дешевых квартир", организация женского труда, воскресные школы, борьба за высшее образование женщин - этапы женского движения, страницы освободительной борьбы в России. "Вот этим были наполнены все наши беседы, все наши соображения",- признавалась Надежда Васильевна^35. Добавим от себя: не только беседы и соображения заполняли жизнь и осчастливливали ее, но и реальные дела. Трубникова, Стасова, окружающие их женщины и словом влияли на других, и стремились на практике реализовать свои идеи. Далеко не все из задуманного удавалось сделать в условиях самодержавия, но важен был их пример бескорыстия и самоотвержения.

Умерла Надежда Васильевна не в собственной постели, как положено 73-летней старухе, а "на ходу", делая добрые дела,- в подъезде чужого дома, куда спешила на помощь. Брат Владимир издал в память о сестре книгу, которую, однако, не пустил в продажу, "а всю пожертвовал для раздачи бывшим слушательницам Высших женских курсов", справедливо полагая, что в книге о Н. В. Стасовой заключена "полная... история женского движения" в России^36.

АННА ПАВЛОВНА ФИЛОСОФОВА

(1837-1912 гг.)

В воспоминаниях А. И. Бенуа одна из глав посвящена дому Философовых и его обитателям: гимназист Бенуа "вошел в семью Философовых", сдружившись с их сыном Димой. Дом был веселым, непринужденным, в нем - много молодежи и по-настоящему "хороший тон". Анна Павловна в те годы приближалась к своему пятидесятилетию, у нее было девять детей и еще впереди то время, когда в имении Философовых - Богдановском - начнут собираться участники "Мира искусства" и хозяйка дома, воспитанная на идеалах 60-х годов, вступит в столкновение с сыном и его друзьями.

Вероятно, последним обстоятельством и объясняется ироничный тон воспоминаний Александра Бенуа об А. П. Философовой: "суетливость и вечная взволнованность", "вечная ее ажитация - смех, плач, возмущения, ликования" и т. п. Явно не по душе мемуаристу было н слишком ревностное отношение Анны Павловны к своему "служению" - вовлечение в него старшего сына Владимира и старшей дочери Марии, которым она "давала иногда и весьма рискованные поручения, заставляя их передавать, кому нужно, всякие подпольные инструкции и документы или укрывая и всячески спасая от полиции лиц, опаснейших для существующего порядка". Однако Бенуа не мог не отметить, что "мать Димы была поистине знаменитой на всю Россию дамой, и имя ее пользовалось чрезвычайной популярностью - особенно среди передовой интеллигенции"37.

Анна Павловна была родом из богатой дворянской семьи Дягилевых. Восемнадцати лет она по любви вышла замуж за крупного просвещенного чиновника В. Д. Философова, которому тогда было 36 лет. Молодая, богатая, она слыла к тому же одной из первых красавиц петербургского общества. Позднее Философова сравнивала себя в ту пору с "глупенькой, добренькой Полинькой Сакс". Любящий муж заботился о ее образовании, стараясь сделать из нее настоящую светскую даму, "Но мне было томно, все чего-то не хватало,- вспоминала Анна Павловна,- Жизнь "бабочки" меня не удовлетворяла. А я не понимала, в чем дело". Объяснила М. В. Трубникова, к кругу которой примкнула Философова. "С этого времени,- писала она,- моя участь была решена, я вся отдалась этому кружку и этой деятельности"38.

Философова удачно дополнила "триумвират": от образованной, интеллигентной Трубниковой исходила инициатива, планы, идеи; Стасова была прекрасной исполнительницей, скромной и трудолюбивой; Философова выступила в роли "волшебной феи", осуществляя как бы связь старой чиновничьей России с новой, нарождавшейся. Ее обширные знакомства в высших бюрократических кругах помогали устранять препятствия, через которые неизбежно проходило любое доброе начинание. Важная должность мужа, положение в свете в сочетании с красотой, обаянием личности самой Анны Павловны во многих случаях обеспечивали успех. Получить разрешение, достать средства, Организовать лотерею, провести концерт или вечер, сборы, с которых шли на "женское дело", никто не мог лучше Философовой.

60-70-е годы - расцвет общественной деятельности А. П. Философовой. Она-председатель "Общества дешевых квартир", потом распорядительница Владимирских-курсов. Следуя призыву Л. Н. Толстого, в 1873-1874 гг. Философова приняла активное участие в организации помощи голодающим крестьянам Самарской губернии, в собственной деревне открыла школу для крестьянских детей. Она - первый председатель комитета "Общества для доставления средств Высшим женским курсам". Анна Павловна не гнушалась ни крупных, ни мелких добрых дел: спасала от безнравственного отчима 13-летнюю девочку, поселив ее в своем доме; обеспечивала средствами бедную семью... "Добрейшим сердцем" называл ее Ф. М. Достоевский, часто бывавший в доме Философовой.

Анна Павловна была далека от революционных убеждений, однако хлопотала за арестованных студентов, о смягчении наказаний революционерам, передавала деньги для высылаемых, прятала на своей квартире нелегальную литературу. Молва связывала ее имя с побегом П. А. Кропоткина из тюрьмы в 1876 г, Сам революционер описал в воспоминаниях только "светлое видение"-красивую, незнакомую ему даму, навестившую арестанта в доме предварительного заключения. Анна Павловна громко радовалась побегу Кропоткина, как и оправданию судом присяжных Веры Засулич, хотя Ф. Ф. Трепов, в которого стреляла революционерка, бывал в доме Философовых и исполнял некоторые ее просьбы по "женским делам".

Философова не только писала мужу в письме, но и говорила вслух о том, что не уважает правительство, которое идет "не по пути прогресса, а по пути разбоя" 39. "Кинжальщиков", по ее мнению, рождало само правительство. Но и действия "кинжальщиков" вызывали у Анны Павловны чувство нравственного протеста: здоровое общество должно бороться и с виселицей, и с террористическими актами, даже если они совершаются во имя благих побуждений.

Анна Павловна была женой тайного, а впоследствии и действительного тайного советника, главного военного прокурора страны, честно выполнявшего свои должностные обязанности. Естественно, что ее поведение вызывало раздражение властей. "Я была бельмом на глазу III отделения",- вспоминала она позднее. Попытки мужа урезонить жену успеха не имели. В громадной казенной квартире главного военного прокурора бывали не только кавалергарды, чиновники, жены министров и светские дамы, но и свободомыслящие профессора и литераторы, курсистки и люди просто "неблагонадежные". Злые языки передавали анекдот: на двух концах казенной квартиры находятся кабинет В. Д. Философова и гостиная его жены, и в то время как прокурор подписывает приговоры "к расстрелу", "к расстрелу", жена принимает в гостиной террористов...

Нужно сказать, что подобная ситуация была по-своему типична для России 70-х годов, когда раскол сплошь и рядом происходил внутри одной семьи. Проблема "отцов и детей" в большой степени касалась также жен и мужей. Вспомним хотя бы распад семьи Трубниковых, разрыв с мужем Веры Фигнер-Филипповой и многие другие. Софья Перовская, дочь петербургского губернатора, навсегда порвала с отцом, которому, естественно, были чужды и непонятны ее идеалы. Дворянское сословие в России, как известно, породило и тех Муравьевых, которых вешали, и тех, которые вешали...

Но вернемся к Анне Павловне Философовой. Ее положение действительно было не из простых, в чем она признавалась позднее сама: "Я была постоянно между двух огней. С одной стороны, мой муж (добавим-любимый муж.-Э. П.) получал прокламации от нигилистов, что они его убьют и что он внесен в список, в число жертв.

С другой стороны, правительство высылало моего сына и грозило мне высылкой". Угрозы в ее адрес осуществились в 1879 г. "Я тебе всего не хочу и не могу рассказать,- сказал Александр II при встрече с Философовым,- ради тебя она выслана за границу, а не в Вятку"40.

Только в начале 1881 г., после покаянного письма царю. А. П. Философова вернулась на родину. Прерванная деятельность в области женского образования возобновилась ею к концу 80-х годов. Однако апогей ушел в прошлое, ушел вместе с общественным подъемом, на фоне которого могли действовать люди, подобные Анне Павловне Философовой.

"Сколько раз слышал я Ваше имя, обвиняемое теми и другими,- писал Достоевский Философовой еще в 1879 г.-Но вот что хорошо тут всегда: знайте, что всегда есть такая твердая кучка людей, которые оценят, сообразят и сочувствуют непременно и верно. У Вас есть сочувственники, понимающие Вашу деятельность и прямо любящие Вас за нее. Я таких встречал и свидетельствую, что они есть. Меня же сочтите как горячего из горячих почитателей Ваших и прекрасного, милого, доброго, разумного сердца Вашего"41.

"Потребность придти на помощь"

Первое реальное дело представилось передовым женщинам в связи с деятельностью воскресных школ, возникших в конце 1850-х годов по инициативе демократической интеллигенции. И именно это дело, реализовавшее стремление новых людей к общественно полезному труду, к просвещению народа и сближению с ним, явилось одним из проявлении освободительного движения XIX столетия.

В условиях общественного подъема воскресные школы быстро распространились по всей стране: в 1862 г. в 50 губерниях России функционировали 274 такие школы, в том числе 243 мужские и 31 женская^42. Поскольку обучение в воскресных школах было бесплатным, а труд учителей безвозмездным, там преподавали практически все, кто мог и кто хотел: офицеры, писатели, журналисты, студенты, чиновники. Женщины приняли самое активное участие в этом благородном начинании. Тем самым они по существу впервые я истории самодержавной России в столь широких масштабах приобщались к общественной деятельности.

В числе первых в начале 1859 г. в Петербурге отрылась женская воскресная школа М. С. Шпилевской, будущей писательницы. В Харькове одной из зачинательниц воскресных школ стала X. Д. Алчевская. Среди учащихся всех воскресных школ женщины составляли 25% 43.

Открытие женских школ было сопряжено с целым рядом сложностей. Так, циркуляром министра народного просвещения оговаривалось, что "учредителями и распорядителями женских воскресных школ не могут быть "молодые люди всякого рода службы и звания", но "всегда лица женского пола". Однако и это препятствие успешно преодолевалось.

В Петербурге молодые энтузиастки группировались вокруг кружка М. В. Трубниковой - П. В. Стасовой. Н. В. Стасова, П. С. Кузнецова (тогда еще невеста Д. В. Стасова), Л. П. Блюммер, Л. К. Павлова (в замужестве - Европеус), мать и дочь Андреевы, О. Н. Попова работали в воскресной школе, разместившейся в помещении инженерной Гальванической солдатской школы. М. В. Трубникова, В. В. Ивашева, М. А. Шакеева-Менжинская и ее сестра обосновались в здании 2-й петербургской мужской гимназии. Основной контингент учащихся-работницы швейных, корсетных и других мастерских, прачечных, магазинов, их возраст - от 12 до 30 лет. Среди них были и работницы мастерских, устроенных "Обществом дешевых квартир".

С первых же шагов работа в воскресных школах встретила большие трудности. Не хватало подготовленных преподавателей, отсутствовали учебники, методическая литература, книги для чтения. Начались многолюдные собрания на квартире Стасовых, где обменивались опытом работы, а также литературой. Вначале встречались в обычные приемные дни Стасовых - по воскресеньям, но вопросов было так много, что работники воскресных школ стали собираться и в будни, по вечерам. Говорили и спорили до вторых петухов, а потом-работали. Н. В. Стасова и П. С. Кузнецова (Стасова) начали переводить с английского небольшие рассказы и читать их ученицам. Кроме того, они подобрали английское учебное пособие, перевели его и подготовили к изданию, приспособив к уровню учащихся воскресных школ. Пособие обсудили вначале на "стасовской группе", затем в Совете уполномоченных воскресных школ, где его приняли к печати. Однако разгром воскресных школ сорвал издание.

Активистки регулярно посещали заседания совета, которые мало давали практических указаний, но, по признанию их участниц, "были важны как единение людей во имя одной общей идеи"44. Обучая народ, что само по себе было прогрессивным явлением, женщины сами проходили большую жизненную школу - школу взаимопомощи, бескорыстия, презрения к материальным выгодам.

Демократическая интеллигенция, взявшая в свои руки воскресные школы, не просто учила неграмотных письму и счету. "Мы смотрим на воскресные школы,- писал "Современник" в 1861 г.,- не только как на средство для распространения в народе грамотности, но и как на первый шаг людей истинно цивилизованных сблизиться с народом"45.

Именно так думали и поступали передовые женщины. В неопубликованных воспоминаниях П. С. Стасовой есть такое признание: "Да, дело было увлекательное, чудесное, не одной грамотой было важно оно, а общением с девочками и девушками-ученицами всевозможных мастерских". О том же писала и М. А. Шакеева-Менжинская: "Приходя постоянно в близкие отношения с нуждающимися классами Петербурга... невольно возникала потребность придти им на помощь"46. Прежде всего, нужно было добиться, чтоб хозяйки отпускали своих работниц в школу - подобные "вольности" далеко не всегда и не всеми поощрялись. А в школе, где обучение велось на новых нравственных принципах гуманизма, товарищества, взаимного уважения, учениц и учительниц связывали теплые, близкие отношения, полные доверия и дружбы. Даже после принудительного закрытия школ, установленные связи не обрывались: долго после этого занятия продолжались на квартире Стасовых^47.

Для многих учительниц, вышедших из привилегированных сословий, воскресные школы впервые создали реальную возможность общения, позволили приблизиться к пониманию мира простого человека из народа, о котором до того они знали только из книжек. Кроме того, поскольку деятельность воскресных школ как и любая просветительская работа в условиях само держания, проходила при бдительном надзоре и сопротивлении властей, преподавание в них дало женщинам; хороший политический опыт.

Общественный подъем, на волне которого возможно было возникновение воскресных школ, захватил и некоторые правительственные круги. Следствием итоги явился циркуляр министра внутренних дел С. С. Ланского от 22 марта 1860 г., в котором всем губернаторам указывалось, что "для распространения грамотности и развития нравственности в ремесленном классе признано полезным учредить воскресные школы для ремесленных учеников и рабочих". Однако уже через несколько месяцев, 18 декабря того же года, шеф жандармов В. А. Долгоруков, явно недовольный действиями министра и стоявший по этому вопросу и в разных позициях с ним, представил Александру II записку, в которой предлагал правительству "принять безотложные и деятельные меры, дабы стать во главе сего движения, обратить на пользу бес сознательно с увлечение праздных и бродящих умов; дабы правильным, зрело обдуманным руководством предупредить всякую возможность уклонения к вредным началам, коих присущность очевидна". Царь одобрил записку и дал ей ход, считая "дело это, в особенности при теперешнем брожении умов, весьма важным"48.

Исследователям известно, что очень скоро, а иногда и с момента возникновения, многие из воскресных школ стали центрами революционной пропаганды и оставались ими вплоть до закрытия их правительством в 1862 г. за "вредное направление", распространение я возмутительных идей", "превратных понятий о праве собственности", "безверия"49. В числе пропагандистов, привлекших внимание властей и наказанных, были и женщины: В. Александровская, А. Блюммер, А. Европеус, сестры Надежда и Аполлинария Сусловы, Н. Корсини, В. Глушановская и др. Таким образом, работа в воскресных школах сплотила женщин совместными общественными интересами, дала не только жизненный, но и гражданский опыт, ввела в круг революционно настроенной интеллигенции, а некоторых из них приобщила к непосредственной революционной деятельности. Еще один важный результат "воскресного дела" - появление педагогов новой формации, в числе которых была и X. Д. Алчевская.

ХРИСТИАНА ДАНИЛОВНА АЛЧЕВСКАЯ

(1841-1920 гг.)

9 апреля 1876 г. Ф. М. Достоевский писал X. Д. Алчевской: "...я вывел заключение, что Вы одна из тех, которые имеют дар "одно хорошее видеть"... Кроме того, вижу, что Вы сама - из новых людей (в добром смысле слова) - деятель и хотите действовать" 50. Алчевской в это время исполнилось 35 лет, у нее было четверо детей, собственная чайная торговля, она находилась в расцвете сил, а ее общественная деятельность к тому времени была известна всей просвещенной России. Тем не менее, за пять лет до этого Христина Даниловна с горечью записала в своем дневнике:

"Сидишь над книгами, работаешь, читаешь, подчас перечитываешь три-четыре раза одну и ту же страницу, пока не доберешься до смысла, пока не отдашь себе ясного отчета в прочитанном. И что же выходит из этого? Положим, что такого рода чтение способствует общему развитию, но дает ли оно знания, те знания, обладать которыми есть нравственная обязанность учителя? Нет! И как и к кому подойти с этим вопросом женщине в 30 лет, никогда ничему не учившейся?"51

X. Д. Алчевская родилась в Черниговской губернии. Ее отец - учитель уездного училища, мать - внучка господаря Молдавии. И в этой, казалось бы, интеллигентной семье Христина Даниловна получала образование самоучкой: отец-самодур и деспот-желал воспитывать дочь в домостроевских традициях. Она училась читать, подслушивая под дверью классной, где приходящий учитель занимался с братьями. Когда братья пошли в гимназию, сестра уже была на таком уровне развития, что писала за них сочинения...

В это время семья жила в Курске. И именно здесь юная Алчевская сделала первые попытки писать на публику и даже напечатала в "Северной пчеле" свои стихи. Однако прославилась она не этим, хотя оставила потомкам несколько книг, в том числе воспоминания: "Полгода из жизни воскресной школы" (СПб., 1895 г.), "Передуманное и пережитое" (1912 г.).

С юных Алчевскую волновали стремления новых людей к действенному добру. Поиски дела по душе привели се в воскресную школу. Выйдя замуж и переехав в Харьков, Христина Даниловна нашла доступную форму делать добро - стала учить бедных детей. В харьковской женской воскресной школе в 1862 г. и началась ее педагогическая деятельность.

Мы помним, как плачевно окончилась первая попытка русской интеллигенции учить народ. Алчевская через много лет живо описала "отчаяние и плач детей", которым объявили о вынужденном закрытии школы. И вдруг счастливая мысль осенила ее: девочек можно обучать дома. Так было наложено начало бесплатной харьковской женской школы, которая просуществовала под бессменным руководством Алчевской около 50 лет и в которую приезжали за опытом из самых отдаленных губерний России. Деятельность Алчевской по обучению детей и взрослых стала значительным явлением в истории народного образования и педагогической мысли дореволюционной России^52.

А когда все начиналось, X. Д. Алчевской мешали, запугивали штрафами, грозили закрыть магазин, который в то время был единственным источником существования семьи и содержания школы (впоследствии муж Христины Даниловны стал богатым "деловым человеком", стоявшим во главе огромных предприятий). Хотя ничего запретного в бесплатных занятиях не было, по и простое обучение грамоте, не подконтрольное властям, претило им. Самоучка Алчевская не имела диплома. Это давало основания, вспоминала она, "каждому стращать меня и заставлять страдать и мучиться"53.

Тяжкая борьба с администрацией, поиски знатных и благонадежных покровителей, хождение по бюрократическим инстанциям закончились тем, что X. Д. Алчевскую, восемь лет обучавшую детей, вынудили сдать экзамен "из русского языка, арифметики и закона божия", чтобы получить свидетельство на право преподавания.

За годы своей педагогической деятельности Христина Даниловна приобщила к грамоте тысячи женщин. Ее школа начиналась с 50-60 учениц. В 90-х годах их было до пятисот. На собственные средства Алчевская построила специальный дом для школы, при которой существовали библиотека, музей наглядных пособий.

Школа Х. Д. Алчевский не просто обучала. Это было просвещение, связанное с нравственным воспитанием, с внедрением не только новых педагогически методов, но и норм поведения, принципиально отличных от установленных в казенных школах. Под руководством Алчевской и при ее непосредственном участии была подготовлена трехтомная книга-пособие "Что читать народу?". Ее высоко оценили современники, в числе которых Лев Толстой и Глеб Успенский. Россия демонстрировала книгу на Всемирной парижской выставке 1889 г.

Как все новые люди, X. Д. Алчевская была большой энтузиасткой. Она сумела поднять на дело просвещения народа многие интеллигентные силы. В школе, существовавшей на средства Алчевской, при бесплатном обучении и труд учителей был безвозмездным. Да и вся семья - богатая и преуспевающая - жила интересами воскресной школы: старшая дочь и невестка Христины Даниловны преподавали в школе, сын заведовал хозяйственной частью.

Как человек увлекающийся, X. Д. Алчевская откликалась на все передовые начинания. Так, под влиянием "Что делать?" Чернышевского она открыла в городе швейную мастерскую "для девушек, погибающих в нищете и разврате". Это было в самом начале общественной деятельности Христины Даниловны. "И вот,- вспоминала она позднее,- без средств, без знакомств, без уменья кроить и шить я бегаю, хлопочу, устраиваю подписку, спускаюсь в подвальные жилища нищеты и бедноты, посещаю притоны порока и разврата". Результат, как и многих подобных начинаний, оказался - увы! - плачевным: вскоре все дело захватила в свои руки "прелестная девушка-полька", швейная превратилась в обыкновенный модный магазин и "одна только вывеска гласила еще о том, что когда-то на этом месте существовало идейное учреждение"54.

Русско-турецкая война 1877-1878 гг. дала X. Д. Алчевской возможность найти еще один путь сближения с простым народом, оказать ему помощь - работать в больницах, где находились раненые солдаты. Общение с ними все больше укрепляло ее веру, характерную для демократической интеллигенции той норы, в "отважный, великодушный, самоотверженный народ", с которым Христина Даниловна связывала будущность России.

В 1876 г. в связи с публикацией "Дневника писателя" Ф. М. Достоевского Алчевская написала ему письмо. Писателя заинтересовала личность корреспондентки, он дважды писал ей, и очень подробно, а затем встретился лично в Петербурге, куда Алчевская приехала специально для этого. В петербургской записке Христине Даниловне (29 мая 1876 г.) Достоевский написал: "Вы редкое, доброе и умное существо. Такие, как Вы, везде теперь нужны. А мы с женой именно Вас любим по-родственному, как правдивое и искреннее умное сердце"55.

"Идейное дело"

Когда в январе 1862 г. в Петербурге за прилавком книжного магазина на Невском проспекте впервые появилась женщина - молодая, красивая, к тому же стриженая и в очках - собралась толпа любопытных. Это событие едва не дослужило поводом для отставки мужа нигилистки - преподавателя Артиллерийского училища офицера А. Н. Энгельгардта.

Женщина - в редакции в качестве секретаря, переводчицы. Женщина - стенографистка, конторщица, продавщица, кассир... В наши дни более удивительно, когда в этой роли выступает мужчина. Тогда же "встать женщине за прилавок" были "также необыкновенно, как лицеисту, служащему в Государственном Совете, сделаться купцом". "Теперь,- писал Н. В. Шелгунов,- тысячи женщин стоят за прилавком, и для этого ничего не нужно, кроме нужды. Но тогда и стоянье за прилавком было идейным делом, было практической пропагандой нового поведения, демократическим отклонением от сословности и предрассудков, прав рождения. А чтобы выступить с таким протестом, требовался не только смелый и энергический ум, но и смелый и энергический характер"56. Соглашаясь с Шелгуновым, добавим: "идейное дело" стало одним из проявлений женского движения в России.

Еще в 1857 г. на страницах "Современника" была опубликована "Жалоба женщины", подписанная литерой "А". "Мальчик знает, для чего он родится: он должен превратиться или в чиновника, или в офицера, или в каретного мастера, - писала корреспондентка, оставшаяся неизвестной.- А женщина? что такое женщина? Существо одушевленное, могло бы быть и разумное; но, к несчастью, с детства ее употребляют все средства, чтоб убить в ней все, что могло бы принести пользу и другим, и ей самой, убивают в ней личность..."

"Жалоба" на бесполезное существование женщины положила начало оживленной полемике о женском труде. Одной из первых в обсуждение включилась Мария Николаевна Вернадская (1831-1860 гг.), изучившая основы политэкономии под руководством своего мужа, известного ученого, издателя "Экономического указателя" И. В. Вернадского. Именно в этом журнале в 1858 г. и была опубликована статья М. Н. Вернадский "Женский труд" (№60), отразившая новую точку зрения: освобождение женщины, ее независимое положение могут быть обеспечены ее самостоятельным трудом - таков лейтмотив статьи Вернадской. Отвергая традиционное представление о том, что работать могут крестьянки или мещанки, она писала: "Наши кухарки, няньки, горничные гораздо независимее, чем их барыни. Отчего же женщинам благородного происхождения нельзя было бы работать?.. Женщины просто не хотят работать, скажу более, женщины стыдятся труда... Сколько от этого пропадает истинных талантов и дарований, а что еще хуже - в какое унизительное положение ставят себя через это женщины"57.

Статья произвела впечатление, ее обсуждали, тем более что автор-женщина, посягнувшая на "мужские" проблемы политэкономии. Е. А. Штакеншнейдер, вернувшись от знакомых, у которых П. Л. Лавров читал и разбирал статью Вернадской, записала 13 марта 1858 г., что и статья и ее рецензент говорили "о возможности для женщин зарабатывать свой хлеб собственным трудом и в то же время не быть осмеянными и презираемыми и не казаться странными, я напротив того - быть достойными всякого уважения и быть принимаемыми во всяком света обществе?58.

За "Женским трудом", продолжая полемику, последовала статья "Свобода выбора труда". "Санкт-Петербургские ведомости" откликнулись выступлением прогрессивного публициста П. Славинского "Общественная самостоятельность женщин" (1858 г., .№ 55). В газетах и журналах различных направлений, подобно лавине, следовали одна за другой публикации о труде гувернанток, о правах прислуги, о проститутках...

"Современник" в январской книжке за 1862 г. сообщал "новость, утешительнейшую из всех наших новостей и имеющую большое значение": и книжной лавке г. Соловьевича на Невском проспекте в Петербурге "конторскими текущими делами будет, между прочим, заниматься дама, принадлежащая к обществу, которая, отвергнув общественные предрассудки, решилась взять на себя эту обязанность для того, чтобы быть полезной своему семейству". Это и была Анна Николаевна Энгельгардт, но на самом деле никакой "пользы" своему семейству она не принесла. Напротив, как уже говорилось, се муж, артиллерийский офицер, впоследствии профессор химии, автор широко известных "Писем из деревни", едва не поплатился службой за столь "неприличный" поступок жены.

А. Н. Энгельгардт (1830-1903 гг.), дочь лексикографа Н. П. Макарова, окончив закрытый Елизаветинский женский институт в Москве, по ее словам, "путем долгих мук выработала... свое собственное миросозерцание, свои собственные позаимствованные на веру убеждения". "Они достались мне дорогой ценой,- писала она,-но зато они и прочны"59. Помощниками и учителями ее в этом деле стали Герцен, Чернышевский, Добролюбов, ориентирами в жизни - их книги, а также произведения Тургенева, Достоевского, Салтыкова-Щедрина. В 20 лет она вышла замуж за молодого офицера А. Н. Энгельгардта, участника революционных кружков.

"Молоденькая и хорошенькая", "просто одетая, нисколько не застенчивая, но и не резкая"-так описала ее в декабре 1860 г. Е. Л. Штакеншнейдер. "Говорили о литературе, о женском вопросе,- вспоминала Елена Андреевна.- И по одному, и по другому предмету она выказала много оригинального. Видно было, что она много читала и много размышляла, и видно было по второму предмету, что она никогда не будет ни бременем, ни помехой, ни игрушкой для мужа... Она дочь помещика... значит, настоящая барышня, между тем на барышень-помещиц именно-то и не похожа"60.

А. Н. Энгельгардт стала одной из первых интеллигентных женщин в России, занятых в общественном производстве. И конечно, работа в книжном магазине не была для нее случайным эпизодом. Здесь было идейное дело. Владелец магазина Н. Д. Серно-Соловьевич-"лицеист, сделавшийся купцом",-также делалидейное дело: заведенным им в 1861 г. большой книжный магазин и публичная библиотека при нем стали базой для легальной пропаганды свободолюбивых идей через издательскую и книготорговую сеть^61.

Заведение Серно-Соловьевича пользовалось известностью среди передовой молодежи. И мало того, что в его магазине работала ("восседала за одной из конторок") женщина - женщины шли туда читать. Одна из них вспоминала, как ей указали на библиотеку Серно-Соловьевича "как самую полную в научном отношении"62. Но дело было не только, а может быть, и не столько в широте фондов библиотеки: отсюда расходилась литература, революционизирующая молодежь, в том числе и нелегальная.

Когда в 1862 г. власти опечатали магазин за "сношения с лондонскими пропагандистами", в III отделении завели дело о "братьях Серно-Соловьевичах и госпоже Энгельгардт". Николая сослали в Сибирь, где он вскоре погиб, а его брат Александр вынужден был эмигрировать в Швейцарию, где трагически окончил свою жизнь. А. Н. Энгельгардт на этот раз спасло от преследований рождение ребенка. Когда магазин перешел к А. А. Черкесову, Анна Николаевна продолжала сотрудничать с ним уже как член издательской артели Трубниковой - Стасовой. Она стала известной переводчицей и до конца своих дней была занята общественной и литературной деятельностью.

До 1860-х годов всякий труд считался унизительным для благородных барышень и дам. Права была М. Н. Вернадская, когда писала, что женщины привилегированных сословий не хотят работать и стыдятся труда. Но развитие капитализма неизбежно вырывало женщину из традиционных рамок семейного производства и втягивало в общественное. И вот появились первые конторщицы, первые стенографистки, первые продавщицы. Когда в 1863 г. на Московско-Нижегородской железной дороге стала работать первая женщина-кассир, "Современник" оценил этот факт как "великое дело в нашей общественной жизни". Явление новое, небывалое, а потому вызывавшее у одних удивление, насмешки, порицание, у других - восхищение, стремление подражать.

Борьба за право на профессиональный труд составила одно из главных направлений женского движения. И то, что женщины начали претендовать на исконно мужские профессии, то есть на равноправие, вызвало страшный шум и переполох.

"Пока женщина работала в ноле, в огороде, на фабрике,- писал один из современников,- мы ни за ее организм, ни за будущность человеческого рода не опасались. Что установлено веками, то считается нормальным. Но появилось нечто новое - несколько женщин захотели быть врачами, учительницами, учеными,- и мы в ужасе за нарушение "законов природы" и проливаем слезы об искажении женской натуры"63.

Лишь незначительное число интеллигентных профессий было доступно женщинам. Но спрос на гувернанток и домашних учительниц уменьшался в связи с массовым разорением дворянских гнезд, с одной стороны, и ростом учебных заведений - с другой. Женщины, в массе своей плохо подготовленные, далеко не всегда могли конкурировать здесь с мужчинами. В печати дело обстояло еще хуже. Хотя число газет и журналов увеличивалось с каждым годом, наибольшая потребность ощущалась в публицистах. А эта работа требовала особой подготовки, опыта, которых женщины пока еще не имели. Поэтому на литературном поприще уделом большинства из них, владевших иностранными языками, были главным образом переводы, которые очень плохо оплачивались. К тому же литературный труд возможен был только в столицах и крупных городах. Не прекращавшийся наплыв в столицы, особенно в Петербург, освобождавшихся женщин еще больше усиливал конкуренцию. Из-за этого в 60-е годы женщины, хотевшие трудиться и не стыдившиеся труда, брались и за такую работу, которая не соответствовала их возможностям.

Поиски женщинами работы не всегда стимулировала нужда. Преобладали идейные соображения, принципом новых людей была трудовая жизнь. Работа для женщин стала не только потребностью, душевной или материальной, но и своеобразной модой, поэтому многие из них, даже хорошо обеспеченные, забрасывали дома, семьи, детей ради работы, часто неинтересной и малооплачиваемой. "Все знакомые мне в то время отцы семейств,- вспоминала Е. Н. Водовозова,- страшно возмущались вновь заведенным порядком"64. При этом они, наверное, не раз поминали худым словом Н. Г. Чернышевского. Писательница М. К. Цебрикова, также возмущавшаяся пренебрежительным отношением некоторых из женщин к материнским обязанностям, писала с нескрываемым осуждением: "В 60-е годы слыхала: вот возиться c ребенком, быть нянькой, - я исследую головастиков. Я спрашивала - почему развитие человека и физическое, а тем более психическое менее интересно?"65

Исходя из примитивного представления о равноправии полов, некоторые полагали, что всякая работа женщине по плечу. Следуя этому принципу, женщины, не имевшие ни привычки, ни навыков к физической работе, например, брались и за нее и, конечно, скоро бросали. Подстрекало их к труду не только определенное общественное мнение, но и явное противодействие властей, считавших, что служба женщин будет иметь "самое растлевающее действие на нравственность и самое губительное влияние на состояние семьи". Именно в таком духе была составлена записка начальника III отделения графа П. А. Шувалова от 15 декабря 1870 г. "О недопущении женщин на службу в обществ венные и правительственные учреждения"; исключением объявлялись область медицины, обучение в начальных классах, работа в телеграфном ведомстве^66.

В приобщении передовых интеллигентных женщин к труду и в борьбе за "место под солнцем" большую роль сыграли всевозможные ассоциации - в форме обществ взаимопомощи, производственных артелей, бытовых коммун и т. д. Они получили широкое распространение с начала 60-х годов, став одним из проявлений освободительного движения разночинского периода.

Явление это не было случайным: создание ассоциаций стало непосредственным результатом распространения в стране идей утопического социализма, и радикальная молодежь - в том числе Женщины - стремилась доказать на практике преимущества коллективного устройства жизни и обобществления орудий труда.

Женский кружок М. В. Трубниковой - Н. В. Стасовой шел к идее производственной ассоциации несколько лет. Первоначально поиски дела, полезного обществу, подвели его членов к традиционной благотворительности. Стасова познакомилась с Трубниковой в мае 1859 г., та на другой день пригласила ее в свой дом, где собрались Н. А. Белозерская, баронесса Корф, А. П. Философова, В. В. Ивашева, баронесса Штакельберг. "Решили соединиться, составив общую сумму, и помогать сообща",- вспоминала Н. В. Стасова об этом собрании, положившем начало "Обществу для оказания материальной помощи беднейшему населению Петербурга"68.

Поиски женщинами полезного дела стимулировались публикациями "Современника", развивавшего идеи о пользе и необходимости общественной инициативы. Наряду со статьями о распространении знаний и воспитании нового поколения журнал напечатал (в 1857 г.) отчет правления "Одесского женского благотворительного общества" с комментариями Чернышевского, поощрявшего одесских дам, а также сообщение "Об учреждении в Петербурге общества для улучшения помещений рабочего населения".

Через несколько месяцев после своего основания общество, созданное петербургскими женщинами, насчитывало более 200 членов, вносивших взносы для поддержки нуждавшихся. Однако с первых же дней его существования выявились существенные разногласия во взглядах на благотворительность между аристократическими дамами-патронессами (Корф, Штакельберг) и демократически настроенной интеллигенцией кружка Трубниковой - Стасовой. Первые настаивали на бесконтрольности распоряжений благотворителей, вторые же полагали, что дело нового общества - не командовать, а помогать. Бурные споры привели к разрыву.

За первым обществом последовало второе - "Общество дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Санкт-Петербурга. Хотя официальный устав общества был утвержден 3 февраля 1861 г.69, фактическая работа началась значительно раньше, примерно в 1859 г. Председателем выбрали М. В. Трубникову, однако болезнь не позволила ей долго выполнять эти обязанности, и ее сменила А. П. Философова. Работа общества, не выходившая за рамки благотворительности, вместе с тем строилась под явным влиянием "Современника", много писавшего в те годы об обязанности образованного общества помогать народу, но поддерживать в первую очередь тех, кто трудится. Из этого принципа исходили учредительницы "Общества дешевых квартир", предоставляя по удешевленной цене благоустроенные квартиры особо нуждавшимся женщинам с детьми.

Вскоре 300 членов общества на капитал, составленный из членских взносов, выручки от лотерей и любительских спектаклей, сумели купить дом, в котором устроили одно большое общежитие, а также общественную кухню и детский сад. Когда же стало ясно, что жилицы не в состоянии платить за квартиру (жаловались на безработицу), члены общества организовали для них швейную мастерскую, которой руководила Н. В. Стасова. Затем возникли новые трудности: у распорядительниц не было опыта, швеи не умели толком шить, да и вели себя инертно, а потому не было ни заказов, ни заработков. Заказы от самих учредительниц (чистая благотворительность!) не могли исправить дела. На какое-то время спасли заказы от военного ведомства, устроенные "по знакомству". Но недоимки по квартплате росли, дети худели, в комнатах было грязно^70. К началу 1862 г. энтузиастки должны были признать экономическую и социальною несостоятельность устроенной ими ассоциации: им не удалось создать такое общество, которое, давая заработок, делало бы всех участвовавших в деле равноправными.

Итак, второй опыт также кончился неудачей, но послужил хорошей школой на будущее. Главное - не разрушилась вера в производственную ассоциацию как средство раскрепощения женщины. Эту веру активно поддерживала передовая печать - в первую очередь "Современник",- на страницах которой беспрестанно появлялись статьи о "разумной" организации коллективного труда на принципах ассоциации как некоем противовесе эксплуатации в условиях развивавшегося капитализма. Плох не артельный принцип, считали Трубникова и ее соратницы, неудачна среда, в которой они начали действовать (мелкие ремесленники, мещане). Их устремления обратились к разночинной интеллигентной молодежи, которой было много в Петербурге и которая нуждалась в работе, в заработках, но не имела возможности применить свои силы, заняться делом. Так вызрела идея женской трудовой ассоциации, которая первоначально получила форму "Общества женского труда". Известие об его учреждении передовые женщины встретили с большим энтузиазмом. На первом же собрании на квартире А. П. Философовой присутствовало около 50 человек. Е. А. Штакеншнейдер зафиксировала в своем дневнике день (19 апреля 1863 г.), когда П. Л. Лавров - автор устава нового общества - записал ее членом-учредителем ассоциации "для доставления средств неимущим женщинам зарабатывать хлеб честным трудом"71.

В общество приглашались женщины различных взглядов-и "нигилистки" и "аристократки". Первые же собрания у Трубниковой, Философовой, Стасовой выявили их взаимное неприятие, обусловливавшее мертворожденность организуемой ассоциации. Чуткая и умная Штакеншнейдер быстро угадала это: "Достаточно было видеть на собраниях у Философовой обе группы-ту, что окружала Ростовцеву, дам в модных шелковых платьях и модных шляпах, и ту, что окружала Целину, в черных шерстяных, и совсем без шляп на стриженых головах,- чтобы понять, какие два несродных элемента призваны действовать заодно; и что из этого ничего путного выйти не может"72.

При каждой встрече происходили бурные столкновения. "Помню,-писала позднее П. С. Стасова об одном из собраний в доме Трубниковой,- были две так называемые нигилистки, одна с желтым платочком на голове. Другая в розовом ситцевом платье с большим чернильным пятном. Вошла Анна Павловна, ехавшая потом куда-то на вечер, и потому в нарядном бархатном платье.

"Ну уж разодетым-то куклам в серьезном деле, кажется, нечего делать",- вскочив на стул, чтобы быть виднее, и, глядя в сторону Анны Павловны, сказало розовое платье.

"Милые мои,- обратилась к ней спокойно и мягко Анна Павловна,- платье ведь не делает человека"73.

"Вожаки женского движения", проходившие у "нигилисток" по разряду "аристократок" (хотя таковой была по существу одна А. П. Философова), оказались более терпимыми по сравнению с демократической молодежью, которая возмущалась - и часто в грубой форме - тем, что в правление общества входили "лица, лично к труду не причастные", и своей нетерпимостью, горячностью и крайностью суждений отпугивала лидеров, придерживавшихся умеренных взглядов. Однако и без живительного действия радикалов, больше других, кстати, заинтересованных в работе и заработке, общество состояться не могло.

Неудачи не охлаждали энтузиазма. Члены кружка Трубниковой - Стасовой считали, что пока не удовлетворяется потребность интеллигентных женщин в систематическом, регулярном труде, они остаются в заколдованном кругу "бездействия и беспомощности". И так как многие из них владели иностранными языками, М. В. Трубниковой пришла мысль о создании издательской артели переводчиц. В отличие от "Общества женского труда" здесь предполагалось вполне конкретное дело, рассчитанное на вполне определенный контингент женщин.

История женской издательской артели интересна во многих отношениях^74, в частности тем, что она- первая и единственная в России женская издательская артель и вообще одна из первых ассоциаций. Это начинание не могло не вызвать общественный резонанс. А потому представляются беспочвенными утверждения некоторых исследователей о том, что Н. Г. Чернышевский, работая над романом "Что делать?", не знал о существовании женских артелей^75. Думается, что можно смело утверждать об осведомленности Чернышевского в делах и намерениях кружка Трубниковой-Стасовой через посредство Н. А. Серно-Соловьевича, а также Д. В. Стасова, с которым Николай Гаврилович был знаком и встречался.

Ассоциация переводчиц преследовала несколько целей. Ее член П. С. Стасова писала о них: "Тут соединилось несколько задач сразу: 1) полезное чтение, в нем так нуждалось юное подрастающее поколение; 2) доставление труда женщинам; 3) удовлетворение потребности женского заработка"76.

И вновь начались собрания, на которых, как и прежде, нарядные шелковые платья и кринолины чередовались с ситцевыми платьями и платочками. Среди 36 учредительниц были аристократки в подлинном смысле слова (В. Н. Ростовцева, М. Г. Ермолова, А. П. Философова), но преобладали и задавали тон представительницы демократически настроенной интеллигенции - М. В. Трубникова и ее сестра В. В. Ивашева-Черкесова, Н. В. Стасова, А. Н. Энгельгардт, М. А. Менжинская, Е. А. Штакеншнейдер. Годы тесной дружбы с Н. А. Серно-Соловьевичем благоприятно отразились и на самой Трубниковой, и на членах ее кружка в целом. И хотя фактическое учреждение издательской артели произошло уже после ареста революционера, в начале 1863 г., идея, замысел этого начинания возникли значительно раньше.

Устав артели составила та же Трубникова. В духе времени предполагалось в женской артели все делать только руками женщин, без какого бы то ни было вмешательства мужчин: переводить и иллюстрировать книги, переплетать их. Планировалось завести свою, женскую типографию, свою книжную лавку и т. п. Разумеется, такие планы-перехлесты оказались несбыточными.

Главная работа в ассоциации пришлась на долю Трубниковой и Стасовой. Первая распределяла и принимала переводы, собирала членские взносы, вела переговоры с поступающими, выдавала гонорары, занималась редактированием. Н. В. Стасова ведала сношениями с типографией и переплетной.

Выбор книг для перевода производился специальным советом. В соответствии с демократической настроенностью кружка предпочтение отдавалось "нужнейшим" книгам. Так же как при распределении переводов, первоочередное право получали наиболее бедные женщины-переводчицы.

Члены артели предполагали издавать главным образом учебные и детские книги, в которых ощущался острый недостаток. Уже к осени 1863 г. появилась первая продукция артели-сказки Андерсена, рекомендованные В. Л. Слепцовым и почти не известные русским читателям. Кстати, бумагу для издания пожертвовала член артели В. И. Печаткина, муж которой был бумажным фабрикантом. В 1865 г. ассоциация насчитывала 54 члена.

Цензура оставила весьма заметный след на страницах сказок: некоторые из них вообще изъяли ("Райский сад", "Ангел" и др.) за издевательство над коронованными особами (!), некоторые "подправили" - было приказано, например, отрезать крылья всем добрым и злым духам, с коронованных голов снять короны и т. п.77 Первое издание артели имело успех в публике и положительные отзывы в прессе, поэтому скоро его повторили.

Учитывая интерес публики к естественноисторическим знаниям и потребность в них, издательницы перевели и выпустили в свет "Рассказы о временах Меровингов" О. Тьерри, "Из природы" известного немецкого ученого Г. Вагнера, "Натуралист на Амазонской реке" английского исследователя Бэтса. В 1867 г. под редакцией П. Н. Ткачева был опубликован переведенный с немецкого языка сборник "Женский труд".

С 1863 по 1870 г. артель издала 10 книг, в подготовке которых участвовали 27 женщин - членов ассоциации^78. Распространению книг женской артели способствовал тот факт, что стараниями А. П. Философовой удалось включить ее издания в список книг, рекомендуемых для народного чтения.

Главная контора женской артели находилась при магазине Н. Л. Серно-Соловьевича, который после ареста хозяина перешел к его брату Владимиру, а затем - к А. А. Черкесову. Отметим такой характерный для России, да и возможный, пожалуй, только здесь факт: вся деятельность артели разворачивалась до ее официального утверждения. Только в 1869 на имя А. П. Философовой, представлявшей ассоциацию в соответствующих инстанциях, пришел ответ из Главного управления по делам печати. Он был отрицательным, сообщая, что "удовлетворение означенного ходатайства признано неудобным"79. Решающую роль в отказе, без сомнения, сыграл артельный характер женского объединения, которое возглавляли к тому же Трубникова и Стасова, находившиеся на примете у III отделения как неблагонадежные.

Предвидя подобный исход, устроительницы артели еще в 1868 г. переименовали ее в издательскую фирму Трубниковой и Стасовой, что давало им большую свободу действий^80. Кроме упоминавшихся женщин в списках артельных работников значились А. Г. Маркелова, М. Н. Коптева, Е. И. Ценина - участницы "Знаменской коммуны", Н. А. Белозерская, Е. Г. Бекетова, М. С. Ольхина, А. Ф. Шаксева, А. Н. Шульговская и др.

Производственные связи фирма установила с другой женской ассоциацией - с переплетной артелью В. А. Иностранцевой. Основными кредиторами издательской артели были "идейные" книжные магазины, благодаря которым она только и могла существовать, а с их ликвидацией в середине 70-х годов прекратила свою деятельность. Фактически же работа замерла после того, как в 1869 г. заболевшая М. В. Трубникова, а в 1872 г. и Н. В. Стасова уехали за границу.

Десять лет активной деятельности артели стали заметной вехой не только в женском движении, но и в общедемократической освободительной борьбе в целом.

Передовым женщинам удалось претворить в жизнь новые кооперативные принципы управления и взаимодействия членов производственной ассоциации. Деятельность издательской артели явилась важным этапом в развитии женского самосознания, женской самодеятельности. Совместное дело с "идейными" издательствами и магазинами, связанными с подпольем, упрочило контакты участниц начинания с революционным лагерем.

Время наибольшего расцвета различных ассоциаций - 1863-1864 гг. Вне сомнения, и в этом деле наиболее сильный толчок произвел роман Н. Г. Чернышевского. "Одно время после появления "Что делать?" подражание его героям обратилось в поветрие,- вспоминала современница.- Тысячи дам и девиц пытались открывать артельные мастерские по программе Чернышевского"81. Правда, судьба их не была столь ярка, как у издательской артели,- почти все они оказались недолговечны.

Преобладали, разумеется, созданные по примеру Веры Павловны швейные мастерские - "самый доступный, легко исполнимый из являвшихся прежде ответов на поставленный в заголовке романа вопрос" П. Г. Чернышевский подробно, на 20 страницах, описал устройство таких мастерских "по-новому", дав в руки женщинам настоящую инструкцию. "Отдельного издания романа "Что делать?" тогда не существовало,- вспоминала Е. Н. Водовозова.- Покупали номера "Современника", в которых он был напечатан, и отдавали переплетать отдельной книгой. Самою страстною мечтою юноши, особенно молодой девушки было приобретение этой книги: я знала нескольких, продавших все наиболее ценное из своего имущества, чтобы только купить этот роман, стоивший тогда 25 рублей и дороже. Усевшись за стол, собравшиеся раскрыли роман в том месте, где было описание швейной мастерской, и начали подробно обсуждать, как ее устроить"83.

В большинстве случаев мастерские составлялись частью из нигилисток, не умевших шить, но горячо желавших "делать дело", частью из простых работниц-швей, "желавших только иметь заработок"84. И на этой почве происходили различные курьезы. Находились ловкие особы, которые открывали мастерские с помощью кружка идейных поклонниц романа Чернышевского и, отделавшись от своих благодетельниц, забирали в руки швей и заводили собственное дело.

Подобный случай описан самой учредительницей одной из подобных артелей - X. Д. Алчевской. По свидетельству очевидцев, бывало и хуже: "Легкомысленные барыньки устраивали свидания в помещении трудовой ассоциации; подбирались соответствующие мастерицы, и мастерская обращалась в приют веселой жизни". Е. Н. Водовозова описала, как на ее глазах распались две швейные мастерские: в первом случае подвела экономическая и практическая неопытность устроительниц, во втором артель "разложили" три выкупленные проститутки, которые не умели, да и не хотели работать^85.Так в реальной жизни благородные идеи Чернышевского оказывались неосуществимыми.

Связь женских производственных ассоциаций с революционным движением тщательно изучена и описана Э. С. Виленской на примере швейной мастерской сестер Ивановых в Москве. Эта артель создавалась под влиянием революционного кружка ишутинцев и работала в непосредственном контакте с ними. С момента официального основания (23 февраля 1865 г.) она функционировала более года и прекратила существование в связи с арестом сестер в мае 1866 г. Кроме устроительниц мастерской Екатерины Львовны и Александры Львовны (сестер ишутинца Д. Л. Иванова) в артель входили около десяти швей, а также несколько интеллигентных женщин, "степень и характер участия которых остаются нераскрытыми"86. Среди них были М. К. Крылова-в дальнейшем активная участница народнического движения, А. Н. Шабанова-одна из лидеров женского движения и первых женщин-врачей, сестры Засулич - Александра (по мужу Успенская) и Екатерина (по мужу Никифорова), причастные в дальнейшем к нечаевцам и проведшие большую часть жизни в ссылке, А. Н. Колачевская, также привлекавшаяся к процессу нечаевцев, О. С. Левашова - в дальнейшем член Русской секции I Интернационала, ее сестра М. С. Зиновьева и др.

По образцу романа "Что делать?" нигилистки начали устраивать в мастерской лекции и практиковать чтение журналов и книг, пытаясь не только общаться с народом в лице работниц-швей, но и влиять на него. Читали А. И. Герцена, М. Л. Михайлова, И. С. Тургенева и И. А. Гончарова. Когда же дело дошло до "Физиологических писем" Фогта, слушательницам они оказались совсем недоступны.

Между тем в деятельности артели с самого начала выявились трудности. Не хватало денег (за выполненную работу запрашивали недорого), поэтому приходилось брать взаймы у ишутинцев. Поскольку члены артели не только работали, но и жили вместе, имели общие спальни и общий стол, то (по причине низкого заработка) практически все жалованье уходило на питание и уплату за квартиру, что вызывало естественное неудовольствие мастериц и даже уход их из артели.

Опыт создания производственной ассоциации и в данном случае оказался негативным.

Такой же исход имело и другое женское начинание в духе идей утопического социализма - создание коммун. Наряду с другими ассоциациями они получили значительное распространение в 60-70-е годы. Помимо идейных соображений о всеобщем труде и равноправии женщин в быту и работе создание коммун вызывалось и чисто практической необходимостью: общие квартира, хозяйство, бюджет были экономически выгодны для женщин (как и для студентов, малоимущих интеллигентов и т. п.), оказывавшихся часто без всяких средств к существованию в результате разрыва с родителями, мужьями, ухода из дома.

Коммуны устраивались самые разные и разными людьми. В. А. Слепцов, горячий поборник женской эмансипации, писатель и разносторонне одаренная личность (он был хорошим певцом и музыкантом), один из самых популярных разночинцев "второго призыва" (после ухода Чернышевского, Добролюбова, Михайлова), решил в 1863 г. претворить в жизнь идею Чернышевского о коммуне как ячейке социализма. Устроенная им "Знаменская коммуна" (название происходило от петербургской улицы, на которой располагалась коммунальная квартира) по существу стала женской ассоциацией: женщины преобладали численно (кроме Слепцова в коммуне жили еще только двое мужчин) и именно они задавали тон. Слепцовская коммуна получила наибольшую известность среди всех других: она была описана во многих воспоминаниях современников, дала обильный материал для антинигилистической литературы (романы Вс. В. Крестовского "Панургово стадо" и Н. С. Лескова "Некуда"), а позднее, уже в наше время исследования специалистов.

Хотя в коммуну принимали "с большим выбором, людей более или менее знакомых между собой и вполне порядочных", ее состав получился довольно пестрым: рядом с "подлинными нигилистками" - "бурыми" - там жили "нигилистки поддельные, либерального толка"87. В числе "бурых" были две чрезвычайно колоритные женские фигуры: А. Маркелова (по мужу Каррик) и Е. Макулова. Александра Григорьевна Маркелова (1832-1916 гг.), подруга Л. П. Шелгуновой по пансиону, переводчица, поселилась в коммуне по идейным мотивам. "Некрасивая и глухая, но очень образованная и талантливая", по воспоминаниям ее сожительницы по коммуне Е. Цениной-Жуковской, она "представляла собой знаменитость, к которой ездили знакомиться люди весьма разнообразных слоев общества"88. Однако, если верить мемуаристке, "общее поклонение" вызывали не столько таланты Маркеловой, сколько некоторые детали биографии, интриговавшие толпу: некогда, увлеченная художником, она покинула родительский дом и уехала за границу, откуда вернулась без художника, но с ребенком, которого не отдала родителям, а стала воспитывать сама, собственными трудами и средствами. С 1865 г. над нею был установлен негласный надзор по поводу "заявления ею учения своего о нигилизме"89

Княжна Екатерина Александровна Макулова (ок. 1840 - 1896), как и Маркелова, сама зарабатывала себе на жизнь переводами из иностранных газет, имела стесненные средства, а потому была кровно заинтересована в коммунальной квартире. Она тоже много лет находилась под надзором полиции как неблагонадежная, в 1868 г. привлекалась к дознанию по делу о "Рублевом обществе" Г. Лопатина-Ф. Волховского.

Екатерина Ценина (позднее - жена Ю. Г. Жуковского, известного журналиста и экономиста) также выделялась среди членов коммуны своими нигилистическими крайностями: одевалась не просто бедно, но даже неряшливо (по Лескову, "она страдала полным отсутствием всяких манер и опрятности"). По причине скудости средств свои физические потребности ограничивала до минимума.

В те годы у нее выработалась привычка заменять обед едой всухомятку. Но при всем при том жизнь в коммуне была для нее случайным эпизодом. Судя по ее позднейшим воспоминаниям, к Слепцову и его деятельности она относилась иронически. Бывшая институтка, она ушла из обеспеченной "хорошей семьи", а средством для освобождения от родительской власти избрала брак "по принципу". Началась мучительная жизнь с нелюбимым мужем, затем разрыв. Ценина служила гувернанткой, бедствовала. В 1861 г. она приезжала в Москву, по ее словам, для "искания знакомств "по человечеству"". В .1862 г. жила в Петербурге, активно занималась самообразованием, деньги на жизнь зарабатывала переводческой работой. Здесь в 1863 г. она стала членом "Знаменской коммуны".

Вместе с Цениной в коммуну пришла ее подруга Маша Коптева, по определению К. И. Чуковского, "избалованная, изящная московская барышня, дочь богатых родителей", "салонная нигилистка", но "имевшая у властей репутацию чрезвычайно вредной особы"90. Имея богатых родителей, она вместе с Маркеловой, Макуловой и Цениной работала в женской издательской артели. В одной квартире с нигилистками поселился столбовой дворянин Слепцов вместе с родственниками Языковым и Головачевым. Таков был выясненный на сегодняшний день состав "Знаменской коммуны". У каждого из ее членов - своя комната, которую жилец должен был убирать сам (прислуга содержалась только для кухни и стирки). Общих знакомых принимали в приемной, личных - каждый в своей комнате. Расходы у членов "Знаменской коммуны" были общие.

По воспоминаниям участников коммуны, В. А. Слепцов "задумал осуществить фаланстер Фурье", но решил вести дело постепенно. Организуя общежитие "на началах взаимной помощи", он видел в нем первый этап. "Удастся нам ужиться и расширить это дело - сейчас же явятся подражатели, - мечтал он.- Такие коммуны распространятся, укоренятся, и тогда мы ли, последующие ли поколения будем развивать дело дальше до настоящего фаланстера"91. В коммуне Слепцов организовал бюро для добывания работы. Именно он помог женской издательской артели найти первую книгу для перевода. Он же устраивал научно-популярные лекции для женщин, концерты, литературные вечера, спектакли, сборы от которых шли в пользу нуждавшихся представительниц "слабого пола".

Внутренние неурядицы стали проявляться с первых дней существования коммуны. Нигилисток возмущали "аристократические замашки" Слепцова: он, например, покупал цветы для общей приемной, желая "придать комнате менее казарменный вид". Вызывала гнев женщин и излишняя, по их понятиям, роскошь квартиры: приличная мебель, люстры и т. д. Дополнительных расходов требовали "приемные дни" в каждый вторник: коммунальная жизнь разжигала естественное любопытство. "И каждый приглашенный,-по воспоминаниям очевидцев,- чувствовал себя польщенным, так как он встречал здесь избранное общество: художников, писателей, наиболее интересных людей того времени, и вечеринка проходила необыкновенно оживленно".

Хозяйство вел сам В. А. Слепцов - женщины пренебрегали этим занятием. Во время визита А. Я. Панаевой он, разливая чай, сказал ей тихо: "Ни одна из наших дам не хочет разливать чай, находят, что слишком скучно". Не случайно, поэтому одна из шестидесятниц считала важной причиной распада коммуны тот факт, "что женщины того времени обнаруживали отвращение к хозяйству и простому труду, перед которым в теории они преклонялись".

Внешняя обстановка складывалась также неблагоприятно. По городу поползли слухи (чему в немалой степени способствовала прислуга) о появлении новой секты под названием "коммуна"95. Обыватели обсуждали сплетни о сожительстве красивого молодого человека (Слепцов отличался исключительной красотой) с десятком женщин, о чаепитиях в приемные дни, превращавшихся якобы в разнузданные оргии. Устрашающие слухи доходили даже до провинции. С. В. Ковалевская писала в "Воспоминаниях детства": "Главным пугалом родителей и наставников в палибинском околотке была какая-то мифическая коммуна, которая, по слухам, завелась где-то в Петербурге. В нее - так, по крайней мере, уверяли - вербовали всех молодых девушек, желающих покинуть родительский дом. Молодые люди обоего пола жили в ней в полнейшем коммунизме. Прислуги в ней не полагалось и благородные барышни-дворянки собственноручно мыли полы и чистили самовары.

Само собою разумеется, что никто из лиц, распространявших эти слухи, сам в этой коммуне не был. Где она находится и как она вообще может существовать в Петербурге, под самым носом у полиции, никто точно не знал, но тем не менее, существование подобной коммуны никем не подвергалось сомнению"96.

На самом же деле жизнь в коммуне протекала следующим образом: с утра - "добывание хлеба насущного", в пять часов-обед, за чаем-обмен мнениями, впечатлениями, вечерами все работали по своим комнатам. В приемные вторники также никаких бесчинств не наблюдалось. Следовательно, формально властям не к чему было придраться. Однако "городовые бессменно торчали у подъезда квартиры коммуны"97. Преданные ныне огласке полицейские и агентурные документы свидетельствуют о каждодневной, неустанной слежке за ее членами.98

Сплетни, доносы, надзор III отделения, внутренние неурядицы привели "Знаменскую коммуну" весной 1864 г, к роспуску. А что нам известно о дальнейшей судьбе ее участниц? Все они были под явным или тайным надзором полиции, занимались переводческой работой, в том числе через посредство женской издательской артели. Е. И. Ценина благополучно вышла замуж и к событиям прежней жизни возвращалась уже только в мемуарах. Иной была судьба Е. А. Макуловой. "Я видела ее недавно,- записала Е. С. Некрасова в 1889 г.- Как сильно она изменилась! Ни грязных рук, ни стриженых волос! в новомодной шляпе, в платье с трэном и с отделкой - и даже в шиньоне. По ее словам, она с умыслом надела шиньон: ей надо было получить позволение ехать в Париж, для этого должно было явиться к Трепову. В то время она ходила еще с обстриженными волосами. Но, отправляясь к Трепову, подвилась. "Удовольствие стоило 50 к.". Л Трепова не застала дома. Отправляясь в другой раз, нашла, что выгодней будет купить шиньон, чем каждый раз подвиваться. На этот раз Трепов оказался дома. Он не пропустил без внимания шиньона на голове знаменитой нигилистки. "Ага! - сказал он,- вы начинаете исправляться! - и пресерьезно указал на шиньон. Теперь Ек. А. гувернантствует и очень поблекла духом. Она производит грустное и даже тоскливое впечатление"99. Макулова умерла в Петербурге в 1896 г. без копейки денег и была похоронена за счет друзей...

Почти все коммуны, по наблюдениям Л. П. Шелгуновой, "в первый же год рассыпались"100. Другая шестидесятница - М. К. Цебрикова - резко отзывалась о попытках ее современников организовать коммунальный быт: "Притупляют женщину мелкие хозяйские заботы, тошно от поверки счетов прислуги. Но эту беду можно и капиталистическим способом излечить. В 60-е годы затевались артельные дома. Отдельные квартиры и общая кухня, где жильцы могли по своим надобностям получать все необходимое. Фаланстеры, как Герцен верно сказал, казармы отчаяния человечества"101. Современные исследователи считают, что трудно не согласиться с их точкой зрения, что "попытка организовать жизнь на новых началах в шестидесятые годы не могла не потерпеть фиаско", оказалась "несбыточной утопией", "менильмонтанским семейством", по меткому выражению Салтыкова-Щедрина^102. Но при всем том коммуны с участием женщин, как и все другие проявления идейного дела, хотя и утопичные в условиях самодержавной России, стали важным этапом женского освободительного движения, способствуя раскрепощению женской личности, росту ее гражданской активности и самостоятельности.

Зажимаясь делом, передовые женщины поняли, "как мало знанья у большинства и что это большинство недоучки-женщины, страшно неразвитые, хотя по природе стремящиеся сбросить с себя рабство невежества и готовые на всякий труд, лишь бы стать на ноги"103. Так четко формировалась еще одна цепь женского движения - борьба за полноценное образование для женщин.

Глава пятая

"ФАЛАНГА НОВЫХ ЖЕНЩИН"

"Могут ли девицы, посещать лекции и прилично ли это?"

"Раз в осенний семестр 1860 г. сидим мы, студенты-юристы второго курса, в IX аудитории и поджидаем профессора Кавелина... по времени входит Кавелин, но, к крайнему нашему удивлению, вслед за ним показалась фигура ректора П. А. Плетнева, ведшего под руку молодую миловидную барышню... Барышня имели резко выраженный итальянский тип, небольшого роста, всегда одета в черное шерстяное, простого фасона платье; волосы у нее были несколько подстрижены и собраны в сетку. То была Наталья Иеронимовна Корсини, дочь небезызвестного тогда в Петербурге архитектора Иеронима Дементьевича Корсини"1. Автор этих воспоминаний Л. Ф. Пантелеев перепутал дату первого появления женщины в Петербургском университете: это случилось годом раньше, в 1859-м.2

Вслед за Натальей Корсини в университетские аудитории пришли другие женщины: ее сестра Екатерина (в замужестве Висковатова), Антонина Петровна Блюммер (в замужестве Кравцова), Мария Арсеньевна Богданова (по мужу Быкова), Мария Александровна Бокова (урожденная Обручева), Мария Михайловна Коркунова (по мужу Манассеина), Надежда Прокофьевна Суслова^3. Поскольку действовавший в ту пору университетский устав 1835 г. вообще не предусматривал присутствия женщин в университете, то есть не существовало на это ни разрешения, ни запрета, начальство не препятствовало посещению ими лекций. Примерно через полгода после появления в Петербургском университете Н. И. Корсини на некоторых лекциях (по свидетельству того же Л. Пантелеева) "дам бывало чуть ли не столько же, сколько студентов"4. Н. Г. Чернышевский в письме в Саратов 20 декабря 1860 г., сообщая родным о кузинах, часто бывавших на лекциях, писал: "Этот обычай посещать университет дамы и девицы приняли в последние два года...

Но теперь каждый день бывает на разных лекциях до 30 дам и девушек... Все к этому уже привыкли, так что видеть дам на университетских лекциях теперь стало делом таким же обыкновенным, как видеть их в концертах"5.

В 1860 г. женщины взорвали еще одну плотину запретов: Н. П. Суслова и В. А. Кашеварова начали слушать лекции в Медико-хирургической академии. Без разрешения военного министра, которому подчинялась академия, они занимались у сочувствовавших им профессоров: И. М. Сеченова, В. Л. Грубера, П. Ф. Лесгафта^6. По примеру Петербурга вольнослушательницы появились и в университетах Киева, Москвы, Одессы, Харькова.

Вторжение женщины в мужскую цитадель - университет - явилось поистине революционным актом и положило начало их длительной борьбе за доступ к высшему образованию. Первый шаг - выступление против установившихся традиций и обычаев, принятых в обществе,- требовал от женщин гражданского мужества, твердости и упорства в достижении цели. "Нашему поколению женщин, учившемуся в 1850-х годах "чему-нибудь и как-нибудь",-вспоминала М. К. Цебрикова,- приходилось брать с боя каждый шаг жизни, когда чужие преследовали насмешками, а близкие бросали бревна под ноги"7.

Действительно, для многих из них первым препятствием стала собственная семья. Даже в просвещенной дворянской среде желание дочерей учиться вызывало у родителей настороженное отношение. Е. Ф. Юнге, дочь вице-президента Академии художеств графа Ф. П. Толстого, писала в своих воспоминаниях: "Я рвалась разделить участь тех нескольких женщин - сестер Корсини, Богдановой и других,- которые решились вступить в университет, и пойти на первую лекцию Костомарова, но мать не пустила меня и поехала сначала одна. Я провела часы ее отсутствия в большом волнении. К моей радости, она вернулась очень довольная, и на третьей, кажется, лекции я уже присутствовала. С каким священным трепетом я вступала в университет, как все в нем, чуть ли не самые стены, внушало мне чувство благоговения, как скоро стало близким и родным...".8

Первые "студентки" стали своего рода знаменитостями, о них было много разговоров в обществе - как о "передовых девушках" в одних кругах или как о предтечах грядущего разврата, гибели нравственных устоев, семейных очагов и брачных уз - в других. Надо сказать, что последние суждения звучали чаще. Сейчас мы с трудом можем представить, что "Одесский вестник", например, вполне серьезно обсуждал вопрос, прилично ли девицам посещать лекции по физиологии, и не был при этом оригинален.

Разумеется, прослушивание тех или иных университетских лекций, даже регулярное, ни в малой степени не приближалось к получению систематического высшего образования. В Петербургском университете, например, женщины слушали в основном историков Н. И. Костомарова, М. М. Стасюлевича, В. Д. Спасовича, а также химика Н. Н. Соколова. Выбор лекций зависел от самых разных обстоятельств, но, прежде всего, от уровня подготовленности вольнослушательниц, который, как правило, был очень низким, и от того, кто из профессоров соглашался допускать на свои лекции особ женского пола.

Появление женщин в университетских аудиториях было событием принципиальной важности - как начальная веха на пути к высшему образованию и (что еще более значительно) как известный этап в освобождении женской личности. Именно эти соображения были поняты передовой общественностью и выдвинуты для публичного обсуждения. "Современник" в те годы опубликовал серию статей о высшем женском образовании. Особо значимыми и здесь стали выступления М. Л. Михайлова. В статье "Женщины в университете" (март 1861 г.) он отметил главное значение этого события, которое видел в вырывании женщины из сферы "специально женского образования" в "общечеловеческое". "От женщин, выслушавших университетский курс,- говорилось в статье,- можно и должно будет ждать коренного преобразования первоначального женского воспитания, которое готовит попугаев, кукол, все, что хотите, только не женщин. Подойдя ближе к интересам науки, женщина в университете научится видеть и настоящие интересы жизни и общества, она окрепнет в сознании, что истинная нравственность заключается не в пассивной покорности, а в самостоятельном развитии своей природы. Она перестанет видеть добродетель в своей беспомощности и не будет жалкою, но сильною помехою истинным успехам общества.

Нас укоряют в недостатке решительности, в отсутствии твердых характеров. Пока женщина не будет идти наравне с нами, мы будем отставать от движения и лишать его должной силы". Статья "создателя женского вопроса" кончалась весьма оптимистически: "Мы верим в способности и великую будущность русских женщин".

Следует напомнить, что университеты той поры занимали особое место в научной, культурной и общественной жизни России. Они, прежде всего, были ведущими научными центрами, сосредоточивавшими всех крупнейших ученых страны. В более широком плане университеты выступали как ощутимые очаги культуры вообще, а на рубеже 1850-1860-х годов играли "очень видную просветительную роль". А. И. Герцен полагал, что истинное университетское образование могло соответствовать идеалу воспитания молодого поколения. Университет, в его представлении, развивал мышление, давал подлинные знания и к тому же учил "столько же, или еще больше, аудиторией, сколько кафедрой, юным столкновением, горячим обменом мыслей"9. Наконец, российские университеты буквально с момента их создания слыли очагами свободомыслия. "Лучшие надежды нашего отечества сосредоточиваются на университетах, - писал тогда Д. Н. Писарев,- университетская молодежь обыкновенно вносит в практическую жизнь честность стремлений, свежесть взглядов и непримиримую ненависть к рутине всякого рода"10.

А как же приняла женщин университетская среда?

Антонина Петровна Кравцова (Блюммер) на расспросы молодежи о том, "как же отнеслись к их вторжению в университет профессора, студенты и начальство", отвечала: "Сначала свистали, косились, говорили разные глупые дерзости, потом привыкли и перестали"11. Но это слишком схематичное и, можно сказать, упрощенное объяснение. На деле все было значительно сложнее.

Университетская профессура раскололась в женском вопросе на два лагеря. Значительная ее часть, представленная в первую очередь молодым поколением, всячески поддерживала благородное стремление женщин. Характерной фигурой такого типа университетских ученых был, например, Иван Михайлович Сеченов - не только гениальный исследователь, но и талантливый педагог, пришедший преподавать "с готовым сочувствием", по его словам, стремлению русских женщин к высшему образованию^12.

В числе других передовых ученых Сеченов приложил немало усилий для открытия Высших женских курсов.

Следует отметить, однако, что даже сочувствовавшие женщинам профессора с трудом вырывались из плена прочных, хотя и изживавших себя традиций. К примеру, В. И. Герье, основавший первые Высшие женские курсы в Москве, признавался, исходя из собственного опыта ("как я сам мог удостовериться"), что женщины в университете (мужском!) "производили впечатление, что они не на своем месте"13. А М. С. Куторга, читавший в Петербургском университете курс античности, по свидетельству студентов, "частенько усиленно подчеркивал некоторые подробности, щекотливые для женщин"14.

Не говоря уже о ретроградах, считавших присутствие женщин несовместимым с достоинством научного учреждения, усматривавших в этом "начало деморализации", многие из профессоров не поняли серьезности стремлений "прекрасного пола" к высшему образованию, расценив его как простую моду. Поэтому первых вольнослушательниц в университетах встречали не только с доброжелательностью, но и с нескрываемым удивлением, насмешками, а иногда и враждебностью. Е. С. Некрасова надолго запомнила, в какое "замешательство" пришел библиотекарь Московского университета, когда вошла женщина и потребовала "Эмиля Руссо: "Сколько было разговоров, совещаний, прежде чем решиться допустить чтение для женщины рядом со студентом! В этот раз "Эмиль" хотя и был выдан, но нигилистку пригласили сесть в отдельной комнате".15

В Московском университете первыми стали посещать лекции сестры студента Н. С. Славутинского (близкого к П. Г. Заичневскому), дочери известного литератора С. Т. Славутинского. Вскоре, однако, студента вызвал попечитель и объявил, что уволит его из университета, если сестры не перестанут ходить на лекции. Слухи об этом быстро дошли до Лондона, и 1 марта 1861 г. в "Колоколе" появилась заметка "Салический закон в Московском университете", в которой было написано: "Говорят, что одной девушке, желавшей слушать лекции в Московском университете, было отказано, и даже с угрозой, что буде она не перестанет являться в аудиториях, то начальство примет энергические меры... Через несколько месяцев А. И. Герцену пришлось вновь вернуться к этому сюжету: в публикации "Позднее, но существенное дополнение" (1 сентября 1861 г.)16. В Москве говорили, что отец "преступников" объяснялся с попечителем, но услыхал в ответ, будто "барышни на лекции ездят для того только, чтобы подразнить студентов"17.

Студенчество в целом отнеслось к появлению женщин в университете как к явлению совершенно естественному и старалось не давать повода к их неудовольствию. Об этом свидетельствовали и сами "вольнослушательницы". "Студенты были очень любезны с дамами,- вспоминала Е. Ф. Юнге.- В большой, битком набитой актовой зале, где вскоре начал читать Костомаров, так как аудитории не вмещали слушателей, нам всегда сохраняли лучшие места. С незнакомыми раньше молодыми людьми мы встречались как с братьями (событие революционное для тех времен! - Э. П.). Говорили, спорили без конца, вся зала гудела как пчелиный рой, пока не входил профессор"18.

О таком же отношении свидетельствовала С. В. Ковалевская, которая, правда, передавала свои более поздние впечатления (1868 г.) и связанные не с университетом, а с Медико-хирургической академией. В сентябре 1868 г. она писала из Петербурга сестре в деревню: "Сейчас вернулись с лекции (ее сопровождали муж, П. И. Боков и дядя.-Э. П.). Все произошло благополучно. Студенты вели себя превосходно и не глазели, была еще одна незнакомая нам дама"; "...студенты вели себя отлично: не только не пялили глаза, но ближайшие мои соседи даже нарочно смотрели в сторону"; "...сегодня опять были на лекции; народу было так много, что пришлось всю лекцию простоять, начальство, кажется, заметило, не знаю, что будет завтра"19.

Подавляющее большинство молодых женщин, устремившихся в университетские аудитории слушать лекции, были из числа передовых, мыслящих людей. Естественно поэтому, что "вольнослушательницы" быстро и органично входили в мужской коллектив, проникались интересами студенческой молодежи. А поскольку студенты с 1861 г. "сохраняли свою, всем городовым и всем дворникам известную склонность к "бунту""20, "вольнослушательницы" столь же естественно и органично влились в ряды "бунтовщиков".

Они участвовали в радикальных молодежных кружках, примыкали к студенческим выступлениям. Из семи перечисленных в начале главы вольнослушательниц Петербургского университета пять были занесены в био-библиографический словарь "Деятели революционного движения в России": Блюммер, Богданова, Коркунова, Н. Корсини, Суслова.

Студенческие "беспорядки" начала 60-х годов были использованы правительством для того, чтобы закрыть женщинам доступ в университеты. А поводом для этого стали просьбы нескольких женщин прослушать полный университетский курс и сдать экзамены (среди них Л. Ожигина в Харькове и М. Коршунова в Петербурге^21. И той и другой министерство народного просвещения ответило отказом без объяснения причин).

Однако "дух эпохи", потребности нового времени принудили власти к обсуждению вопроса о высшем женском образовании в правительственных сферах. Следует отметить, что университетский вопрос вообще в связи с разработкой нового университетского устава на рубеже 50 - 60-х годов XIX в. привлекал серьезное внимание общественности^22. Особое место в его обсуждении заняла проблема посещения университета женщинами, ибо она справедливо рассматривалась как важная составная часть вопроса о положении женщины в обществе. Вслед за "Современником" против "дикого разделения знаний на мужские и женские" выступили "Русское слово" и "Колокол". В упорной, резкой и злобной оппозиции оказались "Русский вестник" Каткова и славянофильская газета "День".

Для общественной атмосферы той поры весьма показательно, что на запрос министра народного просвещения: "Могут ли женщины допускаться к занятиям в университете?" - из шести российских университетов только два (Московский и Дерптский) дали отрицательные ответы. Советы Петербургского, Киевского, Харьковского и Казанского университетов высказались за допущение женщин не только к прослушиванию лекций, но и к испытаниям на ученые степени и звания. Особенно "отличился" Московский университет: здесь только два профессора (против 23) поддержали женщин. Мнение большинства - "не допускать этого совместного слушания лекций ни под каким предлогом, потому что оно может иметь вредное влияние на успешный ход занятий молодых людей, обучающихся в университете", ибо "особенности женской натуры" будут отвлекать студентов от их непосредственных обязанностей^23.

Профессор Б. Н. Чичерин в своих воспоминаниях вполне определенно уточнил, в каком плане были опасны "особенности женской натуры": "Допускать молодых женщин в университет, когда не знаешь, как справиться с молодыми мужчинами, это было бы верхом безумия"24. Призрак студенческих волнений явно витал над мемуаристом.

Попечитель Дерптского учебного округа Е. Ф. Брадке к отрицательному решению университета приложил и свое личное мнение. Он считал, что "женский пол по особенностям его конструкции и умственным и душевным его способностям" не приспособлен ни для изучения анатомии и юридических наук "по их сухости и строгой последовательности", ни для "филологических соображений". Именно Брадке был назначен председателем комиссии по подготовке нового университетского устава. А. В. Никитенко записал в своем дневнике 15 декабря 1861 г.: "В Комиссии сильные прения по поводу двух вопросов: 1) допустить ли женщин к слушанию лекций - или нет и 2) о плате за студентов. Первый вопрос большинство решило отрицательно"25.

18 июня 1863 г. новый университетский устав был утвержден. Невзирая на благожелательные ответы большинства университетов, женщинам было категорически запрещено присутствовать на лекциях. Тогда же последовал аналогичный приказ военного министра о Медико-хирургической академии.

Вольный голос Герцена, гневный и саркастический, обличил правительственную акцию, ущемлявшую интересы молодежи, в том числе женщин: "Правительство хочет убить и просвещение и молодежь. Все университеты, т. е. профессорские советы, составляют разные положения- свобода, да и только! И все эти положения сводятся на одно и то же, стало быть, был на то тайный приказ! Уж лучше бы просто приказывать, чем играть в такую жалкую игрушку шулерского лицемерия.

"Лицам женского пола посещать университетские лекции не дозволяется".

Русская женщина должна оставаться судомойкой или барыней. Она не может научиться ни до того, чтобы быть повивальной бабкой и помогать другим женщинам в болезнях (на это есть немки); она не должна ничего знать, чтоб не воспитывать своих сыновей в благородном направлении, которое для правительства опасно"26.

После утверждения университетского устава 1863 г. женщины начали подавать прошения в высокие инстанции. Так, Ожигина подала на высочайшее имя (!) прошение о разрешении продолжать слушание лекций в Харьковском университете. Александр II "не изволил признать нужным сделать отступлений от университетских правил"27. Исключение было сделано для одной Варвары Александровны Кашеваровой, которую с разрешения военного министра зачислили в Медико-хирургическую академию с обязательством по окончании курса ехать в Оренбургский край для лечения башкирских женщин, абсолютно лишенных медицинской помощи. Это обстоятельство, а также исключительная твердость и настойчивость Кашеваровой помогли ей в 1868 г. первой среди женщин получить диплом врача в самой России (а не за границей).

Правительственные запреты, разумеется, не могли пресечь стремления к знаниям тех женщин, которые не отдавали дань моде, а действительно хотели овладеть знаниями, наукой, видели в них спасение ото всех зол, наводнявших жизнь. Им не дали учиться на родине - они поехали за границу, благо это было возможно, доступно: зарубежные университеты не закрывали двери своих аудиторий перед женщинами, в материальном отношении жизнь в Швейцарии или Финляндии обходилась им не дороже, чем, например, в Петербурге. Молодежь привлекал, прежде всего, Цюрих, в университет которого были уже проторены дороги, здесь обосновалась значительная русская колония.

Пионеркой среди таких женщин выступила Надежда Прокофьевна Суслова. В 1864 г. она приехала в Цюрихский университет, в котором в то время училась единственная женщина-русская, но та первая студентка оказалась неподготовленной и не сумела кончить университет. Н. П. Суслова же в 1867 г. вернулась в Россию с дипломом доктора и стала первым дипломированным врачом-женщиной в своей стране^28.

Надежда Прокофьевна Суслова

(1843 - 1918 гг.)

"Почтенным первенцем нового женского русского мира" величал Н. П. Суслову известный публицист Григорий Елисеев. На ее долю действительно выпала нелегкая роль первооткрывателя. Ее имя стало символом, а жизнь примером для подражания многим русским женщинам, стремившимся к образованию, к служению общественным идеалам.

Суслова родилась в с. Панине Нижегородской губернии в семье вольноотпущенного крепостного графа Шереметева. В 1854 г. семья переехала в Москву. Отец - человек передовых взглядов - считал необходимым дать детям образование, для чего был избран частный пансион, не перегружавший девичью голову знаниями. Умственные запросы Надежды Прокофьевны удовлетворялись, главным образом, самообразованием. Знание языков, французского и немецкого, дал, наверное, пансион, но латынь и естественные науки, усвоенные в юности, не входили в курс обучения.

С 1860 г. семья Сусловых жила в Петербурге. Круг общения Н. П. Сусловой здесь - передовые женщины, стремившиеся к серьезному образованию: М. А. Обручева, сестры Корсини... Вместе с ними в числе первых Надежда Прокофьевна стала посещать лекции в университете, а затем и в Медико-хирургической академии. И. М. Сеченов вспоминал о знакомстве осенью 1861 г. с двумя "представительницами нового течения, серьезно и крепко заряженными на подвиг служения женскому вопросу"30. Утром они бывали в академии, где слушали лекции нескольких профессоров, в том числе И. М. Сеченова и В. Л. Грубера, вечерами готовились держать экзамен за мужской гимназический курс. Обе уехали в Цюрих, где получили докторские дипломы. Одна из них - Н. П. Суслова, другая - М. А. Обручева, ставшая Сеченову женой и "неизменным другом до смерти".

В 1862 г. Суслова опубликовала первую научную работу, став пионеркой и в этой области. Все воспоминания о Надежде Прокофьевне тех лет отличаются редкостным единодушием: современники запомнили ее серьезность, целеустремленность, отсутствие бравады, свойственное многим нигилисткам.

Авдотья Панаева, наблюдавшая ее в кругу "Современника", свидетельствовала: "Она резко отличалась от других тогдашних барышень, которые тоже посещали лекции в университете и в медицинской академии. В ее манерах и разговоре не было кичливого хвастовства своими знаниями и того смешного презрения, с каким относились они к другим женщинам, не посещавшим лекций. Видно было по энергичному и умному выражению лица молодой Сусловой, что она не из пустого тщеславия прослыть современной передовой барышней занялась медициной, а с разумной целью, и серьезно относилась к своим занятиям". Нигилистка Е. Ценина (Жуковская) отмечала у Сусловой "аскетизм как нравственный, так и физический": она "ходила в каком-то черном шерстяном балахоне, перепоясанном ремневым кушаком", с обстриженными волосами^31.

В 1864 г. Н. П. Суслова уехала в Цюрихский университет. Все такая же скромная и застенчивая, она проявила необычайное упорство и, конечно, талант, занимаясь наукой и тем самым, утверждая равноправие с мужчинами. В 1867 г., после блестяще сданного экзамена, с дипломом доктора Надежда Прокофьевна вернулась на родину. Все русские газеты заговорили об этом выдающемся и беспрецедентном событии. То был триумф!

В числе первых поздравителей был А. И. Герцен, который внимательно следил за женским движением в России, а Суслову знал с 1865 г., когда она приехала к нему "на поклон" в Женеву. "Эта девушка очень умная - жаль, что ты ее не увидишь",- писал он тогда дочери^32. Еще раньше Герцен познакомился со старшей сестрой Надежды Прокофьевны, также замечательной в своем роде женщиной.

Аполлинария Прокофьевна Суслова-Розанова (1840-- 1918 гг.), писательница и мемуаристка, получила наибольшую известность как автор книги воспоминаний "Годы близости с Достоевским". Как и младшая сестра, она слушала лекции в Петербургском университете, вращалась в радикальных молодежных кругах. Захваченная общим движением, она участвовала в работе воскресных школ. В 1865 г. у Аполлинарии Сусловой как неблагонадежной произвели обыск, нашли прокламации и вследствие этого за ней учредили полицейский надзор. В 1868 г. А. П. Суслова сделала попытку открыть школу в с. Иваново-Вознесенском, которая, однако, уже на следующий год была закрыта властями.

С 60-х годов началась литературная деятельность А. П. Сусловой. В 1861 г. была опубликована ее повесть "Покуда", в связи с чем состоялось знакомство и сближение с Ф. М. Достоевским, оставившее в жизни писателя драматический след^33.

В наши дни, если и вспоминают об А. П. Сусловой, то главным образом в связи с Достоевским или ее мужем - известным писателем и философом В. В. Розановым. Однако литературное творчество Аполлинарии Прокофьевны интересно и само по себе, в нем отражены проблемы женской эмансипации в России, освещенные к тому же человеком, причастным к этому движению. Ее героини наделены характерными чертами передовых женщин 60-х годов, которым были свойственны идейность и стремление к деятельности на пользу общества, максимализм в вопросах этики и личной жизни. Многие из этих качеств, и в первую очередь целеустремленность, твердость и стойкость в борьбе с препятствиями на пути к поставленной цели, были присущи и сестре писательницы - Надежде Прокофьевне.

И. М. Сеченов, поздравивший Н. П. Суслову с окончанием университета, но уже предвидевший будущие осложнения, так писал в статье, опубликованной в "Санкт-Петербургских ведомостях" (1867 г., № 226):

"Грустно было бы думать, что даже подобные усилия, столь явно искренние по отношению к цели, могут быть потрачены даром; а это возможно, если они встретят равнодушие в нашем обществе".

Опасения Сеченова оказались не напрасными: по возвращении на родину Н. П. Суслова должна была, как уже отмечалось, сдать повторный экзамен перед специальной комиссией. Первая женщина-врач с честью выдержала и это испытание. В начале 1868 г. русские газеты сообщали о том, что Сусловой "разрешено будет практиковать в России на правах медиков, кончивших курс в иностранных университетах"34.

А. И. Герцен в свойственной ему остроумно-саркастической манере отозвался на это сообщение. "Женщина и священник, за которыми признали права человека" - так назвал он заметку, опубликованную в № 9 французского "Колокола" (15 июня 1868 г.). "Мадемуазель Суслова,- говорилось в ней,- блестящим образом завершившая в Цюрихе свое медицинское образование и получившая диплом доктора, недавно закончила сдачу экзаменов в Петербурге.

В успехе сомнения не было. Внушала страх другая опасность - пол мадемуазель Сусловой. Факультет вышел на этого положения довольно хитроумным способом. Он подошел к Сусловой как к доктору, получившему диплом в иностранном университете. А поскольку обладатели иностранных дипломов после сдачи экзамена пользуются правом на получение докторской степени и в России, профессора признали мадемуазель Суслову доктором медицины". Не скрывая восторга. Герцен информировал свою дочь Тату о публикации в Петербурге в 1868 г. докторской диссертации Сусловой "Прибавление к физиологии лимфатических сердец"35. Он ошибался только, называя ее "мадемуазель". В 1865 г. Суслова познакомилась в Цюрихе с Ф. Ф. Эрисманом, который в 1868 г. стал ее мужем и вместе с нею переехал в Россию, где приобрел известность как общественный деятель и крупный ученый, основоположник научной гигиены в России. Их брак распался в 1874 г.

Итак, Надежда Прокофьевна Суслова ценой больших усилий, напряженного труда и мужества добилась своей цели: получила высшее медицинское образование, была признана в России, получила врачебную практику, почет и уважение в своей стране[5]. Личным примером она доказала равноправие мужчины и женщины, показала, что женщина не хуже, чем мужчина, может учиться и стать специалистом в своей области.

Врачебный диплом Н. П. Сусловой дал мощный толчок стремлению русских женщин обучаться в заграничных университетах (за неимением доступа в отечественные). Среди ее последовательниц - всемирно известные Софья Ковалевская и Вера Фигнер. Имя Сусловой часто встречается в переписке С. В. Ковалевской. Еще из Петербурга, до отъезда в Германию, она пересказывала в письме к сестре Анне свой сон, в котором фигурировала Надежда Прокофьевна.

"Представь себе, какой странный сон был у меня в самую первую ночь, как мы сюда приехали,- писала Софья Васильевна,- я видела Суслову, и она рассказывала мне, как тяжело ей было в Цюрихе и как до последнего года она вела тяжелую, одинокую жизнь, как все презирали и преследовали ее и она не имела ни минуты счастья; потом она очень презрительно посмотрела на меня и сказала: "ну, где тебе?" -неправда ли, какой странный сон?"36

Вера Николаевна Фигнер, приехавшая в Цюрих, так сказать, вторым эшелоном, в 1872 г., писала позже: "Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова уже получила в Цюрихе диплом доктора... И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее - к народу вообще, к родине и к человечеству"37.

Н. П. Суслова стимулировала борьбу за высшее образование и в самой России: в декабре 1867 г. она блестяще выдержала экзамен в Цюрихском университете, а в это время в Петербурге Е. И. Конради подготовила свою записку о необходимости высшего образования для женщин. Если даже совпадение во времени - чистая случайность, то безусловная внутренняя связь двух этих событий - вне сомнения.

Наконец, под влиянием Сусловой и при ее участии в Петербурге открылись первые Женские фельдшерские курсы при Екатерининской больнице, которые в 1872 г. преобразовались в Курсы ученых акушерок при Медико-хирургической академии, а в 1876 г. стали самостоятельными Женскими врачебными курсами.

Надежда Прокофьевна Суслова всей своей жизнью доказала преданность науке. Но не только в ней одной она видела смысл своей жизни. Вполне естественным был переход этой просвещенной женщины к участию в освободительном движении, в радикальных кружках, то есть стремление к свободе во всех отношениях, а не только в области образования.

Еще до отъезда за границу Н. П. Суслова познакомилась с Н. Г. Чернышевским и Н. А. Некрасовым. В 1864 г. "Современник" опубликовал два ее первых литературных опыта: "Рассказ в письмах" (№ 8) и "Чудная" (№ 9). Общение с Чернышевским и Некрасовым, дружеские связи с братьями Серно-Соловьевичами, знакомство с Герценом, который приветствовал ее как первенца в "фаланге новых женщин", определили образ мыслей и действий Надежды Прокофьевны.

Л. Ф. Пантелеев, причастный революционному подполью 60-х годов, засвидетельствовал ее принадлежность к "Земле и воле", а научные изыскания советских исследователей подтвердили это^38.

В свидетельских показаниях на следствии и в воспоминаниях приводятся факты, подкрепляющие мысль о принадлежности Н. П. Сусловой к революционной организации. "У нее,- отмечали современники,- было большое и шумное общество - вся передовая молодежь". В доме Сусловой пели "Марсельезу" и польские гимны, произносили противоправительственные речи, там же якобы хранились печать "Земли и воли", прокламация "Великорусе" и т. д.39

С 1865 г. Н. П. Суслова находилась под надзором полиции. По агентурным сведениям, она была даже членом Интернационала и состояла в сношениях с эмигрантами, за что в 1873 г. ей объявили запрет на въезд в Россию, снятый, правда, с том же году^40.

Яркая и многогранная жизнь Сусловой оборвалась в 1918 г. в Крыму, где с 1892 Надежда Прокофьевна жила в имении родственников. Памятник тех лет-ее повесть "Из недавнего прошлого" ("Вестник Европы". 1900. № 6), очень слабая в художественном отношении, но интересная автобиографическими материалами. Судя по повести, Суслова до конца своих дней сохранила верность идеалам молодости, веру в знания, просвещение, необходимость служить людям, делая добро...

Диплом или революция?

По примеру Н. П. Сусловой русские женщины устремились в заграничные университеты. На этом пути их ожидало немало преград: предрассудки окружающих, сопротивление родителей этому невиданному новшеству и их резонные опасения, отпускать ли дочерей в неведомую даль, наконец, финансовые затруднения. Конечно, преодолеть все это суждено было далеко не каждой, а только целеустремленным и волевым женщинам. Некоторым приходилось идти на ссору и даже на разрыв с родителями, среди которых, понятно, были не только плохие, но и хорошие, любящие и любимые. Другие убегали из дому. Распространенным средством освобождения от родительской власти, как уже говорилось, стал фиктивный брак. За границей женщина-студентка выглядела не меньшей диковинкой, чем и России, и жизнь в той обстановке также требовала твердости характера.

Исходные стимулы у всех были примерно одинаковы: вера в знания, в науку, которые помогут изменить не только собственную судьбу, но и жизнь окружающих, особенно бедствующих и страдающих. Однако в дальнейшем пути многих передовых женщин расходились, и часто довольно резко. Пример тому - жизнь двух выдающихся современниц: Софьи Ковалевской и Веры Фигнер, ученой и революционерки.

С. В. Ковалевская ясно осознавала свое предназначение- "служить истине-науке и прокладывать новый путь женщинам"41. И именно в борьбе "во имя всех женщин, рвавшихся к свету", М. В. Нечкина справедливо усматривала ее "высокий общественный пафос"42. Получив возможность учиться в Гейдельберге, Ковалевская тут же начала обращать в свою веру приятельниц. При этом ее одержимость не знала пределов и часто переходила в жестокую рассудочность. Уговаривая свою подругу, генеральскую дочку Ю. Лермонтову, бежать из дому, она прибегала к таким аргументам: "Как ни больно вам огорчать родителей именно тогда, когда они всего ласковее к вам, но теперь именно время начать отчуждаться от них и показывать им, насколько чужда и противна вам и жизнь и обстановка ваша... Мужайтесь. Если очень будут трогать вас огорчения родителей, то думайте о собаках, которых пришлось бы вам резать, если бы вы достигли вашей цели и которые смотрели бы на вас жалобными, плачущими глазами"43.

Под непосредственным влиянием Ковалевской и вслед за ней путь в науку проделали, по крайней мере, четыре женщины (о которых мы знаем, возможно, их было и больше): Ю. В. Лермонтова, Л. М. Евреинова, Н. А. Армфельдт, Е. Ф. Литвинова.

Юлия Всеволодовна Лермонтова в 1874 г. (одновременно с С. В. Ковалевской) получила степень доктора по химии и стала первой в России женщиной-ученой в этой области. Анна Михайловна Евреинова, дочь генерал-адъютанта, в 1869 г. бежавшая из дому и перешедшая нелегально границу, училась в Гейдельберге, затем в Лейпциге, получила в 1877 г. степень доктора прав и стала первым среди женщин России дипломированным юристом.

В 1885-1890 гг. она издавала журнал "Северный вестник", много писала сама по женскому вопросу^44. Увлечение математикой Натальи Армфельдт (двоюродной сестры Софьи Ковалевской), покинувший профессорский дом родителей ради науки, оказалось недолговечным - она ушла в революционное движение: вначале была членом кружка чайковцев, потом - "Народной воли" и окончила жизнь в сибирском изгнании.

Елизавета Федоровна Литвинова в 1868 г. и Петербурге впервые услышала о Софье Ковалевской как об энергичной девушке, которая прошла весь курс мужской гимназии и занимается высшей математикой. "С тех пор,- вспоминала она,- Ковалевская сделалась для меня, как и для всех желавших учиться молодых девушек, светлой точкой, к которой устремлялись глаза"45. Получив математическую подготовку у А. Н. Страннолюбского, учителя Ковалевской, Литвинова в 1872 г. уехала в Цюрих, где в 1876 г. окончила университет. Она не подчинилась требованию властей вернуться домой в 1873 г., а потому в дальнейшем испытала немало трудностей, в частности ей было отказано в преподавании на Высших женских курсах. Е. Ф. Литвинова работала в гимназии, ее ученицей была Н. К. Крупская. Первая в России биография С. В. Ковалевской принадлежит Елизавете Литвиновой.

В 1874 г. С. В. Ковалевская вернулась на родину, заработав тяжким трудом и выдающимся талантом степень доктора математики. Далось ей это нелегко. В 1869 г. В. О. Ковалевский писал брату: "Про Софу в здешних газетах пишут разный вздор, и все здешние профессора, а особенно доценты, сплетничают отчаянно". Это же подтверждала и Ю. Лермонтова, наблюдавшая в Гейдельберге, как прохожие на улице часто останавливались, чтобы посмотреть на Софью Ковалевскую. А еще - неудовлетворенность личной жизнью, сложные, порой даже трагические отношения с мужем... "Мне в жизни очень везет,- признавалась она Литвиновой,- но только в одном направлении, во всем, что касается научных занятий; все остальное какая-то неведомая сила вырывает у меня из рук"46.

Возвращение Ковалевской в Россию, казалось бы, было триумфальным: торжественный прием в Петербурге передовой общественностью, тосты за здоровье первой женщины-ученого (кстати, в том же году Д. И. Менделеев организовал торжество в честь Ю. В. Лермонтовой).

В столице Ковалевские вращаются в избранном кругу: Менделеев, Сеченов, Бутлеров, Чебышев - цвет российской науки, выдающиеся писатели Тургенев и Достоевский... Но это неофициальная, общественная сторона. С официальной стороны все выглядело иначе - первая ученая женщина, доктор математики не могла получить на родине достойного места. Весной 1881 г. она уехала с трехлетней дочерью в Берлин, чтобы продолжить занятия математикой, а в 1883 г. Стокгольмский университет (не Петербургский и не Московский!) предложил ей профессорскую кафедру. Однако С. В. Ковалевская хотела вернуться в Россию. За нее хлопотали, и в 1889 г. был получен чрезвычайно вежливый, но твердый отказ: "Так как доступ на кафедры в наших университетах совсем закрыт для женщин, каковы бы ни были их способности и познания, то для госпожи Ковалевской в нашем отечестве нет места, столь же почетного и хорошо оплачиваемого, как то, которое она занимает в Стокгольме. Место преподавателя математики на Высших женских курсах гораздо ниже университетской кафедры; в других же наших учебных заведениях, где женщины могут быть учителями, преподавание математики ограничивается одними элементарными частями"47.

Правда, научная общественность взяла реванш, избрав Ковалевскую членом-корреспондентом Академии наук - случай беспрецедентный в те времена не только для России, но и для мировой практики. "Я очень счастлив видеть исполненным одно из моих самых пламенных и обоснованных желаний",-писал Софье Васильевне академик П. Л. Чебышев^48.

С. В. Ковалевская стала выдающимся ученым - здесь мы можем вполне положиться на авторитетное мнение академика П. Я. Кочиной, которая насчитала на протяжении всей истории человечества лишь несколько женщин ученых-математиков. "Софья Ковалевская,- писала она,- превосходила своих предшественниц талантом и значительностью полученных результатов и была первой в мире женщиной членом-корреспондентом Академии наук"49.

При огромном, всепоглощающем значении науки в жизни Ковалевской в ней оставалось место для общественной деятельности, и притом значительное^50. Еще в детстве, по признанию Софьи Васильевны, находясь под впечатлением разговоров о восстании в Польше 1863 г., она мечтала принять участие "в каком-нибудь польском восстании".

Юность ее проходила в годы революционного подъема. К тому же благодаря старшей сестре Липе, сыгравшей большую роль в формировании личности Софьи Васильевны, ей и в витебской глуши были доступны "Колокол" и "Современник". В. О. Ковалевский ввел ее и круг петербургских нигилистов, а за границей благодаря той же Анне Васильевне, ставшей женой французского революционера Жаклара, супруги Ковалевские оказались не только свидетелями, но и в известной степени участниками Парижской коммуны: Софья Васильевна ухаживала за больными в госпитале, а ее муж предоставил свой паспорт Жаклару, чтобы тот после разгрома Коммуны сумел скрыться.

И в дальнейшем жизнь С. В. Ковалевской была связана с общественным движением. По утверждению немецкого социал-демократа Г. Фольмара, в 1889 г. она участвовала в I конгрессе II Интернационала, представляя на нем женскую лигу. Посвятив свою жизнь науке, Софья Васильевна не переставала думать о соотношении научной и общественной деятельности, о социализме и науке. "По временам,-писала она 4 мая 1882 г. Г. Фольмару.-я не могу избавиться от мучительного сознания, что все то, чему я отдала все мои мысли и способности, представляет интерес только для немногих, тогда как каждый обязан свои лучшие силы посвятить служению массам"51.

Вера Николаевна Фигнер (1852-1942 гг.) по-другому распорядилась своими мыслями и способностями: она избрала революцию.

Как-то в журнале "Дело" 17-летняя Вера прочитала о Н. П. Сусловой, мысли о которой соединились в ее голове с размышлениями о необходимости служить народу. В те годы и на студенческих сходках, и на страницах прогрессивных журналов, и в земствах говорили: тот, кто получил образование, получил его за счет народа, который сам пребывает в темноте и нужде; тот, кто овладел специальностью юриста, учителя, агронома или врача, обязан вернуть свой долг крестьянам. Вера Фигнер решила учиться, получить, как Суслова, медицинское образование и стать врачом, чтобы лечить крестьян.

Сначала казалось, что учиться медицине ей не суждено: в России доступ к медицинскому образец для женщин был закрыт, на заграничную поездку отец денег не дал. Но осенью 1870 г., в 18 лет Вера вышла замуж за молодого помещика, судебного следователя А. В. Филиппова. Супруги планировали превратить свой помещичий дом в больницу, а флигель - в школу. Они много читали, изучали языки, копили деньги для поездки за границу. Вера Николаевна уговорила мужа бросить службу, так как считала роль следователя в самодержавной России гнусной.

Пока не было денег для заграницы она поехала с сестрой Лидией в Казань, где познакомилась со знаменитым П. Ф. Лесгафтом - кумиром студентов, ученым с независимым характером, страстно любящим науку. Лесгафт на свой страх и риск разрешил сестрам посещать его занятия в университете. Однако вскоре его лишили профессуры, опасаясь "вредного" влияния на молодежь. Весной 1872 г. Вера Фигнер вместе с мужем и сестрой Лидией приехали в Цюрих. Ее мечта сбылась - она стала студенткой университета.

Цюрихский университет, как уже отмечалось, пользовался тогда наибольшей популярностью среди русской молодежи. С 1864 по 1872 г. в нем учились 200 женщин, из которых три четверти были российского происхождения. Три студентки из России учились в Политехникуме и успешно закончили курс^52. Характерно, что подавляющее большинство русских женщин выбирали профессию медика - чрезвычайно популярную среди демократической молодежи как нужную народу, дающую возможность сблизиться с ним.

Однако Цюрих привлекал молодежь России не только возможностью учиться, но и как "некоторый умственный революционный центр, которого не хотел миновать ни один русский интеллигент, попавший за границу". К тому времени Швейцария стала центром русской революционной эмиграции. Н. И. Утин в Женеве создал Русскую секцию I Интернационала, представлять которую в Генеральном совете, как известно, согласился Карл Маркс. В Швейцарию приехал М. Л. Бакунин.

В Цюрихе эмигрантов было меньше, чем в Женеве, но много учащейся молодежи, особенно студенток. Попадая из самодержавной России в буржуазно-республиканскую Швейцарию, студенческая молодежь, в большинстве своем небогатая и настроенная прогрессивно, в полную меру использовала открывшиеся для нее возможности: свободу слова, собраний, сходок.

Общественная жизнь била ключом: устраивались лекции, диспуты, читались рефераты, создавались кружки. Лагерь эмигрантов распадался на враждующие группировки, каждая из которых стремилась расширить свои ряды. Лидеры революционной эмиграции старались укрепить свое влияние на русскую молодежь, обучавшуюся в Цюрихе: трудно было найти более благоприятную среду для пропаганды и увеличения числа единомышленников, к тому же студенты поддерживали регулярные сношения с Россией. Утин и его товарищи пытались договориться с цюрихскими студентами, однако большая часть молодежи находилась под влиянием Бакунина, народника-бунтаря, побывавшего в саксонских, австрийских и русских тюрьмах, бежавшего из далекой сибирской ссылки. Другая часть русских студентов сочувствовала П. Л. Лаврову, увлекалась его теорией неоплатного долга интеллигенции народу.

В Цюрихе существовала русская библиотека, где были книги по истории, политэкономии, социологии. Литература подбиралась в революционно-социалистическом духе. Здесь можно было найти "Колокол" и "Полярную звезду" Герцена и вообще всю запрещенную царской цензурой заграничную русскую литературу, новейшие брошюры по рабочему вопросу и т. п. В библиотеке часто висели объявления о лекциях и диспутах, проводились денежные сборы в помощь стачечникам, русским эмигрантам, парижским коммунарам.

Все это невозможно было не видеть, хотя большинство новичков давало деньги на мероприятия, не понимая почти ничего в происходящем. Такой вначале была и Вера Фигнер. После долгих раздумий она решилась поговорить с Софьей Бардиной, с которой встречалась в университете. Софья Илларионовна пригласила ее в женский "ферейн", где собирались только женщины, чтобы научиться "логически говорить". На всех их собраниях сразу же разгорались шумные споры о социальной революции и современной цивилизации, о женском равноправии и многом другом. В каждой дискуссии Фигнер искала ответа на один главный вопрос: что делать? Вместе с подругами она посещала рабочие собрания, заседания секций I Интернационала, читала "Положение рабочего класса в России" Берви-Флеровского, сочинения Прудона, Луи Блана, Бакунина.

Женский "ферейн" через несколько недель распался. На смену ему пришел кружок "фричей", названный так по имени хозяйки дома, в котором жили некоторые студентки. В кружке было человек 12 женщин во главе с Бардиной, среди них Варя Александрова, Ольга и Вера Любатович, три сестры Субботины, Лидия и Вера Фигнер, Бетя Каминская... Их главная задача - изучение социалистических идей, политэкономии, истории народных движений и революций на Западе.

С момента приезда в Цюрих прошел всего год, но для В. Н. Фигнер целью стала не только учеба. Раньше она думала о том, чтобы облегчать страдания народа, лечить симптомы болезни, а надо было устранять причины страданий! Однако такая перестройка мышления Веры Николаевны отнюдь не означала негативного отношения к науке, знаниям, учебе, распространившегося среди революционной молодежи, которая считала, что, если знания не могут переменить мир, они - обуза. Для революционера, поэтому нужны только честность и самоотверженность в борьбе за народное дело. Для Фигнер такая логика была неприемлемой. Медицинские знания, считала она, могут пригодиться для большого дела, а значит, они нужны. Поэтому она усерднее прежнего посещала лекции по анатомии, зоологии, физиологии, практические занятия. Но одновременно вместе с "фричами", по своим идеям и темпераменту склонявшимися больше к анархистским бакунинским призывам, она ходила на журфиксы к Лаврову, прислушивалась к его словам о мирной пропаганде среди крестьян, помогала набирать в типографии первый номер журнала "Вперед!". Летом 1873 г. Фигнер решила посвятить себя революции и стала членом тайного общества. Тогда перед ней возникла необходимость порвать со всем, что мешает служению революции, в первую очередь с мужем...

Между тем на далекой родине, в самодержавной России, в 1873 г. была учреждена особая комиссия для обсуждения путей пресечения отъезда русских женщин в Цюрихский университет. В ее докладе, представленном Александру II, Цюрих характеризовался как центр заграничной революционной пропаганды. Вовлеченные в политику девушки,- говорилось в документе,- попадают под влияние коноводов пропаганды и становятся в их руках послушными орудиями.

Иные по два, по три раза в год ездят из Цюриха в Россию и обратно, приводят письма, поручения, прокламации и принимают живое участие в революционной пропаганде"54. Царь утвердил вывод комиссии: потребовать немедленного возвращения на родину цюрихских студенток.

В мае 1873 г. в "Правительственном вестнике" было опубликовано соответствующее сообщение, в котором сверх обвинения в "живом участии в преступной пропаганде" русские студентки объявлялись женщинами "вольных нравов", поскольку "увлекаются коммунистическими теориями свободной любви и под покровом фиктивного брака доводят забвение основных начал нравственности и женского целомудрия до крайних пределов". "Недостойное" поведение русских женщин, говорилось в сообщении, якобы "возбудило против них негодование местных жителей, и даже квартирные хозяйки неохотно принимают их к себе". Чтобы положить конец "растлению молодого поколения" "коноводами... эмиграции", русским студенткам предлагалось покинуть Цюрихский университет. Общепризнанный факт увлечения русских студенток "социалистическими и нигилистическими идеями"55 был ловко приправлен облыжными обвинениями в моральном растлении, что производило особенно сильное впечатление на российского обывателя.

Почти все подруги Веры Фигнер отправились в Россию, она же не захотела бросать учебу и поехала в Бернский университет. Но в Берне обстановка и общий дух были совсем иными - многие из русских студенток придерживались правила: "Пусть революция остается в шкапах, в Цюрихе, из которого мы из-за нее изгнаны". Вера Фигнер оказалась почти в одиночестве.

Шел 1874 год. Друзья Веры Фигнер действовали в России. Они составили ядро "Всероссийской социально-революционной организации", но начались аресты, и понадобились новые силы. Друзья вызывали Фигнер на родину. Она колебалась: до получения диплома осталось всего полгода. Надежды матери, самолюбие, ожидания знакомых - все поставлено на карту, но единомышленники в тюрьме, надо продолжать их дело, знаний же, чтобы идти в народ, хватит. И в декабре 1875 г. Вера Николаевна выехала из Швейцарии домой, в Россию. Почти через десять лет, уже после ареста, в 1883 г., она написала в своем первом следственном показании: я... не окончила курса в университете по вызову революционной организации, членом которой сделалась за границей в 1873 г."56.

Что же касается медицинских знаний, то они ей пригодились: в 1877 г. В. Н. Фигнер сдала экзамены, получила звание фельдшерицы и акушерки, а затем отправилась "в народ"-в Самарскую губернию, с. Студенцы, где три месяца лечила крестьян и пыталась, хотя и безуспешно, вести пропаганду, пока ее не спугнула полиция. Второй эксперимент (в Саратовской губернии, в с. Вязьмине) был более успешным и продолжался целый год. К тому времени Фигнер на собственном опыте убедилась в невозможности мирной пропаганды при полном отсутствии политических свобод и уверовала в "физическую силу: кинжал, револьвер и динамит"...

А в то же самое время другие русские женщины, не потерявшие веры в просвещение, продолжали бороться за доступ к высшему образованию. Они были изгнаны из российских университетов, им крайне затруднили получение дипломов за границей. Однако усилия энтузиасток не были потрачены даром: правительство вынуждено было не только пресекать их просьбы и начинания, но и думать об открытии в стране высших учебных заведений для женщин

Глава шестая

"ОНИ ЗАВОЕВАЛИ СВОИ ПРАВА"

Женщина имеет право и должна учиться

2 января 1868 г. Е. И. Конради, известная журналистка и активный борец за женское равноправие, от имени кружка женщин обратилась с письмом к первому съезду русских естествоиспытателей, собравшемуся в Петербурге. Констатируя "полную неподготовленность женщин к великой обязанности, возлагаемой на них самой природой и самым складом общественного быта" - воспитанию детей, Конради поставила вопрос о необходимости систематического женского образования^1. Дело происходило в большом актовом зале университета при переполненной аудитории. Голос профессора А. С. Фаминцына, зачитавшего письмо, был покрыт громом рукоплесканий.

Обращение женщин за поддержкой к естествоиспытателям не было случайностью. Естественные науки переживали пору расцвета, делали свои открытия Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, И. И. Мечников. Именно они вместе с А. Н. Бекетовым, А. М. Бутлеровым, А. С. Фаминцыным, П. Ф. Лесгафтом и другими прогрессивными представителями российской науки первыми активно поддержали стремлений женщин к высшему образованию. Демократическая молодежь 60-х годов рассматривала естественные науки как передний фронт борьбы (вспомним тургеневского Базарова!), в них видела "весь свет, всю суть"2. При всем при этом участники съезда естествоиспытателей дальше аплодисментов не пошли, сочтя невозможным (не их компетенция!) обратиться к правительству с ходатайством в поддержку женского образования.

И все-таки призыв Е. И. Конради сыграл свою роль. По мнению современников, она "указала путь, выход, направление, дала окончательный толчок, сплотила и сосредоточила всех лучших женщин, все лучшие женские помышления, дала им возможность тронуться с места"3. К тому же Конради была в то время настолько заметной фигурой не только в женском движении, но и в общественно-литературной жизни, что ее "смелая, оригинальная выходка" не могла пройти незамеченной.

Евгения Ивановна Конради

(1838-1898 гг.)

Она родилась в Москве в дворянской семье Бочечкаровых. Уже с раннего детства Евгения поражала окружавших некоторой экстравагантностью и безудержным темпераментом - недаром дома ее прозвали "ураганом".

Новые веяния, казалось, не проникали в дворянское гнездо Бочечкаровых. Однако Евгения много, хотя и беспорядочно, читала, заполняя бесконечные досуги "кисейной барышни". "Если бы заглянуть в потемки чужой души было бы так же просто, как заглянуть в содержимое закрытого сосуда, подняв его крышку,- писала Евгения Ивановна в неоконченных воспоминаниях,- воспитывавшая меня среда была бы очень удивлена тем, что открылось бы перед нею; большая часть ее воздействий не достигала той цели, к которой они были направлены, по сплошь и рядом именно эти воздействия давали мысли или чувству толчок в направлении, наименее желательном для среды". Вот почему дворянская девушка в 18 лет сделала для себя "великое открытие", что крепостное право-"страшное зло и возненавидела его всем своим естеством"4. Незримый дух революционных преобразований и освободительных идеи сделал свое дело.

Когда со смертью отца стало ясно, что семья разорена, 20-летняя Евгения без колебаний начала самостоятельную трудовую жизнь. Ее появление в Петровском женском институте в Москве в должности классной дамы и преподавателя английского языка (три языка она знала с детства) произвело настоящую сенсацию: педагоги новой формации еще только формировались, и Евгения Ивановна была в числе первых. Ее воспитанница Усова вспоминала: "Нас поразила ее удивительная красота и молодость... Очень скоро ее умственное и нравственное влияние на нас выдвинулось на первый план... Она вводила большинство из нас в совершенно новый мир понятий: говорила о Гарибальди, об объединении Италии, о Герцене, о возмутительности крепостного права, читала нам "Современник", политические, литературно-критические и публицистические статьи. Из беллетристики она прочла нам повесть Тургенева "Накануне""5.

В дальнейшем Е. И. Конради активно работала в области педагогики, сотрудничала в журнале М. К. Цебриковой "Воспитание и обучение". Современная наука считает, что она внесла большой вклад в развитие дошкольной педагогики^6. Передовые для той эпохи взгляды на домашнее воспитание отразились в главном сочинении Конради-"Исповедь матери" (1876 г.).

На рубеже 50-60-х годов, когда Евгения Ивановна уже жила в Петербурге и стала женой врача и журналиста П. Ф. Конради, началась ее литературная деятельность. Вначале были переводы. В 1865 г. в "Русском слове" (№ 7-8) появилась ее первая оригинальная статья "Развитие рабства в Америке". Вскоре Е. И. Конради прочно вошла в ряды активно работавших журналистов. С 1866 г. она деятельный сотрудник нового журнала "Женский вестник", где вела хронику женского движения на Западе, печаталась рядом с Глебом Успенским, П. Л. Лавровым, В. А. Слепцовым. Апогей ее журналистской деятельности был связан с "Неделей"-популярной петербургской газетой либерально-демократического направления. В 1869 г. Конради стала фактическим редактором этой газеты (формальное редакторство для женщины исключалось существующим законодательством). К сотрудничеству в "Неделе" она привлекала А. И. Герцена и П. Л. Лаврова, печатавшихся под псевдонимами.

Женщина - редактор, журналист, публицист была в те годы диковинкой, а если прибавить к этому ее несомненный талант, молодость, красоту, острый язык и умение им пользоваться, можно понять причины популярности Е. И. Конради. "Она производила тогда на всех знакомых своих очень сильное впечатление и умом, и образованностью своею, и сильным, решительным характером, и инициативою",-вспоминал В. В. Стасов, познакомившийся с Евгенией Ивановной в 1869 г.7

Находились, правда, и такие люди, которым модная журналистка и эмансипированная женщина представлялась светской барыней. К их числу относился и А. М. Скабический, сотрудничавший в "Неделе" и оставивший интересные воспоминания.

Ему принадлежит ядовито-ироническое описание широко известных в Петербурге "суббот" в доме Конради: "светская обворожительная дама" Евгения Ивановна возбуждает философские и социологические вопросы", а в это время ее супруг, "весельчак, эпикуреец, немного даже Дон-Жуан", сидя на председательском месте, деловито разрезает поросенка^8.

Под внешностью "светской обворожительной дамы", однако, скрывалась литературная труженица, последовательно проводившая во всей своей работе идеи демократов-шестидесятников. Ведущее место в ее творчестве занимал женский вопрос. Следует подчеркнуть, что здесь ее предшественниками были исключительно мужчины. Конради - первая женщина в России, выступившая в печати в защиту женского равноправия, в том числе и в вопросах образования, смело перешагнув через "обычные предрассудки и узость мысли оранжерейного воспитания"9. Ее позиция в женском вопросе - отказ от пассивного ожидания перемен, активная борьба за эти перемены - соответствовала ее кипучему темпераменту и радикально-демократическому мировоззрению.

В женском движении 60-х годов XIX в. Конради наряду с М. В. Трубниковой, Н. В. Стасовой, А. П. Философовой выступала одним из безусловных лидеров, и при этом лидеров левого толка. "Всюду, где требовалось участие в общественном деле,- вспоминала одна из ее соратниц,- она горячо бросалась вперед, с огромной верой в свои личные силы, и без оглядки на мнение других. Евгения Ивановна ярко воспринимала впечатления и столь же ярко передавала их, страстно откликаясь на всякую общественную несправедливость и на всякое проявление заурядного общественного равнодушия. Она увлекала одних и раздражала других своею прямотой и резкостью своих суждений"10.

Версия о "неуживчивом характере" Е. И. Конради столь распространена, что похожа на правду. Об этом писала и другая ее современница, Е. С. Некрасова: "Она очень пряма и резка-так прямо и режет, ничем не стесняясь... Это, несомненно, очень честный человек, который никогда не шел ни на какие компромиссы - потому она не могла ужиться ни с одной редакцией"11. Вероятно, Е. И. Конради были свойственны черты характера, довольно типичные для передовой женщины тех лет - максимализм и бескомпромиссность, представлявшие известные неудобства не только для окружающих, но и для самой носительницы этих качеств.

Наибольший успех Е. И. Конради в общественно полезной деятельности совпал по времени с крушением семейной жизни. Многим брачный союз Конради казался непонятным: красавица-жена с серьезными запросами, широким кругом занятий и "весельчак, эпикуреец" муж, неумный, циничный и бестактный^12. И, тем не менее "подземный взрыв", разрушивший этот союз, был неожиданным для окружающих. Евгения Ивановна, как женщина эмансипированная, ваяла на себя воспитание двоих детей, отказавшись от помощи мужа.

Как и водится, за одной бедой последовала другая: в 1874 г. Е. И. Конради была вынуждена уйти из редакции "Недели", что было для нее и моральным и материальным ударом. Причины этого, конечно, заключались не только в "неуживчивом характере" Е. И. Конради, они были значительно глубже: давняя борьба "Современника" и "Отечественных записок" с "Русским словом" и "Делом" на этот раз привела к коллективному выходу из "Недели" большой группы авторов из "Отечественных записок". Поводом послужило привлечение в газету (помимо воли Конради) писателей, принадлежавших к кругу "Русского слова" и "Дела" (например, В. Зайцева и П. Гайдебурова).

Вынужденный отказ от любимого дела привел и к материальным трудностям: большую часть своей последующей жизни Конради нуждалась. В 1885 г. последовал новый удар - смерть от чахотки сына-студента, сразившая его в Швейцарии, куда мать привезла его для лечения. С тех пор Евгения Ивановна не возвращалась в Россию. Ее письма оттуда полны безысходности. "Живу, как в могиле,- писала она на родину из Женевы в 1889 г.,- без людей, без книг, без всяких впечатлений бытия, без смысла, без пользы, руки опустились, выхода не вижу"13.

Литературная поденщица, уроки ради заработка подорвали здоровье Е. И. Конради. Она умерла в Париже, в общественной больнице. Однако смерть Евгении Ивановны вдали от родины даже через много лет после ее активной общественной деятельности в журналистике и в женском движении не прошла незамеченной. На это событие откликнулись газеты^14. В некрологах Евгению Ивановну Конради называли" одной из замечательнейших женщин второй половины нашего века".

После ее смерти, в 1899 г., под редакцией М. А. Антоновича, продолжателя революционно-демократических традиций Чернышевского, были опубликованы сочинения Е. И. Конради в двух томах. В первом томе - ее главный, "капитальный труд" "Исповедь матери", во втором-статьи из периодических изданий. В этих двух книгах как бы подведен итог бурной 60-летней жизни, наполненной напряженным трудом, борьбой за демократические идеалы, за права русских женщин на образование, труд, равный с мужчинами, поисками счастья, которым Е. И. Конради была мало вознаграждена как в общественной, так и в личной жизни.

Первый приступ

Инициатива Е. И. Конради была подхвачена группой петербургских женщин во главе с уже знакомым нам "триумвиратом": М. В. Трубникова, Н. В. Стасова, А. П. Философова составили "главный штаб" женского движения. Вместе с ними действовали Е. Н. Воронина, О. А. Мордвинова, В. П. Тарновская, Н. А. Белозерская, Е. А. Штакеншнейдер и др.

Общая цель - борьба за высшее систематическое образование для женщин - вновь сплотила самые разнородные социальные элементы, "аристократок" и "нигилисток". Единство это проявилось в момент сбора подписей под письмом-прошением на имя ректора Петербургского университета К. Ф. Кесслера в мае 1868 г. Женщины обращались с просьбой разрешить им посещение университетских лекций. При этом вопрос о женском образовании ставился здесь значительно шире, чем в записке Е. И. Конради: женщина имеет право и должна учиться не только потому, что она мать и воспитательница своих детей, но и как член общества. "Мы надеемся,-указывалось в прошении,- что из массы русских женщин, давно убедившихся в недостаточности своего образования, найдется немало личностей, готовых к сознательному труду, и потому открытие для них высших аудиторий будет истинным благом, которое впоследствии обогатит наше общество многими полезными членами, а семейный быт более образованными матерями и воспитательницами"15.

Письмо кроме инициаторов подписали 400 женщин, представлявших самый разные слои общества - от дочери военного министра Д. А. Милютина и графини Л. И. Толстой до интеллигентных пролетарок, зарабатывавших на жизнь собственным трудом.

При посредстве А. Н. Бекетова письмо женщин было передано в университетский совет. Тот же Бекетов возглавил особую комиссию, назначенную для рассмотрения просьбы и решившую вопрос в пользу женщин. Однако, несмотря на поддержку научной общественности, университетские двери для совместных занятии с мужчинами женщинам открыты не были по той же причине, что и раньше: присутствие их в учебных аудиториях противоречило университетскому уставу.

Отказ властей еще больше активизировал энтузиастов. В октябре 1868 г. на квартире М. В. Трубниковой состоялось первое собрание инициативного комитета из 30 женщин при участии 43 профессоров университета. Среди ученых были А. Н. Бекетов, А. Д. Градовский, К. Н. Бестужев-Рюмин, Д. И. Менделеев, Н. А. Меншуткин, И. М. Сеченов, Н. Д. Сергеевский, Н. С. Таганцев, Л. С. Фаминцын и другие, представлявшие цвет не только естественных, но и общественных наук.

Но существу предметом разговора был женский университет, коль скоро невозможно совместное с мужчинами обучение. Однако крамольные слова "женский университет" никем произнесены не были, речь шла всего лишь о создании систематических Высших женских курсов. Результатом первого собрания явилось решение о разработке проекта программы курсов, а также о подготовке соответствующего прошения в министерство народного просвещения. Приступая к делу, лидеры женского движения не имели ничего, кроме горячего желания и поддержки группы прогрессивной профессуры.

Организационный комитет движения возглавила А. П. Философова - влиятельная придворная дама, лично знакомая с министром народного просвещения Дм. Толстым. Такая кандидатура была весьма удобна для решения многочисленных бюрократических проблем, составления бумаг и их продвижения по инстанциям, чему способствовали обширные личные связи Анны Павловны. В состав комитета кроме Конради, Стасовой и Трубниковой вошли также Н. А. Белозерская, Л. В. Вебер. Е. Н. Воронина, М. Г. Ермолова, Л. П. Лесевич, М. М. Маркович, М. А. Менжинская, В. П. Тарновская, С. Н. Ткачева, О. А. Штофф^16.

Трения и разногласия, предопределенные пестрым составом женского комитета, не замедлили сказаться. Они проявились при обсуждении состава депутации, направлявшейся с подробным проектом предполагаемых женских курсов к Д. А. Толстому. Так, Е. И. Конради отстранили как "слишком беспокойный и бестактный элемент"17, из солидарности с ней сняла свою кандидатуру и М. В. Трубникова. В составе депутации остались Философова, Стасова и Воронина, а также представитель Петербургского университета А. Н. Бекетов.

Надо сказать, что обстановка для подобных депутаций была самая неблагоприятная. Выстрел Д. В. Каракозова явился сигналом к усилению реакции во всех направлениях. В области народного образования натиск реакции ознаменовался деятельностью Д. А. Толстого, "рыцаря абсолютизма" и мракобеса. Ужесточался университетский режим, усиливался надзор за студенческой молодежью^18.

Министр встретил депутацию женщин иронически: "Наконец-то вы приехали, я все слышу со всех сторон, что открывается женский университет, даже государь меня спрашивал, а я ничего не знаю. Что вам угодно?" Окончательный ответ на прошение был обещан министром через месяц, однако надежд на его поддержку не оставалось: по мнению Толстого, "этого совсем не надо женщине", ибо "она выйдет замуж, и все науки в сторону"19.

Между тем об инициативе женщин стало известно в Москве. Большую роль при этом сыграл А. Е. Викторов - выдающийся археограф и историк русской книги^20. Уже 6 июня он послал копию майского письма петербургских женщин Е. С. Некрасовой и просил ее организовать в Москве поддержку начинанию. "Уверен,- писал он,- что Вы не замедлите принять меры дать этому делу ход в кругу Ваших знакомых". В Москве, как мы помним, бытовали весьма негативные взгляды на решение женского вопроса. Однако Некрасова активно включилась в движение. "Какой бы оборот ни приняло дело,- сообщала она Викторову,- но я, во всяком случае, решила довести его до университета". В архиве Некрасовой сохранилась оживленная переписка между ними.

Так, Викторов писал Некрасовой 6 июля: "Вчера были у меня Горбунова и Шабанова. Той и другой я дал Ваш адрес, и они обещались быть у Вас по делу о составлении адреса в Московский университет. Соберите маленькое заседание и пишите адрес". 24 июля: "Честь и слава Вам, Екатерина Степановна, что так быстро повели дело. Благо начать, а потом само собою пойдет. Я слышал, что даже Юркевич не против женского университета; значит, настало время"21.

Следует отметить, что даже А. Е. Викторов, веривший в способности, возможности и будущее женщин, не мог представить совместного обучения мужчин и женщин в общих университетских аудиториях, что было вполне в духе его времени. В самых смелых своих мечтах он не шел дальше идеи женского университета, связывал будущее высшие образование женщин со специальным учебным заведением, которое "заживет совершенно самостоятельною жизнью, не зависящей от Юркевичей, ни от Герьевичей, ни от Бодянских"*, со своими "профессоршами". Разумеется, считал Викторов, четыре-пять лет "будущим университанткам" придется слушать профессоров-мужчин. Но затем появятся у нас женщины-историки, женщины-политико-экономистки, филологистки и т. д., и наука пойдет вдвое быстрее вперед. Даже мужчины-то станут серьезнее работать, когда встретят конкуренцию и конкуренцию солидную"22.

А. Е. Викторов сообщил Е. С. Некрасовой, что составленная ею записка в пользу женского образования так его воодушевила, что он хочет продолжать свою статью о женском университете, которую бросил было. "Пусть же и моя копейка пойдет в общую кассу",-писал он.

Москвички по примеру петербургских женщин засыпали власти прошениями и письмами. 28 июля 1868 г. Е. С. Некрасова, возглавившая инициативную группу в Москве, устроила заседание "по поводу ходатайства об устройстве в Москве высшей женской образовательной школы". Первый из обсуждавшихся на заседании вопросов имел не узкопедагогический, а общественно-воспитательный смысл:

"Какая цель помимо образовательной должна лечь в основу школы?" Участницы собрания "положили: расширить круг женских сведений вообще, а в особенности подготовить для наших женских учебных заведений как учительниц, могущих занять место учителя в высших классах женских гимназий, так и начальниц, которые бы могли более разумно и сознательно посвятить себя делу воспитания.

Кроме вышесказанной цели еще одна не менее важная должна лечь в основу школы - иметь возможность удовлетворять все более и более возрастающей потребности в женщинах-медиках, не раз уже выраженной и выражаемой нашими журналами и газетами"23.

Протокол заседания подписали 30 домашних учительниц. Список открывали сестры Некрасовы; Екатерина, Анна, Варвара; за ними следовали сестры Засулич-Вера и Екатерина, Анна Шабанова и другие женщины, имена которых известны в русском освободительном движении.

В августе 1868 г. инициативной группой был составлен новый документ - прошение на имя попечителя Московского учебного округа об открытии высшего учебного заведения для женщин, в котором говорилось: "Чувствуя недостаточность наших научных сведений, мы желали бы иметь возможность продолжать наше образование, чтобы с большим успехом прилагать его к делу воспитания"24.

Таким образом, передовые женщины, требовавшие для себя высшего образования, рассматривали его как средство активного включения женщин в общественную жизнь, в одну из важнейших ее сфер - воспитание подрастающего поколения.

Но прежде, чем излагать события дальше, представим читателю Е. С. Некрасову.

Екатерина Степановна Некрасова

(1847-1905 гг.)

В 1808 г., когда Е. С. Некрасова вступила в активную борьбу за высшее образование для женщин, ей исполнился всего лишь 21 год. Тремя годами раньше, в 18 лет, она получила свидетельство на звание домашней учительницы.

Документ этот был подписан помощником попечителя Московского учебного округа "Двора его императорского величества церемониймейстером, действительным статским советником и кавалером В. Дашковым"*. Из него можно узнать, что девица Екатерина Степановна Некрасова родилась 15 января 1847 г. в столичном городе Москве; образование получила в частном учебном заведении г-жи Добринской, от которого имела одобрительное свидетельство об успехах в науках и о поведении. Вследствие поданного ею прошения о желании "вступить в домашние учительницы" и по рассмотрении представленных свидетельств она была допущена к испытанию в Московском университете и оказала познания в языках: в русском очень хорошие, во французском хорошие, в математике и физике отличные, и сверх сего в присутствии испытателей с успехом дала пробные лекции по означенным предметам. А потому ей, Некрасовой, дозволено принять на себя звание домашней учительницы...25

Отец Е. С. Некрасовой, сын дьячка, окончил Московскую семинарию и, до того как получил приход, преподавал латинский и греческий языки, грамматику и арифметику, а также катехизис и священную историю. Все дети - а их в семье было шестеро, в том числе четыре дочери - получили образование. Варвара Степановна Некрасова в числе первых в 1877 г. окончила Женские врачебные курсы, пошла добровольцем на русско-турецкую войну, работала там в госпиталях и погибла в 27 лет^26. Екатерина Степановна позднее опубликовала письма сестры с войны, которые вначале появились в журнале "Русская мысль", а в 1903 г. вышли отдельной книгой под названием "Жизнь студентки". Весь сбор от продажи книги поступил в пользу женского медицинского института^27 - характерная деталь для образа Екатерины Степановны, жившей весьма скромно на доходы от литературной деятельности, человека общественного темперамента и высокой нравственности.

Тяга к знаниям, вера в просвещение привели ее к участию в женском движении, к борьбе за высшее образование для женщин. Именно Е. С. Некрасова возглавила движение в Москве, приведшее, в конце концов, к открытию Высших женских курсов. По вопросу женского образования она много выступала в печати, по письмам и воспоминаниям написала очерк "Женское движение у нас с конца 50-х годов"28, в котором собран, систематизирован большой фактический материал, в том числе и факты биографии самой Некрасовой - активной участницы женского движения.

Сотрудничать в периодической печати она стала уже в начале 70-х годов XIX в. В архиве Некрасовой хранятся девять писем к ней П. И. Бартенева за 1872- 1897 гг., в одном из которых (30 марта 1874 г.) уважаемый и авторитетный издатель писал: "Я весьма дорожу Вашим сотрудничеством и отношусь к нуждам Вашим с искреннейшим почтением". Некрасова в то время, зарабатывал на жизнь, никак не могла освободиться от опостылевших ей уроков ("уроки мне надоели, так же надоели, как Москва с своим представителем образованности Катковым"29,-признавалась она Викторову) и мечтала полностью переключиться на литературную работу.

Кроме Бартенева деловые отношения связывали Е. С. Некрасову с М. И. Семевским, издателем "Русской старины". Печаталась она в к Отечественных записках", а после их закрытия-в "Северном вестнике", "Русской мысли", "Русских ведомостях" и других либеральных органах.

Многие публикации Е. С. Некрасовой посвящены женщинам, оставившим след в истории, литературе, искусстве,- поэтессе Евдокии Ростопчиной и писательнице Елизавете Кульман, "кавалерист-девице" Надежде Дуровой... Получив брошюру о Елене Ган, Н. А. Тучкова-Огарева писала Некрасовой: "Ваше призвание прекрасно: Вы не даете забыть ушедших тружеников, Вы оживляете их для живых"30.

Екатерина Степановна старалась собрать как можно больше материалов о выдающихся женщинах, в том числе и о современницах. То, что не было опубликовано, сохранилось в ее архиве. В 1889 г. специально для Румянцевского музея Некрасова начала коллекционировать автографы (письма, записки) и фотопортреты своих современниц-писательниц и врачей. Автографы в некоторых случаях сопровождались комментариями коллекционера.

Главным делом жизни Е. С. Некрасовой и ее заслугой перед потомками стало собирание документального наследия А. И. Герцена и Н. П. Огарева, его сохранение "до тех пор, пока свободная Россия сможет их свободно изучать", и активная пропаганда.

В условиях, когда имя Герцена было в России под запретом, Е. С. Некрасова одной из первых начала энергичную работу по поиску и сбору материалов среди живших еще тогда современников Герцена и Огарева, их родных и знакомых, как на родине, так и за ее пределами, установила контакты с детьми Герцена, с Н. А. Огаревой и М. К. Рейхель^31.

Своеобразный памятник этим революционерам Некрасова создала в Румянцевском музее в Москве, где по ее инициативе был открыт первый в России музей освободительного движения - "комната людей 40-х годов". "Комната" просуществовала более 20 лет, вплоть до реорганизации Румянцевского музея в 1925 г.

Усилия Е. С. Некрасовой по пропаганде и сохранению национальных реликвий были оценены еще при ее жизни передовой русской общественностью, людьми, близкими Герцену и Огареву. В архиве Некрасовой хранится диплом почетного корреспондента "Московского Публичного и Румянцевского музеев, признательных за просвещенное внимание к их преуспеянию и в уважение заслуг"32. Здесь же - адресованные ей письма.

От Н. А. Тучковой-Огаревой (29 июля 1892 г.): "Дорогая Екатерина Степановна! Да, Вы мне дороги, бесконечно дороги, потому что вы заняты ими, вы любите их, хотя и не знали их, вы хотите, чтобы их любили и помнили,- а как их скоро забыли"33.

От Марии Каспаровны Рейхелъ (23 апреля 1904 г.): "Берегите себя, Вы еще много можете сделать с Вашей неутомимой деятельностью, с Вашим сердцем, которое горячо бьется за все достойное"34.

От внука декабриста В. Е. Якушкина, выражавшего "чувство признательности" и "искреннее уважение" основательнице "комнаты" за тот интересный материал, что собран в музее ее стараниями^35.

Похвальные отзывы, слова одобрения воспринимались Екатериной Степановной как призывы к дальнейшей работе. Она была в числе первых в России литераторов, начавших писать о Герцене и Огареве, публиковать их материалы в печати. При этом ее отличала скромность в самооценках: имена Герцена и Огарева для нее были святы, и она, критически оценивая свои творческие возможности, опасалась, что не хватит таланта, литературного мастерства, чтобы написать об этих людях так, как они того заслужили. В 1895 г. исполнилось 25 лет со дня смерти А. И. Герцена.

Е. С. Некрасова подготовила заметку "Памяти Герцена", которая по цензурным запретам напечатана не была. Этот факт вызвал у нее двойственное чувство, которое столь волновало Екатерину Степановну, что она написала в дневнике: "Я рада, что моя заметка не помещена,- она же так плоха, так гадка, я рада! иначе бы я сгорела со стыда при взгляде на нее: не сумела даже о нем, о Герцене, сказать как следует! И в то же время как мне мучительно больно! 25 лет прошло со дня его смерти, а сказать о нем печатно мы не можем, не смеем, нам не позволяют!".36

Оттиски статей и публикаций материалов Герцена и Огарева, собранные Некрасовой воедино, составили целую книгу^37. В ней 49 сюжетов: "Связка писем А. И. Герцена 1838-1840 гг.", повествующая о жизни Александра Ивановича и Натальи Александровны Герцен во владимирской ссылке (Е. С. Некрасова записала в дневнике: "Летом 1893 г. А. Л. Герцен вручил мне несколько пакетов с рукописями 30-х и 40-х годов"); "Наталья Александровна Герцен в переписке с Александрой Григорьевной Клиентовой. 1834-1840"; "Герцен в Вятке"; "Из владимирской жизни Герценов. Письма мужа и жены 1839 г."; "Смерть Н. А. Герцен" и другие публикации 1880-х - начала 1900-х годов, главным образом из "Русской мысли", "Северного вестника", а также из других периодических изданий.

Получив в Швейцарии "Русские ведомости" со статьей Е. С. Некрасовой "Забытый юбилей", Мария Каспаровна Рейхелъ писала автору 29 января 1903 г.: "Ваш артикль я читала одна с душевным участием, для меня эти подробности были новы, ведь я узнала о смерти Г[ерцена] из здешних газет, и сердце отказывалось верить, что это могла быть правда. Сегодня я отправила газету к Тате, сообщив Ваше желание о дополнении..." В ее письме через месяц - о том же: "Меня очень радует, что Ваша статья такое распространение находит и так часто перепечатана, вот теперь бы и надобно еще больше известий о Г[ерце]не помещать, чтоб интерес не ослаб. Если б можно было его самого говорить заставить, т. е. в печати"38.

Статья Е. С. Некрасовой памяти Н. П. Огарева, опубликованная в "Бакинских известиях" 4 ноября 1903 г., вызвала такой же душевный отклик соратницы Герцена.

"Нужно ли говорить,- писала Рейхель,- что я с интересом и участием читала Ваши строки об Ог[ареве]. Как ни мало знала я его лично, но это такая симпатичная личность, перед всем существом которой нельзя не преклоняться"39.

Знакомство Некрасовой и Рейхель - женщин двух разных поколений-началось с деловых отношений: Екатерина Степановна разыскивала всех здравствовавших современников Герцена, а также сохранившиеся устные и печатные известия о нем. Так в 1892 г. началась их переписка. Общность интересов, духовная и душевная близость вскоре превратили деловое знакомство в тесную дружбу. Переписка продолжалась более десяти лет и оборвалась со смертью младшей из корреспонденток - Некрасовой.

Мария Каспаровна аккуратно и тщательно отвечала на многочисленные вопросы Некрасовой, активно помогала ей советами и пожертвованиями в создании "комнаты людей 40-х годов". В свою очередь Екатерина Степановна теплыми, сердечными письмами поддерживала ветерана освободительного движения. Рейхель благодарила ее за доброту, "милое внимание", "теплое участие" и особенно за предложение "работать", т.е. писать воспоминания. Ее мемуары вышли в свет во многом благодаря Некрасовой, стимулировавшей Рейхель непрерывными вопросами, просьбами восстановить тот или иной факт, подробность, деталь или опознать личность, причастную к Герцену.

Легко понять особую привлекательность для Е. С. Некрасовой, активной участницы женского движения, образа Натальи Александровны, жены Герцена. Познакомившись со "старушкой Клиентовой", другом детства и юности Н. А. Герцен, Е. С. Некрасова опубликовала их переписку за 1834-1840-е годы^40. Обнародованные мысли совсем юной Н. А. Герцен удивительно соответствовали мировоззрению публикатора. "Береги свою светлую душу,-писала Герцен подруге,- береги ее от земли, от людей, а более всего от дремоты", или: "Я очень много занимаюсь, читаю Шиллера и Гете. Теперь я, Сашенька, кормилица и няня, хочется быть и учительницею его [сына], хотя сначала, и потому я учусь сама..."

Подобные письма писала и сама Е. С. Некрасова Наталье Александровне-младшей - дочери Герцена. Их сроднило стремление к знаниям, к хорошей книге, к идеалу, возвышающему душу. Но вот быть кормилицей, няней и учительницей собственного ребенка Екатерине Степановне не было суждено: у нее не было сына, не было своей семьи, всю жизнь оставалась она одинокой женщиной...

В своей литературной деятельности Е. С. Некрасова выступала как последовательный демократ-просветитель. Большую активность проявила она, в частности, в подготовке и издании специальной литературы "для народа". Эта задача выдвигалась демократической интеллигенцией той поры в число первостепенных, тем более что хорошая книга противостояла потоку низкопробных, но популярных подделок под литературу.

В 1892 г. Е. С. Некрасова через М. К. Цебрикову получила предложение участвовать в народных изданиях. Оно исходило от совсем еще юного В. Д. Бонч-Бруевича, задумавшего устроить "общество для издания и распространения полезных книг в народе" и обратившегося за помощью к известной писательнице М. К. Цебриковой. "Кто он,- писала Цебрикова Некрасовой,-не знаю. По тону письма, если не ошибаюсь, человек это должно быть искренно желающий добра, но, по-видимому, имеющий очень скудное понятие о народных изданиях. Если пойдет что-нибудь дельное, можно ли указать на Вас?".41

Узнав через Цебрикову, что Некрасова "имеет вещицы для народного издания", Бонч-Брусвич, уже в качестве редактора издательства П. Прянишникова в Москве, попросил ее содействия. "Направление нашего издательства,- писал он Екатерине Степановне,- можно определить так: радикальное до самого последнего и возможного в наши дни предела.

К Вам еще просьба. Если Вы согласитесь издавать Ваши труды у меня, то прошу Вас самой, от себя, подать их в цензуру, только отнюдь не в московскую. Прошу об этом потому, что меня ненавидит цензура и преследует ужасно, и достаточно того, что рукопись подаю я, чтобы на нее стали смотреть в цензуре весьма и весьма подозрительно. Последствия этой травли уже не преминули выясниться; 6-го июля сего года мне запретили восемь рукописей очень и очень хороших... Еще просьба. Вы, наверно, имеете много знакомых, желающих потрудиться на пользу хорошей народной книжки; пожалуйста, просите их доставлять мне рукописи. Надо же, наконец, создать издательство, основанное на радикальных началах. А это только возможно при самом пламенном сочувствии общества"42.

Некрасова с радостью согласилась помогать "доброму предприятию"43, и очень оперативно. Она со свойственной ей деловитостью и нелицеприятностью высказывала (по просьбе Бонч-Бруевича) свое мнение об уже изданных книгах для народа. Проблемам "хорошей народной книжки" была посвящена не одна ее публикация, в том числе очерки "Народные книги для чтения в их 25-ти летней борьбе с лубочными изданиями" (напечатаны в "Северном вестнике", отдельное издание-в 1902 г. в Вятке), "Были ли у нас газеты для народа?", "Журналы для народа", "Лубочные картинки" (напечатаны в "Русской мысли" в 80-90-е годы).

Все, что сделала за свою жизнь Екатерина Степановна Некрасова - рассекречивание и пропаганда имен Герцена и Огарева, подготовка книг для народного чтения, борьба за высшее образование для женщин, - все это в целом было несомненным вкладом в освободительное движение России второй половины XIX столетия.

Борьба продолжается

В декабре 1868 г. пришел ответ от Д. А. Толстого, явившийся по существу замаскированным отказом: разрешены были только публичные лекции, совместные с мужчинами, ибо "указываемая в записке важнейшая и естественная обязанность женщины - воспитание и образование детей - не нуждается собственно в университетских курсах"44.

Как всегда на перепутье, начались горячие споры в женских кружках о том, что делать дальше. В течение всей зимы 1868/69 г. на квартире у Н. В. Стасовой один раз в месяц по понедельникам проходили женские собрания. На них все те же небрежно одетые нигилистки с подстриженными волосами и нарядные барыни в изящных туалетах, филантропки и труженицы, содержавшие иногда своим трудом целые семьи. Для обсуждений собирались по 60-70 человек. Наряду с такими собраниями на частных квартирах под руководством Бекетова, Менделеева, О. Ф. Миллера началась подготовка к будущим, тогда еще не существовавшим даже на бумаге курсам. Н. В. Стасова, отличавшаяся скромностью и сдержанностью, рискнула сравнить эти собрания с кружками 30-х годов, из которых выросли такие титаны, как Белинский, Станкевич, Грановский, и, предвидя возражения, так их парировала:

"Скажут, что я слишком далеко махнула, а я на это отвечу, что нет. При том же тем не надо было пробиваться, им был университет открыт, им говорили: "учитесь, вот вам все готово-и чины потом, и места". А нам все было закрыто. Возьмешь газету, ты - синий чулок! Хочешь учиться не по "дамским" учебникам - куда тебе! Все стремление состояло в том, чтобы найти жениха, и ступай опять в кабалу с закрытыми глазами. В такое-то время взять на себя храбрость маленькому кружку женщин пробить дорогу и сметь идти с просьбой к министру об открытии "университета для женщин" или допустить их в мужской университет! Это не шутка"45.

Пока шла бюрократическая волокита и продолжалось ожидание официального разрешения на открытие Высших женских курсов, группа наиболее радикальной молодежи во главе с Е. А. Солодовниковой, упрекая "филантропок" и "аристократок" в медлительности, сумела устроить концерты актрисы Е. Лавровской и на собранные деньги открыть в апреле 1869 г. как бы подготовительные курсы. Они разместились в здании пятой мужской петербургской гимназии у Аларчина моста, откуда и произошло их название - Аларчинские.

Передовая женская молодежь потянулась на эти курсы. На них ежедневно с 6 до 9 вечера лучшие преподаватели Петербурга читали лекции в объеме программы мужских гимназий. Наибольшей популярностью среди слушательниц пользовались математик Л. Н. Страннолюбский, физик К. Д. Краевич, химик А. Н. Энгельгардт. Среди курсисток выделялась видающимися способностями в области математики, химии и физики 16-летняя Софья Перовская. Именно с Аларчинскими курсами был связан перелом в ее жизни: знакомство с революционно настроенными женщинами и как следствие этого - разрыв с семьей в ответ на приказ отца порвать все отношения с нигилистками.

Аларчинские курсы сыграли свою роль не только в женском образовании, но и в истории освободительной борьбы. Недаром они пользовались плохой репутацией у властей как прибежище "всех нигилисток и эмансипированных". Здесь осенью 1869 г. возник кружок С. Л. Перовской, в котором объединились слушательницы Аларчинских курсов сестры Александра и Вера Корниловы, О. А. Шлейснер, А. Я. Ободовская (все они, включая Перовскую, впоследствии - "чайковцы"), А. П. Корба, А. К. Вильберг, Е. Н. Ковальская, С. А. Лешерн фон Герцфельдт, П. К. Скворцова, Ф. М. Берлин-Кауфман, Е. Ф. Литвинова^46.

Многие из курсисток в дальнейшем сыграли немалую роль в русском революционном движении. Так, Л. И. Корнилова стала одной из основательниц кружка "чайковцев", судилась по "процессу 193-х" в 187 7- 1878 гг. и была сослана в Сибирь. Софья Лешерн занималась революционной пропагандой во многих местах России, неоднократно была судима, наконец, в 1879 г. по делу народника-террориста Валериана Осинского приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Умерла она на поселении в Восточной Сибири. Анна Корба-Прибылева стала в дальнейшем крупной народоволкой, членом Исполнительного комитета "Народной воли", была осуждена по "процессу 17-ти" (1883 г.) и провела более 20 лет на сибирской каторге. В 1869 г. эти серьезные, энергичные девушки, жаждавшие активной, сознательной жизни, свободы, знаний, еще не предполагали, что ждет их в недалеком будущем.

Следующий этап на пути женщин к высшему образованию - открытие в Петербурге в январе 1870 г. Владимирских курсов. Они находились в ведении женской инициативной группы, а распорядительницей была Н. В. Стасова. Легко представить себе волнения устроительниц в день открытия: продажа билетов, размещение публики и т. п., а главное - опасения, что народу окажется мало, дело сорвется, а вместе с этим и вопрос о высшем образовании окажется проигранным надолго. Однако хлынула толпа и аудитория была переполнена^47.

Курсы открылись лекцией О. Ф. Миллера - известного историка литературы и фольклориста (в 1887 г. был лишен кафедры за резкое выступление против Каткова). К. Н. Бестужев-Рюмин читал историю, А. Д. Градовский - государственное право, Н. С. Таганцев - уголовное право. В духе времени основное внимание на курсах уделялось естественным наукам, которые, как и гуманитарные, представляли крупнейшие ученые: А. Н. Бекетов, М. С. Воронин, А. С. Фаминцын (ботаника), А. М. Бутлеров, Д. И. Менделеев (химия), И. М. Сеченов (физиология). Лекции читались четыре раза в неделю, что было явно недостаточно, и поэтому параллельно шли чтения на частных квартирах.

"В то время было так,-вспоминала А. П. Философова,- сегодня у меня читают. Являются дамы с хвостами и стриженые, и гарибальдийки, и пр., и всё это слушает, не переводя дыхания. После лекции кто-нибудь гласит: завтра такой-то читает на Петербургской у такой-то... Сейчас берут адрес и на следующий день едут в какую-нибудь мансарду, сидят и слушают, тоже не переводя дыхания... Как скоро все прочитанное усваивалось. Как жаждали мы новых знаний! Все легко друг с другом знакомились. Никому и в голову тогда не приходило, что могут быть шпионы"48 .

А шпионы между тем не дремали. В 1870 г. начались лекции на Владимирских курсах, и уже в марте 1871 г. обер-полицмейстер Петербурга Ф. Ф. Трепов докладывал министру внутренних дел: "Курсы, об устройстве которых настойчиво хлопочут руководительницы так называемого "женского движения", лишены всякого образовательного значения. Молодые профессора Градовский и Таганцев, читающие государственное и уголовное право ("по-видимому, из моды" - считал он), "проповедуют вредные истины, Градовский о государственной власти и форме правления". Последнее обстоятельство вызывало наибольшую тревогу обер-полицмейстера: между девушками развивался "вредный корпоративный дух", отсюда этот "нигилистический дух" "может распространиться во все стороны и здесь имеет все способы созреть во взаимных беседах". Не обошел Трепов и расхожих мнений о неминуемой порче нравов, так как на курсах, по его мнению, не было "достаточно строгого надзора, а в антрактах мужчины и женщины долго прогуливаются в потемках по коридору"49 (Владимирские курсы первоначально были смешанными).

В Москве в мае 1869 г. также открылись первые женские курсы, которые в 1870 г. получили название Лубянских (они размещались в мужской гимназии на Лубянке).

Первые женские курсы, открытые в Петербурге и в Москве - Аларчинские, Владимирские, Лубянские,- имели в общем одни и те же слабости и изъяны. Прежде всего, они не были систематическими научными курсами, удовлетворявшими потребность женщин в высшем образовании.

Учебные программы составлялись на уровне мужских гимназий или на несколько более высоком уровне и в целом представляли как бы переходную ступень между средней и высшей школой.

Наиболее совершенными по организации и уровню преподавания были Владимирские курсы, привлекшие, как уже говорилось, крупнейшие научные силы. Но даже здесь занятия сводились к пассивному прослушиванию лекций, в то время как для усвоения многих наук, особенно естественных, требовались практические, лабораторные занятия, семинары. В распоряжении курсисток не было ни лабораторий, ни библиотек, ни научных кабинетов.

Состав слушательниц отличался чрезвычайной пестротой и по возрасту, и по уровню подготовки. Среди них были курсистки с дипломами домашних учительниц, окончившие гимназии или частные институты, получившие домашнее образование и т. п. В массе своей они были слабо подготовлены, что снижало уровень преподавания. Следует также учесть, что часть слушательниц, особенно на первых порах, приходила из любопытства, не имея серьезных стремлений к образованию.

Все женские курсы испытывали большие материальные затруднения. Их бюджет составлялся главным образом из платы за обучение. На Владимирских курсах, например, годовое обучение стоило 50 руб., или пять руб. за каждый предмет, разовый билет на лекцию - 25 коп.50 В итоге это составляло сумму, абсолютно недостаточную для нормального функционирования курсов, хотя преподаватели, распорядительницы, дежурные и т. п. трудились безвозмездно. Положение мало улучшилось и с 1872 г., когда министерство народного просвещения назначило курсам ежегодную субсидию в тысячу руб. Просьба инициативной группы объявить через газету сбор пожертвований была отвергнута министерством внутренних дел. Положение спасала только общественная инициатива. Начались частные сборы, лотереи, музыкальные и литературные вечера в пользу женских курсов. В Петербурге чаще всего благотворительные вечера устраивались в доме Философовой, имевшей вместительный зал и множество богатых знакомых,- благотворительность была тогда в большой моде.

Естественно, что курсы не могли удовлетворить стремления передовых женщин к высшему образованию.

Более того, с момента их открытия не утихали внутренние противоречия в самом женском движении. Одни приветствовали публичные лекции как громадное завоевание. Другие принимали их скрепя сердце, за неимением более совершенного пути к получению образования, не желали поддерживать фиктивного представления о доступности в России женщине высшего образования и считали более целесообразным отдавать деньги девушкам, уезжавшим на учебу за границу. Поэтому конфликты среди лидеров были нередки: когда, например, осенью 1871 г. устроители были вынуждены (из-за нехватки средств) повысить цены на лекции, "левые" во главе с Е. И. Конради в знак протеста вышли из инициативного комитета.

Отсутствие средств было бичом курсового обучения. Так, несмотря на общественную поддержку. Владимирские курсы просуществовали только до 1875 ., когда их пришлось закрыть из-за финансовых трудностей: "Кружок инициаторов пришел к сознанию, что они не удовлетворяют требованиям, а потому прогрессировать не могут..."51

Итак, борьба женщин за высшее образование, начатая ими на рубеже 50-60-х годов XIX в., хотя и не достигла цели, но к концу десятилетия привела к некоторым результатам. При всех недостатках первые курсы сыграли в целом положительную роль в становлении женского высшего образования в России. Они представляли собой как бы подготовительный этап к более высокой ступени. В ходе занятий у женщин вырабатывались непривычные для них навыки обучения. Инициаторы же приобретали опыт организаторской работы. Более того, не удовлетворяя потребности женщин в высшем образовании, первые курсы являлись своеобразными стимуляторами в борьбе за него. Что же касается Владимирских курсов, то они стали ядром, из которого впоследствии развились Высшие женские курсы (Бестужевские).

* * *

Бурное развитие капитализма в стране обострило потребность в работниках интеллигентного труда. Проблема высшего женского образования не была решена, и ее продолжали активно обсуждать в печати. Необходимость такого образования стала "самой настоятельной "ввиду серьезного запроса деятельности", запроса "женщин на участие в общем деле".

"В самом деле,- развивал свою мысль Ф. М. Достоевский в "Дневнике писателя" за 1876 г.,- только лишь высшая наука имеет в себе столько серьезности, столько обаяния и силы, чтоб умирить это почти волнение, начавшееся среда наших женщин. Только наука может дать ответ на их вопросы, укрепить ум, взять, так сказать, в опеку расходившуюся мысль""52.

Правительство было всерьез озабочено не только общественным давлением, но и продолжавшимся бегством женщин в заграничные университеты, принимавшим по тем временам массовый характер. Совокупность всех названных обстоятельств оказалась благоприятной для дела женского образования.

В начале 1872 г. профессор Московского университета В. И. Герье, воспользовавшись "высочайшим повелением" (1871 г.) учебному ведомству "поощрять женщин на поприще воспитательном", добился разрешения открыть систематические научные курсы для женщин^53.

Владимир Иванович Герье, известный историк-медиевист, еще на студенческой скамье выступал против косности официального преподавания. В 1850-1860-е годы он состоял в постоянной оппозиции к властям. Во время университетской "истории" 1866-1867 гг. он выступил против нарушения университетского устава и в защиту передовой профессуры, преследовавшейся Катковым. Правительство, однако, было столь заинтересовано в "утишении" женщин, рвавшихся к образованию, что В. И. Герье разрешили (невзирая на его вполне определенную репутацию у властей) открыть курсы. Для него же "вопрос о содействии высшему образованию русских девушек" сделался одним из главных интересов жизни. "...И я предался ему,-вспоминал Владимир Иванович,- как только получил к тому возможность"54.

Курсы Герье были организованы на более прочной основе, чем все предыдущие^55. Они были введены как двухгодичные, но с 1874-1875 гг. преподавание увеличилось еще на один год, что было официально узаконено в 1879 г. Обязательными предметами являлись русская и всеобщая история, русская и всеобщая литература, "история цивилизации" и история искусства. Преподавание велось не только в форме лекций, но и в форме семинарских занятий; таким образом, обучение на курсах перестало быть пассивным слушанием.

Судя по именам преподавателей, курсы имели высокий научный уровень: В. О. Ключевский, Н. С. Тихонравов, П. Г. Виноградов, М. С. Карелин, В. И. Герье вели историю; А. Н. Веселовский и Н. И. Стороженко преподавали литературу, А. И. Чупров - политэкономию, Ф. А. Бредихин-физику и астрономию (до 1879 г.).

Одна из курсисток вспоминала позднее: "Слушательниц было много-даже слишком много; в зале часто не хватало места, а на иных лекциях и в коридоре стояла густая толпа. Особенным многолюдством отличались лекции по русской истории... (лекции В. О. Ключевского.- Э. П.) ни на минуту не ослабевало наше внимание, не слышалось покашливаний, зевков, глаза не блуждали по сторонам: было ясно, что каждое слово ловится на лету"56.

Курсы Герье послужили образцом для Казанских и Киевских женских курсов (1876 и 1878 гг.).

Другой заметной вехой в истории борьбы за высшее женское образование в России явилось открытие в 1872 г. Высших врачебных курсов. Вопрос о медицинском образовании для женщин обсуждался значительно раньше, в середине 60-х годов, на уровне военного министра и министра внутренних дел, что было вызвано насущной потребностью страны в медицинских работниках. В середине XIX в. в России насчитывалось всего лишь 8 тыс. врачей и еще меньше акушерок^57. Подавляющее большинство жителей фактически было лишено медицинской помощи.

В 1868 г. В. А. Кашеварова, как уже отмечалось, впервые получила диплом врача в самой России, она же первой выступила на заседании "Общества русских врачей в Санкт-Петербурге", а через несколько месяцев была принята в члены Медицинского общества. События эти имели большое общественное значение. "Рассудите сами, - писал И. М. Сеченов,- можно ли медицинскому миру яснее высказать свое желание, чтобы женщина была допущена к медицинскому образованию?"58

В 1869 г. в газетах появилось сообщение о приеме женщин в Медико-хирургическую академию. Сообщение оказалось преждевременным, но поток женщин уже хлынул в Петербург. Воспользовавшись разрешением В. Л. Грубера и И. М. Сеченова, которые и раньше допускали женщин на свои лекции, они вновь появились в аудиториях академии.

Министерство народного просвещения запросило медицинские факультеты университетов о возможности такого явления - те ответили единодушным одобрением: почти десять лет, прошедшие со времени запрета женщинам посещать университеты, многому научили не только их, но и мужчин...

Наконец 10 июня 1872 г. военный министр Д. А. Милютин отдал приказ об учреждении при Медико-хирургической академии "курсов для образования ученых акушерок", а 1876 г. они стали называться Высшими женскими врачебными курсами. Правда, приказ министра гарантировал только административное руководство и учебную базу, содержаться же курсы должны были на частные пожертвования и плату за обучение. Да и смогли они открыться только благодаря крупным пожертвованиям: например, Л. Л. Родственная (по мужу Шанявская), дочь полковника, приехавшая в Петербург из Сибири учиться, пожертвовала 50 тыс. руб. В пореформенной России пожертвования на дело просвещения рассматривались как форма служения народу и были частым явлением в обстановке общественного подъема^59. Немало сил для открытия врачебных курсов приложила и П. Н. Тарновская, дочь президента Медико-хирургической академии Н. И. Козлова. Женщинам повезло и в том, что военное министерство возглавлял тогда либерал Д. А. Милютин.

Открытие долгожданных курсов затягивалось. Административные неурядицы, нетерпение и взволнованное ожидание исхода со стороны поступающих женщин - все это ярко описано Анной Шабановой, 20-летней "абитуриенткой", в письме Е. С. Некрасовой: "Все ходят во тьме, и интересующий нас вопрос покрыт непроницаемым мраком. В Академии ничего нельзя добиться и никто ничего не знает, и готовящиеся готовятся наобум. Даже неизвестно, кто будет экзаменовать, предполагают, что учителя. Вообще знакомые мои женщины готовятся довольно поверхностно, а между тем я слышала от частного лица, что "там" желают провалить женщин, чтобы этим доказать несостоятельность их стремлений... Просьб подано около 400 теперь уже, а вакансий-70". Автор письма, не желая рисковать, поехала в Гельсингфорс, где, любезно принятая профессурой, без всяких экзаменов стала студенткой университета.

Второе ее письмо было уже оттуда: "С одной стороны, рада, что Вы поступили, дорогая Варвара Степановна, а с другой - досадно, что не пойдем вместе. Завидую Вам как товарищу, но только. Относительно занятий еще мы посмотрим. У меня идет все пока очень хорошо. По-прежнему с 9-2^1/2 в лаборатории, от 5-7 два раза в неделю лекции по химии, остальные вечера ко мне приходит учитель гимназии и я прохожу с ним физику и повторяю алгебру и тригонометрию. В химии я кончила качественный анализ и начинаю количественный, после чего перейду к органической. Химию Вы, конечно, не пройдете так полно на Ваших курсах, как я здесь, а у меня всегда была главная мысль - запастись, прежде всего, хорошим запасом сведений по химии. Пройду здесь хорошо химию и физику и на будущий год к Вам. А то скука мне здесь, так завидно Вам - Вы в России, дома, а главное имеете товарищей.

Правда, профессора и студенты ко мне очень благоволят и оберегают как свое единственное детище, но "рвется душа моя не к ним". И это имеет свою хорошую сторону; меньше общества, меньше отвлечений от работы,-зато и меньше освежения мозгу? Химией я занимаюсь с увлечением, математику повторяю с удовольствием, а физику прохожу "по обязанности". И одна я одинешенька между студентами... Знакомств я не завожу - не стоит. Шведы (финны) - скучны, немцы - глупы, а русские так пусты, что стыд и срам"60

Какой колоритный документ эпохи! Во-первых, стиль, обращение: "Вы", "Варвара Степановна", а писала-то 20-летняя девушка своей ровеснице! И содержание письма: деловитость, сухость - одним словом, базаровский рационализм. Зато сколько информации: какие предметы изучает и каковы взаимоотношения с профессорами и студентами, условия жизни в Гельсингфорсе (эти описания опущены при цитировании). И чисто мужское чувство товарищества, и почти фанатическая одержимость (хорошо, что мало отвлечений от работы!)-все так характерно для поколения нигилисток. Сразу приходит на память характеристика русской девушки-студентки А. И. Герценом, который с обычной провидческой чуткостью раньше многих своих современников понял новое явление российской действительности: "Девушка-студент, барышня-бурш ничего не имеет общего с барынями-Травиатами.

Вакханки поседели, оплешивели, состарились и отступили, а студенты заняли их место, еще не вступивши в совершеннолетие..." "Эта фаланга,- считал великий мыслитель и революционер,- сама революция, суровая в семнадцать лет... Огонь глаз смягчен очками, чтоб дать волю одному свету ума..."61

Анна Николаевна Шабанова (1848-1932 гг.)- одна из таких девушек. Ее имя можно найти в списках первого выпуска Женских врачебных курсов в Петербурге. Она родилась в дворянской семье в Смоленской губернии. Тяга к знаниям привела ее в Москву. Здесь же в 18 лет она привлекалась к дознанию в связи с покушением Д. Каракозова: ей вменялось в вину участие в обществе взаимного вспомоществования, не разрешенного властями. Шабанову выслали на родину.

В начале 70-х годов Анна Николаевна в Петербурге, среди слушательниц женских курсов. Отличавшаяся "замечательной энергией и практической находчивостью", "не имея ни копейки за душой"62, два года училась она в университете в Гельсингфорсе. Шабанова в Петербурге стала известным детским врачом и еще более известной деятельницей женского движения. В 1897 г. ее выбрали председателем петербургского Женского клуба, через 15 лет она стала почетным вице-председателем Международного союза женщин, а в 1916 г.- основательницей Всероссийского женского союза.

В 1927 г. в журнале "Огонек" в одном ряду с портретами других выдающихся женщин России был помещен портрет А. Н. Шабановой, ей же была посвящена и статья под названием "Первая женщина-врач". Свой рассказ о нелегкой жизни, о том, с каким трудом ей удалось стать практикующим врачом, о заслуженном всеобщем признании и уважении (она продолжала работать и при Советской власти) Анна Николаевна закончила такими словами: "Под конец своей долгой жизни я не считаю особенной заслугой, что, лишенная радостей и обязанностей семьи, могла отдать свои силы научной и общественной работе"63. Ей, как и многим ее современницам, пришлось сделать выбор между семьей и служением обществу...

Докторские звания давались женщинам с большим трудом. У них не было достаточных знаний, навыков, привычки учиться. Многие сильно нуждались, особенно те, что приехали из провинции, а такие как раз преобладали.

Но и здесь, как и в решении многих проблем женского образования, дело спасла общественная инициатива. М. В. Трубникова и А. П. Философова, едва врачебные курсы открылись, создали комитет для организации материальной поддержки курсисток-медичек. И хотя власти противодействовали, видя в этом подрыв своего авторитета, частные пожертвования, безвозмездный труд энтузиастов, концерты и лотереи не прекращались.

Ф. М. Достоевский, вообще-то не очень жаловавший эмансипированных женщин, в письме от 9 апреля 1876 г. почти восторженно описал X. Д. Алчевской встречу с курсистками-медичками: "Вдруг, третьего дня, утром, входят ко мне две девицы, обе лет по 20. Входят и говорят: "Мы хотели с Вами познакомиться еще с поста..." Они рассказали, что они студентки Медицинской академии, что их там женщин уже до 500 и что они "вступили в академию, чтоб получить высшее образование и приносить потом пользу". Этого типа новых девиц я не встречал (старых же нигилисток знаю множество, знаком лично и хорошо изучил). Верите ли, что редко я провел лучше время, как те два часа с этими девицами. Что за простота, натуральность, свежесть чувства, чистота ума и сердца, самая искренняя серьезность и самая искренняя веселость!"64

Столь разные люди и мыслители, как Герцен и Достоевский, сошлись на том, что "новых девиц" отличает "самая искренняя серьезность". Именно она способствовала тому, что первый женский университет в России был, в конце концов, создан.

Победа: женский университет открыт!

20 сентября 1878 г. в Петербурге в торжественной обстановке открылись Высшие женские курсы, вошедшие в историю под названием Бестужевских (по имени их основателя, известного историка профессора К. Н. Бестужева-Рюмина). Наконец-то после десятилетий упорной борьбы, бюрократической волокиты, прошений и отказов, запросов и обсуждений свершилось то, к чему упорно стремились передовые женщины России, поддержанные лучшей частью интеллигенции. Успеху движения способствовала и общая обстановка в стране: бунтовала не только интеллигенция, наряду с революционными выступлениями народников поднималась волна рабочих стачек. Самодержавие переживало кризис^65.

Необходимы были уступки прогрессивной общественности. Одной из них и стало открытие Бестужевских курсов.

Власти активно противодействовали прогрессу. И когда в сентябре 1873 г. учреждали комиссию для выработки устава высших женских учебных заведений, даже тогда по устойчивой российской традиции не пригласили людей, кровно заинтересованных в деле: учредителей Владимирских курсов или профессуру, читавшую там лекций. Зато возглавил комиссию И. Д. Делянов, уже известный как гонитель просвещения, "звездный час" которого наступил в 1882 г., когда он занял пост министра народного просвещения. Однако и в этом вопросе, как прежде, успех дела предрешила общественная инициатива. Полны активности были лидеры женского движения 60-х годов: Н. В. Стасова, А. П. Философова, хотя из их рядов вышла, тяжело заболев, М. В. Трубникова. Философова возглавила первый комитет "Общества для доставления средств высшим женским курсам", который изыскивал деньги различными способами: собирал членские взносы с членов общества, устраивал книжные базары, лотереи, публичные лекции популярных профессоров, концерты с участием П. А. Стрепетовой, М. Г. Савиной, В. Ф. Комиссаржевской, Ф. И. Шаляпина, Л. В. Собинова, Н. Н. Фигнера и др. Товарищем председателя комитета, А. П. Философовой, состояла О. Н. Рукавишникова, В. П. Тарновская 25 лет была его казначеем, А. Н. Анненская - секретарем^66. Благодаря их усилиям, Бестужевские курсы могли нормально функционировать (субсидия от казны, выплачивавшаяся с 1879 г. в сумме трех тыс. руб.67, ни в коей мере проблемы не решала) и через шесть лет кочевой жизни даже приобрести собственное здание. Преподававший на курсах И. М. Сеченов справедливо считал их назидательным примером того, что могла бы сделать в России частная инициатива, если бы ей давали простор^68.

Распорядительницей Бестужевских курсов была Н. В. Стасова. Когда после смерти сестры В. Б. Стасов собирал воспоминания о ней ее соратниц, Е. И. Конради, человек, как уже отмечалось, резкий и нелицеприятный, написала: "Целые 10 лет она, женщина пожилая и достаточная, не имевшая надобности работать из-за денег, да и не получавшая за свой каторжный труд ни копейки (вернее, она своего прикладывала), изо дня в день и из года в год несла обузу этого мелочного неблагодарного "распорядительства""69.

На курсах работали три отделения: словесно-историческое, физико-математическое и специально-математическое. Первоначально установленный в три года срок обучения был продлен до четырех лет. В число слушательниц зачислялись женщины с аттестатами об окончании гимназии, института или другого среднего учебного заведения, дававшего право на звание домашней учительницы. Кроме лекций по всем предметам проводились практические занятия, для которых курсы располагали учебными кабинетами. Имелась библиотека. Занятия закапчивались ежегодными экзаменами, которые принимал педагогический совет во главе с К. Н. Бестужевым-Рюминым.

Список профессоров, среди которых были такие выдающиеся ученые, как Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов, Д. Н. Овсянико-Куликовский, О. Ф. Миллер, и другие, а также воспоминания слушательниц и преподавателей дают основания считать, что уровень преподавания на курсах приближался к университетскому. Так, И. М. Сеченов позднее писал: "Что это был университет, доказательством служит систематичность 4-х летнего курса, читавшегося профессорами, доцентами университета и даже некоторыми академиками. Я читал на курсах то же самое, и в том же объеме, что в университете, и, экзаменуя ежегодно и там и здесь из прочитанного, находил в результате, что один год экзаменуются лучше студенты, а другой - студентки. Помню даже, что за все мое более чем 40-летнее профессорство самый лучший экзамен держала у меня студентка, а не студент". Сеченов наблюдал, что "студентки учились прямо-таки с увлечением". "Да и могло ли быть иначе,- считал профессор,- немногие шли туда от скуки или из моды, а большинство стремилось сознательно и бескорыстно к образованию как высшему благу-говорю "бескорыстно" потому, что оно не давало тогда курсисткам никаких прав, а впоследствии даже лишало их таковых"70.

Действительно, Бестужевские курсы не давали прав на преподавание. И больше того, поскольку, окончив курсы, бестужевки для получения работы пользовались своими аттестатами средних учебных заведений, петербургский обер-полицмейстер Грессер на все их аттестаты ставил печать, в которой значилось, что обладательницы - курсистки. Тогда же было отдано распоряжение не допускать к учительской работе женщин с "мечеными" аттестатами. Все это проделывалось в связи с "неблагонадежностью" бестужевок, находившихся на подозрении у властей.

Многие из женщин дорогой ценой оплачивали высшее образование. Об этом не раз писала М. К. Цебрикова: "Эти сырые и холодные углы, где набиваются по три, по четыре слушательницы, нередко одна постель на троих, которой пользуются по очереди; этот, в трескучий мороз, плед поверх пальто, подбитого ветерком; эти обеды грошовых кухмистерских, а зачастую колбаса с черствым хлебом и чаем; эти бессонные ночи над оплачиваемой грошами перепиской вместо отдыха"71.

Однако энтузиазм не всегда искупал и компенсировал слабую подготовленность многих женщин. С 1878 по 1908 г. было подано 19 293 прошения о приеме на курсы, около 40% просительниц получили отказ. Из принятых 12 257 слушательниц окончили курсы только 2 795, т. е. примерно четвертая часть^72.

Сокращению числа курсисток способствовала и официальная политика правительства. Так, в 1879 г. власти ограничили прием вольнослушательниц кругом тех женщин, которые имели постоянные служебные занятия или жили в семьях; при этом в каждом случае требовалось особое разрешение попечителя учебного округа^73. В 1886 г. прием на курсы был вообще прекращен и возобновился только в 1889 г., но на принципиально иных основаниях.

Главное изменение сводилось к усилению контроля над деятельностью Бестужевских курсов со стороны государства и сведению к минимуму роли в них общественности. Директор и инспектриса назначались теперь министерством народного просвещения, которое утверждало и учебные планы, чего не было раньше. Число слушательниц сокращалось. Для поступления на курсы требовалось письменное разрешение родителей или опекунов, которое иногда приходилось ждать годами^74, а кроме того, справка о наличии средств дли безбедного существования. Повысилась плата за обучение. Курсистки могли жить только дома или у родственников - частные квартиры исключались. При этом в каждом случае прием зависел от личного усмотрения директора. Бессменная распорядительница и одна из главных инициаторов создания Бестужевских курсов - Н. В. Стасова - была отстранена от должности.

Но несмотря на это, при всех слабостях, недостатках и ограничениях, Бестужевские курсы сыграли большую роль в становлении высшего женского образования в России. Они просуществовали до 1919 г., когда слились с Петроградским университетом. Впервые в истории страны на Бестужевских курсах женщины получали знания в университетском объеме. Курсы многое сделали для развития народного образования, поставляя квалифицированные кадры в ряды прогрессивной интеллигенции. Многие бестужевки стали учителями, работали в библиотеках и других просветительных учреждениях. Из их рядов вышло немало ученых, писательниц. Среди первых выпускниц Бестужевских курсов - Е. Н. Цевловская-Водовозова, ученица Ушинского, известный педагог и писатель, автор широко известных воспоминаний шестидесятницы "На заре жизни"; уже известная читателю Е. С. Некрасова; Е. И. Лихачева - автор фундаментального труда "Материалы для истории женского образования в России", адресат многих стихотворных посланий Н. А. Некрасова; В. В. Тимощук-сотрудница "Русской старины", переводчица с трех языков^75.

Открывая Высшие женские курсы, власти надеялись, конечно, "умирить" женщин, переключив их энергию на учебный процесс. Но просвещение может идти только рука об руку со свободой. Продолжая традиции первых "студенток" Петербургского университета - Блюммер, Богдановой, Корсини. Сусловой и других, курсистки активно включались в революционное движение. Наконец-то полученный и долгожданный доступ к высшему образованию не отвращал, а, напротив, стимулировал свободолюбивые устремления русских женщин.

Как известно, период конца 1870-х - начала 1880-х годов стал апогеем народничества. Уже в первый учебный год (1878/79 г.) на Бестужевских курсах за принадлежность к "Народной воле" была арестована группа курсисток. Сестры Мария и Аполлинария Юшины задерживались по делу о покушении А. К. Соловьева на Александра. К делу об убийстве шефа жандармов Мезенцова привлекались М. Н. Федорова и А. П. Малиновская. Последняя при аресте оказала сопротивление, была избита и в доме предварительного заключения сошла с ума^76.

Подпольный листок "Народной воли" в разделе "Хроника преследований" пестрел женскими именами. 1 января 1880 г. (№ 3), например, сообщалось, что в конце прошедшего года "особенно много обысков выпало на долю слушательниц женских курсов, у которых они происходили десятками чуть не каждую ночь". Среди пострадавших - слушательницы Бестужевских курсов Спасская, Редникова, Соломина (последняя арестована), Дрягина, С. и В. Фармаковские, И. Шнейдер; слушательницы медицинских курсом Е. Фармаковская, Столбова и Тураева; слушательницы Георгиевских фельдшерских курсов Юрасова, акушерка Разсохина, бывшая учительница из Вятки Бабикова и др.77 В фонде вещественных доказательств по делам министерства юстиции в ЦГИА СССР хранятся различные агитационные материалы, обнаруженные в те годы у слушательниц Высших женских курсов в Петербурге и Москве^78.

На Бестужевских курсах учились Евгения и Ольга Фигнер. Последняя организовала народовольческий кружок, который вел пропаганду в духе "Народной воли", распространял литературу, собирал деньги для нужд партии и оказывал ей другие услуги. С "Черным переделом" были связаны бестужевки О. Б. Карпова и Добрускина^79.

В марте 1886 г. директор департамента полиции В. К. Плеве составил записку о политической неблагонадежности слушательниц Бестужевских курсов. "Без преувеличения можно сказать,- было написано в ней,- что за последние пять лет не было ни одной более или менее крупной революционной организации, в которую не входили бы слушательницы Бестужевских курсов в значительном числе. Начиная с сообщества "Земля и воля" и кончая последними попытками организации и сплочения кружков в С.-Петербурге, бестужевки участвовали в каждом революционном предприятии; они встречаются в делах о польских национально революционных гминах и позднее о "Пролетариате", в "Красном кресте Народной воли", в литературных кружках - Кривенко и других, в организации Веры Фигнер, Германа Лопатина, в деле Дегаева и т. д. Приблизительно 140 слушательниц курсов за последние пять лет принадлежали к различным революционным кружкам как в С.-Петербурге, так и в других местностях России..."80

По подсчетам департамента полиции, из 1988 бестужевок за те же пять лет 241 обратила на себя внимание полиции (что составило 12,07% всего состава слушательниц).

Бестужевки проявили живой интерес к появлявшимся первым марксистским группам и кружкам. В. А. Жулковская, Р. А. Абрамович, А. Амбарова, сестры Екатерина и Елизавета Даниловы и другие курсистки стали их участницами. Бестужевки Н. К. Крупская и А. И. Ульянова стали выдающимися деятелями большевистской партии^81.

Накапливая опыт борьбы с косностью и произволом властей, сами курсистки становились инициаторами массовых выступлений. Так было, например, в 1897 г. в связи с самоубийством бестужевки М. Ф. Ветровой, заключенной в Трубецкой бастион Петропавловской крепости и там протестовавшей против жестокого тюремного режима. Демонстрации протеста в Петербурге, Москве и Киеве вошли в историю под названием "Ветровские"82.

В годы массовых студенческих волнений до 50% слушательниц исключались с курсов за прямое участие или сочувствие студентам. В 1899 г. в связи с этим товарищ министра народного просвещения подал царю докладную записку, в которой предлагал "пресечь дальнейшее скопление в больших городах молодых приезжих девиц, ищущих не столько знаний, сколько превратно понимаемой ими свободы"83.

Однако "пресечь скопление девиц" или отвратить их от участия в освободительной борьбе власти были не в состоянии. Наступал третий, пролетарский период революционного движения, в котором передовые женщины приняли активное участие.

"Прекращай образование!"

Слова: "Прекращай образование!"-были реакцией Александра III на поданный ему в 1887 г. доклад И. Д. Делянова^84.

Назначенный министром народного просвещения в 1882 г., Делянов за 15 лет "просветительной деятельности" лишил университеты автономии, введя новый университетский устав 1884 г., ограничил прием в гимназии детей недворянского происхождения соответствующим актом, вошедшим в историю под названием "закон о кухаркиных детях"; ввел процентную норму численности евреев в учебных заведениях.

Делянов проводил яростную русификацию на национальных окраинах, и он же немало способствовал закрытию Высших женских курсов в 1886 г.

Как мы видели, высшее женское образование зарождалось и развивалось при постоянном скрытом или явном противодействии официальных властей. Политика Александра III в этом смысле была вполне традиционной - он продолжал линию отца. Александр II же, по воспоминаниям П. А. Кропоткина, боялся и ненавидел "ученых женщин": "Когда он встречал девушку в очках и гарибальдийской шапочке, то пугался, думая, что перед ним нигилистка, которая вот-вот выпалит в него из пистолета"85.

Царизм испытывал страх перед просвещением, считая его синонимом свободы. И в значительной степени его опасения были не напрасны, ибо стремление к свободе растет по мере просвещения. Вот почему борьба женщин за высшее образование была составной частью освободительного движения в России с конца 1850-х годов.

Уже в первый год существования Бестужевских курсов Александр II потребовал от шефа жандармов Дрентельна сведений о них. Тот дал по существу обвинительный акт, в котором говорилось: "Вскоре после открытия курсов обнаружилось, что слушательницы оных не довольствуются одними скромными научными занятиями, но стремятся во внешних проявлениях нового высшего учебного заведения подражать прискорбным уклонениям от правильного пути, которыми, к сожалению, в последнее время отличается учащаяся молодежь. Подражая последней, слушательницы курсов протестуют против действий профессоров и составляют сходки для обсуждения общих вопросов, как, например, брошюры профессора Цитовича"86.

Профессор гражданского права Новороссийского университета П. П. Цитович ("профессор-урядник", по выражению современников) стяжал печальную славу своей брошюрой "Ответ на письмо ученым людям" изданной в Одессе в 1878 г. В ней, обращаясь к ученым, Цитович писал: "Во имя ваших последних выводов науки и рефлексов с борьбой за дармоедство вы надолго искалечили не только нравственный облик, но даже наружный образ русской женщины.

В этом уме была игривость - из нее сделали блудливость. В этом сердце было увлечение - вы превратили его в похоть... Полюбуйтесь же на нее: мужская шапка, мужской плащ, грязная юбка, оборванное платье, бронзовый или зеленоватый цвет лица, подбородок вперед, в мутных глазах все: бесцельность, усталость, злоба, ненависть, какая-то глубокая ночь с отблеском болотного огня,- что это такое? Но наружному виду - какой-то гермафродит, по нутру-подлинная дочь Каина"87. Стиль, хорошо знакомый российским жителям по фельетонам Буренина и Мещерского, но на этот раз в печати выступал не досужий журналист, а профессор гражданского права. И надо ли говорить, что он имел успех у многих. Но только не у новых людей. Бестужевки готовили коллективное послание Цитовичу в ответ на его пасквиль, и только увещевания напуганного Бестужева-Рюмина насилу остановили "демонстрацию"88.

В дневнике Е. А. Штакеншнейдер сохранилась запись от 3 ноября 1878 г., свидетельствующая о недоброжелательной атмосфере вокруг курсов и их слушательниц. "Рассказывают,- писала Штакеншнейдер, - что будто одна из слушательниц становилась на стол и проповедовала социализм; что принц Ольденбургский заметил при своем посещении курсов, какое множество окурков валяется там на полу. Тарновская, Стасова и Мордвинова уверяют, что все это вздор. Они ведь дежурят там ежедневно, и одно, на что жалуются, так это только на стремительность, с которою студентки врываются в двери, когда аудитория открывается; во всех же других отношениях они ведут себя необыкновенно благопристойно"89.

Возможности высшего образования для женщины территориально ограничивались Петербургом (Бестужевские курсы), Москвой (курсы Герье), Казанью и Киевом. В 1879 г. профессор А. С. Трачевский открыл подготовительные курсы в Одессе и представил властям проект Высших женских курсов, в открытии которых ему отказали. В 1881 г. были отклонены аналогичные ходатайства профессуры из Варшавы и Харькова.

В 1886 г. Высшие женские курсы были закрыты фактически на неопределенный срок. В. И. Герье называл тот год "роковым" и писал "о вреде этой меры и недобросовестности предлога, выставленного для ее оправдания"60 (необходимость выработки устава высших женских учебных заведений). Н. К. Крупская, не сумевшая после окончания гимназии вовремя поступить на Высшие женские курсы и сделавшая это только в 1889 г., после возобновления приема, говорила, будто курсы закрыли "по распоряжению царицы, которая считала, что женщине не надо учиться, а надо сидеть дома и ухаживать за мужем и детьми"91. И хотя в действительности распоряжения царицы не было, подобные мысли о месте женщины в обществе были характерны для правящих кругов.

Дальнейшая судьба женщин, получивших высшее образование, была далеко не безоблачной. Только в 1879 г. им дали разрешение занимать места врачей в городских, земских и других общественных лечебных учреждениях. Но и здесь женщинам пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы звание "ученая акушерка" заменили полновесным титулом "врач" и включили практикующих женщин в существовавший тогда список врачей-мужчин. А сколько дополнительных унижений испытывали женщины-врачи от устойчивой традиции, предубеждений против них. ("Вот еще эти повивальные бабки появилась... стриженые. Если я заболею, разве я позову женщину меня лечить?" - рассуждает "особа женского пола" из "Преступления и наказания" Ф. М. Достоевского). В 80-х годах XIX в. в Петербурге только 17 женщин работали ординарными врачами, среди них А. Н. Шабанова, П. И. Тарновская, Р. Л. Павловская и др.92 Столь же невелико было число женщин, работавших в литературе: в Петербурге в 1881 г. их было 72, в Москве в 1882 г.- 54 (мужчин было в четыре раза больше).93

Чаще всего женщина, получившая образование, не могла реализовать его в общественной деятельности, после окончания курсов у нее начиналась "тусклая будничная жизнь". Так, муж московской курсистки Тимоновой, "невзирая на Спенсера", который их "сосватал", "пришел к приятному заключению, что истинное назначение женщины быть матерью, женой, превыше всего, конечно, женой". Поэтому, когда жена "слегка заикнулась", не поехать ли ей в Париж на юридический факультет, он "сделал большие глаза и рассмеялся громким, обидным смехом: "Брось ты, матушка все эти авантюры""94

Однако бросали "авантюры" далеко не все женщины: наиболее целеустремленные, волевые и жизнеспособные продолжали борьбу, но уже на новом уровне. Добившись права учиться, реализовав его и достигнув частичной самостоятельности, они столкнулись с новыми преградами, поставленными российским законодательством, ограничивавшим гражданские права женщин и вовсе лишавшим их политических прав. Поэтому борьба женщин за высшее образование сменилась борьбой за гражданские и политические права. Примером такой эволюции является жизненный путь М. К. Цебриковой.

Мария Константиновна Цебрикова

(1835 -1917 гг.)

"Мария Цебрикова была одной из наиболее героических личностей, которых я когда-либо видела"95 (Э. Л. Войнич).

"Цебрикова занимает влиятельное положение в среде молодежи как писательница в нигилистическом направлении"96 (из агентурного донесения в III отделение).

"Она высока ростом, крупна, некрасива и женских радостей, должно быть, никогда не знавала. Очень добрая женщина. В Петербурге ее зовут полицеймейстером от нравственности"97 (Е. С. Некрасова).

"На южном берегу Черного моря, в Симеизе, в марте, умерла Мария Константиновна Цебрикова, чье имя в 90-х годах также произносилось шепотом, как в 70-х годах называлось имя Чернышевского, а еще раньше Герцена... Весьма многим обязано женское профессиональное движение в России Цебриковой, чье имя, по количеству и значению совершенной в той области работы, должно быть поставлено наряду с именами Стасовой, Философовой, Конради и других поборниц женского равноправия"98(из некролога 1917 г.).

Так и такой воспринимали Цебрикову - ныне практически забытую и известную лишь узкому кругу исследователей - ее современники.

Она родилась в Кронштадте в семье флотского офицера и "институтки старого типа". Получила домашнее воспитание, обычное для "благородной девицы" того времени: иностранные языки, рисование, музыка, танцы.

Отец обучил начаткам наук, "дядя - декабрист дал политическое образование, но философию пришлось вырабатывать самоучкой". Дядя Марии Константиновны - Н. Р. Цебриков - оказал на нее исключительное влияние, был "вполне отцом"99, подспорьем же для "выработки" философии стали труды Спенсера, Копта, Милля, Дарвина, которые она штудировала в подлинниках.

Воодушевленная новыми идеями, рожденными общественным подъемом начала 60-х годов, Цебрикова приехала в Петербург, где начала трудовую жизнь журналистки ("право писательства пришлось брать с бою"100).

Печататься М. К. Цебрикова начала в 1860 г. Она занималась переводами, беллетристикой, литературной критикой, завоевала широкую известность как критик-публицист "Отечественных записок": уже первые ее выступления в революционно-демократическом журнале Н. А. Некрасова вызвали интерес читающей публики и настороженное отношение цензуры^101. В ее статьях не было особого блеска, однако, широкая эрудиция, знакомство с современными проблемами литературы, эстетики, науки, идейная убежденность шестидесятницы делали творчество Цебриковой заметным общественно-литературным явлением. До нее в России не было женщины- публициста подобного масштаба.

В центре внимания Цебриковой-литератора находился "новый герой", "человек будущего". При этом ее, как активную участницу женского движения, привлекали, прежде всего, женские образы. Уже первая критическая статья Цебриковой в "Отечественных записках" о романе "Война и мир" ("Наши бабушки") строилась на анализе женских характеров в этом произведении Л. Н. Толстого, а заключение статьи соответствовало боевым настроениям женщин 60-х годов: отстаивать своими силами право на место в обществе^103.

Широкий отклик встретила статья Цебриковой "Гуманный защитник женских прав" - о пасквильном романе А. Ф. Писемского "Взбаламученное море": "Каждое море, взбаламученное бурей, выкинет много ила и тины на берег, но вместе с тем оно выкинет много целебных трав и драгоценных остатков, которые дают кусок хлеба прибрежным беднякам... Сколько пищи для мыслителя и сколько богатых образов для писателя, имеющего глаза, чтобы видеть, что могла дать эта буря.

Но устройство глаз г. Писемского позволило ему видеть только мутную пену, кипевшую на поверхности"103

Разбираемые Цебриковой романы И. Гончарова, Ф. Решетникова, П. Боборыкина и других писателей давали ей повод для обращения к действительности, позволяли высказать публично мнение о "новом герое", его предназначении. Обращение на страницах печати к "новому герою", напоминания о борцах, отдавших жизни за дело народа, и о тех, кто еще ждет случая проявить себя, было особенно важно и злободневно в обстановке реакции в стране после выстрела Каракозова, в условиях спада революционной борьбы, разочарований среди передовой интеллигенции.

Известность Цебриковой принесла статья о романах Ф. Шпильгагена ("Герои молодой Германии"), в которой автор активно отстаивала принципы революционно-демократической эстетики, ставила литературу в прямую связь с политикой. "Наше время - время борьбы,- было написано в статье,- оно говорит:кто не за меня, тот против меня; оно требует от писателя служения жизни"104.

Статья привлекла внимание цензуры. 16 июня 1870 г. на заседании совета Главного управления по делам печати со специальным заявлением по поводу литературных работ М. К. Цебриковой выступил Ф. Толстой. "В последних номерах "Отечественных записок" появилась новая писательница г. Цебрикова,- сказал он.- Статьи ее по методу и приемам напоминают манеру покойного Писарева, который в рецензиях своих, как известно, более занимался развитием собственных своих философских воззрений, чем разбором, оценками критикуемого им произведения. Г-жа Цебрикова поступает почти так же. Так, например, в статье "Герои молодой Германий", написанной по поводу двух романов Шпильгагена, она вдается в длинное рассуждение о теории "искусства для искусства". В качестве сотрудницы обновленных "Отечественных записок" г-жа Цебрикова выступает, конечно, против теории "искусства для искусства". Она требует от писателей "слова и дела", вот почему идеалом писателя она почитает Герцена"105.

Враг самодержавия, деспотизма, произвола, М. К. Цебрикова в своих публицистических работах выступила продолжателем лучших традиций "Современника"106, но это и не понравилось властям.

В 1872 г. по постановлению комитета министров была уничтожена переведенная и изданная Цебриковой книга Мальвиды Мейзенбуг (друга Герцена, воспитательницы его детей) "Записки идеалистки". В письме к М. М. Стасюлевичу (ноябрь 1874 г.) Мария Константиновна жаловалась на непрекращающиеся цензурные притеснения: "Отечественные записки" второй год уже печатают мои статьи без подписи ради этой причины... 3 отделение также удостаивает меня своим вниманием"107.

Советские исследователи установили прямую связь Цебриковой с революционными народниками: ее популярнейший в то время рассказ "Дедушка Егор" (1870 г.) был напечатан революционерами и использовался для пропаганды в народе. Отзывы крестьян и фабричных ("словно про нас написано") свидетельствуют о том, что рассказ доходил до их сознания^108. В начале 70-х годов М. К. Цебрикова ездила за границу, где познакомилась с русскими революционными эмигрантами М. Бакуниным и II. Лавровым, сблизилась (по ее словам, "близко знала") с группой "фричей" - русских студенток, составивших костяк Всероссийской социально-революционной организации^109. В департамент полиции неоднократно поступали донесения о связи Цебриковой с революционерами, поручения которых она выполняла. За ней установили негласный надзор.

М. К. Цебрикова главным в своей жизни считала "женское дело". В центре ее литературных интересов - положение русской женщины в обществе, борьба за ее освобождение, за высшее женское образование. Деятельная участница создания Высших женских курсов, Цебрикова много писала об их бедственном положении. К решению женского вопроса Мария Константиновна подходила с революционно-демократических позиций. В силу этого ее воспоминания "Двадцатипятилетие женского вопроса. 1861-1886 гг.", напечатанные в "Русской старине" в марте 1888 г., были вырезаны цензурой в тот момент, когда книжку уже сброшюровали. Сохранилось всего лишь несколько экземпляров журнала с воспоминаниями Цебриковой. Один из них с помощью издателя и редактора "Русской старины" М. И. Семевского оказался в распоряжении В. Л. Мануйлова, который и опубликовал воспоминания М. К. Цебриковой в 1935 г.110

В архиве Е. С. Некрасовой сохранилось письмо М. К. Цебриковой (1883 г.), свидетельствующее об осмыслении его автором женских проблем в традициях Н. Г. Чернышевского. Речь в письме шла об известной издательнице и жене банкира А. И. Волковой. "Барыня эта,- писала Цебрикова,- искренно хочет двинуть женский вопрос и боится тоже разом пустить весь капитал в спекуляцию... и в то же время боится, чтобы не сочли, что она скупится. Волкова, дура, по-моему, воображает, что женский вопрос есть общее связующее женщин убеждение, и дело в том, чтобы женщина училась и имела заработок. Я ей толкую, что выучится, заработок найдет, а потом что - чему служить будет, что внесет в общество"111. В понимании Марии Константиновны образование, труд, заработок, несущие женщине экономическую независимость, еще только половина свободы...

Наибольшую известность М. К. Цебрикокой принес мужественный гражданский поступок - публикация "Письма к Александру III", написанного в конце 1889 г.,- и последовавшие за ним преследования правительства. Подробности этого дела рассказаны самой Цебриковой в ее автобиографии и письмах: "Всю свою сознательную жизнь я удерживала молодежь от красноты и конечно теряла 50 пр[оцентов], если не более, популярности. Меня гнело, что я будто заодно с гасителями. Но и теперь скажу: Россия слишком дорого платится гибелью наиболее энергической части молодежи, и сколько в этой молодежи талантов. Наконец, я почувствовала, что не могу далее тащить клячей свой воз по болоту. Видя все, что творилось, я чувствовала бы себя опозоренной, если бы дольше молчала"112. Она объяснила свой поступок: "Я - не революционерка. Но я хотела, наконец, сделать что-нибудь для моего народа... Я в долгу перед моим народом, и я плачу этот долг, говоря слово в его защиту, нанося моральный удар в лицо деспотизму"113

Письмо прозвучало в годы реакции. Это был открытый протест против деспотизма и произвола, предсказание неизбежности революции: "Там, где гибнут тысячами жертвы произвола, где народ безнаказанно грабится и засекается, там жгучее чувство жалости будет всегда поднимать мстителей... придет пора, когда гонение на право мыслить и веровать по совести будет казаться страшным сном: гонение ведет к тому, что пора эта придет в зареве пожаров и дымящейся крови"114.

Свое письмо Цебрикова напечатала, приехав в Женеву, но в России в целях конспирации распустила слух, будто направляется в Америку* ("Америкой надула всех"115), так как ей, находившейся на подозрении у властей, не хотели давать заграничный паспорт. Напечатанное письмо она привезла на родину и попыталась его распространить. Письмо в многочисленных списках ходило по рукам, как некогда "Что делать?" Чернышевского. Среди заграничных адресатов Цебриковой оказался американец Дж. Кеннан, автор известной книги "Сибирь и ссылка"

Кара последовала незамедлительно: Цебрикову выслали на три года в Вологодскую губернию (заметим, ей тогда уже было 54 года). Ссылка сменилась изоляцией в Смоленской губернии, в имении приятельницы, известной издательницы О. И. Поповой, в доме которой в свое время годами находил приют гонимый Н. В. Шелгунов. Здесь Мария Константиновна продолжала писать воспоминания, вела обширную переписку. В числе ее корреспондентов были такие выдающиеся люди, как Сергей Степняк-Кравчинский, В. В. Стасов, В. Д. Бонч-Бруевич, Э. Л. Войнич, Н. В. Шелгунов. С последним ее связывала многолетняя дружба, хотя Шелгунова тяготили "ее постоянные попытки садиться в... душу и производить в ней шум, пыль и беспорядок".117 Несмотря на это, Цебрикова как верный товарищ не покидала его и в изгнании: писала письма, навещала в ссылке, в Петербурге бегала по начальству, чтобы испросить свидания, когда он находился в доме предварительного заключения. "С Шелгуновым видаюсь по понедельникам,- сообщала она Е. С. Некрасовой в 1884 г.- Там наш клуб теперь. Годами не встречавшихся встретишь. Вы к кому? а вы? Разве он или она сидит? - Сидит - вот что слышишь".118

Мария Константиновна Цебрикова умерла 82 лет в Крыму, где жила у родственников. Дожив до революции 1905 года, она имела удовольствие видеть напечатанным в России свое "Письмо к Александру III" (это сделал С. А. Венгеров в 1906 г.), а также убедиться, что и "рядовой работник", каковым она себя считала, может оставить заметный след в общественной жизни страны. Цебрикова была из числа тех женщин, которые не замкнулись в рамках чисто женских проблем, справедливо считая их общечеловеческими. Участие в женском движении приводило многих из них в революцию.

Глава седьмая

"КРАЙНОСТИ ПОРОЖДАЮТ КРАЙНОСТЬ"

Первые шаги

На первом, дворянском этапе русского освободительного движения женщины еще не были его непосредственными участницами. Декабристки "благословили" революционеров, они стали предтечами женщин следующего поколения, выдвинувшего и в своих рядов революционных борцов. Одна из особенностей второго, разночинского этапа освободительного движения в России - активное участие в нем женщин.

Обратимся к био-библиографическому словарю "Деятели революционного движения в России", который уже не раз становился источником для анализа возрастного, социального и численного состава участников освободительной борьбы^1. В его первом томе (ч. 1. М., 1927), охватившем период от времени, предшествовавшего движению декабристов, до 50-х годов XIX в., значатся только две женщины - Корнелия и Ксаверия Рукевич, сестры М. И. Рукевича, руководителя "Общества военных друзей" (1825 г.), приговоренные за прикосновенность к этому обществу к содержанию в монастыре соответственно на 6 месяцев и на один год.

Во вторую часть первого тома (М., 1928), охватившую шестидесятые годы, включены заметки о 94 женщинах, но эти цифры сильно занижены: за годы, прошедшие с момента издания словаря, советские ученые выявили много новых имен революционеров, в том числе и женских. Однако и эти цифры свидетельствуют о том, что женщины наряду с мужчинами включились в революционный процесс. И хотя они исчислялись тогда десятками и составляли всего лишь 5% от числа всех шестидесятников, важен сам факт, первый шаг и тенденция к дальнейшему развитию.

Кто же они, революционерки 60-х годов? В их рядах существенно преобладали представительницы разночинской среды: дочери священников, жены и вдовы мелких чиновников, титулярных и надворных советников, коллежских асессоров, отставных поручиков, домашние учительницы, акушерки.

Отец сестер Сусловых - бывший крепостной, вольноотпущенный, Н. И. Корсини - дочь архитектора. Были, конечно, и дворянки: Л. П. Михаэлис, А. Н. Шабанова, сестры Засулич и др., но жили они, как правило, собственным трудом, главным образом переводами. Из богатой аристократической семьи происходила Ольга Степановна Левашова (урожденная Зиновьева) - она привлекалась к дознанию как участница переплетной и швейной мастерских ишутинцев, а когда в конце 60-х годов эмигрировала и стала членом Русской секции Первого Интернационала, отдала свои средства на издание "Народного дела" в Женеве^2.

Н. Г. Чернышевский, рассуждая об особенном человеке - Рахметове, писал в журнальном варианте "Что делать?": "Я встретил до сих пор только восемь образцов этой породы (в том числе двух женщин)". С. А. Рейсер, комментируя роман, справедливо считает, что "подходящих кандидаток" среди женщин надо искать в кругу первых студенток-вольнослушательниц Петербургского университета - Богдановой, Блюммер, Боковой, Коркуновой, Корсини, Сусловой и других, "возглавивших борьбу за право на образование, за свободное устройство своей личной жизни и за многое другое, далеко выходившее за пределы только женских интересов"3.

Авторитетный свидетель эпохи 60-х годов и активный участник освободительного движения той поры Л. Ф. Пантелеев, отвечая на вопрос, в какой степени русские женщины принимали участие в первой "Земле и воле", писал: "В моей памяти сохранилось до десятка фамилий лично знакомых мне женщин (конечно, из числа живших в Петербурге), которые стояли близко к "Земле и воле", по меньшей мере, так или иначе, соприкасались с тогдашним политическим движением"4. И затем давал все тот же перечень уже знакомых читателю имен.

Когда в 1881 г. начались волнения в Петербургском университете, женщины участвовали в них вместе с мужчинами. В полицейских документах говорится, что "при бывших беспорядках в университете в числе подстрекателей были замечены М. Богданова, Н. Корсини, Н. Суслова, сия последняя слушает лекции в Медико-хирургической академии и принимает живое участие в студенческом деле, ездила из университета передавать в академию, что делается на университетском дворе во время сходок"5.

М. А. Богданова (в замужестве Быкова, 1841- 1907 гг.), ставшая впоследствии известной деятельницей народного образования и детской писательницей, в разгар студенческих волнений (27 сентября 1861 г.) произнесла перед студентами речь, которая советским исследователем Г. А. Тишкиным справедливо названа "первым выступлением женщины на сходке в качестве агитатора"6. А. М. Скабичевский вспоминал: "Видел студентку Богданову, говорившую с вершины дров"7. Богданова призывала собравшихся разойтись под угрозой применения военной силы, ибо студентов ожидала не "геройская смерть", а "позорное избиение". Ее послушали^8 .28 сентября студенты составили адрес министру просвещения, под которым поставили свои подписи семьсот человек, в том числе М. Л. Богданова, М. М. Коркунова и А. Н. Энгельгардт^9. За все эти "провинности" Богданова долгие годы находилась под надзором полиции. В Павловском женском институте, который она кончила с медалью, ее имя было стерто с мраморной доски^10. И в дальнейшем власти преследовали Богданову: в 1870 г. не допустили к руководству женской гимназией в Петербурге, запретили заниматься преподаванием в Сочи. В этом городе прошли последние годы жизни М. А. Богдановой, и в нем она умерла^11.

Передовая студенческая молодежь Петербурга в начале 60-х годов группировалась вокруг Блюммер, Корсини, Сусловой. Л. Ф. Пантелеев вспоминал о вечерах у двух "студенток" - Н. И. Корсини и А. П. Блюммер, которые начались в 1861 г. и продолжались у Блюммер до ее ареста весной 1862 г., а у Корсини-до весны 1863 г., когда она уехала за границу^12.

Н. И. Корсини за активное участие в студенческих выступлениях была арестована и содержалась в III отделении. С ее именем связан несколько комичный и типично дамский эпизод: по ее инициативе разрабатывался план освобождения арестованных студентов, согласно которому "хотели отправиться только дамы, хорошенькие впереди, к государю, когда он гуляет по набережной, и подать ему адрес"13.

(Как тут не вспомнить, что через 20 лет Софья Перовская тоже выслеживала царя на набережной, но уже совсем с другой целью!)

В связи с петербургскими событиями А. И. Герцен в 112-м листе "Колокола" (от 15 ноября 1861 г.) поместил редакционную заметку под названием "Секли или не секли?", касавшуюся непосредственно женщин - участниц студенческих беспорядков. Пораженный сообщениями ряда европейских газет о том, что Корсини и Блюммер заключены в крепость, а Богданова телесно наказана, Герцен писал: "Мы не верим этому и убедительнейше просим написать нам, неужели николаевские сечения восстановлены для дам?"

Слух о телесных наказаниях вскоре был опровергнут, а Корсини выпустили из крепости. С 1863 г. вместе с мужем Н. И. Утиным, одним из создателей Русской секции Первого Интернационала, она жила в эмиграции. В 1872 г. Русская секция прекратила свое существование, но супруги Утины до конца их пребывания в Западной Европе поддерживали отношения с К. Марксом (вели переписку, встречались). С начала 1878 г. она в Петербурге: Утин покаялся в революционном прошлом и получил высочайшее разрешение на возвращение домой. Бурная молодость его супруги также осталась в прошлом. Она стала писательницей, ее произведения печатались в "Вестнике Европы", "Деле", "Северном вестнике". Скандальный успех имел роман Н. И. Корсини "Жизнь за жизнь", напечатанный в 1885 г. в "Вестнике Европы", в котором в искаженной форме излагалась личная драма А. И. Герцена^14.

Наиболее значительные кружки студенческой молодежи в 1861-1862 гг. собирались не только у Корсини, но и на квартирах Надежды Сусловой и Антонины (Антониды) Блюммер. В кружок Сусловой входили Н. Кудинович, В. Глушановская (по мужу Печаткина)- в дальнейшем организатор женской переплетной артели, М. Кучук, А. Киселев и др. У Блюммер бывали та же Глушановская, М. Богданова, сестры Корсини, Д. Писарев, Н. Серно-Соловьевич, Н. Утин - люди достаточно хорошо известные в истории русского освободительного движения^15.

А. П. Блюммер (1836-после 1916 г.), дочь воронежского дворянина, отставного штабс-капитана, приехала в Петербург, подхваченная мощным освободительным потоком на рубеже 50-60-х годов, с идеями служения народу, его просвещения и освобождения.

Окруженная радикальной молодежью (чему обязана была, вероятно, своему брату Л. П. Блюммеру, известному литератору-шестидесятнику), она познакомилась с М. Л. Михайловым, П. Л. Лавровым, Н. Г. Чернышевским, посещала Шахматный клуб-легальный радикально-политический центр петербургской интеллигенции. В числе первых А. П. Блюммер появилась на лекциях в Петербургском университете, в числе первых пошла преподавать в Василеостровскую воскресную школу. При этом она не только преподавала, но и была одним из руководителей "Общества петербургских воскресных школ", вела (вместе с П. А. Гайдебуровым и И. И. Аверкиевым) отдел в журнале "Вестник воскресных школ".

Образ жизни нигилистки, круг знакомых Блюммер - а в него, кроме перечисленных, входили П. Г. Заичневский и П. Э. Аргиропуло, представлявшие наиболее левое, экстремистское направление в революционном движении,- привлекли внимание полиции. По сведениям Ш отделения, квартира Блюммер на Садовой улице являлась местом собраний "всех тех лиц, которых можно было более или менее подозревать в распространении революционных идей" 17. Власти подозревали Антонину Петровну в причастности к составлению и распространению листовок. Когда возникли слухи об аресте Михайлова, она приехала к нему (накануне ареста) и предложила спрятать в своей квартире, а затем "выпроводить за границу"18.

Антонину Петровну арестовали в мае 1862 г., а 22 июня того же года в отделе "Смесь" журнала "Колокол" было отмечено: "Между прочим, не пощажен и прекрасный пол (обыски у госпож Александровской и Блюммер)". В этот раз информаторы Герцена недооценили строгость репрессий в отношении Блюммер. За революционную пропаганду (по данным следствия, она распространила 200 - 300 экземпляров подпольного печатного листка "Великорусс"19) ее выслали в Воронеж под строгий надзор полиции на поруки отца.

В ссылке А. П. Блюммер не рассталась со своими убеждениями, собрала вокруг себя передовую молодежь. По возвращении в Петербург она вновь оказалась под арестом (в 1866 г.) за участие в студенческих волнениях. По освобождении над Антониной Петровной был установлен полицейский надзор, который временно сняли с нее в связи с выходом замуж за ветеринара Г. Л. Кравцова (1870 г.).

Петербургская квартира Кравцовых стала местом, где собирались писатели и общественные деятели, среди которых С. А. Венгеров, Г. А. Лопатин, П. Ф. Якубович...20

После смерти мужа, в 70-х годах, Антонина Петровна с малолетней дочерью возвратилась в Воронеж, где вокруг нее образовался центр умственной жизни города, передовых настроений. Верная идеалам молодости, Блюммер-Кравцова все свои силы отдавала народному просвещению. Но не были ею забыты и революционные увлечения. Дом Кравцовой называли "штаб-квартирой" высланных студентов. В нем бывали и находили приют все гонимые царизмом: вначале народовольцы (в числе которых была Вера Фигнер), затем большевики. Естественно, что "неблагонамеренная" хозяйка дома находилась под бдительным надзором полиции, у нее устраивались обыски. В. И. Дмитриева, член петербургской организации "Молодая партия Народной воли", писательница, вспоминала, как однажды зашла в "ковчег" Кравцовой после проведенного там обыска: "Антонина Петровна сидит, как всегда, в корсете, в полном порядке, среди груды каких-то бумажек, кружев, тряпочек, разбирает их и говорит: "...а эти обыски иногда очень полезны; вот я совсем забыла, куда я девала счет печника, который печи поправлял зимой, а вот они его нашли..."21.

Земляки-воронежцы запомнили ее "высокой, всегда прямо державшейся женщиной, с определенными мужскими ухватками, по натуре своей открытой, прямой и чрезвычайно доброй". Старый большевик И. В. Шауров называл ее "неутомимым борцом за дело освобождения России от гнета царизма", именем которого могут гордиться земляки. Сама Антонина Петровна была "очень довольна" своей неблагонадежностью, считая ее синонимом порядочности. "Я им (властям - Э. П.) очень не нравлюсь - писала она П. Н. Пыпиной, - чем я очень довольна. Делать не так, как делают подлые, мерзкие люди есть уже своего рода достоинство"22.

Как известно, наиболее крупной революционной организацией начала 60-х годов была "Земля и воля"23. По сведениям словаря "Деятели революционного движения в России, к "Земле и воле" оказались причастными прямо или косвенно - 18 женщин, которые подвергались репрессиям властей наравне с мужчинами. Аресты, высылки на родину, "строгие внушения" с последующим полицейским надзором - гласным или негласным-следовали за "связь с лондонскими пропагандистами", "порицание правительства", "деятельное сочувствие" М. Л. Михайлову, "особое сочувствие" студентам, участвовавшим в "беспорядках" 1861 г., за переписку "преступного содержания". Таковую переписку обнаружили, например, у Екатерины Степановны Гаршиной (1828-1897 гг.), матери будущего писателя. "Неужели ты не понял,- писала она П. В. Завадскому, арестованному вместе с Н. А. Серно-Соловьевичем,- по какой дороге я пошла. У меня есть дети, и я люблю их больше жизни своей, но еще выше детей есть что-то другое. Я теперь не мать, не жена, не сестра, а гражданка своей родины и буду счастлива выше всякого земного счастья, если хоть одну свою лепту душевную принесу на общее дело. Может быть, не для меня, так для них, для моих детей, наступит пора лучшая, и порадуются тогда мои косточки"24.

Уже тогда, в начале 60-х годов, у женщин, вступавших на путь освободительной борьбы, проявлялась самоотверженная одержимость, которая нарастала, по мере того как возрастал революционный накал. И зачастую такая одержимость приводила к "перегибанию палки" самими женщинами, недостаточно политически зрелыми, для того чтобы выбрать правильный метод борьбы.

Кроме упомянутых женщин, привлекших внимание полиции в тот период, четыре обвинялись в революционной пропаганде в воскресных школах, три - в участии в не разрешенных властями ассоциациях "на коммунистических началах" (в том числе Е. А. Макулова и А. Г. Маркелова, знакомые нам по "Знаменской коммуне"). Наконец, за шестью женщинами с 1865 г. установили негласный надзор по поводу "заявления учения своего о нигилизме". Эта полицейская формула была распространена, в частности, на Марию Федоровну Зайцеву, по тем временам уже старую женщину (она родилась в 1815 г.), жену статского советника, мать известного публициста "Русского слова" Варфоломея Зайцева и шестидесятницы Варвары Зайцевой, о которой уже шла речь.

Во второй половине 60-х годов число женщин, участвовавших в революционном движении, по сравнению с началом десятилетия увеличилось вдвое. Изменился и характер "преступлений". Пропаганда в воскресных школах, порицание правительства и другие аналогичный отступления от официально установленных норм ушли в прошлое. Обвинения и приговоры теперь были связаны с двумя стержневыми событиями освободительной борьбы той поры: покушением Дмитрия Каракозова 4 апреля 1860 г. на Александра II (к этому были причастны 39 женщин) и деятельностью нечаевских организаций (к ней были причастны 30 женщин)*.

Это были трудные годы для революционной России: первый демократический натиск на самодержавие был отбит и в стране наступила реакция; учителя и вожди разночинской молодежи - Чернышевский, Добролюбов, Михайлов, Серно-Соловьевич - ушли из жизни или томились в неволе, герценовский "Колокол" утратил былое влияние. В движение вступали молодые, незрелые люди, жаждавшие активных действий. В этой обстановке в центре революционной борьбы оказались революционеры-фанатики типа Н. А. Ишутина и Д. В. Каракозова. Крайне самоотверженные и преданные народу, они вместе с тем отличались примитивными представлениями о революции, ограниченными, узкозаговорщическими и террористическими тенденциями, которые нашли свое наиболее концентрированное выражение в нечаевщине^25.

Политический инфантилизм и гражданская незрелость особенно характерны были для женщин, которые только приобщались к революционной борьбе. С революционерами-фанатиками их объединяло "нетерпение сердца", жажда деятельности и действий, усугублявшиеся отсутствием определенных занятий, материальной необеспеченностью, неясностью конечных целей.

Вера Засулич, активный участник революционных выступлении конца 60-х годов, вспоминала о том времени, названном жандармами "горячкой сходок", как о времени беспрерывных обсуждений, собраний, сборов на частных квартирах, когда "всем приходилось, конечно, стоять, и теснота бывала обыкновенно невозможная"26. В той тесноте - "человек 10 -15 женщин": В. И. Засулич, героиня нечаевского процесса А. Д. Дементьева, близкая к С. Г. Нечаеву Е. X. Томилова, сестры нечаевцев Святская и А. Нечаева и др. В кружке Д. Воскресенского принимали участие А. И. Колачевская, Е.З. Козловская, Е. И. Засулич, участницы ишутинских артелей^27. В накаленной обстановке любая революционная пропаганда находила живой отклик, особенно среди женщин, неудержимо рвавшихся в бой.

Женщины, привлекавшиеся по делу Каракозова, не имели непосредственного отношения к террористическому акту. Большинство из них были связаны с тайным обществом ишутинцев посредством участия в не разрешенных правительством ассоциациях, главным образом в швейной мастерской сестер Ивановых. Революционерок арестовали после провала ишутинцев, последовавшего за неудавшимся покушением на царя члена этого общества Д. В. Каракозова; руководствовавшегося, как и Н. А. Ишутин, принципом "цель оправдывает средства". Женщины в тот раз оказались "без вины виноватыми", однако, когда наступил следующий "пик" правительственных репрессий, связанных с делом нечаевцев, полиция вновь обратила внимание на некоторых из них, замеченных в 1866 г. И не только потому, что они уже были "запятнаны", а потому, что не бездействовали несколько лет, прошедших между двумя процессами. В числе привлеченных к делу были участницы ишутинской швейной артели-Е. Л. Иванова, А. Н. Колачевская, М. Л. Моткова, Е. И. Засулич, Н. Балчужникова. Елизавета Капитоповна Оболенская, жена Л. Е. Оболенского и сестра А. К. Маликова - революционеров-шестидесятников, лично причастная к замыслу освобождения Чернышевского, привлекалась и по делу Каракозова, и по делу нечаевцев.

К следствию по делу нечаевцев привлекли 30 женщин, т. е. третью часть участниц революционного движения 60-х годов, зафиксированных в био-библиографическом словаре. Восемь из них судились по процессу 1871 г.- впервые в истории политических разбирательств в России, на что указал в своей речи адвокат Е. И. Утин.

В свое время Ф. М. Достоевский писал о замысле "Бесов": "Я хотел поставить вопрос, и сколько возможно яснее, в форме романа, дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны - не Нечаев, а Нечаевы, и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?.. Как можно, чтоб Нечаев мог иметь успех? Меж тем несколько предвзятых понятий, чувство чести. Ложное понятие о гуманности. Самое мелкое самолюбие... даже и честный, и простодушный мальчик, даже и хорошо учившийся, может подчас обернуться нечаевцем... разумеется, если попадет на Нечаева: это уж sine qua non"28.

Еще, можно сказать, противоестественнее, что в орбите С. Г. Нечаева, попиравшего своей псевдореволюционностью, методами шантажа и провокаций всякую нравственность и человечность, оказались девочки, честные, простодушные и даже хорошо учившиеся. Следует отметить, что в пресловутом "Катехизисе революционера" Нечаев огромное значение придавал "содействию женщин", которые делились им на три разряда по мере их полезности революционному делу: 1) "пустые, обессмысленные и бездушные", 2) "горячие, преданные, способные, но не наши, потому что не доработались еще до настоящего бесфразного и фактического революционного понимания" (под которым, как мы теперь знаем, Нечаев понимал бездумное и беспрекословное подчинение), 3) "совсем наши, то есть вполне посвященные и принявшие всецело нашу программу... Они нам товарищи. Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно"29.

Известно, что сам Нечаев обладал таким магнетизмом, производил такое сильное впечатление своей убежденностью и одержимостью, что даже в условиях строжайшей изоляции Алексеевского равелина, куда был заключен позднее, сумел распропагандировать свою стражу. Нужно ли удивляться, что, например, его сестра Анна, "простая, почти безграмотная" девушка, "просто обожала брата, гордилась им безмерно"30.

Да что говорить про Анну Нечаеву, если даже Вера Засулич, имевшая ко времени знакомства с Нечаевым определенный революционный опыт и раньше многих других распознавшая и отвергшая его иезуитско-мистификаторские методы борьбы, все же согласилась дать ему свой адрес для получения писем из-за границы, за что и поплатилась двухлетним заточением в Литовском замке и Петропавловской крепости с последующей ссылкой.

Конечно, говорить о "посвященности" всех женщин, причастных к делу нечаевцев, не приходится. Да и степень причастности каждой была весьма различна: на скамье подсудимых оказалось лишь восемь из них.

Одной из центральных фигур процесса стала Александра Дмитриевна Дементьева (1850-1922 гг.). Мещанка по происхождению, в 1867 г. она окончила Мариинскую гимназию в Петербурге. Активно участвовала в студенческих "беспорядках" 1868-1869гг., напечатала в 40 экземплярах прокламацию "К обществу" своего жениха П. Н. Ткачева. При обыске в марте 1869 г. у нее обнаружили типографский шрифт и набор, за что она была арестована.31

П. Н. Ткачев, идеолог русского бланкизма, имя которого было уже достаточно известно в революционных кругах, вместе с Нечаевым возглавлял наиболее левую и решительно настроенную часть студенчества. Нечаев скрылся за границей еще до открытого выступления петербургских студентов, Ткачева арестовали и судили по процессу нечаевцев. Показательно, что позднее П. Н. Ткачев в отличие от большинства революционеров, осудивших тактику Нечаева, не сделал этого, признавая допустимыми все средства для достижения цели^32. Можно предположить, что такой же точки зрения придерживалась и А. Д. Дементьева, ставшая к тому времени его женой. На суде она произнесла речь, перепечатанную многими газетами. Это было первое публичное выступление женщины на политическом процессе, в котором значительное место уделялось специально женскому вопросу, бесправному положению женщин в России, толкавшему их на борьбу с царизмом. "Даже те немногие отрасли знаний, которые предоставлены женщинам, обставлены такими преградами, что весьма немногие имеют возможность пользоваться этими средствами"33,- сказала Дементьева. Она указала на активный протест как на естественный выход из этой противоестественной ситуации.

С заседания суда Александра Дмитриевна отправилась в Петропавловскую крепость с букетом цветов, купленным ей (разумеется, с разрешения либерального начальства) обвиняемым Феликсом Волховским, В городе начался сбор денег на приданое ей. Дементьева была приговорена к четырем месяцам тюрьмы. Отбыв тюремное заключение и последующую ссылку, в 1874 г. она получила разрешение выехать за границу к бежавшему туда ранее мужу, но при условии невозвращения на родину. Разрешение вернуться в Россию было ей дано только в 1903 г. (через 18 лет после смерти Ткачева). А. Д. Дементьева приехала из эмиграции с дипломом доктора и врачебной практикой, которую продолжила на родине. Она работала врачом в русско-японскую войну и в 1905г. арестовывалась за пропаганду среди солдат. В 1906 г. Дементьева боролась с холерной эпидемией. Умерла она в Воронеже, где прошли последние годы ее жизни.

Совсем другую роль в процессе играла Варвара Владимировна Александровская (урожденная Чирикова) - дочь подпоручика, жена коллежского советника, по профессии - акушерка. Она родилась в 1833 г. в Калужской губернии. Первый раз была арестована в 1862 г. в Петербурге за революционную пропаганду в воскресных школах и после трех месяцев пребывания "в смирительном доме" выслана под строгий надзор полиции в Тульскую губернию. Уже тогда Александровская предлагала свои услуги жандармам. В 1867 г., после раскаянного прощения, она получила разрешение вернуться в Петербург под поручительство мужа и гласный надзор полиции. Это не помешало ей в 1869 г. примкнуть к нечаевцам, стать членом "Народной расправы". В конце того же года Александровская вместе с Нечаевым скрылась за границу. В январе 1870 г. при возвращении из Швейцарии ее арестовали на границе, обнаружив прокламации. Во время суда Александровская - единственная из подсудимых - выражала раскаяние. Более того, она предлагала свои услуги для поимки Нечаева. Выявленные факты дают советским исследователям основание предполагать, что роль Александровской в процессе нечаевцев была провокационной^34. "За злоумышленное распространение преступных сочинений" Александровскую сослали в Западную Сибирь, где она, будучи уже в солидном для тех времен возрасте, вновь вышла замуж - за ссыльного Богемского. Дальнейшая ее судьба неизвестна^35.

Подсудимые Е. И. Беляева и Е. X. Томилова были тесни связаны с самим С. Г. Нечаевым. Беляева, приехавшая из Калуги в Москву, чтобы поступить на женские курсы, в сентябре 1869 г. стала членом нечаевского кружка Долгова. По замыслу Нечаева, она должна была ехать с ним за границу, но была арестована. Томилову задержали значительно раньше, в апреле 1869 г., после обыска, во время которого обнаружили конспиративные письма, в том числе и от Нечаева. Еще две подсудимые - А. И. Успенская и Е. Н. Лихутина состояли в родственных отношениях с нечаевцами. Лихутина участвовала в петербургском нечаевском кружке, организованном двумя ее братьями. А. И. Успенская, сестра Веры Засулич, была женой П. Г. Успенского, одного из учредителей "Народной расправы" и участников убийства студента И. Иванова, отказавшегося слепо повиноваться Нечаеву. Наконец, Ю. В. Бобарыкова и Л. Е. Воронцова (обе оправданы судом) были повинны главным образом в знакомстве со многими из нечаевцев. Характерно, что все эти женщины не отличались молодостью, особенно по тем временам ранней активности: только Дементьевой и Воронцовой было по 20 лет. Успенской исполнилось 23 года, пяти остальным-свыше 25 лет; Александровская (37 лет) и Томилова (31 год) были самыми старшими* среди 79 подсудимых того в целом молодежного процесса, а, следовательно, все они должны были осознанно нести ответственность за свои поступки.

Разумеется, о многих замыслах Нечаева эти женщины и не подозревали. Достаточно сказать, что "Катехизис революционера", например, был обнародован впервые только на суде. Вместе с тем трудно представить, чтобы жена П. Г. Успенского-А. И. Успенская - могла не знать (или не догадываться) об убийстве, тем более что даже на процессе, разоблачившем нечаевские методы шантажа и мистификаций. Успенский не раскаивался в убийстве Иванова, считая подобный акт допустимым в революционной практике. Большинство женщин было оправдано судом: кроме Дементьевой и Александровской понесла наказание только Беляева, приговоренная к двум месяцам тюремного заключения, по отбытии которого она должна была пять лет находиться под строгим надзором.

Однако этот факт можно объяснить не столько непричастностью женщин к убийству, сколько, с одной стороны, тактикой подсудимых (почти все они вообще ни в чем не сознавались или запутывали следствие разноречивыми показаниями), с другой-исключительными условиями судебного процесса, являвшегося первым политическим процессом, проходившим на основе судебных уставов 1864 г., "при добросовестном соблюдении всех процессуальных норм и, главное, в условиях почти неограниченной гласности"37.

Демократически настроенная защита, показания подсудимых-в большинстве своем честных, самоотверженных и бескорыстных людей - выявила пропасть между их побуждениями и авантюристическими замыслами Нечаева, умело пользовавшегося революционной одержимостью молодежи, особенно женщин. И в этом смысле процесс нечаевцев, как и нечаевщина вообще, стал полезной школой для развитая революционного самосознания, в том числе и женщин - участниц освободительной борьбы. Так, М. О. Антонова, ставшая женой известного народника Ф. В. Волховского, в дальнейшем связала свою судьбу с народниками. Боевое крещение в деле нечаевцев получила А. Н. Луканина: ее арестовали в январе 1870 г. в Петербурге, но через две недели освободили. В том же году она слушала лекции в Медико-хирургической академии, в 1872 г. уехала продолжать образование в Цюрихском университете. Там Луканина примкнула к бакунистам. По требованию правительства в Россию она не вернулась, отрезав, себе тем, самым обратный путь на родину. Там, в Западной Европе, Луканина получила звание доктора, занималась литературной работой, но так и не смогла добиться разрешения вернуться домой. Разумеется, встреча с Нечаевым кого-то революционизировала, но кого-то и отвратила от общественной борьбы. Последнее относится в первую очередь к совсем юным и житейски неопытным девушкам, каких оказалось немало вокруг нечаевской организации: Наде Успенской, сестре П. Г. Успенского, не исполнилось еще и 16-ти, Анне Нечаевой было 17... Отошли от революционного движения Беляева, Бобарыкова, Лихутина. А Воронцова и Томилова в дальнейшем поддерживали активные отношения с народническими кружками.

Александра Успенская добровольно последовала в Сибирь за мужем, приговоренным к каторжным работам, жила в Нерчинске, потом на Каре. После гибели П. Г. Успенского (он был повешен товарищами по каторге по недоказанному подозрению в предательстве - трагическое повторение истории с убийством Иванова!) в 1882 г. она вернулась в Москву, активно участвовала в народническом движении, за что преследовалась властями.

Драматические события нечаевщины впрямую сказались на деятельности революционных организаций начала 70-х годов-"чайковцев" и "москвичей", - в которых значительная роль принадлежала женщинам. Об извлечении революционных уроков из процесса нечаевцев свидетельствуют слова Германа Лопатина: "Крайности порождают противоположную крайность"38,- написанные им в связи с нечаевщиной в письме П. Л. Лаврову. Это выражение можно истолковать не только в том смысле, что чем сильнее угнетение, зажим, тем отчаяннее и резче отпор, но и так: безнравственности противостоит высокая моральность, иезуитству и мистификациям - чистота и честность побуждений и действий.

Одержимость

Начались 70-е годы и вместе с ними новый подъем в русском освободительном движении. Это была и новая ступень в развития женского самосознания, гражданской активности, выразившаяся, в частности, в возрастании степени участия и роли женщин в революционной борьбе.

В словаре "Деятели революционного движения в России" в 70-х годах зафиксированы 1123 женских имени, что составляет почти 20% от всей совокупности революционеров (5664 чел.)39. В начале главы мы отмечали, что среди шестидесятников фигурировали лишь 94 женщины - 5% от числа всех революционеров той поры (1655 чел.). Таким образом, произошел большой скачок, свидетельствующий о массовом участии женщин в революционной борьбе.

Советский историк В. С. Антонов, анализируя социальный состав семидесятников, констатировал, что среди них было больше 50% учащихся, которые вместе с лицами интеллигентных профессий составляли 60%. В их число вошло и подавляющее большинство женщин: курсистки и гимназистки, учительницы, акушерки, фельдшерицы.

Дело, однако, не только в количественном росте женщин-революционерок. Возросла их общая активность, которая проявлялась в разных направлениях. Вспомним, что в 1870г. женщины добились открытия Владимирских курсов в Петербурге, а в 1872 г.- в Москве, в 1872 г. они начали получать систематическое медицинское образование, вели упорную борьбу за открытие Высших женских курсов. Параллельно, а вернее, в ходе этой борьбы крепли и революционные настроения. Женщины входили во все крупнейшие революционные организации 70-х годов: в "Большое общество пропаганды", во "Всероссийскую социально-революционную организацию", вторую "Землю и волю", стали интенсивно участвовать в "хождении в народ". И больше того, в известном смысле женщины задавали тон, определяли "моральный климат" периода 70-х годов. Так, в истоках "Большого общества пропаганды" ("чайковцев") находился женский кружок С. Перовской и сестер Корниловых, сложившийся еще в 1869 г. В этой революционной организации -- первой с широким участием женщин - из 102 установленных членов и сотрудников женщины составляли 21,5% (22 чел.)40.

"Чайковцы" формировались, отталкиваясь от отрицательного опыта нечаевщины. Их общество основывалось на равенстве всех членов и полном доверии друг к другу. Прием новых членов был строго ограничен и возможен только в случае единодушного согласия и убеждения всех "чайковцев" в том, что новый товарищ соответствует их представлению о личности революционера: отличается высокой нравственностью, чувством долга, товарищества, лишен таких пороков, как эгоизм, неискренность и т. п. Революционеры вели простой, суровый образ жизни. По их признанию, они жили даже хуже заводских рабочих. Энтузиазм, самоотверженность, преданность своим убеждениям спаяли их в здоровый коллектив. "Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей",-вспоминал позднее Петр Кропоткин, который сам мог бы служить эталоном нравственности и порядочности^41. Опираясь на показания семидесятников, В. Богучарский еще в 1912 г. в первой обстоятельной монографии, посвященной народникам, справедливо связывал "такой моральным характер" с "женским влиянием на мужской элемент"42.

Действительно, многие из этих женщин заслуживают - а некоторые, к счастью, уже заслужили - того, чтобы о них написали книги, очерки и даже романы. Назовем здесь только несколько имен. Софья Перовская (1853-1881 гг.) - одна из лидеров освободительного движения, пользовавшаяся в организации огромным влиянием, авторитетом, любовью товарищей. Три сестры Корниловы: Александра Ивановна (по мужу Мороз, 1853-после 1938 г.). Вера Ивановна (по мужу Грибоедова, 1848-1873 гг.), Любовь Ивановна (по мужу Сердюкова, 1852-1892 гг.), дочери богатого фабриканта, отдавшие свои деньги на революционные нужды. Олимпиада Григорьевна Алексеева (по мужу Дьякова, 1850-1918 гг.), мать двоих детей, отказавшаяся от спокойной помещичьей жизни и ставшая активнейшей участницей "хождения в народ". Ее квартира в Москве стала "своеобразным перевалочным пунктом" для молодежи, отправлявшейся "в народ" Татьяна Ивановна Лебедева (1850-1887 гг.), жена Михаила Фроленко,- возможный прототип Тани Репиной в широко известном романе Степняка-Кравчинского "Андрей Кожухов". Она вместе с Перовской и Фигнер вошла в первый состав Исполнительного комитета "Народной воли" и погибла на каторге... Ни одна из них, по убеждению Кропоткина, "не отступила бы перед смертью на эшафоте"44.

Поистине фантастическую жизнь прожила Анна Моисеевна Макаревич (1854-1925 гг.)-дочь симферопольского купца Розенштейна, ставшая одной из основательниц итальянской социалистической партии. Подобно Вере Фигнер и многим другим женщинам, она, окончив с медалью гимназию в Симферополе и поступив в Цюрихский политехникум, должна была сделать выбор между наукой и революцией. Собрания, сходки, диспуты, чтение революционной литературы направили ее по второму пути. Первое боевое крещеные А. М. Макаревич получила в Швейцарии, в кружке братьев Жебуневых. Вернувшись на родину в 1873 г. вместе с мужем, известным народником П. М. Макаревичем, она начала действовать на юге, став членом одесского кружка "чайковцев". В 1875 г., обвиненная в пропаганде среди рабочих Одессы, Макаревич успела скрыться до ареста (избежав тем самым "процесса193-х", но которому судились ее муж и товарищи).

В Киеве примкнула к кружку "южных бунтарей", попоручению которых ездила за границу для приобретения типографского шрифта. Еще раз скрылась от дознания, а в 1877 г. в связи с раскрытием так называемого чигиринского дела народников она эмигрировала. Под фамилией Кулишовой Макаревич поселилась в Париже, откуда была выслана в мае 1878 г. за организацию секции Интернационала. Затем жила в Швейцарии под фамилией второго мужа - итальянского социалиста А. Коста, а с 1885 г.- в Италии, где с третьим мужем - Ф. Турати - играла видную роль в итальянской социалистической партии. И здесь Анна Моисеевна неоднократно преследовалась властями, отбывала тюремное заключение, но оставалась неукротимой. Через 30 лет после ее смерти, в 1955 г., в Италии была опубликована книга о ней.

Разумеется, биография Макаревич-Кулишовой-Коста-Турати-исключение. Другие женщины "Большого общества пропаганды" ограничивались просторами Российской империи, здесь стали участницами "хождения в народ", затем судились в большинстве своем в числе других пропагандистов по "процессу 193-х". Для некоторых из них это был только разбег, предваривший революционную деятельность в двух крупнейших народнических организациях - во второй "Земле и воле", а затем в "Народной воле".

Влияние "женского фермента" было весьма ощутимо и в деятельности "Всероссийской социально-революционной организации" (кружок "москвичей"): женщины составляли более 30% ее участников^45, а в истоках организации - кружок русских студенток, в свое время учившихся в Цюрихе (С. Бардина, Л. Фигнер, сестры Субботины и др.). Программа "москвичей"- мирная пропаганда, а затем организация местных бунтов, которые, по их мнению, должны были влиться в общее всероссийское выступление. За два месяца "москвичи" охватили своей пропагандой до 20 фабрик, надеясь из числа рабочих подготовить посредников для дальнейшей работы в деревне. Они сумели привлечь в организацию таких рабочих, как Петр Алексеев, Иван Баринов и др. Однако на молодых барышень - участниц кружка, выдававших себя за простых работниц, скоро обратила внимание полиция, они вынуждены были скрываться. В апреле 1875 г. московская группа провалилась. К осени того же года вся организация была разгромлена. В 1877 г. революционеров судили по "процессу 50-ти".

Не только для двух указанных организаций - "чайковцев" и "москвичей",-но и вообще для эпохи "хождения в народ" было характерно особенно широкое участие женщин. Так, в числе 1611 пропагандистов, подвергшихся преследованиям в 1873-1876 гг., насчитывалось 244 женщины^46. Это обстоятельство карающая власть пыталась использовать в свою пользу. С одной стороны, ее представители объясняли "успех революционной партии" влиянием женских чар, "имеющихся в ее среде в немалом количестве молодых женщин и девушек". Из 23 пунктов пропаганды, названных в 1874 г. в докладе министра юстиции графа Палена, семью руководили женщины: Лешерн, Субботина, Цветкова, Андреева, Колесникова, Брешковская, Охременко. По подсчетам Палена, каждый четвертый из привлекавшихся к дознаниям по политическим делам - женщина. С другой стороны, женщин обвиняли в моральной распущенности, в том, что они "агитировали с тем большею энергиею, чем сильнее связывали их с мужчинами узы половых страстей"47.

На самом деле ни о какой распущенности не могло быть и речи. И лучшими свидетелями в пользу женщин могут быть сами участники революционного движения, среди которых С. Степняк-Кравчинский, Г. А. Лопатин, П. Л. Лавров, П. А. Кропоткин и другие товарищи женщин по борьбе, отличавшиеся безупречной нравственностью. Так, Лавров в среде народников-пропагандистов 1873-1878 гг. находил "самое чистое воплощение того типа идеальных, безгранично любящих и самоотверженных женщин, который так часто вдохновлял собою поэтов и романистов".

"Хождение в народ" было женской стихией, органическим продолжением активной просветительской деятельности, начатой еще шестидесятницами, реализацией неиссякающей женской потребности "придти на помощь" страдающим, учить темных, лечить больных. Исследования советских ученых выявляют все новые факты участия женщин в революционной пропаганде, которая велась ими главным образом через сельские школы и фельдшерские пункты при земствах^48.

Вот только некоторые из них. М. А. Тургенева, жена богатого помещика, учившаяся в Цюрихском университете, в 1871 - 1872 гг. открыла на свои средства несколько сельских школ в Ставропольском уезде Самарской губернии, а в Ставрополе - курсы для сельских учителей, на которых, кстати, преподавала Софья Перовская. Хотя школы вскоре закрыли "за вредное направление", а сама Тургенева вынуждена была скрываться, ее ученицы продолжали дело: Н. А. Назимова - в Вологодской губернии. О. Е. Кафиеро-Кутузова - в Тверской.

В Тверской губернии в 1872-1873 гг. пытались работать "чайковцы": в то время как Кравчинский и Рогачев пилили дрова и косили, Л. Я. Ободовская, С. Л. Перовская, Л. В, Чемоданова учительствовали. "Чайковцев" поддержала группа земских учительниц Новоторжского и Тверского уездов: А. А. Глазухина, О. Д. Шевырева, Гладзинская, А. Несмелова, А. И. Львова. В 1874 г. их обвинили в политической неблагонадежности, отстранили от педагогической работы и привлекли к дознанию. Анна Якимова, будущий член Исполнительного комитета "Народной воли", приобщилась к революционному движению, работая в 1873 г. в земской школе в Вятской губернии. В 1877 г. Екатерина Городецкая, учительница в селе Крыловке Чембарского уезда Пензенской губернии, проводила народническую пропаганду среди крестьян, за что была уволена. Такая же судьба постигла сельскую учительницу В. А. Ольхину (жену присяжного поверенного, известного по политическим процессам 70-х годов), работавшую в 1878-1879 гг. в Порховском уезде Псковской губернии. Земскую акушерку М. П. Потоцкую, учившуюся в свое время в Цюрихе, затем связанную с кружком А. И. Иванчина-Писарева, привлекли к "процессу 193-х". Александру Львовну Иванову, преследовавшуюся в связи с разгромом ишутинцев в 1866 г., уволили с должности земской акушерки в Тульской губернии в 1870г. ...

В мемуарах многих народников сохранились описания их отчаянных, но безрезультатных попыток поднять мужика на борьбу, которые разбивались как от преследования властей, так и от полного непонимания крестьян.

Конечно, огромные усилия умных, честных людей, стремившихся просветить, пробудить деревню, оставили след в памяти народа. Однако надежды народников на исключительные результаты их пропаганды на "мужика", готового к воприятию их идей, оказались тщетными.

"Можно было придти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили",- вспоминала позднее В. Н. Фишер^49.

Глубокое разочарование народников в результатах работы в деревне, в своих силах и возможностях усугубляли судебные процессы над теми из них, кто был арестован. В наиболее крупных по числу подсудимых процессах - "50-ти" и "193-х" - заметное место принадлежало женщинам.

"Процесс 50-ти" (1877 г.) был необычным во многих отношениях: и по числу подсудимых (его превзойти только "процесс 193-х" и процесс нечаевцев с 79 подсудимыми), и по составу (впервые здесь было много рабочих и женщин), и, наконец, по характеру преступлений: судили за пропаганду^50.

Среди 50 подсудимых было 16 молодых женщин, причем из привилегированных сословий и обеспеченных семей (И. С. Тургенев считал этот факт "знаменательным и ни в какой другой земле - решительно ни в какой-невозможным"51). Только В. Н. Батюшковой (1849-1894 гг.) и Е. П. Медведевой (1849-1886 гг.) было по 27 лет, остальным - не более 25. Прасковье Георгиевской, например, было 24 года, а ее младшей сестре Надежде - только 19. Софья Илларионовна Бардина (1852-1883 гг.) и Лидия Николаевна Фигнер (1853--1920 гг.) -дочери крупных землевладельцев. У сестер Любатович, Ольги (1853-1917 гг.) и Веры (1855-1907 гг.), отец-московский фабрикант. Сестры Субботины - богатые помещицы.

На "процессе 50-ти" выявилась характерная особенность женщин - участниц революционного движения: своеобразная "семейственность", которая проявилась еще в 60-е годы (вспомним семью Михаэлис, сестер Сусловых, Ивановых...). Но для народниц было особенно характерно идти в революцию, взяв с собой сестер, а иногда и матерей. Посвятили свои жизни революционной борьбе три сестры Засулич. Вера, Лидия и Евгения Фигнер стали революционерками, младшая - Ольга - отправилась за мужем в ссылку, много сил отдала культурно-просветительной работе (кстати, братья Фигнер были вполне благонамеренными подданными: Николай Николаевич - певец с мировым именем, Петр Николаевич - крупный горный инженер). В рядах борцов - сестры Любатович, три Корни ловы, четыре сестры Панчугины (Вера, Мария, София, Юлия), четыре дочери киевского купца Гольденберга...

Сестер Субботиных - Евгению (1853 - после 1930 г.), Марию (1854-1878 г.) и Надежду (1855- после 1930 г.),-выросших в богатой дворянской семье, воспитала их мать, Софья Александровна (1830-1919 гг.), дочь профессора Московского университета, женщина передовых взглядов. Когда мать узнала, что ее старшую дочь Евгению, гимназистку последнего класса, учитель русского языка назвал будущей Сусловой, она без колебаний отпустила ее вместе с Марией в Цюрих, чтобы учиться на естественном факультете. Через год туда же приехала и Софья Александровна вместе с младшей дочерью. Мать не пугало увлечение дочерей революционными идеями, больше того, она говорила им: "Вы, молодежь, ведите революционное дело, а я буду стараться вам средства приобретать"52. Вернувшись домой, Софья Александровна пригласила учительствовать в своих имениях скрывавшихся от полиции В. Батюшкову и Е. Завадскую. При обыске в 1874 г. в ее доме в Курской губернии обнаружили много революционной литературы. За обыском последовал арест, затем "процесс 193-х". Когда после трехлетнего заключения Софья Александровна получила возможность просить о помиловании всей семьи, она отказалась это сделать. Последовала ссылка под строжайший полицейский надзор в Вятскую губернию, затем к высланной дочери Надежде - в Томск, где Софья Александровна организовала помощь политическим ссыльным, за что ее опять арестовали и выслали в Восточную Сибирь. Только в 1903 г. за нею был прекращен негласный надзор.

На "процессе 50-ти" три сестры Субботины (в Цюрихе студенты-швейцарцы называли их ласково "бабочками") сидели одна подле другой. "Молодые, миловидные личики невольно привлекали взгляды,- вспоминала Вера Фигнер, присутствовавшая на суде.- Трогательной, одухотворенной красотой сияла самая любимая подруга - Лидия Фигнер; виднелась шапка темных кудрей Бардиной с ее оригинальным лицом и улыбкой и красивая головка Медведевой... и в огромных синих очках, с вызывающим видом, бросалась в глаза О. Любатович"53.

Как и в 1871 г., во время процесса нечаевцев, женщины вызывали не только большой интерес, но и всеобщие симпатии среди сочувствовавших. На этот раз "цветник", рассаженный "на передних скамейках" (по выражению Веры Фигнер), давал все основания для этого: чистота побуждений и бескорыстие, самоотверженное отречение от всех жизненных благ и привилегий, даруемых происхождением... Слова из речи Бардиной: "Мы стремимся ко всеобщему счастью и равенству"-могла бы произнести каждая из 16 подсудимых женщин.

Речь Софьи Бардиной на процессе, как первая программная речь революционеров на суде, наряду с выступлением рабочего Петра Алексеева^54 стала известным этапом в развитии освободительного движения в стране. Тот факт, что именно Бардина произнесла программную речь, не был случайностью. Еще в Цюрихе среди подруг-"фричей", своих ровесниц, она выглядела более взрослой и самостоятельной. За "оригинальным лицом" скрывались ум, воля, незаурядные способности. За солидность и известную рациональность подруги в шутку звали ее "теткой". Много позже, в 1906 г., Г. А. Лопатин вспоминал Бардину как женщину, "в которой преобладала умственность и которая лишена была внешнего обаяния и не обладала избытком сердечности, кротости, скромности и женственности"55 (что, вероятно, соответствовало действительности).

Вернувшись в 1874 г. в Россию, С. И. Бардина стала активнейшей участницей "Всероссийской социально-революционной организации". Простой работницей она поступила на фабрику, где начала вести пропаганду среди рабочих. Как лидер, она имела все основания выступить на суде. В речи 9 марта 1877 г., отвергая пункт за пунктом возводимые на нее обвинения, Бардина изложила "свой взгляд на революцию и пропаганду": "Преследуйте нас, как хотите, но я глубоко убеждена, что такое широкое движение, продолжающееся уже несколько лет сряду и вызванное, очевидно, самим духом времени, не может быть остановлено никакими репрессивными мерами..." Ее заключительные слова стали крылатыми: "Преследуйте нас- за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи-увы!-на штыки не улавливаются!"56.

Особое присутствие правительствующего сената приговорило Бардину к девяти годам каторги, замененной ссылкой в Сибирь. В 1880 г. ей удалось бежать оттуда и скрыться за границей, однако там, в состоянии психического заболевания она кончила жизнь самоубийством.

Речи на суде Софьи Бардиной и Петра Алексеева пересказывались и переписывались по всей стране. Хотя процесс был объявлен открытым, в зал суда допускались только родственники подсудимых, не более 50 человек одновременно. Однажды молодежь умудрилась проникнуть в зал суда по фальшивым пропускам, которые приготовил Валериан Осинский, впоследствии известный народник-"бунтарь", погибший на виселице. Волна сочувствия подсудимым расходилась далеко от зала суда. Вере Фигнер передали стихотворение Н. А. Некрасова "Смолкли честные, доблестно павшие". Ходило из рук в руки стихотворение Я. Полонского "Узница":

Что мне она! -не жена, не любовница

И не родная мне дочь!

Так отчего ж ее доля проклятая

Спать не дает мне всю ночь!

Спать не дает оттого, что мне грезится

Молодость в душной тюрьме.

Вижу и своды... окно за решеткою,

Койку в сырой полутьме...

Современные исследователи спорят о том, кому посвящена "Узница" - Лидии Фигнер, Софье Бардиной или Вере Засулич. Представляется, однако, наиболее разумным мнение С. А. Венгерова, опубликовавшего стихотворение еще в 1906 г.: "Как всякое истинно художественное произведение, стихотворение Полонского не относится ни к кому в отдельности. В нем схвачены общие черты всего геройского поколения 70-х годов"57. К этому мнению вполне склонялся и очевидец событий - Герман Лопатин, написавший в письме Венгерову следующее: "Я, безусловно, согласен с Вами, что стихотворение Полонского навеяно "процессом 50-ти" и изображает общий тип революционерки того времени. Но если какая-нибудь отдельная личность носилась перед умственным взором поэта, то едва ли Бардина... а скорее Лидия Фигнер..."58

Под влиянием общественного мнения, в обстановке нараставшего революционного подъема приговор суда был смягчен и первоначальную каторгу женщинам заменили тюрьмой.

Никто не думал тогда, что среди осужденных - будущие самоубийцы С. Бардина и А. Хоржевская (Б. Каминская, заболевшая психически, покончила с собой в ожидании суда), что вскоре умрет от туберкулеза 24-летняя Мария Субботина и погибнет в тюрьме Геся Гельфман, судившаяся по процессу цареубийц 1 марта 1881 г. ...

Через семь месяцев после окончания "процесса 50-ти", в октябре 1877 -январе 1878 г., в Петербурге прошел грандиозный "процесс 193-х" над участниками противоправительственной пропаганды в 36 губерниях империи. Подсудимые не принадлежали к одной какой-нибудь организации. Это были народники, входившие в различные кружки, которых объединяло то, что все они были участниками "хождения в народ".

Среди 193 подсудимых было 38 женщин^59, т. е. 19% всего состава. В их числе были члены "Большого общества пропаганды" - О. Г. Алексеева, А. И. Корнилова, А. Д. Кувшинская, Т. И. Лебедева, С. Л. Перовская, А. Я. Сидорацкая (Ободовская); участница "Киевской коммуны" Е. К. Крешко-Брешковская, жизнь которой с момента ареста (в 1874 г.) по 1896 г. прошла в тюрьмах, на каторге и в ссылке, по возвращении в Центральную Россию стала одним из организаторов партии эсеров, а умерла в эмиграции в Праге в 1934 г.; работницы типографии И. Н. Мышкина - Л. Т. Заруднева, Е. В. Супинская и другие; члены различных народнических кружков - петербургского, вятского, самарского; С. А. Иванова, член "Земли и воли", привлекалась ранее по делу о казанской демонстрации (январь 1877 г.), ее революционный апогей был связан с деятельностью "Народной воли".

Одной из центральных фигур "процесса 193-х" стал И. П. Мышкин^60, женщины же были его рядовыми участницами. Только пятерых из них приговорили к каторге и ссылке: Е. К. Брешко-Брешковскую - к пяти годам каторги (она была единственной из женщин и вообще первой женщиной, осужденной на каторгу), Е. И. Аверкиеву, С. А. Иванову, С. А. Лешерн фон Герцфельдт, Е. В. Супинскую. Девяти подсудимым засчитали предварительное заключение, означавшее фактически несколько лет тюрьмы. Большую часть женщин (24) оправдали. Заметим, что в их числе оказались С. Л. Перовская, казненная три года спустя, и А. В. Якимова-один из будущих лидеров "Народной воли". Оправданная по суду Е. Ф. Завадская в возрасте 31 года кончила жизнь самоубийством в Женеве.

По подсчетам Н. А. Троицкого, на 84 политических процессах 70-х годов (начиная с дела нечаевцев) были вынесены приговоры 95 женщинам^61. Как видим, с годами быстро росло не только число участниц революционного движения, но и число репрессированных, как ответ властей на их возрастающую активность.

24 января 1878 г. Вера Засулич стреляла в петербурского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Ее выстрел, как уже говорилось, послужил сигналом к началу "красного террора". Это произошло на другой день после приговора по делу 193-х. Накануне по личному приказанию Трепова без всякой вины выпороли розгами политического заключенного студента Боголюбова. Поступок Веры Засулич был ответом на этот унизительный акт, "на стон поруганного и раздавленного человека", как сказал в своей речи на суде ее защитник П. А. Александров. Выстрел Засулич прогремел на всю Россию, особенно после того, как суд присяжных вынес сенсационное и неожиданное для властей решение - оправдать подсудимую. Правда, тут же последовало распоряжение арестовать ее в "административном порядке", но революционерка уже скрылась.

Покушение на петербургского градоначальника получило резонанс не только в России. В годичном обзоре общественного мнения Европы за 1878 г. один из авторитетнейших французских журналов, "Revue des Deus Mondes", указывал на двух человек, произведших наибольшее впечатление, это - князь Горчаков, министр иностранных дел России, лицейский друг Пушкина,- на Берлинском конгрессе, и Вера Засулич. Их портреты публиковались во многих альманахах и календарях^62.

Покушение Засулич было, по сути, объявлением революционерами открытой войны против царизма. По иронии судьбы зачинщицей террористических акций выступила революционерка, которая вскоре стала принципиальной противницей индивидуального террора. В 18 лет, закончив женский пансион. Вера Засулич выдержала экзамен на звание домашней учительницы, 24 лет училась на акушерских курсах, явно рассчитывая использовать свои знания в народе.

Столкнувшись с Нечаевым и нечаевцами (две ее сестры - Александра и Екатерина-были замужем за членами "Народной расправы" - Успенским и Никифоровым, все сестры привлекались к следствию по делу нечаевцев, аА. И. Успенская была в числе подсудимых), Вера Ивановна отвергла их методы борьбы, недостойные революционера. В дальнейшем при расколе "Земли и воли" она без колебаний предпочла "Народной воле" "Черный передел", отрицавший индивидуальный террор, а в 1883 г. стала первой русской женщиной-марксисткой, войдя в группу "Освобождение труда" Г. В. Плеханова.

В начавшемся после выстрела Засулич систематическом индивидуальном терроре женщины сыграли далеко не последнюю роль. По 119 политическим процессам 80-х годов были осуждены 82 женщины, более 50 из них принадлежали к "Народной воле"63. В первый состав Исполнительного комитета "Народной воли" наряду с такими испытанными борцами, как Л. И. Желябов, А. Д. Михайлов, Н. Л. Морозов, А. Л. Квятковский и др., вошли М. Н. Ошанина, С. А. Иванова, Т. И. Лебедева, О. С. Любатович, С. Л. Перовская, Е. Ц. Сергеева, В. Н. Фигнер, А. В. Якимова, А. П. Корба-Прибылева^64. В числе агентов (особо доверенных лиц этого комитета) были Г. М. Гельфман, Г. Ф. Чернявская, П. С. Ивановская, сестры Е. П. и Н. К. Оловенниковы. Если исходить из того, что состав Исполнительного комитета, как установлено исследователями, не намного превышал 20 человек, то женщины составляли примерно половину этого числа. Наравне с мужчинами они участвовали в подготовке покушений, держали конспиративные квартиры, работала в народовольческих типографиях, вербовали новых членов организаций и т. д. Об этих женщинах много написано в книгах, посвященных "Народной воле".

26 августа 1879 г. Исполнительный комитет вынес смертный приговор Александру II. Наметили несколько мест для покушения на него: Одесса, Александровск в Екатеринославской губернии, Москва. Во всех трех пунктах заодно с мужчинами действовали женщины. В Одессе руководителем группы была Вера Фигнер, с нею вместе - Татьяна Лебедева. В Александровске рядом с Желябовым - Анна Якимова. Софья Перовская руководила взрывом царского поезда под Москвой, в ее группе была и Г. Чернявская. Тогда все их попытки не увенчались успехом. После еще одной неудачи-в Петербурге, где 5 февраля 1880 г. в Зимнем дворце произвел взрыв Степан Халтурин, - народовольцы вновь начали готовить покушение опять в Одессе. Здесь, как и прежде, в центре подготовки - Вера Фигнер, в ее группе - Перовская и Якимова.

Последнее, седьмое по счету, покушение на Александра II народовольцы замыслили осенью 1880 г. Решающую роль в его подготовке и совершении сыграли женщины. На строго конспиративной квартире, которую держали Вера Фигнер и Григорий Исаев, с января 1881 г. происходили все самые важные совещания террористов, здесь был назначен день покушения - 1 марта, здесь обсуждалась и составлялась прокламация об убийстве царя, наконец, здесь готовились бомбы. Хозяйкой другой конспиративной квартиры, содержавшейся под видом лавки сыров на Малой Садовой в Петербурге, откуда велся подкоп под улицу, была А. Якимова. Наконец, Софья Перовская, ближайшая помощница А. И. Желябова, руководителя заговора, заменившая его после ареста, ведала наблюдательным отрядом, а в момент покушения координировала действия непосредственных исполнителей. "Не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью,- считала В. Н. Фигнер,-факт цареубийства мог и не пасть на этот день. День спасла она и заплатила за него жизнью"65.

Софью Перовскую, уравняв в правах с мужчинами, первую из женщин России казнили по политическому процессу. Вера Фигнер наравне с мужчинами пережила 20-летнее одиночное заключение в Шлиссельбурге кой крепости.

В процессе революционной борьбы вырабатывался новый женский тип, принципиально отличный от декабристок, свершивших "подвиг любви бескорыстной". На первый план выдвигались не собственно женские качества - сострадание, готовность прийти на помощь, разделить тяготы, взять на себя вину,- а качества, присущие борцам: решимость, твердость, верность революционному и товарищескому делу.

Софья Перовская, молоденькая 17-летняя девушка, скорее девочка, по воспоминаниям Е. Н. Ковальской, одной из создательниц "Южнорусского рабочего союза", обращала на себя внимание вдумчивым взглядом серо-голубых глаз, в которых чувствовалась какая-то упорная непреклонность. 20-летняя Перовская в кружке "чайковцев", по свидетельству С. Кравчинского, пользовалась влиянием и большим уважением за свою стоическую строгость к самой себе, за неутомимую энергию и в особенности за свой обширный ум.

По его мнению, "во всем, касающемся дела, она была требовательна до жестокости... Чувство долга было самой выдающейся чертой ее характера"66. Исключительная выдержка и самообладание пригодились Перовской в трагическую весну 1881 г. Узнав о том, что Андрей Желябов (ее единственная любовь за всю 27-летнюю жизнь), арестованный 27 февраля, взял на себя вину за покушение 1 марта, она сказала: "Верно, так нужно было". И пояснила: "Процесс против одного Рысакова вышел бы слишком бледным". Она произнесла эти слова, зная, что Желябов будет повешен.

В день казни, 3 апреля 1881 г., Софья Перовская, по свидетельству очевидцев, выказала поразительную силу духа; неизменно серьезная, без малейшего следа чего-нибудь напускного и тени рисовки, с ясным и спокойным взглядом.

Из такого же человеческого материала была "скроена" и Вера Фигнер. Как никто другой, она подходила к образу "особенного человека", описанного И. Г. Чернышевским в "Что делать?", главнейшая черта которого - несокрушимая целеустремленность. С юных лет для нее не существовало страха и препятствий. Какой же страх, какие препятствия, если - надо! Ее совесть и честность были, как у многих, но образ мышления никак и никогда не расходился с действием. Она хотела учиться, пока видела в этом лучший, полезнейший путь к цели, а увидев, что одной учебы недостаточно, стала искать другой, труднейший путь в жизни.

Н. К. Михайловский, хорошо знавший Веру Николаевну, пытался объяснить ее сильное влияние на окружающих: "В чем состояла эта сила, это обаяние, которым она пользовалась, трудно сказать. Она была умна и красива, но не в одном уме тут было дело, а красота не играла большой роли в ее кругу; никаких специальных дарований у нее не было. Захватывала она своею цельностью, сквозившею в каждом ее слове, в каждом ее жесте: для нее не было колебаний и сомнений"67.

Революционеркам 70-80-х годов были свойственны одержимость, готовность и стремление во всем идти до конца, отвергая какие бы то ни было компромиссы, "смягчающие обстоятельства" и т. п. Однако эти качества зачастую приобретали негативную обратную сторону. Вера Николаевна сама писала о крайностях, которые порождали такие крайние меры, как террористическая борьба: "Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы".

Ожесточались исполнители... Софья Перовская даже перед смертью, после того как был прочитан приговор и осужденные прощались друг с другом, отказалась подойти к Рысакову, 19-летнему слабому, малодушному мальчишке, пытавшемуся купить жизнь предательством, но все равно повешенному в числе других цареубийц. Вера Фигнер, приговоренная по "процессу 14-ти" (1884 г.) к смертной казни, с презрением отнеслась к мысли другого осужденного - барона Штромберга - просить о помиловании, но Фигнер помиловали, Штромберга казнили... Уже в Шлиссельбургской крепости она надолго порвала с товарищами по заключению, несправедливо обвинив в малодушии и безволии измученных и ослабевших людей, которые не смогли голодать в знак протеста против тюремного режима больше восьми дней...

Одержимость и готовность идти к намеченной цели до конца давали женщинам огромный нравственный заряд, стойкость, силы, для того чтобы не сломаться в опасном и сложном революционном деле, не спасовать перед карателями. Вместе с мужчинами, как равные, они превращали политические процессы в арены революционной борьбы^69. Революционерки 70- 80-х годов продолжали традиции шестидесятниц, но на совсем ином уровне; они добивались равного с мужчинами права на каторгу, на смертную казнь. Когда Софью Лешерн по делу В. А. Осинского (1879 г.) приговорили к смертной казни (это был первый случай в практике политических судов), она, выслушав решение, сказала, что "первая покажет, как женщины умирают", а потом выражала неудовольствие конфирмацией, даровавшей ей жизнь. Софья Иванова на "процессе 16-ти" в 1880 г. заявила суду: "Единственное мое желание заключается в том, чтобы меня постигла та же участь, какая ожидает моих товарищей, хотя бы даже это была смертная казнь"70.

И еще один эпизод: в 1889 г. на Карийской каторге, в Сибири, народоволка Н. Сигида приняла яд, после того как к ней применили телесные наказания. Вслед за ней покончили с собой ее товарищи по заключению Мария Ковалевская, Надежда Смирницкая и Мария Калюжная. Их примеру последовали мужчины. Это событие, вошедшее в историю под названием "Карийская трагедия", привело к отмене телесных наказаний для женщин.

В том же 1889 г. Софья Гинсбург, сидя в Петропавловской крепости в ожидании суда (в 1890 г. ее приговорили к смертной казни, замененной бессрочной каторгой), писала матери: "Каждый счастлив тогда, когда живет по-своему, и даже все невзгоды, которые являются как необходимое следствие того или другого жизненного пути, невзгоды, которые постороннему кажутся высшим страданием, и они переносятся легко и если хотите, равнодушно... раз знаешь, что это крест, добровольно тобою избранны"71.

***

Средь мира дольного

Для сердца вольного

Есть два пути.

Взвесь силу гордую, -

Взвесь волю твердую -

Каким идти?

Этот вопрос Н. А. Некрасов поставил через несколько десятилетий после жизненного подвига декабристок. Проблема выбора - одна из тяжелейших нравственных проблем... Она стояла перед княгиней Волконской, которая предпочла добровольное изгнание в Сибирь отречению от мужа, "государственного преступника". По-своему ее решали новые женщины - шестидесятницы. Уверовав в теорию "разумного эгоизма", они бросали дома, детей, родителей, мужей, чтобы быть свободными от семейных пут и вековых предрассудков в отношении к женщине, чтобы учиться и работать наравне с мужчинами, служить обществу и народу, обучая, просвещая и врачуя его.

Вере Фигнер и таким, как она, было еще труднее. Сперва пришлось сделать выбор между дипломом и революцией. А затем тяжело и мучительно отказаться от исконной женской потребности делать доброе и обратиться к "кинжалу, револьверу и динамиту".

Кончался Х1Х век, начинался новый, пролетарский этап русского освободительного движения, в котором женщины шли рука об руку с товарищами по борьбе - мужчинами уже под другими лозунгами, с другими задачами. Но это - сюжет другой книги.

Источники и литература

ВВЕДЕНИЕ

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 68.

2 Бильшай В. Решение женского вопроса в СССР. М., 1959. С. 8.

3 Кордорсэ Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., 1936. С. 246-247.

4Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 32. С. 481.

5 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 369.

6 Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин": Комментарии. Л., 1980. С. 61.

7 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 32. С. 486.

8 Там же. Т. 20. С. 271.

9 ГБЛ. ф. 196, кар. 18, д. 18. Письмо от 17 января 1893 г.

10 Исключение составляет монография Г. А. Тишкина "Женский вопрос в России. 50-60-е годы XIX в." (Л., 1984).

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 315.

2 Володин А. И. Декабристские традиции и формирование социально-философских идей русской революционной демократии. М., 1976. С. 33.

3 Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни (бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 29.

4 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 255.

5 См.: Мандрыкина Л. А. После 14 декабря 1825 г. // Декабристы и их время. М., 1951; Кутанов Н. Декабрист без декабря // Декабристы и их время. Т. II. М., 1932: Пиксанов Н. Дворянская реакция на декабризм // Звенья. Кн. 2, М.; Л., 1933; Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955. и др.

6 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т.VIII. М., 1956. С. 59.

7 Декабристы: Неизданное материалы и статьи / Под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана. М., 1925.

8 Модзалевский Б. Л. Донесение тайного агента о настроении умов в Петербурге после казни декабристов // Там же. С. 38 - 39.

9 ЦГАОР СССР, ф. 1153.

10 См.: Ваинштейн А. Л., Павлова В. П. Декабристы и салон Лаваль//Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 171-172.

11 ЦГАОР, ф. 1153, оп. 1, д. 135, л.1, пер, с франц.

12 Там же, д. 118.

13 См.: Дружинин Н. М. Избранные труды: Революционное движение в. России в XIX в. М., 1985; Павлюченко Э. А. В добровольном изгнании. М., 1986.

14 Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 120.

15 ЦГАОР, ф. 1153, оп. 1, д. 134, л. 164.

16 ОПИ ГИМ, ф. 18, л, 97, л. 7.

17 Волконская М. Н. Записки. СПб., 1914. С. 53.

18 Гершензон М. О. История молодой Россия. М.; Пг., 1923. С. 70.

19 См.: Письма М. Н. Волконской из Сибири (1827-1831) и свекрови к невестке//Русские пропилеи. Т.1. М., 1915; Неизданные письма М. Н. Волконской (с примеч. О. И. Поповой)//Труды Государственного Исторического музея. Вып. II. М., 1926; Попова О. И. История жизни М. Н. Волконской // Звенья. Кн. 3-4. М.; Л., 1934; Цявловская Т. Г. Мария Волконская и. Пушкин (новые материалы) //Прометей. № 1. М., 1966. С. 54-71.

20 Архив братьев Тургеневых. Вып. 6, Пг., 1921. С. 43.

21 ПД, ф. 334 (Д. И. Шаховского). 1826 г. (пер. с франц.),

22 Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. II. М., 1955. С. 433, .Описание проводов в доме 3. А. Волконской впервые опубликовано в "Русской старине" в 1875 г. (Т. ХII); См. также: Волконская М. Н. Записки (1914)*. С. 63-64.

23 ПД, ф. 253 (Раевских). № 17 (письмо от 30 января 1827 г.), Пер. с франц.

24 ЦГАОР, ф. 738, оп. 1, д. 1419, л. 5-7.

25 Цит. по: Кубалов Б. Декабристы в Восточной Сибири. Иркутск, 1925. С. 6.

26 ЦГАОР. ф. 1153. оп. 1. д. 124.

27 См.: Щеголев П. Е. Жены декабристов и вопрос об их юридических правах // Исторические этюды. СПб., 1914.

28 Герцен А. И, Собр. соч. Т. II. М., 1954. С. 341.

29 См.: Вайнштейн А. Л., Павлова В. П. Указ. соч.

30 Розен А. Е. Записки декабриста. С. 229.

31 Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1979. Т. I. С. 13.

32 Восстание декабристов. Т.VIII. Л., 1925. С. 379.

33 См.: Розен А. Е. Записки декабриста. С. 268.

34 Кубалов К. Декабристы в Восточной Сибири. С. 8-9.

35 ГБЛ, ф. 133 (Коновницыных, Нарышкиных). М. 5835, 5/а.

36 ПД, ф. 253, № 17. Пер. с франц.

37 Волконская М. Н. Записки. СПб., 1904. С. VII.

38 Беляев А. П. Воспоминания. СПб., 1882. С. 216.

39 Голос минувшего. 1915. № 4. С. 191.

40 ГБЛ. Ф. 88, п. 1, д. 57. Письмо от 8 января 1838 г.

41 ИРЛИ, ф. 368, оп. 1, № 21. Письмо от 28 февраля 1836 г, Пер. с франц.

42 Там же, № 22. Пер. с франц.

43 Цит. по: Кубалов Б. Указ. соч. С. 32.

44 См. об этом; Штрайх С. Кающийся декабрист // Красная новь. 1925. № 10; Он же. Роман Медикс. Похождения русского авантюриста XIX века. М., 1929; Рабкина Н. А. "Отчизны внемлем призыванье.". М., 1976.

45 Бибикова А. Из семейной хроники // Исторический вестник, 1916. № 11, С. 414.

46 См.: Декабристы на каторге и в ссылке. М., 1925; Штрайх С. Указ. соч.; Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина. М., 1951, и др.

47 Государственный архив Иркутской области ф. 24, оп. 3, № 103, к. 5.

48 Там же.

49 Лунин М. С. Сочинения и письма / Ред. и примеч. С. Я. Штрайха. Пг., 1933, С. 66.

50 Из переписки декабристов // Голос минувшего. 1915. №4. С. 187-188, 191.

51 Розен А. Е. Указ. соч. С. 227.

52 Басаргин Н. В. Записки. Пг., 1917. С. 109.

53 См.: Розен Л. Е. Указ. соч. С. 258.

54 Декабристы на каторге и в ссылке, С. 11-12.

55 Розен А. Е. Указ. соч. С. 256.

56 Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 155.

57 Там же, С. 158.

58 Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. II. М., 1955. С. 438.

59 Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири. Киев. 1908. С. 33.

60 Воспоминания Полины Анненковой. М., 1929. С. 154.

61 См.: Окунь С. Б. Декабрист М. С. Лунин. Л., 1985; Эйдельман Н. Я. Лунин. М., 1970.

62 Волконская М. Н. Записки (1914), С. 101-102.

63 Цит. по: Гессен С. Я., Коган М. С. Декабрист Лунин и его время. Л., 1926. С. 280.

64 См. подробно: Павлюченко Э. А.Указ. соч.

65 Лунин М. С. Общественное движение в России: Письма из Сибири. М.; Л., 1926. С. 35.

66 ИРЛИ, ф. 368, оп. 1, № 21. Письмо № 356 от 28 февраля 1836 г. Пер. с франц.; № 22. Письмо №394 от 12 декабря 183С г. Пер. с франц.

67 Русская старина. 1899. № 11. С. 328-329.

68 ИРЛИ, ф. 368, оп. 1. № 17. Письмо № 178 от 27 января 1832 г. Пер. с франц.

69 Лунин М. С. Общественное движение в России: Письма из Сибири. С.31.

70 Там же. С. 33-35, 37.

71 Цит, по: Боричевский И. Пушкин и "нераскаянные" декабристы // Звезда. 1940, № 8-9. С. 264-265.

72 Завалишин Д. Декабрист М. С. Лунин // Исторический вестник. 1880, Кн. 1. С. 149.

73 Лунин М. С. Сочинения и письма. Пг., 1923. С. 60.

74 ИРЛИ. ф. 368, оп. 1, № 21. Письмо № 363 от 17 апреля 1836 г. Пер. с франц.

75 См. об этом сообщение С. В. Житомирской "Встречи декабристов с петрашевцами", написанное главным образом на основе документов из фонда Фонвизиных, хранящегося в Отделе рукописей ГБЛ (Литературное наследство. Т. 60. Кн. I. М., 1956).

76Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 21. Л., 1980. С. 12.

77 Там же, Т. 28. Кн. I. Л., 1985. С. 169.

78 Цит. по; Житомирская С. В. Указ. соч. С. 618.

79 Там же. С. 619.

80 См. об этом нос поминания М. Д. Францевой, сопровождавшей Фонвизину (Исторический вестник. 1888. Кн. VI, С. 629).

81 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 28, Кн. 1. С. 175-176.

82 ГБЛ, ф. 319, к. 5, д. 28. См. о Фонвизиной также: Шенрок В. Одна из жен декабристов // Русское богатство. 1894. Кн. XI; Воспоминания о декабристах М. Д. Францевой // Исторический вестник. 1917. Кн. III; "Дум высокое стремленье". Иркутск, 1975.

83 О связях декабристов с вольными русскими изданиями см.;Эйдельман Н. Я. Тайные корреспонденты "Полярной звезды" 1966; Он же. Герцен против самодержавия. М., 1973

84.Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 28, Кн. I. С. 195, 196.

85 Цит, по: Пушкарев Л. Н. Неизвестная работа И. Г. Прыжова о декабристах в Сибири//Литературное наследство. Т.60, Кн. 1. С. 636.

86 См.: Штрайх С. Из быта декабристов в Сибири//Русское прошлое, № 1. Л., 1923.

87 См.: Воспоминания Полины Анненковой. С. 195. Прил.

88 Толстой Л. Н. Полн. Собр. соч.: В 90 т. Т.73. М., 1954. С. 43.

89 Чайковский П. И. Переписка с Н. Ф. фон Менк. Т. I. М.: Л., 1934. С. 310.

90 ПД, ф. 253 (Раевских). №14. Письмо А. И. Давыдовой Н. Н. Раевскому (ст.) От 22 апреля 1828 г.

91 Волконская М. Н. Записки (1904). С. 46.

92 О М. С. Волконском см.: Зейфман Н. В. Источники по истории правительственной политики и области образования в 1880-х годах и материалы по истории декабризма (Архив М. С. Волконского) //Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 33. М., 1972.

93 ГБЛ, ф. 196, к. 19, д. 10, Письмо от 18(4) мая 1904 г.

94 Последнее издание - в 1977 г. в издательстве "Молодая гвардия".

95 Последнее издание см.; Воспоминания Полины Анненковой. С приложением воспоминаний ее дочери О. И. Ивановой и материалов из архива Анненковых. Красноярск, 1977 (с предисл. Г. Шатровой).

96 Там же. С. 229.

97 Русская мысль. 1888. Кн. IV. С. 313-314.

98Герцен А. И. Собр. соч. Т. П. С. 315.

99Кюстин А. де. Николаевская Россия. М., 1930, С. 187.

100 Письмо П. А. Вяземского А. И, Тургеневу и В. А. Жуковскому от 6 января 1827 г. // Архив братьев Тургеневых. Вып. 6. Пг., 1921. С. 56.

101 Шевченко Т. Г. Дневник. М.; Л., 1931. С.212.

102 См.: Рейсер С. А. Некрасов в работе над "Русскими женщинами" ("Декабристками") //Звенья. Т. VI, М.: Л., 1936. С. 701-736; Жданов В. И. Некрасов. М., 1971; Пушкарев Л. Н. Подвиг декабристок в освещении поэта и историка (Н. А. Некрасов и И. Г. Прыжов) // Декабристы и Сибирь. Новосибирск, 1977. С. 222-230, и др.

103 ГБЛ, ф. 51 (А. Е. Викторова), и. 15, № 3. Из письма Е. С. Некрасовой от 1 апреля 1873 г.

104 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 21. С. 12.

105 Фигнер В. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 5: Жены декабристов, М., 1932. С. 383, 372.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1 Цит. по Лихачева Е. Материалы для истории женского образования в России. 1796-1828. СПб., 1893. С. 293.

2 См.: Лотман Ю. М. Роман Л. С. Пушкина "Евгений Онегин" Комментарий. Л., 1980. С. 55-56.

3 Вяземский П. П. Пушкин по документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям//Русский архив. 1884. № 4; См. также: Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. Л., 1977. С. 119.

4 Об Ишимовой см.: Чистякова Е. В. Александра Осиповна Ишимова - последний адресат Пушкина // Проблемы истории общественной мысли и историографии. К 75-летию академика М. В. Нечкиной. М., 1976. С. 346-353.

5 Переписка А. С. Пушкина: В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 509.

6 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1953. С. 225, 226.

7 "Москвитянин". 1852. Т. 5.

8 Подробно см.: Тишкин Г. А. Женский вопрос в России. 50- 60-е годы XIX в. Л., 1984 (гл. II. Женский вопрос в публицистике на рубеже 50-60-х годов).

9 См.: Щепкина Е. Из истории женской личности в России: Лекции и статьи. СПб., 1914. С. 271.

10 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания: В 2 т. // Подготовка текста и примеч. Э. Виленской и Л. Ройтберг. Т. 1. М., 1967. С. 121.

11 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 121-122; Блюм А. Инцидент с "Египетскими ночами" // "Рифей". Челябинск, 1976. С. 149-158.

12 Русский. 1868. 12 нояб.

13 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. IV. М., 1948. С. 841.

14 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 240.

15 См.: Козьмин Б. П. Н. Г. Чернышевский и М. И. Михайлов (К истории их взаимоотношений) // Литература и история. Сб., стат. М., 1969. С.147; Михайлов М. Л. Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе // Соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1958. С. 369, 375.

16 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. XI. М., 1957. С. 333.

17 Писарев Д. И. Избр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1934. С. 147, 149.

18 Михайлов М. Л. Записки // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 2. С. 413.

19 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XIX. М., 1960. С. 194.

20 ГБЛ, ф. 196, кар. 3, д. 5 (Воспоминания Е. С. Некрасовой), л. 38 об.- 39.

21 Современник. 1863. Янв.- февр. С. 95.

22 См.: Алексеев М. П. К истории слова "нигилизм" // Сб. отделения русского языка и словесности АН СССР. 1928. Т. 101. № 3; Козьмин Б. Два слова о слове "нигилизм" // Литература и история. М., 1969; Новиков А. И. Нигилизм и нигилисты: Опыт критической характеристики. Л., 1972; Володин А. П., Корякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976; Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России. М., 1986, и др.

23 Алексеев М. П. Указ. соч. С. 413.

24 Штакеншнейдер Е. А. Дневники и записки (1854-1886). М.; Л., 1934. С. 292.

25 Кропоткин П. А. Записки революционера / Предисл. и прим. В. А. Твардовской. М., 1966. С. 267.

26 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 344.

27 См.: Пантелеев Л. Ф. Воспоминания / Вступ. ст., подготовка текста и прим. С. А. Рейсера. М.; Л., 1958. С. 248.

28 Водовозова Е. Н. К свету (из жизни людей 60-х годов) // Голос минувшего. 1916. № 4. С. 5.

29 Ковалевская С В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 57.

30 См.: Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 550.

31 Гранин Д. Выбор цели. М., 1975. С. 55.

32 Щепкина Е. Указ. соч. С. 289.

33 Водовозова Е. Н. К свету. С. 5.

34 Шабанова А. Н. Очерк женского движения в России. 1912.С. 7.

35 ГБЛ, ф. 70, п. 72, д. 21. Воспоминания курсистки.

36 Водовозова Е. Н. На заре жизни / Подгот. текста, вступ. стат. и примеч. Э. С. Виленской и Л. И. Ройтберг. Т. II. М., 1964. С. 90.

37 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 160.

38 Шелгунов Н. В. Из прошлого и настоящего // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 199.

39 Плеханов Г. В. Соч. Т. X. М.; Л., 1925. С. 383.

40 Цит. по: Павлюченко Э. А. Софья Перовская. М., 1959, с. 8-9.

41 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 138.

42 Фигнер В. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 1: Запечатленный труд. М., 1932. С. 55.

43 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. VII. М., 1955. С. 473.

44 Цит. по: Лакшин В. Толстой и Чехов. М., 1975. С. 124.

45 Кропоткин П. А. Указ. соч. С. 372.

46 Стасов В. Надежда Васильевна Стасова: Воспоминания и очерки. СПб., 1899. С. 483.

47 Цит. по: Богословская Л. П. "Что делать?" Н. Г. Чернышевского и женские артели 60-х годов XIX в. // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1974. С. 126.

48 И. С. Тургенев: Сб. Центрархива. М.; Пг., 1923. С. 165.

49 См.: Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. П. С. 61 и сл.

50 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 49-50.

51 Герцен А. И. Собр. соч. Т. VII. М., 1956. С. 198.

52 Шелгунов Н. В. Указ. соч. Т. 1. С. 113.

53 Писарев Д. И. Избр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1934. С. 114.

54 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 322.

55 Субботина Е. Д. На революционном пути. М., 1928. С. 14.

56 ГБЛ, ф. 69, к. 24, ед. 13.

57 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. XI. М., 1939. С. 255.

58 Шелгунов Н. В. Указ. соч. Т. 1. С. 93-94.

59 ГБЛ, ф. 196, кар. 4, д. 12, л. 4.

60 См.: Жуковская Е. Записки. Л., 1930. С. 105; Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. II; ГБЛ, ф. 70, п. 72, д. 21, и др.

61 Панаева А. Воспоминания. Л., 1928. С. 453.

62 Щепкина Е. Указ. соч. С. 291.

63 См.: Панаева А. Указ. соч. С. 455.

64 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. М., 1956. С. 55.

65 Русское слово. 1862. Март. С. 34.

66 Современник. 1864. Май. С. 56.

67 Бунаков Н. Моя жизнь в связи с общерусской жизнью, преимущественно провинциальной. СПб., 1909. С. 43.

68 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XI. С. 465.

69 Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 218.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 8.

2 См.: Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. II. М., 1964. С. 222.

3 Герцен А. И. Соч. Т. XI. С. 461, 463, 464.

4 См.: Политические процессы 60-х годов / Сб. под ред. Б. П. Козьмина. М.; Л., 1923. С. 267.

5 Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966. С. 268.

6 Писарев Д. И. Избр. соч. Т. 2. М., 1935. С. 71.

7 См.: Пруцков Н. И. Русская литература XIX в. и революционная Россия. Л., 1971. С. 195 и др.

8 ГБЛ, ф. 196, кар. 3, д. 5. Очерк Е. С. Некрасовой "Женское движение у нас с конца 50-х годов".

9 Чернышевский Н. Г. Поля. собр. соч. Т. I. M., 1939. С. 444, 513, 537.

10 См.: Шульгин В. Ольга Сократовна - жена и друг Чернышевского//Октябрь. 1950. № 8. С. 170-191.

11 Цит. по кн.: Формозов А. А. Историк Москвы И. Е. Забелин. М., 1984. С. 92.

12 См.: Чернышевская Н. М. "Озарена тобою жизнь моя..." (Николай Гаврилович и Ольга Сократовна Чернышевские) // Русская литература. 1978. № 1. С. 128.

13 Луначарский А. В. Этика и эстетика Чернышевского перед судом современности // Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М., 1967.

14 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 2 (Приложение). М., 1967. С. 481.

15 Там же. С. 37, 43, 48.

16 Там же. С. 233.

17 Штакеншнейдер Е. А. Дневники и записки. М.; Л., 1934. С. 111.

18 Там же. С. 345.

19 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 2. С. 76.

20 См.: Немке М. Политические процессы в России 1860-х годов. М.; Пг., 1923. С. 84.

21 Виленская Э., Ройтберг Л. Шелгуновы, Михайлов и их воспоминания // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 6.

22 Там же. Т. 2. С. 176, 177.

23 Там же. С. 477.

24 Там же. С. 478.

25 Там же. С. 483.

26 Звенья. Кн. III-IV. М.; Л., 1934. С. 588-616.

27 Цит. по: Богданович Т. А. Любовь людей шестидесятых годов. Л., 1929. С. 429.

28 Там же. С. 428.

29 Сеченов И. М. Автобиографические записки. М.,1952. С. 198, 200.

30 Вечерняя Москва. 1929. 25 февр.

31 Мечников И. Иван Михайлович Сеченов // Вестник Европы. Кн. V. 1915. С. 68.

32 Жуковская Е. Записки. Л., 1930. С. 216.

33 Рейсер С. А. Некоторые проблемы изучения романа // Чернышевский Н. Г. Что делать? Л., 1975. С. 829.

34 См.: Чуковский К. И. Жена поэта. Пг., 1922.

35 См.: Архив Н. А. и Н. П. Огаревых. Собрал и подготовил . к печати М. Гершензон / Ред. и предисл. В. П. Полонского. М.; Л., 1930. См. об этом же письмо Н. А. Тучковой-Огаревой Е. С. Некрасовой от 22 декабря 1904 г.: "Если б на моем месте была бы другая русская женщина, он (А. И. Герцен.- Э. П.) бы ее, вероятно, полюбил, потому что в то время и в нем совершалась реакция и потребность хоть мимолетного личного счастья. Он надеялся, что мы останемся близки все трое" (ГБЛ, ф. 196, кар. 18, д. 27, л. 25 об.-26).

36 Воспоминания Н. В. Шелгунова // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 141.

37 Никитенко А. В. Дневник. Т. 3. М., 1956. С. 53.

38 См.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин". Л., 1980. С. 31.

39 См.: Рейсер С. А. Указ. соч. С. 784-785.

40 Плеханов Г. В. Н. Г. Чернышевский // Соч. Т. V. М., 1925. С. 182.

41 Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 249-250.

42 См.: Тишкин Г. А. Чернышевский и раскрепощение женщины // Н. Г. Чернышевский: Эстетика. Литература. Критика. Л., 1979. С. 354.

43 Цит. по: Штрайх С. Сестры Корвин-Круковские. М., 1933. С. 73.

44 Он же. Героиня романа "Что делать?" в ее письмах // Звенья. М.; Л., 1934. Кн. III-IV. С. 590.

45 Цит. по: Кочана П. Я. Софья Васильевна Ковалевская. М., 1981. С. 46.

46 Шелгунова Л. П. Из далекого прошлого // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 2. С. 119.

47 См.: Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 516.

48 Кочана П. Я. Указ. соч. С. 79-80.

49 Воспоминания Н. В. Шелгунова // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 140.

50 Цит. по: Кузнецов Ф. Публицисты 1860-х годов. М., 1969. С. 155-156.

51 Синегуб С. С. Воспоминания чайковца // Былое. 1906. № 8. С. 42.

52 Там же. № 9. С. 95.

53 См.: Итенберг Б. Дмитрий Рогачев, революционер-народник. М., 1960.

54 См.: Левин Ю. Д. Последний роман М. Л. Михайлова // Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка. 1965. Т. XXIV. Вып. 4.

55 Пантелеев Л. Ф. Воспоминания / Вступ. ст., подготовка текста и прим. С. А. Рейсера. М.; Л., 1958. С. 625-626.

56 Цит: по: Вазонов В. Из литературной полемики 60-х годов. Петрозаводск, 1941. С. 67.

57 Отечественные записки. 1866. Дек. С. 275.

58 Литературная библиотека. 1867. Нояб. С. 226.

59 См.: Эйхенбацм Б. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1974. Об отношении Толстого к женскому вопросу см. с. 1l0-126.

60 Базонов В. Указ. соч. С. 65, 66.

61 Толстой Л. Полн. собр. соч. Т. 7. М.; Л., 1932. С. 133-135.

62 Там же. С. 133, 134.

63 Там же. Т. 41. С. 376.

64 Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 159.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. IX. М., 1956. С. 113.

2 ГБЛ, ф. 196, кар. 18, д. 18. Из письма Н. А. Тучковой-Огаревой Е. С. Некрасовой от 7 окт. 1892 г.

3 См. публикации в "Литературном наследстве": Т. 62. М„ 1955. С. И. и Т. А. Астраковы - Герцену и Огареву (подготовила Е. Л. Рудницкая); Т. 63. М., 1956. Из воспоминаний Т. А. Астраковой (подготовил А. Н. Дубовиков); Т. 64. М., 1958. Письма А. И. Герцена к Астраковым (подготовила Е. Л. Рудницкая).

4 Цит. по: Желвакова И. А. Дом в Сивцевом Вражке. М., 1982. С. 63.

5 См.: Дубовиков А. Н. Воспоминания Т. П. Пассек "Из дальних лет" как источник для изучения биографии Герцена и Огарева // Литературное наследство. Т. 63.

6 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XI. М., 1957. С. 465.

7 Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966. С. 240- 241.

8 Там же. С. 238, 240.

9 См. там же. С. 241.

10 См., например: Богословская Л. П. "Что делать?" Н. Г. Чернышевского и женские артели 60-х годов XIX в. // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1974. С. 133-134.

11 Буланова О. К. Роман декабриста. М., 1933. С. 334.

12 Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 55.

13 Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. М.; Л., 1928. С. 72.

14 Она же. Странички воспоминаний // Былое. 1924. № 24. С. 49.

15 Она же. Три поколения. С. 146.

16 ГБЛ, ф. 48, п. 21, д. 3.

17 Звенья. Кн. V. М.; Л., 1935. С. 377.

18 Женское дело. 1899. Кн. XII. С. 27, 38 и др.

19 Там же. С. 43.

20 Буланова-Трубникова О. К. Три поколения. С. 77, 78.

21 Там же. С. 97.

22 Там же. С. 116.

23 Там же. С. 103, 122-123.

24 Женское дело. 1899. Кн. XII. С. 46.

25 Цит. по: Богословская Л. П. Указ. соч. С. 126.

26 См.: Буланова-Трубникова О. Странички воспоминаний. С. 49.

27 Стасов В. Надежда Васильевна Стасова: Воспоминания и очерки. СПб., 1899. С. 21.

28 Тыркова А. В. Указ. соч. С. 120.

29 См.: Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки. М.; Л., 1934. С. 419.

30 Стасова Е. Женщины семьи Стасовых // Работница. 1964. № 7. С. 24.

31 См.: Базилева З. П. Архив семьи Стасовых как источник для изучения революционной ситуации // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1965.

32 Памяти Н. В. Стасовой: Сб. некрологов, статей из газет и журналов. СПб., 1896.

33 Чехов А. П. Поли. собр. соч.: В 20 т. Т. XIX. М., 1950. С. 112.

34 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 400.

35 Стасов В. Указ. соч. С. 174.

36 Исторический архив. 1955. № 2. С. 158 (из письма В. В. Стасова В. Г. Черткову 13(25) дек. 1899 г.).

37 Бенуа А. Мои воспоминания. Кн. I-III. М., 1980. С. 501- 502.

38 Заметки А. П. Философовой, опубликованные в кн.: Тыркова А. В. Указ. соч. С. 109, 110.

39 Там же. С. 309.

40 Там же. С. 333, 334.

41 Достоевский Ф. М. Письма. Т. IV. М.; Л., 1934. С. 68.

42 Лемке М. К. Очерки освободительного движения шестидесятых годов по неизданным документам. СПб., 1908. С. 416. Библиографию по истории воскресных школ см. в кн.: Жураковский Г. Е. Из истории просвещения в дореволюционной России. М., 1978.

43 Абрамов Я. В. Наши воскресные школы. Их прошлое и настоящее. СПб., 1900. С. 10; Лихачева Е. Материалы для истории женского образования в России. 1856-1880. СПб., 1901. С. 396.

44 Стасов В. Указ. соч. С. 108.

45 Современник. 1861. Т. 85. С. 353.

4Ь Цит. по: Базилева З. П. Указ. соч. С. 438; Она же. К истории первых артелей разночинцев (60-е годы XIX в.) // Вопросы истории сельского хозяйства, крестьянства и революционного движения в России. М., 1961. С. 206.

47 Она же. Архив семьи Стасовых. С. 440.

48 Лемке М. К. Указ. соч. С. 402, 403, 405.

49 См.: Таубин Р. А. Революционная пропаганда в воскресных школах России в 1860-1862 годы // Вопросы истории. 1956. № 8; Лемке М. К. Указ. соч. С. 423.

50 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Т. 29. Кв. 2. Л., 1986. С. 77.

51 Алчевская X. Д. Передуманное и пережитое: Дневники, письма, воспоминания. М., 1912. С. 18.

52 Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. Вторая половина XIX в. М., 1976. С. 387.

53 Алчевская X. Д. Указ. соч. С. 31.

54 Там же. С. 275, 277.

55 Достоевский ф. М. Поли. собр. соч. Т. 29. Кн. 2. С. 83.

56 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 1. М., 1967. С. 134.

57 Вернадская М. Н. Собр. соч. СПб., 1862. С. 94.

58 Штакетанейдер Е. А. Указ. соч. С. 187.

59 Цит. по: Баренбаум И., Мазовецкая Э. "Мое настоящее дело" // Нева. 1972. № 7. С. 218.

60 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 278.

61 См.: Баренбаум И. Е. Н. А. Серно-Соловьевич (1834-1866): Очерк книготорговой и книгоиздательской деятельности. М., 1961.

62 Жуковская Е. Записки. Л., 1930. С. 145.

63 Овцын В. Развитие женского образования: Исторический очерк. СПб., 1887. С. 4.

64 Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. II. М., 1964. С. 199.

65 Русская литература. 1971. № 1. С. 108 (Из письма М. К. Цебриковой к В. В. Святловскому).

66 См.: Ткаченко П. С. Из истории высшего образования русских женщин // История СССР. 1979. № 5. С. 174.

67 См.: Виленская Э. С. Производительные ассоциации в России в середине 60-х годов XIX в. (из истории ишутинской организации) // Исторические записки. Т. 68. 1961. С. 51-80.

68 Цит. по: Стасов В. Указ. соч. С. 64-65.

69 См. там же. С. 67.

70 См. там же. С. 68.

71 Штакеншиейдер Е. А. Указ. соч. С. 325.

72 Там же. С. 352.

73 Цит. по: Тыркова А. В. Указ. соч. С. 133.

74 См. о ней: Базилева З. П. К истории первых артелей разночинцев; Баренбаум И. Е. Из истории русских прогрессивных издательств 60-70-х годов XIX века (Женская издательская артель М. В. Трубниковой и Н. В. Стасовой) // Книга. Исследования и материалы. Сб. XI. М., 1965.

75 См.: Панаев М. Т. Комментарии к роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?" М., 1963. С. 69.

76 Цит.: Баренбаум И. Е. Указ. соч. С. 226.

77 См.: Стасов В. Указ. соч. С. 134; Тыркова А. В. Указ. соч. С. 135.

78 Стасов В. Указ. соч. С. 146.

79 Тыркова А. В. Указ. соч. С. 136-137.

80 Стасов В. Указ. соч. С. 143.

81 Щепкина Е. Из истории женской личности в России. СПб., 1914. С. 299.

82 Засулич В. Воспоминания. М., 1931. С. 18.

83 Водовозова Е. Н. Указ. соч. Т. II. С. 199.

84 См.: Засулич В. Указ. соч. С. 18-19.

85 Щепкина Е. Указ. соч. С. 299; Водовозова Е. Н. Указ. соч. Т. II. С. 199.

86 Виленская Э. С. Революционное подполье в России. М., 1965. С. 271.

87 См.: Чуковский К. И. Люди и книги шестидесятых годов: История слепцовской коммуны. Л., 1934. С. 221-249.

88 Жуковская Е. Указ. соч. С. 154.

89 Деятели революционного движения в России // Био-библиографический словарь. Т. I. Ч. 2. М., 1928. Стб. 236.

90 Чуковский К. И. Указ. соч. С. 230; "Знаменская коммуна" / Публ. М. Л. Семановой//Литературное наследство. Т. 71. М., 1963. С. 455.

91 Жуковская Е. Указ. соч. С. 160.

92 См.: Успенский Н. В. Из прошлого. М., 1889. С. 120; Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М., 1928. С. 227.

93 Голос минувшего. 1915. Дек. С. 113.

94 Панаева А. Я. Воспоминания. Л., 1928. С. 459; Водовозова Е. Н. Указ. соч. Т. II. С. 490.

95 Панаева А. Я. Указ. соч. С. 462.

96 Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 58.

97 Жуковская Е. Указ. соч. С. 168-169; Панаева А. Я. Указ. соч. С. 463.

98 Указ. публ. М. Л. Семановой // Литературное наследство. Т. 71.

99 ГБЛ, ф. 196, кар. 24, д. 1, л. 3-3об.

100 См.: Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. II. С, 213.

101 Русская литература. 1971. № 1. С. 108.

102 Бизонов В. Из литературной полемики 60-х годов. Петрозаводск, 1941. С. 121.

103 Стасов В. Указ. соч. С. 154.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1 Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 213.

2 См.: Иванов А. Е. За право быть студенткой // Вопросы истории. 1973. № 1; Тишкин Г. А. Первые студентки Петербургского университета // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Сб. Вып. 3. Л., 1976. С. 61.

3 См.: Сборник, издаваемый студентами Петербургского университета. Вып. II. СПб., 1860. С. 18.

4 Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 214.

5 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. XIV. М., 1949. С. 420.

6 Сеченов И. М. Автобиографические записки. М., 1952. С. 174.

7 Звезда. 1935. № 6. С. 190.

8 Юнге (Толстая) Е. Ф. Воспоминания (1843-1860 гг.). М., б.г. С. 215.

9 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XV. М., 1958. С. 24. См. также: Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. М., 1985.

10 Писарев Д. И. Соч. в 4 т. Т. 2. М., 1955. С. 214.

11 Дмитриева В. И. Так было (Путь моей жизни). М.; Л., 1930. С. 316.

12 Сеченов И. М. Указ. соч. С. 174.

13 ГБЛ, ф. 70, п. 32, № 3 (В. И. Герье. Мои воспоминания, гл. III), л. 4-4об.

14 Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 137.

15 ГБЛ, ф. 196, кар. 3, д. 5, л. 43.

16 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XV. С. 42, 142.

17 См.: Козьмин Б. П. Из истории революционной мысли в России. М., 1961. С. 145.

18 Юнге Е. Ф. Указ. соч. С. 216.

19 Цит. по: Штрайх С. Я. Сестры Корвин-Круковские. М., 1933. С. 91-92.

20 Плеханов Г. В. Соч. Т. XII. М., 1925. С. 137, 138.

21 См. подробно в кн.: Дионесов С. М. В. А. Кашеварова-Руднева-первая русская женщина-доктор медицины. М., 1965. С. 8-10; Деревицкий А. Женское образование в России и заграницей. Одесса, 1902. С. 3.

22 См.: Эймонтова Р. Г. Университетский вопрос и русская общественность в 50-60-х годах XIX в.//История СССР. 1971. № 6. С. 144-158.

23 См.: Замечания на проект общего устава императорских российских университетов. Ч. 2. СПб., 1862. С. 520 и след.

24 Чичерин Б. Н. Воспоминания: Московский университет. М., 1929. С. 60.

25 Никитенко А. В. Дневник. Т. 2. М., 1955. С. 249.

26 Колокол. 1863. Вып. VI. М., 1963. Л. 175.

27 Дионесов С. М. Указ. соч. С. 18.

28 Биографические данные см. в кн.: Смирнов А. Первая русская женщина-врач. М., 1960.

29 ГБЛ, ф. 178, п. 8320, д. 5 (письмо Г. Елисеева к Н. П. Сусловой от 26 июня 1876 г.).

30 Сеченов И. М. Автобиографические записки. М., 1952. С. 174.

31 Панаева А. Воспоминания. Л., 1928. С. 459-460; Жуковская Е. И. Из записок шестидесятницы // Звенья. Вып. I. M.; Л., 1932. С. 358.

32 См.: Герцен А. И. Собр. соч. Т. XI. M., 1957. С. 467; Т. XXVIII. M., 1963. С. 80 (письмо от 17(5) июня 1865 г.).

33 См.: Суслова А. П. Годы близости с Достоевским: Дневник. Повесть. Письма/Вступит, ст. А. С. Долинина. M., 1928; Гроссман Л. П. Одна из подруг Достоевского // Русский современник. 1924. № 3.

34 Московские ведомости. 1868. № 36. 11 февр.

35 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XX. Кн. 1. M., 1960. С. 327; Т. XXIX. Кн. 2. M., 1964. С. 486.

36 Цит. по: Штрайх С. Я. Сестры Корвин-Круковские. M., 1933. С. 93.

37 Фигнер В. Н. Поли. собр. соч. Т. 1. M., 1932. С. 62, 64.

38 См.: Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. M., 1958. С. 214, 215, 317; Виленская Э. С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). M., 1965. С. 330-333.

39 См.: Одна из многих. СПб., 1883; Виленская Э. С. Указ. соч. С. 332.

40 Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Сост. А. А. Шилов и M. Г. Карнаухова. Т. 1. M., 1928. Ч. II. Стлб. 398.

41 Штрайх С. Я. Указ. соч. С. 226 (из воспоминаний Е. Ф. Литвиновой).

42 Нечкина M. В. Софья Ковалевская - общественный деятель и литератор // Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. M., 1974. С. 499, прил.

43 Штрайх С. Я. Указ. соч. С. 104.

44 См.: Мусабеков Ю. С. Юлия Всеволодовна Лермонтова. 1846-1919. M., 1967; Кочана П. Я. Софья Васильевна Ковалевская. 1850-1891. M., 1981. С. 52-53.

45 Штрайх С. Я. Указ. соч. С. 206.

46 Там же. С. 113, 118, 226.

47 Кочана П. Я. Указ. соч. С. 164.

48 Цит. по: Ковалевская С. В. Воспоминания и письма/Под ред. M. В. Нечкиной. M., 1961. С. 354.

49 Кочана П. Я. Указ. соч. С. 278.

50 См.: Нечкина M. В. Указ. соч. С. 485-506.

51 Ковалевская С. В. Воспоминания и письма. С. 224, 264.

52 См.: Бемерт В. Университетское образование женщины. СПб., 1873. С. 8-9; Овцын В. Развитие женского образования. СПб., 1887. С. 10; Советская историческая энциклопедия. Т. 5. M., 1964. Стлб. 546.

53 Фигнер В. Поли. собр. соч. Т. 5. M., 1932. С. 70.

54 Цит. по: Дионесов С. М. Указ. соч. С. 75.

55 Бемерт В. Указ. соч. С. 10.

56 "Былое". 1917. № 2. С. 153.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.Записка Конради опубликована в "Трудах первого съезда русских естествоиспытателей в Петербурге". СПб., 1868.

2 ГБЛ, ф. 196, кар. 8, д. 11 (из воспоминаний А. В. Щепкиной, записанных Е. С. Некрасовой).

3 Стасов В. Надежда Васильевна Стасова. СПб., 1899. С. 171.

4 Биографический очерк Е. Бартеневой // Конради Е. И. Соч.: В 2 т. Т. 1. СПб., 1899, С. VIII-IX, XII.

5 Там же. С. XV-XVI.

6 См.: Красногорская Л. И. Е. И. Конради // Педагогическая энциклопедия. Т. 2. M., 1965. Стлб. 482.

7 Стасов В. Указ. соч. С. 489.

8 См.: Скабичевский А. M. Литературные воспоминания. M.; Л., 1928. С. 256, 257.

9 Стасов В. Указ, соч. С. 162.

10 Там же. С. 490, прил.

11 ГБЛ, ф. 196, кар. 24, д. 1,

12 См.: Штакеншнейдер Е. А. Дневники и записки. M.; Л., 1934. С. 370.

13 ГБЛ, ф. 196, кар. 14, д. 25 (письмо Е. С. Некрасовой от 4 мая 1889 г.).

14 Новости. 1898. 18 окт. № 287; Женское дело. 1899. Кн. 1.

15 Цит. по: Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 178.

16 См.: Санкт-Петербургские высшие женские курсы за 25 лет. СПб., 1903. С. 25.

17 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 420.

18 См.: Георгиевский А. Краткий исторический очерк правительственных мер и предначертаний против студенческих беспорядков. СПб., 1890.

19 Стасов В. Указ. соч. С. 182-183.

20 См. о нем статьи Е. С. Некрасовой в изданиях: Русская старина. 1884, № 9; Исторический вестник. 1886. № 12; Толстяков А. П. Алексей Егорович Викторов // федоровские чтения. 1974. Сб. науч. трудов. ГБЛ. M., 1976. С. 61-70.

21 ГБЛ. ф. 51, п. 15, д. 1; п. 19, д. 55.

22 Там же, п. 15, д. 1.

23 Там же, ф. 196, кар. 25, д. 16.

24 Там же (материалы о высшем женском образовании).

25 Там же, кар. 1, д. 4.

26 Там же, д. 1 (послужной список московского священника Стефана Иоаннова Некрасова); д. 12; кар. 24, д. 6.

27 См. рец. на кн. Е. С. Некрасовой // Новое время. 1903. 12/25 марта.

28 ГБЛ, ф. 196, кар. 3, д. 5.

29 Там же, кар. 10, д. 24; ф. 51, п. 19, д. 58.

30 Там же, ф. 196, кар. 18, д. 21.

31 См.: Житомирская С. В. Первый в России музей освободительного движения ("Комната людей 40-х годов" в Румянцевском музее) // Федоровские чтения. 1974. С. 29.

32 ГБЛ, ф. 196, кар. 1, д. 5.

33 Там же, кар. 18, д. 18.

34 Там же, кар. 19, д. 40.

35 Там же, кар. 23, д. 14.

36 Там же, кар. 8, д. 11.

37 Там же, кар. 6, д. 5.

38 Там же, кар. 19, д. 39.

39 Там же.

40 Русская старина. 1892. кн. III.

41 ГБЛ, ф. 196, кар. 22, д. 18.

42 Там же, кар. 10, д. 56.

43 Там же, ф. 369 (В. Д. Бонч-Бруевич), кар. 308, д. 9.

44 Цит. по: Тыркова А. В. Анна Павловна Философова и ее время. Пг., 1915. С. 182.

45 Цит. по: Стасов В. Указ. соч. С. 174.

46 См.: Троицкий Н. А. Большое общество пропаганды 1871- 1874 гг. (т. н. "чайковцы"). Саратов, 1963. С. 14.

47 См.: Стасов В. Указ. соч. С. 253.

48 Цит. по: Тыркова А. В. Указ. соч. С. 211.

49 Там же. С. 213.

50 См.: Деревицкий А. Женское образование в России и заграницей. Исторические справки и практические указания. Одесса, 1902. С. 5.

51 Стасов В. Указ. соч. С. 296.

52 Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1876 год. Июнь. "Опять о женщинах" //Полн. собр. соч. Т. 23. Л., 1981. С. 53.

53 Деревицкий А. Указ; соч. С. 9.

54 ГБЛ, ф. 70, п. 32, № 13 (Герье В. И. Мои воспоминания. Гл. III-IV).

55 См.: Боброва Л. А. Высшие женские курсы профессора Герье в Москве (1872-1888)//Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 16. М., 1961.

56 ГБЛ, ф. 70, п. 72, д. 21 (Воспоминания курсистки. 1882-1885гг.).

57 См.: Дионесов С. М. Указ. соч. С. 52.

58 Там же. С. 39-40.

59 См.: Тыркова А. В. Указ. соч. С. 222; Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции в области просвещения и воспитания. СПб., 1895.

60 ГБЛ, ф. 196, кар. 22, д. 29.

61 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XI. С. 464-465.

62 ГБЛ, ф. 196, кар. 24, д. 6 (заметки Е. С. Некрасовой к собранию автографов женщин-врачей).

63 Огонек. 1927. № 41.

64 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 29. Кн. 2. Л., 1986. С. 79.

65 См.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.

66 См.: Санкт-Петербургские высшие женские курсы за 25 лет. СПб., 1903; Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге: Краткая историческая записка. СПб., 1903; Санкт-Петербургские высшие женские (бестужевские) курсы (1878-1918 гг.) //Сб. стат. Л., 1965; Федосова Э. П. Бестужевские курсы - первый женский университет. М., 1980.

67 См.: Деревицкий А. Указ. соч. С. 7.

68 См.: Сеченов И. М. Автобиографические записки. М., 1952. С. 242.

69 Цит. по: Стасов В. Указ. соч. С. 493-494, прил.

70 Сеченов И. М. Указ. соч. С. 240-241.

71 Друг женщин. 1882. № 4. С. 78.

72 См.: Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге: Краткая историческая записка. С. 58.

73 См.: Деревицкий А. Указ. соч. С. 7.

74 См.: Дневник Елизаветы Дьяконовой. 1886-1902. М., 1912.

75 См.: Памятная книжка окончивших курс наук на С.-Петербургских высших женских курсах 1882-1889 и 1893-1903 гг.

76 См.: Санкт-Петербургские высшие женские (бестужевские) курсы. С. 32.

77 См.: Литература партии Народной воли. Вып. 2. Третье приложение к сб. "Государственные преступления в России". СПб., 1907. С. 131.

78 См.: Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 279.

79 См.: Копылова-Орочко А. Д. Воспоминания об Ольге Николаевне Фигнер-Флоровской // Каторга и ссылка. 1930. № 1. С. 171- 172; Санкт-Петербургские высшие женские (бестужевские) курсы. С. 32.

80 Федосова Э. П. Указ. соч. С. 130-131, прил.

81 См.: Стриевская С. И. Участие бестужевок в революционном движении // Санкт-Петербургские высшие женские (бестужевские) курсы. С. 30-73; см. также: Бестужевки в рядах строителей социализма. М., 1969.

82 Брайнин И. Б., Шапошников В. Г. Ветровские демонстрации // Вопросы истории. 1983. № 2. С. 178-181.

83 Стриевская С. И. Указ. соч. С. 31.

84 См.: Амфитеатров А. Женщина в общественных движениях России. СПб., 1906. С. 25.

85 Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 240.

86 Санкт-Петербургские высшие женские курсы за 25 лет. С. 82.

87 Цитович П. П. Ответ на письмо ученым людям. Одесса, 1878. С. 27.

88 См.: Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 422.

89 Там же. С. 421-422.

90 ГБЛ, ф. 70, п. 32, № 13, л. 9.

91 Крупская Н. К. Избр. педагогические соч. М.; Л., 1948. С. 262.

92 См.: Овцын В. Развитие женского образования. Исторический очерк. СПб., 1887. С. 30; Зинченко Н. Женское образование в России. Исторический очерк. СПб., 1901. С. 42.

93 Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971. С. 230.

94 ГБЛ, ф. 70, п. 72, д. 21.

95 Цит. по: Таратута Е. Э. Л. Войнич. М., 1960. С. 254.

96 Цит. по: Теплинский М. В. "Отечественные записки" (1868- 1884): История журнала. Литературная критика, Южно-Сахалинск, 1966. С. 215.

97 ГБЛ, ф. 196, кар. 24, д. 1, л. 13-13 об.

98 Исторический вестник. 1917. Кн. V-VI. С. 671-672.

99 Могилянский А. П. Новые данные о М. К. Цебриковой // Русская литература. 1971. № 1. С. 104 (в кн. опубликованы две автобиографии Цебриковой, написанные в 1904 и 1913 гг.); Шторм Г. Потаенный Радищев. М., 1965. С. 177.

100 Русская литература. 1971. № 1. С. 104.

101 См.: Теплинский М. В. Указ. соч. С. 214-227.

102 Отечественные записки. 1868. № 6. С. 192.

103 Там же. 1870. № 2.

104 Там же. № 6. С. 200.

105 Цит. по: Теплинский М. В. Указ. соч. С. 226.

106 См.: Кулиш Ж. В. Традиции Чернышевского в литературно-критических выступлениях М. К. Цебриковой // Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы. Сб. 6. Саратов, 1971. С. 154-169.

107 Цит. по: Теплинский М. В. Указ. соч. С. 215.

108 См.: Левин Ш. М. Очерки по истории русской общественной мысли. Л., 1974. С. 129; Вазонов В. Русские революционные демократы и народознание. Л., 1974. С. 499.

109 См.: Итенберг Б. С. Движение революционного народничества. М., 1965. С. 198; Кулиш Ж. В. Указ. соч. С. 154-155.

110 Мануйлов В. А. М. К. Цебрикова и ее воспоминания // Звезда. 1935. № 6. С. 176-189.

111 ГБЛ, ф. 196, кар. 22, д. 18.

112 Русская литература. 1971. № 1. С. 105.

113 Цит. по: Таратута Е. Указ. соч. С. 63.

114 Русская литература. 1971. № 1. С. 103.

115 Там же. С. 105.

116 См.: Меламед Е. И. Джордж Кеннан против царизма. М., 1981. С. 71.

117 Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Указ. соч. Т. 1. М., 1967. С. 369 (из письма Н. В. Шелгунова от 12 сент. 1880 г.).

118 ГБЛ, ф. 196, кар. 22, д. 18 (письмо от 15 авг. 1884 г.).

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1 См.: Антонов В. С. К вопросу о социальном составе и численности революционеров 70-х годов // Общественное движение в пореформенной России. М., 1965; Лурье Л. Я. Некоторые особенности возрастного состава участников освободительного движения в России (декабристы и революционеры-народники) // Освободительное движение в России. Вып. 7. Саратов, 1978.

2 См.: Козьмин Б. П. Русская секция Первого Интернационала. М., 1957. С. 72, 85 и др.

3 Рейсер С. А. Некоторые проблемы изучения романа // Чернышевский Н. Г. Что делать? Л., 1975. С. 804.

4 Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 347-348.

5 Цит. по: Тишкин Г. А. Первые студентки Петербургского университета. С. 62.

6 Тишкин Г. А. Чернышевский и раскрепощение женщины // Чернышевский Н. Г. Эстетика. Литература. Критика. Л., 1979. С. 352.

7 Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 148.

8 См. там же. С. 338 ( комм. Б. П. Козьмина).

9 См.: Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки. М.; Л., 1934. С. 297.

10 См.: Лихачева Е. Материалы для истории женского образования в России. 1856-1880. СПб., 1901. С. 404.

11 См.: Деятели революционного движения в России. Т. 1.Ч. 2. М., 1928. Стлб. 54-55.

12 См.: Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 258.

13 Штакеншнейдер Е. А. Указ. соч. С. 303 (запись 4 дек. 1861 г.).

14 См.: Козьмин Б. П. Русская секция Первого Интернационала. С. 103-104.

15 См.: Виленская Э. С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). М., 1965. С. 330-333 и др.; Тишкин Г. А. Первые студентки Петербургского университета. С. 62.

16 См.: Кузнецов В. Хозяйка "ноева ковчега" // Собеседник. Воронеж, 1973. С. 160.

17 Тишкин Г. А. Первые студентки Петербургского университета. С. 62.

18 См.: Михайлов М. Л. Записки // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. Т. 2. М., 1967. С. 266.

19 См.: Новикова Н. Н. Революционеры 1861 года. М., 1968. С. 135.

20 См.: Кузнецов В. Указ. соч. С. 152-162.

21 Дмитриева В. И. Так было. М.; Л., 1930. С. 368.

22 Кузнецов В. Указ. соч. С. 161, 162.

23 См.: Нечкина М. В. "Земля и воля" 1860-х годов (по следственным материалам) // История СССР. 1957. № 1; Козьмин Б. П. Из истории революционной мысли в России. М., 1961; Линков Я. И. Революционная борьба А. И. Герцена и Н. П. Огарева и тайное общество "Земля и воля". М., 1964; Коротков Ю. Н. У истоков первой "Земли и воли" // Исторические записки. Т. 79. М., 1966, и др.

24 Лемке М. Очерки освободительного движения "шестидесятых годов" по неизданным документам. СПб., 1908. С. 284.

25 См.: Филиппов Р. В. Из истории революционно-демократического движения в России в конце 60-х - начале 70-х годов XIX века. Петрозаводск, 1962; Володин А. И., Корякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976.

26 См.: Ткаченко П. С. Учащаяся молодежь в революционном движении 60-70-х гг. XIX в. М., 1978. С. 124; Засулич В. Воспоминания. М., 1931. С. 21.

27 См.: Ткаченко П. С. Указ. соч. С. 103.

28 Цит. по: Корякин Ю. "Лишь начинаю...": Заметки к изучению творчества и жизни Ф. М. Достоевского // Литературное- обозрение. 1981. № 11. С. 35-49.

29 Цит. по: Засулич В. Указ. соч. Примечания Б. П. Козьмина. С. 130.

30 Засулич В. Указ. соч. С. 25.

31 См.: Козьмин Б. П. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. М., 1922. С. 173.

32 Он же. Из истории революционной мысли в России. М., 1961. С. 356; Володин А. И., Корякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Указ. соч. С. 272.

33 Цит. по: Ефремова Н. П. Первые шаги русских женщин к высшему образованию // Вопросы истории. 1983. № 5. С. 82.

34 См.: Козьмин Б. П. Из истории революционной мысли в России. С. 232-236; Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России: Политические процессы 1871-1880 гг. Саратов, 1976. С. 121-140.

35 См,: Деятели революционного движения в России. Т. I. Ч. 2. Стлб. 14.

36 Троицкий Н. А. Указ. соч. С. 129.

37 Там же. С. 122.

38 Цит. по: Антонов В. Ф. Революционное народничество. М., 1965. С. 88.

39 См.: Деятели революционного движения в России. Т. 2. Вып. 1-4. М., 1929-1932; Антонов В. С. Указ. соч. С. 338.

40 Троицкий Н. А. Большое общество пропаганды. 1871-1874 (так называемые "чайковцы"). С. 82-84. Прил.-список участников Большого общества пропаганды. Саратов, 1963; Филиппов Р. В. Идеология Большого общества пропаганды (1869-1874). Петрозаводск, 1963.

41 Кропоткин П. Записки революционера. М., 1966. С. 273.

42 Богучарский В. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912. С. 153.

43 См.: Твардовская В. А. Н. А. Морозов в русском освободительном движении. М., 1983. С. 13 и др.

44 Кропоткин П. Указ. соч. С. 282.

45 См.: Панухина Н. Б. Всероссийская социально-революционная организация ("москвичи"). М., 1972. С. 178.

46 См.: Сидоров Н. И. Статистические сведения о пропагандистах 70-х годов в обработке III отделения // Каторга и ссылка. 1928. № 1. С. 29.

47 Цит. по: Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 46, 61.

48 См.: Ткаченко П. С. Революционная народническая организация "Земля и воля" (1876-1879). М., 1961; Итенберг Б. С. Движение революционного народничества: Народнические кружки и "хождение в народ" в 70-х годах XIX в. М., 1965; Корнилов Е. Г. Земские учителя в революционном движении 70-х гг. XIX в. // Уч. зап. Московского гос. пед. института им. В. И. Ленина. Т. 439. М., 1971. С. 116-135; Он же. Земские медики в революционном движении 70-х годов XIX в. // Там же. С. 136-153.

49 Фигнер В. Запечатленный труд // Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. 1. М., 1932. С. 168.

50 См.: Ульяновский А. Женщины в процессе 50-ти. СПб., 1906; Фигнер В. Н. Процесс "50-ти". М., 1927; Лопухина Н. Б. "Процесс пятидесяти" как акт революционной борьбы // История СССР. 1971. № 5.

51 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 28 т. Т. 12. М.; Л., 1966. С. 103.

52 Субботина Е. Д. На революционном пути. М., 1928. С. 16.

53 Фигнер В. Н. Полн. собр. соч. Т. 5. М., 1932. С. 182.

54 См.: Панухина Н. Б. Великое пророчество. М., 1981.

55 Письмо Г. А. Лопатина к С. А. Венгерову от 17 июня 1906 г./ Публикация Л. Н. Ивановой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1975 г. Л., 1977. С. 144.

56 Цит. по: Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. 1. М., 1964. С. 357.

57 Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1975 г. С. 145.

58 Там же. С. 144.

59 См.: Троицкий Н. А. Процесс "193-х"//Общественное движение в пореформенной России. М., 1965; Он же. Безумство храбрых: Русские революционеры и карательная политика царизма. 1866-1882 гг. М., 1978. С. 127.

60 См.: Антонов В. С. И. Мышкин - один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов. М., 1959.

61 См.: Троицкий Н. А. "Народная воля" перед царским судом. 1880-1891. Саратов, 1971. С. 84.

62 См.: Кропоткин П. Записки революционера. С. 378.

63 См.: Троицкий Н. А. "Народная воля" перед царским судом. С. 84. О деятельности "Народной воли" см. также: Волк С. С. Народная воля. 1879-1882. М.; Л., 1966; Седов М. Г. Героический период революционного народничества. М., 1966; Твардовская В. А. Социалистическая мысль на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1969.

64 См.: Твардовская В. А. Организационные основы "Народной воли"//Исторические записки. Т. 67. М., 1960. С. 138-141; Волк С. С. Указ. соч. С. 95-96.

65 Фигнер В. Полн. собр. соч.: В 7 т. Т. I. С. 243.

66 Степняк-Кравчинский С. Сочинения. Т. 1. М., 1958. С. 440.

67 Михайловский Н. К. Воспоминания. Берлин, 1906. С. 12-13.

68 Фигнер В. Полн. собр. соч. Т. I. С. 253.

69 См.: Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М., 1978.

70 Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. С. 245;Он же. "Народная воля" перед царским судом. С. 85.

71 ГБЛ, ф. 384 (В. И. Невского), кар. 3, д. 22.

Примечания

1

и подруги их подруг (франц.).

2

М. А. Бестужев утверждал, будто сестре декабриста Торсона, "очень умной девушке, были известны дела Общества" (Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 131). Полина Гебль-Анненкова вспоминала, что примерно за месяц до восстания она узнала о готовящемся заговоре из бесед молодых людей, собиравшихся в доме И. Анненкова, и, услыхав от него самого, что его "наверное, ожидает крепость или Сибирь", поклялась последовать за ним всюду (Воспоминания Полины Анненковой. М., 1929. С. 61).

3

Екатерина Федоровна Муравьева (1771-1848 гг.) - урожденная Колокольцова, жена М. Н. Муравьева, известного писателя и деятеля культуры, мать двух декабристов - Никиты и Александра Муравьевых, Она поддерживала материально не только сыновей, но и их товарищей ни сибирскому изгнанию. После 1826 г. ее дом в Москве стал своеобразным центром связи с сибирской каторгой, сюда стекалась вся информация, часто нелегальная. Здесь можно было узнать о путях и средствах сношения с заключенными, получить утешение или помощь. Подвижничество Е. Ф. Муравьевой высоко ценили современники (см. некролог М. П. Погодина в "Московских ведомостях" (1848. № 51). Подробнее о Е. Ф. Муравьевой см.: Павлюченко Э. А. В добровольном изгнании. М., 1986).

4

Выделенные слова написаны во французском тексте по-русски.

5

Л. Ф. Пантелеев, описывая судьбу ученых русских женщин, замечал, что "счастливее всех была Н.П.Суслова, которая по colloquim'у не только получила права, но и умела приобрести обширную практику, став любимицей своих пациенток" (Пантелеев Л.Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 624-625.

Content

Элеонора Александровна Павлюченко
Женщины в русском освободительном движении

Введение

Глава первая "ОНИ БЛАГОСЛОВИЛИ НАС"

"Самый свободный долг"

"Дай бог хоть им искупить гнусность нашего века"

"Спасибо женщинам"

Глава вторая "ВСЕ ПОШЛО В ПЕРЕБОРКУ"

"Женщина ни в чем не виновата"

"Здесь идут от идеи..."

Глава третья НАДО ЛИ ПЕРЕГИБАТЬ ПАЛКУ?

Вокруг "семейных изгородей"

Теория и практика по Чернышевскому

"Вы такая отличная, Людинька..."

С кого "списана" Вера Павловна?

О "докторах", "братьях", "консервах"

Глава четвертая ПРОТЕСТ И ПЕРЕЛОМ

"Старшие сестры"

"Потребность придти на помощь"

"Идейное дело"

Глава пятая "ФАЛАНГА НОВЫХ ЖЕНЩИН"

"Могут ли девицы, посещать лекции и прилично ли это?"

Диплом или революция?

Глава шестая "ОНИ ЗАВОЕВАЛИ СВОИ ПРАВА"

Женщина имеет право и должна учиться

Первый приступ

Борьба продолжается

Победа: женский университет открыт!

"Прекращай образование!"

Глава седьмая "КРАЙНОСТИ ПОРОЖДАЮТ КРАЙНОСТЬ"

Первые шаги

Одержимость

Источники и литература

Примечания