Доброе дело

К читателям

Да, вот так вот — внезапно, без объявления войны предупреждения, в непривычное время… Но раз говорил про февраль — извольте в феврале и получить.

К сожалению, пока что прода будет следовать раз в неделю, по субботам в привычные уже два ночи по Москве. Ну не получается пока иначе. Однако как только обстоятельства у меня изменятся к лучшему (а они изменятся, куда ж им деваться), перейду к более разумному режиму выкладок.

Приятного чтения!

Ваш автор

Пролог

Осень в этом году, от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать шестом, выдалась необычайно тёплой. Мало того, что бабье лето затянулось аж почти на месяц, да и сейчас, когда до конца октября остаются считанные дни, никакой надобности носить пальто, даже из не сильно толстого сукна и без ватной подкладки, нет. Сырость и дожди, правда, иной раз донимают, но тут уж ничего не поделаешь, осенью без них никак. Мои же дела сейчас во многом на эту осень похожи, но и отличие имеется. Похожи они тем, что являют собой такое же чередование тепла в виде успехов и достижений с сыростью и мокротой в виде неудач, причём тепла, слава Богу, явно больше. Отличие же состоит в том, что если даже за столь тёплой осенью неумолимо наступит зима со всеми её погодными неприятностями, то в своих делах я не только надеюсь, но и всячески стараюсь такой зимы избежать. Насколько оно у меня получается, сразу и не скажешь, но о грустном потом, сейчас всё же хотелось бы рассказать о хорошем.

Ещё летом Военная палата провела испытания предложенного мной единого карабина с откидным штыком и по итогам тех испытаний приняла его на вооружение. Теперь через какое-то время вся армия будет вооружена нашими винтовками, карабинами и револьверами. Да, три четверти выделки новых винтовок и карабинов забрала себе казна, но и заплатила она нам за уступку прав более чем неплохо. Да и та четверть, что осталась нам, это тоже немало, опять же, за нами остаются все револьверы для армии и все карабины под револьверный патрон, что дозволены к покупке за собственный счёт и использованию на войне офицерами и казаками. С этакими раскладами я потихоньку начал подумывать о новом доме, скорее даже о настоящей городской усадьбе, как у отца, но это не на сегодня и не на завтра задача.

Оружейный магазин в Москве тоже приносит постоянный, хотя и не столь большой доход, медленно, но верно растут продажи по выписке в других городах, отец договорился о продаже наших револьверов, карабинов и охотничьих ружей в Пруссии. Пополняется мой карман и доходами с колючей проволоки и сумок с ридикюлями, что тоже меня очень и очень радует, пусть доходы те с оружейными и не сравнить.

В конце лета князь Белозёрский опубликовал в издательстве Смирнова «Слово о полку Игореве». Вышло «Слово» солидной и роскошно оформленной книгой — текст шёл как в оригинальном виде, так и в очень живом и красивом переложении на современный язык, сделанном известным поэтом Засельским, сам же князь написал к тексту толковые и познавательные примечания, а также снабдил издание кратким предисловием с несколько приглушённым изложением обстоятельств открытия замечательного памятника русской словесности. Ничего о тяжких преступлениях, сопутствовавших этому событию, в предисловии, ясное дело, сказано не было, зато нашлось место упоминанию о боярине Алексее Филипповиче Левском, чьи заслуги в открытии «Слова о полку Игореве» князь Белозёрский обозначил как, цитирую, «несомненные и неоценимые». Выход «Слова» в свет ожидаемо произвёл фурор среди читающей публики, восторженные отзывы в газетах не утихают до сих пор.

В вышедшем на прошлой седмице октябрьском нумере «Военного вестника» напечатали написанную мною по поручению генерала Бервальда статью о национальной безопасности. Времени прошло всего ничего, для какого-то отклика ещё рано, так что ещё посмотрим. Тем не менее, по одному экземпляру «Слова» и «Военного вестника» со своей статьёй я отнёс во Вторую Московскую мужскую гимназию, которую когда-то заканчивал, и подарил гимназической библиотеке. Директор в гимназии теперь новый, но успехами выпускника проникся, приняв подношение с положенною благодарностью, учитель русской словесности Кирилл Матвеевич, когда-то пенявший мне за здоровый прагматизм в моём выпускном сочинении, [1] тоже обрадовался достижениям бывшего ученика и аж рассыпался в признательных оборотах. Ну это он пока не прочитал мою статью, хе-хе, уж там-то того прагматизма куда как больше…

Вдохновившись добрыми словами князя Белозёрского, я обратился-таки и к изящной словесности, записав свои воспоминания и впечатления о Парголовской битве и некоторых событиях, ей предшествовавших и за ней последовавших. Да, война кончилась уже больше двух лет как, но, надеюсь, какой-то интерес они вызовут. Сказки, что рассказывал Татьянке и Оленьке, тоже стал записывать и приводить в более-менее читаемое состояние, но тут ещё работы хватит. Понятно, что сказки эти издавать буду под псевдонимом, а вот военные записки выйдут под моим собственным именем, тут мне стесняться нечего и некого.

Дома у меня всё прекрасно, мы с Варенькой продолжаем ощущать себя молодожёнами, хотя уже полтора года женаты. Может, это ещё и потому, что детей нам Господь пока не дал, но, на мой взгляд, Варварушке можно с этим и подождать — вслух я тут такое, конечно, не скажу, не поймут, однако мне кажется, в её восемнадцать лет оно ещё рановато, да и в ближайшие годик-другой тоже. Во всяком случае, Анна, жена моего старшего брата Василия, их первенца, дочку Катеньку, понесла в девятнадцать.

Младший мой брат Митька выпустился из кадетских рот подпоручиком в Стремянной Гренадёрский полк, и через пять месяцев сможет подать начальству прошение о дозволении жениться. Да-да, на Лизоньке Арсеньевой, племяннице полковника Хлебовича из Военной палаты — там у них всё серьёзно и идёт именно к тому.

Сестрёнку мою Татьянку мы в начале сентября выдали замуж за царевича Леонида, младшего брата царя нашего государя Фёдора Васильевича. Интрига, некоторое время державшая в напряжении моих родных, завершилась закономерно и благополучно. Ясное дело, всё московское (и не только московское) боярство нам отчаянно завидует, находя слабое утешение в домыслах и пересудах о размере приданого, что Левские дали за Татьяной Филипповной. Кое-что из тех пересудов до моего уха дошло, так что со всею прямотою могу сказать: врут. На сколько рублей то приданое потянуло, не скажу, даже не уговаривайте, но куда меньше, чем вам нашепчут в любом боярском доме. Всё же не следует забывать, что место Леонида Васильевича в очереди на престолонаследие и сейчас-то пятое, а если Господь даст царю ещё сыновей, то Леонид даже и дальше от возможности сесть на русский трон отодвинется, соответственно и требования к приданому, с коим прилично войти в царскую семью именно с браком самого младшего из царских братьев, не столь высоки, как оно могло бы быть в ином случае. Но не поскупились, это да, не последние мы, чай, среди бояр, ох и не последние…

Свадьбу, пусть она и была царевичева, гуляли по царскому чину — три дня. Гуляли душевно, радости и веселья с избытком хватило всем приглашённым, но без эпического размаха с увеселениями для всех желающих, не тот всё-таки уровень. Впрочем, самим молодым оно было без разницы: царевич Леонид с царевной Татьяной и в первый-то день торжеств выглядели по-настоящему счастливыми, а во второй и третий дни — ещё и донельзя довольными. В общем, новая семья родилась в счастье и радости, пусть и дальше живёт в них же.

Однако же у любого события, пусть и самого приятного, могут оказаться последствия, каковые к приятным не отнесёшь. Оленька, моя названая сестрица, успела по-настоящему подружиться с Татьянкой, и теперь, когда сестра и подруга покинула дом, осталась, можно сказать, одна. С Анной, супругой Василия, у Оленьки доверительных отношений не сложилось, Катеньке, дочери Василия и Анны, и двух годиков от роду нет, так что Оленьке сейчас особо не позавидуешь. Кое-какие мыслишки, как это поправить, у меня имелись, но пока до их претворения в жизнь дело не дошло…

— Алёша, — Варя вернула меня от воспоминаний и размышлений к текущей действительности, — я собираться начинаю.

— Хорошо, любимая, — я напутствовал супругу поцелуем, — давай.

— Ты тоже сильно не засиживайся, — Варенька вернула мне поцелуй.

Ну засиживаться я вроде и не планировал, но где-то почти час у меня ещё есть. Тут можно было бы и о диссертации моей пару слов вставить, но я же говорил уже, что о грустном позже, и потому пока промолчу, займусь лучше чем другим, а то что-то предался воспоминаниям, прямо как старик какой…

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 1. Чайные церемонии

Если я правильно понял, с наведением на себя ну просто неземной красоты и упаковкой своего соблазнительного тела вот прямо-таки в умопомрачительное платье моя драгоценная супруга почти управилась. Что ж, значит, и мне пора облачаться в одеяния, достойные того, чтобы явиться в них пред светлы очи царевича Леонида Васильевича и царевны Татьяны Филипповны. И пусть речь идёт о моём деловом компаньоне и добром приятеле, а также о моей же младшей сестрёнке, от необходимости иметь приличествующий столь замечательному случаю и моему положению внешний вид меня это не избавляет. О чём это я? Да вот, получили мы с Варенькой приглашение к царевичу Леониду на вечерний чай.

Выездом я пока так и не обзавёлся, но просить у отца карету тоже не стал. Въезжать в Кремль в повозке, как и верхом, дозволяется только по служебной надобности и, сами понимаете, не всем, обычным же посетителям, пусть и гостям кремлёвских жителей, положено входить в Кремль пешком, так что от меня не убудет проехаться до Красной площади и на извозчике. Кстати, из всей родни по линии молодой супруги царевич пригласил только нас с Варварой, и это волей-неволей наводило на мысль, что одним лишь чаем дело не обойдётся, и царевичу от меня что-то понадобилось. Что ж, вот заодно и посмотрим…

Получать удовольствие от визита к Леониду я начал, до царевича даже ещё не дойдя — уж больно погрел мне душу вид караульных у Спасских ворот Кремля, стоявших с новенькими винтовками Левского образца одна тысяча восемьсот двадцать шестого года. А когда старший урядник, разглядев мой «георгий», скомандовал «на караул», я не отказал себе в удовольствии пройти мимо солдат строевым шагом, слегка испугав не ожидавшего такого оборота Вареньку. Ума ограничиться несколькими шагами у меня хватило, так что тащить за собой супругу, все ещё державшую меня под руку, не пришлось. А уже до Красных Палат, где жил царевич, мы дошли чинно и благопристойно, без происшествий, даже таких приятных.

Пусть мы с Леонидом и приятельствовали, домой к нему я попал впервые, и потому простил себе и Варварушке то любопытство, с коим мы осматривались в новом для обоих месте. Должен сказать, дом, что занимал младший из царских братьев в весьма хитро и замысловато выстроенной кучке живописных зданий, именовавшихся Красными Палатами, оказался едва ли не меньше моего собственного, однако же благодаря гению зодчего внутри смотрелся большим и просторным. Да, жаль, что сейчас так строить уже не умеют…

Едва о нас доложили и радушные хозяева вышли в приёмную встречать дорогих гостей, мои подозрения о некой скрытой пока что подоплёке приглашения только усилились — уж больно по-деловому выглядел царевич, особенно рядом со своей молодой женой, аж лучившейся счастьем. Впрочем, пока произносились приветственные слова, Леонид пару раз глянул на Татьянку со столь отчётливо видимым желанием, что сестрёнка моя, не иначе, ощущала его взгляды кожей. Да и ладно, дело-то молодое, мы с Варенькой всё понимали — сами от такого недалеко ушли.

Чаепитие удалось, так уж удалось, это да… Нам с Леонидом подавали крепкий и густой чёрный чай, Вареньке и Татьянке — заваренный то ли с цветами, то ли с ягодами, я так и не опознал, с чем именно, но витавшие над столом ароматы слегка кружили голову, для разнообразия нашлось на столе место яблочному, брусничному и клюквенному взвару. Под стать напиткам радовало тело с душой и сладкое — пряники медовые, имбирные, ореховые, шоколадные и с начинкою, пироги с яблоками и вишней, а также новомоднейшие французские пирожные с глазурью и кремом, в каковых я опознал памятные по прошлой жизни эклеры, только куда как более вкусные.

Кое-как выбравшись из-за стола, мы разделились. Татьянка утащила Варварушку к себе в покои, мы же с Леонидом перебрались к нему в кабинет, куда царевич велел подать кое-чего покрепче чаю и соответствующие закуски.

— Как твоя диссертация? — поинтересовался царевич, когда мы лихо махнули по чарочке клюквенной настойки, закусив ветчиной.

— Да что ей сделается, к Рождеству надеюсь защитить, — некоторую настороженность, появившуюся у меня при словах Леонида, я постарался скрыть за напускной беззаботностью.

С чего я насторожился? Ну как, раз уж царевич спросил про диссертацию, то планы, что он имеет на меня, скорее всего могут вызвать какие-то осложнения с нею, потому хотя бы, что их осуществление отнимет у меня время. Ладно, сейчас всё и узнаю…

— Ты, Алексей, прости, я понимаю, для тебя диссертация очень важна, — не особо уверенно начал царевич, — но у меня тут такое затруднение… Только тебя и могу попросить. Если не ко времени, скажи, буду что-то ещё придумывать.

Да-да. Я прямо так и поверил, будет Леонид что-то придумывать, конечно. Но неуклюжая вежливость, с которой царевич обставил своё пока ещё не высказанное пожелание, порадовала — не окончательно, стало быть, проникся мой приятель собственным величием.

— Я тебя слушаю, — просто сказал я.

— Ты про убийство отставного палатного советника Гурова слышал? — спросил царевич.

— Только то, что в газетах было, — ответил я.

Кстати, с газетами выходило как-то странно. Палатный советник — чин шестой стати, равный армейскому полковнику, и чиновников такого уровня, пусть и отставных, в Москве убивают, знаете ли, не особо часто, на моей памяти так вообще первый раз. Тем не менее, газеты писали о деле до крайности немногословно — «Московский вестник» сначала сообщил о смерти при невыясненных обстоятельствах, а затем коротко уведомил читателей о том, что Гуров был отравлен, и что взят под стражу подозреваемый, имя которого до суда названо не будет. То же самое было и в «Русских ведомостях», но там напечатали ещё и некролог, где говорилось, что служил Захар Модестович Гуров в Палате казённых имуществ на должности товарища [1] заведующего земельным отделом, что служба его была отмечена орденами Михаила Архангела четвёртой и третьей степеней, а также золотою Николаевскою медалью и неоднократным выражением царского благоволения с записью в послужной ведомости, что о гибели Гурова безутешно скорбят вдова, двое сыновей, дочь, внуки и племянники, количество коих не называлось, а также сестра. Такая несвойственная газетчикам скромность в освещении нерядового для Москвы события наводила на разные мысли, но от Леонида, похоже, я сейчас узнаю больше.

— Когда брат определил меня в Стремянной Сапёрный батальон, наставником моим назначили инженер-майора Погорелова, — похоже, начать Леонид решил издалека. — Испытание на чин инженер-подпоручика я проходил на общих основаниях, и безмерно благодарен Матвею Николаевичу за науку.

Что Леонид в свои невеликие года и правда настоящий военный инженер, а не просто мундир носит, я давно знал, но так, без особых подробностей. Однако послушаю дальше…

— Два года назад инженер-полковник Погорелов вышел в отставку и получил место профессора общей архитектуры в Царской Академии живописи, ваяния и зодчества, — продолжил царевич и показал глазами на стол — давай, мол, ещё по одной.

Снова выпили, снова закусили, на сей раз сложив себе что-то вроде бутербродов, но без хлеба, только из ветчины и сыра.

— А на днях пришёл ко мне, — сказал Леонид. Ага, вот он и переход к делу, если я правильно понимаю. — Губные взяли его сына по подозрению в отравлении Гурова.

Так, ну тут всё ясно. Человек не верит в виновность сына, и в поисках справедливости обратился к бывшему подчинённому, да ещё и обязанному ему ученику. Очень, заметим, непростому ученику…

— А какое отношение сын Погорелова имеет к Гурову? — взялся я прояснять главное.

— Матвей Николаевич женат на сестре Гурова Анне Модестовне, — ответил Леонид. — Стало быть, Гурову его сын племянник.

— И что ты от меня хочешь? — прямо спросил я.

— Узнать, точно ли Погорелов-младший виновен или нет, у тебя, конечно, сразу не получится, — интересно, царевич и правда так думает или пытается, взять меня, как говорили в моей прошлой жизни, «на слабо»? — Но ты хотя бы сможешь оценить, насколько правдоподобны подозрения губных. А если ты вместе с губными разберёшься в этом деле, я буду тебе очень и очень признателен.

— Леонид, позволь напомнить, что губные не любят, когда посторонние суют нос в розыск, — разочарованно выдал я. — Очень не любят. Или уговоришь государя дать приставу такое же поручение, как в прошлый раз Крамницу? [2]

— Нет, — Леонид хитро улыбнулся, — всё куда проще. Дело ведёт старший губной пристав Шаболдин из Елоховской губной управы. Помнится, ты говорил, что накоротке с ним.

Да, с памятью у царевича полный порядок. Я вот сейчас не сразу и вспомнил, когда это я такое ему говорил…

— Так что к брату обращаться я не стану, — продолжал царевич. — И сразу, чтобы неясностей не было — мне нужно лишь знать, виновен сын Матвея Николаевича или нет. И если виновен, я хочу быть в том уверенным. А если нет — помогать приставу искать настоящего отравителя или как, решай сам.

М-да, родство с царём нашим Фёдором Васильевичем никуда не денешь, и мой приятель, подобно своему царственному брату, как бы поставил меня перед выбором, в действительности никакого выбора мне не оставляя. Потому что самый верный, а точнее, единственно верный способ доказать невиновность младшего Погорелова — это найти того, кто виновен на самом деле. Здесь научной криминалистикой пока даже не пахнет, и по наличию или отсутствию отпечатков пальцев или иным следам установить невиновность подозреваемого не выйдет, только поймать виновного и никак иначе.

С другой-то стороны, а что такого? Вон, поиски мужа Лиды и его убийцы разве мешали мне в моих оружейных делах? [3] Да и после недавнего дела с Ташлиным что-то не ощущалось того удовлетворения, как это было при поимке Бессонова [4] и даже при несколько неожиданном для меня завершении запутанной истории с Бабуровым и прочими. А тут… А тут, похоже, будет интересно. Прислушавшись к своим чувствам и мыслям, я в мыслях же улыбнулся. Да, предвидение подсказывает, что будет интересно. Что же, раз так, то…

— Хорошо, Леонид, я согласен, — ответ я высказал подчёркнуто просто.

— Спасибо, Алексей, — царевич протянул мне руку, получив в ответ то же самое. — Считай, что я твой должник, — добавил он после нашего рукопожатия. — Только… — тут как-то уж особенно хитро улыбнулся, — ты иди к Шаболдину послезавтра.

— Что так? — заинтересовался я.

— Завтра исполняется пятнадцать лет его беспорочной службы в губной страже и губном сыске, — пояснил Леонид. — Указ о пожаловании Шаболдину ордена Михаила Архангела четвёртой степени уже подписан и должным образом в исполнение запущен, так что завтра приставу орден и вручат, так что ему, надо полагать, не до тебя будет и не до службы. А вот послезавтра как раз самое времечко.

Хм, надо же, как удачно для Бориса Григорьевича всё тут сложилось… Завтра он, стало быть, отметит у себя в управе своё кавалерство, а послезавтра я его порадую заинтересованностью царевича в деле, заодно и поздравлю.

— Хорошо, Леонид, послезавтра в Елоховскую губную управу и загляну, — согласился я.

— Да, и правда, хорошо, — поддержал меня Леонид. — Матвею Николаевичу после той выходки Гурова и без того родство с ним не в радость пошло, а теперь ещё и сына в отравлении подозревают…

— А что за выходка? — слова царевича мне не понравились. Похоже, у дела есть какое-то двойное дно, о котором я не знаю. Это что же, приятель мне так вот по-свойски подложил свинью?!

— Да женился Гуров уж больно неудачно, — поморщился Леонид.

— Рассказывай, — потребовал я. Да, с моей стороны так вести себя было известной наглостью, но Леонид тоже хорош — мог бы и сразу сказать, что там за сложности.

— Гуров мог бы прослужить ещё несколько лет и в отставку выйти третьим государевым советником, — с кисловатым выражением лица начал царевич, — но овдовел и женился второй раз… на актрисе, — тут Леонид не удержался и откровенным образом скривился. Да уж, женитьба и правда неудачная.

— Ангелина Красавина, — всё с тем же слегка перекошенным лицом назвал Леонид имя второй жены Гурова. — На московской сцене блистала.

Имя показалось мне знакомым. Ну точно, матушка моя, поругивая игру актрис после очередного похода в театр, ворчливо приговаривала, что Красавина сыграла бы лучше. Я помнится, как-то поинтересовался у неё, кто такая эта Красавина, но боярыня Левская сказала лишь, что была раньше такая актриса, а от изложения подробностей уклонилась.

— Дело тогда до брата моего дошло, — продолжал царевич. — Он брак Гурова хотя и признал, но не одобрил, вот и пришлось тому в отставку выйти.

Это да. Актриса, она, конечно, не танцовщица и уж тем более не циркачка, но для дворянина и занимающего столь ответственное место чиновника партия, скажем мягко, не приветствуемая. Впрочем, вряд ли палатный советник этого не понимал, уж наверняка и последствия такого брака тоже представлять себе был должен, однако выбор свой сделал не в пользу службы.

— Матвей Николаевич, как Гуров на той Красавиной женился, общение с ним прекратил, — не унимался Леонид, — но супруге своей встречаться с братом не препятствовал. Сына, правда, к дяде отпускал не всегда, но в этот раз, так уж некстати вышло, отпустил.

Ага, а тот дядю и отравил. Или не отравил? Ладно, это мы с Борисом Григорьевичем выясним. Но Леонид меня огорчил, честное слово, огорчил… Он же с двенадцати лет на военной службе, уж излагать обстановку чётко и ясно его должны были научить, а тут растянул, понимаешь… Или не растянул? Сперва дождался моего согласия и лишь потом выдал то, что могло бы меня от дела отвратить? Честно говоря, верить в этакое коварство не особо хотелось — я-то Леонида знал совсем иным, влюблённым в мою сестру и проявившим в достижении соединения с нею как изрядную настойчивость, так и похвальную осмотрительность. А такой способ уговорить меня в прошлой моей жизни назвали бы профессиональной деформацией — всё-таки, живя в царской семье, Леонид поневоле должен был пропитаться духом придворных интриг и хитроумных политических комбинаций. Ладно, переживу. В конце концов, я Леонида за язык не тянул называть себя моим должником, а иметь в должниках аж целого царевича — это, знаете ли… Предвидение уже успело шепнуть, что долг свой царевич выплатит уже скоро и выплатит с щедростью. Вот и хорошо.

Мы с Леонидом выпили ещё по чарке и я решил, что с нас хватит.

— Как думаешь, царевна Татьянка с боярыней Варенькой там без нас не соскучились? — спросил я.

— Царевна Татьянка? — хохотнул Леонид. — Хорошо сказано, надо запомнить! А вот пойдём и проверим!

Судя по довольным личикам названных царевны и боярыни, они совсем не скучали, наверняка и у них нашлось, о чём поговорить, и уж точно их беседа была не такой деловой и обязывающей, как у нас с царевичем.

Вернувшись за стол, мы выпили горячего сбитня с лимоном, что в рассуждении нашего с Варенькой скорого выхода под начавшийся дождь смотрелось делом весьма предусмотрительным, а там пришло время и прощаться. Я заверил хозяев, что уже вскоре и мы пригласим их на столь же приятное застолье, получив в ответ высказанную и Леонидом, и Татьянкой надежду на скорую встречу, и мы с супругой, тяжко вздохнув, вышли в мокрую темноту. Леонид отрядил слугу с огромным зонтом сопроводить нас до кремлёвских ворот, там мне относительно быстро удалось поймать извозчика, и, отпустив нашего сопровождающего да одарив его серебряным полтинником, мы отправились домой.

[1] Заместителя (устар.)

[2] См. роман «Хитрая затея»

[3] См. роман «Семейные тайны»

[4] См. роман «Царская служба»

Глава 2. Работа над ошибками

Пока Борис Григорьевич получал честно заслуженный орден и отмечал в кругу сослуживцев столь знаменательное в своей жизни событие, я, дабы не терять зря времени со своими учебно-научными делами, отправился в университет.

— Чем порадуете, Михаил Адрианович? — поинтересовался я у профессора Маевского после взаимных приветствий.

— Порадую, Алексей Филиппович, порадую, — с хитроватой улыбкой ответствовал профессор, явно пребывая в благостном состоянии духа. — В будущий четверг состоится заседание учёного совета, где будет рассмотрен вопрос о вашей диссертации. Как я понимаю, сама диссертация у вас в целом готова?

— Осталось переписать набело, — подтвердил я.

— Не затягивайте с этим, Алексей Филиппович, — посоветовал Маевский. — Я буду просить учёный совет назначить день публичной защиты вашей диссертации. Тем более, год со дня принятия тезисов учёным советом уже прошёл, практическая основа вашего труда сомнений у совета не вызвала и получила его одобрение, пора теперь завершать дело к общему удовлетворению. Должен вам сказать, — профессор доверительно понизил голос, — Мюнхенский Людвиго-Максимилиановский университет заслуженно считается лучшим в мире по преподаванию артефакторики, и мои коллеги с радостью ухватились за возможность хотя бы как-то превзойти в том вашу альма-матер.

— Что же, Михаил Адрианович, примите мою искреннюю благодарность за помощь и участие, сегодня же отдам диссертацию в переписку, — слова профессора я понял как намёк на будущую успешную защиту. — Кстати, как успехи у Ивана Лапина?

Да, Ваня теперь учится в университете, убедил я его, что без системного высшего образования выше мастера он не поднимется, а парень уже вошёл во вкус, быть хоть каким-то, да начальством ему понравилось. Понятно, сейчас, оставив на время учёбы место мастера на нашем Александровском заводе, он слегка просел в доходах, но именно что слегка — я ему устроил покупку некоторого количества паёв и подсказал, какие прикупить казённые ценные бумаги, так что не так уж ему сейчас и трудно. Он, кстати, успел уже жениться и молодые супруги сейчас ждали ребёнка, а тут ещё переезд в Москву и наём жилья по ценам повыше, чем в Александрове… Но ничего, Ваня молодец, не ропщет, гранит науки грызёт с должным старанием и видимыми успехами. Вот и Маевский его похвалил, что тоже меня порадовало — не ошибся я в Лапине, стало быть…

Вообще, университет я покинул в прекраснейшем расположении духа, однако же по пути домой оно, по мере осмысления истинного положения дел, связанных с моими учебными и научными затеями, постоянно ухудшалось, и дома я предался размышлениям, уже далеко не столь благостным. Да, анализировать причины своих неудач — дело, безусловно, необходимое, а если анализ проведён правильно, то ещё и полезное, но при всём при том столь же безусловно и неприятное. Тем не менее, заниматься пришлось именно этим — разбираться, почему провалилась моя затея с созданием системы обучения артефакторов.

На первый взгляд, вроде бы никакого провала не наблюдалось, более того, имелись явные и неоспоримые успехи — профессор Маевский, а чуть позже и профессор Долотов успешно обучили по моей методе каждый почти по полтора десятка человек, из двадцати семи обученных у двадцати шести поднялся по итогам испытания разряд одарённости, а у единственного оставшегося и без того разряд был третьим, то есть для простого артефактора очень даже высоким. Господа профессора дали самые благоприятные отзывы для учёного совета, про почти решённый вопрос с допуском диссертации к публичной защите Маевский мне уже сказал, и как я понял, если не произойдёт чего-то совсем уж из ряда вон выходящего, то защита будет успешной. Но, увы, всё это смотрелось не более чем утешительным призом, потому что с коммерческой стороны дела обстояли, мягко говоря, неудовлетворительно.

Самое поганое — не удавалось набирать сколько-нибудь значительное количество учеников. За неполные три месяца кое-как нашли четырнадцать человек Маевскому и тринадцать Долотову, и то можно было считать выдающейся удачей. Почему так? А как иначе-то, если реклама тут не работает?! Как, спросите, не работает, почему не работает? Да потому что аудитория вроде как и есть, но нет никаких способов массированного на неё воздействия. Можно, разумеется, давать объявления в газеты, но те люди, которые приходили ко мне учиться, газет почти не читают. Газеты у нас средством массовой (именно массовой!) информации не являются, постоянно их читает исключительно образованная публика, да и то не вся. Расклеивать объявления? А где, скажите на милость? В жилых кварталах, где преобладают доходные дома для небогатых жильцов? Можно, конечно, но кто, опять же, будет их читать? С утра всем не до того, на работу спешат, а вечерами, возвращаясь по домам, еле переставляют ноги, мечтая поесть да поскорее завалиться спать… Ну да, выходные ещё есть с праздниками, но что-то мне кажется, что и по выходным дням тамошним обитателям будет не до чтения бумажек на стенах, а по праздникам так уж точно.

Добавим ко всему сказанному и универсальную отмазку политических неудачников из моей прошлой жизни — народ, мол, не тот. Ну уж какой есть, знаете ли, другого не имеем… В сознании здешних простых людей образование — дело сугубо казённое. Нет, частные учебные заведения имеются и у нас, но они существуют отдельно от простого народа. Сами же понимаете, обычному мещанину, что просто с народной школой за плечами, что ещё и со вторым-третьим разрядом одарённости, учиться танцам или фехтованию никакой надобности нет. А казённые учебные заведения подавляющему большинству народа знакомы исключительно в виде народных школ, плюс ещё гимназий, куда выходцу из простонародья попасть пусть и сложно, но в принципе возможно, как это было с Ваней Лапиным, да университетов. Теперь вот ещё ремесленные училища начинают открывать. Да, есть наряду с казёнными и церковные учебные заведения, но они по большей части кадры для самой церкви и готовят, а по меньшей обучают девиц из простого народа грамоте, счёту, домоводству и уходу за больными.

Это у нас то, что касается факторов, так сказать, объективных, существующих и действующих вне зависимости от моего к ним отношения. Но если бы всё ими одними ограничивалось… Ведь никуда не девался и фактор субъективный — моя собственная оценка перспектив этой хитрой затеи. Тут следовало признать, что с оценкой этой я, мягко говоря, изрядно ошибся, а если говорить без околичностей, то попросту сел в лужу. С полной очевидностью я теперь понимал, что мои прежние несомненные успехи в прогрессорстве вскружили мне голову, что и привело к столь неудачной посадке — я и собственные-то возможности переоценил, а уж условия для их применения оценил совершенно неправильно.

Из всего перечисленного с крайне неприятной, но от того не менее логичной неумолимостью следовало, что моя затея имеет, конечно, блестящие перспективы, вот только доживу ли я до их осуществления или нет, остаётся неизвестным. В будущем же, более-менее обозримом, я пока что видел два выхода из положения, в которое я столь неосмотрительно забрался, и оба они никак меня не устраивали.

Первый выход, самый простой, состоял в том, чтобы диссертацию всё-таки защитить, а учебный проект по-тихому свернуть и как бы забыть. И какая тогда будет истинная цена той диссертации, если придётся похоронить саму её основу?

Выход второй, столь сильного отторжения у меня не вызывавший, всё равно оставался не особо желательным. Можно было обучать артефакторов по заказам заинтересованных предприятий, число коих постепенно расширять, используя как прямое обращение к потенциальным заказчикам, так и свои собственные потихонечку нарабатываемые связи. Вот только и по этому пути мне идти ну никак не хотелось. Мало того, что с этаким образом действий я превратился бы в обычного наёмного специалиста, что считал для себя невместным, так ещё и заказы эти частыми быть не обещали, а потому много я на них не заработаю.

Кстати, редкость таких заказов заранее обусловлена и ещё одной причиной. Что именно выпускает оружейное паевое товарищество боярина Левского и сыновей? Правильно, оружие. Соответственно, и меня среди промышленников воспринимать будут именно как специалиста по артефактам, применяемым в выделке оружия. Объяснять, что моя система универсальна и подходит для обучения артефакторов в любом производстве, придётся каждому потенциальному заказчику отдельно, и не факт, что оно у меня со всеми ними получится. Со стандартизацией и унификацией здесь всё очень и очень плохо, а ещё хуже, что все к этому привыкли, потому что так оно было всегда и везде. Нет, постепенно система стандартов складывается, где сама по себе, а где и усилиями производителей. Вот у нас, например, один и тот же патрон идёт под револьвер, который в нормальном размере, и под скорострельный карабин. Да и до того патроны к старым ружьям и штуцерам выпускались вполне себе стандартные. Но с патронами понятно, это всё-таки массовое производство расходных материалов, тут свои условия диктует количество потребной продукции. Но ведь и артефакты для промышленности можно и нужно делать как можно более универсальными и взаимозаменяемыми, вводя при этом на них чётко определённые стандарты. Тогда, помимо всего прочего, артефакты сильно упадут в стоимости, за счёт чего и вытеснят с рынка мелкосерийную продукцию. Тут ведь что ещё важно? Правильно, кто первым такую массовую выделку промышленных артефактов начнёт, на того, скорее всего, и будут ориентироваться при введении стандартов. Более того, и моя система обучения артефакторов при таком раскладе станет естественной, востребованной и я бы даже сказал, что безальтернативной.

Да уж, перспективочку я себе нарисовал — аж дух захватило. Оставалось ещё понять, как бы всё это осуществить, и прикинуть, с чего бы именно тут начать. Пусть уже завтра я пойду к Шаболдину с просьбой царевича Леонида и начну заниматься делом об отравлении Гурова, понять, как выбраться из незавидного положения с учебными делами, надо уже сейчас, чтобы как только у меня появится свободное от розыска время, сразу и взяться за дело.

Прежде всего следовало определить цели. Именно цели, во множественном числе, выделять тут что-то одно смысла не имело, ибо все мои трудности и задачи так или иначе тесно связаны друг с другом. С определением этим я справился, затратив две чашки густого горячего шоколада и три крепкого чаю. Итак, цели свои я видел следующим образом:

В первую очередь мне следовало сохранить свою систему обучения артефакторов, чтобы при наступлении благоприятных условий можно было её вернуть к жизни и запустить снова. Зря, что ли, придумывал, зря мучился с отработкой?! Да и диссертация у меня на этой самой системе основана… И что, бросить всё и забыть? Не дождётесь!

Вторым нумером шла необходимость патентования этой системы, чтобы все, кто пожелает ею воспользоваться, пока к ней не вернусь я сам, мне за это самое использование платили. Я, знаете, изобретатель и заводчик не из последних, и потому непреклонно убеждён в том, что мои придумки должны приносить мне деньги.

И третьей по счёту я поставил стандартизацию промышленных артефактов как основу для придания своей системе обучения постоянной востребованности.

На том, однако, мой титанический ум не успокоился, и я принялся прикидывать, что и как можно и нужно сделать для достижения поставленных целей. Почти сразу выяснилось, что по степени понимания мною путей своего решения задачи выстроились в обратном порядке. Да, проще всего оказалось со стандартизацией. Проще придумать, я имею в виду, а не проще сделать. Подумаешь, всего-то навсего начать выпускать стандартизованные артефакты в товарных количествах самостоятельно! Ну ерунда же — собрать и систематизировать сведения о нынешнем состоянии дел в данной области, разработать продуманный набор необходимых к изготовлению и наполнению артефактов, набрать и обучить работников, закупить необходимое оборудование и материалы, наладить устойчивый сбыт готовой продукции… Сарказм, если кто ещё не понял. А уж стоило представить, сколько на это нужно денег, так и сарказм сам собой улетучивался, оставался только скрежет зубовный. Зато громкий, да.

С патентованием дело обстояло как бы и не ещё хуже, потому как от меня лично тут почти ничего не зависело. Ещё летом я обратился к известному в Москве присяжному поверенному Веснянскому, и уже который месяц законники-крючкотворы из его конторы корпели над безупречным с правовой точки зрения обоснованием моих хотелок. Работу их я оплачивал по весьма и весьма скромным расценкам, гонорар же Веснянскому должен был выплатить по итогам. Столь выгодные для себя условия я смог выторговать потому лишь, что сей матёрый зубр-правовед сразу без обиняков заявил мне, что сам в успех поставленной задачи не верит, но готов за неё взяться исключительно в рассуждении профессионального интереса и натаскивания своих служащих. Что ж, столь ответственное отношение к делу и такую безукоризненную честность со своим нанимателем я мог только приветствовать, и уже решил для себя, что при случае обязательно привлеку Владислава Аристарховича и к другим своим делам, ежели мне потребуются в них такого рода услуги.

А вот каких-то действенных мер сохранения самой системы обучения артефакторов я просто не видел. Нет, сам я хоть сейчас, хоть через год, хоть ещё через какой срок, если я до его конца доживу, смогу в любой момент провести учебные занятия на должном уровне, это неоспоримо. В том, что такие занятия смогут при необходимости провести господа профессора Маевский и Долотов, я тоже ни минуты не сомневался. А кроме нас троих, больше-то и некому! Ладно, есть ещё Ваня Лапин, но до полноценного преподавателя ему пока далековато, хотя ассистент он очень толковый. Но, простите, три с половиной специалиста — это не система, а так, не пойми что… Да, есть теоретическая основа, есть методика обучения, есть какой-никакой опыт её применения. Есть. А системы, которая могла бы работать с примерно одинаковым успехом вне зависимости от того, кто именно обучением занимается, нет. Смешно, не находите? Заботиться о сохранении системы, которой как таковой и не существует… А вот мне не до смеха, мне думать надо.

Думал я долго, отвлекаясь, ясное дело, то на обед, то на близкое общение с любимой супругой, то ещё на что-то более приятное. Решение пришло ближе к ночи и сначала не особо мне и понравилось. Но чем больше я над ним размышлял, тем сильнее склонялся к его принятию, и в конце концов сам себя уговорил.

Что, говорите, образование у нас в народном сознании дело казённое? И почему бы мне тогда именно казне свою систему и не передать? Даже если сам Веснянский считает, что с патентованием учебной методики ничего не выйдет, это же не означает, что казна мне за неё не заплатит, уж подготовку-то методических пособий для самих преподавателей оплатит точно. Опять же, самому мне обучать своих работников по моей же методе никто вообще не запретит. Что же, оставалось лишь придумать, как бы провернуть такое дело с наибольшей для себя пользой. А это, похоже, окажется далеко не самой сложной задачей — уж больно вовремя и к месту признал себя моим должником его царское высочество царевич Леонид Васильевич…

Глава 3. Новое дело и вечный мотив

— Доброго дня, Борис Григорьевич! Примите мои самые искренние поздравления с заслуженной наградой!

В Елоховскую губную управу я заявился, конечно, не с самого утра, но и не сильно припозднившись. Выглядел Борис Григорьевич, как и положено в его нынешнем состоянии, довольным жизнью и собой, а орден, алевший на груди, придавал моему давнему знакомому этакую праздничную нарядность.

— О! Алексей Филиппович! И вам доброго дня! Благодарю за поздравления, уж от кого бы ещё, а от вас получить их особенно приятно! Прошу подождать совсем недолго, сей же час распоряжусь подать чаю! — приходу моему старший губной пристав Шаболдин явственным образом обрадовался.

Да я, сказать по чести, и сам был рад его видеть. Нельзя, конечно, утверждать, будто мы с Борисом Григорьевичем прямо так уж давно не общались, но и припомнить, когда я видел пристава последний раз, у меня сейчас получалось с трудом. Да, точно, незадолго до Татьянкиного замужества встретились в отцовском доме, Шаболдин приходил к отцу за какой-то надобностью, как раз когда мы с Варенькой тоже были там.

Подали чаю да большое блюдо, на коем громоздилась целая гора маленьких булочек с имбирём и корицею, и под такое угощение мы со свежим кавалером некоторое время отдавали должную дань правилам вежливости, задавая вопросы и получая ответы о здоровье родных, о делах общих знакомых и прочих столь же, в общем-то, бесполезных сведениях.

— А откуда, Алексей Филиппович, вы о моих новостях узнали? — как бы между делом спросил пристав. Ну да, неистребимая профессиональная привычка сработала, не иначе.

— Зять сказал, — так же как бы невзначай ответил я. Ещё и улыбку самую невинную постарался изобразить — мол, оно само так вышло, я вроде как и ни при чём.

— Вот как, — подобрался Шаболдин. — И в чём состоит интерес его высочества?

— Ну, Борис Григорьевич, где, кем и когда служил Матвей Николаевич Погорелов, вы же наверняка уже знаете, — с лёгкой укоризной сказал я.

— Попросил за сына, стало быть, — вопроса в голосе пристава не было, но по тону, каковым Шаболдин это сказал, я так и не понял его отношения к этакому повороту. Однако же особого удивления Борис Григорьевич тоже не выказал, не иначе, и правда предполагал, что старший Погорелов может обратиться к своему бывшему подчинённому. Нет, что ни говори, а иметь дело с Шаболдиным — одно удовольствие.

— Я при их разговоре не присутствовал, — ни подтверждать, ни опровергать предположение пристава я не стал. — Однако Леонид Васильевич недвусмысленным образом довёл до меня своё желание быть точно уверенным в виновности младшего Погорелова, ежели он и вправду виновен, либо убедиться в его невиновности, ежели таковая будет установлена.

Шаболдин шумно вздохнул, как мне показалось с облегчением. Хм, а ведь он, похоже, рад, что так оно поворачивается. И с чего бы это?

— Вы, Алексей Филиппович, как с делом ознакомиться желаете? Читать хотите или с моих слов? — спросил он, явно выказывая мне почтение как представителю члена царской семьи. Ну раз так, надо воспользоваться.

— Почитаю позже, — сказал я. — Сейчас мне бы ваши живые впечатления услышать желательно.

— Что же, Алексей Филиппович, извольте, — Шаболдин хлебнул чаю и начал рассказывать.

…Захар Модестович Гуров, пятидесяти трёх лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, отставной палатный советник, родившийся в Москве, проживал в собственном доме нумер одиннадцатый по Старой Басманной улице с женою своею Ангелиною Павловной, урождённой Бруздяк, на московской театральной сцене известною как Ангелина Красавина, двадцати четырёх лет, православного вероисповедания, родившейся в Бресте Литовском, старшим сыном Фёдором Захаровичем, тридцати лет, его супругой Ольгой Кирилловной, урождённой Павельевой, двадцати семи лет, и внуками Модестом восьми лет, Кириллом пяти лет и Анастасией трёх лет. На момент убийства в доме гостили родственники — сестра Гурова Анна Модестовна Погорелова, сорока двух лет, супруга профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Матвея Николаевича Погорелова, и её дети — Николай Матвеевич Погорелов, восемнадцати лет, и Елизавета Матвеевна Погорелова, семнадцати лет. Получается, родня Гурова, по крайней мере, в какой-то своей части, новую супругу Захара Модестовича, несмотря ни на что, приняла.

Спали Гуров и его молодая жена отдельно, хотя спальни их находились по соседству и имели между собой дверь. Когда утром Захар Модестович не вышел к общему завтраку, Ангелина Павловна отправилась за ним и застала мужа в крайне тяжёлом состоянии. Немедленно послали за доктором, но к его приходу Гуров уже скончался. Доктор Шустов, осмотрев тело, заподозрил отравление и настоял на вызове губных.

— Я опросил в доме всех, кроме малолетних внуков Гурова, — рассказывал Борис Григорьевич, — то есть и родных его, и прислугу, да и обыскал дом. Жена, сын и сноха Гурова показали, что Гуров часто просыпался по ночам для утоления жажды, каковую испытывал очень часто, и потому в его спальне на прикроватном столике постоянно стоял графин с водой. Слуга Гурова Юрий Смиглый, выходя ночью по нужде, видел Погорелова в коридоре третьего этажа, при том, что комнату Погорелов занимал во втором этаже. Также и сноха Гурова, Ольга Кирилловна, мучимая бессонницей, видела ночью Погорелова спускавшимся с третьего этажа и входящим затем в отведённую ему комнату. При этом Смиглый точное время назвать не смог, а Ольга Гурова утверждала, что видела Погорелова в половине третьего пополуночи. Окончив опрос, я приступил к обыску дома и нашёл в комнате Погорелова среди вещей его ополовиненную склянку с неизвестным содержимым, никаких пояснений по поводу которой Погорелов не дал. Передвижение по дому жильцов и прислуги во время допросов и обыска я воспретил. Затем я никому не велел покидать дом до особого распоряжения, поставил во исполнение моего повеления охрану и вернулся в управу.

Да, всё в высшей степени толково и грамотно, тут к Борису Григорьевичу не придерёшься. Впрочем, к профессионализму старшего губного пристава я уже давно успел привыкнуть.

— Прозектор Филатов быстро подтвердил подозрения доктора Шустова относительно отравления как причины смерти Гурова, — продолжал Шаболдин, — он же установил, что в изъятой в комнате Погорелова склянке и в графине из спальни Гурова содержится аква-тофана. [1] Я немедленно вернулся в дом Гурова и доставил в управу господина Погорелова, каковой на первом же допросе в отравлении дяди и признался. Признался сам, безо всякого нажима с моей стороны. Вот только о причинах, побудивших его к убийству, говорить Погорелов отказался наотрез.

На этом месте Шаболдин как-то неуверенно замялся и на его лице проявилось хорошо различимое недовольство. Вопрос напрашивался сам собой, я его немедленно и задал:

— И что тут не так, Борис Григорьевич?

— Не так, Алексей Филиппович, тут то, что я полностью уверен в невиновности Погорелова, — ходить вокруг да около пристав не стал.

— Несмотря на улики, свидетельства и признание? — удивился я.

— Именно, — подтвердил Шаболдин.

— Тогда на чём же основана ваша уверенность? — мне стало по-настоящему интересно.

— Я в губной страже и губном сыске пятнадцать лет уже, — напомнил Шаболдин. — Пятнадцать лет и один день, — с невесёлой усмешкой тут же уточнил он, — и людей видеть умею. Вот и не увидел я виновности Погорелова, не увидел и не учуял. Не убийца он, тем более не отравитель, я в том готов поручиться. Но чутьё моё и ручательство присяжным не предъявишь, а из того, что им предъявить можно, они Погорелова признают виновным без раздумий. А отправлять невиновного в лучшем случае на каторгу, а скорее, даже на виселицу — да мне после такого только в отставку подать останется! Так что очень даже хорошо, что царевич Леонид Васильевич делом заинтересовался, а ещё лучше, что интерес его именно вы, Алексей Филиппович, представлять будете. Есть у вас, Алексей Филиппович, способность увидеть то, что видят и все прочие, но истолковать правильно не могут, — продолжал Шаболдин. Лести в его словах я не уловил, похоже, он и впрямь оценивал меня столь высоко. Что ж, Бориса Григорьевича я всегда считал дельным сыщиком и уважал за то, так что похвала его стала мне приятна. — И ещё умеете вы ухватить и обозначить самую суть. Так что помощь ваша тут придётся очень даже к месту.

А зять-то мой, надо же, всё правильно почуял! И дело, похоже, будет и вправду интересным… Так-то со слов пристава картинка получилась предельно ясная, даже подписи к ней не требовалось. Всё в этой картинке было настолько просто и прямо, что никакого иного толкования она не допускала. Погорелова видели там, где ему находиться не было положено, у него нашли яд, и он сам признался. Присяжным для обвинительного постановления этого более чем хватит, как и судье для смертного приговора. Но именно эта вот простота, я бы даже сказал, примитивность, дела и заставила меня согласиться с Шаболдиным — Погорелов дядю не травил. Те, кто выбирают в качестве орудия убийства яд, для того так и поступают, чтобы остаться в тени, отвести от себя подозрения и избежать таким образом раскрытия своих преступлений и наказания за них. А тут, понимаете, на первом же допросе признался, да ещё и сам. Не вяжется такое с отравлением, вот никак не вяжется!

— А сами вы, Борис Григорьевич, как считаете, почему Погорелов признался? — наверняка же, помимо чутья, у пристава есть и более осмысленные объяснения.

— Да покрывает он настоящего отравителя! — в сердцах Шаболдин грохнул по столу кулаком. Чашки и блюдца с протестующим стуком подпрыгнули. — Или отравительницу, — добавил пристав.

Уточнение относительно пола убийцы показалось мне более чем уместным. Что в бывшем моём мире, что здесь отравления всегда считались преступлениями женскими. Дело за малым — выяснить, кто же в действительности отравил отставного чиновника, и тем самым спасти от петли невиновного и перекинуть оную петлю на шею, её заслуживающую, пусть даже та шея и окажется женской. Да-да, такая вот малость…

— Я к Погорелову доктора Штейнгафта приглашал, — Шаболдин успокоился и снова говорил негромко и размеренно, — мало ли, подумалось, может чужую вину на себя он под наведением взял. Но Рудольф Карлович со всею уверенностью утверждал, что никаких признаков воздействия на Погорелова чужою волею не обнаружил, о чём и бумагу составил, да подписью своею собственноручно и заверил.

Так, ещё один старый знакомый в деле. Что ж, лекарь Рудольф Карлович хороший, с магическими проявлениями работать умеет, по себе помню, [2] и если он говорит, что волю Погорелова никто не подчинял, то так оно, скорее всего, и есть. Ладно, зайду-ка я с другой стороны…

— Борис Григорьевич, а что вообще могло стать причиною убийства? — спросил я. — Кто получил выгоду от смерти Гурова? И какую?

— Тут, Алексей Филиппович, тёмный лес, — Шаболдин тяжело вздохнул. — Завещание Гурова я затребовал, однако же присяжный поверенный Друбич сообщил мне, что его нет.

— Как нет? — не понял я.

— Да вот так и нет, — развёл руками пристав. — Со слов Друбича, Гуров решил изменить завещание и старое, хранившееся у поверенного, забрал. А новое сделать не успел. Что именно хотел Гуров поменять в завещании, Друбич не знает.

— То есть наследование за Гуровым последует по обычаю, — заключил я. Впрочем, для такого вывода особых умственных усилий мне не потребовалось, ответ лежал, что называется, на поверхности.

— Именно так, — согласился Шаболдин. — Недвижимое имущество отойдёт старшему сыну, имущество же движимое, как и денежные накопления, будут поделены между обоими сыновьями, определённые и притом весьма небольшие суммы будут выделены вдове и дочери. Но это в том лишь случае, если прежнее завещание не отыщется в течение полугода после того, как Гуров забрал его у поверенного. А если отыщется, то в силу вступит именно оно. То есть, если завещание не будет найдено, ещё на три с половиною месяца судьба наследства Гурова останется в неизвестности.

— И большое наследство? — мне стало интересно.

— Немалое, — усмехнулся пристав. — С жалованья, что Захар Модестович тридцать лет получал на государевой службе, он постоянно делал вложения в казённые и частные ценные бумаги. И вложения, должен сказать, очень удачные. На сегодня состояние, оставленное Гуровым, можно считать никак не меньшим ста двадцати тысяч рублей, и это по самым осторожным оценкам и без учёта стоимости дома.

Да уж, неплохо… Интересно, что же всё-таки было записано в прежнем завещании? Пожалуй, как раз тут и может крыться причина отравления… Стоп! Как же я сразу-то не сообразил?!

— Борис Григорьевич, — начал я, — но ведь получается, что Гуров забрал у поверенного завещание два с половиною месяца назад? Вам не кажется странным, что за это время он новое так и не составил?

— Кажется, Алексей Филиппович, ещё как кажется! — поддержал меня пристав. — А ещё мне кажется, что вся родня Гурова на сей счёт что-то уж очень темнит. То есть вот тут уже не кажется, темнят, как есть темнят! — пристав с трудом удержался от прочувствованного выражения крайне нелестной оценки родственников покойного. Впрочем, если бы и не удержался, я бы такую оценку оспаривать не стал.

Но это мотив… Старый, как мир, неубиваемый и неотменяемый мотив для преступлений — наследство. Мерзкое, откровенно говоря, дело, когда родные люди вцепляются друг другу в глотки из-за денег и имущества. Мерзкое, но из поколения в поколение с неизменностью повторяющееся. Ладно, хотя бы есть представление, в какую сторону копать, уже не так грустно.

Прояснив разум парой глотков остывшего чаю, я решил, что мотив этот может оказаться и не единственным, но тут уже надо будет по месту смотреть. Ещё один глоток заставил меня вспомнить о том, что один вопрос, едва ли не самый главный, мы с Шаболдиным не то чтобы не разрешили, а даже и не поставили…

— Борис Григорьевич, а каким образом вы собираетесь меня в деле задействовать? — спросил я. — Я же лицо, к губному сыску законного отношения не имеющее, если помните.

— Помню, конечно, — вздохнул пристав, однако тут же оживился: — Но когда, Алексей Филиппович, оно нас останавливало? А сейчас-то вас достаточно только представить, и того довольно будет — свадьба Леонида Васильевича с Татьяной Филипповной у всех ещё на памяти.

Это да, тут Шаболдин прав. Тем более, дело, если я ничего не путаю, будет вертеться вокруг людей, в той или иной степени какое-то касательство к царевичу Леониду имеющих — господина Погорелова-старшего, его супруги и их детей. У них моя фамилия и впрямь вопросов не вызовет, да и у остальных, пожалуй, тоже.

— Что же, Борис Григорьевич, — сказал я, — раз уж о моём участии в деле мы договорились, с чего начнём?

— С Погореловым, Алексей Филиппович, поговорить не хотите? — с надеждой в голосе спросил пристав. — Может быть, с вами он более разговорчив окажется, нежели со мной?

— Хочу, Борис Григорьевич, — согласился я. Будет Погорелов со мной разговорчивым, не будет, это уж как получится, а личное о нём впечатление составить себе я должен.

[1] Аква-тофана — прозрачная бесцветная жидкость, не имеющая вкуса и запаха, водный раствор мышьяковой кислоты и экстракта белладонны, сильный яд. В XVII-XVIII вв. широко использовался в Европе для быстрого либо медленного, в зависимости от дозировки, отравления. Название яд получил по имени благородной дамы Тофании ди Адамо, которой приписывалось его изобретение. По неизвестным мне причинам в XIX веке постепенно вышел из употребления.

[2] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 4. Погореловы

Дорогие мои читательницы! В честь Восьмого Марта вам подарок — внеочередная прода!

Читатели-мужчины, вы, конечно же, тоже имеете право этим подарком пользоваться, но не забывайте: вам он достался только благодаря нашим замечательным женщинам :)

Следующая прода выйдет обычным порядком в субботу 11 марта

— Никак, Алексей Филиппович? — что ничего у меня не вышло, сообразить Шаболдину большого труда не составило. В зеркало я не смотрелся, но вид имел уж наверняка разочарованный. Да и не особо долгое время моего отсутствия говорило само за себя.

Николай Матвеевич Погорелов, двадцати лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, проживающий в доме отца своего, профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Матвея Николаевича Погорелова, нумер четырнадцатый в Аптекарском переулке, холостой, студент в той же академии, где профессорствовал его отец, вызвал у меня неприятные предчувствия одним своим видом. Нет, в самой наружности младшего Погорелова придраться было не к чему — высокий рост, прямая осанка, простые и правильные черты лица никак не меркли от некоторой неопрятной помятости, вполне естественной после нескольких дней, проведённых им в камере. Борис Григорьевич любезно предоставил мне возможность поговорить с Погореловым наедине, но любезность эта пропала безо всякой пользы — Николай Матвеевич повторил своё признание в отравлении Гурова и заявил, что причины этого деяния являются его личным делом и говорить о них он ни с кем не станет. Спокойный и уверенный тон, коим эти слова были сказаны, прямой и ясный взгляд, общая уверенная манера держаться убедительно показывали непреклонную готовность молодого человека стоять на своём.

— Никак, Борис Григорьевич, — признал я свою неудачу. — Но соглашусь с вами: Погорелов упорствует именно потому, что знает, кто отравил Гурова. Или думает, что знает. Объяснить его упорство иначе я не могу.

— Вот и я не могу, — вздохнул пристав. — Но пока не могу и понять, кого Погорелов покрывает. Так-то я первоначально про мать или сестру его думал, но…

Я терпеливо ждал продолжения. Имелись у меня кое-какие соображения на сей счёт, но интересно было послушать Шаболдина, заодно и сравнить его мысли со своими. Долго испытывать моё терпение Борис Григорьевич, слава Богу, не стал.

— Про мать с сестрой, думаю, вы, Алексей Филиппович, и сами понимаете, — усмехнулся пристав. — Из всех собравшихся в тот день в доме Гурова именно они были наиболее близкими Погорелову людьми, так кого, как не их, ему выгораживать?

Я согласно кивнул.

— Но зачем им травить Гурова? — риторически вопросил Шаболдин. — Обеим при наследовании по обычаю ничего не достанется, и даже если Гуров им что-то завещал, то наверняка не особо много. Так что вот… — пристав с сожалением развёл руками.

Что же, стоило признать, что мыслим мы с Борисом Григорьевичем сходным образом. И тем важнее становилась необходимость разыскать то завещание, которое является действительным на сегодня. Если, конечно, оно сохранилось, ведь его мог уничтожить и сам Гуров перед составлением нового, а уже новое завещание мог уничтожить убийца, если оно не оправдывало его ожиданий.

С Шаболдиным мы договорились пока что разделиться. Он собрался побеседовать с прислугой в доме Гурова, я же забрал дело, чтобы прочитать его дома, на том до вечера и расстались.

…Ничего прямо так уж нового по сравнению с рассказом Шаболдина я в розыскном деле не вычитал, однако же некоторые подробности меня заинтересовали. Выяснилось, что Юрий Смиглый, согласно показаниям коего Погорелов ночью находился на третьем этаже, видел Погорелова только со спины и опознал его исключительно по сложению и походке. Правда, Ольга Гурова утверждала, что видела Погорелова в лицо, когда он спускался с третьего этажа на второй. В общем-то, если бы не признание Погорелова, эти показания выглядели бы не столь убедительно — пусть наблюдательность слуг и общеизвестна, но в суде слова Смиглого хорошему защитнику было бы несложно поставить под сомнение, а свидетельство Ольги Гуровой нуждалось в тщательной проверке, учитывающей освещение коридора во втором этаже и другие условия, определиться с которыми следовало уже на месте. Немного удивило отсутствие в деле допросных листов относительно пропавшего завещания Гурова — видимо, Шаболдин пока что говорил о том с жильцами и гостями дома в частном порядке, никого ни к чему не обязывающем, отложив допросы по всей форме на потом. Бориса Григорьевича я тут хорошо понимал — он ухватился за возможность поймать убийцу по горячим следам, и главным для него тогда было именно это.

Шаболдин появился как раз к вечернему чаю, так что просто забрать дело и уйти у него не вышло, пришлось получить ответ на утреннее угощение, да ещё с лихвой. Ну да, он-то меня одного чаем поил, а тут мы с Варей вдвоём проявили радушие, и ушёл от нас пристав нескоро и совсем не голодным. Чего-то такого, что могло бы повлиять на ход розыска, ему пока что раскопать не удалось, так что мы решили и завтра действовать порознь — Борис Григорьевич снова собирался посетить дом Гуровых, я же вознамерился нанести визит старшему Погорелову.

Едва пристав нас покинул, супруга насела на меня с расспросами, пришлось, хоть и в самых общих чертах, поделиться сутью моего нового занятия. В ответ я получил добрую порцию восторгов, какой умный у моей Вареньки муж, раз такие люди обращаются к нему за помощью. Восхваления эти вместе с моей благодарностью плавно перешли от слов к делу, и уснули мы изрядно уставшими и столь же изрядно довольными…

…Сказать, что Матвей Николаевич Погорелов встретил меня очень уж приветливо, было бы, конечно, неправдой, но с учётом его положения следовало признать такой прохладный приём объяснимым и простительным. Однако стоило мне сообщить, чьи интересы и в каком деле я представляю, всё немедленно изменилось — хозяин дома лично проводил меня в кабинет, любезно осведомившись по пути, что именно мне подать. Я пожелал кофе, горячительные напитки в таких условиях были, на мой взгляд, неуместны, а чаю я успел напиться дома за завтраком.

— Не стану скрывать, Матвей Николаевич, положение вашего сына очень тяжёлое, — старшего Погорелова, преисполненного самых радужных надежд на благоприятное разрешение дела, раз уж царевич изволил вмешаться, я решил сразу же спустить с небес на землю. — И, к сожалению, Николай Матвеевич виновен в этом положении сам.

— Как? Как это виновен?! — опешил Погорелов. — Я же обратился к его высочеству именно потому, что за моим сыном вины нет!

— Я разве сказал, что ваш сын виновен в отравлении? — деланно удивился я. — Я совершенно уверен в том, что Гурова он не травил. И старший губной пристав Шаболдин уверен в том же.

— Пристав Шаболдин уверен? — удивлённо переспросил Погорелов. — Но почему тогда он держит Николая под арестом?!

— Потому что Николай Матвеевич сам, по доброй воле и безо всякого принуждения, признался в убийстве Гурова.

— Признался?! По доброй воле?! Но как же так? — Погорелов растерянно уставился на меня.

— Именно, — подтвердил я. — И это признание как раз и отягощает его положение.

— Ничего не понимаю… — Погорелов недоумённо покачал головой. — Но что сам Николай говорит? Почему он это сделал? Ему же не было никаких причин убивать Гурова!

— Ничего не говорит, — ответил я. — Говорит, что отравил, а назвать причину отказывается наотрез.

— Не понимаю, — сокрушённо вздохнул Погорелов. — Совершенно не понимаю…

— Матвей Николаевич, — я посчитал, что можно переходить к главному вопросу, — у меня о вашем сыне сложилось впечатление как о человеке безусловно честном, порядочном и решительном…

Столь лестные слова о сыне вызвали у старшего Погорелова ожидаемую реакцию — он аж приосанился и далее слушал меня со всем вниманием.

— Вот скажите, Матвей Николаевич, а может быть так, что Николай Матвеевич покрывает настоящего виновника? Нет-нет, — упредил я готовое вырваться наружу возмущение собеседника, — я не пытаюсь предположить, что ваш сын знает, кто убийца. Но, возможно, он ошибочно мог посчитать, что Гурова отравил кто-то из знакомых ему людей… И из благородных побуждений принять на себя их, как он полагает, вину.

Над ответом бывший командир моего зятя думал долго. Я посчитал это хорошим признаком: не возмутился сразу, стало быть, скажет что-то осмысленное. М-да, вот что значит жизненный опыт — если наружностью своей старший и младший Погореловы были удивительно схожи, то с обдуманностью своих слов и поступков сын отцу безнадёжно проигрывал. Оставалось лишь надеяться, что с возрастом у младшего Погорелова это пройдёт, но тут сначала надо доказать его невиновность, иначе очень скоро возраст у него увеличиваться перестанет…

— Нет, Алексей Филиппович, нет, — старший Погорелов вышел из задумчивости. — Ни с кем Николай не был так близок, чтобы покрывать таким вот образом. Ума не приложу, почему он такое говорит…

— Матвей Николаевич, — что ж, настало время перейти к следующим частям моего плана на этот визит, — вы позволите мне побеседовать с Анной Модестовной и Елизаветой Матвеевной? Они всё-таки там были и могли что-то увидеть или услышать…

Матвей Николаевич позволил, и уже через четверть часа представил меня супруге. Пришлось, однако же, признать, что неполные полчаса, проведённые в разговоре с нею, оказались потраченными впустую — ничего нового и интересного Анна Модестовна мне не сказала, да и само общение с этой замкнувшейся в себе и потухшей женщиной почти сразу стало мне в тягость. Однако чего ещё можно было тут ожидать, если у Погореловой в один день убили брата и арестовали сына?

Зато Елизавета Матвеевна, весьма миловидная, пусть и слишком, на мой взгляд, бледноватая, девица оказалась куда более словоохотливой.

— Ох, Алексей Филиппович, — многозначительно понизила она голосок, выслушав мой вопрос, — наверное, не надо мне этого говорить, но сдаётся мне, был у Николеньки в доме Гуровых известный интерес… Надеюсь, вы меня правильно понимаете…

Я сделал вид, будто не понимаю её вообще никак, и, похоже, сильно упал в глазах девицы как человек настолько невоспитанный, что довести до него свою мысль, удерживаясь в рамках приличий, ей оказалось невозможно.

— Я имею в виду определённое увлечение, свойственное молодому человеку… — опустив глазки, тихо произнесла младшая Погорелова.

— То есть, Елизавета Матвеевна, вы хотите сказать, что у вашего брата с кем-то в доме Гурова была любовная связь? — терять мне было нечего, и перспектива выглядеть испорченным сухарём, который во всём видит одни непристойности, меня уже не пугала.

— Ой, что вы! — девица всплеснула руками. — Я вовсе не хотела ничего такого сказать! Я даже и не знаю ничего! Но Николенька всегда так волновался и загадочно улыбался, когда мы собирались к Гуровым…

М-да, тяжёлый случай. Вот сиди теперь и гадай — то ли и правда Погорелов-младший закрутил интрижку в дядином доме, то ли девица начиталась любовных романов и воображает себе невесть что. Начни я сейчас её расспрашивать, она запросто уведёт меня в такие непроходимые дебри домыслов, намёков и фантазий, что я буду блуждать в них безо всякой надежды выбраться. Смотрелось такое будущее совершенно безрадостным, поэтому задавать Елизавете Матвеевне наводящие и уточняющие вопросы я не стал, а увиденный мною способ побудить госпожу Гурову-младшую более подробно и предметно изложить свои не то догадки, не то придумки отложил на потом, поскольку способ этот требовал некоторой предварительной подготовки.

— Алексей Филиппович, может, всё-таки по чарочке? — с надеждой спросил старший Погорелов, когда я зашёл попрощаться. Я согласился, оставались у меня ещё вопросы к нему, и в доверительной обстановке совместного распития горячительных напитков я рассчитывал получить наиболее близкие к правде ответы.

— Матвей Николаевич, а часто ли Анна Модестовна с Николаем Матвеевичем и Елизаветой Матвеевной гостили у Гуровых? — поинтересовался я, когда мы пропустили по чарке анисовой за наше приятное, пусть и произошедшее при столь печальных обстоятельствах, знакомство, и ещё по одной — за скорое благополучное разрешение объединившего нас дела.

— Раньше-то часто, каждую седмицу почти, да я и сам нередко заглядывал, — ответил Погорелов. — А как женился Захар Модестович на этой… — определение молодой жены Гурова Погорелов пропустил, но скривился настолько выразительно, что я его понял, — то я совсем перестал его навещать, да и Анна с детьми не чаще раза в месяц ездили.

— И давно Захар Модестович совершил сей опрометчивый поступок? — как-то раньше мне сведений о том не попадалось, вот и захотелось уточнить.

— Три года почитай как, — поморщился Матвей Николаевич. Что ж, больше мне у Погореловых делать было пока нечего, и уже вскоре я их покинул.

Дойдя до Елоховской губной управы, я обнаружил, что Шаболдин ещё не вернулся, и принялся его дожидаться, прохаживаясь взад-вперёд перед входом. Стоять на месте не хотелось, так ожидание казалось более скучным, да и ногу упражнять следовало, потому как трость с некоторых пор стала мне надоедать, и очень хотелось поскорее от этой подпорки избавиться. Дома я давно уже обходился без неё, а вот выходя на улицу, всё же брал с собой — мало ли, пригодится, ежели устану. Пригождалась мне трость, слава Богу, всё реже и реже, но совсем от неё отказаться пока не получалось.

Пристав появился через полчаса с небольшим, и за время ожидания я успел обдумать услышанное у Погореловых, а заодно у меня появились кое-какие вопросы и к самому Шаболдину. Я изложил приставу свои новости и от себя добавил, что требовать от Елизаветы Погореловой более точного указания на предмет любовного интереса её брата в доме Гурова, на мой взгляд, пока не следует.

— Почему? — спросил Шаболдин.

— Очень может оказаться, что она себе это напридумывала, — поделился я сомнениями. — Или неправильно, по житейской своей неопытности и неискушённости в любовных делах, оценила увиденное или услышанное. В любом случае есть у меня верный способ точно выяснить, что сама она о том думает, тогда и будет видно, допрашивать младшую Погорелову или нет.

— Что же, Алексей Филиппович, положусь тут на вас, — подробностей пристав от меня не потребовал, что я посчитал признаком доверия.

— У вас-то что нового, Борис Григорьевич? — поинтересовался я сегодняшними достижениями Шаболдина.

Ничего нового у него, увы, не оказалось. Пристав с неудовольствием поведал, что ни обыски с применением поисковых артефактов, ни опросы жителей дома так и не привели к находке завещания Гурова. Тут я пока ничего сказать не мог, поскольку к Гуровым собирался только завтра, чтобы составить себе личное о них впечатление, но вот по Погорелову у меня вопросы ещё имелись.

— Борис Григорьевич, а у вас не было желания устроить Погорелову допрос под заклятием или передать его монахам? — спросил я.

— Желание-то было, — с невесёлой усмешкой признал пристав, — но по здравом размышлении я от него отказался.

— Что ж так? — не понял я.

— Монахи за него после заключения доктора Штейнгафта об отсутствии следов наведения и не возьмутся, — пояснил пристав, — а что же касается допроса под заклятием… Я о том и так думал, и этак, и уже почти было решился, но тут пришли вы и в свете интереса его высочества мне такое решение не кажется разумным. Хотя, конечно, если никак иначе мы с вами ничего ту не проясним…

Ну да, понятно. Не хочет Шаболдин укладывать на больничную койку человека, в судьбе которого принял участие брат самого государя, остерегается. Что ж, будем, стало быть, разбираться с упорством младшего Погорелова своими средствами…

Глава 5. Гуровы

Фёдор Захарович Гуров, оставшийся теперь среди Гуровых старшим, принял меня с заметной настороженностью, и несмотря на мои заверения, что его высочество царевич Леонид Васильевич заинтересован в самом беспристрастном розыскании по делу, а вовсе не в чём-то ещё, продолжал держаться слегка отстранённо. Впрочем, от любезности ответить на несколько вопросов посланца царевича, понятно, не отказался и даже предложил выпить по бокалу токайского.

Заглянув перед походом к Гуровым в Бархатную книгу, я узнал, что у Фёдора Захаровича есть брат Василий двадцати семи лет и сестра Алевтина двадцати пяти лет, упоминаний о которых мне ни в розыскном деле, ни в рассказах Шаболдина не попадалось. Про сестру, правда, книга гласила, что та уже шесть лет не Гурова, а Ливонцева — вышла замуж и живёт теперь в Усть-Невском. Что служит Фёдор Гуров в Московской городской управе столоначальником в счётном отделе и имеет чин палатного надзирателя, я знал из розыскного дела.

— Василий в Киеве, поручиком в пехоте, — прояснил мой вопрос Гуров. — Здесь не появлялся, как отец второй раз женился, даже на похороны не приехал, сказался занятым по службе.

О таком поведении брата Гуров говорил с явным осуждением, его и без того грубоватое лицо смотрелось при этом несколько отталкивающе. Так, стало быть, младший из взрослых Гуровых новый отцовский брак не принял… Ладно, мне же проще. Раз он за всё это время и в отчем доме ни разу не побывал, то и к отравлению Захара Модестовича никакого отношения не имеет. Сестру Фёдора Захаровича тоже, пожалуй, можно исключить из розыска, тем более, и она, по словам нынешнего главы семейства, ответила на новую женитьбу отца прекращением отношений, старшая же сестра отравленного Захара Модестовича Ирина умерла ещё до повторной женитьбы брата. Интересно, а сам-то Фёдор Захарович действительно принял молодую мачеху или же в его представлении наследство имело большее значение, нежели сословные правила и обычаи? Прямо спрашивать Гурова о том я не стал, мне ещё его содействие понадобится, понадеялся прояснить вопрос позже и другими способами.

К тому, что я уже знал, Гуров ничего особо и не добавил. Спал он в ту ночь крепко, ничего не видел и не слышал, про то, что отец решил переписать завещание, только от пристава и узнал, никаких разговоров о новом завещании отец с ним не вёл. Лукавил Фёдор Захарович или нет, поди теперь разбери. А придётся ведь как-то разбираться, наверняка весь сыр-бор из-за замены завещания и случился. Хотя стоило признать, нынешний старший Гуров при наследовании по обычаю, похоже, проиграет — ему же с младшим братом делиться придётся, а отец вполне бы мог того обойти наследством в наказание за непочтительность к новой супруге.

Моему желанию поговорить с прочими домочадцами Фёдор Захарович, понятно, не обрадовался, но и никаких препятствий в том чинить мне не стал, и вскоре я беседовал с той самой Ангелиной Красавиной, то есть, конечно же, Гуровой.

…Да уж, актрисой госпожа Гурова была и правда великолепной — я чуть было не поверил в признательность, с которой она приняла мои соболезнования. Я уж не говорю, что подавала эта невероятно привлекательная, несмотря на траур, женщина свои чувства не только весьма убедительно, но и красиво. Поворот в мою сторону, сдержанный поклон с одновременным прикрытием век, слова благодарности, произнесённые слегка дрожащим голосом — всё это молодая вдова исполнила с этаким изяществом, смотревшимся скромно и в то же время величественно, даже понять не могу, как ей такое удалось. В общем, не знаю, чего и сколько нашёл в своём новом браке покойный Захар Модестович, но вот московская публика явно потеряла действительно великую актрису, поскольку театральную сцену после своего замужества Ангелина Павловна оставила.

Впрочем, уже очень скоро я понял, что можно, конечно, забрать актрису из театра — но театр из актрисы не заберёшь. Выслушав, в каком качестве я выступаю, госпожа Гурова разразилась кратеньким, минут на пять, монологом, в коем выразила своё искреннее восхищение добротой и справедливостью его высочества, а также горячую надежду на то, что я, как посланец самого царевича, сумею наставить безусловно честных, однако же самую малость туповатых сыщиков на пусть истинный в раскрытии столь ужасного преступления и поспособствую поимке и покаранию гнусного отравителя, забравшего у неё любимого супруга. Разумеется, буквально понимать мои слова об искренности и восхищении отнюдь не следует, я пользуюсь тут ими для того лишь, чтобы подчеркнуть мастерство, с коим Ангелина Павловна эти возвышенные чувства изображала.

То же самое происходило и с ответами вдовы Гуровой на мои вопросы.

— Знаете, Алексей Филиппович, это сейчас я почти всякую ночь мучаюсь бессонницей, а когда была счастлива состоять супругой Захара Модестовича, спала неизменно крепко и сладко. И в ту страшную ночь я не вставала, ничего не видела и не слышала, — сами посчитайте, как можно сократить эту тираду без ущерба для содержания.

— Нет, что вы, никаких ядов в нашем доме не держали, зачем? К чему яды там, где царит семейное счастье?! — тоже куча лишних слов и показных чувств.

— Увы, ничего не могу сказать, уж простите меня великодушно, Алексей Филиппович. Я даже не знаю, что было записано в старом завещании Захарушки, а уж о новом и представления ни малейшего не имею! — это я выслушал после вопроса о завещании.

Пытаясь не злиться на эту смесь многословия с пустословием, я мысленно раскладывал высказывания госпожи Гуровой на то, что представляло хоть какой-то интерес, и то, что смело можно выбросить за ненадобностью. Занятие оказалось полезным — оказывается, за всеми этими нагромождениями словес я успел пропустить нечто, заслуживающее внимания.

— Ангелина Павловна, — я немедленно принялся исправлять замеченное упущение, — вот вы выразили надежду на поимку отравителя. Но ведь Николай Погорелов уже сознался?

— Что? — Гурова уставилась на меня с непонимающим видом. — Николенька? Погорелов? Сознался?!

Тут уже впору было изумляться мне самому. Она что, так ничего и не знает?! Или это опять домашний театр?

— Да это же какой-то вздор! — возмутилась вдова. — Быть такого не может! Алексей Филиппович, я прошу, нет, я умоляю вас защитить доброе имя Николеньки! Это безмозглые губные заставили его оговорить себя!

— Никоим образом, — возразил я. — Я сам вчера говорил с Николаем Матвеевичем и со всею уверенностью убедился, что признался он исключительно по своей воле, безо всякого давления с чьей-либо стороны.

— Не понимаю, — только и смогла сказать Гурова. — Не-по-ни-ма-ю! — с нажимом повторила она и замкнулась, уйдя куда-то в себя.

Хм, и не особо ведь похоже, что играла. То есть оно, конечно, и так могло быть, но вот зачем остальным домочадцам скрывать от вдовы такие сведения, мне оставалось непонятным. И ещё более непонятным представлялось изображение ею своего неведения, если она на самом деле знала о признании Погорелова. Похоже, всё-таки не знала…

— Скажите, Ангелина Павловна, — я решил, что это её незнание сейчас даже к лучшему, потому как не мешало некой чистоте эксперимента при следующем моём вопросе. — А не могло ли так случиться, что Николай Матвеевич знал, кто отравил вашего супруга? Или ему показалось, что знал? И он взял на себя чужую вину, желая выгородить отравителя?

— А сам Николенька что о том говорит? — вышла из оцепенения Гурова. Кстати, почему она называет его так? Тоже надо бы разобраться…

— Ничего, — я подумал, что скрывать нынешнее положение младшего Погорелова нет смысла. — Он вообще отказывается говорить о причинах, побудивших его как к убийству, если, конечно, он в нём виновен, так и к самооговору, что мне представляется более похожим на правду.

— Полагаете, Николенька питает некую приязнь к тому, чью вину берёт на себя? — тут Ангелина Павловна позволила себе кокетливую улыбочку, но так, всего на мгновение. Я согласно наклонил голову.

— Знаете… — она изобразила задумчивость. Да, наверняка именно изобразила, пусть и не было у меня полной в том уверенности. — Мне кажется, я понимаю, о ком тут может идти речь, — Гурова снова улыбнулась, на этот раз уже по-доброму.

— И о ком же? — похоже, начинается самое интересное…

— Николенька проявлял известного рода интерес к Даше, мой служанке, — теперь её улыбка смотрелась хитренько, — ну, вы понимаете… — добавила Гурова, понизив голос. Я сделал вид, что не понимаю, и она продолжила: — Да мы с вами сей же час Дашу и спросим!

Честно говоря, я бы предпочёл побеседовать с этой самой Дашей без присутствия хозяйки, но вот сейчас выбора у меня не оставалось — Ангелина Павловна уже нажала кнопку вызова. Не прошло и полминуты, как в комнату вошла невысокая русоволосая девушка в простом тёмно-синем платье с белым передником.

— Госпожа, — поклонилась она.

— Даша, у боярина Левского к тебе вопросы, — повернулась к ней Гурова. — Отвечай боярину правдиво и без утайки.

— Ваше сиятельство, — на сей раз девушка поклонилась мне одному.

— Скажи, Даша, — я постарался, чтобы голос мой звучал спокойно, без осуждения или, упаси Боже, насмешки, — оказывал ли тебе внимание Николай Матвеевич Погорелов?

— Николай Матвеевич всегда был ко мне добр, — Даша потупила глазки, — слова мне говорил приятные, подарки делал…

— И только? — тут уже я позволил себе подпустить в голос недоверия.

— Ох, ваше сиятельство… — Даша чуть-чуть повернулась и стрельнула глазками в сторону хозяйки. Эх, до чего же неудачно вышло-то! Чтобы спрашивать Дашу, мне пришлось отвернуться от Ангелины Павловны, и я не смог заметить, чем она ответила на немой вопрос своей служанки.

— Что — ох? — теперь я придал голосу строгости.

— Не только… — тихонько ответила девушка, вцепившись пальцами в передник.

— И как часто случалось это «не только»? — я снова старался спрашивать бесстрастно.

— Да год уже всякий раз почти, когда Николай Матвеевич гостил… — произнесла она ещё тише, уже почти шёпотом.

Тут мне всё-таки удалось извернуться и бросить взгляд на Гурову. Не уверен, правда или нет, но мне показалось, что ответами Даши её хозяйка осталась довольна.

— Что же, Ангелина Павловна, — пора было с ними обеими заканчивать, — я услышал достаточно. Благодарю, что позволили мне поговорить с Дашей и прошу вас не наказывать девушку строго.

— Не смею вам отказать, Алексей Филиппович, — склонила голову Гурова. — Вы так добры…

— Но это же невозможно! — взвилась она, едва Даша нас оставила. — Даша не могла отравить Захарушку!

— В данном случае не так важно, могла или нет, как важно то, что об этом думал Погорелов, — ответил я. — А Даше придётся рассказать всё губным.

— Да-да, я понимаю, — согласилась вдова. — Но они же её посадят в холодную! Кто будет мне прислуживать? — заволновалась она.

— Это ненадолго, — заверил я её. — Да и не посадят, скорее всего, тем более, если не виновата. Допросят, в тот же день и отпустят с миром.

Кажется, помогло — Ангелина Павловна успокоилась. Прикинув так и этак, я решил, что больше узнавать у вдовы Гуровой пока что нечего, и попрощался. Следующим объектом моего внимания была ещё одна в этом доме женщина, носившая фамилию Гурова — Ольга Кирилловна, супруга Фёдора Захаровича, к ней я и направился. Шёл не торопясь, переваривая впечатления от беседы с вдовой и её служанкой. Собственно, впечатление пока что имелось всего одно — Ангелина Павловна оказалась не единственной в доме актрисой, и они с Дашей разыграли передо мной спектакль, смысла которого я совершенно не понимал. Что ж, об этом можно подумать и потом, пока же следовало набраться других впечатлений.

…Ольга Кирилловна Гурова выглядела старше Ангелины Павловны не на три года, как оно было записано в деле, а никак не меньше, чем лет на пять-семь. Да и вся её наружность прямо-таки напоказ противоречила облику вдовы — если у бывшей звезды сцены даже чёрное траурное платье смотрелось лёгким и воздушным, то Ольга Кирилловна носила траур, так уж траур, её платье казалось бы тяжёлым и мрачным, даже не будь оно чёрным. Вдобавок Ольга Кирилловна напустила на лицо выражение строгости и недовольства, явно наперекор живому и миловидному даже при маске грусти и печали лицу вдовы.

Сильно долгой беседа с Ольгой Кирилловной у меня не получилась. Супруга нынешнего главы Гуровых повторила то, что говорила губным — что в половине третьего пополуночи, страдая бессонницей и выйдя пройтись по коридору, видела, как младший Погорелов спускался по лестнице с третьего этажа, вошёл в коридор второго этажа и проследовал по оному коридору в отведённую ему комнату, причём не просто повторила, а вывела меня в тот самый коридор и показала, где именно она находилась, увидев Погорелова. Да, тут подкопаться было не к чему — если Ольга Кирилловна не лгала, то при имеющемся расположении светильников ошибиться и принять Погорелова за кого-то другого у неё никак бы не получилось. Знала она и о том, что Погорелов сознался в отравлении её свёкра, и так же, как и все прочие, понятия не имела, какую Николаша мог иметь выгоду от смерти Захара Модестовича. В общем-то, всё это я и ожидал от неё услышать. А вот чего никак не ожидал, так это реакции Ольги Кирилловны на вопрос, почему Ангелине Павловне не сказали о признании Погорелова.

— Да какое теперь значение имеет мнение этой актриски! — злобная гримаса появилась на лице жены теперешнего хозяина дома ещё пока я задавал вопрос. — Она в этом доме вообще до того лишь, когда будет оглашено завещание Захара Модестовича!

— А вам, Ольга Кирилловна, что-то известно относительно завещания? — спросил я.

— Нет-нет, — она испуганно мотнула головой, но тут же снова перешла на тон, не допускающий возражений: — Но я хорошо знала своего свёкра! Если ему захотелось свежатинки, это вовсе не означало, что он будет платить за молодое тело после своей смерти! Пока Захар Модестович был жив, он содержал эту… — бранное словцо, вот-вот готовое сорваться с языка, Ольга Кирилловна всё же придержала, — но чтобы он ей хоть что-то оставил после себя — даже не думайте!

Хм, интересно, очень и очень интересно… Вот у кого бы, спрашивается, это можно проверить? Заметку в памяти я себе сделал и сразу же задал новый вопрос, с темой завещания никак не связанный:

— Ольга Кирилловна, говорят, будто Николай Погорелов имел в этом доме любовную интрижку?

— Любовную? — она даже рассмеялась. — Простите, не удержалась. Назвать любовью забавы Николаши с сопливой вертихвосткой, что актриске прислуживает… Вы, Алексей Филиппович, уж слишком добры к ним обоим!

Ну да, я и сам считаю себя добрым, есть такое. И потому общение с этой злобной женщиной мне начинало надоедать. Впрочем, я посчитал, что больше от неё ничего пока что не узнаю, и в меру аккуратно и вежливо свернул нашу беседу.

Последней целью моего похода стал тот самый Юрий Смиглый, слуга покойного. Этот пожилой уже мужчина, худой как палка и как палка же прямой, пребывал в явной печали — то ли тоскуя по хозяину, то ли задаваясь вопросом, останется ли ему теперь место в доме. Печаль свою Смиглый, судя по отчётливому запаху, старательно заливал хмельным, однако же сильно пьяным не выглядел.

Как и супруга Фёдора Захаровича, Смиглый почти слово в слово повторил записанные в розыскном деле показания. Да, вышел ночью по малой нужде. Да, выходя из ватерклозета, увидел Николая Матвеевича, удалявшегося в сторону лестницы. Да, видел хозяйского племянника только со спины, но походку его узнал сразу. Да, сей же час покажу вашему сиятельству, извольте пройти.

М-да, судя по месту, на котором, по словам Смиглого, он увидел младшего Погорелова, выйти Николай Матвеевич мог вовсе не только из спальни Гурова — между ватерклозетом, расположенном как раз в конце коридора, и тем самым местом находились спальни Захара Модестовича и Ангелины Павловны, комната Даши и комната самого Смиглого. Ладно, у Смиглого Погорелову был делать вроде как нечего, но вот заглянуть в ночной тиши к Даше он вполне мог! А значит, мог выйти именно из её комнаты. Кстати, что у Погорелова-младшего был роман с Дашей, Смиглый мне тоже подтвердил.

Что ж, пищи для размышлений мне тут более чем хватило. Я зашёл к Фёдору Захаровичу попрощаться и отбыл домой. Уже по пути подумал: это ж какая нездоровая в доме Гуровых атмосфера, что мне даже в голову не пришло поинтересоваться, а как, собственно, жили Захар Модестович с Ангелиной Павловной?

Глава 6. И другие

— Друбич, говорите? — присяжный поверенный Веснянский поудобнее устроил в кресле грузное тело, поправил очки и внимательно уставился на меня. — Если вас, Алексей Филиппович, интересует его честность с доверителями, то она безупречна. Вот только стать его доверителем удаётся далеко не каждому…

— И почему же, Владислав Аристархович? — осведомился я.

— Лев Маркович уж очень осторожен, — как-то двусмысленно улыбнулся Веснянский. — Он никогда не возьмётся за дело, не будучи уверенным в успехе. Именно из-за такой осторожности он слывёт удачливым и отбоя от желающих доверить ему представлять свои интересы нет. Но за наше с вами, Алексей Филиппович, дело Друбич не взялся бы ни за что.

— Благодарю, Владислав Аристархович, — кивнул я. — Как поверенный, вы меня более чем устраиваете, и к Друбичу интерес у меня совсем иной.

Снова поправив очки, совершенно того не требовавшие, Веснянский показал, что самым внимательным образом меня слушает.

— По просьбе его высочества Леонида Васильевича я, вместе с губным сыском, разумеется, участвую в расследовании убийства отставного палатного советника Гурова, — медленным кивком Веснянский обозначил, что понимает, о чём речь. — В ходе розыска проявилась некоторая неясность относительно завещания покойного, поверенным которого является как раз Друбич. Нет-нет, по существу дела он дал губным исчерпывающий ответ, — упредил я возможные вопросы, — но мне хотелось бы, чтобы господин Друбич поделился со мной и своими, хм, впечатлениями и предположениями. Неофициально, — уточнил я.

— Хм-хм-хм… — Владислав Аристархович опять заворочался в кресле, на некоторое время задумался и, наконец, выдал: — Я бы вам, Алексей Филиппович, посоветовал начать разговор с Друбичем сразу с упоминания о просьбе его высочества. Уверен, отказать после такого Лев Маркович вам не решится.

Не скажу, что совет так уж прямо поразил меня глубиной и мудростью, именно таким образом сам я поступить и собирался. Но когда мнение сведущего и умного человека совпадает с твоим, это хороший признак. Оставалось только тепло поблагодарить Веснянского и попрощаться.

…Наружностью своею присяжный поверенный Лев Маркович Друбич, мягко говоря, не впечатлял. Невысокий и сухопарый, бледный и сутуловатый, разве что коротенькая седая бородка была пострижена и ухожена самым аккуратнейшим образом, да в одеянии не имелось ни малейшего изъяна. Выслушав изложенную мной цель посещения, Друбич в самых учтивых выражениях напомнил, что уже сообщил господину старшему губному приставу Шаболдину всё, что знал по поводу завещания Гурова.

— Да, Борис Григорьевич мне говорил, — я с ходу показал, что отсылка к авторитету пристава тут не сработает. — Но, Лев Маркович, вы же опытнейший в своём занятии человек. Неужели вы не можете добавить ничего такого, что, как говорится, к делу не пришьёшь, но вы-то своим внимательным взглядом заметили?

Грубой лестью мои слова, конечно, не являлись, однако и особо маскировать ту самую лесть я не пытался. Похоже, подход оказался правильным — то, как высоко оценивает его царевичев посланец, господина присяжного поверенного явно воодушевило.

— Могу, разумеется, ваше сиятельство, — признал он. — Но как вы сами совершенно справедливо изволили заметить, к делу это не пришьёшь, — Друбич адресовал мне добрую, никак не подходящую к его внешности, улыбку.

— Для вас с сего момента Алексей Филиппович, — я решил, что добавить в нашу беседу толику доверительности лишним не будет.

— Видите ли, Алексей Филиппович, — благодарно поклонившись, Друбич снова улыбнулся и снова улыбка его смотрелась доброй и приветливой, — опыт выступлений в судебных заседаниях приучил меня к известной велеречивости. Отнимать у вас время мне совестно, поэтому давайте вы будете спрашивать, а я отвечать.

— Хорошо, Лев Маркович, — против такого построения беседы у меня возражений не нашлось. — Скажите, вам известно содержание того завещания, что Гуров у вас забрал?

— Известно, — кивнул Друбич, — Захар Модестович составлял его в моём присутствии. Полторы тысячи рублей он завещал супруге своей, тогда ещё жива была Елена Григорьевна, — надо полагать, поверенный говорил о первой жене Гурова, ныне покойной, — ещё по одной тысяче сестре Анне Модестовне Погореловой и дочери Алевтине Захаровне Ливонцевой, триста рублей слуге своему Смиглому, по пятидесяти рублей остальной прислуге, и пять тысяч Царицыному благотворительному обществу. Остальные же деньги, после расчётов по долгам и обязательствам завещателя, ежели таковые имели бы место, надлежало разделить между сыновьями — шестьдесят процентов должен был получить Фёдор Захарович и сорок процентов доставалось Василию Захаровичу. Фёдору Захаровичу отходил также дом со всею обстановкою и имение в селе Гольянове Щёлкова уезда земли Московской.

Да, памяти присяжного поверенного можно было позавидовать, вот только пользы от того я не видел. Как я понимал, новым завещанием Захар Модестович должен был изрядно обидеть младшего сына и дочь, не принявших брак отца с Ангелиной Павловной, но это оставалось единственным моим осмысленным предположением в свете того, что вчера я услышал от Ольги Гуровой. Впрочем, что-то подсказывало, что сюрпризов скорбящим родственникам в новом завещании было припасено немало, и приятными оные сюрпризы оказались бы явно не для всех из них…

— О содержании нового завещания, если Гуров успел его составить, вы не знаете, — на эти мои слова Друбич согласно кивнул, — но…

— Знаете, Алексей Филиппович… — Друбич наверняка понял, чего я от него жду. — Сам Захар Модестович ничего по существу не говорил, но сложилось у меня впечатление, что новое его завещание от старого отличаться будет очень уж сильно, возможно, сильнее даже, чем можно бы предположить.

Ну кто бы сомневался! Если только найдётся оно, то самое новое завещание. А такой уверенности я совершенно не испытывал.

— Кстати, — продолжал Друбич, — я же господину Шаболдину говорил насчёт свидетелей, вы не знаете случайно, что с тем сейчас?

— Каких свидетелей? — не сообразил я. И, кстати, ничего мне Борис Григорьевич ни о каких свидетелях не говорил, надо будет спросить.

— Ох, Алексей Филиппович, — покачал поверенный головой, — в ваши года простительно такого не знать, но при составлении завещания в отсутствие присяжного поверенного либо его помощника требуется заверение бумаги тремя свидетелями, не меньше двух из коих должны быть лицами мужского полу, и не менее одного из этих двоих принадлежать к тому же сословию, что и завещатель. Обыкновенно в таких случаях приглашают одного равного по положению приятеля, двух же остальных человек берут из домашней прислуги. И по правилам, свидетели обязаны ознакомиться с завещанием, прежде чем его заверить.

— Но в таком случае очень сложно, если вообще возможно, сохранить содержание завещания в тайне! — удивился я.

— Верно, — подтвердил Друбич. — Потому и делается такое крайне редко. Обычно или помощника присяжного поверенного в дом приглашают, или дома завещание пишут, а потом поверенному приносят, он и заверяет.

— Вам, Лев Маркович, как представляется, написал бы Гуров завещание и принёс вам или заверял бы его дома? — спросил я, почти что зная ответ заранее.

— Написал бы дома и принёс мне, — с ответом Друбич не задержался ни на минуту. — Никак иначе, Алексей Филиппович, никак иначе.

— И раз Гуров завещание вам не принёс, можно считать, что он его и не написал, — заключил я.

— Мне тоже именно такое представляется наиболее вероятным, — с моим выводом Друбич согласился не сразу, минуты полторы думал. — Но в суде я бы так утверждать не стал, — добавил он.

— Почему же? — заинтересовался я.

— Близкое знакомство с человеком никогда не исключает его способности поступить самым неожиданным образом, — глубокомысленно заметил Друбич. Оспорить эти его слова я никаких оснований не увидел.

— А скажите, мог ли, по-вашему, Гуров заранее объявить домочадцам о желании изменить завещание? — спросил я.

— Опять же не стал бы такое говорить в суде, но насколько я знал Захара Модестовича, такое представляется мне до крайности маловероятным, — не замедлил Друбич с ответом. Кстати, Алексей Филиппович, — Лев Маркович, должно быть, понимал, что наша беседа на том исчерпана, но, видимо, последнее слово ему хотелось оставить за собой. — Господину Шаболдину я эти свои предположения не излагал. Простите, не знал, что к делу его высочество Леонид Васильевич интерес имеет.

— Теперь знаете, — я добавил в голос этакой многозначительности, и по глазам Друбича увидел, что присяжный поверенный меня понял. Узнай он теперь что-то новое, сам, конечно, к приставу не побежит, но вот кого потолковее из помощников в губную управу пошлёт сей же час…

…В театры я, конечно же, хаживал, особенно часто стал это делать после женитьбы на Варварушке, но, как выяснилось, даже близко не представлял себе устройство театрального дела в Царстве Русском. Хорошо, супруга меня на сей счёт просветила, да и Шаболдин помог установить, что последним местом, где Ангелина Красавина числилась в труппе, был театр Московского актёрского товарищества. Господин Габалье, управляющий театром, принял меня со всем почтением, являя всяческую готовность удовлетворить мой интерес, но беседу после взаимных представлений начал с откровенного хамства. Не в мой, разумеется, адрес (попробовал бы!), но всё равно звучали его слова неприятно.

— Нехорошо, ваше сиятельство, так говорить, — он покаянно развёл руками, — но я от всей души надеюсь, что трагическая смерть похитителя лучшей нашей актрисы обернётся возвращением Ангелины Павловны на сцену, и возвращением, будьте уверены, триумфальным. Вы, ваше сиятельство, случаем не знаете, что сама госпожа Красавина о том думает?

— Не имею ни малейшего понятия, — этот рослый здоровенный малый с неестественно довольным лицом мне почему-то не нравился, а ещё больше не нравилось, что я не понимал причин такой своей антипатии, но мне от управляющего были нужны сведения, так что чувства свои пришлось задвинуть подальше. — Мне, Андрей Вильгельмович, хотелось бы знать, как вообще нашли друг друга Захар Модестович и Ангелина Павловна.

Да, так, пожалуй, будет лучше всего. Управляющего я буду звать по имени-отчеству, звучит такое вполне себе приязненно, а вот ему придётся именовать меня сиятельством, потому как обращаться ко мне по имени-отчеству он может лишь с моего дозволения, а такового господин Габалье не получит, и тем самым между нами будет сохраняться известная дистанция. Так сказать, грамотно используем особенности сословного общества.

— Обыкновенно нашли, ваше сиятельство, — негласно предложенные мною правила господин Габалье принял. А что ему оставалось? — Господин Гуров несколько раз отправлял после представления цветы в уборную Ангелины Павловны, и однажды принёс их самолично. Все мы, и Ангелина не исключение, поначалу полагали, что события будут идти обычным порядком, а оно, изволите ли видеть, свадьбой закончилось…

— Обычным порядком? — что я на это услышу, я примерно представлял, но мне нужен был ответ недвусмысленный.

— Да, вы же, ваше сиятельство, знаете, что актрисы обычно живут на содержании своих, хм, поклонников, — виновато улыбнулся Габалье.

Я знал. Собственно, потому актриса и считается неподходящей человеку с положением парой, что по образу жизни своей она содержанка. Вдаваться в причины такого поведения служительниц Мельпомены мне как-то никогда не хотелось, вот и сейчас интересовало меня совсем иное.

— А на чьём содержании Красавина жила до знакомства с Гуровым? — спросил я.

— Не поверите, ваше сиятельство, ни на чьём, — кажется, Габалье и сам себе не очень-то верил. Ясное дело, не поверил и я. Неверие моё, должно быть, ясно читалось у меня на лице, потому что Андрей Вильгельмович тут же пустился пояснять: — Честное слово, ваше сиятельство! В Москву Ангелина приехала с какими-то деньгами, не очень большими, и жила чуть ли не впроголодь, даже жильё полгода не нанимала, я ей позволил прямо в театре квартировать, потом только сняла меблированную комнату. Да вы у кого хотите спросите, кто сейчас в театре, вам все подтвердят!

— А откуда она приехала? — захотел я уточнить.

— Из Минска, — ответил управляющий.

Ну да, логично. Родом она из Бреста Литовского, должно быть, сначала в Минске играла, потом решила московскую сцену покорить…

— А почему она так себя вела, не знаете? — вернулся я к необычному для актрисы образу жизни Красавиной.

— Знаю, — ответил Габалье. — Не хотела размениваться на содержателей, внимания которых надолго не хватит.

— Вот как? — недоверчиво отозвался я.

— Ангелина сама так говорила, — пожал Габалье плечами. — Да спросите кого угодно, она не скрывала.

Следующие два часа я провёл в разговорах с актёрами, актрисами и прочими театральными служителями. Как ни странно, все они подтвердили слова Андрея Вильгельмовича. Мужчины, актёры и служители, такое поведение Красавиной в той или иной степени одобряли, женщины, актрисы и служительницы, больше ругали (а ещё больше завидовали), но никто — никто! — даже не пытался сказать, что это было не так. М-да, получается, что брак Захара Модестовича и Ангелины Павловны осуждали совершенно незаслуженно… В душе своей госпожа Красавина содержанкой, конечно, оставалась, потому что всё равно нацеливалась на поиск богатого мужчины, вот только в жизни она до встречи с Гуровым ею не была. По крайней мере, не была она содержанкой в Москве — что и как в этом смысле происходило с Красавиной в Минске, никто здесь не знал.

Удалось узнать кое-что и о Даше, Дарье Степановой Кошелевой. Было ей восемнадцать лет, и за год до знакомства с Гуровым Красавина устроила девушку в театр, где Даша исполняла работу гримёрши. Хм, девушка из мещан, в четырнадцать лет умеющая обращаться с косметикой? Не особо хорошие предположения о роде её тогдашних занятий у меня появились, прямо скажу. А ещё стало мне интересно, почему Красавина, покинув театр, и Дашу с собой увела. Что за этим стояло? Ведь если младший Погорелов выгораживает своим дурацким признанием именно Дашу, это может иметь значение…

— Алёша, ты что, и с Марией Жемчужиной говорил? И с Анастасией Славской? И со Степаном Загорским? И даже с Ольгой Штольц?! — по мере перечисления театральных знаменитостей, с коими мне пришлось беседовать, Варины глазки всё больше и больше округлялись. — Какие они? Расскажи!

— Какие они на сцене, ты и сама видела, — напомнил я. — А в жизни они скучные и неинтересные.

Ну в самом деле, не буду же я рассказывать Вареньке, что Мария Жемчужина оказалась особой до крайности желчной и завистливой, и вообще, никакая она не Жемчужина, а очень даже Требухова, что Анастасию Славскую, которая просто Петрова, в театре все за глаза именуют не иначе как «наша глупышка», что Степан Загорский (как ни странно, и вправду Загорский) если и бывает трезвым, то только когда спит, а уж что говорят в театре про Ольгу Штольц, в жизни Смирнову, я в трезвом виде передать постесняюсь, ограничусь тем лишь, что ни настоящей её фамилии, ни сценической [1] содержание тех рассказов никак не соответствует. Да и как та же Славская всячески вертела передо мной хвостом, говорить Варе точно не стану. Хотя появилась у меня интересная мыслишка…

— Знаешь, Варенька, очень может получиться так, что и ты сможешь со всеми ними побеседовать, — губки любимой супруги, только что обидчиво надутые, растянулись в радостной улыбке.

А что, запустить Варю в театр представлялось мне неплохой идеей. Всё же с женщиной актриски, глядишь, и пооткровеннее будут, чем со мной. Да и прививка от чрезмерного восхищения театральным блеском супружнице точно не повредит…

[1] Stolz — гордый (нем.)

Глава 7. Первые итоги и небольшой перерыв

— Как видите, Борис Григорьевич, не так уж много мне удалось узнать, — самокритично закончил я излагать итоги своих походов к Погореловым, Гуровым, присяжному поверенному Друбичу и в театр.

— Да и не так мало, Алексей Филиппович, — благодушно отозвался Шаболдин. — Сами-то что думаете обо всём узнанном?

Хороший вопрос. С приставом мы встретились ближе к середине дня, последовавшего после моего визита в театр, так что времени подумать у меня хватало, и потратил я это время отнюдь не впустую. Итоги моих раздумий выглядели примерно так…

Прежде всего, можно было считать установленным, что своим самооговором и последующим молчанием младший Погорелов покрывал именно Дашу. Другой вопрос, травила она Гурова или нет, но Погорелов-то очевидным образом полагал, что отравительница именно она, вот и спасал её столь самоотверженно и глупо. Почему Погорелов так считал? Прикинув разные вероятности, я решил, что он, скорее всего, видел Дашу, выходящей из спальни Гурова, тем более, показаниям Смиглого и Ольги Гуровой такое предположение никак не противоречило — Гурова на третьем этаже вообще не была, а Смиглый мог увидеть Погорелова уже после того, как Даша скрылась в своей комнате. Более того, Погорелов мог прийти за известной надобностью к Даше, не обнаружить никого в её комнате, отправиться разочарованным и недоумевающим восвояси и встретить девушку, выходящую оттуда, где ей вроде как быть не положено. Далее они могли вдвоём уйти в Дашину комнату, там она призналась любовнику в преступлении, или не призналась, а Погорелов уже потом домыслил это сам, и Смиглый увидел Погорелова после того, как тот ушёл от Даши. При таком раскладе, а он представлялся мне наиболее вероятным, вопрос о виновности Даши вставал, что называется, ребром.

Поначалу я полагал, что никакой выгоды от смерти Гурова Даша не получала, а потому главу семейства и не травила, однако же после разговоров в театре хоть и продолжал считать, что смерть Захара Модестовича для Даши оставалась бесполезной, но вот особой уверенности в невиновности служанки у меня уже не было. Из того, что я узнал о Даше, получалось, что в юных своих годах она вполне могла быть блядью или хотя бы содержанкой и уж точно жертвой растления, возможно даже, обращённой к разврату насильственно — законно заниматься продажей своего тела можно лишь с шестнадцати лет. Красавиной каким-то образом удалось вытащить девушку из этого болота, и Даша наверняка чувствует себя обязанной ей, так что отравить Гурова по приказу хозяйки она очень даже могла и безо всякой для себя выгоды. Логично? Пока да, но тут же вставал во весь рост и следующий вопрос: а зачем было травить мужа Ангелине Гуровой?

То, что я услышал в театре об обстоятельствах знакомства Гурова и Красавиной, говорило об изрядной предусмотрительности бывшей звезды московской сцены, как и о том, что мужчину она себе искала не просто для выгодной торговли молодым телом. Наверняка ведь, пока она отчаянно экономила на всём, предложения о взятии на содержание поступали к ней не раз, не два и не пять, но она дождалась не просто содержателя, а человека, с немалыми для себя потерями взявшего её замуж! А статус замужней женщины и дворянки, пусть и по замужеству только, это, знаете ли, не то, от чего просто так отказываются, да ещё и с риском попасть на виселицу. Наследство? Уж кто-кто, а Ангелина Павловна была как раз кровно заинтересована в том, чтобы завещание муж составил, причём любое, потому что при наследовании по обычаю ей не положено вообще ничего, кроме того, что куплено и подарено мужем. У нас тут общество патриархальное, законы соответствующие, и жена наследует мужу по обычаю тогда лишь, когда у них нет общих детей или у мужа нет законных детей от другой женщины. А если есть, они и наследуют, и обязанность содержать мать переходит на них. Фёдору Гурову Ангелина Павловна не мать, и что-то я сомневаюсь, что он горит желанием её содержать. Так что сколько бы ни завещал бывшей актрисе покойный, для неё это было бы выгоднее наследования по обычаю. Хотя, может, я просто чего-то не знаю? Эх, как всё-таки плохо, что я не поинтересовался, были ли совет да любовь между Захаром Модестовичем и Ангелиной Павловной! Впрочем, горевал я о том недолго — пришлось признать, что в доме Гуровых правду о том мне бы никто и ни за что не сказал. Если только слуги, но без Шаболдина с ними не разобраться.

Кстати, подозрения с Фёдора и Ольги Гуровых я бы тоже снимать не стал. Старший Гуров вполне же мог обойти наследством и их в пользу бывшей актрисы. Да, они, в отличие от остальной родни, второй брак Захара Модестовича приняли, но в какой мере это принятие было искренним, а в какой обусловленным ожиданием наследства? И если дело было именно в наследстве, то уж вряд ли главе семейства такое оставалось неведомым… Нет, думайте что хотите и как хотите, но причина преступления кроется в изменении Гуровым своего завещания и ни в чём ином. Кем бы ни был отравитель Захара Модестовича, это гнусное преступление он совершил, чтобы новое завещание старшего Гурова не вступило в силу, а лучше бы даже и вовсе не было написано. Даже если и выяснится, что отравителем был или была кто-то из прислуги, совершили он или она это преступление в интересах либо Ангелины Павловны, либо Фёдора Захаровича и Ольги Кирилловны.

В начале розыска сплошь и рядом бывает так, что один вопрос, даже будучи решённым, тут же тянет за собой другой. В нынешнем случае до решения любого из обозначенных мною вопросов было ещё ой как далеко, а тот самый другой вопрос уже явственно звучал в моей голове: а откуда вообще в доме стало известно, что Захар Модестович собирается изменить завещание? С предположением Друбича о том, что Гуров вряд ли бы стал заранее радовать домашних этаким известием, я лично готов был согласиться, но тогда получается, что о грядущем изменении в доме узнали как-то иначе. Как? Ну мало ли… Гуров мог проговориться и сам, мог обсуждать это с женою или сыном, а проговорился уже кто-то из них, да и подслушивание тоже никто не отменял. Кстати, подслушивание вовсе не обязательно было целенаправленным, говорить могли на повышенных тонах, вот кто-то невольно и услышал… Хотя, конечно, могло быть и иначе. Повторная женитьба старшего Гурова сама по себе подразумевала скорое изменение его завещания, и Гуров-младший, интересы коего оное изменение так или иначе затрагивало, должен был этим вопросом озаботиться. Уж как именно он озаботился — следил ли за отцом или подкупил кого из служащих Друбича — не знаю, но… Но тут я был вынужден признать эти свои рассуждения чушью — слишком всё в них смотрелось сложным, неоправданно сложным, я бы сказал. Захар Модестович и Ангелина Павловна поженились три года назад и что, все эти три года Фёдор Захарович подслушивал разговоры отца или платил писарю из конторы Друбича? Не смешите, самому уже смешно… Нет, утечка сведений о новом завещании произошла именно в доме.

Вот всё это я на старшего губного пристава Шаболдина и вывалил, вогнав его в тягостную задумчивость. Ну так сам же спросил, что я думаю, вот пусть теперь и свою голову упражняет, не одному же мне.

— Значит, так, — от размышлений к составлению плана дальнейших действий Борис Григорьевич перешёл на удивление быстро. — Дарью эту, как её…

— Кошелеву, — подсказал я.

— Да, Дарью Кошелеву надо допросить. И не в доме допросить, а здесь, по всей форме. Только прежде постараюсь узнать, не проходила ли она хотя бы по какому делу о растлении.

А вот это он здорово придумал! Если мои догадки верны и если её нелёгкая жизнь нашла своё отражение в бумагах губного сыска и губной стражи, побудить Дашу к откровенности это изрядно поспособствует.

— Устроим ей с Погореловым очную ставку, — продолжал Шаболдин блистать розыскной премудростью. Очевидность такого решения совсем не умаляла его верности. — В Минск я тоже напишу, пусть пришлют, что у них там по Красавиной. А потом поглядим, что и как, — бодро закончил он.

— У вас-то, Борис Григорьевич, какие новости? — я решил, что пора и приставу со мной делиться.

Новости у Шаболдина имелись. Он выяснил, что следить за тем, чтобы графин с водой в спальне Гурова к моменту отхода его ко сну был всегда наполнен, входило в обязанности Смиглого. Днём воду в графине могли пополнять и горничные, но вечером Смиглый выливал всю остававшуюся в графине воду и наполнял его заново. Похоже было, что яд в графин добавили ночью, причём уже после того, как Гуров хотя бы раз отливал воду из графина в стакан — иначе бы в графине просто не хватило места для того количества яда, каковое, как высчитал губной прозектор, убило Гурова. Вероятность того, что часть воды из графина убийца вылил, Шаболдин считал малой — в самой спальне вылить воду было просто некуда, а заходить в имевшийся там хозяйский ватерклозет означало бы для отравителя лишнее время на месте преступления и проистекающий отсюда повышенный риск быть замеченным. Проще всего добавить в воду яд было бы, конечно, самому Смиглому, но обсудив такое предположение, мы с приставом его отвергли. Да, со смертью хозяина Смиглый получал сколько-то по завещанию, скорее всего, те же триста рублей, что Гуров завещал ему раньше, но, во-первых, знал сам слуга о том или нет, установить невозможно, а, во-вторых, гибель Гурова влекла за собой и немалые неприятности для Смиглого — под вопросом оказалось сохрание им места в доме, а в его года искать себе новую службу не так-то и просто.

Оставался ещё вопрос, кто подкинул яд Погорелову, но тут нам с Шаболдиным пришлось признать, что в этом мог отличиться вообще кто угодно — в суете вокруг внезапного недуга Гурова, вызова врача и смерти хозяина дома заскочить незамеченным в гостевую комнату труда никому не составило бы.

Так или иначе, розыск по убийству отставного палатного советника Гурова на месте не стоял. Шаболдину и мне удалось раскопать сведения, которые в конечном итоге должны привести нас к раскрытию дела, мы с приставом имели ясное представление о том, как этими сведениями распорядиться для добычи сведений новых, более полных, ожидалось получение ответов на запросы Шаболдина в Московскую и Минскую городские губные управы. И до прихода этих ответов от меня по розыску ничего пока что не требовалось, так что я со спокойной совестью мог заняться другими своими делами.

Первым из этих дел стал поход к издателю Смирнову, с которым меня познакомил князь Белозёрский, когда шла подготовка к изданию «Слова о полку Игореве». Несколько рассказов о войне со шведами я посчитал готовыми к обнародованию и решил договориться со Смирновым об их издании. Рассказы, увы, пойдут без иллюстраций — объяснить Оленьке, никогда, слава Богу, войны не видевшей, что и как надо тут изображать, я даже не попытался ввиду полной бесполезности такого занятия. А ещё я по здравом размышлении отказался от идеи написать о поиске Бессонова — «Усть-Невского маньяка», посчитав неправильным выдавать публике исключительно свой собственный взгляд на происходившее, пока живы и здравствуют многие участники этой истории. Записки сделал, больше для себя самого, чтобы потом не забыть какие-то моменты за давностью, потом когда-нибудь приведу их в порядок и, глядишь, издам в виде мемуаров… Зато определился со сказками, и как только будет свободное время, напишу их быстро.

Иван Фёдорович Смирнов, полный краснолицый господин лет пятидесяти с признаками явного нездоровья в наружности, за дело взялся основательно. Пролистав лежавшие в укладке рассказы, выбрал самый из них короткий, «Кошкин Дед», и испросил моего дозволения прочитать его прямо сейчас. Получив просимое, он предложил мне угощение в виде кофе со сладостями и принялся читать.

— Замечательно, Алексей Филиппович, просто замечательно! — отложил Смирнов рукопись. — Вы не станете возражать, если рассказы ваши я напечатаю небольшими дешёвыми книжками? Дело в том, что ко мне обратилось Общество по распространению в народе книжного чтения и заказало отбор действительно хороших и при том небольших произведений, чтобы их чтение было простым людям в интерес и пользу, одновременно не вводя в большие траты. По крайней мере, рассказ про Кошкина Деда я нахожу более чем подходящим под такие условия. Но, разумеется, я опубликую ваши рассказы и в «Русском слове», уверен, они и там не потеряются.

— Никаких возражений, Иван Фёдорович, — согласился я. Согласился, чего уж там, с удовольствием — журнал «Русское слово» чрезвычайно популярен среди русской читающей публики, и публикация в нём — своего рода знак качества. А уж крупный тираж для массового простого читателя — это просто мечта любого автора.

— Что же, Алексей Филиппович, в таком случае обсудим ваш гонорар, — всё же Смирнов являл собой ту ещё, выражаясь подзабытым языком моей прошлой жизни, акулу бизнеса, и денежные вопросы никогда не упускал из внимания.

Гонорары мои мы со Смирновым обсуждали без особого оживления — я сразу сказал, что вопрос этот меня не настолько заботит, чтобы торговаться за каждую копейку, Иван Фёдорович резонно заметил, что любой труд должен быть оплачен, а любое вложение денег должно приносить прибыль.

— Много, Алексей Филиппович, я на ваших рассказах не заработаю, — откровенно говорил Смирнов, — да и растянется это надолго, поэтому сильно больших денег заплатить вам не смогу, особенно вперёд. Но если вы согласитесь получить вперёд, скажем, не более половины гонорара, то на его общий размер ваше согласие повлияет очень даже существенно и в лучшую для вас сторону.

Сошлись мы с Иваном Фёдоровичем на полутора тысячах рублей за шесть рассказов, причём пятьсот рублей он выплачивал мне немедленно по заключении между нами договора и тысячу — в течение полугода с момента публикации в «Русском слове». Для меня деньги, конечно, невеликие, но Смирнов прав — за любой добровольный труд надо платить.

— Его светлость князь Владимир Михайлович говорил, что у вас есть и ещё книги? — поинтересовался издатель, когда мы отметили наше согласие, выпив по чарке рябиновой настойки.

— Сказки для детей, — ответил я. — Но тут я буду требовать издать их строго под вымышленным именем без раскрытия настоящего автора и с рисунками, каковые сам же и предоставлю.

— Вот как? — ревниво спросил Смирнов. — У вас есть книжный изограф, которого я не знаю?

— Есть, — я вытащил из портфеля укладку с рисунками Оленьки и протянул издателю. — Посмотрите, Иван Фёдорович.

— Вы меня удивили, Алексей Филиппович, — покачал головой Смирнов, бегло, но цепко проглядев Оленькины художества. — К стыду своему должен признать, мне и правда не знаком этот замечательный рисовальщик. Но как схвачено! Как живо! Я готов предложить ему место в моём издательстве или постоянные заказы, не поспособствуете?

— Об этом пока рано говорить, Иван Фёдорович, — улыбнулся я. — Это рисовала воспитанница моих родителей и моя названая сестра Оленька, ей тринадцать лет.

— Надо же, — удивился Смирнов, — а такая уверенная рука, сразу видно… Если я возьмусь печатать ваши сказки, Алексей Филиппович, а я почти наверняка возьмусь, обещаю, они будут изданы именно с этими рисунками. И заплачу я вашей сестре без скидок на её пол и возраст.

Что ж, меня такое более чем устраивало, и со Смирновым я попрощался в прекрасном расположении духа. Оленьке пока решил не говорить, надо сначала довести сказки до такого вида, в коем не стыдно будет представить их издателю.

Именно сказками я остаток дня и занимался, решив сосредоточиться на доработке «Волшебника Изумрудного города» с продолжениями, а приключения Липовика, бывшего Буратино, оставив на очень неблизкое потом. Над сказками я просидел и весь следующий день, а на другой взялся-таки набрасывать план передачи своего учебного проекта в казну, начав с составления как можно более длинного перечня выгод и преимуществ, кои казна с такой передачи получит. Работа шла с переменным успехом, и я даже обрадовался, когда ближе к вечеру позвонил Шаболдин, поведал, что Московская городская губная управа прислала-таки ответ на его запрос по Дарье Кошелевой и пригласил меня завтра с утра к себе на службу. Пришлось с некоторым удивлением признать, что возвращение к розыскным делам — как раз то, что мне сейчас нужно. И к чему бы это, спрашивается?..

Глава 8. Тайное становится явным. Но не всё…

Дело растлителей супругов Брусье Московская городская губная управа разматывала, пока я геройствовал в Усть-Невском и на подступах к оному, так что я о нём раньше не знал. Теперь вот знаю, и не могу сказать, что знание это мне в радость. Препоганейшие вещи описывались в деле, и какое-то удовлетворение я испытал, читая его, только дважды. Первый раз — когда мне попались допросные листы Дарьи Кошелевой, подтвердившие мои догадки относительно её прошлого, и, надо же, Ангелины Бруздяк. Актриса, оказывается, приняла самое деятельное участие в судьбе не только Даши, но и ещё двух её товарок по несчастью, коим помогла найти приличную службу. Второй раз случился при чтении справки об исполнении судебного приговора, из которой следовало, что получили виновные от всей широкой русской души — Армана и Сильвию Брусье отправили на виселицу, а их слуга и подручный Григорий Бихерович остаток своей жизни проведёт на каторге. А вот нечего устраивать такие премерзости, да ещё во время войны!..

…Начать продвигать розыск дальше мы решили с очной ставки между Николаем Погореловым и Дарьей Кошелевой. И тут нас с приставом поджидал неприятный сюрприз — оба повели себя совсем не так, как должны были в свете того, что я узнал в доме Гуровых. Они не то что не бросились друг другу в объятия, так даже и особой радости от неожиданной встречи не выказали. И если Даша как-то не очень уверенно поприветствовала своего вроде бы любовника, то Погорелов вообще остался к ней совершенно равнодушным. Что ж, и мне, и тем более Шаболдину такое говорило о многом, поэтому Погорелова пристав водворил обратно в камеру, и мы взялись за Дашу.

— И как это понимать? — ехидно поинтересовался Шаболдин. Даша молчала, опустив глаза.

— Тебе хозяйка велела говорить, будто вы с Погореловым любовники? — подключился я. Вместо ответа Даша опустила голову.

— А он на самом деле был любовником твоей хозяйки? — задал пристав главный вопрос. Разнообразием ответов Даша нас не порадовала, промолчав и в этот раз, на чём Шаболдин допрос и прекратил, отправив девушку в камеру.

— Ох, Борис Григорьевич, не Дашу о том спрашивать надо, а саму Ангелину Павловну, — заметил я, когда пристав отпустил писаря, раз уж записывать тому оказалось нечего.

— Согласен, Алексей Филиппович, согласен целиком и полностью, сейчас же за ней и пошлю, — Шаболдин довольно потёр руки.

Очная ставка между Погореловым и Ангелиной Гуровой сразу понравилась мне больше предшествующей, хотя бросалось в глаза, что если Погорелов видеть Ангелину Павловну рад и чуть ли не счастлив, то по её поведению лично я бы так не сказал. От признания связи между собою оба поначалу отнекивались, но настолько неуклюже, что дожать их Шаболдину удалось быстро, причём Ангелина Гурова созналась первой.

— Стало быть, Николай Матвеевич, вы полагаете, что Ангелина Павловна отравила своего супруга, потому и берёте на себя её вину? — пристав, что называется, взял быка за рога.

— Николай, ты правда думаешь, что это я?! — не то изумилась, не то натурально изобразила изумление Гурова.

— Но я же тебя видел! — с болью выдавил Погорелов.

— Нет, Николай, — Ангелина Павловна невесело усмехнулась и покачала головой. — Не мог ты видеть меня. Я спала в ту ночь как убитая и спальню не покидала.

— Но как же так?! — недоумевал Погорелов.

— Да вот так, — снова усмехнулась Гурова. — И знаешь, Николенька, я, по правде сказать, удивлена, что ты кого-то со мной перепутал. Вот уж от тебя никак не ожидала…

М-да, мы с Шаболдиным этакого поворота тоже не ожидали, потому и сразу не могли сообразить, что тут можно сделать. Пристав, впрочем, опомнился первым, всё же опыт никуда не делся, так что Погорелову опять пришлось вернуться в камеру, а в Ангелину Павловну мы вцепились вдвоём.

— С Кошелевой вы, конечно, придумали ловко, — отметил Шаболдин. Гурова довольно улыбнулась. — Вот только не находите, что замужество ваше выглядит как-то двусмысленно, раз вы сразу себе молодого любовника завели?

— Не сразу, чуть более полугода назад, — недовольно ответила она и умолкла.

— Да вы продолжайте, Ангелина Павловна, продолжайте, — обманчиво поощрительно прервал пристав затянувшееся молчание.

— Год назад Захарушка перестал проявлять ко мне мужской интерес, — бывшая актриса тяжко вздохнула, — и я со временем уступила Николаю, добивавшемуся меня ещё до того.

— Однако же, послушать людей в доме, так у него с Дашей и раньше было, — напомнил я.

— Да, — кивнула Гурова. — Я сразу Даше велела вести себя так, будто интерес у Николая к ней, а не ко мне. И сама пару раз как бы обмолвилась… А что вы хотите? — перешла она в атаку. — Николаша скрывать свой интерес не умел или не хотел, уж не знаю, вот мне и пришлось на Дашу всё валить… А уже потом, когда я ему уступила, научила и его делать вид, что он с нею…

— Я так понимаю, что Даша, после того как вы ей помогли, на всё ради вас готова? — поинтересовался я.

— Если вы хотите сказать, что это Даша отравила Захарушку по моему наущению, то нет, не на всё, — с улыбкой парировала Гурова мой полунамёк.

— А почему вы ей помогли тогда? И двум другим девицам? — решил я закрыть вопрос.

— Имела возможность, вот и помогла, — помрачнела она.

— Не хотите говорить, Ангелина Павловна? — понимающе вставил Шаболдин. — Но имейте в виду, запрос в Минск я послал.

— Значит, всё равно узнаете, — со вздохом отметила Гурова. — Да, в Минске со мною почти такое же случилось. Так что Дашу, Алёну и Фросю я хорошо понимала… Вот и помогла им уйти от всего этого.

— Виновны вы в смерти мужа или нет, мы обязательно выясним, — веско сказал пристав. — Но доброта ваша к отроковицам тем вам, Ангелина Павловна, в любом случае зачтётся.

Гурова промолчала, почтительно склонив голову.

— А потому давайте к делу об отравлении и вернёмся, — да уж, хватка у Бориса Григорьевича что надо. — Что вы там говорили, будто Погорелов вас с кем-то перепутал?

— Да то самое и говорила, — как-то очень уж безразлично ответила Гурова. — Не мог Николаша меня видеть, потому как я спала крепко. Стало быть, видел кого-то ещё. Даже не представляю, кого именно.

— И всегда вы так крепко спите? — вклинился я.

— Раз на раз не приходится, — подумав, сказала она. — Но в тот раз да, спала очень крепко. Давно со мной такого не было.

— Снотворное пьёте? — захотел я уточнить.

— Иногда, — призналась Гурова. — Но не в ту ночь. Мы тогда с Николашей и вправду уговорились, что он придёт, но я всё проспала.

— Вот что, Ангелина Павловна, — Шаболдин, до того вроде как слушавший нас, а вроде и задумавшись о чём-то своём, напомнил о себе. — Одиночной камеры свободной у меня для вас нет, — при этих его словах Гурова побледнела, — так что посидите вы пока что вместе с Дашей. Недолго, — поспешил он успокоить женщину.

— И зачем, Борис Григорьевич? — спросил я, когда Гурову увели.

— Посоветоваться надо, Алексей Филиппович, — сказал пристав и тут же пустился пояснять: — Вы ведь о том же подумали, о чём и я? Что Гурова тогда пила снотворное и пила не по своей воле?

Мне оставалось только согласиться с его догадкой и подумать, насколько схожим образом мы с Шаболдиным мыслим. По правде говоря, я не считал это хорошим — как раз на том, что думаем мы с Борисом Григорьевичем по-разному и обращаем внимание на разные стороны дела, и строился всегда успех нашего взаимодействия. Ну, если только в этот раз такое единодушие возникло…

— А я теперь так думаю, — продолжал Шаболдин. — Что Погорелов не виновен, это уже ясно. — Спорить я не стал, сам считал так же. — Что там с виновностью или невиновностью этой Гуровой-Красавиной и её Даши, никакой ясности пока что нет, но и не будет, ежели мы не найдём, на чём их поймать. — Тут у меня тоже никаких возражений не нашлось, и я согласно кивнул. — Или не их, — усмехнулся пристав, — Гурова-младшего с его женою я бы из-под подозрения не выводил.

И на сей раз никакого повода для дискуссий я не углядел, но меня больше занимало, к чему именно подводит Шаболдин, столь глубокомысленно изрекая очевидные истины.

— Вот, — пристав кивнул сам себе и выдал: — А потому я решил всех троих освободить!

Так, а вот это он меня удивил…

— Да вы, Алексей Филиппович, сами подумайте, — предложил пристав.

Я подумал и начал, похоже, понимать его замысел, но промолчал — хотелось, чтобы Борис Григорьевич сам изложил задуманное.

— Вот посудите, Алексей Филиппович, — принялся Шаболдин излагать, — насколько проще будет разоблачить отравителя, когда Гуровы между собою перегрызутся! А вы ведь в доме их были и что перегрызутся обязательно, знаете и сами!

— Перегрызутся, — признал я. — Только ведь и потравить друг друга могут легко и просто.

— Могут, — в тон мне отозвался пристав. — Но на это я кое-что придумал. Так что Гурову со служанкой я сей же час и выпущу. И Погорелова выпущу — раз уж он сам от дури своей отказался, хватит ему у меня казённые харчи проедать!

— Вот только общение Погорелова с Гуровыми надо бы как-то исключить, желательно полностью, — затея Шаболдина мне в целом понравилась, но изъян в ней я всё-таки усмотрел.

— Так Погорелова я, считайте, под домашний арест выпущу, — отмахнулся от моих сомнений пристав. — До завершения розыска покидать дом ему будет запрещено. А Гуровым не велю и приближаться к дому Погореловых. То же и прислуги тех и других касаться будет. А захотят записочками обмениваться — пожалуйста, но исключительно через губную стражу.

Тут уже возразить было решительно нечего, и в таком виде я идею Шаболдина принял. Пристав немедленно послал за Гуровой и Дашей.

— Я вас обеих отпускаю, — объявил он им. — Однако же до особого распоряжения вам запрещено даже подходить близко к дому Погореловых. Обеим. И позаботьтесь приобрести охранные артефакты против ядов, не хватало мне ещё смертей в вашем доме.

Говорил всё это пристав подчёркнуто строгим голосом, но и Ангелина Павловна, и Даша его словам обрадовались. Ну ещё бы — даже Даше наверняка не по душе пришлась бы ночёвка в камере, про её хозяйку я и не говорю, а тут вдруг внезапное избавление от этакой напасти. Когда Шаболдину доложили, что женщины уехали на извозчике, настала очередь Погорелова.

— Вы, Николай Матвеевич, головы нам тут подурили изрядно, — отчитал пристав молодого человека, — однако же поскольку самооговор ваш установлен со всей очевидностью, должен задать вам несколько вопросов как свидетелю. Почему вы решили, что видели именно Ангелину Павловну?

— На ней был красный шлафрок [1] с золотой вышивкой, такой в доме только Ангелина носит, — ответил Погорелов.

— При каких обстоятельствах вы видели женщину, которую посчитали Ангелиной Павловной? — продолжал пристав.

— Я поднялся на третий этаж, и как только вышел с лестницы в коридор, увидел Ангелину… то есть женщину в красном шлафроке. Она вышла из спальни дяди и проследовала к себе. Окликать её я не стал, чтобы не привлечь внимания, но пока пытался догнать, она вошла к себе и закрыла дверь на защёлку. Стучаться я тоже не стал, постоял немного и ушёл.

— Откуда вы знаете, что она закрылась на защёлку?

— Слышно было.

— Вы видели её лицо? Причёску? Или только по шлафроку решили, что видели именно Ангелину Павловну?

— Лица не видел, волосы были распущены. Да, по шлафроку, но он такой один во всём доме.

— Как вы полагаете, кто мог подбросить вам склянку с ядом?

— Не знаю, — м-да, похоже, свидетель из Погорелова столь же бестолковый, как и подозреваемый. — Когда Захара Модестовича нашли умирающим, в доме такая суета началась…

— А вы-то сами где были и что делали? — спросил Шаболдин.

— Сначала со всеми вместе за столом, — принялся вспоминать Погорелов. — Потом Ангелина ушла позвать мужа, все его заждались…

— Сколько времени прошло с момента, как вы собрались за завтраком, и до того, как вам сообщили о случившемся с Гуровым?

— С четверть часа, — ответил Погорелов. — Да, точно, часы как раз закончили бить, когда спустилась Даша и сказала, что с дядей плохо и Ангелина послала за доктором. Так что чуть более четверти часа даже, — кажется, я поторопился посчитать Николая Матвеевича никудышным свидетелем. — Мы все наверх поспешили, — продолжал Погорелов, — но Юрий, слуга дяди, никого не пустил, там только Ангелина была и слуги. Так все вместе потом обратно в столовую и спустились.

— Все вместе? — переспросил Шаболдин. — Никто по дороге не задержался?

— Нет, никто не задерживался, вместе пришли, — чуть подумав, подтвердил свои слова Погорелов.

— Дальше что было? — продолжил спрашивать пристав.

— Мы с Лизой и Ольгой позавтракали, матушка и Фёдор не стали.Часа не прошло, вошли Ангелина с доктором, — сказал Погорелов. — Ангелина объявила о смерти дяди, а доктор настоятельно присоветовал Фёдору позвать губных, потому как похоже, что дядю отравили. Фёдор отправил посыльного к губным, и пока вы с вашими людьми не пришли, мы так и сидели в столовой. Дальше вы знаете.

М-да, интересно получается… Ангелине Гуровой пользоваться коридором, чтобы из спальни мужа перейти в свою, надобности не было — между спальнями имелась дверь. Стало быть, приметный шлафрок показали Погорелову специально, чтобы он заподозрил свою любовницу. Кто это, спрашивается, тут такой психолог, что смог просчитать реакцию молодого человека?

— Что же, Николай Матвеевич, держать вас здесь дальше никакой надобности нет, — пристав, должно быть, тоже решил, что допрос Погорелова себя исчерпал. — Я велю сей же час отвезти вас домой, но дом покидать вам запрещаю, пока не будет пойман отравитель. На прогулки во дворе дома запрет не распространяется, — смилостивился Шаболдин, — однако же более так глупо вести себя я вам не советую.

Пока младший Погорелов, воспользовавшись любезностью пристава, умывался, причёсывался и приводил в относительный порядок одежду, Шаболдин поинтересовался, как я собирался прояснить любовные похождения Погорелова до того, как они с Ангелиной Павловной сознались. Пришлось ответить, что была у меня мысль привлечь Вареньку — уж она-то, поговорив с бывшей актрисой и её служанкой, вполне могла бы выяснить, что там и к чему. Впрочем, оба мы сошлись на том, что получилось даже лучше, потому что быстрее и надёжнее. Далее мы обсудили наши дальнейшие действия. Отвезти Погорелова домой и сдать его с рук на руки родным Борис Григорьевич собрался лично, что и понятно — царевичу такое проявление уважения к семье своего учителя станет известно, а зарекомендовать себя в глазах вышестоящих для служивого человека всегда полезно, в каком бы чине он службу ни тянул. Затем Шаболдин намеревался навестить дом Гуровых и присоветовать охранные артефакты сыну убитого и его супруге — мало ли, кто там и кого пожелает ещё отравить. Собирался он задать и несколько вопросов слугам, чтобы, как выразился сам Борис Григорьевич, уточнить некоторые мелкие подробности. Сам я никакой потребности общаться сегодня с Погореловыми, а тем более, с Гуровыми, не ощущал, зато желание обдумать услышанное очень даже наличествовало, и с приставом я попрощался, договорившись зайти к нему завтра с утра.

Слушая за обедом щебетанье Вареньки о её новых успехах в совершенствовании своего тела, я уже предвкушал, как буду те самые успехи проверять, однако же причудливый ход моих мыслей снова привёл меня к оценке того, что мне стало известно сегодня.

Главное всё-таки состояло даже не в новых знаниях. Просьбу царевича о проверке виновности либо невиновности младшего Погорелова формально можно было считать исполненной, но именно что формально, потому как проверен и опровергнут был, строго говоря, только его самооговор. Поэтому у меня не появилось и тени мысли о том, чтобы устраниться от дальнейшего розыска — найдём настоящего отравителя, тогда и Николаю Погорелову не придётся оставаться героем невразумительной истории, где он как бы и не виноват, но дело-то, знаете ли, тёмное…

А потом я понял, что мы с приставом сегодня пропустили мимо себя о-о-очень интересную подробность. И что нужно обратить на неё внимание Шаболдина.

[1] Шлафрок (нем. букв. «спальный кафтан») — длинный широкий халат без застёжек, запахнутый спереди и удерживаемый от распахивания поясом, домашняя одежда. В зависимости от состояния отопления в доме и погоды мог шиться из самых разных тканей и даже быть утеплённым.

Глава 9. Новые сведения

Хороший всё-таки человек старший губной пристав Шаболдин, дай ему Бог крепкого здоровья и всяческих успехов в его нелёгкой службе. Утром он позвонил мне по телефону и отменил нашу встречу, сказав, что ему и сегодня придётся идти в дом Гуровых, остались там у него ещё какие-то незаконченные дела. Договорились, что я зайду к нему ближе к окончанию присутственных часов, так что благодаря предупредительности Бориса Григорьевича у меня появилось время и на другие свои занятия.

К середине дня мне наконец-то удалось составить более-менее приемлемый план докладной записки о необходимости создания в Царстве Русском системы профессионального обучения фабричных артефакторов, и я уже почти что полностью представлял себе, как эта записка должна выглядеть в законченном виде, но упёрся в неожиданное препятствие. Вот кому, скажите, я эту записку подам? Царю? Тогда надо упор делать на общие моменты, потому как в тонкости с подробностями государь вникать не станет, недосуг ему за другими царскими делами. Палате народного просвещения? Туда лучше подать бумагу, излагающую уже подробности, а ещё лучше будет переписать в виде докладной записки кое-какие фрагменты из моей же диссертации. Навскидку я бы мог назвать ещё пару-тройку мест, куда идею можно и даже нужно было бы забросить, но для каждого такого места требовался свой набор обоснований и доводов, но главное — никто и нигде не возьмётся начинать новое, ранее неизвестное, дело без царского на то дозволения, а лучше даже прямого указания. То есть получится, что если там впечатлятся моими идеями, то на их основе сами сочинят предложение на имя государя. А это, при всём моём уважении к государевым людям, будет уже то, что в прошлой моей жизни называли «испорченным телефоном». Уж для чего там будут переиначивать мои слова и мысли — для подгонки их под собственный ведомственный интерес или просто в силу особенностей своего понимания и восприятия — не суть важно, главное, что до царя мои предложения дойдут уже в переработанном виде. Оно мне, спрашивается, надо? Не надо. Стало быть, подавать докладную надо самому царю-государю нашему Фёдору Васильевичу. Так? Так, но…

Но царю вдаваться во все подробности не только, как я уже говорил, недосуг, но и не нужно, у него для того государевы люди есть. А вот увидеть и оценить все выгоды и преимущества моего предложения, как и представить, хотя бы в самых общих чертах, затраты на его исполнение Фёдор Васильевич уж всяко пожелает. Значит, моя задача в том состоит, чтобы как можно больше тех выгод, преимуществ и затрат государь увидел в моём представлении, а не в представлении тех, кому он спустит мою докладную. Спустит, замечу, не для исполнения, а поначалу для ознакомления и оценки. Из этой глубокой мысли со всею непреложностью последовали и две других: во-первых, аргументация моя должна быть исключительно продуманной и нацеленной именно на царя, а во-вторых, подавать государю докладную записку я должен непременно собственнолично, дабы главные доводы в пользу принятия моего предложения царь услышал именно от меня и именно в том виде, в каком я их изложу. Потом пусть спускает кому угодно, у самого государя мнение на сей счёт уже сложится, и задачу тем, кому царь отправит мою докладную, он поставит не «разобраться и доложить» вообще, а «разобраться, как лучше исполнить, и доложить». Ну, я надеюсь, что поставит.

А раз так, то мне нужна встреча с царём, встреча довольно продолжительная, чтобы у меня было время со всей убедительностью рассказать государю о своём предложении. И чтобы таковая встреча состоялась, предварительно надо встретиться с приятелем моим и зятем Леонидом Васильевичем, раз уж он имел милость назвать себя моим должником. Причём встреча с Леонидом должна состояться поскорее, пока царевич пребывает в благостном настроении — известие об освобождении Николая Погорелова из-под стражи он наверняка ещё вчера получил. А не вчера если, то сегодня уж точно. Так, что там мы с Варварой Дмитриевной обещали Леониду Васильевичу с Татьяной Филипповной? Пригласить их в гости на чай? Пришла пора обещание исполнять. Да, вот сегодня поговорю с Шаболдиным и определюсь, когда звать дорогих гостей…

— О, Алексей Филиппович! — обрадовался пристав. — А у меня новости!

Ну кто бы сомневался! Борис Григорьевич, человек, как я уже не раз говорил, хороший, но вряд ли именно мой приход вызвал у него этакую радость, тут я не обольщался. Повод для столь благостного расположения духа у пристава был явно иным. Что же, вот сам сейчас и поделится…

— Я, Алексей Филиппович, могу теперь со всею уверенностью утверждать, что дома у себя нового завещания Гуров не писал! — торжествующе выдал Шаболдин. — Не писал ни набело, ни даже начерно!

Что ж, основания для такой уверенности у пристава должны быть очень веские, и я устроился поудобнее, приготовившись их выслушивать.

— Я не по одному разу допросил всю прислугу в доме, допросил родных Гурова, включая старшего внука, и никто, никто из них с того дня, как Гуров забрал у Друбича завещание, ни разу не видел, чтобы Захар Модестович что-то писал! — Шаболдин заметил, что его словами я не сильно впечатлился, и нанёс завершающий удар по моему недоверию: — Более того, я внимательнейшим образом осмотрел письменные приборы в кабинете Гурова и обнаружил, что ими очень давно не пользовались! Чернила в чернильнице высохли, перья вычищены, карандаши отточены и не исписаны, пачка писчей бумаги даже не открыта!

Хм, а вот это уже вполне тянуло на доказательство. Но судя по довольному лицу Бориса Григорьевича, это ещё не всё…

— В свете рассказанного Ангелиной Гуровой допросил я доктора медицины Ефима Даниловича Шустова, который пользовал Захара Модестовича последние пятнадцать лет, — продолжал Шаболдин. — Шустов подтвердил, что около года назад Гуров обратился к нему с жалобой на настигшее его мужское бессилие. По словам Шустова, вызвано оно было общей нервической слабостью, возникшей из-за усталости Гурова на службе, а также излишествами в утехах с молодою супругою, и отягощено сахарным диабетом, коим Гуров страдал последние десять лет. Лечение железистыми минеральными водами не помогло, и два месяца перед смертью Гурова Шустов лечил его электричеством. [1] Если судить по словам вдовы, не помогло и это.

Надо же, что-то Ангелина Павловна прямо и не врёт никогда, ну разве что насчёт увлечения Погорелова Дашей пыталась… К чему бы это? Кстати, о Даше — не забыть бы поделиться с Шаболдиным своими соображениями…

— Ещё, Алексей Филиппович, по вашей подсказке попытался я выяснить, насколько счастливым был брак Захара Модестовича и Ангелины Павловны, — Шаболдин являл собой прямо-таки неиссякаемый источник новостей. — И знаете, что?

— И что? — пришлось мне переспросить. Раз хорошему человеку хочется видеть мой интерес, пусть видит, мне что, мне не жалко.

— А то, — усмехнулся Борис Григорьевич, — что послушать Фёдора и Ольгу Гуровых, так никакого счастья там близко не было, одна только похоть со стороны мужа и жадность со стороны жены. Зато прислуга вся в один голос твердит, что жили старший Гуров с молодой женой душа в душу, причём и тогда, когда Гурова настигла столь неудобная в таком браке напасть. Ни разу не поругались, ни разу он на неё голос не повысил, в общем, прямо те самые совет да любовь. Не удивлюсь, если окажется, что и про любовника жены Гуров знал и не противился этому, поскольку сам уже не мог доставлять ей брачную радость.

Кажется, предполагая возможность того, что новый брак отца Фёдор Гуров принял только для вида, не желая осложнять своё положение при наследовании, я не так уж ошибался. Но, похоже, у Шаболдина новости пока не закончились…

— А ещё, — пристав улыбнулся как-то неожиданно хищно, — узнал я, что за три седмицы до гибели Захар Модестович снял со своего счёта в банке сорок тысяч рублей наличными. И денег таких в доме найдено не было. Завтра вот собираюсь допросить вдову и сына со снохой, что им о том известно…

Так, а вот это уже сильно. От этакой денежной наличности и так-то не особо хорошо пахнет, а от её исчезновения неведомо куда — и ещё хуже. На таком фоне блекнет, пожалуй, даже тёмная история с завещанием Захара Модестовича. Но Шаболдин, без сомнения, титан — вон какую работу проделал! Везде успел, ну, почти везде. Да, теперь у нас, помимо завещания, есть в качестве мотива преступления крупная сумма денег, но тут одно другому не мешает — сорок тысяч рублей и к наследству неплохое приложение, да и сами по себе более чем хороши. Кстати, это повод призадуматься относительно возможной вины Фёдора Гурова — при наследовании по обычаю, к чему, похоже, идёт дело, ему придётся изрядно делиться с младшим братом, а сорок тысяч рублей потери от этакой делёжки почти что возмещают…

Впрочем, тут мне сразу же пришло в голову, что и Василию Гурову, младшему из сыновей Захара Модестовича, наследование по обычаю может оказаться весьма выгодным, если отец собирался урезать его долю в наказание за неприятие своего второго брака. В Киев Шаболдин запрос тоже отписал — пусть старший Гуров и говорит, что младший в Москву не выбирался, но лучше получить подтверждение тому от военного начальства, надёжнее, знаете ли.

— Кстати, Борис Григорьевич, — обо всём услышанном я, конечно же, подумаю ещё, но и пристава загрузить мне показалось нелишним, так, исключительно в виде ответной любезности, — я вот что тут подумал…

— Что же? — Шаболдин, уже убрав со стола бумаги и явно готовясь попрощаться, поменял намерения и показал готовность внимательно меня выслушать.

Выслушивать приставу пришлось мои замечания относительно того, что Погорелову подбросили не только склянку с аква-тофаной, но и показали лже-Ангелину, чтобы он мог посчитать её виновной в отравлении.

— И правда, Алексей Филиппович, прямо как будто именно для Погорелова всё было устроено, — озабоченно согласился Шаболдин.

— А из этого, Борис Григорьевич, следует, что устроитель представления знал: на самом деле у Погорелова роман не с Дашей, а с Ангелиной Павловной, — вывалил я на пристава своё вчерашнее умозаключение.

— Ну да, знал, — задумчиво подтвердил пристав. — Или знала… Или даже знали, чёрт бы их всех там побрал!

— И не кажется ли вам, что Ангелина Павловна слишком уж спокойно себя ведёт в преддверии очень даже вероятного наследования по обычаю, оставляющего её без копейки мужниных денег? — подбросил я приставу ещё один вопрос

— Есть такое, — признал он. Признал не сразу, подумал. — На те самые сорок тысяч намекаете?

— Не исключаю, — ответил я. — Или на лежащее где-то завещание, хотя в такое верится, честно говоря, с трудом.

— Да-да, — Шаболдин задумчиво побарабанил пальцами по столу. — А вы заметили, здесь, в управе, наша актриса говорила куда больше правды, чем в мужнином доме?

— Заметил, — широко улыбнулся я.

— Вот сюда её завтра с утра и вызову, — Шаболдин вернул мне столь же широкую улыбку. — А Гуровых допрошу потом у них дома. Так что, Алексей Филиппович, милости прошу утром ко мне!

Расстались мы с приставом, донельзя довольные друг другом, но небольшой осадок у меня на душе оставался. Не из-за Шаболдина, нет, он-то своё дело делает и делает хорошо. Просто пригласить Леонида с Татьянкой мы теперь сможем позже, и когда именно, я сказать не возьмусь — кто его знает, как дальше пойдёт розыск…

Но пойдёт он, похоже, теперь быстрее, уж больно Борис Григорьевич над тем постарался. Пока что выходило, что от пропажи завещания и более чем вероятного наследования по обычаю выигрывает больше других тот самый поручик Василий Гуров. Да, старший брат может оспорить его права в суде, упирая на проявленное младшим непочтение к отцу, и оспорить небезуспешно. Совсем без наследства суд младшего сына не оставит, но вот долю его вполне может заметно урезать в пользу старшего, находившегося возле отца до самой его смерти. Кстати, так для старшего брата выходило даже лучше — и вопрос «кому выгодно?» очень уж ненавязчиво на младшего показывал, и оставалась возможность обойтись без особых для себя потерь при дележе наследства. Вот потому я и не спешил выводить Фёдора Гурова из-под подозрений. Да, такое провернуть, требовался изощрённый ум, а я пока у Фёдора Захаровича его не наблюдал, но мало ли — и я мог оказаться не столь глазастым, и Фёдор Захарович, если и правда таковым умом отличается, вполне мог ввести меня в заблуждение. Впрочем, говорят же, муж и жена — одна сатана, так что нельзя исключить, что тот самый изощрённый ум может принадлежать и Ольге Кирилловне, пусть у неё я такого тоже не увидел.

А вот история с деньгами, что покойный забрал из банка, и которых не нашли в доме, меня, честно говоря, поставила в тупик. Нет, четыре пачки сторублёвых ассигнаций (не думаю, что такую сумму имело бы смысл получать мелкими купюрами) не так сложно и спрятать, но искать их теперь губные будут не просто так, а с поисковыми артефактами, а против такого поиска любой тайник бесполезен. Так что в доме, если я правильно представлял себе положение дел, их уже давно нет. А может, кстати, и вообще не было — Захар Модестович мог их домой не приносить, распорядившись этими деньгами как-то иначе, не просто же так он их снял. Что же, завтрашние допросы, думаю, прояснению тут поспособствуют.

Самым, однако, непонятным для меня оставался вопрос, что делать с подозрениями против бывшей актрисы. С одной стороны, и пропажа завещания, и добрые отношения между супругами, и история жизни самой Ангелины Павловны, не бегавшей от одного содержателя к другому и деятельно помогавшей жертвам растлителей, всячески говорили в её пользу и побуждали от тех самых подозрений отказаться. Со стороны же другой оставались её измена мужу, небезуспешное сокрытие этой измены от домашних, возможность попасть в спальню мужа, минуя коридор, и невнятная история с крепким сном в ночь отравления, вообще известная нам с приставом только и исключительно с её слов, и в совокупности своей эти подробности нашёптывали, что исключать вдову из числа подозреваемых, пожалуй, рановато. Что же, посмотрим, что она скажет завтра на допросе.

Как-то неожиданно подумалось, что даже если снять подозрения с Ангелины Гуровой, это вовсе не приведёт к тому, что единственными подозреваемыми останутся Фёдор Захарович и Ольга Кирилловна. Во-первых, не стоило забывать о прислуге. Если подтвердятся-таки слова Погорелова и хозяева с гостями действительно держались вместе, то подбросить ему склянку с ядом никто, кроме прислуги, не мог. Не хочу сказать, что кто склянку подкинул, тот и хозяина отравил, но раз уж совершил человек действие в интересах отравителя, разумно же предположить, что сам, может, и не травил, но кто отравил, знает? Разумно, да. Эх, как же здешним губным не хватает дактилоскопии! Сразу бы всё и решилось…

Во-вторых, нет у меня уверенности в матери и сестре Погорелова. Да, этим смерть Захара Модестовича вроде бы никаким боком не в пользу, но они обе принадлежат к прекрасной половине человечества, а отравление, не забываем, способ убийства преимущественно женский. Да и что там на самом деле было в отношениях Анны Модестовны с братом и его новой супругой, никто толком не знает. А Лиза? Её вроде бы тут никуда не прислонить, вот, пожалуй, она-то одна и вне подозрений. Да и то… Впрочем, хватит, а то так я и младшего Погорелова подозревать стану. Господи, а каким же простым казалось дело в самом начале!

Ладно, чего теперь сетовать… Взялся, значит взялся, придётся разбираться, благо, есть с чем.

Уважаемые читатели!

1. Глава 10 выйдет внеочередным порядком в понедельник 10 апреля 2023 г. в 2.00 по Москве.

2. С главы 10 на книгу откроется подписка.

3. Прошу понять, принять и простить.

Ваш автор

[1] Реальные методы лечения импотенции в XIX веке. Помогало или нет, не знаю :)

Глава 10. Минус одна

— Скажите, Ангелина Павловна, известно ли вам, что ваш супруг незадолго до смерти забрал из банка сорок тысяч рублей? — спросил Шаболдин с должной учтивостью, не оставлявшей, однако, бывшей актрисе никаких возможностей уйти от ответа.

— Известно, — ответ вдова подтвердила изящным наклоном головы. Ну да, актриса, она актриса и есть…

— Не поделитесь подробностями? — пристав был прямо-таки сама любезность. А что бы ему и не полюбезничать с красивой женщиной, если она правдиво отвечает на его вопросы? Ну пока что правдиво, посмотрим, что дальше будет…

— Я готова, — не очень уверенно начала вдова, — но…

— Но? — в голосе Бориса Григорьевича появилось некоторое нетерпение и даже недовольство — так, самую малость.

— Я бы просила вас, господин старший пристав, не передавать мой ответ родным Захарушки…

Так, кажется, сейчас будет интересно. Я приготовился со всем вниманием слушать продолжение допроса.

— Заранее обещать вам такое я, Ангелина Павловна, никак не могу, — всё ещё учтиво, но уже с ясно слышимой суховатостью сказал Шаболдин. — Однако же настоятельно советую отвечать.

— Вы же, господин старший пристав, законы знаете, — грустно улыбнулась бывшая актриса. Шаболдин согласно кивнул. — И понимаете, что при наличии детей от первой своей супруги завещать мне более десятой части своих денег Захарушка не мог, — тут уже согласились с Гуровой мы оба. Да, на наследование женщинами ограничения в законе есть. По меркам бывшего моего мира дикость ещё та, здесь же на законодательном уровне считается, что женщина, ежели не было у неё в браке собственного источника дохода, правильно распорядиться деньгами не сможет, а потому, если есть другие наследники, преимущество отдаётся им. А у вдовы Захара Модестовича Гурова своего дохода в замужестве как раз и не было, из театра-то она, выйдя замуж, ушла…

— Но всё, подаренное мужем в браке, за вдовой сохраняется, — напомнила Ангелина Павловна соответствующее положение закона.

М-да, умнейшая женщина, должен заметить. Рассказ свой вдова строила так, что нам с Борисом Григорьевичем уже третий раз подряд приходилось с нею соглашаться, к чему она нас явственным образом пыталась приучить. Интересно, зачем?

— Вот Захарушка на те деньги купил облигации казённого железнодорожного займа, да мне их и подарил, — с улыбкой закончила она.

— Вот как? — деловито осведомился пристав. — У вас и дарственная есть?

— Есть, — подтвердила вдова.

— Позволите взглянуть? — не унимался Шаболдин.

— Она вместе с облигациями хранится у присяжного поверенного Манькова.

— Почему не у Друбича?

— Захарушка не хотел, чтобы бумаги, касаемые этого дарения, хранились в месте, про которое всем в доме известно, — в этот раз улыбка Ангелины Павловны выглядела слегка виноватой, будто она просила нас простить эту маленькую хитрость её покойного мужа. — Более того, он и мне велел, ежели его родственники оспорят мои права, саму дарственную в дом не приносить и им не показывать, пусть суд бы запросил её у поверенного.

— Что же, в известной осторожности Захару Модестовичу не откажешь, — кивнул Шаболдин. — Однако же, Ангелина Павловна, я бы хотел с этой дарственной ознакомиться. Поэтому, если у вас нет возражений, мы прямо сейчас отправимся к присяжному поверенному Манькову. Вы как, Алексей Филиппович, с нами?

Отказываться я не стал, благо, контора Манькова располагалась совсем недалеко, и вскоре мы с Борисом Григорьевичем удостоверились в наличии как самих облигаций, так и надлежащим образом составленной дарственной на них. Пришлось признать, что вопрос с наследством для своей супруги Захар Модестович решил успешно — оспорить дарственную в суде никакой возможности не имелось. Меня же эта история убедила и в том, что сам покойный искренне считал свой второй брак счастливым, иначе бы не сделал супруге столь щедрый подарок.

Когда Шаболдин велел губному стражнику, правившему коляской, возвращаться в управу, вдова Гурова явно подобралась. Хм, похоже, она полагала, что после визита к Манькову пристав её отпустит, а то ещё и отвезёт домой. Ну уж нет, Борис Григорьевич умеет быть настойчивым, когда ему это надо. Да и у меня вопросы к Ангелине Павловне оставались, вот и посмотрим, насколько у нас с приставом совпадают интересы.

— О причинах, побудивших Захара Модестовича подарить вам облигации именно в то время, вам, Ангелина Павловна, что-либо известно? — вот это Шаболдин удачно зашёл, больно уж ко времени пришёлся подарок.

— Захарушка был не очень здоров, — нехотя сказала вдова. — А в последний год стал всё чаще говорить, что осталось ему недолго. Господи, да кто же мог подумать, что так оно и случится!..

Похоже, мы с Шаболдиным оба не могли понять, играет ли Ангелина Павловна или же говорит искренне. Я, во всяком случае, уж точно не мог, поэтому разрядил своё непонимание, задав вдове вопрос:

— Скажите, Ангелина Павловна, содержанием завещания Захара Модестовича вы не интересовались потому что вам он наследство уже обеспечил?

— Мой муж ничего про завещание не говорил, — повторила она свои прежние показания, — а я и не спрашивала. Вы правы, мне Захарушка наследство обеспечил. Но я не спрашивала и до того.

— Правильно ли я вас понял, Ангелина Павловна, что Захар Модестович человеком был скрытным и осторожным? — захотел я уточнить.

— Захарушка просто не любил говорить о своих делах с теми, кого они не касались, — ответила вдова. — Меня не касались дела с наследством его родни, он со мной о них и не говорил.

Что же, позиция очень удобная. Не в том смысле, что именно так Ангелина Павловна себя в браке и вела, как раз в это я верил с большим трудом, а в том, что ей было до крайности удобно отвечать так на допросе — я, мол, не я, лошадь не моя и вообще, моя хата с краю, ничего не знаю. Стоило в очередной раз признать, что вдова оказалась женщиной умной, причём не просто умной для актрисы (не так это и сложно, как я выяснил во время своего визита в театр), но и умной вообще. И если, с учётом того, что мы теперь знали, мужа отравила всё-таки она, то разоблачить её нам с приставом будет очень, очень и очень сложно. Другое дело, что как раз тут я уже был почти уверен — Ангелина Павловна этого не делала. Незачем ей это.

Так же, должно быть, полагал и Шаболдин, потому что вдову он отпустил, после чего, довольно потирая руки, обратился ко мне:

— Что, Алексей Филиппович, похоже, только Фёдор и Ольга Гуровы у нас подозреваемыми и остались!

Как ни крути, так оно и выходило, но что-то не давало мне с Борисом Григорьевичем согласиться. Предвидение? Нет, оно-то как раз предательски помалкивало. Зато по дальним закоулкам сознания тихонечко блуждали сомнения — то ли мы чего-то не увидели, то ли увидели, но не поняли, то ли поняли, но не так, как оно следовало бы. Да и слишком уж просто всё получалось, что само по себе настораживало. Но вот толком эти мои сомнения мне не то что сформулировать, а даже представить не удавалось, поэтому Шаболдину я их высказал очень кратко и в самых осторожных и необязательных выражениях.

— Ну, не знаю, Алексей Филиппович, не знаю, — покачал пристав головой. — Я, сказать по чести, тоже не всё тут пока что понимаю, но сдаётся мне, вопрос здесь не в том, виновны младшие Гуровы или нет, а в том, как их виновность доказать.

Для спора с приставом у меня не имелось никаких серьёзных аргументов, а соглашаться не давали те самые сомнения, поэтому я попросту отмолчался. Так или иначе, надо продолжать накапливать сведения и рано или поздно их количество перейдёт в качество. Загвоздка тут состояла в том, что в накоплении тех самых сведений мне пока что участвовать было сложнее, чем приставу, а потому и в обдумывании их я от Бориса Григорьевича натуральнейшим образом зависел. Нет, никакого соперничества, но понимание того, что большую часть общего дела делаю не я, как-то не радовало. Впрочем, я сразу сообразил, что переживать мне по этому поводу не следует — пристав честно исполняет службу, вот и собирает сведения. Собирает, надо отдать ему должное, старательно и добросовестно.

Идти в дом Гуровых Шаболдин сегодня не собирался, поскольку вопрос со снятыми Захаром Модестовичем деньгами уже прояснил. Вместо этого пристав вознамерился привести в порядок накопившиеся бумаги — допросные листы, полученные из различных мест справки, списки с денежных бумаг и прочее, а также продумать дальнейшие свои действия. Но и эту работу он пока что оставил на потом и распорядился подать чаю.

За чаем мы с Борисом Григорьевичем снова разделили между собой работу, опыт показал, что так дело продвигается лучше. Я взялся ещё раз поговорить с Николаем Погореловым и попробовать уточнить его показания относительно поведения домочадцев и гостей от ухода из столовой Ангелины Павловны и до появления в доме губных, а Шаболдин повторил своё желание засесть за бумаги. Так что после чаепития я отправился к Погореловым.

…Младший Погорелов выглядел теперь куда лучше, нежели в губной управе. Оно и понятно — домашний арест, фактически им отбываемый, в любом случае лучше содержания в камере. Возвращение домой сына, пусть и с ограничениями свободы, привело и к благоприятным переменам в наружности и поведении его родных — Матвей Николаевич встретил меня с самым искренним радушием, сразу же пригласив отобедать, Анна Модестовна будто сбросила несколько лет и выглядела сейчас очень даже привлекательно, Елизавета Матвеевна обзавелась лёгким румянцем, чего в прошлый раз я у неё и близко не видел. Для поддержания доверительности в разговорах отказываться от приглашения к обеду я не посчитал возможным, и написал Вареньке короткую записку, с которой к нам тут же отрядили мальчишку из прислуги — телефона в доме Погореловых не было. Интересно, кстати, почему — да, дорого, но что-то не верилось, будто профессор Царской академии не может себе такое позволить.

До того, как все сели за стол, я как раз успел побеседовать с Николаем Погореловым. Повторяя свои показания в спокойной домашней обстановке, Погорелов-младший на удивление подробно и обстоятельно перечислил, в каком порядке младшие Гуровы и гости поднимались на третий этаж, в каком спускались обратно в столовую, вот только о перемещениях прислуги сказать ничего не смог. Впрочем, держась вместе с хозяевами и гостями, он просто не мог эти перемещения видеть. Забегая вперёд, добавлю, что мать и сестра слова Николая полностью подтвердили.

Сам обед понравился мне царившим за столом дружелюбием, а вот по поданным кушаньям можно было предположить, что в доме действует, как сказали бы в прошлой моей жизни, режим экономии. Нет-нет, всё было приготовлено отменно, стол сервирован на должном уровне, но исходные продукты, с которыми работали на кухне, явно обошлись Матвею Николаевичу очень и очень дёшево. Тут же вспомнилось и отсутствие в доме телефона, зародив во мне стойкую уверенность, что то ли старший Погорелов стеснён в средствах, то ли он откладывает деньги на какую-то крупную трату. Понятно, прямо спрашивать хозяина дома об этом было бы с моей стороны недопустимо, однако же выяснить причины подобной скромности не мешало. Пока что я решил, что стоит спросить Леонида, он-то как раз знать их мог.

Кстати, о Леониде… Дело с системой обучения заводских артефакторов откладывать не хотелось, поэтому я собрался к концу присутственных часов ещё зайти к Шаболдину и как-то обеспечить себе свободное от розыска время. Идея, как выяснилось, оказалась вполне здравой — Борис Григорьевич сказал, что по опыту допросов прислуги одним днём дело не обойдётся, так что три дня у меня всяко освободились — про желание пристава привести в порядок бумаги тоже не забываем. А то и больше, потому как впечатлившись поведанными мною подробностями, что я уточнил у Погорелова, пристав загорелся желанием не только сравнить их с показаниями Гуровых, но и получить столь же обстоятельную картину передвижения по дому прислуги. Про явные признаки экономии денег в доме Погореловых я приставу тоже рассказал, он обещал попробовать выяснить причины негласным порядком. Перед тем, как я ушёл, мы договорились, что если Шаболдину что-то срочно от меня понадобится, он позвонит мне по телефону, но без острой необходимости постарается этого не делать.

Домой я вернулся в такое время, когда позвонить Леониду было ещё прилично, и откладывать приглашение не стал. Варенька, понятно, обрадовалась, что завтра я весь день проведу дома, а послезавтра она увидится с Татьянкой, понятно и то, каким именно образом она мне свою благодарность за такие благодеяния выразила. Уснула супруга после наших приятных занятий быстро, у меня же заснуть никак не получалось, зато появилась возможность подумать в самой что ни на есть спокойной обстановке.

Итак, как наше с Шаболдиным дело выглядит сейчас? Мы знаем, что травить мужа из-за наследства Ангелине Гуровой никакого прока не было — она это самое наследство уже получила. Честно сказать, такой поворот мне даже пришёлся по душе, потому что всё, что я успел узнать о вдове отставного палатного советника Гурова, вызывало у меня симпатию к ней — и необычные для женщины её рода занятий умственные способности, и то, что она сумела избежать привычной для большинства актрис участи содержанки, и её участие в устройстве жизни девиц, пострадавших от растлителей, да и актрисой она была, если верить знающим людям, замечательной. Сам-то я Ангелину Красавину на сцене не видел — едва вернувшись из Мюнхена, попал на военную службу, так что мне тогда было не до походов в театр, а уже вскоре после моего возвращения из Усть-Невского она вышла замуж и сцену оставила. Вот, кстати, интересно — вернётся она в театр или нет? С одной стороны, доход по облигациям пусть и невелик, но в течение длительного времени обеспечит ей сравнительно безбедную жизнь, с другой же стороны, такая жизнь хороша для дворянской вдовы, но удовольствуется ли ею великая, как про неё говорят, актриса? Так или иначе, я мысленно желал Ангелине Павловне всего самого хорошего.

С вдовы мои мысли перескочили на её убитого мужа. Вот тоже, жаль человека, и далеко не потому лишь, что он стал жертвой гнусного преступления. Зная обстоятельства жизни Ангелины Красавиной, я ясно видел, что осуждение и непринятие светом второго брака Захара Модестовича не имели под собой никакого основания. Тем больше уважения заслуживал покойный, пойдя наперекор мнению света и не унижаясь до оправданий своих поступков. И даже если Захар Гуров и вправду собирался наказать родню, изменив завещание, он был в своём праве. В конце концов, вот не верится мне, что родным он не пытался объяснить, что его новая жена никакая не содержанка, и раз уж даже после его объяснений они Ангелину Павловну не приняли, то кто им судья, как не глава семьи?

А ведь прав Шаболдин — под подозрением у нас только старший сын и сноха Захара Модестовича остаются. Да, ясности тут никакой пока не просматривалось, но… Некому больше, просто некому. Тем не менее, полностью принять этот вывод мне что-то мешало, и я не мог понять, что же именно. Ощущение того, что чего-то мы с приставом не видим и не понимаем, так и продолжало напоминать о себе, к моему откровенному неудовольствию. И дело тут не только в наследовании по обычаю, что заставило бы Фёдора Гурова делиться с младшим братом, нет. Что-то от нашего внимания ещё ускользнуло, что-то важное…

За всеми этими размышлениями меня начал-таки одолевать сон, и уже проваливаясь в него, я подумал, что теперь, когда Ангелину Павловну подозревать смысла уже не имело, мы так или иначе с младшими Гуровыми всё проясним. Никуда они от нас не денутся. С тем и уснул.

Глава 11. Дела прошлые и планы на будущее

Эх, хотел я весь день накануне визита Леонида с Татьянкой уделить работе, ан не вышло. С утра позвонил Шаболдин, извинился и сообщил, что пришли бумаги из Минска относительно Ангелины Павловны. Что там может быть написано, я, в общем-то и так представлял, но ознакомиться тоже хотелось. Борис Григорьевич, добрая душа, пошёл мне навстречу, сказав, что велит сделать списки и пришлёт их мне с нарочным. Уже через полтора часа я сделал в работе перерыв, чтобы сначала поднести чарку губному стражнику, что принёс бумаги, а потом те бумаги читать.

Да, не пришлось мне жалеть о потраченном на чтение времени, не пришлось. Всё оказалось даже интереснее, чем я предполагал и даже чем говорила нам сама вдова. Четырнадцати лет от роду Ангелина Бруздяк поступила в услужение к купцу третьей тысячи Мошейкову, каковой Мошейков всячески склонял её к сожительству, а когда она в очередной раз ему отказала, взял её силою. Наслаждался юным телом Мошейков недолго — дождавшись, пока насильник уснёт, девица Бруздяк зарезала его взятым с кухни ножом. Поскольку речь шла о преднамеренном убийстве, дело передали в суд, где присяжные единогласным решением Ангелину Бруздяк оправдали, а судья ещё и взыскал с наследников Мошейкова двести рублей в пользу пострадавшей девицы.

Пятнадцати лет Ангелина Бруздяк устроилась служительницей в городской театр, а уже семнадцати впервые вышла на сцену. По справке из Минской городской губной управы выходило, что в актрисы девица попала, будучи взятой на содержание заводчиком Фалалеевым, тогда же она стала именоваться Ангелиной Красавиной. Особо долго, однако, карьера Красавиной как содержанки и провинциальной актрисы не продолжалась, и унаследовав от умерших один за другим родителей какие-то деньги, она уже через год перебралась в Москву.

Что ж, участи содержанки Ангелине Павловне избежать не удалось, однако моего к ней уважения это не отменило. Уж так театр устроен, и, надо полагать, иного способа попасть на сцену у неё не было. По крайней мере, то что в дальнейшем Ангелина Красавина вела себя куда как осмотрительнее, говорило в её пользу. А как она расправилась с насильником! Да, опыт убийства у Ангелины Павловны, как оказалось, имелся, однако это всё же не отравление, да и обстоятельства, в которых она схватилась за нож, простыми не назовёшь.

Но пришлось отложить эти интереснейшие бумаги в сторону, потому как предложение для царя само себя уж точно не написало бы. В итоге я всё-таки успел к концу дня, так что заснул довольным и спокойным — Леонида я завтра загружу, а когда он устроит мне встречу со своим царственным братом, у меня к ней всё будет готово.

…Их высочества царевич Леонид Васильевич и царевна Татьяна Филипповна прибыли в оговорённое время. Стол я организовал уж всяко не хуже, чем был у них при нашем посещении, даже на венские конфеты потратился по такому случаю. Как и в прошлый раз, посидев за общим столом, мы разделились по половому, так сказать, признаку — Татьянку Варенька утащила в свои покои, мы с Леонидом спрятались у меня в кабинете. Тут я и вывалил на ничего не подозревавшего царевича, каким именно образом хочу получить с него долг.

— Алексей, ты что?! — от удивления Леонид уронил обратно на блюдо кусочек сыра, который, по моему примеру, собирался закрутить в ломтик ветчины, создав таким образом импровизированный рулет. — Ты же столько во всё это вложил, и теперь готов просто отдать?

— Ну, готов, не готов, а выхода иного у меня нет, — я развёл руками.

— Но почему?! — не понимал Леонид.

— Я же тебе только что объяснил, — пришлось мне напомнить.

— Да это я понял, но отдавать-то зачем? Подождал бы, пока наладишь выделку артефактов и заведёшь эти свои стандарты! — царевич не унимался.

— Я-то, может, и подождал бы, — глазами я показал на бокалы, царевич сообразил, что от него требуется, и наполнил их вином. Дожил, понимаешь, царевичем командую…

В моём кабинете мы с Леонидом обходились без слуг — не для чужих ушей предназначались наши беседы. Обычно, если пили вино, разливал я на правах радушного хозяина, но тут решил загрузить приятеля делом, чтобы ему проще было справиться с удивлением. Помогло — царевич успокоился и сразу же сообразил, что моя незаконченная фраза подразумевает продолжение.

— Но? — подтолкнул он меня к этому самому продолжению.

— Ты же наши винтовки, карабины и револьверы видел, — напомнил я. Царевич кивнул. — Так вот, чтобы и дальше опережать остальной мир, надо такое не только придумывать. Все эти новшества надо выделывать, и выделывать много, быстро и качественно. И вот скажи мне, кто это должен делать? Придумать-то найдётся кому…

Леонид призадумался. Я его не торопил, пусть проникнется важностью задачи, как следует проникнется.

— Ты, значит, хочешь, чтобы я тебе с братом встречу устроил? — задачу свою Леонид Васильевич понял совершенно правильно.

— Не просто встречу, — раз уж он понимает, надо это его понимание расширить и углубить. — Это тебе я могу в двух словах сказать. А царю надо доложить всё обстоятельно, с цифирью и бумагами. То есть времени на такое мне больше понадобится. Куда как больше.

— Я тебя понял, — кивнул Леонид. — Давай, что ли, выпьем за такое дело.

Никаких возражений против столь своевременного предложения я не увидел, и мы выпили.

— За брата обещать, сам понимаешь, не могу, — Леонид, похоже, сразу решил показать мне, что задачу ему я поставил не из лёгких, — но сделаю всё, что сумею, чтобы он тебя принял. Я же тебе за сына Матвея Николаевича обязан.

— Кстати, о Матвее Николаевиче, — раз уж царевич заговорил о нём сам, к месту было и спросить. — Сложилось у меня впечатление, что Погореловы несколько, хм, стеснены в деньгах. Не прояснишь? Имей в виду, Шаболдин это всё равно раскопает, мы всё-таки убийство расследуем, тут неясностей оставаться не должно…

Мой зять скривился, будто ему пришлось есть лимон, как яблоко — откусывая и пережёвывая.

— Матвей Николаевич вложил деньги в долговые обязательства Чухнина, — с явным неудовольствием выдал он. — Но, сам понимаешь, громко о таком говорить не хотелось бы…

М-да, вот это, что называется, поворот. Варфоломей Чухнин, купец второй тысячи, прославился у нас тем, что додумался создать первую, если я ничего не путаю, в истории Царства Русского финансовую пирамиду. Он выпустил от своего имени долговые обязательства, и продавал их всем желающим, выкупая потом по намного более высокой цене. Бешеная доходность его обязательств привлекла множество желающих заработать на пустом месте, но через полгода с небольшим как-то вдруг выяснилось, что не особо те обязательства оказались и обязательными. В итоге закончилось всё большим скандалом, самого Чухнина, скрывшегося неведомо где, разыскивала сейчас Палата государева надзора, привлекая к розыску и губных, и даже, как поговаривают, Палату тайных дел, но ни хитрого купчину, ни его денег так пока что и не нашли. Стало быть, Матвей Николаевич Погорелов у нас обманутый вкладчик. Да, теперь понятно… Интересно, как быстро раскопает это Шаболдин?

Леониду я, понятно, обещал, что кроме Шаболдина никому и ни за что, на том тему и прикрыли. Странно, конечно, что старший Погорелов на такое купился — как военный инженер и архитектор с математикой он знаком не понаслышке и должен был бы просчитать, что так не бывает. Хотя, чему я удивляюсь? Мало, что ли, в прошлой моей жизни, было таких людей, вроде и образованных, и с жизненным опытом, которые несли деньги в МММ и тому подобные конторы? Да что на других валить, я и сам те же «акции» МММ покупал, было дело. Правда, остановился вовремя, потому и обошёлся без потерь. Но всё же месяц, пока там всё не накрылось известно чем, маялся сомнениями — правильно ли поступил, что забрал деньги, или лоханулся не по делу… Нет, говорите что угодно, но стремление к лёгким деньгам штука столь сильная, что способна подмять многие умы, в своём деле далеко не последние.

Привычка рассматривать замешанных в розыскных делах людей с точки зрения наличия или отсутствия у них мотивов преступления заставила взглянуть на Погореловых именно так — как ни крути, а большая часть семейства на месте преступления отметилась. Впрочем, невиновность Николая Погорелова мы с Шаболдиным установили, а подозревать его мать или сестру было, на мой взгляд, вообще бессмысленно. Ну какая Погореловым выгода от смерти Гурова? Правильно, никакой. Даже если Гуров что и завещал сестре или племянникам, то уж точно не настолько много, чтобы это сильно выручило семью в её затруднениях. Хотя, сдаётся мне, теперь мы этого так никогда и не узнаем — завещания-то нет, и никаких надежд на его находку у меня уже не оставалось.

— Кстати, Алексей, — Леонид напомнил, что в кабинете я не один, — ты когда выделку артефактов откроешь, паи продавать будешь или обойдёшься своими и семейными деньгами?

Хороший вопрос. Очень хороший вопрос! Я, конечно, подумаю, но…

— Для тебя, Леонид, в любом случае паи найдутся, — широко улыбнулся я. И было с чего — явное желание царевича войти в дело показывало, что он верит в успех. А раз верит царевич, то и те, кто занимаются его деньгами, задачу получат соответствующую. Дураков там не держат, и если Леонид проявит интерес к покупке действительно серьёзного количества паёв, то такое будет свидетельством веры в успех моего дела уже не только царевича, но и людей сведущих и ответственных. А уж мне-то никакие деньги в новом деле лишними не станут, потому как начинать надо сразу с больших объёмов, даже если это поначалу особых прибылей и не принесёт.

Выпив по такому случаю, мы с царевичем вернулись за общий стол, за которым уже появились, но ещё не успели без нас соскучиться Варенька с Татьянкой. Закончив с деловой частью, я посчитал, что гости имеют полное право и развлечься, поэтому принялся рассказывать, опуская, впрочем, некоторые ненужные в данном случае подробности, историю своего похода в театральное закулисье. Варя это уже слышала, но всё равно воспринимала всё очень живо, а уж охи, ахи, сдержанные смешки и понимающее хихиканье в исполнении Татьянки доставляли мне искреннюю радость. Давно я сестрёнку такой не видел, давно. Даже Леониду стало интересно, а мой сильно облагороженный пересказ услышанной в театре байки про то, как Степан Загорский, скажем так, ухаживал за Анастасией Славской, заставил царевича хохотать буквально до слёз, а у Варварушки с Татьянкой вызвал что-то среднее между смехом и всхлипываниями, причём обе старательно прятали глазки. Оно и понятно, в оригинале история была в стиле тех, что в прошлой моей жизни рассказывали о незабвенном поручике Ржевском, и даже в моём, как я уже говорил, старательно отредактированном пересказе, оставалась весьма пикантной, но уже допустимой для приличного общества.

…А уже через день мне пришлось снова рассказывать о планах передачи казне созданной мною методики обучения артефакторов — на сей раз дяде, отцу и старшему брату. С ними разговор получился в чём-то проще, нежели с царевичем, но в чём-то даже и сложнее. Проще было потому, что затруднений своих с учебными делами я никогда от родных не скрывал, и причины моего решения они прекрасно понимали. Сложнее — потому что пришлось обосновывать и подробно излагать планы массового производства промышленных артефактов более-менее понимавшему в этом деле дяде и очень хорошо понимавшим отцу и брату. Они, конечно, моментально увидели, какие выгоды и преимущества даёт первенство в таком деле, как установление стандартов и выделка по ним необходимых промышленности артефактов, но сразу же чуть ли не хором указали мне и на главную сложность — правильное определение того, какие именно артефакты будут пользоваться спросом.

— А что, дядя Андрей, разве нет никаких о том сведений? — спросил я. — Наверняка же где-то учитывается или хотя бы оценивается состояние в Царстве Русском промышленности?

— Хм, разве только в Промышленной палате, — недолго подумав, ответил дядя. — Но я не могу тебе сказать, насколько те сведения полны, сам никогда не интересовался. Если нужно, я там спрошу.

— Спасибо, дядя, лучше я сам спрошу, — мягко возразил я. — Но за содействие в том, чтобы они мне дали посмотреть всё, что у них есть, был бы очень признателен.

Дядя понимающе усмехнулся. Ну да, уж по его-то просьбе мне покажут куда больше, чем если я бы обратился туда сам по себе.

— Деньги понадобятся немалые, — Василий нажал на самое больное место.

— Немалые, — признал я очевидное. — Но Леонид уже готов стать пайщиком.

— Если о больших деньгах речь пойдёт, не ему там решать, — напомнил отец. — Хотя всё равно хорошо.

Конечно, хорошо. Если придётся продавать паи, то, что пайщиком уже состоит царевич, привлечению покупателей очень даже поспособствует. Другое дело, много паёв продавать не сильно хотелось…

— Можно сразу на многое не замахиваться, — я решил предложить, так сказать, программу-минимум. — Что сложнее всего наполнять и поддерживать потом в рабочем состоянии артефакты для любых работ, связанных с резанием и сверлением железа, я и сам знаю.

Отец с братом понимающе закивали, дядя, увидев, что они со мной соглашаются, тоже разок кивнул.

— Вот с них и начать, — продолжил я. — Неужели не купят?

— Купить-то купят, — отец озабоченно огладил бороду. — Но сколько? Сам же знаешь, такие артефакты как раз из-за сложностей работы с ними и используют реже других…

— Мои будут чаще, — я решил попробовать себя в роли предсказателя. — Я в Александрове и Туле на таких артефактах собаку съел, и у меня они всяко дешевле выйдут, чем если по месту на заводах наполнять. И качество я обеспечу.

— Может и получиться, — признал отец. — Только ты бы вместе с ними ещё и что-то совсем ходовое и дешёвое выделывал бы, что уж точно бы покупали.

— Для тех же прессов и штампов, например, — вклинился Василий.

— Тоже можно, — не стал я спорить. А что, массовая дешёвая продукция больших прибылей не принесёт, но укрепиться на рынке очень даже поможет.

— Место-то под заводик присмотрел? — вопрос отца мне понравился. Раз про такое спрашивает, значит, уже согласен.

— Пока нет, — пришлось мне ответить. — Но хотелось бы если и не в самой Москве, то как можно к ней ближе.

— А что так? — удивился дядя. — Чем дальше от Москвы, тем земля дешевле. Я же так понимаю, тебе как раз земля нужнее, сам завод ты под себя выстраивать будешь?

Понимал дядя, безусловно, правильно, но, к сожалению, не всё. Пришлось объяснять.

— Я же на большие объёмы выделки замахиваюсь, — начал я. — И как мне прикажешь сырьё возить и товар отгружать? Одно дело Москва, где все дороги сходятся, и совсем другое — тот же, к примеру, Александров. Опять же, университет я зря, что ли, со своей диссертацией окучивал? Я же так устроить собираюсь, чтобы господа профессора мне лучших студентов и выпускников сватали, а такие уж всяко быстрее на службу в Москве согласятся, чем ещё где. Да и мне туда-сюда мотаться проще будет.

— Филипп, Василий, что скажете? — дядя обратился к побольше него понимавшим в деле отцу и брату. — По мне, дело стоящее, можно и про Москву подумать.

— По мне, так тоже, — отец ответил не сразу, но всё же оказался на моей стороне.

— И по мне, — поддержал брат. — Это ж не обучение, это настоящего товара выделка, и товара ходового. На товар и стандарты ввести проще будет, чем на учение, вот и деньги мы с того быстрее получать начнём. А обучением пусть и правда казна занимается, ежели возьмётся.

— Что же, — дядя принялся подводить итог. — Место в Москве или рядом я тебе, Алексей, поищу. Там и по деньгам посмотрим, что выходить будет.

Домой мы с Варварушкой возвращались довольные. Супруга моя открыла для себя прелести общения с Оленькой и всячески нахваливала не только способности моей названой сестрицы к рисованию, но и её живой ум, я же радовался тому, что родня поддержала моё начинание, а особенно тому, что дядя сделает за меня хоть часть дела — найдёт место под завод. Хорошо!..

Глава 12. Великий поход

Вот хорошо же, когда дело делается вроде как само собою, а ты сидишь и отдыхаешь! Впрочем, про отдых — это я так, для красного словца только, на самом же деле пока дядя Андрей договаривался относительно моего визита в Промышленную палату да приискивал место под завод, а отец с братом соображали, сколько денег смогут выделить на моё начинание, я вернулся к розыску по делу об отравлении отставного палатного советника Гурова и начал это своё возвращение с того, что прямо с утра двинулся в Елоховскую губную управу.

Старшего губного пристава Шаболдина я застал каким-то сильно задумчивым и погруженным в размышления, каковые, судя по его лицу, легко Борису Григорьевичу не давались. Облокотившись на стол и подпирая руками голову, пристав был настолько поглощён рассмотрением лежавшего перед ним листа бумаги, испещрённого какими-то записями, что даже не сразу меня и заметил.

— Что изучаете, Борис Григорьевич? — поинтересовался я, едва многословными взаимными приветствиями мы сняли возникшую было некоторую неловкость.

— Да вот, Алексей Филиппович, свёл воедино показания Фёдора и Ольги Гуровых, всех Погореловых да всей прислуги, — недовольно ответил пристав. — И получается у меня некоторая несуразица…

— Позволите взглянуть? — стало мне по-настоящему интересно. Пристав позволил.

Да, такую работу я раньше видел лишь однажды. В Усть-Невском, помнится, губные составили столь же обстоятельное описание нахождения свидетелей на месте убийства Густава фон Бокта в Демьяновском саду. [1] Но как там особого толку от того описания не было, так и сейчас, похоже, на выходе у Шаболдина получилось вовсе не то, ради чего он всю эту работу проделал. Я, например, если честно, из этого обилия многократно повторенных фамилий и причудливого переплетения линий, прорисованных между ними, не понял ничего. Нет, возьмись я изучать бумагу как положено, разобрался бы в конце концов, но мне же есть у кого спросить…

— Не растолкуете, Борис Григорьевич? — раз есть у кого, то и спросил я. — Хотя бы в двух словах?

— В двух словах ежели, Алексей Филиппович, получается у меня, что яд Погорелову подбросили либо ночью после отравления воды в графине, стоявшем в спальне Гурова, либо наутро, когда все собрались в столовой на завтрак.

Должно быть, пристав посчитал меня умным, не став подробно объяснять, что бы это значило. Ну да, если ночью, то это почти наверняка сделала Ольга Гурова — она под видом бессонницы вполне могла проследить за Погореловым, убедиться, что он отправился на третий этаж, да и подкинуть племяннику склянку. Но в таком случае она никак не могла быть той самой лже-Ангелиной в красном шлафроке, да и яд в графин Захара Модестовича уже должен был к тому времени попасть. Опять же, вряд ли она бы успела спуститься раньше Погорелова и встретить его в коридоре второго этажа, поскольку сам Погорелов встречу с Ольгой Гуровой после неудачного похода к Ангелине Павловне подтвердил. То есть, там имела место не то чтобы встреча, сноха Захара Модестовича находилась ближе к концу коридора, а лестница, с которой выходил Погорелов, в его середине, но Ольга Кирилловна, как и раньше говорила, его видела, и Николай Матвеевич видел её — обозначили друг другу полупоклоны-полукивки и Погорелов отправился в свою комнату, а Гурова продолжила прохаживаться по коридору. Так что с виновностью супруги старшего сына дело явным образом не сходилось, видимо, это Бориса Григорьевича и печалило. Добавим сюда, что Ангелину Павловну изображала именно женщина, вот и получалось, что кроме Фёдора и Ольги Гуровых, коих пристав полагал главными подозреваемыми, в преступлении поучаствовала и женщина, нам до сих пор неизвестная. Да, стоило признать, что основания печалиться у Шаболдина имелись более чем достаточные.

Чтобы хоть как-то подсластить Борису Григорьевичу эту горькую пилюлю, я напомнил ему, что теперь нам понятно, почему Ангелина Гурова так крепко спала в ту ночь — ей подсыпали снотворное, чтобы она не заметила, что некая другая женщина зашла в её спальню. Шаболдин со мной согласился, но тут же и разворчался, что вот, придётся теперь ещё прояснять, что и как происходило на ужине перед той самой ночью. Такое настроение пристава мне совершенно не нравилось, я никак не мог сообразить, что тут можно сделать, но пристав, по счастью, и сам начал понимать, что этак мы с ним далеко не продвинемся, и велел подать чаю.

Как и всегда, бодрящий ароматный чай и поданная к нему выпечка сделали своё дело — Борис Григорьевич заметно оживился.

— Мне, Алексей Филиппович, — заговорил он, когда мы, выпив по чашке чаю и съев по паре маленьких сырных булочек, тем и ограничились, — сказать по чести, не даёт покоя ваше наблюдение относительно маскарада с красным шлафроком. Получается, что устроители того представления не только знали истинное положение дел с похождениями Погорелова, но и поведение самого Николая Матвеевича предсказать смогли.

Кстати, да. Это Борис Григорьевич очень верно подметил. Что ж, тем больше было у меня оснований слушать пристава со всем вниманием.

— Кроме Гуровых, знать о том, или хотя бы догадываться могли только его мать с сестрою, — и куда, интересно, ведёт Шаболдин? — Вот я и хочу попросить вас, Алексей Филиппович, поговорить с ними со всеми. Поговорить вроде как совершенно неофициально. Может, сумеете вы заставить кого из них проболтаться? Может, случайною обмолвкою или ещё как выдаст себя тот, кто знал про Николая Матвеевича и Ангелину Павловну? — высказал он надежду.

В общем и целом предложение показалось мне этаким проявлением отчаяния. Ну да, розыск явственным образом застыл на месте и пристав пытается теперь искать хоть какие-то способы его с места столкнуть. Впрочем, идея Шаболдина не была, на мой взгляд, совсем уж лишена смысла — если и не получится заставить устроителей маскарада проговориться, хоть что-то новое можно в беседах с ними и вызнать. Да, в очередной раз общаться с Погореловыми и Гуровыми мне как-то не особо хотелось, но и ничего иного пока не оставалось. Что ж, попробую…

В этот раз начать я решил я с Гуровых, но каких-то заметных успехов поход в дом на Старой Басманной мне не принёс. Ни Фёдор Захарович, ни Ольга Кирилловна так и не сказали ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Положение тут осложнялось ещё и тем, что беседовать с ними мне пришлось с обоими сразу, мои намёки на желательность поговорить по отдельности супруги Гуровы как бы не поняли, а попросить прямо я не решился, ведь раз оказались проигнорированными намёки, то и отказ в просьбе представлялся более чем возможным. Положение моё осложнялось и тем, что я, пусть и облечён доверием его высочества Леонида Васильевича, государевым человеком не являюсь и потому лицо у меня совершенно неофициальное. Тем не менее Фёдор Захарович с Ольгой Кирилловной показывали в нашем разговоре неожиданную словоохотливость, проходившую, впрочем, больше по части пустословия.

Однако же нечто, отдалённо похожее на зацепку, я всё-таки услышал. Когда я как бы вскользь упомянул сложности, связанные с отсутствием до сих пор завещания покойного, Ольга Гурова, разразившись в ответ очередной доброй порцией пустых словес, упомянула и о том, что даже присяжный поверенный Друбич ничего о завещании не знает. Фёдор Захарович при этих словах зыркнул на жену так, что я испытал некоторые опасения за сохранение между супругами семейного лада. Куда более неприятные ощущения в этой связи я, однако же, получил именно из-за упоминания Друбича. Нет, Лев Маркович прямо не обещал ставить меня или пристава в известность относительно каких-либо шагов наших фигурантов, но он же человек умный, должен был бы и сообразить… И раз они с ним говорили, а он не посчитал нужным известить о том сыск, наводило это на не особо приятные мысли.

Закончив общение с главным наследником и его супругой, я, к их заметному неудовольствию, отправился побеседовать с Ангелиной Павловной. Бывшую актрису я застал занятой важным делом — они с Дашей собирали вещи.

— Съезжать собираюсь, — пояснила Ангелина Павловна, едва мы отдали должное приветствиям и она отослала пока Дашу. — Совсем нет мне жизни в этом доме без Захарушки.

— Не сложились добрые отношения с Фёдором Захаровичем и Ольгой Кирилловной? — предположил я.

— А их никогда и не было, тех добрых отношений, — невесело улыбнулась она. — Пока жив был Захарушка, Фёдор с Ольгой помалкивали, а теперь вот ведут себя так, будто я здесь лишняя.

Так, стало быть, в подозрениях своих относительно истинной причины, по которой младшие Гуровы не высказывали неприятия повторного брака отца, я не ошибся. Не хотели они ссориться с Захаром Модестовичем, опасались, что в новом завещании он их обойдёт наследством…

— И куда вы теперь? — отвлёкся я от своих мыслей. Обдумать это я и потом мог, да и думать-то тут особо и не о чем.

— Наняла квартиру у Нифонтова, — ответила Ангелина Павловна. — На Ирининской улице. Пока в ней поживу, а там, может, домик куплю…

Вообще Василий Фомич Нифонтов, купец первой тысячи, один из крупнейших в Москве домовладельцев, содержал немало доходных домов, где поселиться могли люди с самым разным достатком, и его дом на Ирининской, пусть и не был лучшим среди прочих, но и худшим никак не являлся. Я-то знаю, не так далеко от меня тот дом и сейчас, а уж родители мои живут там совсем рядом, пешком за десять минут дойдёшь. На доходы от облигаций нанять в доме приличную квартиру вполне можно. Кстати, об облигациях — порадовал я Ангелину Павловну, передав ей, что старший губной пристав Шаболдин решил не сообщать наследникам Гурова о подарке Захара Модестовича. В ответ, как и ожидалось, я получил настоятельную просьбу передать Борису Григорьевичу слова благодарности. Но благодарность благодарностью, а напомнить вдове о некоторых ограничениях я посчитал нелишним.

— Не сочтите, Ангелина Павловна, мои слова проявлением назойливости, — сказал я, — но и после перемены места жительства общение с Николаем Матвеевичем вам запрещено.

— Я вообще решила прекратить отношения с Николашей, — со вздохом ответила она. — Так и для меня лучше будет, и для него тоже.

Спорить тут, на мой взгляд, было не с чем, но раз уж вдова Гурова этак разоткровенничалась, стоило этим воспользоваться.

— Захар Модестович знал? — прямо спросил я.

Ангелина Павловна молча кивнула. Что ж, в очередной раз я убедился, что избавляться от такого мужа ей никакой необходимости не было. Не скажу, что в моём представлении это сразу делало виновными Фёдора и Ольгу Гуровых, всё-таки им в таком случае придётся делить наследство с Василием Гуровым при завещании по обычаю, но больше-то подозревать и некого…

От Гуровых я двинулся не сразу к Погореловым, а к присяжному поверенному Друбичу, его контора располагалась поближе.

— Скажите, Лев Маркович, — после обмена приветствиями перешёл я к делу, — а как давно приходил к вам Фёдор Захарович Гуров по поводу завещания покойного Захара Модестовича?

— Простите великодушно, Алексей Филиппович, но здесь какое-то недоразумение, — удивлённо возразил Друбич. — Фёдор Захарович ко мне по такому поводу не обращался. Случись такое, я бы тот же час сообщил господину старшему губному приставу.

— И правда, Лев Маркович, видимо, действительно недоразумение. Должно быть, я неверно истолковал слова Фёдора Захаровича, — да, отступление моё смотрелось, как я понимал, неуклюже, но да ничего. — Кстати, Лев Маркович, а вам это странным не кажется? — тут же кинулся я в контратаку.

— Что именно могло бы показаться мне странным, Алексей Филиппович? — взглядом Друбич показал, что всё-то он понимает, но хочет услышать от меня прямой вопрос.

— Что главный наследник никак не проявляет интерес к завещанию, — мне что, мне и прямо спросить нетрудно.

— Не стану спорить, Алексей Филиппович, — признал Друбич, — выглядит такое и правда странным. И никаких разумных объяснений я этому не вижу.

— Ну отчего же, Лев Маркович, — то ли Друбич и вправду ничего не понимает, то ли всё понимает прекрасно, но хочет, чтобы вслух первым высказался я. Но, как я уже говорил, а мне-то что? И выскажусь, от меня не убудет. — Просто Фёдор Захарович знает, что никакого нового завещания его отец не оставил.

— Вам, Алексей Филиппович, хорошо рассуждать, — едва заметным кивком поверенный показал, что всё понимает, и понимает правильно, — но это вы можете так вот прямо утверждать, а мне, представьте, каково? Оспорить ваши слова мне не позволяет здравый смысл, однако и согласиться с ними я не могу по соображениям чисто этическим.

— Но мы же с вами, Лев Маркович, прекрасно всё понимаем? — я постарался, чтобы вопросительный тон в моём голосе прозвучал еле уловимо.

Утвердительно кивнув, присяжный поверенный Друбич даже глаза прикрыл в знак полного согласия. Я ответил ему тем же.

— И такой ещё вопрос, Лев Маркович, — из визита к Друбичу я захотел выжать всё, что только можно. — Василий Гуров, младший сын Захара Модестовича, крайне непочтительно повёл себя по отношению к отцу после его второй женитьбы. Даже на похороны не прибыл, отговорившись занятостью по службе, хотя полковой командир наверняка бы его отпустил. Если Фёдор Захарович подаст в суд иск о лишении младшего брата наследства, насколько успешным могло бы стать такое?

— О полном лишении Василия Захаровича наследства и речи быть не может, — сразу же ответил Друбич. — А вот насколько сильно суд урежет его долю, будет зависеть как от мастерства поверенного, — при этих словах он плотоядно усмехнулся, — так и от представленных суду доказательств сыновней непочтительности.

Покинув сей оплот крючкотворства и казуистики, я с невольным восхищением признал, что в названных занятиях Лев Маркович Друбич показал себя настоящим мастером. Одной фразой и себя, любимого, подал в благоприятном свете (а на чьё же ещё мастерство он намекал, как не на своё?), и в огород Фёдора и Ольги Гуровых хороший такой кирпич закинул. Теперь Борис Григорьевич вцепится в них, так уж вцепится. М-да, не позавидуешь, ох и не позавидуешь…

…Визит к Погореловым заранее представлялся мне бесполезным, и никакого особого толка от него я не ждал. Поначалу всё шло к подтверждению этого моего представления — старший Погорелов так пока и продолжал пребывать в благостном расположении духа из-за снятия подозрений с сына, его супруга и дети не вспомнили ничего нового о своём пребывании у Гуровых, но когда мне удалось-таки отговориться от приглашения к столу, сделав себе заметку, что с этаким гостеприимством Матвей Николаевич выберется из денежных затруднений ох как не скоро, но взамен пришлось поучаствовать в скромном чаепитии, мои предчувствия с ожиданиями оказались изрядно поколеблены. Попалось мне нечто интересное, попалось. Пока мы пили чай и беседовали на отвлечённые темы, я обратил внимание на некоторую натянутость отношений в семье. Присмотревшись к поведению Погореловых, я пришёл к выводу, что и Матвей Николаевич, и Анна Модестовна, и в особенности Николай Матвеевич явно имеют какие-то претензии к Елизавете Матвеевне, да и сама она, судя по всему, чувствует себя в чём-то перед всеми ними виноватой. Нет, в жизни каждой семьи могут случиться некие неблаговидные события, и ничего такого уж страшного в том нет, но… Трое из четверых Погореловых проходят свидетелями по делу об отравлении, а один из них не так давно был и подозреваемым, так что любое нестроение именно в этой семье представляло определённый интерес и для розыска. Вот только вряд ли Погореловы захотят делиться со мной семейными неладами, а если их возьмёт в оборот Шаболдин, Матвей Николаевич наверняка попытается пристава укоротить, обратившись к царевичу Леониду. Да и пускай пытается, найдётся у меня противоядие и на такое, но стоит ли вообще вовлекать сюда Шаболдина с его положением государева человека? Придётся, пожалуй, поговорить с Леонидом самому.

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 13. Пути прогресса

Как хорошо известно людям военным, за каждым подвигом должна неукоснительно следовать награда, чтобы и самому герою охоту к совершению новых достославных деяний не отбивать, и у других воинов возбуждать ревность к службе и желание превзойти награждённого героя или хотя бы оному уподобиться. Подумав, я решил признать мои пешие переходы от своего дома к Гуровым, затем оттуда к Друбичу и после от Друбича к Погореловым и от Погореловых домой именно подвигом. А что, без трости же все эти переходы совершил! Нет, трость у меня при себе, конечно, была, но именно что при себе — нёс я её в руке и по назначению применял только поднимаясь по лестницам. И раз всё это я признал-таки подвигом, то и награду себе назначил — зайти домой отобедать и лишь потом отправиться в Елоховскую губную управу поделиться с Шаболдиным итогами своего великого похода.

Вареньку известие о том, что знаменитая Ангелина Красавина скоро будет жить почти что по соседству, прямо-таки воодушевило — супруга-то моя ещё успела увидеть её на сцене, и не один раз. Ясное дело, мне тут же было высказано пожелание устроить одной боярыне знакомство с актрисой, пусть и бывшей. Да, как-то не догадался я поинтересоваться у Ангелины Павловны её планами относительно возвращения на сцену, но, думаю, скоро у Варварушки появится возможность и самой это выведать.

Старшего же губного пристава Шаболдина больше интересовало другое, о чём я ему и рассказал, мысленно при этом гордясь своей предусмотрительностью — чай пить дома я не стал, предполагая, что Борис Григорьевич меня им угостит, и в предположении своём не ошибся.

Рассказ о семейных неладах у Погореловых пристава не вдохновил, тем более, я пообещал ему, что сам попробую в них разобраться. Скорую перемену вдовой места жительства Шаболдин принял к сведению, выразившись в том смысле, что не потравили, мол, друг дружку, и то хорошо. А вот оценка Друбичем перспектив отъёма Фёдором Гуровым части наследства у младшего брата и подтверждение, пусть и косвенное, того, что об отсутствии завещания Фёдор Захарович с Ольгой Кирилловной знали, Бориса Григорьевича явственным образом заинтересовали.

— Гуровы это, говорю вам, Алексей Филиппович, Гуровы! — пристав принялся было азартно потирать руки, однако же почти сразу азарт свой и умерил. — Но хитры, канальи, ни одной прямой улики, да и косвенных две всего лишь! Повозимся мы с ними, Алексей Филиппович, ох и повозимся!..

Повозимся, это да. Я, правда, такой прямо уж полной уверенности в виновности Гуровых пока что не имел, даже несмотря на те самые косвенные улики. Мне представлялось, что сейчас важнее выяснить, кто пользовался шлафроком Ангелины Гуровой и кто знал правду о её отношениях с младшим Погореловым, именно это и должно было, как я думал, привести нас к убийце. Хотя, конечно, никоим образом не удивился бы, если бы как раз к Фёдору и Ольге Гуровым оно и привело.

К Фёдору и Ольге Гуровым, да… А к кому из них? Или к обоим? Отравление, как известно, преимущественно женский способ убийства, но если я, присяжный поверенный Друбич и примкнувший к нам старший губной пристав Шаболдин правы в своих рассуждениях и предположениях относительно того, что целью убийства было не дать Захару Модестовичу Гурову составить новое завещание, это всё-таки показатель особенностей мышления, более свойственных мужчинам. Хотя, разумеется, может быть всякое.

Соображениями своими я, конечно, с Шаболдиным поделился. Спорить со мной Борис Григорьевич не стал, но и полного согласия не выразил. По его мнению, история со шлафроком и раскрытием амурных тайн должна была проясниться сама собой при поиске (точнее, при находке) доказательств вины Фёдора и Ольги Гуровых. Тут уже спорить не стал я сам, хоть и продолжал считать свой подход правильным. Жизнь, конечно, покажет, кто из нас прав, а кто и не так чтобы очень, но пока пристав будет рыть землю в поисках улик против Гуровых, мне никто не помешает додумать до сколько-нибудь логичного вывода и мои собственные соображения.

Собственно, думать я принялся, едва вышел за порог Елоховской губной управы и начал с неизвестной дамы в шлафроке Ангелины Гуровой. Хорошее, кстати, название для непритязательного детективного чтива — «Тайна красного шлафрока», хе-хе. Детективов, впрочем, тут пока что не пишут вообще никаких, так что как появится свободное время, почему бы мне не стать первопроходцем нового жанра? Да уж, как появится… Если появится!

Однако же тут я вернулся к той самой тайне. Сама Ольга Гурова это быть никак не могла, а вот кто бы тут её заместил? Сразу напрашивался ответ, что кто-то из служанок, но, обдумав его как следует, я к однозначному принятию такого варианта или же его полному отвержению не пришёл. Да, у Ольги Кирилловны вполне могла бы найтись верная девушка, выполнившая непонятный ей приказ хозяйки, но уже утром она бы связала эту хозяйкину прихоть со смертью Захара Модестовича, и тут уж верность могла оказаться не такой уж и крепкой. Ответвлений у этого предположения более чем хватало — от вымогательства у барыни денег за молчание до очередного отравления, и это я ещё далеко не все возможности перечислил. Впрочем, если Шаболдин не преуспеет в своих поисках и обратится-таки к моему предложению, мысль посмотреть, кто из женской части прислуги походит на Ангелину Павловну статью, ростом и цветом волос, я ему подкину.

А кто бы из женщин могла проскочить в спальню бывшей актрисы, если не служанка? Ну, что это не Ольга Гурова, понятно. Она, кстати, и ростом ниже, и волосы у неё заметно темнее. Анна Модестовна? Даже не будем спрашивать, зачем ей это, потому как её фигура никак не отличается присущим Ангелине Павловне изяществом. Елизавета Матвеевна? Тоже, конечно, непонятно, для чего она на такое пошла бы, но вот изобразить Ангелину Гурову, да ещё в её же шлафроке, со спины и в плохо освещённом коридоре она, пожалуй, смогла бы. Хм, а не с тем ли связано то, что я сегодня наблюдал у Погореловых? Что ж, связано или нет, но в любом случае выяснить, что там у них произошло, стоит. И, кажется, я придумал, как именно выяснить. Нет, понятно, что через царевича Леонида, но несколько по-иному, чем я представлял себе поначалу.

За всеми этими размышлениями я добрался до дома, где у меня моментально нашлись другие дела, выветрившие из моей головы всю эту розыскную премудрость. Что за дела? Ну, во-первых, лёгкий ужин, а, во-вторых… Подробности излагать не буду, напомню лишь, что у меня молодая жена, да и сам я, знаете ли, не старый. Пробуждение мы с Варенькой устроили себе столь же приятное, как и засыпание, и я решил, что не следует портить себе настроение походом к Погореловым. Мелькала у меня, помнится, одна дельная мысль, и пока я не втянулся в дело с производством артефактов, стоило поделиться ею с тем, кто взялся бы за её осуществление. Ну, заодно и найти такого человека.

Искать этого пока что неизвестного мне человека, как мне представлялось, следовало в университете, и вскоре я уже беседовал с профессором Маевским. Михаил Адрианович, хоть и удивился внезапно проявленному мной интересу к медицине, однако же написал короткую записку, каковая должна была изображать собой рекомендательное письмо к профессору Ухтомцеву. Почему написал, а не свёл меня с Ухтомцевым лично? Так я же говорил, университет у нас в Москве рассыпан по нескольким зданиям, между собою отнюдь не соседствующим, и медицинский факультет располагался отдельно, рядом с Христофоровой больницей.

Доктор медицины, действительный профессор Московского университета Аркадий Нилович Ухтомцев, статью больше походивший на гренадёра, нежели на врача, как и когда-то профессор Маевский, пребывал от знакомства со мною в некотором недоумении. Явился, понимаете ли, некий довольно ещё молодой боярин, судя по орденам, лёгкой хромоте и шраму на лице, отличившийся на войне, а то и не на одной, представился магистром артефакторики и магиологии, принёс краткую рекомендацию ещё одного специалиста по артефакторике, да ещё заявил, будто ему необходимо знакомство с кем-то, кто мог бы провести научное исследование, как он непривычно, но крайне точно выразился, на стыке медицины, антропометрии и химии.

— Не поделитесь, Алексей Филиппович, сутью нужного вам исследования? — в научном мире принято обращаться к коллегам по имени-отчеству, без титулов, чем профессор Ухтомцев и воспользовался.

— Видите ли, Аркадий Нилович, хочу проверить теорию одного немца, — ну да, я в очередной раз решил выдать своё послезнание за малоизвестную немецкую придумку. — В бытность мою студентом Мюнхенского университета был у меня приятель с медицинского факультета, некто Франц Ламмер, — с Ламмером этим я не то чтобы приятельствовал, но знаком был. Парня угораздило по пьяному делу упасть с лестницы и свернуть себе шею, так что на него теперь можно валить что угодно. — Так вот, Ламмер утверждал, будто рисунок линий на кончиках пальцев рук является уникальным для каждого отдельно взятого человека и не повторяется даже у его близких родственников. Мне необходимо выяснить, так ли это на самом деле и изобрести способ переноса отпечатков пальцев с предметов на бумагу.

— О каких отпечатках вы говорите? — уцепился профессор за незнакомое название.

— Вот, Аркадий Нилович, извольте убедиться, — я встал, подошёл к столу со стороны собеседника и приложил пальцы к толстому стеклу, лежавшему на столе, должно быть, для удобства письма. — Как видите, отпечатки эти видны, если присмотреться, даже невооружённым глазом.

Убедиться в моей правоте Ухтомцеву особого труда не составило.

— И правда, видны, Алексей Филиппович, — признал он.

— Руки у меня, заметьте, чистые, — я продемонстрировал профессору ладони. — Если бы они были чем-то испачканы, отпечатки стали бы ещё заметнее.

Ухтомцев показал себя настоящим учёным — посмотрев на свою ладонь, приложил пальцы к стеклу и вгляделся.

— Да, действительно, отпечатки видны даже при чистых руках, — кажется, это его удивило. — Но, простите, Алексей Филиппович, в чём здесь практическая польза?

— А вы, Аркадий Нилович, представьте, насколько легче губному сыску будет искать, а главное, изобличать воров, если отпечатки эти и вправду уникальны, — предложил я.

— Да, легче, — видимо, профессор и правда представил. — Но вы же, Алексей Филиппович, сами и назвали условие — узоры на пальцах и их отпечатки должны быть уникальными. Я, честно говоря, в этом сомневаюсь.

— Вот потому я к вам и пришёл, — пора было переходить к сути моего визита. — Мне бы хотелось, чтобы вы свели меня с человеком, который знает, как проводятся антропометрические исследования, и умеет их проводить. Докажет он, что узоры не повторяются — жизнь у воров станет совсем уж нелёгкой. Докажет обратное — что ж, значит, я промахнулся. В любом случае, расходы на проведение исследования я готов принять на себя. Славу в случае успеха поделим, — тут я широко улыбнулся. Ну да, я-то знал, что будет у нас что делить.

Ухтомцев позвонил в старомодный колокольчик, через несколько мгновений в кабинет вошёл секретарь.

— Василькова мне позовите, — распорядился профессор.

— Василькова? — удивился я, едва дверь кабинета затворилась за секретарём. — Уж не Андрея ли Семёновича?

— Именно, — подтвердил Ухтомцев. — А вы с ним знакомы?

— Немного, — улыбнулся я. Улыбка, честно скажу, далась мне с трудом. С Лидой я не виделся после царского суда над моим тестем, и не возьмусь гадать, рассказала она Василькову про меня или нет. Однако что-то, не иначе, не к месту ожившее предвидение, нашёптывало, что рассказала, и кто теперь знает, как отреагирует Васильков на встречу с бывшим любовником своей супруги. [1] — Но он же вроде бы лекарь? — захотел уточнить я.

— В карантинной экспедиции Васильков и антропометрическими изысканиями занимался, — пояснил профессор. — Он, окончив учёбу, и правда хотел было в практикующие лекаря податься, но я уговорил его пойти пока что в факультетские ассистенты, уж больно толковым и добросовестным студентом был. Не извольте беспокоиться, Алексей Филиппович, Васильков всё должным образом сделает, что касается исследований. Насчёт изысканий в переводе пальцевых отпечатков на бумагу обещать ничего не могу, но тут уже сам Васильков вам и подскажет, кто сможет помочь.

Кажется, логику Ухтомцева я понимал. Спихнуть дело, успех коего ему неочевиден, на, так сказать, молодого специалиста, а там видно будет. Получится что-то у Василькова с этим чудаковатым боярином, самому Аркадию Ниловичу немалая доля славы тоже достанется — чей, в конце-то концов, тот Васильков ученик? Не получится — и ладно, главное, что боярин Левской эти изыскания проплатит. Меня в общем и целом такое устраивало — помнится, как человек Васильков произвёл на меня впечатление благоприятное, а если он ещё и так толков, как говорит господин профессор, тем лучше. Главное, чтобы не дулся на меня из-за Лиды и не проявил нежелание со мной дело иметь.

…Узнал я Василькова сразу, он за это время почти и не изменился — такой же жизнерадостный здоровяк, разве что добродушия на лице прибавилось, хорошо, надо полагать, ему живётся с такой-то женой. Он меня тоже узнал и опасений моих не оправдал, видно было, что снова меня встретить на своём жизненном пути ему не в тягость. Аркадий Нилович кратко объяснил Василькову, что боярин Левской собирается подрядить его на некие исследования, суть коих сам и изложит, я ту самую суть изложил, повторив демонстрацию с отпечатками на стекле и разъяснив, как это можно и нужно использовать на практике.

— Это же сколько измерений выполнять придётся… — Васильков озадаченно потёр щёку.

— Ну, Андрей Семёнович, мне ли вас учить, как составлять выборку, — подбодрил я его. — Могу, кстати, и некоторые способы, подходящие именно для наших целей, подсказать.

— И какие же? — заинтересовался он. Профессор, впрочем, тоже слушал со вниманием.

— Уделите повышенное внимание сравнению пальцевых узоров у близких родственников, а в особенности у близнецов, — предложил я наиболее наглядный способ.

— Да, это было бы показательно, — согласился Васильков. — А этот ваш Ламмер, он какие исследования проводил?

— Даже не знаю, — развёл я руками. — Сам я чаще заставал его за изучением вкусовых качеств разных сортов пива, колбас и сыров, — тут я душой не кривил, бедолага Франц проявлял недюжинное мастерство по части выпить и пожрать. — Но он утверждал, что пальцевые узоры уникальны. Впрочем, теперь вы и сами либо в том убедитесь, либо сумеете это опровергнуть. Что, Андрей Семёнович, возьмётесь, если Аркадий Нилович возражать не станет?

Васильков перевёл взгляд на профессора, тот с благодушным согласием наклонил голову. Подумав ещё с полминуты, факультетский ассистент решительно кивнул и просто сказал:

— Я согласен.

Договор с Васильковым мы составили прямо в факультетском правлении. При предварительном обсуждении его условий я настоял, чтобы предмет исследования в договоре поименовать не прямо, нечего, мол, раскрывать заранее тему исследования, которое ещё неизвестно чем завершится, а вот обязательства заказчика и подрядчика прописать надобно подробно и обстоятельно. Впрочем, чем именно наша работа завершится, я, в отличие от господина профессора и факультетского ассистента, знал. Тут же я выдал Василькову пятьсот рублей под обязательство отчитаться об их расходовании через месяц или как они закончатся, ежели такое произойдёт ранее. Жена у Андрея Семёновича, конечно, богатая, но то жена, так что пусть и сам заработает неплохие деньги, для самоуважения полезно будет. Успеет Васильков изобрести дактилоскопию до завершения дела об отравлении Гурова, не успеет, не так и важно, главное — изобрести её в принципе. Согласие наше мы отметили, чисто символически приняв по чарке вина, на том я посчитал очередное своё достижение на почве прогрессорства почти что исполненным, да и откланялся.

[1] См. роман «Семейные тайны»

Глава 14. Неправильное письмо

Кто сказал, что губной сыск это прежде всего рутинная работа со сбором сведений и выяснением правильности их толкования? Я же сам и сказал? Ну да, так-то оно так, и от слов своих отказываться я не собираюсь, но это ж у губных. У них — да, у них прежде всего рутина и процедура, а мне в этом смысле легче, могу позволить себе всяческие умствования. Но иной раз и у губных такое может приключиться, хоть стой, как говорится, хоть падай. Вот и у Шаболдина тут случилось нечто, что даже с нашей, прямо скажу, не особо хорошей в плане передачи голоса телефонной связью, было слышно, насколько сильно господин старший губной пристав озадачен и как ему не терпится поделиться своей озадаченностью со мной.

— Вот, Алексей Филиппович, позвольте вам представить поручика Василия Захаровича Гурова! — при моём появлении в кабинете поднялся не только пристав, но и сидевший напротив него пехотный офицер примерно моих лет, может, чуть постарше. Нет, что младший сын Захара Модестовича на два года старше меня, я помнил, но на вид разница между нами не улавливалась. На старшего своего брата Василий Гуров походил весьма отдалённо, хотя, если поставить их рядом, сходство бы виделось нагляднее.

— Боярин Левской, Алексей Филиппович, — отрекомендовался я сам, едва поручик щёлкнул каблуками, увидев у меня «георгия».

— Алексей Филиппович представляет в деле интересы его высочества царевича Леонида Васильевича, — добавил мне важности Шаболдин, когда мы снова уселись. — Я, Василий Захарович, перескажу Алексею Филипповичу суть вашего ко мне обращения, если вы не возражаете, — продолжил пристав, — а вы добавите, если я что-то пропущу.

Поручик не возражал, и Шаболдин принялся рассказывать:

— Василий Захарович получил вот такое письмо, — пристав протянул мне через стол лист бумаги, я взял и уткнулся в него глазами. Так, присяжный поверенный Илья Никитич Ладников, Москва, Даев переулок, нумер пятый…

«Глубокоуважаемый Василий Захарович!

Для уточнения вопросов, касаемых наследования по завещанию Вашего покойного отца Захара Модестовича Гурова, почтительнейше прошу обратиться в мою контору не позднее двадцатого дня декабря месяца года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать шестого в присутственные часы от девяти пополуночи до шести пополудни.

Примите уверения в моём глубоком и искреннем почтении, Ладников».

Хм-хм-хм… Как-то не шибко убедительно оно смотрелось, даже с обязательными витиеватой подписью и гербовой печатью. Совсем не убедительно, чего уж там.

— Прибыв в Москву и явившись по указанному в письме адресу, Василий Захарович нашёл там частный дом, хозяин коего, отставной генерал-поручик Рясский, ни о каком Ладникове не слышал, как не слышал о нём и никто из соседей, — поведал Шаболдин. — Я уже проверил, домом по названному адресу владел ещё покойный отец генерала Рясского, а ни одного Ладникова в государевом реестре присяжных поверенных никогда и не числилось.

М-да, чудные дела тут у нас происходят… Я снова посмотрел злополучное письмо. Обычный каллиграфический почерк хорошо обученного писаря, качественная бумага, вот печать — та да, подкачала, видно, что не настоящая. То есть мне видно, а вот поручик Гуров с такими тонкостями, должно быть, не сильно знаком. Хотя… Что-то в письме было не так. Я проглядел его ещё раз, уже более внимательно, но пусть ощущение некой неправильности письма никуда не делось, понять, что именно тут неверно, у меня не вышло.

— Что скажете, Василий Захарович, правильно я изложил? — поинтересовался у поручика Шаболдин. Младший Гуров правильность изложения ожидаемо подтвердил. Ну да, у них-то всё правильно…

Дальше пристав спросил поручика, где того искать в Москве, ежели он ещё понадобится, получив опять-таки ожидаемый ответ, что в отцовском доме, после чего Василия Захаровича Шаболдин отпустил, а я, сами понимаете, остался.

— А вы, Алексей Филиппович, что скажете? — обратился пристав ко мне. — Кто, по-вашему, так нехорошо подшутил над поручиком?

— Не уверен я, Борис Григорьевич, что это шутка, пусть и скверная, — ответил я. — И боюсь, не для Василия Гурова она предназначена, а для нас с вами.

— Поясните, — предложил Шаболдин.

Вот кто, спрашивается, тянул меня за язык?! Сам ещё не успел всё обдумать, ляпнул, что первым в голову пришло, а теперь изволь, понимаешь, ещё и пояснять. На помощь неожиданно пришло предвидение, подсказав, каким, скорее всего, будет продолжение у этого совсем не безобидного розыгрыша.

— Я так понимаю, Борис Григорьевич, Василия Гурова выманили в Москву, чтобы подсунуть его нам в качестве подозреваемого, — что это какой-то вздор, я, разумеется, понимал и сам, но раз ничего иного предвидение всё равно не подсказало, будем на ходу искать объяснение тому, что есть.

— Да какой же из него подозреваемый? — удивился Шаболдин. — Его же в Москве не было, у меня о том бумага от полкового командира!

— Вот попомните мои слова, Борис Григорьевич, на днях окажется, что какая-то возможность повлиять на события в доме у Василия Гурова всё-таки имелась, — только и смог сказать я. — Просто иначе никакого смысла вытаскивать его в Москву и вправду не нашлось бы.

— Может, и так… — Шаболдин призадумался. Было над чем подумать и мне — хотя бы над тем, что на самом деле означает столь неожиданная и столь бессмысленная подсказка от предвидения.

— Может, и так, — повторил пристав и продолжил: — Но тогда это на самом-то деле укажет на Фёдора и Ольгу Гуровых!

— Почему? — настала моя очередь удивляться. Нет, что пристав подозревает именно их, я не забыл, но какая тут связь?

— Потому что только они у нас остались под подозрением, а явление Василия Гурова как раз от них нас и должно отвлечь! — торжествующе заключил Шаболдин.

В общем-то, и не поспоришь, но… Но как-то слишком оно получалось просто. Ну да, особых сложностей тут быть не могло изначально — убийство Захара Модестовича до написания им нового завещания никак не могло быть выгодным Ангелине Гуровой, так что кроме Фёдора Гурова вроде как больше и некому, однако же не понимать этого сам Фёдор Захарович никак не мог, и если отравитель и правда он, то озаботиться надёжным прикрытием для себя он был просто обязан. Но появление в Москве младшего брата не до, а после убийства на такое прикрытие уж точно не походило. Всё это я Шаболдину и выложил, в ответ получив уже знакомые мне слова о том, что надо только найти улики, а на кого те улики укажут, уже и так ясно. Мне бы его уверенность…

Но как бы там ни было, теперь нам нужно было разбираться ещё и с появлением Василия Гурова. Шаболдин, конечно, будет рыть землю, но я-то могу себе позволить и просто подумать. Над чем? Да вот хотя бы над тем, что меня так покоробило в этом проклятом письме.

Я снова попросил у пристава письмо и снова его перечитал. Ощущение неправильности никуда не делось, но и хотя бы проблеска понимания, что же здесь неправильно, я тоже не дождался.

— Кстати, Алексей Филиппович, само это письмо тоже указывает на Фёдора Гурова, пусть и косвенно, — Шаболдин продолжал с завидным упорством бить в ту же точку.

— Каким образом? — стало мне интересно.

— Куда напишет присяжный поверенный, зная лишь полк, в котором служит получатель письма? — задал пристав наводящий вопрос.

— Командиру полка и напишет, с просьбою передать офицеру, коему письмо предназначено, — самому мне мой ответ представлялся единственно верным.

— Вот! — Шаболдин назидательно поднял перст. — Именно так и не иначе! А это письмо было послано на квартиру, занимаемую поручиком Гуровым! Кто, спрашивается, мог знать адрес той квартиры?

Ну да, это Борис Григорьевич верно подметил. Ещё, стало быть, один камешек всё в тот же огород Фёдора Захаровича. И тем не менее неправильность самого письма занимала меня куда больше. Уговорить пристава дать мне эту злосчастную бумагу на пару-тройку дней я смог без особых сложностей — кое-какие мысли о том, как свои подозрения если и не прояснить, то хотя бы чётко сформулировать, у меня всё-таки появились.

… —Да вот же, Алексей Филиппович, сами и убедитесь! — присяжный поверенный Веснянский потыкал толстым пальцем в разложенные на столе листы из взятой наугад укладки. — Видите, как мои писари выводят «рцы», [1] «землю» [2] и прописные «глаголи»? [3] А вот, извольте посмотреть, как пишут судейские писари, — на стол легли несколько листов из другой укладки, — почти так же, как мои и совсем не так, как в этом подложном письме!

И ведь верно — особенности написания названных Владиславом Аристарховичем букв резко отличались от тех, коими изобиловало злополучное письмо несуществующего поверенного. Ну, хоть что-то удалось выяснить, оставалось лишь разобраться, откуда взялись особенности почерка, характерные для продолжавшего занимать мой ум письма.

Так, а откуда вообще берутся особенности почерка? Не почерка вообще, а почерка именно писарского, профессионального? Да оттуда же, откуда приходят в нашу жизнь основы всех знаний и навыков — из системы образования! Вот я, например, заканчивал гимназию, и что? Писать и читать в гимназиях, в отличие от народных школ, не учат, обучить будущего гимназиста чтению, письму и четырём арифметическим действиям вменяется в обязанность родителям, зато в гимназиях ставят правильный почерк — разборчивый, ровный и в меру красивый, именно тот, каковой и отличает тружеников чернильницы. И неправильность полученного Василием Гуровым письма, как я теперь уже точно понимал, в том и состояла, что написано оно было не тем почерком, что ставят гимназистам. Но откуда тогда взялся этот самый неправильный почерк?! Видно же, что человек писал ровно, привычно и отработанно!

Ещё раз глянув распроклятое письмо, я подумал, что пора от мыслей о нём как-то отвлечься, а то так недолго и умом повредиться — мне начало казаться, что где-то я такой или очень похожий почерк уже видел. Нет, точно, отдохнуть надо. Поблагодарив Веснянского за помощь, я вышел на улицу и принялся обозревать окрестности на предмет наличия свободного извозчика. Всё хорошее когда-то заканчивается, вот и неожиданно тёплая осень, радовавшая меня ещё седмицу назад, на несколько дней сменилась обычной для поздней осени погодой, а сейчас я вышел из конторы Веснянского прямо под снегопад, и потому идти домой пешком никакого желания у меня не наблюдалось.

Домашний обед несколько примирил меня с суровой и несправедливой действительностью, однако мысли о письме «присяжного поверенного Ладникова» снова напомнили о себе — закончив с десертом, я так и продолжать сидеть на месте, пока убирали со стола, и даже потом никак не мог себя заставить подняться и перебраться в кабинет.

— Алёша, ты что?! — испугалась Варенька за меня.

— Да вот, никак не могу разобраться с одной подложной бумагой, — пожаловался я, еле удержавшись от добавления крепкого словца.

— А что не так? Может, я погляжу? — в то, что Варя там что-то углядит, я не верил, но раз уж любимая жена хочет мне помочь, почему бы и нет? Хуже уж точно не будет. Я молча протянул Варварушке злополучный лист.

— И что тебе тут не нравится? — спросила Варя, прочитав письмо, похоже, не один раз.

— Почерк мне не нравится, — проворчал я. — Неправильный какой-то.

— Почему же неправильный? — с некоторым недоумением отозвалась супруга. — Обыкновенный, такую манеру письма в гимназиях ставят, я сама почти так же пишу.

— Вот то-то и оно, что в гимназиях учат иначе, — я уже и не рад был, что принял Варину помощь.

Смотрела на меня Варварушка с полминуты. Внимательно так смотрела, пристально. Потом ни с того ни с сего хихикнула раз, другой, третий и вскоре уже вовсю заливисто смеялась. Не буду скрывать, стало даже немного обидно — у меня, значит, затруднение, а любимая супружница над ним от души хохочет. Что, спрашивается, тут может быть смешного?!

— Прости, Алёша, ты бы сейчас себя видел! — кое-как отсмеявшись и промокнув платочком выступившие слёзы, Варя взяла меня за руку. — У тебя же две младших сестры! Ты что, никогда не интересовался их гимназическими успехами?

— Ну почему же, интересовался, — смысла вопроса я не понял, но от обвинения в невнимательности к сестрицам всё же решил откреститься. — Но больше на словах, что они там пишут, не смотрел, — и вот тут меня, что называется, проняло…

Нехорошие слова, что я в изрядном количестве и с чувством мысленно наговорил себе самому, я тут излагать не стану, но теперь-то я понимал, где видел подобный почерк. На рисунках Оленьки, вот где! Ну, понятно, на тех лишь, которые она соизволила подписать.

— А вот я успехами Гришеньки интересовалась, — вспомнила Варя младшего брата. — И знаю, что в мужских и в женских гимназиях красивый и разборчивый почерк ставят по-разному! Это выпускница женской гимназии писала, Алёша.

Вот так. Мучаешься тут, тычешься лбом то в одну стенку, то в другую, а потом — р-раз! — и приходит решение, откуда не ждал. Я вскочил, подхватил ойкнувшую Вареньку на руки и обнёс её вокруг стола.

— Я к Борису Григорьевичу сбегаю, — поставив супругу на ноги, я наградил её долгим поцелуем. — Вернусь быстро, туда и обратно! А ты пока готовься к моему приходу да вели слугам до ужина нас никак не тревожить!

Радостно сверкнув глазками, Варя довольно хихикнула.

— Только ты уж давай побыстрее! — напутствовала она меня.

— Та-а-ак… — протянул Шаболдин, выслушав мои объяснения. — Ольга Кирилловна, стало быть, писала…

Ну да, получалось, что она. Кстати, а почему именно она? То ли Фёдор Захарович, как ещё кое-кто, не будем показывать пальцем, понятия не имел о разнице в обучении чистописанию в мужских и женских гимназиях, то ли захотел покрепче привязать супругу к своим делишкам, но какая-то веская причина поручить ей написание подложного письма у него имелась. Эх, а Шаболдин, похоже, прав насчёт Гуровых, но я тем не менее не считал пока что необходимым полностью с ним в том соглашаться. Слишком многое тут оставалось непонятным и необъяснимым с позиции известного нам, и такой фундамент я полагал совершенно непригодным к строительству на нём обвинения. Так мы не то что не докажем вину Фёдора и Ольги Гуровых, как того очень хочет Борис Григорьевич, так мы и для самих-то себя в их виновности не убедимся. Ну, по крайней мере, для себя я считал именно так. Ясность и понятность — вот чего, на мой взгляд, остро не хватало делу. Как бы только довести это до понимания старшего губного пристава…

— Что же, будем считать, сегодня я дал братьям Гуровым повидаться и наговориться после долгой разлуки, а завтра они мне много чего наговорят, — хищно усмехнулся Шаболдин. — И пусть только попробуют не наговорить!

Как гласит девиз Прусского королевства, каждому своё. [4] Пристав пребывает в предвкушении завтрашних допросов, я же предвкушал занятия куда более приятные, а главное — значительно более близкие. От них меня сейчас отделяли только расстояние до дома и время, потребное на преодоление того расстояния. На том мы с Борисом Григорьевичем простились и я со всею возможною быстротою приступил к сокращению времени и расстояния, всё ещё лежавших между мною и самой любимой и желанной женщиной на свете.

[1] Название буквы Р в русской азбуке

[2] Название буквы З в русской азбуке

[3] Название буквы Г в русской азбуке

[4] В отличие от надписи на воротах Бухенвальда, сделанной по-немецки (Jedem das Seine), на гербе Пруссии девиз написан по-латыни (Suum Quique). Интересно, что автор проекта лагерных ворот архитектор Франц Эрлих сам несколько позже попал в Бухенвальд за членство в коммунистической партии.

Глава 15. О приличиях, точнее, об их нарушении

— Матвей Николаевич мне на тебя уже пожаловался, — царевич поставил уполовиненный бокал на стол. — Алексей, ты точно уверен, что это так уж необходимо?

— Я точно уверен, что лучше будет, если старший губной пристав Шаболдин узнает всё от меня и сам допрашивать никого из Погореловых не станет, — свой недопитый бокал я тоже поставил на стол. — Пойми, Леонид, в розыске по убийству все приличия и правила хорошего тона идут… Ну, ты понимаешь, куда.

Судя по короткому ехидному смешку, Леонид и правда понимал. Впрочем, мы-то с ним всё уже не раз обсудили и проговорили, и сейчас следовало лишь дождаться последствий хитрого манёвра, исполненного нами по моему коварному плану. Помните, я говорил, что в семье Погореловых какие-то нелады? Вот дошли у меня руки до прояснения этого вопроса. То есть сам-то вопрос пока не прояснён, но старшего Погорелова я с помощью царевича поставил в такие условия, что он или сам мне всё расскажет, или велит это сделать сыну или дочери, а то и обоим.

Леонид поначалу отнёсся к моей затее с прохладцей, всё-таки Матвея Николаевича он на самом деле чтил и уважал, а тут, понимаете, прихожу я и начинаю говорить Леониду всякие неприятные вещи про его учителя. Но я умею быть убедительным, когда мне это надо, и царевич в итоге принял мои доводы, хотя даже сейчас, когда всё, что зависело от нас с ним, уже сказано и сделано, пытался как-то их оспорить.

Что мы сделали? Для начала договорились, что Леонид скажет старшему Погорелову, когда тот придёт жаловаться на такого нехорошего меня. Потом я создал повод для той самой жалобы, и вот теперь царевич подтвердил, что Погорелов к нему приходил и услышал всё, что должен был услышать.

Со старшим Погореловым я поговорил и правда довольно жёстко, так что хотя бы в этом его жалоба царевичу смотрелась вполне оправданной. Я объяснил Матвею Николаевичу, что в свете причастности его родни к розыску по отравлению его семейные дела никак не могут быть признаны его частным делом, и что если он не даст разъяснений мне, то ему вместе с женой и детьми придётся отвечать на вопросы старшего губного пристава Шаболдина, причём отвечать под запись и в присутствии чина губной стражи, каковой оную запись вести будет. Попытку старшего Погорелова дать слово в том, что его семейные неурядицы никакого отношения к убийству Гурова не имеют, я циничнейшим образом отверг, заявив, что решать, имеется таковое отношение или нет, будем либо я, либо всё тот же Шаболдин, и что тот из нас, кому Матвей Николаевич отдаст право решения, примет его, лишь ознакомившись с сутью тех самых неурядиц. Заодно напомнил я отставному полковнику и то, что установление невиновности его сына, к коему и сам я приложил руку, никак не избавляет Николая Матвеевича от обязанностей давать свидетельские показания, как не избавляет от той же обязанности Анну Модестовну и Елизавету Матвеевну.

Да, такой вот я нехороший. Но если бы только я! Побежав к своему ученику жаловаться на моё недопустимое поведение, Матвей Николаевич услышал и от царевича примерно то же самое, только изложенное предельно мягко и уважительно. В общем, поиграли мы с другом моим Леонидом в доброго и злого следователей, и теперь я ждал, когда наша игра сработает. Леонид, кстати, долго смеялся, когда я поделился с ним названием и сутью этой самой игры. Нет, в такое умеют играть и здесь, но в моём бывшем мире у игры есть неизвестное пока что тут название, до крайности точное и циничное.

Старший губной пристав Шаболдин тем временем терзал Гуровых, вцепившись в них, как бульдог. Трясти Ольгу Кирилловну на предмет написания ею подложного письма, которым был вызван в Москву Василий Гуров, пристав пока не стал, оставив это про запас, но ему виднее. Я-то полагал, что он, как и я, пока просто не понимает, зачем это было делать именно ей, вот и не торопится, но Борис Григорьевич объяснил, что в ход это пойдёт, когда он найдёт хоть что-то, что можно будет посчитать уликой против Фёдора и Ольги Гуровых, этакий резерв, который бросают в бой в критический момент оного. На мой вопрос, а почему бы не устроить супругам несколько длительных допросов подряд и не заставить таким образом их признаться, Шаболдин с грустной усмешкой поведал, что Московская городская управа и Московское Дворянское собрание уже высказывали его начальству свою озабоченность в связи с убийством столь заметного государева человека, пусть и отставного, так что с таким признанием он в суд дело передать не отважится. Вот если они на первом же допросе признаются… Ну да, такого от них не дождёшься, даже если отравители и правда они.

Зато не подвело моё предвидение — Шаболдин установил, что Василий Гуров вёл переписку с неким Ефремом Сальниковым, бывшим когда-то его дядькой, [1] а ныне исполнявшем те же обязанности при сыновьях Фёдора Захаровича. Сальникова Шаболдин, понятно, тоже допросил, заодно изъял и письма, у него хранившиеся. Сам я тех писем пока не видел, но Борис Григорьевич говорил, что ничего, указывающего на причастность Василия Гурова и того же Сальникова к отравлению, там не нашёл, хотя и отметил, что младший сын Захара Модестовича имел-таки представление о жизни в отцовском доме в своё отсутствие. Опять же, речь пока шла только о письмах Гурова к Сальникову, письма из дома хранились у Гурова в Киеве. Поручик пошёл приставу навстречу и передал ему записку для своего денщика с указанием выдать свои бумаги губному чину из Москвы, человека в Киев Шаболдин уже отправил, но доставят те письма приставу не сегодня и не завтра. Не будем забывать и то, что никакой уверенности в сохранении Гуровым-младшим и Сальниковым всей их переписки у нас нет и быть не может. Определённо, надо мне эти письма и самому прочитать, если Сальников рассказывал бывшему своему подопечному о событиях в доме, там, пожалуй, может найтись и что-то интересное, хотя, разумеется, никаких особо важных открытий я от этого чтения не ожидал. Нехорошо, скажете, читать чужие письма? Так я уже говорил вроде, в каком направлении идут приличия при розыске по убийству…

Николай и Елизавета Погореловы явились ко мне прямо с утра на следующий день после визита царевича Леонида. Варвара как раз только-только отбыла к своим родителям, которых уже пару седмиц не видела, я собирался туда завтра, так что получилось очень уж удачно. Велев проводить долгожданных посетителей в гостиную, я позволил себе чуть более пяти минут продержать их в ожидании и по истечении названного срока вышел к ним.

— Отец велел Елизавете рассказать вам, — младший Погорелов держался слишком уж важно для своего всё ещё неопределённого положения. Ему бы радоваться, что губные позволили покинуть на время дом, а он тут строит из себя надзирателя за сестрой. Ну, это недолго и поправить…

— Отрадно слышать, — отвесил я девице лёгкий поклон. Именно ей, как бы полуотвернувшись от её брата. — Присутствие Николая Матвеевича при нашей беседе вас, Елизавета Матвеевна, тяготить не будет?

Означенный брат чуть не разинул рот от этакого афронта. Ну да, здесь ему не тут, как говорили в моей прошлой жизни.

— Н-нет, — говорить при брате ей явно не особо и хотелось, но и нарушить инструкции, коими её наверняка снабдили дома перед походом ко мне, она не решалась.

— Что же, присаживайтесь, — я пододвинул барышне кресло на колёсиках. — И вы тоже, — её брату я просто указал на другое. — Итак, — я уселся сам, чтобы видеть обоих, — я вас слушаю.

— Я несколько раз вынуждена была отказываться от приглашений подруг сходить вместе в кофейню, — вымученно призналась Елизавета, как бы ненароком обходя вопрос о денежных затруднениях семьи, — и когда Ольга предложила мне пари на двадцать пять рублей, что я не смогу изобразить Ангелину… Павловну, — запнувшись, она всё же поименовала бывшую актрису по отчеству, — я согласилась.

— Пари? — удивился я.

— Да, пари, — подтвердила Елизавета. — Ольга сказала мне, что у Николаши роман с Ангелиной, — ага, на сей раз просто «с Ангелиной», — я ей не поверила, она предложила мне убедиться самой, но для этого я должна была бы изобразить Ангелину, а Ольга сомневалась, что я смогу. Вот мы с ней и поспорили на четвертной.

— И в чём заключалась суть вашего спора? — спросил я, примерно уже представляя, что именно услышу в ответ.

— Я должна была взять шлафрок Ангелины, надеть его и сделать вид, будто выхожу из спальни Захара Модестовича, — опустив глаза, рассказывала Елизавета. — Потом пройти в спальню к Ангелине, чтобы меня видел брат, закрыть дверь на защёлку и ждать, пока Николаша уйдёт.

— Елизавета! — с осуждением воскликнул её брат, удостоившись от меня взгляда, от которого тут же и утих. Надо же, пусть моя военная служба и оказалась недолгой, чему-то я там научился…

— А вы, Елизавета Матвеевна, не боялись, что Ангелина Павловна проснётся и, скажем так, сильно удивится, увидев на вас свой шлафрок? — я говорил подчёркнуто ровным голосом, старательно пряча любые чувства, хотя больше всего на свете мне хотелось высказать этой дурочке, что именно я о ней думаю. Высказать, замечу, не всё, но ей бы, уж поверьте, хватило. — И, кстати, откуда вам было знать, когда именно ваш брат к ней отправится?

— Ольга сказала, что Ангелина пьёт снотворное и спит как убитая, — ответила самая младшая из Погореловых. — А когда Николаша пойдёт, она мне обещала сказать, я должна была ждать у себя в комнате.

Так, а вот это нуждалось в прояснении. Что Ольга Гурова, оказавшаяся устроительницей спектакля, едва не стоившего сидевшему напротив меня герою-любовнику обвинения в убийстве, знала время его похода на третий этаж, было и так понятно, но вот откуда она это знала — вопрос…

— Заходить в спальню Захара Модестовича я даже не собиралась, — продолжала Елизавета. — Ольга постучала мне в дверь, я быстро поднялась на третий этаж, зашла в спальню Ангелины, надела её шлафрок и вышла в коридор. Когда услышала шаги Николаши по лестнице, подошла к двери спальни Захара Модестовича и приоткрыла её, а как Николаша вышел в коридор, сразу закрыла, ушла в спальню Ангелины и закрылась на защёлку. А потом Ольга поскребла в дверь, как мы с ней условились, и я вышла. Она мне четвертной отдала, вот и всё. Я, наверное, минут десять там была, Ангелина так и не заметила ничего, спала вправду как убитая.

— Я так понимаю, Елизавета Матвеевна, узнав, что именно в ту ночь отравили Захара Модестовича, вы испугались и решили промолчать, но выигранные деньги потом потратили в кофейне, о чём как-то и узнал ваш уважаемый отец, — вслух предположил я. Девица кивнула.

— Дома я так и не сказала, откуда взялись деньги на кофейню, — повинилась Елизавета. Ага, брата с нею, значит, для того и отправили, чтобы заодно и узнать, в чём тут дело.

— Что ж, — пора было с ними заканчивать, — давать вашему, Елизавета Матвеевна, поступку оценку я не буду, на то у вас родители есть. По той же самой причине вам, Николай Матвеевич, я ничего не скажу по поводу ваших отношений с Ангелиной Павловной. Но! — слишком уж резко младший Погорелов приосанился, надо его опять малость укоротить. — Но от попыток те отношения возобновить я бы вас самым настоятельным образом предостерёг. Сейчас прошу подождать несколько минут, я напишу Матвею Николаевичу записку и попрошу вас её передать.

Я вышел из гостиной, в кабинете быстро написал старшему Погорелову записку с извинениями за причинённые ему неприятности, заверив его в своём глубоком почтении и попросив не наказывать строго неразумных своих детей. Предлагать гостям угощение не стал, и не из вредности вовсе, а исключительно в воспитательных целях.

— Вот, — записку я отдал в руки Николая, всё-таки пусть почувствует хоть какую-то ответственность. — На словах передайте Матвею Николаевичу, что мы с господином старшим губным приставом сделаем всё, от нас зависящее, чтобы история вашей, Елизавета Матвеевна, неосмотрительности, и ваших, Николай Матвеевич, амурных похождений в суде не озвучивалась. Не смею более вас задерживать и надеюсь, следующая наша встреча, ежели ей суждено случиться, произойдёт при более благоприятных обстоятельствах.

Выпроводив младших Погореловых, я скорчил себе в зеркале стр-р-рашную рожу, тут же, однако, рассмеявшись. Вот интересно, сумеет ли Николай уговорить сестру не выдавать родителям его амуры с дядиной женой, а Елизавета — убедить брата промолчать о том, откуда всё-таки она взяла деньги на кофе и сладости? Впрочем, не моя это забота, сами пусть разбираются и привыкают быть взрослыми. Я в их годы уже орден получил из рук короля баварского, а эти… Дети детьми, честное слово! И дети, кстати, малость уже испорченные. Не знаю уж, как Матвей Николаевич с Анной Модестовной их воспитывали, но ведь даже не попытались ни брат, ни сестра поинтересоваться, имеет ли глупое пари Елизаветы хоть какое-то отношение к убийству… Да и ладно, не моя это забота. У меня и своих дел хватает, а ещё и к Шаболдину заскочить надо.

— Вот дурачьё! — припечатал Борис Григорьевич, выслушав меня. Скромный какой, мог бы и выругаться, я бы понял. — Не посчитайте, Алексей Филиппович, лестью, но вы и в более юные года куда больше рассудительности и ума выказывали!

Я не посчитал. Правда же, выказывал, было дело, чего теперь прибедняться-то?

— Однако же, Алексей Филиппович, что-то у нас всё чаще и чаще Ольга Кирилловна упоминается, — вернулся Шаболдин к делу. Не согласиться с ним было невозможно, но я ограничился кивком, видя, что пристав высказал ещё не всё, что хотел. — Я вот, грешным делом, подумал: а не она ли у нас главной злодейкой окажется?

Хм, смело… Кстати, не исключено, что пристав прав. Или нет? Но углубляться в умствования вот прямо сейчас совершенно не хотелось, так что я выдал отговорку в том смысле, что может случиться и так, но пока о том говорить рано. Мы ещё уточнили наши планы на ближайшее будущее и я отбыл домой.

Дел у меня, как уже сказал, хватало. Мало того, что Леонид обещал мне встречу с царём ещё до Рождества, то есть не позднее, чем через три седмицы, так через седмицу с небольшим у меня защита диссертации, профессор Маевский уже предупредил, и официальное уведомление мне утренней почтой сегодня доставили, только и успел его просмотреть перед приходом Погореловых. И тем не менее, готовясь к историческому для себя событию, я не оставлял мыслей и о розыскном деле.

Никаких принципиальных возражений против того, что именно Ольга Гурова и окажется не просто отравительницей, а, как изящно выразился Шаболдин, главной злодейкой, я не видел. В конце концов, пример тётки моей Ксении Николаевны, чтоб её черти угольями не обделяли, у меня имелся. [2] Пока к тому и шло — и письмо Василию Гурову она писала, и глупенькую Лизу Погорелову использовала, чтобы подставить её тоже не сильно умного брата, да и у меня личное впечатление от общения с нею осталось не самое приятное. Женщина она, мягко говоря, недобрая, и вполне могла за мужа и вместо мужа решить вопрос о наследстве. Но и против её главной роли в убийстве доводы тоже наличествовали. И главный среди них — тот же Василий Гуров, точнее, его права при наследовании по обычаю. Да, оспорить их в суде и сократить долю младшего сына вполне, как говорит многоопытный присяжный поверенный Друбич, возможно, но заниматься этим должен Фёдор Захарович. Он, а не его супруга, будет обращаться в суд с иском, если женщина замужем, сама она никаких судебных исков подавать не вправе. Да, даже о разводе, но это не в суд подаётся, а в епархиальное управление — заключение и расторжение брака у нас тут прерогатива церкви и лишь в исключительных случаях эти вопросы решаются совместно церковью и светскими властями. Так что подождём пока считать Ольгу Кирилловну главной злодейкой, подождём.

Хотя, конечно, выходит, что прав Борис Григорьевич с Гуровыми, по крайней мере, очень на то похоже. Да и ладно, мы же с ним не соперники в деле, а соратники. И всё-таки никак не оставляло меня ощущение, что мы с приставом что-то упускаем. Да вот хотя бы то, откуда Ольга Гурова знала, когда именно Погорелов отправится к Ангелине Павловне…

[1] Дядька — слуга-воспитатель при малолетнем хозяйском сыне, часто отставной солдат или матрос

[2] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 16. Господин доктор

Помните детскую страшилку: «Девочка в море купаться пошла — в среду нырнула, в субботу всплыла»? Это я к тому, что новые главы теперь будут выкладываться дважды в неделю — как раз по средам и субботам. Приятного чтения!

… — На основании вышеизложенного учёный совет факультета прикладной магии Царского Московского университета единогласно постановляет: присудить боярину Алексею Филипповичу Левскому учёную степень доктора магии! — факультетского секретаря, оглашавшего постановление, Господь голосом не обидел, однако же последние его слова утонули в поднявшемся шуме. Публика не то чтобы неистовствовала, но зашумела знатно. Насколько я мог в нынешнем своём состоянии оценить этот шум, его стоило считать для меня благоприятным, хотя в свете только что оглашённого постановления это уже ничего изменить не могло — диссертацию свою я защитил.

Далась мне защита, прямо скажу, нелегко. Официального оппонента мне, правда, назначили очень даже удобного — профессора Долотова, мне же в работе с практическим подтверждением моих положений и помогавшего, зато прибывший из Усть-Невского Дикушкин да ещё двое московских студентов вызвались неофициально оппонировать мне сразу после моего выступления с тезисами. Не скажу, что кровушки моей господа оппоненты так уж и сильно нахлебались, но Дикушкин — тот ещё клещ, вцепится, так уж вцепится, а тут же университетская аудитория, дискуссию приходится вести пристойно, теми выражениями, что я с ним, скажем так, спорил в своё время в военном госпитале, не попользуешься. [1] Да и господа студенты показали себя людьми, несмотря на свои юные года, въедливыми и обстоятельными. Фамилии их — Клюкин и Белов — я уже не раз слышал от Вани Лапина, так что записывать не стал, но заметку в памяти сделал. Мне эти способные и амбициозные молодые люди, пожалуй, пригодятся, и я буду не я, если не сделаю им предложение, от которого они отказаться не смогут. Главное же — из-за такого обилия оппонентов диспут по тезисам моей диссертации затянулся до позднего вечера, и к концу его я пребывал в состоянии если и не выжатого лимона, то очень к тому близком. Поздравления Маевского, Долотова, Дикушкина и не помню уже, чьи ещё я выслушивал как сквозь вату, и в опустевшей от усталости голове только и шарахалась туда-сюда мысль о том, что всё позади, что теперь я доктор магии, пусть докторский диплом мне и выдадут только послезавтра.

Ещё погрел душу пункт постановления учёного совета, относивший расходы по печати моей диссертации и её рассылке по библиотекам на счёт Московского университета. Не скажу, что экономия эта для меня так уж существенна, но сам факт… Я с некоторым удивлением узнал, что это вовсе не обязательная практика, и многим диссертантам приходится самим изыскивать деньги на издание своих трудов, потому как университет принимает на себя расходы по тем лишь из них, кои учёный совет соответствующего факультета посчитает того достойными. Мою, стало быть, посчитали, приятно.

Поскольку сейчас у нас Рождественский пост, банкет для оппонентов и членов учёного совета у меня получится закатить только на святках, впрочем, не так долго до того и осталось. Правда, на нём не сможет присутствовать Дикушкин, из-за одного лишь банкета в Москву он не поедет, но с ним мы отметим отдельно, я уже пригласил Ивана Матвеевича погостить хотя бы пару дней у меня и приглашение моё он принял. Да, гостевая комната у меня в доме всего одна и не особо большая, но ничего страшного, обойдёмся как-нибудь. Уж с Дикушкиным есть мне о чём поговорить применительно к моим планам, ох как есть…

Планы те самые, кстати сказать, потихоньку начали осуществляться. Дядя устроил мне поход в Промышленную палату, где я, заплатив двадцать рублей пошлины, получил на руки обстоятельную выписку по общему состоянию применения артефактов в промышленности Царства Русского. На самом-то деле, я мог прийти туда и просто с улицы, но вот как хотите, а не было у меня уверенности, что выписка в таком случае оказалась бы настолько обстоятельной. Как бы там ни было, у меня теперь имелось ясное понимание того, какие именно артефакты нужны заводчикам, какие из тех нужных им артефактов они купят у меня сразу, а с приобретением каких предпочтут повременить, надеясь на мастерство собственных артефакторов. Вот эта последняя категория привлекала моё особое внимание, уж больно много денег можно было бы на ней заработать, если бы удалось сломать устоявшиеся у промышленников привычки и взгляды. Хотя кое-какие соображения, как это сделать, у меня уже появились.

С расположением нового завода мы тоже определились — дядя Андрей присмотрел очень удобное место сразу за Рогожской заставой. Не сказать, чтобы землю там можно было купить прямо уж задёшево, но она тех денег стоила — рядом две железных дороги, Владимирский тракт и мощёная дорога, проложенная на месте бывших городских земляных валов и выполняющая для нынешней Москвы ту же функцию, что МКАД [2] в моём бывшем мире. В очередной раз я убедился, насколько история упрямая и своевольная дама, даже в параллельной вселенной — как раз на этом месте в прошлой моей жизни стоял завод «Серп и Молот». Да, там не инструменты делали, а металлолом переплавляли, но тем не менее… Получалось, что встанет новый завод прямо за городской границей, а при неизбежном со временем расширении Москвы окажется и в городских пределах. Что ж, меня это более чем устраивало, опять же, я был уверен, что такое расположение места работы понравится и тем подающим надежды студентам, коих я намеревался набрать на службу. Пока покупку земли не оформили — по словам дяди Андрея, есть у него кое-какие возможности устроить так, что нынешние хозяева несколько умерят свои аппетиты, просто нужно некоторое время. Ну ему виднее, а экономия нам тут не помешает, это уж точно.

Пока дядя Андрей занимался сокращением денежных запросов владельцев необходимой под строительство завода земли, отец через свои связи подобрал для будущего предприятия управляющего. Правильнее, впрочем, будет сказать не управляющего, а кандидата в управляющие — право и обязанность принимать тут решение отец оставил за мной, раз уж я собрался создавать завод под себя. Правда, когда этот самый кандидат явился ко мне на беседу, я понял, что не только и не столько в моих прерогативах тут дело — очень уж молодым, по меркам здешних представлений о людях таких занятий оказался Павел Сергеевич Келин, даже младше меня, пусть и ненамного. Окончив Московский университет, Келин успел послужить сначала помощником управляющего в имении дворян Лубиных, затем год с небольшим этим же имением управлял, и место своё принуждён был оставить потому лишь, что наследник, коему оно досталось, изъявил желание управлять им самолично. Впрочем, Келину хозяин имения написал весьма благоприятную рекомендацию, каковую Павел Сергеевич мне и представил. Да, имение — не завод, но и там заведены были несколько крупных мастерских, так что опыт управления каким-никаким производительным делом у Келина имелся. Побеседовав с кандидатом, я всё-таки решил принять его в службу, посчитав, что человека молодого и в собственном опыте не закостеневшего мне будет легче переучить под мои конкретные потребности. Ещё одной причиной моего решения стал имевшийся у Келина первый разряд одарённости — не ахти какие магические способности, но хоть понимать будет, чем занимается, да и поработать над обучением Павла Сергеевича мне никто не помешает. Ну да, когда время на то появится…

И, понятное дело, мы должным образом оформили все бумаги, необходимые для открытия нового дела, подали их в Палату внутренних дел, и уже не более чем через седмицу в казённом реестре предприятий появится паевое товарищество «Русский артефакт». Название для наших условий непривычное, здесь у нас всё больше по фамилиям владельцев называют, если предприятие частное, или по месту расположения, ежели оно казённое, но я настоял именно на таком. Во-первых, необычное название лучше запоминаться будет, во-вторых, отсутствие моей фамилии в названии гарантировало, что новое товарищество не перепутают с паевым оружейным товариществом боярина Левского и сыновей, в-третьих, заграничные покупатели тоже легче запомнят именно такое название, а заодно и начнут привыкать к русскому качеству и русским стандартам. Решили всё-таки создать именно паевое товарищество, чтобы при необходимости можно было привлекать деньги и со стороны, не ограничиваясь семейными и родовыми возможностями, а заодно и привязывать к себе нужных людей через продажу им паёв. Уж профессорам Маевскому и Долотову, как и Дикушкину я паи точно предложу, а про царевича Леонида и так понятно. Правда, придётся пока что отложить мечту о новом доме, но да ничего, потерплю как-нибудь. Но это всё потом, а пока что я наслаждался честно и старательно заслуженным успехом. Учёный доктор, как-никак, это вам не бакалавр какой-нибудь и даже не магистр!

…Пребывание у меня в гостях одного из ведущих практикующих артефакторов в Царстве русском Ивана Матвеевича Дикушкина ознаменовалось историческим событием — в первый (надеюсь, что и в последний) раз в своей теперешней жизни я напился, что называется, в полный хлам. Начиналось всё чинно и благопристойно — раз уж не вышло прямо после защиты заказать банкет в ресторации, мы с Иваном Матвеевичем решили отметить это дело, пропустив по чарочке-другой. Пропустили, потом Варвара Дмитриевна оставила наше скучное общество и отправилась в Ильинский пассаж, и мы пропустили ещё по паре, продолжая беседовать на представляющие обоюдный интерес темы. И надо же было такому случиться, как раз после второй добавочной чарки Дикушкин и ляпнул, что, мол, это всё, конечно, хорошо, что я там рассказывал про обучение, но как раньше артефакторов учили прямо на заводах и фабриках, так и дальше учить будут, потому как сами артефакты везде тоже под свои потребности наполняют. Сказано это было в неподражаемой дикушкинской манере — с шуточками-прибауточками, смешками и подначками, в общем, в бывшем моём мире Иван Матвеевич имел бы заслуженную репутацию квалифицированного тролля. Я резонным образом возразил, что сохранится такое положение ненадолго, вот открою свой завод, выведу его на полную мощность и начну выдавать промышленные артефакты в товарных количествах, уничтожая кустарщину в этом деле на корню. В искусстве троллинга мне до Ивана Матвеевича, конечно, далеко, но кое-что и я умею, так что безнаказанными его подначки не остались. Ну, и пошло-поехало…

Поскольку дискуссия, если нашу с Дикушкиным беседу можно было так назвать, шла всё-таки на тему, в которой мы оба специалисты, то все эти подковырки, утончённые и не очень, не подталкивали нас к пересечению взаимно установленной ещё при совместной работе в Усть-Невском границы. И вот когда я, говоря о распространённом среди нынешних артефакторов подходе к работе, рассказал анекдот из девяностых годов прошлой моей жизни про «мерседес» с пепельницей, [3] заменив, понятно, «мерседес» на карету, а нового русского на богатого купчину, Иван Матвеевич, кое-как отсмеявшись, предложил за удачную байку выпить. Идея обоим понравилась, и каждая новая шуточка так и сопровождалась очередной чаркой. Шутили мы, должно быть, немало, потому что к возвращению Вареньки были уже никакущие.

Господи, стыдно-то как перед Варварушкой было! Ну потом, понятное дело, на следующий день. Иван Матвеевич, отдам ему должное, тоже понимал, что выглядел перед хозяйкой не лучшим образом, так что тот самый следующий день у нас с ним прошёл исключительно в деловых разговорах, а о хмельном ни он, ни я даже не заикались. Дикушкин, пусть и с многочисленными оговорками, признал-таки, что будущее за серийной фабричной выделкой артефактов, согласился с необходимостью введения на них стандартов, но особенно приятно было услышать от него вот почти буквально следующее:

— Знаете, Алексей Филиппович, вот кто бы другой такое говорил, так бы с ним дальше и спорил. А вам поверю и пожелаю удачи. Пусть эта ваша удача и оставит меня без куска хлеба, но я старый, мне до конца дней хватит и того, что уже заработал.

— Да что вы говорите такое, Иван Матвеевич! — возмутился я. — Всегда останутся такие работы, которые ни под какой стандарт не подвести, и нужны будут люди, способные такие работы на должном уровне выполнить. И раз работа у них будет уникальной, то и платить им будут куда как больше. Так что не мне вы удачи пожелали, а нам всем, и себе в том числе.

— И то верно, Алексей Филиппович, — повеселел Дикушкин. — Тогда и правда, всем нам удачи!

— Кстати, Иван Матвеевич, — хорошим настроением Дикушкина надо было пользоваться, — паи своего предприятия на бирже я продавать не буду, но вам, если пожелаете, охотно уступлю сколько-то. Нет желания?

— Ну отчего же нет, есть, Алексей Филиппович, конечно, есть — поверил, значит, многоопытный артефактор, что дело доходным окажется! — Вы мне тогда уж телеграфируйте в Усть-Невский, премного благодарен буду!

Проводив гостя на вокзал, я вернулся домой в некотором смятении, размышляя, к чему мне готовиться. Нет, что Варя устроит мне скандал по поводу наших с Дикушкиным подвигов на ниве злоупотребления горячительными напитками, я не опасался, но она же у меня умная, может и посмеяться так, что мало не покажется.

— Алёша, а что за песню вы с Иваном Матвеевичем пели? — этакого вопроса я, честно говоря, не ожидал.

— Не помню, — честно признался я. Я и правда не мог припомнить, чтобы мы с Дикушкиным ещё и пели.

— Да печальную такую, но больно уж красивую, — вздохнула супруга. — Про ямщика замерзающего. Ты пел, а Иван Матвеевич подпевал тебе.

Ну ничего ж себе! Если я правильно себе представлял, в моём бывшем мире песня появилась куда как позже, хотя я и напрочь не помнил, когда именно. Дикушкин её уж точно знать не мог, да я и сам никогда полностью слов не знал. А тут, понимаешь, я пел, а он подпевал… Это что же, я до того допился, что стал способен на мелкие чудеса?! Нет, чудеса дело, конечно, хорошее, но больше я так пить точно не буду…

— Да вот, на войне слышал, солдаты пели, — придумал я отговорку. — Я и слова-то не все знаю, так, спел по пьяному делу, что упомнить смог.

— Ты, Алёша, больше так, пожалуйста, не пей, — пожурила меня Варя, — но если песню вспомнишь, запиши, что ли. Меня прямо за душу взяло…

М-да. Если не последнюю московскую боярыню и урождённую княжну берёт за душу песня о горькой судьбе несчастного ямщика, это показатель. Показатель того, что моей стране в этом мире повезло и нет в ней такой огромной пропасти между элитой и народом, какая была в послепетровской России бывшего моего мира. Что ж, стало быть, надо делать этот мир, теперь уже и мой тоже,ещё лучше. И с выгодой для себя да. Я же ведь тоже часть этого мира, и уж точно далеко не худшая часть, хе-хе. Впрочем, хороших людей здесь на моём пути встретилось немало. Тот же старший губной пристав Шаболдин, например. С лёгким удивлением я вдруг понял, что успел по нему соскучиться, да и по нашему кое-как ползущему розыску тоже. Что ж, вот прямо завтра с утра и навещу Бориса Григорьевича…

[1] См. роман «Царская служба»

[2] МКАД — Московская кольцевая автомобильная дорога, до недавнего времени фактически граница Москвы

[3] Приходит новый русский в автосалон:

— Мне «мерс» нужен шестисотый, чтобы «мокрый асфальт», чтобы стёкла тонированные и чтобы с пепельницей.

Продали ему машину, через три дня приходит опять.

— Мне «мерс» нужен шестисотый, чтобы «мокрый асфальт», чтобы стёкла тонированные и чтобы с пепельницей.

Продали снова, но через три опять приходит с теми же запросами. В салоне праздник, выручка летит вверх, но наконец кто-то из работников не выдерживает:

— Простите, а почему вы каждые три дня новую машину покупаете?

— Так это, блин, пепельница переполняется.

Глава 17. Улики, улики, полцарства за улики!

Пока я героически защищал свою диссертацию от придирчивых оппонентов, а затем разнузданно пьянствовал с Дикушкиным, старший губной пристав Шаболдин тоже времени не терял. Откровенно говоря, я никак не мог определиться, кому из нас повезло больше. Да, защита мне далась с некоторыми затруднениями, каковые я бы ни за что не назвал пустяковыми, да и заливаться алкоголем оказалось делом не шибко лёгким, но и Борису Григорьевичу досталась тяжкая задача извлекать хоть какие-то сведения из Ольги Кирилловны Гуровой. Прочитав допросные листы и выслушав пояснения пристава к ним, я в очередной раз убедился, что по части изворотливости и уклонения от ответов на простые, казалось бы, и недвусмысленные вопросы равных соперников у этой женщины найдётся немного. Впрочем, немногочисленность эта никак не радовала, потому как соперники эти если и появятся, то когда-нибудь потом, а Ольга Гурова — вот она, что называется, здесь и сейчас.

Сложности у Шаболдина начались уже при подготовке к допросу. Ему удалось раздобыть некоторое количество собственноручно сделанных Ольгой Кирилловной записей, но почерк в них несколько отличался от того, которым было написано письмо поручику Гурову, а графология у нас тут пребывает в столь же плачевном состоянии, как и почти вся научная криминалистика. В итоге приставу пришлось понадеяться на опыт и мастерство, наработанные им за пятнадцать лет службы, но помогло ему это не сильно.

Как ни бился Борис Григорьевич, в авторстве письма от имени несуществующего присяжного поверенного Ладникова Гурова не созналась. Не я — и всё тут. Откреститься от маскарада со шлафроком Ангелины Павловны Ольга Кирилловна, ясное дело, не смогла, но признала исключительно розыгрыш, целью которого было вывести на чистую воду неверную супругу и её любовника. Почему в таком случае говорила, что роман у Погорелова с Дашей? Ну, знаете ли, господин старший губной пристав, легко ли признавать такое явное попрание семейных устоев в доме?! Да, выгораживала эту похотливую жадную тварь, актрисульку да содержанку, но так исключительно же из почтения к памяти Захара Модестовича! Почему не призналась в розыгрыше сразу? Испугалась! Да, испугалась, ведь в ту же самую ночь Ангелина бедного Захара Модестовича и отравила! Откуда знала, что Погорелов пойдёт к Ангелине Павловне именно тогда, когда Елизавета Матвеевна должна была его обмануть? Не знала я, так уж само собой вышло! Давала ли Ангелине Павловне снотворное? Да вы что, эта заносчивая гадина из моих рук ничего бы не взяла! А тайно не подмешивала? Как вы только подумать могли такое! С какою целью сказали Алексею Филипповичу, будто присяжный поверенный Друбич не знает о завещании Захара Модестовича, если Фёдор Захарович к нему не обращался? Но тогда-то я и не знала, что не обращался, он мне потом только сказал! И так далее. С какой бы стороны Шаболдин ни атаковал, везде он натыкался на совершенно непробиваемую защиту. Конечно, выглядели ответы Гуровой, мягко говоря, не особенно убедительно, но без доказательств поймать её было пока что не на чем. Нет, я всё-таки верил, что если бы Шаболдин допрашивал Ольгу Кирилловну со всем усердием, а отдыхала бы от допросов она в одиночной камере, то рано или поздно сначала бы проговорилась, а потом и созналась, но начальство продолжало требовать от пристава, чтобы ко всем доказательствам и показаниям нельзя было подкопаться даже если рассматривать их в телескоп. Или в микроскоп, уж понятия не имею, чем они там пользуются.

— Кстати, Борис Григорьевич, — спросил я за традиционным чаем, — не знаете случайно, с чего бы вдруг Московская городская управа да Дворянское собрание так озаботились безупречностью розыска?

— Случайно знаю, — криво усмехнулся Шаболдин. — Фёдор Гуров в городской управе на хорошем счету и вообще человек не последний, а в Дворянском собрании и сам Захар Модестович в правление неоднократно избирался, и Фёдор Захарович в отчётном комитете состоит.

Да уж, тут что сами доказательства должны быть неопровержимыми, что методы их добычи безукоризненными, ничего не попишешь. Что ж, тем интереснее будет всё это размотать. Мне в таких условиях копаться в преступлениях ещё не приходилось, но всё когда-то случается в первый раз. Вот интересно, кстати, когда Борис Григорьевич покушения на меня расследовал, на него начальство так же давило? Помнится, что-то такое он вроде бы говорил тогда… [1]

— Но, должен вам, Алексей Филиппович, сказать, как только мы найдём хоть одно-единственное доказательство, которое я смогу спокойно предъявить начальству, всё, что Гурова наговорила, против неё же и обернётся, — благодушно выдал Шаболдин, когда с чаем мы закончили. — Уж больно много в её словах вранья, а такое рано или поздно против самого лжеца и оборачивается, — пояснил он свой оптимизм.

— Надеетесь, вся её ложь посыпется, как карточный домик? — спросил я.

— Не надеюсь, Алексей Филиппович, уверен! — бодро отозвался пристав.

Ну-у-у… По большому-то счёту Борис Григорьевич прав. В самом деле, наврала Ольга Кирилловна более чем достаточно, и когда-нибудь вся эта ложь рухнет и под обломками своими саму же Ольгу Гурову и похоронит. Вопрос тут в том лишь, когда это самое «когда-нибудь» наступит. Так что прав Шаболдин дважды — и в том, что на лжи ничего путного не построишь, и в том, что надо искать нечто, что обрушило бы все эти лживые построения. Эх, знать бы ещё, где и что искать…

— Да и с того допроса я тоже кое-какую пользу извлёк, — похвастался Шаболдин.

— И какую же? — стало мне интересно.

— Я под видом второго писаря изографа посадил, — с довольным видом сказал пристав. — Память у него цепкая, вот он после допроса мне Ольгу Кирилловну и нарисовал, — Борис Григорьевич достал из ящика стола рисунок. Да, стоило признать, что дело своё изограф знал — Ольга Гурова вышла прямо как живая.

— А зачем, позвольте полюбопытствовать? — я, конечно, сообразил, что спросив такое, сморозил глупость, но слово, как говорится, не воробей.

— Яд же откуда-то в доме взялся, — напомнил Шаболдин. — Вот у меня и найдётся, кому это, — он кивнул на рисунок, — показать. И чем припугнуть, чтобы не отнекивались, мол, не помню, кто купил, тоже найдётся.

Я даже не стал спрашивать, откуда у Бориса Григорьевича столь сомнительные знакомства — странно было бы предполагать, что губной пристав не имеет осведомителей не самых законопослушных подданных русского царя. Что ж, идея сама по себе здравая. Особой уверенности, что удастся ухватить таким образом ниточку, что могла бы привести нас хоть к чему-то новому, у меня не было, но лучше так, чем никак…

— А как там Василий Захарович? — вспомнил я давешнего поручика.

— А никак, — отмахнулся пристав. — С братом старшим и его женою почти что не разговаривает. Я ему тоже присоветовал защитой от ядов озаботиться, мало ли… А вот с Ангелиной Павловной Василий Захарович, похоже, даже примирился.

— Вот как? — удивился я. — Разве она уже оттуда не съехала?

— Пока нет, — пожал пристав плечами. — Всё ещё вещи собирает.

Да уж, получается, успела Ангелина Павловна в недолгом своём браке обрасти имуществом. Надо полагать, Захар Модестович не только казённые облигации на сорок тысяч ей подарил, но и много чего ещё.

На сегодня Шаболдин назначил ещё и очередной допрос Фёдора Гурова. Посовещавшись, мы с приставом решили, что моё присутствие на допросе было бы пока нежелательным. Дело у нас идёт не так чтобы очень хорошо, и очень может выйти так, что в какой-то момент мне лучше будет снова выступить в статусе этакого полуофициального представителя царевича Леонида Васильевича. Вот чтобы этот статус сохранить, от совместного перед нашими подозреваемыми появления вместе с приставом мне следовало воздерживаться и дальше. Да, с Ангелиной Павловной мы этим пренебрегали, но она с самого начала, хоть и пыталась вводить нас в заблуждение насчёт своего любовника, вела себя куда более открыто и пристойно, нежели Фёдор Захарович и Ольга Кирилловна. А с этими лучше перестраховаться, хватит и изографа, опять изображающего писаря. Да, Гурова Шаболдин тоже пожелал запечатлеть, на всякий случай. Так что договорились мы с Борисом Григорьевичем, что зайдёт он ко мне после допроса, я оставил его готовиться, а сам отправился домой, где меня немедленно и стали одолевать не самые приятные размышления.

Что-то слишком много в нашем деле стало Ольги Гуровой… Спрашивается, с чего бы? Или она и вправду взяла на себя исполнение должности главного злодея, то есть главной злодейки, или… Или что? Муж её заставил? А ему оно зачем? Если для того только, чтобы обойти закреплённый в законе принцип «убийца жертве да не наследует»? А что, очень даже возможно… Мол, это всё она, змеюка подколодная, тварь неблагодарная, а я покойного отца, Царствие ему Небесное, всегда любил и чтил, травить его у меня и в мыслях не было, поэтому пустите меня скорее наследство за папенькой получать! С другой стороны, такое понятие, как «соучастие», в законе тоже имеется, и если удастся Фёдора Захаровича под него подвести, то никакого наследства ему не светит, да и незачем наследство каторжнику или мертвецу. Ну да, если удастся… И вряд ли Фёдор Гуров всего этого не понимает. Значит, должна быть какая-то иная причина выхода его жены на самое видное место, и причина та просто обязана быть разумной и объяснимой.

А, кстати, почему? Не потому ли, что раз господин Гуров служит по счётной части, то именно обдуманных и просчитанных действий следует от него ожидать? Хм, а что, очень даже может быть… Однако должен же Гуров понимать, что прикрываясь женой, он так вполне может подвести её под очень неприятные последствия — окажись отравительницей именно Ольга Гурова, лучшее, что её ждёт, это вечная каторга. Уж не надоела ли Фёдору Захаровичу любимая супруга, а? Может, нам с приставом стоит поискать женщину, которая могла бы её заменить? Тут, понятное дело, тоже сразу нарисовалось множество доводов как в пользу такой вероятности, так и против неё. Обдумывая их и так, и этак, я пришёл к выводу, что поискать, видимо, стоит, но так, без особого усердия, потому что никого мы, скорее всего, не найдём. Впрочем, скажу Борису Григорьевичу, он и решит — искать-то, если что, ему и придётся, не мне же.

И о чём бы я ни думал применительно к нашему делу, каждый раз приходил к одному и тому же — к признанию правоты Шаболдина. Нужны нам хоть какие-то улики против Гуровых, обоих сразу или кого одного, но нужны позарез. Только где их брать-то? С портретами пристав, конечно, придумал хитро, но сработают они или нет — вилами на воде писано. В общем, несмотря на всю кажущуюся простоту дела, вопросов в нём по-прежнему оставалось куда больше, нежели ответов.

Пристав появился у меня минут через двадцать по окончании своих присутственных часов. Из предложенных угощений выбрал вино, должно быть, умотался с допросом.

— И что такого наговорил Фёдор Захарович? — спросил я, когда Шаболдин жадно, будто квасу в жаркий день, выпил полный бокал вина.

— Муж и жена — одна сатана, — напомнил пристав народную мудрость. — Послушать его, так вообще ничего не знал да не ведал. И про Погорелова с Ангелиной Павловной не знал, и про розыгрыш, что его жена с сестрою Погорелова устроили, первый раз услышал, и всё-то в доме прямо-таки мимо него проходило. Зато не преминул на брата пожаловаться — дескать, неспроста Василий Захарович, не приняв второй брак отца, теперь сам с Ангелиной якшается, не иначе, насчёт наследства выведать что-то хочет. Честно скажу, Алексей Филиппович, надоели мне эти Гуровы, как горькая редька, но розыск до конца довести надо и отравителя изловить, — закончил Шаболдин. — Вы-то ничего нового не надумали? — похоже, старший губной пристав остро нуждался в хороших новостях. Кое-что я и правда надумал, а вот как это оценивать, пусть Шаболдин сам и решает.

— Ну не то, чтобы прямо уж надумал, — начал я, — но парочка соображений появилась, может, они куда нас и приведут.

Пристав устроился поудобнее и глянул на бутылку столь жалобным взглядом, что я налил ему ещё, ограничившись, однако, лишь половиной бокала. Мне его голова сейчас нужна ясной.

Для начала я изложил Шаболдину свои мысли относительно возможных причин выхода Ольги Гуровой на самое видное место, не скрывая от него ни крайней в данном вопросе неопределённости, ни сложностей, что подстерегают нас при попытках ту самую неопределённость развеять. Пристав слушал внимательно, а выслушав, сказал то же самое, к чему тут пришёл и я сам — что с Гуровой и так, и этак выйти может, что искать женщину, на которую Гуров захотел бы жену поменять, скорее всего, смысла нет, и что на портреты Гуровых надежды пока чуть больше, нежели на многое другое. Что ж, теперь-то можно выдать ему и соображение, неопределённость коего сам я оценивал намного ниже.

— Вот смотрите, Борис Григорьевич, — свой бокал я демонстративно от себя отодвинул, побудив пристава сделать то же самое. — Надо кому-то человека несуществующего придумать и поименовать вымышленным именем. И тут есть два пути. Один назовёт его попроще как-нибудь — Ивановым, Петровым или там каким Сергеевым не то Михайловым.

Шаболдин понимающе кивнул, показав готовность слушать дальше.

— А другой, — продолжил я, — решит придумать оной несуществующей персоне имя такое, чтобы не настолько нарочито просто звучало, как названные Иванов, Петров да Сергеев с Михайловым. Вопрос: откуда он такое имя возьмёт? Наверняка не скажу, но очень может быть, что просто вспомнит когда-то уже слышанное или как ещё знакомое…

— Предлагаете поискать Ладникова в окружении Гуровых? — на лету сообразил пристав.

— Не то чтобы предлагаю, — поскромничал я. — Тут ведь может выйти, как с Поляновой…

Шаболдин нахмурился и двумя большими глотками допил вино. Да уж, Полянову ту, которая оказалась Луговая, искать было делом уж очень заковыристым. [2] Слава Богу, тут же пришло в голову, что в этот раз поиск можно и упростить.

— А вот поискать просто Ладникова, по тем же спискам городской управы, например, и если таковой найдётся, тогда и посмотреть, встречались ли на его жизненном пути Гуровы или как, — слова эти я произнёс как бы полумечтательно-полузадумчиво.

— И то дело, — повеселел Шаболдин. — Есть у меня кого такой работой занять, пускай ищут. Тоже, если тот Ладников и сыщется, улика получится косвенная, но нам сейчас хоть какие сгодятся, лишь бы те улики были.

М-да, что-то я в последнее время взял моду постоянно признавать правоту Бориса Григорьевича… Впрочем, спорить тут и правда не с чем, нам и правда сейчас хоть бы какие улики найти, да побольше. Дело же не в том, Фёдор и Ольга Гуровы отравили Захара Модестовича или нет. Понятно, что они, даже я теперь с тем соглашался. Дело в том, кто из них непосредственно добавил яд в графин, и если это была Ольга Гурова, действовала ли она по сговору с мужем или же приняла и исполнила решение сама. Последний вариант смотрелся совершенно нежелательным, и если бы вышло так, это означало бы наше с Борисом Григорьевичем позорное поражение. Почему? Да потому что не верил я в такую возможность, вот просто не верил, и всё! Не может такого быть, чтобы она втайне от мужа всё провернула, не может! И если вдруг, не приведи Господь, всё-таки так и выйдет, значит, мы с приставом просто не нашли улик, доказывающих либо предварительный сговор супругов, либо просто согласие Фёдора Гурова на убийство. А допустить такое никак нельзя. Улики найти мы просто обязаны!

[1] См. роман «Жизнь номер два»

[2] См. роман «Семейные тайны»

Глава 18. Дела домашние и денежные

Ровно три года назад, 22 мая 2020, я начал выкладывать на АТ «Жизнь номер два» — первую книгу об Алексее Левском. В честь славной годовщины подарок — внеочередная прода! Следующая глава выйдет по графику, 24 мая. Приятного чтения!

— Вот, Алёша, всё у меня готово, — Оленька вручила мне средней толщины укладку. — Только ты не перепутай, пожалуйста, у меня там всё по порядку лежит, как по книжке идёт, — попросила она, когда я взялся за завязки.

Да, названая сестрица наконец закончила с иллюстрациями к «Волшебнику Изумрудного города» и теперь представляла свои труды на мой суд. Слово «суд», впрочем, звучало тут не вполне уместно — ну какой же это суд, раз уж ничего, кроме восторга и полного удовлетворения её работой я высказать не смог бы, даже если б вдруг и захотел? Причём восторги мои были вызваны не только качеством самих рисунков, но и их аккуратнейшей подборкой по порядку с подписью на обратной стороне каждого, к какому месту в тексте он относится. Будучи хорошо знакомым с некоторой неорганизованностью и торопливостью, свойственными Оленьке как натуре творческой, я прекрасно понимал, что создание этой укладки не только можно, но и нужно считать настоящим подвигом.

Но с каким же довольным и даже горделивым видом стояла сестрица, пока мы с Варенькой разглядывали эти замечательные рисунки! Честно говоря, настолько она смотрелась этакой триумфаторшей, что захотелось слегка её подначить.

— И что, вот ни капельки прямо и не волнуешься? — поинтересовался я у юной художницы.

— Ну, Алёша, я же вижу, ты порядок не перепутаешь, а что мне за сами рисунки волноваться-то? — да, с самомнением у Оленьки всё просто прекрасно.

Но рисунки и правда были хороши, тут волноваться действительно не за что. Если я ничего не путаю, это третья и теперь уже окончательная версия иллюстраций, сделанных названой сестрицей к полюбившейся ей сказке. Что ж, лучше, пожалуй, и не сделать. Как Оленьке удалось сохранить присущую всем её работам (разве что кроме тех, что она делала по принятым в гимназии правилам) живость, почти избавившись при этом от обычных для неё лёгкой незавершённости и доверительно-снисходительной к зрителю небрежности, я спрашивать сестрицу не стал. Не было у меня уверенности, что она сможет внятно мне это объяснить, а если и сможет, то смогу ли я эти объяснения понять, тоже вопрос. Спишем на чудо, тем более рисунки получились и вправду просто чудесными. Что ж, не выявили у Оленьки в гимназии магическую одарённость, зато Господь не поскупился для неё на другой дар, не менее ценный и уж точно намного более редкий. Уговорить после такого отца с матушкой отпустить Оленьку со мной на встречу с издателем Смирновым мне большого труда не составило — раз уж захотелось сестрице своими глазами увидеть «того самого Смирнова, который книжки печатает», то так тому и быть.

Над псевдонимом я долго не думал — в бывшем моём мире сказку написал Александр Волков, под тем же именем выйдет она и здесь. Парадокс, однако — вроде и плагиат, а вроде и нет, имя-то одно и то же… Сложнее оказалось с авторством иллюстраций. Оленька ну о-о-очень хотела, чтобы они в книге были подписаны её собственным именем, отец и матушка такому её желанию воспротивились — невместно, мол, боярской воспитаннице художествами заниматься. Я сначала встал на сторону сестрицы, напомнив родителям, что поэт Михаил Засельский, переложивший на современный язык «Слово о полку Игореве», вообще-то аж целый княжич. В ответ я получил высказанные матушкой опасения относительно того, что по малолетству своему Оленька может неправильно воспринять известность, да и сам как-то вдруг сообразил, что если иллюстрации пойдут за авторством Ольги Савельевой, то так и истинного автора сказок открыть смогут, а если Оленька и правда, как сказали бы в моей прошлой жизни, «зазвездится», то откроют почти что наверняка. В итоге мы постановили, что пока Оленьке не исполнится шестнадцать, автором иллюстраций будет указываться некий бесполый «О.С.», а затем она сама и решит, как подписывать их дальше, если даст слово не раскрывать моё авторство. Заодно и с её заработком определились — я открою на имя Оленьки счёт в банке, куда Смирнов и будет перечислять гонорары, но право тем счётом распоряжаться Оленька получит, правильно, по достижении шестнадцати лет. Зато на карманные расходы получать сестрица будет теперь побольше. И поскольку на заседание семейного совета, где всё это обсуждалось, саму Оленьку не допустили, а её интересы защищал перед отцом, матушкой, Василием и Анной с Варварой я, мне же и поручили сообщить названой сестрице принятое по её делу решение. Такая вот семейная бюрократия, да.

Почему, спросите, на совете не встал вопрос, а меня-то с какого перепугу в изящную словесность потянуло, да ещё и в столь необычную её часть, как книги именно для детей? Да я, честно сказать, и сам не знаю. То ли привыкли мои к тому, что плохого я не придумаю, то ли приняли моё объяснение, что раз эти сказки нравятся Оленьке и нравились в своё время Татьянке (про Лиду Лапину я благоразумно промолчал, нечего при родителях и Варваре о ней вспоминать), то было бы неправильно лишать столь приятного чтения других детей, то ли просто успокоились, потому как я сразу сказал, что сказки выйдут под вымышленным именем.

Оленька постановлению высшей семейной власти, ясное дело, не особо обрадовалась, но смирилась, благоразумно рассудив, что деваться ей всё равно некуда. Вот строгий запрет на разглашение истинного авторства сказок огорчил сестрицу куда больше, и над восстановлением её душевного спокойствия нам с Варенькой пришлось постараться. Но ничего, и мы справились, и сама Оленька вроде бы поняла смысл такого подхода. Что ж, я давно подметил, что названая сестрица у меня очень даже неглупа, тем приятнее оказалось в очередной раз в том убедиться.

Раз уж я гостил в родительском доме, не обошлось и без рассмотрения и решения дел, для семьи несколько более важных, нежели наши с Оленькой литературно-художественные упражнения. Я сказал отцу и брату, что Келина управляющим принимаю и мы постановили отправить его пока что в Александров набираться премудрости у Самойлова, благо, многое из того, что сделал Фаддей Степанович на Александровском заводе, я собирался завести и у себя. Жалованье Келину я пока положил в половинном размере, но на жизнь ему всё равно хватит. Вот когда примемся ставить цеха за Рогожской заставой, тогда и будет Павел Сергеевич получать деньги в полном объёме, потому что именно тогда у него полноценная служба и начнётся — пусть завода как такового ещё и не будет, но надзирать за строительством кому придётся? Правильно, будущему управляющему. Отец и Васька такой подход одобрили, а Васька ещё и похвалил.

Да… Были, помнится, времена, когда на похвалу старшего брата я бы или обиделся, мол, издевается, гад, или призадумался — какую такую пакость он мне готовит, прячась за добрым словом. Были времена и другие, когда на Васькину похвалу я смотрел этак снисходительно, дескать, ну да, я умнее тебя, что теперь поделать. А сейчас эти хвалебные слова имели для меня уже совсем иной вес — получив опыт руководства на заводе и став главой полноценной семьи, Василий в моих глазах заметно вырос и к его мнению я теперь прислушивался пусть и не столь внимательно, как к словам отца и дяди, но всё же прислушивался. И раз он оценил мой подход к взаимодействию с управляющим, значит я и вправду поступил правильно…

… — Хм, «Волшебник Изумрудного города», стало быть, а сочинителем Александр Волков будет назван? — Смирнов посмотрел на меня как-то уж очень пристально, будто уличил в чём-то предосудительном. — Необычно, да, очень и очень необычно… Но завлекает, ничего не скажешь. Я с вашего, Алексей Филиппович, и вашего, Ольга Андреевна, позволения, просмотрю?

— Конечно, Иван Фёдорович, — согласился я, а Оленька, к которой при мне впервые обратились по имени-отчеству, аж ротик разинула, не забыв, однако, кивнуть; на произнесение ещё и каких-то слов у неё, видимо, духу не хватило.

Смирнов принялся аккуратно перекладывать листы в укладке, на некоторое время задержавшись, когда дошёл до первого рисунка. Внимательно его рассмотрев, Иван Фёдорович вернулся к предыдущему листу с текстом. Дойдя до следующего рисунка, он повторил процедуру, после чего слегка отодвинул рукопись от себя.

— Рисунки, я вижу, подобраны у вас по порядку изложения, — отметил он. — Удобно, да, весьма удобно. И кто же из вас такое придумал?

— Я, — храбро призналась названая сестрица.

— Что же, очень приятно видеть в вас, Ольга Андреевна, не только способности к изографии, но и понимание правил книжного иллюстрирования, — вместе с именованием по отчеству даже такой не отличающийся особым изяществом комплимент заставил Оленьку ярко зарумяниться и радостно сверкнуть глазками.

…Когда я попросил Смирнова о встрече в послеобеденные часы, Иван Фёдорович, привыкший решать деловые вопросы с утра, несколько удивился, но пошёл мне навстречу. Причину своего пожелания я ему решил не излагать, если, конечно, сам не попросит. Просто Оленьке хотелось явиться на историческую для неё встречу красивой и нарядной, а для этого надо же переменить форменное гимназическое платье на что-то такое более соответствующее, а таковая перемена, в свою очередь, возможна только по окончании занятий в гимназии. Ясное дело, для сестрицы это причина более чем серьёзная, для меня — не особо серьёзная, но вполне понятная, а вот как к такому отнёсся бы Иван Фёдорович, даже не возьмусь гадать.

Договорились на том, что рукопись и рисунки останутся у Смирнова, чтобы он мог более предметно с ними ознакомиться, после чего мы с ним обсудим размеры моего и Оленькиного гонораров.

— Уважаемый Иван Фёдорович, дозвольте, я вас нарисую? — набравшись храбрости, попросила сестрица, сообразив, что делу идёт к завершению встречи. — Я быстро! — умоляюще добавила она.

— Что же, Ольга Андреевна, почту за честь, — подчёркнуто серьёзно согласился Смирнов. — Только если вы и правда быстро управитесь, не откажите в любезности сделать два рисунка. Один заберёте с собой, а второй я у вас сразу же и куплю.

Оленька пробормотала что-то вроде благодарности — некогда ей на всякие пустяки отвлекаться. Забрав у меня портфель, она быстренько извлекла укладку с листами рисовальной бумаги, несколько карандашей, каучуковую тёрку и принялась за работу. Управилась она, как и обещала, быстро, и уже через несколько минут мы со Смирновым рассматривали готовые рисунки.

Да, посмотреть было на что. Даже я, привыкший уже к живости таких вот быстрых Оленькиных набросков, впечатлился, а уж Иван Фёдорович просто пришёл в восторг, усиленный ещё и тем, что вполне узнаваемый портрет родился прямо на его глазах. Выбирал Смирнов дольше, чем Оленька рисовала, остановившись, наконец, на одном. Бог знает, по какой такой причине он выбрал именно его.

— Сколько за него хотите, Ольга Андреевна? — спросил он.

— Рубль! — выпалила Оленька.

— Подписать не забудьте, пожалуйста, — напомнил Смирнов, вынимая из кармана кожаное портмоне, не так давно вошедшую в моду помесь кошелька и бумажника.

Оленька старательно вывела внизу рисунка свою фамилию и, не забыв на сей раз о словах благодарности, приняла от издателя новенький серебряный рубль. Первый в её жизни свой собственный рубль, самостоятельно заработанный.

Отпускать Оленьку на обсуждение наших с ней гонораров матушка поначалу не хотела — мол, рано ей ещё о денежных делах говорить. Пришлось надавить на то, что не следует лишать нашу юную художницу удовольствия впервые в жизни собственной рукой подписать договор с заказчиком. Ну да, слово «художник» тут не особо в ходу и если употребляется, то обычно в широком значении «человек искусства», но не «изографиней» же мне сестрицу обзывать? Кстати, серебряный рубль, честно заработанный Оленькой у Смирнова, матушка забрала, чтобы сохранить его на память и вручить моей названой сестрице, когда той шестнадцать исполнится, а взамен выдала ей рубль мелочью, каковая, как я подозревал, вскорости и была потрачена на сладости.

— Что же, Алексей Филиппович, в коммерческом успехе книги я целиком и полностью уверен, — сразу после положенных приветствий перешёл к делу Смирнов на второй нашей встрече. — Честно говоря, даже в какой-то мере вам завидую, я бы не то что написать так, и додуматься до такого не смог! Даже ума не приложу, как вы всё это выдумали! — и вновь, как и в прошлый раз, я получил от издателя этакий пристальный взгляд, наполненный всяческими подозрениями. Знать бы ещё, в чём именно… — Поэтому готов предложить вам по одному рублю и семидесяти пяти копеек за строку рукописи, — продолжал Смирнов, — то есть по высшей в моём издательстве ставке. Всего в вашей рукописи, — он глянул на лежавший на столе бумажный листок, исписанный цифрами, — две тысячи двести тридцать две строки, что даёт три тысячи девятьсот шесть рублей вашего гонорара. Если вы, Алексей Филиппович, согласитесь принять тридцать процентов суммы авансом и получить остальные семьдесят процентов в течение полугода после выхода книги из печати, я готов повысить сумму до четырёх тысяч двухсот рублей. Выйдет книга в начале февраля месяца будущего года.

Так, значит, февраль да ещё полгода — это у нас август. Не самое удобное время… Так-то эти четыре двести с той тысячей, что будет выплачена за рассказы, как раз бы и позволили мне решить вопрос с новым домом, не трогая остальных моих доходов, которые я собирался вложить в «Русский артефакт», но вот если в конце лета начать чисто косметические работы внутри дома очень даже можно, то с работами более серьёзными, связанными с перепланировкой и пристройкой новых помещений, придётся ждать до будущего апреля. То есть закрыть жилищный вопрос я смогу лишь к осени года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать восьмого, при том, что сейчас у нас пока ещё не закончился двадцать шестой. Нет, меня такой расклад никак не устраивал, и после недолгого торга я согласился на четыре тысячи рублей ровно, а Иван Фёдорович принял на себя обязательство полностью рассчитаться со мной не за полгода, а за три месяца. Другое дело — начинать работы в мае самое то, что надо, а уж двести-то рублей я всяко найду. Правда, пришлось и мне пообещать Смирнову, что рукопись продолжения «Волшебника Изумрудного города» я представлю ему до весны. Но ничего, справлюсь.

После этого взялись за гонорар Оленьки. Как объяснил Смирнов, изографам он платит от одиннадцати до двадцати пяти рублей за рисунок, а больше не может, потому как основные затраты на подготовку рисунков к печати уходят на выплаты гравёрам. Поскольку доход от книги ожидается немалым, Иван Фёдорович предложил Ольге Андреевне ставку в двадцать рублей, а известие о том, что в книге будут напечатаны все двадцать шесть представленных моей сестрицей рисунков, помогло нам с ней это предложение принять и таким образом гонорар Оленьки составил пятьсот двадцать рублей, и при нынешней средней ставке процента по вкладам примерно в четыре процента Оленька на своё шестнадцатилетие получит примерно шестьсот рубликов. Неплохая такая прибавка к будущему приданому, очень неплохая. А ведь я собираюсь издать у Смирнова ещё как минимум три книги, и кто, как вы думаете, будет их иллюстрировать? Ну а что, выдать Оленьку замуж за какого-нибудь купца мы уже никак не сможем, для царевниной названой сестры такой брак невместен, и подходящую партию придётся искать среди московского дворянства, потому как отягощать себя родством с меньшими боярскими родами нам тоже ни к чему. А раз так, то и приданое у Ольги Андреевны должно быть солидным…

Все эти дела, безусловно, важные как для меня самого, так и для нашей семьи и для всего рода, не заставили, однако, меня забыть о розыске по отравлению отставного палатного советника Гурова, и разобравшись с семейно-денежными вопросами, я отправился в Елоховскую губную управу. Чем, интересно, порадует меня Борис Григорьевич?

Глава 19. Все и всё против одной

— Всего в Москве отыскалось сорок семь Ладниковых мужского пола, — в голосе Шаболдина чувствовалась вполне оправданная гордость за проделанную работу, — но вашим, Алексей Филиппович, условиям отвечает из них только один. Харитон Еремеев Ладников, сорока трёх лет от роду, православного вероисповедания, мещанин, четырнадцать лет назад унаследовал от отца кондитерскую лавку в Карманицком переулке, нумер третий. Как раз напротив дома отставного подполковника Кирилла Сергеевича Павельева, дочь коего Ольга вышла замуж за Фёдора Захаровича Гурова.

— Опять, значит, Ольга Кирилловна, — вырвалось у меня.

— Опять она, — подтвердил пристав.

М-да, мысль о том, что в деле слишком много стало Ольги Гуровой, в мою голову уже приходила, и в очередной раз пришлось убедиться, что не зря. Но что-то ничего Борис Григорьевич не сказал о поисках продавцов и покупателей зелий и снадобий… Что ж, я и сам могу спросить, от меня не убудет.

— Тут пока что ничего, — помрачнел Шаболдин. — Впрочем, не всех ещё удалось отыскать и допросить. Быть на виду людишки эти, как вы понимаете, не любят.

Не любят, да, тут пристав опять прав. Если и мне оно понятно, то он-то эту публику куда лучше знает. Впрочем, лучше знает он и как их искать, так что, думаю, со временем разыщет и допросит. Хотя дадут нам те допросы что-то новое или нет, это по-всякому выйти может.

— Ваше благородие! — в кабинет вошёл губной стражник в чине приказного. — К вам Ангелина Павловна Гурова!

Мы удивлённо переглянулись. Чего-чего, а визита вдовы после прояснения с нею всех вопросов ни Шаболдин, ни я не ждали.

— Проси немедля! — первым опомнился пристав. Приказный вышел, но уже через несколько мгновений дверь кабинета вновь открылась, пропуская бывшую актрису. Лёгким шевелением пальцами Шаболдин дал знак маячившему за её спиной стражнику и тот закрыл дверь, оставив нас в кабинете втроём.

— Приветствую, Ангелина Павловна! — удивление своё пристав, похоже, решил скрыть за показным радушием. — Позвольте полюбопытствовать, что привело вас к нам?

— И я рада приветствовать вас, господин старший губной пристав, и вас, Алексей Филиппович, — вдова порадовала нас изящными полупоклонами. — Вот зашла уведомить о перемене адреса проживания.

— В дом Нифонтова на Ирининской перебрались? — деловито осведомился Шаболдин.

— Да, — подтвердила вдова. — И ещё…

— Вы, Ангелина Павловна, присаживайтесь, — заинтересовался пристав. Не он, впрочем, один, мне тоже стало жутко интересно, что последует за этим «ещё». — Так что, говорите, ещё у вас?

— Я вас просила не говорить родным Захарушки про облигации, — извиняющимся голосом напомнила она. — И Алексей Филиппович мне передал, что вы, господин старший губной пристав, любезно пошли моей просьбе навстречу…

Ангелина Павловна замолкла, состроив недовольное, скорее, даже обиженное лицо. Ох уж, эти мне театральные приёмы! Вот что, хотелось бы знать, за этакой драматической паузой последует?

— Однако же вчера у меня случился неприятнейший разговор с Ольгой Кирилловной, — при упоминании снохи покойного мы с Шаболдиным опять переглянулись. Во взгляде пристава читалось нечто не очень хорошее, подозреваю, что и он у меня увидел примерно то же самое. — И она о тех облигациях знает! — выпалила вдова.

— Вот как? — насторожился Шаболдин.

— Да! — Ангелина Павловна аж голос повысила. — Она мне безобразный скандал устроила, даже не возьмусь её слова повторять!

— А вы, Ангелина Павловна, всё же повторите, — обманчиво-увещевательным тоном попросил пристав. — И как можно более точно повторите, лучше бы даже слово в слово.

— Она назвала меня прохиндейкой и лживой тварью! — с негодованием, на мой взгляд, несколько наигранным, выдала вдова. — И всё пыталась дознаться, сколько денег я через это у Захарушки вытянула!

— Что же, Ангелина Павловна, я благодарен вам за своевременное уведомление, — разгореться у себя в кабинете пламени страстей пристав не дал. — Я обязательно выясню, откуда Ольга Кирилловна узнала то, чего ей знать не следовало. Помешать вам распорядиться даром покойного супруга она всё равно никак не может, жить вы теперь будете отдельно от них всех, так что, полагаю, вчерашний скандал останется для вас единственной здесь неприятностью. На том не смею вас более задерживать.

— Что скажете, Алексей Филиппович? — озабоченно спросил он, когда бывшая актриса нас покинула.

— Ольга Гурова знает о самих облигациях, но не знает, сколько за них уплатил Захар Модестович, — пересказал я своими словами сообщение вдовы. Пристав понимающе кивнул. — И я говорил Ангелине Павловне, что вы пошли навстречу её просьбе не сообщать о тех облигациях прочим Гуровым, но цену их не называл, потому как она её и сама знает, — продолжил я.

— Думаете, Ольга Гурова подслушивала? — вывод, сделанный приставом из моих слов, был бы абсолютно верным, если бы не одно неизвестное ему обстоятельство…

— Нет, — покачал я головой. — Исключено. Дашу Ангелина Павловна с моим приходом отослала, но велела ей к себе не уходить, а ждать за дверью.

— Значит, подслушать Ольга Кирилловна не могла, — вместе с разочарованием в голосе Шаболдина проступило недоумение.

— Не могла, — подтвердил я. — Вот разве только…

Память услужливо вытолкнула на поверхность примечательный случай из детства. Детства Алёши Левского ещё до моего появления. Я (или Алёша, но будем считать, что я) тогда как-то услышал вдруг у себя в комнате странные голоса, исходившие прямо из стены. Что они там говорили, я точно уже не помню, но тогда я сообразил, что слышу перепалку кухарки с кем-то из горничных, причём перепалка та происходила, судя по всему, на кухне. Сначала было интересно, особенно когда я узнал немало новых для себя слов, но через несколько дней голоса из стены мне надоели и я пожаловался отцу. Пахом Загладин, наш домашний умелец, почти седмицу потом с озабоченным видом перемещался по дому, однако голоса после этих его перемещений исчезли. Отец мне потом объяснил, что давно ещё, когда огненные камни стоили очень больших денег, печи в доме топили дровами и углём, а потому требовалась разветвлённая система вентиляции, чтобы дом не наполнялся дымом и угаром. Вот в толще стен вентиляционные ходы обычно и делались. С удешевлением огненных камней и переводом отопления на них надобность в такой системе отпала, часть тех ходов замуровали, а тут, должно быть, где-то замуровка нарушилась, вот и проходили ко мне звуки с кухни…

Рассказав Шаболдину эту историю, я добавил и свои соображения относительно возраста дома Гуровых, который, как мне представлялось, вполне мог пережить такую же смену топлива.

— Очень может быть, Алексей Филиппович, — пристав задумчиво постучал пальцами по столешнице, — очень и очень может быть. Вот что, — встрепенулся он. — Я, пожалуй, прямо сейчас возьму с собой губного артефактора, пару молодцов потолковее, да к Гуровым и отправлюсь. Уж простите, Алексей Филиппович, великодушно, но соображение ваше требует немедленной проверки, и, боюсь, это надолго. Вечером, если позволите, загляну к вам, поделюсь новостями.

Я, разумеется, позволил и отбыл домой. По пути подумалось, насколько же всё-таки удачно сложилось, что мы с приставом занимаемся этим делом вместе — в чисто розыскных вопросах он разбирается, ясное дело, лучше меня, но вот особенности жизни в богатых домах лучше знаю я. Сам-то Борис Григорьевич из низов выслужился, и его детские годы прошли, как я понимаю, либо в маленьком частном доме с одной-единственной печью, либо в большом доходном доме, где отоплением занимаются отдельные работники, а не сами жильцы, а многие такие дома так до сих пор углём и отапливают, вот он о вентиляционных ходах и не подумал. Ну и Ангелине Павловне спасибо за более-менее точную передачу разговора с Ольгой Гуровой, из которого я и понял, что про облигации та знала именно и только то, что я говорил вдове. А теперь… Уж не знаю, насколько толковыми окажутся стражники, коих возьмёт с собой Шаболдин, но участие артефактора — дело совсем другое, так что, думаю, пристав разберётся, что там к чему. Да уж, вряд ли Ольга Кирилловна сейчас подозревает, на пороге каких сложностей в своей жизни она стоит…

Получается, кстати, что не только много Ольги Гуровой стало в нашем деле. В её жизни значение наших с Борисом Григорьевичем усилий тоже, знаете ли, увеличилось. Вот в самом же деле, улики и свидетельства против неё, пусть пока только косвенные, идут просто-таки сплошной чередой — сегодня, например, ещё обеденное время не наступило, а две гирьки на обвинительную чашу весов правосудия уже упали, а проведёт Шаболдин в доме Гуровых обыск, так и третья упадёт, да куда более увесистая. А там и те две, что сегодня уже прибавились, тоже далеко не единственные… В общем, не завидую я Ольге Кирилловне, ох и не завидую. Фёдору Захаровичу, впрочем, тоже.

Дома я до прихода Шаболдина успел пообедать и в последний раз проверить и перепроверить свои предложения для встречи с царём — обещанный Леонидом срок потихоньку подходил к концу. Ещё мы с Варенькой обсудили планы на святки с учётом ожидаемого прибытия в Москву её сестры с мужем, Варя успела распорядиться насчёт ужина, а Шаболдина всё не было и не было. Я уж начал было волноваться, вдруг что-то пошло не так, как явился губной стражник и передал мне записку от пристава, в которой тот извинялся и сообщал, что сегодня прийти не сможет, а завтра с утра позвонит по телефону. Стало быть, он всё ещё у Гуровых, а пользоваться хозяйским телефоном по каким-то причинам не желает. Догадку мою стражник подтвердил — Шаболдин застрял там, да и сам посыльный имел приказ после передачи записки немедленно туда же вернуться.

Любопытство распирало меня настолько сильно, что дожидаться утром звонка от пристава я не стал и прямо к началу присутственных часов поджидал его у входа в губную управу. Борис Григорьевичу такому повороту и удивился, и обрадовался, мы прошли в кабинет, он сразу же велел подать чаю и в ожидании оного принялся рассказывать.

— Там, Алексей Филиппович, всё даже ещё более занимательно обернулось, чем вы предполагали! — начал он, едва мы с ним устроились в кабинете. — Я в доме Гуровых до позднего вечера проторчал, но не зря, честное слово, не зря!

Почему-то мне пришла в голову мысль явиться как-нибудь к Шаболдину в обществе Оленьки. Вот сейчас бы ей пристава нарисовать — получилось бы просто замечательно, этакий прямо горящий служебным рвением государев человек, коему служба не в тягость, а в радость, хе-хе… Нет, точно надо как-нибудь.

— В будуаре Ольги Гуровой можно слышать, что говорят в будуаре и спальне Ангелины Павловны, — продолжал Шаболдин. — Причём осмотр вентиляционного хода показал, что он был заложен, но потом его вновь расчистили и поставили у Ольги Гуровой заглушку, которую и снять легко, и обратно вставить, да ещё и картину на том месте повесили, оставив его свободным от обоев. [1] Я опросил под запись всех слуг, но никто из них не признал своего участия в таковой расчистке. Однако же удалось мне установить, что обои в той части дома меняли прошлым летом, и делали это мастера, нанятые со стороны, а надзирала за их работой Ольга Кирилловна. Вот полагаю, тогда же ход и прочистили, и заглушкой снабдили.

Ну да, про увесистую гирю на чаше обвинения я подумал очень даже к месту. Вот, значит, как Ольга Гурова узнала про облигации, про Погорелова с Ангелиной Павловной, про время, когда Погорелов должен был к любовнице прийти. Но на этом новости у Шаболдина не закончились.

— Должен сказать, — продолжил он, когда нам принесли чай, — с заглушкой этой съёмной придумано было умно, иначе бы и Ангелина Павловна могла слышать, о чём у Ольги Кирилловны говорят. С помощью поискового артефакта я в доме и другие вентиляционные ходы нашёл. Нашёл и исследовал, мало ли, подумал, может и Захара Модестовича подслушивал кто. Но нет, все прочие ходы заложены и никаких следов их расчистки я не обнаружил. Теперь вот пойду сегодня в ту артель, что обои перебивала, надеюсь прояснить, кто из тамошних работников на прибавку к заработку польстился.

Ну да, наверняка дополнительная работа по расчистке вентиляции и установке съёмной заглушки была дополнительно и оплачена, тут я и не сомневался. Не было у меня сомнений и в том, что Борис Григорьевич всё прояснит. Вот только допросить Гуровых он сможет лишь после того, как разберётся с обойщиками — требования городской управы и Дворянского собрания поступить иначе ему не позволят. А это на самом деле не так хорошо — у Гуровых будет лишнее время. С другой стороны, а что им с того времени? Сговорятся, кто и что будет врать приставу? Так они уж и без того давно уже сговорились, как я понимал. Убегут неведомо куда? Вот уж вряд ли, от наследства не бегал ещё никто, не побегут и Гуровы. Так что, глядишь, и к нашей пользе повернётся — уж побеспокоиться и помучаться неизвестностью, пока Шаболдин будет трясти обойщиков, Гуровым придётся изрядно. В общем, допили мы с Борисом Григорьевичем чай, да и разошлись — он к обойщикам двинулся, я домой.

Зашёл ко мне пристав ближе к вечеру, от приглашения к ужину вежливо отказался и принялся вываливать на меня новости. Всё оказалось ожидаемо — мастер-обойщик Демид Акимов Филькин и помощник его Семён Данилов Большаков показали, что заложенный вентиляционный ход обнаружился при смене обоев «у барыни в комнатке», причём заложен он был, по их словам, бестолково и небрежно, вот они и предложили хозяйке перезаложить его по уму, благо, помимо обойных работ понимали и в штукатурных. Хозяйка согласилась, ход они расчистили, а заделывать его заново собрались на следующий день, однако назавтра барыня заказала им съёмную заглушку, каковую они и смастерили из деревянных реек, припасённых на тот случай, если придётся подправлять рамы для обоев. Доплатила барыня им за такую работу вполне неплохо, а зачем ей та заглушка понадобилась, да ещё и с доступом к ней через свободное от обоев место — не их ума дело.

Допросить Ольгу Гурову по обстоятельствам, открывшимся из допроса обойщиков, Шаболдин собирался наутро, что, в общем, было понятно — пусть и легла очередная гирька на те самые весы, но улика в очередной, уже не сказать, какой по счёту раз оказалась косвенной. Обсудив переспективы допроса, мы с приставом сошлись на том, что и тут особых успехов ожидать не следует — Ольга Кирилловна будет отговариваться обычным женским любопытством, а оно пусть и выглядит иной раз не особо благовидно, но преступлением никоим образом не является.

После ухода Шаболдина я некоторое время пребывал в лёгком расстройстве. Не приходилось мне ещё встречать такое везение, которым могла бы похвастаться Ольга Кирилловна. Вот все и всё против неё, и тем не менее ни единой прямой улики, только косвенные, косвенные и опять косвенные. Но вечного везения не бывает и вопрос тут в том только, когда именно количество тех косвенных улик перейдёт в качество. Нет, рано или поздно перейдёт обязательно, в этом я испытывал полную уверенность, но лучше бы, конечно, пораньше…

[1] Тут стоит напомнить, что обои тогда были ткаными и именно от слова «обивать» — их прибивали гвоздями с широкими декоративными шляпками (такие гвозди до сих пор называют обойными) к деревянным рамам, которые, в свою очередь, крепили к стенам.

Глава 20. Не только о театре

Не раз, помнится, и не два говорил я уже, что счастлив в своём браке. С Варварушкой у нас лад и согласие, так что нет ничего удивительного в том, что на уговоры любимой супруги я с лёгкостью поддался и приглашение Ангелине Павловне посетить нас направил. Справедливости ради стоит сказать, что не только в желании супруги свести личное знакомство с Ангелиной Красавиной тут было дело, да и не столько в нём, если уж совсем начистоту — предвидение, последние месяцы явно пребывавшее в отпуску, подсказало, что и мне побеседовать с бывшей актрисой в приватной обстановке не помешает. Да и помимо того предвидения смысл в таком знакомстве имелся. Дело в том, что Варварушка не только не забросила гимнастические упражнения, но и не оставила планов завести в Москве женское гимнастическое общество, а я на это выделить денег не мог, не представляя ещё в полной мере объём вложений в новый завод. На помощь Татьянки в поиске денег рассчитывать тоже пока не стоило — царевнам разрешают затевать собственные благотворительные дела лишь по истечении года после замужества, а сейчас сестрёнка набирается соответствующего опыта в Царицыном благотворительном обществе. А тут, понимаешь, известная актриса. Даже жаль, что самой Ангелине Павловне эти гимнастические упражнения вроде как и ни к чему, там и так с фигурой всё хорошо. Впрочем, пусть мы с приставом и не подозревали уже вдову в отравлении, но привлечь её к поиску денег на развитие женской оздоровительной гимнастики можно будет лишь по завершении розыска об отравлении Гурова и никак не раньше, чтобы это смотрелось безупречно как с точки зрения закона, так и в рассуждении соблюдения приличий.

Приглашение я отправил с посыльным, всё же почти соседи, и вскоре Ангелина Павловна украсила наш дом своим присутствием. Да, и вправду украсила. Внешностью бывшую звезду московской сцены Господь и так-то не обидел, но надо ж ещё уметь эту самую внешность подать, подчеркнув все её достоинства, и в этом умении Ангелина Павловна показала себя истинной мастерицей — даже соблюдение траура по покойному мужу никак ей не помешало.

Уж на что я невеликий знаток женских ухищрений по части рисования лица, но смог-таки по достоинству оценить и аккуратность, с которой Ангелина Павловна подвела брови, и безупречный подбор ею тона и количества пудры. Причёску вдова сделала не особо вычурную, однако выигрышно показывавшую густоту русых волос, и даже чёрная лента, вплетённая в волосы по случаю траура, работала на это. Но что меня впечатлило по-настоящему, так это платье. Чёрного шёлка на него, по моим прикидкам, ушло раза в три, а то и в четыре-пять больше, чем потребовалось бы, чтобы оно просто хорошо сидело на фигуре, и шёлк этот, уложенный множеством складок и сборок, переливался при каждом движении, привлекая внимание ко всем женским прелестям, с коими у обладательницы платья и без того всё было в полном порядке. В общем, вдова и в трауре выглядела до крайности привлекательно и соблазнительно.

Варварушка все эти ухищрения нашей гостьи моментально заметила, оценила, но как угрозу не восприняла. Ну да, она у меня умная, прекрасно понимает, что искать сомнительных удовольствий на стороне я не стану. Справедливости ради скажу, что и сама Ангелина Павловна ни прямых попыток заинтересовать меня собою не предпринимала, ни даже никаких намёков в этом направлении не делала.

Общий язык хозяйка с гостьей нашли быстро, и за кофием беседовали главным образом друг с дружкой, я больше слушал. Разговор естественным образом вертелся вокруг театра, причём разговор с глубоким погружением в тему — Варенька задавала весьма толковые вопросы, показывая хорошее понимание театрального искусства, а насколько обстоятельными и познавательными были ответы Ангелины Павловны, думаю, и так понятно. А уж когда наша гостья доверительно поведала нам с Варварой, что именно мы стали первыми, кому она сообщает о своём грядущем возвращении на сцену, и пообещала обязательно пригласить нас на первое же представление с её участием, Варварушка аж засияла. Да-да, вот только завершит траур по Захару Модестовичу и снова будет играть. Что ж, вот и я смогу, наконец, оценить актёрское мастерство Ангелины Красавиной именно там, где ему настоящее место — в театре, а не на допросах.

Раз уж Варвара Дмитриевна и Ангелина Павловна прекрасно справлялись с обязанностями радушной хозяйки и интересной гостьи, я ограничил своё участие в беседе вставляемыми время от времени малозначительными репликами и предался размышлениям. Над чем размышлял? Ну хотя бы над тем, к какой разновидности актрис отнести нашу гостью. Не скажу, что знакомых актрис у меня очень уж много, но четыре штуки — это всё же какой-никакой материал для обобщения и классификации. Как я установил опытным путём, актёры, вне зависимости от пола, делятся на две части. Большинство из них настолько пропитывается необходимостью изображать других людей, что своего собственного в них остаётся не так уж и много, в особенности это можно сказать про их умственные способности. Таких и в бывшем моём мире более чем хватало, и здесь тоже достаточно. Но есть и такие, у кого необходимость представлять собой других, наоборот, способствует развитию ума, правда, очень однобокому — по большей части в плане расчётливости, цинизма и интриг. Что касается тех актрис, с кем я успел познакомиться лично, то Мария Жемчужина и Анастасия Славская однозначно относились к первой разновидности, а Ольгу Штольц и Ангелину Красавину следовало бы отнести ко второй, но…

Но не всё так просто. Люди умные, они, знаете ли, разные, это те, кто умом не блещут, сплошь и рядом друг на друга похожи. Та же Ольга Штольц оставила у меня впечатление особы, что называется, себе на уме, но если даже уменьшить в обязательные три раза слухи о разнузданных оргиях, непременной участницей каковых являлась госпожа Штольц, всё равно выходило, что ей часто требуется выпускать на волю свою очень даже сильную чувственность. А вот Ангелина Красавина… По всему получалось, что ум там на первом месте, но что-то меня от окончательности такого вывода удерживало.

Убаюканный милой женской болтовнёй, я как-то не сразу заметил, что мои сомнения получили наглядное подтверждение. Беседа хозяйки и гостьи свернула на личные темы, личные, понятное дело, для Ангелины Павловны, потому как для настоящей актрисы, каковою наша гостья, безусловно, и была, своя собственная жизнь — тоже представление, требующее заинтересованной и желательно восторженной публики. Понятно, что себя Ангелина Павловна в этих своих рассказах ставила на первое место, а прочие люди упоминались в той лишь мере, в какой они ею восхищались и оказывали ей те или иные благодеяния.

— …Он был в восторге от моей игры ещё в Минске, и даже не представляете себе, Варвара Дмитриевна, как обрадовался, когда я навестила его, перебравшись в Москву, — интересно, о ком это она? Что-то нигде мне не попадалось упоминаний о людях, с которыми актриса была знакома и в Минске, и в Москве. Нет, что Ангелина Павловна из-под наших с Шаболдиным подозрений выбыла, я помнил, но тем не менее неожиданно появившееся белое пятно в биографии актрисы как-то не радовало. Спросить у неё? Идея не показалась мне здравой — вдова запросто могла и соврать, если этот знакомец был для неё чем-то ценен. Сказать приставу и пусть её допросит? Ну хорошо, скажу, и что? Подозрения с вдовы сняты, так что вряд ли теперь Шаболдин этим заинтересуется. Что же, попробую узнать сам.

…В театр Московского актёрского товарищества я отправился вместе с Варенькой, и не только потому, что она меня о том попросила. Просто моя просьба посодействовать в сведении боярыней Левской знакомства со знаменитыми актрисами выглядела вполне естественно для управляющего театром, опять же, питал я надежду на то, что названная боярыня сможет вызнать у новых знакомых хоть что-то из интересующих меня сведений.

— Покорнейше прошу прощения, ваше сиятельство, но вы же в прошлый раз узнали всё, что пожелали? — удивлённо спросил господин Габалье, когда после взаимных представлений Варя осталась побеседовать с актрисами, а мы с ним вернулись в его кабинет и я начал свои расспросы.

— Часто так бывает, Андрей Вильгельмович, что мы не можем знать заранее, что и когда нам потребуется, — туманно и многозначительно выразился я. — Не скажете, были ли среди знакомых Ангелины Павловны такие, чтобы она общалась с ними и в Минске, и в Москве?

— Вроде бы говорила она о каком-то докторе… — управляющему понадобилась почти минута на попытку освежить память, удавшуюся ему, впрочем, лишь частично. — Но, простите, ваше сиятельство, ещё раз, никак не могу припомнить его имя…

Мне оставалось лишь надеяться, что Варварушке повезёт больше, и я милостиво согласился на предложенный Андреем Вильгельмовичем кофе с коньяком. К возращению супруги мы весьма преуспели в употреблении оных напитков, заодно мне удалось напустить управляющему тумана, намекнув на заинтересованность его высочества Леонида Васильевича в судьбе великой актрисы. Когда Варя вернулась из похода по закулисью, мы оставили господина Габалье в состоянии сдержанной гордости за доверие, оказанное ему через меня братом самого царя, так что попрощались очень тепло и ушли, провожаемые искренними заверениями в любой помощи, каковая только может понадобиться нам от Андрея Вильгельмовича в будущем.

Всю обратную дорогу Варя задумчиво помалкивала, да и дома своими впечатлениями поделилась не сразу. Я её не торопил, давая супруге собраться с мыслями.

— Ох, Алёша, правильно ты всё про них говорил… — начала-таки Варенька, когда мы закончили с обедом и ждали подачи десерта. — Ангелине Павловне нетрудно быть там самой умной, потому что она просто умна. А остальные… Даже не знаю, как я теперь буду на их игру смотреть-то. Жемчужина и Славская невообразимо глупы, хоть порой и забавны, а Штольц столь же невообразимо порочна, но с ней хотя бы поговорить можно.

Ну вот, очернил, понимаешь, в глазах любимой жены светлый образ жриц Мельпомены. Впрочем, это не я, это они сами.

— Удалось что-то узнать? — на самом деле этот вопрос интересовал меня куда больше.

— Да, — ответила Варенька. — Правда, они вспомнили только одного человека, которого Ангелина Красавина вроде бы знала и в Минске, и в Москве. Некий доктор Шустов, Ефим Данилович. Тебе такое имя знакомо?

Знакомо ли мне такое имя? Ещё как знакомо! Доктор медицины, пользовавший покойного Гурова. Именно с подозрений доктора Шустова начался розыск по делу. И получается, Ангелина Красавина знала его раньше, чем Захара Модестовича! Да уж, увлеклась Ангелина Павловна, увлеклась и так проговорилась!

Мне осталось только от всей души поблагодарить Варю, пообещав ей в полной мере выразить свою благодарность ближе к ночи, и едва закончив с десертом, я отправился в губную управу, благо, теперь было с чем туда идти.

— Вот даже как? — не сильно довольным голосом переспросил старший губной пристав Шаболдин. — Стало быть, Ангелина Павловна и доктор Шустов были знакомы ещё в Минске?

— Стало быть, так, — подтвердил я.

— А у меня о том ничего нет, — проворчал пристав. — Напишу-ка я в Минск ещё один запрос, пусть тамошние губные вышлют мне всё, что им про Ангелину Павловну известно. Вообще всё, сам разберусь, что там важно, а что нет. И лучше даже человека пошлю толкового, чтобы он сам по месту осмотрелся и если найдёт нужным, то и допросил кого.

Умное решение, да. А что слегка запоздалое, так не наша с приставом в том вина. Не скажу, что само по себе знакомство это представляло для нас интерес, но вот его сокрытие как Ангелиной Павловной, так и Ефимом Даниловичем наводило на не шибко хорошие мысли. И ведь стоит их этим попрекнуть, так оба на голубом глазу заявят, что их никто о том и не спрашивал. Впрочем, не поможет им такая отговорка, Борис Григорьевич из них правду выжмет. Особенно если очную ставку устроит.

Сам Шаболдин, однако же, с вызовом доктора и вдовы решил не торопиться — должно быть, опыт потери времени с Ольгой Гуровой подсказывал ему, что для хорошего допроса надо запастись хорошими уликами. Поэтому пристав сразу сказал, что предпочтёт сначала дождаться сведений из Минска. Опять, конечно, придётся нам с ним упражняться в одном из тех самых двух пренеприятнейших занятий, то бишь ждать, ну да ничего, подождём, не рассыпемся. Хорошо хоть, догонять тут никого не надо…

Так или иначе, предвидение, побудив меня пригласить Ангелину Павловну, не ошиблось. И раз уж зашла речь о предвидении как о проявлении моей одарённости, то к месту подумалось, насколько сложнее было бы иметь дело с этой необычной женщиной, будь одарённой ещё и она. В деле, впрочем, никаких упоминаний о её одарённости не имелось, но из этого вовсе и не следовало, что той одарённости нет — на память пришёл Усть-Невский маньяк Бессонов, об одарённости коего в розыскном деле тоже ничего не было, и выяснилась эта его особенность уже значительно позже, совсем незадолго до поимки. [1] Так что напомнил я Борису Григорьевичу, чтобы его человек и этим вопросом озаботился, будучи в Минске.

Но Ангелина Павловна, конечно, и выдала… Только мы сняли с неё все подозрения, как она снова вызвала целый ворох вопросов к себе. Да, вопросы не те, что могли бы заставить нас с приставом снова заподозрить её в отравлении, но всё равно не думаю, что необходимость на них отвечать окажется для вдовы очень уж приятной. Для доктора Шустова, кстати, тоже.

Да и ладно. Всё будет какое-то разнообразие в сравнении с вязкой трясиной, в которой застряло разматывание делишек Ольги Гуровой. Нет, в подслушивании она призналась, а куда ей деваться-то, раз уж и вентиляционный ход отыскался, и обойщики показания дали, но и это подала в наименее невыгодном для себя свете — мол, пока ход не заделали, случайно услышала разговоры Ангелины с Дашей, ну и кто ж в здравом уме от такого подарка судьбы откажется?! Призналась, ясное дело, и в том, что о связи Ангелины Павловны с младшим Погореловым через то подслушивание и узнала, но и тут отпираться было бы верхом глупости, а в таковом качестве Ольга Кирилловна, к нашему с Борисом Григорьевичем сожалению, пока замечена не была. Но дальше — ни-ни.

Сказать, что Шаболдин с таким положением дел мирился, конечно же, нельзя. Сразу несколько человек работали у него по хоть раз замеченным в чём-то предосудительном аптекарям и травницам, пытаясь выявить продавца и покупателя яда, но пока что единственным достижением тут стало раскрытие совсем другого дела с отравлением некой мещанкой неверного своего супруга, да и оно-то произошло почти случайно. Из Киева привезли письма, что писал поручику Гурову Ефрем Сальников, Шаболдин уже их просмотрел и передал мне, я прочёл ещё не все, но ничего, что могло бы нам помочь, тоже пока там не вычитал. В общем, на столь безрадостном фоне прояснение некоторых тёмных мест в биографии Ангелины Павловны смотрелось вполне себе полезным делом. В итоге пристав отправился выправлять у начальства бумаги для отправки человека в Минск, а я двинулся домой, дочитывать письма Сальникова и, не найдя там ничего заслуживающего внимания, кроме разве что почти в каждом письме повторявшихся описаний домашних событий, принялся со всею пылкостью выполнять данное Вареньке днём обещание, после чего мы с ней, измождённые и счастливые, спокойно уснули…

[1] См. роман «Царская служба»

Глава 21. Не только о книгах

Утро принесло новые заботы, на сей раз приятные. Едва мы с Варенькой управились с завтраком, явился посыльный от Смирнова и принёс объёмистую пачку, тщательно упакованную в толстую бумагу, а с ней и небольшой конверт. Как я подозревал, в конверте том было описание содержимого пачки, поэтому именно с пачки и начал, предположив, что так, пожалуй, будет интереснее.

В предположениях своих я не ошибся. По устранению обёртки нашим с Варей глазам предстали дюжина книг «Алексей Левской. Военные рассказы» и по дюжине тех же рассказов, изданных маленькими отдельными книжками. Тут уже пришлось заглянуть в конверт и извлечь из оного записку, в которой Иван Фёдорович уведомлял меня, что книга уже отправляется в книжные лавки, а рассказы, напечатанные по отдельности, переданы Обществу по распространению в народе книжного чтения. Не скрою, подержать книги в руках и полистать их доставило нам с супругой немалое удовольствие, особенно рассказы, изданные сборником. Твёрдая обложка, качественный переплёт, очень неплохие рисунки неизвестного мне изографа Семирукова — всё очень солидно и основательно. Книжечки для простого народа на этом фоне смотрелись бедными родственниками — мягкие обложки, проволочная скрепка вместо переплёта, зато более-менее приличная бумага и увеличенного размера шрифт, чтобы удобно было читать людям, не сильно к такому занятию привычным. Грамотно и функционально, да и затраты на печать у Смирнова получились тут явно невысокими, однако же и в этих книжках присутствовали рисунки того же Семирукова, пусть и по одному всего рисунку на каждую. Очень подходящая фамилия для изографа, мы с Варей от души повеселились. Затем мне пришлось засесть за серьёзную и ответственную работу — составление перечня мест, куда следовало отнести или отослать хотя бы по одному экземпляру. Итогом моих трудов стали сначала небольшой, на полторы странички, список, потом его тщательная проверка, после которой он увеличился на несколько строк, и наконец, отправка человека в поход по книжным лавкам, потому как количество тех, кого, на мой взгляд, следовало одарить этими образчиками изящной словесности, намного превышало щедрость Ивана Фёдоровича. Большинство получателей находилось, понятно, в Москве, и всем им я собирался вручить книги лично, но и на почту нашлось что снести. Генералу Михайлову в Усть-Невский я добавил ещё один экземпляр с просьбой устроить передачу его самому Кошкину Деду — Архипу Петровичу Кошкину, или же его наследникам, всё-таки герой моего рассказа и тогда уже был в весьма преклонных годах, мало ли…

Изображать почтальона я начал с родной гимназии, поскольку к моему дому она находилась ближе всех прочих адресов подарочного списка. Заодно, раз уж тоже поблизости, отнёс и в родительский дом. Шаболдину заносить не стал, решил вручить при следующей встрече. А потом отправился к князю Белозёрскому, хотя по совести если, а не по удобству, как раз с него надо было разноску книг и начинать — именно доброжелательный совет князя и побудил меня в своё время предложить свои писания публике. [1]

Принял меня Владимир Михайлович в своих покоях, а не в кабинете, сославшись на нездоровье. Выглядел князь и вправду не особо хорошо, но всё же, как мне представлялось, болезнь его именовалась старостью и никакого лечения, увы, уже не предусматривала — семьдесят девять лет, что вы хотите… Над ясностью княжьего ума, впрочем, даже столь тяжкий недуг не имел никакой власти, и прежде чем Владимир Михайлович дал мне понять, что продолжать беседу ему нелегко, я успел пережить ни с чем не сравнимое удовольствие, всегда сопутствующее общению с человеком такой силы ума и духа. Поговорили мы с князем о всё ещё продолжающемся среди читающей публики обсуждении «Слова о полку Игореве», благо, сам Владимир Михайлович считал открытие «Слова» едва ли не главным достижением в своей жизни и уж во всяком случае достойным её завершением. Я рассказал о скором выходе первой из сказок и по просьбе князя вкратце изложил её сюжет. Не стану скрывать, интересом князя Белозёрского к моим писаниям я был очень даже польщён. Уходя, я решил, что должен успеть хотя бы ещё раз навестить старого князя, пока он ещё пребывает в нашем мире, для того хотя бы, чтобы услышать его мнение о моих «Военных рассказах».

…Дома меня встретил дворецкий Егор Игнатов. Вообще-то, принимать у меня пальто, шапку и трость в его прямые обязанности никак не входило, и раз уж он явно меня дожидался, это говорило, что у него что-то важное.

— Старший губной пристав Шаболдин по телефону звонил, Алексей Филиппович, — доложил Егор. — Почтительно, но с настоянием просил зайти к нему в управу.

Как вы понимаете, пальто, шапка и трость так при мне и остались.

— Что стряслось, Борис Григорьевич? — без долгих околичностей спросил я пристава прямо с порога.

— Поручик Гуров приходил, Василий Захарович, — Шаболдин прямо-таки светился, давно я его в таком хорошем настроении не видел. Неужели есть какие-то подвижки? — Да вы сами посмотрите, Алексей Филиппович, я потом, если что, добавлю, — пристав подвинул по столу несколько листов бумаги.

Я отметил, что работают у Шаболдина быстро — допросные листы успели уже переписать набело. Что ж, тем удобнее читать.

Уже первые несколько строк вызвали у меня приступ острого сожаления, что явление в губной управе господина поручика я пропустил — настолько драматичная история разворачивалась в допросных листах. Даже на бумаге ощущалась горечь, с которой Василий Захарович жаловался на чудовищное вероломство со стороны старшего брата. Надо сказать, основания для жалоб у поручика имелись более чем достаточные. Со слов Василия Захаровича выходило, что с братом у них имелась тайная договорённость — младший демонстрирует полное неприятие неподобающего второго брака отца, а старший столь же убедительно показывает сыновнюю почтительность, под видом которой старается вызвать у отца подозрительность и недоверие к его новой супруге, чтобы он тратил на неё как можно меньше денег, а сыновьям, соответственно, побольше досталось в наследство. Но мало того, что старший брат свои обязательства не выполнил и поссорить отца с этой актриской не сумел, так он, такой-сякой-нехороший, ещё и потребовал от младшего письменно согласиться на сокращение своей доли в наследстве из-за проявленной им сыновней непочтительности! В итоге братья не в шутку рассорились и младший съехал из отчего дома, поселившись у своего старого московского приятеля.

От такой незамутнённой наивности я даже слегка оторопел. Нет, ничего преступного тут не усмотрит ни один суд — братья же не травить отца договаривались, а всего лишь пытались настроить его против новой жены. Да, с точки зрения морали выглядит их затея, мягко говоря, не лучшим образом. Но вот так искренне возмущаться… Слов у меня не было. То есть, конечно же, были, но на бумаге такие слова писать не принято, да и вслух произносить не особо приветствуется. Вот и не стал я их произносить, а продолжил чтение.

Чтение это постепенно становилось куда более интересным — Шаболдин начал задавать Василию Захаровичу вопросы, и тому волей-неволей пришлось на них отвечать. А спрашивать Борис Григорьевич умеет, не просто же так в старшие губные приставы выслужился. Вот в ходе этих вопросов да ответов и выяснилось, что всё это время Фёдор и Василий Гуровы переписывались между собой, причём Фёдор, по словам Василия, уверял его в том, что всё идёт по их плану и отец вот-вот не то даст второй жене развод, не то отошлёт её в имение, потому что он, Фёдор, пусть и потихоньку, но с успехом убеждает отца в коварстве проклятой актриски, которой не Захар Модестович нужен, а исключительно его деньги. Впрочем, Василий Гуров тут же и сообщил, что они с братом уговорились переписку эту не хранить, и он, Василий, добросовестно все письма брата сжёг, да и Фёдор наверняка поступил так же. Тем не менее, за Фёдором Гуровым Шаболдин уже послал и ждал доставки старшего из братьев в управу вот уже совсем скоро.

— Присяжный поверенный Друбич человека ко мне уже присылал, — сказал Шаболдин. — Тот на словах передал, что Фёдор Гуров обратился к Льву Марковичу с поручением представлять его интересы в суде, как только он подаст иск о лишении брата отцовского наследства ввиду проявленной им сыновней непочтительности.

Так, стало быть, войну за отцовское наследство Фёдор Захарович объявил. Что ж, посмотрим, что он скажет по поводу слов младшего брата. Но пока его не привезли, стоило послушать и Шаболдина, раз уж он обещал мне добавить что-то к допросным листам.

— Я, Алексей Филиппович, не под запись поинтересовался у Василия Захаровича, как же так вышло, что живя по приезде в Москву в отчем доме, он вроде как неплохо ладил с Ангелиной Павловной, а теперь за глаза снова проклятой актриской её именует, — с усмешкой начал пристав. — Так он мне сказал, что Ангелина Павловна, хоть и умеет быть обходительной, но всё равно актриса и на деньги отцовские нацеливалась, и раз она такая нехорошая, то ему и не стыдно о ней так отзываться.

М-да, уж на что некрасиво будет смотреться затеянная Фёдором Гуровым тяжба за наследство, но какая-никакая справедливость в том, что больше денег достанется умному из братьев, а не глупому, будет. Если, конечно, мы с приставом не выявим причастность старшего брата к отцеубийству.

— Меня, сказать по чести, больше другое беспокоит, — продолжал Шаболдин. — Получается ведь, ежели старший брат отписывал младшему, что всё у него, мол, идёт хорошо с внесением разлада между отцом и его новою женою, то врал же. Вот и спрошу я Фёдора Захаровича — а для чего? Я-то полагаю, что перечить отцу он не мог или не хотел, потому и решил отравить его по-тихому, пока тот новое завещание не составил.

Хм, похоже, убеждённость пристава в виновности Фёдора и Ольги Гуровых сыграла с ним злую шутку, раз он не заметил ошибки в своих рассуждениях. Ну а я, спрашивается, на что?

— А кто тогда мешал Фёдору Захаровичу не против жены отца настраивать, а против младшего сына? — указать Шаболдину на ошибку я решил самым мягким способом, задав наводящий вопрос. — Уж после столь показательной непочтительности Захару Модестовичу ничто бы не помешало обделить младшего в завещании, что и возместило бы старшему неполучение тех денег, что отец на молодую жену потратил. И обошлось бы всё тихо да мирно, безо всяких ядов…

— Ох, Алексей Филиппович, вот умеете вы так спросить, что не знаешь, как и ответить! — прочувствованно выдал пристав. Подумав, я всё же решил считать его слова неуклюжим комплиментом, а не грубой лестью. — Но я самого Фёдора Гурова о том и спрошу! — а вот эту идею пристава стоило оценить как безусловно здравую.

…Из тех же требований начальства Шаболдина о безупречности розыска мы с приставом решили, что старшего из братьев Гуровых он допросит без меня, а потом зайдёт в гости и поделится новостями, так что я вернулся домой. Обедать Варенька без меня не садилась, так что можно сказать, к обеду я и не опоздал. Да-да, начальство не опаздывает, оно задерживается, а я как глава семьи и хозяин дома, то самое начальство и есть. Хотя, конечно, сильно злоупотреблять своим положением тоже не стоит.

Шаболдин появился уже довольно поздно, где-то часа через полтора после окончания присутственных часов у него на службе. Я предположил, что пристав долго провозился с Фёдором Гуровым, и оказался прав.

— Интересные вещи Фёдор Захарович рассказывал, — вещал Борис Григорьевич, удобно устроившись в кресле с бокалом вина. — Ежели ему верить, он именно так и поступал, как вы о том меня вопросили. Говорит, поначалу пытался сделать то, о чём они уговорились с братом, да быстро понял, что ничего у него не выйдет, не охладеет отец к молодой жене. Вот и принялся брату отписывать, что, дескать, всё идёт, как они задумали, а сам всячески выставлял брата перед отцом в невыгодном свете. Проверить его слова, увы, никак не получится — писем от Василия Захаровича и он не хранил.

— И как, получалось у него? — спросил я.

— Говорит, получалось, — лёгкой усмешкой пристав показал, что особого доверия к словам Фёдора Захаровича не испытывает.

Ну да, я на его месте Фёдору Гурову тоже бы не поверил. Потому что ежели бы так оно и было, никакого отравления произойти не могло. Не нужно оно никому в доме было бы при этаком раскладе. Нет, можно, конечно, предположить, что младший из братьев раскусил коварство старшего, да и принял меры, но это уже из области совсем уж безумных идей, потому как никакой возможности отравить отца у него попросту не было, да и не отца в таком случае надо было бы ему травить, а старшего брата, а с отцом после этого мириться.

— Я так понимаю, в отравлении отца Фёдор Захарович по-прежнему обвиняет Ангелину Павловну? — этот вопрос я задал больше для порядка, поскольку никакого иного ответа, кроме утвердительного, он не подразумевал.

— Да, — предсказуемо ответил Шаболдин. — Правда, уже не так пылко, как оно поначалу было.

А вот такого я, признаться, не ожидал. Ладно, сколько именно отцовских денег достались вдове через облигации, Фёдор Гуров не знает, но не дурак же он, должен понимать, что в любом случае немало. По всему, такое должно было только сильнее его разозлить и обвинять Ангелину Павловну он должен бы ещё более, как выразился пристав, пылко, причём вне зависимости от того, травили Захара Модестовича он сам либо его супруга или нет, а он, наоборот, утихомирился. Как-то странно такое смотрелось, странно и непонятно, о чём я приставу и сказал.

— Да мне самому, сказать по совести, удивительно, — согласился со мной Шаболдин. — Что Гурову, что жене его надо бы вдову хоть так, хоть этак под наше подозрение подводить, но ежели Ольга Кирилловна никогда не упустит случая именно так себя и вести, то вот Фёдор Захарович как-то особого усердия в том не проявляет.

Не стали и мы с Шаболдиным проявлять усердие в обсуждении особенностей поведения Фёдора Гурова, допили вино, да и проводил я гостя. Зато, как всегда в таких случаях, принялся размышлять над тем, что узнал сегодня.

Из своего опыта общения с Фёдором Захаровичем составить мнение о его умственных способностях у меня как-то не получалось, должно быть, потому, что и опыта того было не особо много. Но всё, что я слышал о старшем сыне покойного Захара Модестовича от Шаболдина и Друбича, говорило о том, что человек он, безусловно, умный. Да и сама его служба по цифирной части о том же свидетельствовала — без определённых способностей к отвлечённому умствованию управляться с цифирью не получится. С таким умом обойтись без отцеубийства, решая в свою пользу вопрос с отцовским наследством, Фёдору Захаровичу было, как мне представлялось, не так уж и сложно, да и история с младшим братом как раз показывала, что нечто такое он пытался провернуть. Но, как бы там ни было, Захара Гурова отравили и, хочу я того или нет, приходится признать, что Шаболдин почти наверняка прав — это сделали Фёдор и Ольга Гуровы. А значит, что-то у Фёдора Захаровича пошло не так. И вот если найти, что именно и как именно пошло у него не так, то, глядишь, и с уликами, коих нам столь сильно не хватает, полегче станет. Мысль эта показалась мне настолько здравой, что я даже пожалел об уходе Шаболдина. Но ничего, успею ещё с ним поделиться…

[1] См. роман «Хитрая затея»

Глава 22. От чего ушли, к тому и пришли

Дорогие мои читатели! Я, к сожалению, не имею возможности накрыть для вас поляну по случаю моего ДР, поэтому прошу принять угощение в виде внеочередной проды. Следующая глава, как обычно, в субботу. Приятного чтения!

Жаловаться на жизнь — занятие не самое приятное и уж точно бесполезное. Нет, понятно, неприятности и затруднения в жизни случаются, бывает, что и чередой идут, но что толку в жалобах? Можешь изменить жизнь к лучшему — меняй. Не можешь — терпи. Совсем всё плохо — терпи и меняй. А жалобы… Ну, иной раз можно, но потом всё равно терпеть и менять придётся. Видимо, так же полагал и старший губной пристав Шаболдин

С каким бы скрипом ни продвигался розыск по отравлению отставного палатного советника Гурова, руки свои пристав и не опускал в бессилии, и не поднимал, сдаваясь на милость судьбы. Перетряхивая аптекарей и травниц, вышел Шаболдин на некую Марфу Егорову Шишову, ранее в поле зрения губных не попадавшую. Было той бездетной вдове Шишовой тридцать девять лет от роду, жила она в маленьком домишке в Кондрашёвском тупике, зарабатывала на жизнь травничеством и состояла в гильдии целителей. Имя назвал губным один аптекарь, покупавший у Шишовой травки для приготовления зелий, разжигающих плотское влечение. Ещё одна мастерица по хитрым отварам и порошкам проговорилась, что раньше та Шишова в господском доме служила, да и сейчас среди её покупателей и заказчиков благородных барынь с господами хватает. Пристав послал за Шишовой троих стражников, но они нашли её уже мёртвую. Двое суток как мёртвую, если верить губному прозектору, определившему в качестве причины смерти сильный удар чем-то твёрдым по голове, нанесённый сзади. Из того, что убита Шишова была в своём доме, Шаболдин заключил, что убийцу она знала, раз впустила его к себе, и такой пакости от него не ждала, раз повернулась к нему спиной.

Убийству пристав, понятное дело, не обрадовался — произошло оно там, где он отвечает за сыск, так что если и не ему, то кому-то из его людей придётся этим заниматься. Но по-настоящему Шаболдин расстроился после обыска в доме Шишовой, в ходе которого среди много чего прочего были найдены и изъяты ингредиенты для приготовления аква-тофаны и десяток пустых склянок, по виду неотличимых от той, что подбросили младшему Погорелову, из чего следовало, что в нашем деле убитая вполне могла бы оказаться свидетельницей, а то и подозреваемой в соучастии.

Но, как я уже говорил, просто так Бориса Григорьевича из колеи не выбить. Да, саму Шишову допросить он уже не мог, зато прошёлся по её соседям, благодаря чему я получил возможность читать допросный лист некой мещанки Домны Федотовой Храповой, опознавшей по рисунку губного изографа Ольгу Гурову. Свидетельница из этой Храповой была, конечно, ещё та — когда именно приходила к Шишовой Гурова, она толком не помнила, с её слов выходило, что было это либо в конце лета, либо в начале осени, зато обстоятельства излагала вполне уверенно. По словам Храповой, «та барыня» пришла, когда Шишовой не было дома и довольно долго ждала её у калитки, потому Храпова посетительницу своей соседки смогла и разглядеть, и запомнить.

Дождавшись, когда я закончу с допросным листом, Шаболдин рассказал, что никаких записей в доме Шишовой найдено не было, должно быть, не вела она их, полагаясь на память, а посетителей её соседи и видели далеко не всех, и не было больше таких случаев, как с Ольгой Гуровой, так что если соседи кого и видели, не то что опознать — и вспомнить-то не могли.

— Тут ещё вот ведь что получается, — продолжал Шаболдин. — Приходила к Шишовой Ольга Кирилловна до отравления Захара Модестовича, и приходила, по всей вероятности, за отравой. Но нанести травнице столь сильный удар она никак не могла, тут больше Фёдор Захарович под подозрение просится.

Возражений у меня никаких не нашлось, да и пристав явно свою мысль излагать не закончил, поэтому я согласно кивнул.

— Но если убил Шишову и вправду Фёдор Гуров, то только ли за тем он к ней приходил? — вопросил пристав. — Мне, Алексей Филиппович, очень не нравится, что склянок пустых у Шишовой нашёлся десяток только.

Почему Шаболдин так обеспокоен количеством склянок, я сразу не сообразил, поэтому пристав принялся разъяснять, что тут к чему.

— Такие склянки обыкновенно дюжинами продаются, ежели не поштучно, — сказал он. — И если одну подбросили Погорелову, а десять осталось у Шишовой, то где ещё одна?

Да, повод для беспокойства более чем достаточный. Если Шишова успела продать ещё одну склянку аква-тофаны, означать это могло лишь то, что скоро Борису Григорьевичу придётся вести розыск по ещё одному отравлению. Но вовсе не обязательно эта склянка досталась Фёдору Захаровичу, тем более Шаболдин присоветовал и ему, и брату его, и Ангелине Павловне обзавестись защитными артефактами. Вот прибить Шишову Фёдор Гуров очень даже мог, и если это он, странно даже, что не убил её раньше. Долго зажилась на свете мещанка Шишова, имевшая все основания оказаться очень важной, а то даже и единственной по нашему делу свидетельницей, даже слишком долго… А погибла очень своевременно — смерть нашла её пусть и ненамного, но всё равно раньше, чем губные. Вопрос тут в том, для кого своевременно.

Разумеется, этими своими сомнениями я незамедлительно с приставом поделился — не мне же одному тут сомневаться, пусть и Борис Григорьевич озаботится. На уверенности Шаболдина в виновности Фёдора и Ольги Гуровых оные сомнения, впрочем, никак не отразились, и пристава продолжал заботить только один вопрос — как дополнить эту его уверенность доказательствами. Ожидаемым следствием такого настроя стало решение пристава посвятить следующий день допросу Гуровых, особое внимание уделив при том Ольге Кирилловне. Я уже мысленно начал прикидывать, чем займусь в очередной свободный от розыскных забот день, как Борис Григорьевич огорошил меня сообщением, что его начальство выразило благосклонное отношение к моему участию в розыске, и окончательно добил просьбой поучаствовать в завтрашнем допросе.

— А что так? — от удивления я и спросить-то толком не смог.

— Да я, Алексей Филиппович, и сам не знаю, — развёл Шаболдин руками. — Вы же понимаете, причину такого решения мне не сказали.

Понимаю, да. И даже, как мне кажется, представляю, где о той причине узнать можно. Оно, конечно, не к спеху, но с Леонидом я при случае поговорю, сдаётся мне, без него тут не обошлось…

Уж не знаю, как там с начальственными требованиями относительно полного и неукоснительного соблюдения при розыске всех и всяческих правил, но в этот раз проявлять какую-то особую обходительность к Гуровым пристав явно не собирался. Утром мы с ним разогрелись чаем, а затем он послал за Ольгой Кирилловной, с которой решил начать, двух стражников, губного артефактора, чтобы тот поискал в доме ту самую двенадцатую склянку, и коляску.

— Ольга Кирилловна, — после доклада артефактора о том, что яд в доме не обнаружен, и исполнения всех необходимых формальностей Шаболдин перешёл к делу, — для чего вы посещали Марфу Егорову Шишову?

— А кто это? — Гурова попыталась изобразить недоумение, но до актёрского мастерства Ангелины Павловны ей было далеко.

— Травница, в дом коей в Кондрашёвском тупике вы приходили, — освежил ей память Шаболдин.

— А, эта, — «вспомнила» Гурова чуть более убедительно. — Я у неё покупала зелья для женского здоровья.

— И давно покупали? — поинтересовался пристав.

— В самых первых днях сентября месяца, — не замедлила с ответом Гурова. — Старший наш, Модест, как раз в гимназию пошёл.

— До того к Шишовой обращались?

— Нет, надобности не было.

— А после?

— Тоже нет, мне её снадобье сразу помогло, — даже я заметил, как Гурова напряглась.

— Хорошая травница, стало быть, — одобрительно отметил Шаболдин. Гурова натужно улыбнулась. — Вам же её кто-то из знакомых порекомендовал?

— Да, — улыбка у Гуровой получилась получше.

— И кто же? — также с улыбкой осведомился пристав.

— Н-не помню уже, — видно было, что отвечать Гурова желанием не горела.

— А вы постарайтесь вспомнить, Ольга Кирилловна, — обманчиво мягко посоветовал пристав. — И хорошо бы вам ничего при том не напутать, мы же ваши слова проверим потом со всем тщанием.

— Дарья Сергеевна Пяльцева, — нехотя сказала Гурова. — Полковника Пяльцева вдова.

Мы с Шаболдиным переглянулись — похоже, слово «вдова» насторожило нас обоих. Вот точно, предстоит Борису Григорьевичу проверить, при каких обстоятельствах умер тот полковник, а если пристав вдруг этого не сделает, так я ему напомню.

— Госпожа Пяльцева какие снадобья у Шишовой покупала? — спросил Шаболдин.

— Да я не знаю, — вопрос Гуровой явно не понравился, она одарила пристава недобрым взглядом и попыталась удобнее устроиться на стуле, для приятного сидения не предназначенном. Да, такое вот ухищрение, стимулирующее готовность отвечать. — Правда, не знаю! — добавила Гурова, видя, что ответ не понравился уже нам.

— Ладно, Ольга Кирилловна, не знаете вы — узнаем мы, — примирительно сказал пристав. Гурова, впрочем, от такого миролюбия напряглась, и не зря. — Вы мне лучше скажите, — продолжал Шаболдин, — супруг ваш Фёдор Захарович четыре дня назад где был?

— На службе, конечно, — слегка успокоилась Ольга Кирилловна.

— А в котором часу вернулся? — тут же спросил пристав.

— Да как обычно, в шесть пополудни, — с ответом Гурова несколько замялась.

— Что же, Ольга Кирилловна, — Шаболдин, похоже, сделал вид, что не заметил эту заминку, — на том у меня к вам пока всё. Подождите в коридоре, сейчас допросный лист перепишут набело и дадут вам прочесть и подписать.

Я, кажется, говорил как-то, что подпись допрашиваемого лица на допросном листе обязательной тут не является? [1] Но Борис Григорьевич, надо полагать, решил подстраховаться, чтобы подкопаться в деле было не к чему. Как выяснилось, отправил он Ольгу Кирилловну ждать в коридоре не только по этой причине. Едва стражник закрыл за Гуровой дверь кабинета, пристав кратко изложил мне свой план дальнейших действий на сегодня. Какого-то особого прорыва, на мой взгляд, ожидать тут не стоило, но хоть насколько-то сдвинуть дело с места представлялось весьма вероятным, и потому я с этим планом согласился и предложение Шаболдина поучаствовать в его исполнении принял.

…Подписав допросный лист, Ольга Гурова благосклонно приняла предложение пристава доставить её домой. Впрочем, хватило этой её благосклонности ненадолго — ровно до того момента, как пристав, обходительно помогший ей забраться в коляску, сел в неё и сам, а с ним ещё я, а на запятки пристроились урядник и десятник губной стражи. Уж не знаю, испугалась чего Ольга Кирилловна или понадеялась, что всё само как-нибудь обойдётся, но вопросов по пути задавать не пыталась. Однако же, чего бы она ни боялась, действительность для неё оказалась ещё хуже — когда мы прибыли к дому Гуровых, пристав объявил своё желание опросить прислугу. Отвертеться у Ольги Кирилловны никакой возможности не было, но если бы можно было убивать взглядом, нам с Борисом Григорьевичем пришлось бы умереть не по одному разу.

Ольгу Гурову пристав отправил в её покои, приставив к дверям десятника, всех слуг собрали в прихожей под надзором урядника, затем Шаболдин по одному вызывал их в маленькую каморку для привратника, где в моём присутствии задавал каждому и каждой один-единственный вопрос: в котором часу вернулся домой Фёдор Захарович четыре дня назад? Из-за того, что вопрос был один и шибко развёрнутых ответов не предусматривал, управился Борис Григорьевич быстро, после чего поднялся к Гуровой и учтиво поблагодарил её за содействие розыску. Ольга Кирилловна только что не зашипела в ответ.

— Ну что, Алексей Филиппович, сами же всё слышали, — с довольным видом сказал пристав, когда мы уселись в коляску.

Да уж, слышал. Чуть менее половины опрошенных сказали, что вернулся в тот день Фёдор Гуров в восьмом часу пополудни, а не в шесть, как о том говорила его супруга, оставшиеся разделились примерно пополам на тех, кто подтвердил слова хозяйки, и тех кто даже приблизительное время возвращения хозяина не вспомнил. То есть стоило иметь в виду, что в день убийства Шишовой Фёдор Захарович вернулся домой часа на полтора позже обычного.

— Я гуровских слуг не по одному разу уже допрашивал, как родных их знаю, пусть и не надобна мне даром такая родня, — Борис Григорьевич пребывал в хорошем настроении и его тянуло поговорить. — Которые из слуг слова Ольги Кирилловны подтвердили, те и раньше хозяев всячески выгораживали, в меру своего разумения, конечно. Правду сказали те, кто не хочет властям прекословить, а которые не помнят, — тут даже на слух чувствовались жирные кавычки, — самыми хитрыми себя полагают. Да и пёс бы с ними, — беззаботно закончил пристав.

Да, основания для такой беззаботности у Шаболдина имелись. Пусть и опрашивал он слуг не под запись, но в моём же присутствии. Возникнут в суде вопросы — Шаболдин вызовет меня в свидетели и я, как верный подданный русского царя, под присягой дам показаниям пристава полное подтверждение, а уж моё-то слово для присяжных и судьи пустым не будет.

До исполнения следующего пункта плана Бориса Григорьевича у нас оставалось два с небольшим часа и я пригласил пристава на обед. Коляску и стражников Шаболдин по прибытии к моему дому отпустил, наказав им вернуться за нами через полтора часа.

…Фёдора Гурова мы перехватили у Московской городской управы. Уклоняться от поездки с нами он не стал, всю дорогу молчал и лишь в допросной сухо осведомился о причинах своего сюда попадания.

— Скажите, Фёдор Захарович, где вы были четыре дня назад от момента окончания службы до прибытия домой? — спросил Шаболдин, разъяснив Гурову, что это официальный допрос под запись. — Что присутственные часы закончились у вас в пять пополудни, а домой вы прибыли только в восьмом часу, мне уже известно, — добавил он, отсекая попытки лгать.

— У девицы Букриной, Алёны Фроловой, мещанки, — спокойно ответил Гуров. — Нумер двадцать первый в Денисовском переулке.

М-да, вот уж не ждали… Пристав, надо отдать ему должное, взял себя в руки почти мгновенно.

— И что, девица Букрина ваши слова подтвердит? — спросил он.

— Так её о том спросить и надо, а не меня, — спокойствие Гурова было, похоже, не показным.

— Спрошу, — пристав чуть-чуть подпустил в голос угрозы, но на Гурова это никак не подействовало.

Поскольку дальнейший допрос не имел смысла, пока Шаболдин не допросит Букрину, Гурова пришлось отпустить. Допросный лист переписали набело быстро, там же и писать было всего-ничего, Гуров его без разговора подписал и отбыл домой. А мы с Борисом Григорьевичем отправились в Денисовский переулок, ничего иного нам не оставалось.

Девица Букрина, восемнадцати лет, православного вероисповедания, по рождению принадлежала к купеческому сословию. Отец её, купец третьей тысячи, хозяин двух посудных лавок, умер уже пятнадцать лет назад, и дело его за неимением иных наследников досталось вдове. Вдова, однако, год как умерла и сама, а юная девица, на которую свалилось неплохое наследство, обе лавки и запасы товара продала за хорошие деньги, приказчиков и работников рассчитала, переписалась из купеческого сословия в мещанское, чтобы налогов меньше платить, и вложила деньги в казённые и частные ценные бумаги. Всё это мы от самой Букриной и узнали, да не только со слов, а ещё и из представленных ею бумаг. Бумаги содержались в идеальном порядке, видно было, что тут приложил руку кто-то, в этом хорошо понимающий. Кажется, я даже знаю, кто именно. Показания Фёдора Гурова Алёна Букрина уверенно подтвердила.

Потом мы с приставом прошлись по соседям. О Букриной они отзывались в целом неплохо, хотя и не все, но на всех, как известно, не угодишь. Те самые «не все» утверждали, будто Букрина живёт блядством, но все остальные это не подтверждали, а чуть больше половины из них со всей уверенностью показывали, что ходит к Алёне один только и явно из господ. Удивляться тому, что они опознали по портрету Фёдора Гурова, мы уже и не стали.

— Что ж, Алексей Филиппович, откуда в доме Гуровых взялся яд, мы теперь, можно сказать, знаем, — Шаболдин принялся подводить итоги. — Но толку с того знания без доказательств… А с ними — от чего ушли, к тому и пришли, — он тяжело вздохнул.

Добавить тут мне было нечего.

[1] Говорил — см. роман «Хитрая затея»

Глава 23. Черепашьи шажки

Столь неудачное завершение бурно, казалось бы, развивавшейся истории с Шишовой нас с Шаболдиным, ясное дело, не порадовало, но и в уныние отнюдь не ввергло. Раз уж появились в деле новые люди и новые события, разобраться с ними сам Бог велел, вот Шаболдин и взялся разбираться. Уже на следующий день пристав устроил Алёне Букриной настоящий, по всей форме, под запись с подписью, допрос в губной управе, а потом ещё раз прошёлся по соседям юной мещанки, да тоже не один, а с писарем. Допросил повторно он у себя в управе и Фёдора Захаровича. Увы, но каких-то сдвигов в деле в результате всех этих титанических усилий не произошло. Знакомство своё с Марфой Шишовой Гуров отрицал, хотя и сказал, что слышал о ней от супруги.

Связь Фёдора Гурова и Алёны Букриной, как выяснилось, длилась уже полтора года. Любовники периодически встречались в доме Букриной, никуда вместе не выходили, каких-то планов на совместное будущее не строили, любовницу свою Гуров не содержал. Ну, это они так говорили. Допрашивал их Шаболдин порознь, но на одинаковости показаний оно никак не сказалось.

Алиби своего любовника Букрина вновь подтвердила, попытки Шаболдина сбить её с толку и малость припугнуть ничего в твёрдости её слов не изменили. Да, Феденька, ой, простите, ваше благородие, Фёдор Захарович, был у меня в тот день — пришёл, как службу закончил, ушёл в семь пополудни. Нет, ничего я не путаю, именно так всё и было. Да, готова буду заявить в суде и под присягою. Нет, подумать мне тут не над чем, как оно было, так я и сказала, вот так же за мною и запишите.

— Вот врёт же, Алексей Филиппович, вижу и чую, что врёт, но никак, никак не могу её на том вранье поймать! — бушевал пристав. — Не краснеет, не бледнеет, голос не дрожит, даже Ангелине Павловне до такого умения врать далеко!

Да, бывают такие уникумы. Чисто по актёрскому мастерству с профессионалами сцены им не тягаться, но в соревнованиях по вранью дадут они актёришкам сто очков вперёд и тут же тысячу отыграют. Похоже, Алёна Букрина как раз из таких.

Соседи Букриной, правда, в тот день не видели, чтобы Гуров к ней приходил, но тут пристав с недовольным видом вынужден был согласиться, что само по себе это ничего не значит. Во-первых, никто из тех соседей целенаправленно за девицей и её домом не следил. Во-вторых, постоянно смотреть в окна соседям тоже недосуг, у них дома и других забот хватает. И, в-третьих, служебные свои дела Фёдор Захарович к пяти закончил, если и раньше, раз к любовнице собирался, то всё равно ненамного, а сейчас в такое время уже по-настоящему темно, и вряд ли что в окно можно толком увидеть, особенно учитывая не самое лучшее освещение в переулке. В общем, никакой возможности опровергнуть алиби Гурова мы с Борисом Григорьевичем пока что не видели, одна радость, что держалось оно только на показаниях Букриной, которые в суде толковый обвинитель сможет хоть как-то, но поставить под сомнение.

Закончив покамест с Букриной, пристав решил пойти в обход и занялся той самой вдовой полковника Пяльцева, которая отправила Ольгу Гурову к Шишовой. Там, как рассказал Шаболдин, поначалу всё выглядело тихо и мирно — полковник Пяльцев умер от ран, полученных в сражении за Выборг, том самом, где отличился мой брат Василий. Да, война, она такая — кому крест на грудь, а кому и на могилу…

Кто другой на том бы и успокоился, но не Шаболдин. Борис Григорьевич внимательно присмотрелся ко всей семье и нашёл-таки нечто заслуживающее своего интереса. Очень уж вовремя для Дарьи Сергеевны умер бездетный старший брат её супруга — едва пришло известие о ранении полковника. В итоге полковник Пяльцев так и не узнал, что унаследовал от брата немалое состояние, а его сыновья получили богатое наследство, коим по их малолетству распоряжалась пока что та самая вдова. В сочетании с тем, что Дарья Пяльцева была знакома с Шишовой, такая своевременность вызывала вполне оправданные подозрения.

Все эти события происходили в Замоскворечье, где жили Пяльцевы, поэтому вскоре, совсем как в старые добрые времена, мы засели в трактире Дятлова втроём — я, Шаболдин и старший губной пристав Фёдор Павлович Елисеев, с которым мы когда-то вместе разматывали запутанное дело с розыском безвестно пропавшего Бабурова и сообщников бесчестного вымогателя Малецкого. [1]

Елисеев, как выяснилось, вообще ничего о названных событиях не знал — должно быть, доктор, констатировавший смерть старшего Пяльцева, оказался не столь опытным и искусным, как Шустов и подозрения на отравление у него не возникло. Понятно, начинать розыск почти через три года после смерти — затея почти что безнадёжная, о чём Фёдор Павлович прямо нам и сказал, но пообещал присмотреться к полковничьей вдове, собрать о ней побольше сведений и поделиться ими с Шаболдиным.

— Вы когда эту вашу Гурову прищучите, не откажите в любезности и мне с нею побеседовать, — озабоченно попросил Елисеев. — Глядишь, и сдаст она Пяльцеву.

Мы, конечно, обещали так и сделать, но некоторое разочарование и у Шаболдина на лице читалось, и у меня, полагаю, тоже. Мы-то надеялись, что история с Пяльцевой поможет нам в розыске по отравлению Гурова, а оказалось всё наоборот — только раскрыв наше дело, мы сможем помочь Елисееву изобличить Пяльцеву. Если, конечно, именно она отравила своего деверя. Впрочем, посидеть и вспомнить под можжевеловую водку старые добрые времена оказалось не так уж и плохо, получился у нас этакий отдых от тягучего и черепашьими шажочками продвигающегося дела. Но отдых отдыхом, а ни розыска, ни моих дел никто не отменял.

Дядя Андрей в очередной раз показал, что слов на ветер не бросает и каким-то неведомым мне образом убедил хозяев земли за Рогожской заставой снизить запрашиваемую цену. В итоге я уже подписал бумаги об оплате и паевое товарищество «Русский артефакт» обзавелось крупным земельным участком. Землю, получается, купили впрок, потому что зимой строиться смысла нет, зато весной меня ждут сразу две великих стройки — завод и городская усадьба. Впрочем, не две, надеюсь, а полторы — появилась тут возможность именно усадьбу и купить, а не землю под строительство. Дом там, правда, на мой взгляд, требует изрядной переделки, но всё же не на пустом месте строиться придётся. Ну, пока время есть, сижу и думаю. Пока что склоняюсь к тому, чтобы усадьбу ту купить — не так далеко от нынешнего моего дома и от родителей моих она находится, удобно.

Зашёл тут ко мне и царевич Леонид. Один зашёл, без Татьянки, отговорился тем, что по делам выбрался, вот на обратном пути и заглянул. Сказал, что вызвать меня царь может в любой день, так чтобы я был готов, что называется, как только, так сразу. Да я что, я и так готов — все бумаги написаны, шпаргалки для себя сделаны, в голове уже не знаю в какой раз всё прокручено. Скорее бы уж… Поспрашивал я зятя и о том, с чего бы это начальство Шаболдина дало приставу добро на привлечение к розыску по делу Гуровых моей скромной (да-да, прямо такой скромной-скромной) особы. Догадка моя оказалась верной — старший Погорелов нажаловался царевичу на продолжающийся домашний арест сына, вот Леонид и поговорил с главнозаведующим городской губной управой боярином Вельяминовым, а тот сказал пару слов и заведующему Елоховской губной управой, выразив пока ещё не прямо-таки неудовольствие, а лишь некоторую обеспокоенность медленным продвижением дела. Положение у начальника Шаболдина оказалось более чем незавидным — с одной стороны городские власти и Дворянское собрание требуют скрупулёзного соблюдения законов и процедур, с другой городское губное начальство намекает, что дело бы надо раскрыть, да поскорее. Вот он и извернулся — моё-то участие ни в каких официальных бумагах не отражается, а мои способности хорошо ему известны от того же Шаболдина.

Преисполнившись благодарностью, просто так я Леонида не отпустил, угостив его кофием. Посидели недолго втроём с ним да с Варенькой, и снова потянулось у меня ожидание неведомо чего — то ли вызова пред царские очи, то ли каких новостей от Бориса Григорьевича. Кстати, что-то застрял его человек в Минске, вот интересно, что за известия привезёт он оттуда? Ожидание я скрашивал привычным для себя образом — размышлял. Над чем, полагаю, и так понятно.

По всему выходило, что Шаболдин прав, и отраву Ольга Гурова взяла у Шишовой. Прав он, однако, и в том, что доказательств этого у нас нет, но мне сейчас их и не надо, мне бы логически непротиворечивую картинку в уме построить, тогда, может, и с поиском доказательств будет попроще. К месту вспомнилось, что выдавая Шаболдину свою ложь о цели посещения Шишовой, Ольга Кирилловна сначала говорила о неких зельях для женского здоровья во множественном числе, а уже через пару минут — о том, ей помогло купленное у Шишовой снадобье в числе единственном. На доказательство оговорка эта, конечно, не тянула, но всё хоть малая капелька воды на нашу с приставом мельницу.

Но пёс бы с ней, с той оговоркой, тут всё понятно. Непонятно другое: вот какого, спрашивается, лешего так топорно, но старательно Ольга Кирилловна выгораживала мужа, если у него всё равно алиби, подтверждённое Алёной Букриной? Получается, что о наличии у Фёдора Захаровича юной любовницы супруга не знает? Ну да, так оно и получается, почти наверняка не знает. Но раз так, то она пребывает в уверенности, что Фёдор Гуров в тот день сделал нечто такое, о чём нам, по её мнению, знать не следует! И что бы это могло быть?

Сам собой напрашивался ответ, что убийство Марфы Шишовой. Нет, теоретически, убить Шишову мог и кто-то другой, но как-то такое предположение смотрелось не особо убедительно. Случайного вора, проникшего в дом и убившего хозяйку, отметаем сразу — уж к нему бы Шишова спиной не повернулась, да и следов грабежа в доме не найдено. Можно, конечно, предположить, что проникновения того вора в дом Шишова и не заметила, но это уже маловероятно. Опять же, не обнаружено следов взлома. Да, в этом мире двери днём обычно не запирают, но вряд ли такое можно подумать о Шишовой, с её-то ремеслом. Вероятность того, что убил Шишову какой-то другой покупатель ядов, я после недолгих размышлений тоже исключил — это уже относилось бы к области совпадений, а я как-то не сильно в них верю. Не забываем и о том, что если Шишова убита именно в связи с отравлением Захара Гурова, то это мог сделать только Фёдор Гуров — у его жены сил бы на такой удар не хватило. Да, вроде как у Фёдора Захаровича алиби, но мы же всё понимаем, не так ли? С развенчанием того алиби мы не преуспели, но один способ ещё остаётся — взять Алёну Букрину под стражу и устроить ей длительный изнуряющий допрос, а то и не один, да ещё с отдыхом от допросов в камере. Уж за мещанку-то Дворянское собрание да городская управа вряд ли вступятся… Но такое Шаболдин решил пока придержать до лучших времён, когда и хоть какие-то иные доказательства найдутся, и Букрина успокоится да привыкнет к тому покою, чтобы арест и жёсткий допрос стали для неё неожиданными. Глядишь, и не выдержит.

Ну ладно. Примем на веру, что алиби у Фёдора Гурова дутое и Шишову в самом деле убил он. Именно что на веру — свидетелей, видевших, чтобы он приходил к Шишовой, у нас, напомню, тоже нет. Зато есть целый ворох вопросов. Ну, например, такой: почему Гуров не убил Шишову раньше? Вот прямо сразу, как его супруга купила у травницы яд? Поступив именно таким образом, он бы изрядно упростил жизнь себе и своей супруге, заранее обезопасившись от разоблачения травницы. Но он этого не сделал. Никакой внятный ответ мне в голову так и не пришёл, зато вместо него появился другой вопрос: как вышло, что Шишова была убита незадолго до того, как за ней явились люди Шаболдина? Ведь тут получается, что Гуров каким-то образом узнал об интересе губных к травнице даже раньше, чем Шаболдин впервые о ней услышал. Или не знал, но тогда возвращаемся к предыдущему вопросу.

Тут я тихонечко, чтобы не услышала Варенька, выругался. Опять, в который уже раз, все новые улики против Гуровых оказывались косвенными, причём не просто косвенными, а такими, что присяжных на обвинительное постановление никак не сподвигнут. И снова эти улики указывали больше на Ольгу Кирилловну, нежели на Фёдора Захаровича. И что к Шишовой она приходила, установлено доподлинно, и о том, что именно она у Шишовой купила, нам явно врала, и мужа неуклюже выгораживала…

К месту вспомнилось, как задавался я вопросом, не пытается ли Фёдор Захарович сдать нам супругу, дабы устранить в её лице помеху для отношений с другой женщиной. Что ж, та самая другая в виде Алёны Букриной нашлась, так, может, я тогда был прав? Что женится Фёдор Гуров на мещанке, верилось с трудом, в особенности учитывая непростые последствия неравного брака его покойного отца, но кто тут говорит про женитьбу, им же вроде и так хорошо? А без Ольги Кирилловны даже и ещё лучше было бы. А что — живут они неподалёку друг от друга, мне с тростью и то не более двадцати минут пешком, могли бы хоть каждый день видеться…

На таком безрадостном фоне появилось, однако, и светлое пятно. Ну не пятно, правда, а скорее пятнышко, но всё равно лучше чем ничего. Я поделился с Шаболдиным своими размышлениями относительно того, что очень уж вовремя для Гуровых убили Шишову, и уже через день пристав дал мне читать допросный лист некоего Давыда Яковлева Кипельского, владельца аптеки недалеко от дома Гуровых. Кипельский признал, что после посещения его заведения чинами губной стражи уведомил господина Гурова, своего постоянного покупателя, об интересе губных к его персоне и получил от Фёдора Захаровича за беспокойство трёхрублёвую ассигнацию. За допросным листом Кипельского последовал и допросный лист Фёдора Гурова. Там всё было ожидаемо и предсказуемо — Фёдор Захарович вновь утверждал, что лично Шишову не знал, заявил, что Кипельскому трёшницу дал исключительно из вежливости, человек же постарался, а уж что там аптекарь себе вообразил, его и спрашивайте, я перед законом чист и губных бояться у меня никаких оснований нет.

— Быстро же вы разобрались, Борис Григорьевич! — только и смог сказать я. С восхищением сказать, чего уж там.

— Ничего сложного, Алексей Филиппович, — пристав лучился довольством. — Просто я подумал, что неоткуда больше было Фёдору Захаровичу про наш интерес прознать, вот и посмотрел, кто из аптекарей и травниц, коим мы рисунки показывали, мог быть знаком с ним лично.

Да уж, и правда, ничего сложного. Я даже попытался обидеться на самого себя за то, что сам до такого не додумался, но не стал. Шаболдин всё-таки профессионал, вот профессионально сообразил и профессионально сработал.

— Однако и с Кипельским этим у нас опять косвенная улика выходит, — нет, портить Шаболдину настроение я не хотел, но, увы, пришлось.

— Ох, Алексей Филиппович, все бы косвенные улики у нас такими были… — вздохнул пристав. — Они бы и в суде смотрелись очень даже пристойно.

— Это да, — согласился я. — Такие и правда смотрелись бы. Если бы их побольше было.

— Значит, найдём ещё, — жёстко заключил Шаболдин. — А знаете что, Алексей Филиппович? — он хитро улыбнулся.

— Что же? — с недоумением спросил я.

— А вот что, — пристав залез в шкап с бумагами, вытащил оттуда штоф зелёного стекла, две серебряных чарки и наполнил их почти до краёв. — Как вы там говорили?

— За успех нашего безнадёжного предприятия! — вспомнил я.

— За успех! — подхватил Шаболдин. Про безнадёжность нашего предприятия он не сказал. И правильно!

[1] См. роман «Семейные тайны»

Глава 24. У царя в Кремле

— Что же это ты, Левской? — его царское величество государь Фёдор Васильевич посмотрел на меня, хитро прищурившись. — Учил, выходит, артефакторов для того лишь, чтобы диссертацию свою защитить? А как защитил, то и не нужно тебе стало то обучение, казне захотел его скинуть?

Своеобразную манеру нашего царя шутить я хорошо помнил ещё по первой своей встрече с государем. Помнил и то, что начав тогда разговор с такой же шутливой угрозы (или угрожающей шутки, это уж кому как больше понравится), царь закончил его обещаниями, которые впоследствии и исполнил, как и я исполнил данное мне царём поручение. [1] Поэтому такое начало меня не испугало, и если тогда я не нашёл, что государю ответить, то сейчас ответ у меня был приготовлен заранее.

— Я, государь, хочу, чтобы моя система обучения артефакторов не пропала, — пояснил я. — Потому и прошу взять её в казну.

— Читал я твою записку, — кивнул царь. — Что для системы твоей взятие её в казну полезно, я понял, это ты хорошо растолковал. А вот без бумаги попробуй-ка мне ещё раз растолковать, какая казне с того польза. Так, будто твоей записки и не было.

— Прежде всего, это плата за обучение, — начал я с очевидного. Для меня очевидного, что по этому поводу думал царь, он пока не говорил. — Делать его бесплатным никакого смысла нет, это не народная школа. Хочет человек выучиться, чтобы денег больше заработать, пусть платит за учение, так и справедливо будет, и заодно приучит людей к пониманию того, что деньги надо сначала вкладывать в дело, а уж затем с того дела их иметь. Тем более, тут не просто в дело вложение, а в себя, любимого, — я позволил себе добродушную усмешку.

— Это ты хорошо придумал и сказал хорошо, — царю такое уточнение тоже вроде бы понравилось, как и сама идея платного обучения, — вот только много ли казна на том заработает? Очень уж большую плату за учение не назначишь, иначе мало кто пойдёт, а надо же учителям платить, сами эти училища содержать, а это траты, и траты немалые. Ты же сам ещё и запросишь за подготовку учителей, небось?

— Запрошу, государь, — признал я. — Но, во-первых, не так много и запрошу, а, во-вторых, почему за них казна платить должна? Сами и оплатят.

— Да неужели? — с недоверием спросил царь. — И как тогда обяжешь их в казённом училище преподавать, ежели они казне ничего должны не будут?

— А где ещё, государь? — деланно удивился я. — Где ещё им такое учение применить-то?

— А себе ты что, не возьмёшь таких-то помощников? — усмехнулся царь.

— Себе помощников я и так выучу, — возразил я.

— Выучишь, пожалуй, — согласился царь и тут же продолжил придираться. — Ладно, Левской, о том, какие расходы казна понесёт на содержание училищ, я тебя спрашивать не стану, тебе того не знать простительно. Но ты вот что мне скажи: чем твоя система обучения от университетской отличается? Какой вообще толк помимо университетов эти твои артефакторские училища создавать? Что в твоей записке про то сказано, я читал, но вот ты мне сейчас по-простому это объясни, чтобы не только мне, а любому понятно стало. И опять так, как если бы записку твою в глаза не видел.

— В армии, государь, есть офицеры, есть солдаты, а есть урядники со старшинами, — я решил, что в поставленных царём условиях проще всего будет объяснить по аналогии. — Без урядников и старшин господам офицерам было бы сложно содержать вверенные им войска в должном порядке, да и в бою такая армия слабее оказалась бы, — царь медленно кивнул, продолжай, мол. — Но ведь даже когда приказного или десятника за отличия или по способностям в урядники производят, его же всё равно ещё подучивают. А так чтобы из рядовых сразу в урядники, не бывает вообще, — продолжил я и подошёл к завершению: — А обычно-то урядником просто так и не станешь, через обучение только.

— Молодец, Левской, умеешь и по-простому растолковать, — похвалил царь. Я принял царскую хвалу с почтительным поклоном. — Но разве нет и на заводах таких, как ты говоришь, урядников? Разве работать с артефактами прямо на заводах не учат?

— Учат, государь, — согласился я. — Но как учат? Мало того, что такой артефактор кроме своей определённой работы другого ничего не знает, и способен только с тем артефактом работать, на который его выучили, так и с ним, не понимая основ и закономерностей самой артефакторики, он в полную силу работать не умеет. А на другое место такого работника чтобы перевести, его переучивать придётся.

— А твоего ученика, что, не придётся? — спросил царь.

— Так сильно — не придётся, государь, — заверил я. — Быстрее получится и усвоит новую работу он лучше.

— Я отчёт Палаты казённых имуществ читал, как ты на Тульском оружейном заводе артефакторов выучил, — эти слова царя я посчитал хорошей новостью, уж там-то о моей методе ничего плохого сказать не могли. — Да, что твоих учеников можно потом легко и просто на другую работу поставить, там отметили. Но то было твоё собственное обучение. В этих училищах, что ты завести предлагаешь, ты же сам учить не будешь?

— Не буду, государь, — признал я. — Но в Туле я людей учил по той же самой методе, что для училищ предлагаю.

— И что, кто угодно так учить сможет? — в голосе царя ощутимо сквозило недоверие.

— Любой артефактор с университетским образованием, — ответил я. — Желательно, конечно, ещё и с заводским опытом. Я, государь, вот что ещё хочу добавить, — не дождавшись ответа на свои слова, начал я.

— И что же? — царь вышел из некоторой задумчивости.

— Ремесленников тоже ведь в большинстве своём учат сами мастера, — напомнил я. — Однако же ремесленные училища казна открывает. Но промышленная мощь державы уже и сейчас не ремеслом определяется, а фабриками и заводами. И чем дальше, тем оно больше так будет.

— Тут ты прав, — спорить царь не стал, — да только и на заводе после ремесленного училища работать можно. Но раз ты, Левской, такой умный, ты мне вот что скажи, — по подчёркнуто спокойному и даже слегка равнодушному голосу я понял, что у государя Фёдора Васильевича припасён каверзный вопрос. — Почему нигде в Европе так артефакторов не учат?

— У них, государь, доля людей с университетским образованием повыше, чем у нас, — не таким уж вопрос оказался и каверзным. Для меня самого тут всё было ясно, и уж в том, чтобы объяснить это царю, я никаких сложностей тоже не видел. — Соответственно, и на заводах на каждого артефактора с университетским дипломом меньше работников приходится, нежели у нас. То есть артефактору легче и проще и задачу работникам ставить, и исполнение её проверять, и помочь, если у тех какие затруднения возникнут. В таких условиях обучение работников особо сильно и не нужно. Хотя, когда они решат, что им такая система обучения тоже надобна, они её быстро наладят.

— Думаешь, быстро? — озабоченно спросил царь.

— Быстро, — подтвердил я. — Диссертацию мою вот-вот напечатают, не знаю уж насчёт перевода на немецкий, английский или французский с испанским, но на латынь переведут точно.

— А в твоей диссертации, стало быть, всё необходимое уже есть? Вот так прочитает её учёный немец и заведёт у себя обучение артефакторов? — к недоверию в голосе царя отчётливо примешалось осуждение.

— Не всё, государь, — я позволил себе недобрую усмешку. — В ней лишь в самых общих чертах сказано о том, как правильно и быстро разделить работу на нескольких артефакторов с разными разрядами одарённости, и ещё меньше сказано, как такому разделению научить.

— И что, без твоих подсказок этого никак не сделать? — царь даже повеселел.

— Ну почему же, государь, можно и сделать, — с притворным сожалением вздохнул я. — Только каждый раз такое разделение придётся проводить опытным путём. А у меня — готовое решение, подходящее для всех видов работ. По крайней мере, я пока не сталкивался с тем, чтобы оно к чему-то не подходило.

— Хитрый ты, Левской, как я погляжу, — одобрительно заметил царь. — Не хочешь, значит, чтобы другие могли как ты?

— Я, государь, хотел привилегию на эту свою методу получить, — признался я. — Чтобы мне потом за её использование платили.

— А я-то всё думаю, в чём ты выгоду ищешь с передачей своей методы в казну! — усмехнулся царь. — Что же ты сразу о том не сказал?

— Казне я и бесплатно отдам, — пообещал я. — Я хотел, чтобы те же немцы мне платили. Или у нас если кто из частных лиц захочет такое обучение завести.

— Хотел? — уцепился царь. — А теперь что, не хочешь уже?

— Присяжный поверенный Веснянский, коего я нанял над этой задачей работать, говорит, что вряд ли оно получится, — не стал я скрывать. — Жаль, конечно, но что поделать…

— Я с князем Орловым поговорю, — веско сказал царь. — Уж он-то всяко лучше любого присяжного поверенного с тем разберётся.

Это да, председатель Высшей судебной палаты действительно разберётся лучше. Правда, если и он скажет, что никак, тут уже ничего не попишешь, но если скажет, что можно… Дух от этаких перспектив захватывало, так что я даже на пару секунд запоздал выразить государю свою признательность.

— Ладно, Левской, — царь улыбнулся какой-то своей собственной мысли и замолк. — Ладно, — через несколько мгновений продолжил он. — Подумаю, что с этим твоим артефакторским учением делать. А чтобы мне легче думалось, давай-ка рассказывай, какую на самом деле выгоду ты тут для себя ищешь, ежели и методу свою бесплатно казне отдашь, и учителей по сходной цене выучишь.

— Я с будущего года собственную выделку артефактов открываю, — что ж, вот самый главный вопрос и задан, теперь бы с главными ответами не прогадать. — Артефактов для заводских работ. И чтобы у меня их лучше покупали, мне нужно, чтобы больше было людей, которые смогут правильно с ними работать.

— Тебе, значит, лучше?! — государь Фёдор Васильевич повысил голос. Ненамного повысил, но я внутренне вздрогнул, хорошо хоть, только внутренне. — А казна за твоё «лучше» платить должна?!

— Не мне одному лучше, — я старался говорить спокойно, уж как оно у меня получалось, судить не взялся бы. — Мне, конечно, тоже, но и для заводской промышленности во всём Царстве Русском лучше. А стало быть, и для самого царства.

— Тебя, Левской, послушать, так ты прямо лучше всех знаешь, что для царства лучше, — проворчал царь. — Мне князь Романов говорил, как ты ему про гонку вооружений расписывал. Хочешь и в заводском деле такую гонку устроить?

— Хочу или не хочу, а всё равно придётся, — пожал я плечами. — Ту же гонку вооружений только на заводах да фабриках и можно вытянуть. Иначе-то никак.

— Понятно, что никак, — согласился царь. — Но почему ты уверен, что только с твоими артефактами и обученными по-твоему артефакторами вытянем?

— Не только с ними, государь, — спорить с царём мне не особо хотелось, но провалить свою затею не хотелось куда как сильнее. — Просто сейчас, когда европейская промышленность насыщена полезными в выделке товаров артефактами и артефакторами с университетским образованием, она нашу опережает. А это не годится. Да, не одними артефактами сильно заводское производство, но тут я поправить положение смогу.

— Так, Левской, пойдём-ка мы с тобой погреемся, — распоряжение своё царь преподнёс в виде этакого предложения, от которого, с учётом того, кем оно сделано, я не мог отказаться. Да и не хотел, откровенно говоря. Вся только что изложенная мною беседа проходила на неспешной прогулке в саду за Большим Кремлёвским дворцом, не иначе, царь решил подышать свежим воздухом. Воздух и правда был свеж, как это бывает только зимой, и не сказать, чтобы я так уж сильно замёрз, но погреться бы точно не мешало.

Мы прошли в Малый дворец, избавились от шуб с шапками, и после недолго перехода по лестнице и коридору устроились в просторном кабинете, игравшем также, судя по длинному приставному столу, роль залы для совещаний. Небольших таких, для узкого круга, персон на двадцать пять. Вот за этим столом мы и устроились, сюда же сразу подали и угощение — по чарке ореховой настойки с сыром и паштетом на закуску, а потом и чаю да маленьких пирожков с начинкой из яблочного варенья с корицею. Ну а что, греться так уж греться!

Куда в большей степени согреванию, однако, способствовал почти что допрос, устроенный мне царём. Уж очень государь наш Фёдор Васильевич заинтересовался моим мнением о том, как нам вывести промышленность Царства Русского в число наиболее развитых в мире, а лучше вообще на самое первое место, которое пока что занимает тут та же самая Англия, что и в бывшем моём мире, только не с таким большим отрывом от остальных. «Мастерской мира» чахоточный остров здесь ещё не стал, и, надеюсь, не станет. Впрочем, мои усилия, если и внесут в борьбу с английским промышленным превосходством свой вклад, особо великим он не будет — тут на пятки англичанам активно наступают немцы, голландцы и, как это ни странно, шведы. Справедливости ради стоит сказать, что немцы с голландцами в этом мире немного не те, что были в прошлой моей жизни — Германии как таковой нет, есть Священная Римская империя с Германией, Австрией, Венгрией и прочими далмациями и иллириями, а Нидерланды включают в себя ещё и Бельгию. Со шведами всё ещё интереснее — наша промышленность по объёмам выделки товаров их превосходит, но на европейском рынке шведских промышленных изделий больше, потому как то, что Царство Русское производит, оно же в основном и потребляет.

Отвечая на царские вопросы, я, понятное дело, вновь обратил внимание государя на свою систему обучения, но не на саму по себе, а во взаимной связи с задуманной мною выделкой промышленных артефактов, как и необходимостью введения государственных стандартов на оные. Царь больше слушал, особо не возражал, так что я разошёлся и сам иной раз удивлялся своему красноречию. Особенно мне удавалось рисовать самыми мрачными красками то положение, в коем пребывает отечественная промышленность из-за отсутствия тех самых стандартов. Кажется, я даже слегка в этом переусердствовал, поскольку государь начал потихоньку мрачнеть, так что пришлось мне упомянуть и о том, что в Европе с промышленными стандартами дело обстоит лишь ненамного лучше. Да, как ни странно, так оно и есть — там даже с мерами и весами никакого единства близко не наблюдается, например, английский дюйм прусскому дюйму вовсе не равен. Да ладно английские меры с прусскими сравнивать — прусские меры не всегда с теми же австрийскими и баварскими совпадают! [2]

— Вот на что ты, Левской замахнулся, — царь взмахом руки остановил поток моего красноречия. — Хочешь, чтобы по твоим артефактам казна те стандарты установила?

— Хочу, государь, — прямо ответил я. — Очень хочу. И чтобы потом по нашим стандартам и европейские равнялись. Тут главное же что? Первым оказаться. Вот пусть мы и окажемся.

— Ну да, мы, — усмехнулся царь. — Это ты мне так говоришь, а сам-то думаешь, пусть, мол, я первым буду.

— Так и думаю, государь, — согласился я. — Но и качество артефактов обеспечу у себя такое, что установить по нему стандарты не стыдно за державу будет.

— Смотри, Левской, не перестарайся, — весело сказал царь. — А то что толку в тех стандартах будет, если кроме тебя самого никто их не выдержит? Но всё, что ты тут мне наговорил про эти свои стандарты да про промышленность, ты давай-ка напиши обстоятельно и через Леонида мне передай. Срок на то давать тебе не буду, но ты особо не мешкай, — царь явно перешёл к подведению итогов беседы. — Записку твою по артефакторскому обучению я в Палату народного просвещения передам. Посмотрю, что они на неё ответят, потом вызову тебя ещё раз.

Уже у самых дверей кабинета, до которых царь меня проводил, государь Фёдор Васильевич остановился и тихо так, по-доброму проговорил:

— Ты, Левской, ни разу ещё меня не разочаровал. Вот так и продолжай.

Ну что я мог на такое сказать? Да ничего! Только и осталось самым почтительнейшим образом поклониться.

[1] См. роман «Царская служба»

[2] В реальной нашей истории в той же Пруссии часть производителей использовала прусские меры, часть — английские.

Глава 25. Минские известия и московские открытия

Человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Но как нечестиво возлагать на Бога то, что может быть сделано губным сыском, так и мои предположения опрокинул простой старший губной пристав Шаболдин. Я ведь какие планы после беседы с царём строил? Ну не после самой беседы, а после того, как вернулся домой, отобедал с Варенькой да поделился с любимой супругой своими впечатлениями. Так вот, я собирался предаться размышлениям о явном царском благоволении ко мне, как и о том, что именно царь рано или поздно от меня за такие милости потребует, заглянуть к отцу, предварительно связавшись с дядей, и обсудить всё в относительно узком кругу бояр Левских. Но и поразмышлять толком не удалось, и идти вместо родительского дома пришлось в Елоховскую губную управу, потому как Борис Григорьевич позвонил мне по телефону как раз пока мы с Варей обедали, и вывалил на меня известие о возвращении из Минска помощника губного пристава Куркова, каковой успел уже доложить привезённые им сведения. В общем, уже очень скоро с теми самыми сведениями знакомился и я. Знакомился — и мысленно ругался очень нехорошими словами. Так было же отчего!

Нет, подтверждение показаниями надёжных свидетелей знакомства молодой минской актрисы Ангелины Красавиной и гостившего у своих минских родственников московского доктора Ефима Шустова ни к какой ругани меня не подтолкнуло, тут всё было ожидаемо. Первый разряд одарённости у той самой Красавиной меня тоже не особо впечатлил — и слабенько, и попытки его применять в одиночку никаких преимуществ не дают, разве что сценическому мастерству госпожи Красавиной подспорье. Кстати, это известие тоже проходило по разряду почти что ожидаемых. Зато дальше пошли сплошные неожиданности, а с ними вместе и те самые ругательства.

Всеволод Вениаминович Фалалеев, владелец свечного завода, вдовец, взял на содержание семнадцатилетнюю Ангелину Бруздяк, будучи сам пятидесяти шести лет от роду, и через год скончался от застарелой болезни печени. Нет, никакого отравления там не просматривалось, это Курков проверял со всей тщательностью и никаких доказательств тому, даже косвенных, не нашёл. Выяснил он и то, что жил Фалалеев со своею юною содержанкою душа в душу, о чём в один голос говорили все, кто лично знал неравную пару. Ничего не напоминает? Вот-вот, и мне тоже!

Ещё оказалось, что в Москву Ангелина Красавина уехала отнюдь не с пустой мошной. Помимо унаследованной от родителей полусотни рублей, она увезла с собой ещё почти целиком сохранённые двести рублей, что суд взыскал в её пользу с наследников насильника Мошейкова, да неизвестно сколько ещё оставалось у неё от Фалалеева. То есть в столицу госпожа Красавина привезла с собою никак не менее трёхсот рублей, а скорее даже и намного больше. Почему в таком случае она отчаянно бедствовала, как о том рассказывал господин Габалье, для меня, как, впрочем, и для Шаболдина оставалось загадкой. Но за Ангелиной Павловной и доктором Шустовым пристав уже послал, и потому прояснение той загадки становилось делом самого скорого времени.

Подробное описание очной ставки, устроенной Шаболдиным старым знакомым, я, пожалуй, пропущу. Не было там ничего достойного такого описания — Ангелина Павловна не блистала актёрским талантом, доктор Шустов не молчал и не лгал, Борис Григорьевич не развенчивал ложь и увёртки каверзными вопросами. Не было никакой лжи и никаких увёрток, зато было много другого, куда более интересного.

Для начала и вдова Гурова, и доктор Шустов без каких-либо запирательств признали своё знакомство в Минске и продолжение того знакомства в Москве. Но если Ангелина Павловна на вопрос о причине того продолжения сперва пыталась отговориться просто отсутствием иных знакомых в столице и опытом приязненных отношений с Ефимом Даниловичем в Минске, то сам Шустов сразу же поведал, что госпожа Красавина, едва появившись в Москве, попросила устроить ей знакомство с хорошо обеспеченным немолодым мужчиною, желательно вдовцом, жить которому оставалось не более пяти-десяти лет, пообещав за помощь деньги. Дела доктора обстояли тогда не лучшим образом, и он запросил пятьсот рублей, на каковую плату Ангелина Павловна и согласилась, выдав Шустову двести рублей сразу и обещав ещё триста после знакомства с подходящим ей человеком. Вот те триста рублей Ефим Данилович и получил, сведя с Красавиной одного из своих пациентов, Захара Модестовича Гурова.

Когда вдова Гурова, пусть нехотя и со скрипом, но подтвердила показания Шустова, Шаболдин отправил её ждать в коридоре под присмотром стражника, и взялся за доктора.

Доктор повторил свои давешние показания относительно сахарного диабета, каковым Захар Модестович страдал последние десять лет и добавил, что медицина перед этим недугом бессильна и способна лишь облегчить его протекание, да и то не всегда. Странно, конечно, при здешних-то целебных артефактах, но Шустову виднее. Жить Гурову, как утверждал доктор Шустов, оставалось ещё лет пять-семь, поскольку советом доктора исключить из своего стола сладкое и жирное Захар Модестович не воспользовался, что обещало дальнейшее отягощение протекания болезни.

Ещё Шустов показал, что в Минске знал не только Ангелину Павловну, но и Всеволода Вениаминовича, неоднократно у них бывал и потому испытывал полную уверенность в том, что никакого вреда Захару Модестовичу Ангелина Павловна причинять не станет, напротив, облегчит и украсит остаток его жизни, как оно было и с Фалалеевым. А что Гуров будет молодую актрису содержать, так это как бы достойная оплата её доброго участия. О том, что дело тут обернётся законным браком, доктор и не предполагал, однако же таковому повороту от души обрадовался.

На вопрос пристава, не подозревает ли доктор кого в отравлении его пациента, Шустов сухо ответил, что даже представления не имеет, и вообще поиск и поимка отравителей не его занятие, после чего Шаболдин и отпустил доктора под обязательство не покидать Москву до окончания розыска.

— Ну, Ангелина Павловна! — в голосе пристава противоестественным образом слились восхищение и осуждение. — Ну, хитра! Ну, умна! Ведь все деньги, получается, доктору Шустову отдала за приискание себе удобного содержателя, а сама вся такая чистая и скромная осталась!

Да уж, хитра и умна, ничего не скажешь, оставалось только согласиться с Борисом Григорьевичем. Отложив пока на потом самобичевание по поводу не увиденной мною вовремя её хитрости, я подумал, что мужа она всё-таки не травила. И как раз именно потому не травила, что хитра и умна. Это своё соображение я тут же приставу и высказал, добавив уверенность в том, что пусть и признала вдова Гурова свою хитрость с привлечением старого знакомого к решению своих дел, но рассказала нам далеко не всё.

— Согласен, Алексей Филиппович, что в одном, что в другом согласен! — с живостью отозвался Шаболдин. — Но век мне не видать повышения в чине, ежели я от неё сейчас того не узнаю!

Вот в таком азарте пристав и велел вновь ввести в свой кабинет госпожу Гурову.

— Ну-с, Ангелина Павловна, и почему вы пытались утаить от розыска обстоятельства знакомства вашего с Захаром Модестовичем Гуровым? — как я подозревал, строгость пристава была более напускной, но смотрелась вполне себе убедительно.

Судя по злобному взгляду, коим вдова одарила меня, причинно-следственную цепочку в своей голове она смогла выстроить верно, благодаря чему и понимала, что именно своей оговорке у меня в гостях обязана очной ставке с доктором Шустовым. Странно — сама оговорилась, а виноват я… Но стоит отдать Ангелине Павловне должное, злобу свою она отложила в сторону и на вопрос пристава ответила вполне миролюбиво.

— Вы же понимаете, господин старший губной пристав, что сразу после смерти Захарушки такое признание было бы для меня… — она замялась в поисках нужного слова, — …обременительным. Сейчас же, когда, как я смею надеяться, моя невиновность установлена, я отпираться не стала и слова Ефима Даниловича по доброй воле подтвердила, что у вас и записано.

Нет, определённо умна. Понятно, что столь откровенно объясняет она причины умолчания исключительно напоказ — вот, мол, смотрите, какая я честная и правдивая — но в вину ей это не поставишь. И, кстати, речь почти образцово правильная, где, интересно, она научилась так изъясняться?

Шаболдин, как я понял, игру вдовы тоже раскусил, потому и не стал ни ругать её молчаливость в недавнем прошлом, ни хвалить нынешнюю запоздалую откровенность. Слегка кивнув и показав тем самым, что объяснение принято, он перешёл к следующему вопросу:

— А вам, Ангелина Павловна, не кажется, что просьба ваша к доктору Шустову и без того выставляет вас не в лучшем свете?

— Я Захарушку не травила и травить не собиралась, — обиженно сказала вдова. — Я и вправду хотела прожить с ним все годы, ему оставшиеся, окружить его добром и любовью, а что жила бы на его деньги, так добрые дела и должны быть взаимными. И видит Бог, если я и не была к Захарушке столь же добра, как он ко мне, то нет в том моей вины, хоть того же Ефима Даниловича и спросите. Уж про Севушку в Минске вы же знаете, так и с Захарушкой я собиралась жить.

— Ну хорошо, — согласился Шаболдин и тут же нанёс новый укол: — А с родными Захара Модестовича вы как жить собирались? Тоже в доброте и любви?

— С Фёдором я встретилась, едва стало ясно, что Захарушка уже скоро сделает мне предложение, — услышать от Ангелины Павловны я ожидал что угодно, но уж точно не такое. — Он, конечно, рад не был, но мы договорились.

— И о чём же? — заинтересовался пристав.

— О мире, — ответила вдова. — Фёдор обещал не настраивать отца против меня, я обещала не требовать себе большого наследства.

— Неравный договор, не находите? — ехидно спросил Шаболдин. — Исполнение Фёдором Захаровичем своего обещания вы могли видеть ежедневно и в случае нарушения ему попенять, исполнение же вашего обещания никак не могло быть проверено до оглашения завещания Захара Модестовича.

— Захарушка и сам поначалу говорил мне, что много я за ним не унаследую, — спокойно возразила Ангелина Павловна. — Те облигации он уже гораздо позже мне подарил. Сказал, что пусть лучше мне деньги достанутся, чем младшему сыну.

— То есть составить новое завещание он всё-таки собирался? — надавил Шаболдин.

— Я ничего о том не знаю, мне Захарушка не говорил, — вдова вернулась к прежним своим показаниям.

— Хорошо, не знаете, — принял её слова пристав. — А как Фёдор Захарович исполнял ваш с ним договор?

— Честно исполнял, — над ответом вдова ни секунды не раздумывала. — Но только он сам. От его супруги я натерпелась…

— А когда вы с Фёдором Захаровичем о мире уславливались, о болезни Захара Модестовича разговор был? — спросил Шаболдин.

— Он и так знал, — Ангелина Павловна нахмурилась. — И понимал, что я в доме его отца ненадолго. Должно быть, потому и почёл за лучшее со мной миром договориться.

Ох уж эта её привычка ставить себя в центр мироздания! Шаболдин тоже еле заметно улыбнулся, видимо, тоже оценил самомнение вдовы.

— С Василием Гуровым у вас, Ангелина Павловна, какие отношения сложились? — продолжил пристав.

— Да какие там отношения! — вдова пренебрежительно фыркнула. — Поначалу Василий мне интересен был, я же его никогда раньше не видела. Но быстро наскучил.

— А что так? спросил Шаболдин.

— Василий глуп, хотя порой бывал и забавен, — вдова Гурова состроила недовольную гримаску. — Всё выспрашивал меня про Захарушкино завещание, так, кажется, и не поверил, что я не знаю ничего. Потом против Фёдора меня всячески настроить пытался, почему-то втемяшил себе в голову, будто Фёдор мне житья не давал, да с отцом меня хотел поссорить… Даже пошутил, что если бы я лжесвидетельствовала против Фёдора, дескать, Фёдор отца и отравил, он бы меня понял и не осудил.

— Вот даже как?! — у Шаболдина загорелись глаза. — А сами-то вы, Ангелина Павловна, как считаете, кто Захара Модестовича отравил?

— Ольга, — без раздумий ответила вдова.

— И какой Ольге Кирилловне был бы в том прок? — поинтересовался пристав.

— По своей злобности и вздорности она и безо всякого прока могла, — поморщилась Ангелина Павловна.

На том Шаболдин и закончил, вновь отправив вдову в коридор ожидать, пока писарь перепишет набело допросный лист. Прежде чем поставить под листом свою подпись, Ангелина Павловна внимательно его прочитала и уже затем подписала без колебаний. Интересно, опять играет или и правда уверена, что ей бояться нечего?

Обсуждая за чаем итоги дня, мы с приставом согласились в том, что новые обстоятельства так или иначе ещё раз показывают на Ольгу Гурову. В самом деле, если с Фёдором Гуровым Ангелина Павловна заключила мир, а Василий Гуров на происходившее в доме влиять никак не мог, получалось, что кроме Ольги Кирилловны больше и некому. Сошлись мы с Борисом Григорьевичем и в оценке положения дел после новых сведений, причём оценка та оказалась крайне низкой. Опять ни единой прямой улики, опять никакой ясности с вопросом, было ли отравление Захара Модестовича самостоятельным действием Ольги Кирилловны или же их с Фёдором Захаровичем совместным предприятием. Не удивляться, если вдруг выяснится, что и в этот раз Ангелина Павловна исхитрилась что-то от нас утаить, мы с приставом тоже договорились — от этой незаурядной женщины такого ожидать было бы можно.

Обсудили и утвердили мы с Шаболдиным и планы на завтра. Пристав собирался устроить Ангелине Павловне очные ставки с братьями Гуровыми, с каждым по отдельности, а если потребуется, то и между братьями тоже. Заниматься этим Борис Григорьевич решил после обеда, так что первая половина дня у меня оставалась свободной. Чем её занять, у меня кое-какие соображения появились, пока же в моей голове прочно обосновалась мысль о том, что сегодня я пропустил мимо своего внимания нечто важное.

Дома я так и этак прокручивал в голове сегодняшние допросы и, кажется, нашёл пропажу. Раз уж мы с приставом пришли к выводу, что Захара Модестовича отравил его старший сын или сноха, а то и оба вместе, то вопрос о причине, побудившей их к столь гнусному преступлению, имел первостепенное значение для раскрытия оного. Вот мне и показалось, что причину эту я наконец обнаружил, и крылась та причина в мирном договоре Ангелины Павловны и Фёдора Захаровича, точнее, в его нарушении молодою супругою. Каком, спрашивается, нарушении? Да самом прямом — в тех сорока тысячах рублей, что она получила в виде облигаций. Ведь разница тут между даром и наследством имеется только с точки зрения закона, для прочих же наследников это деньги, которые от Захара Модестовича получила Ангелина Павловна и не получили они. Да, у нас с Шаболдиным не имелось никаких оснований не верить вдове в том, что облигации ей супруг подарил исключительно по своей воле, но для Фёдора-то Гурова оно выглядело именно нарушением Ангелиной Павловной их договора и никак иначе!

Конечно, в таких условиях логично смотрелось бы отравление как раз молодой жены, но только на первый взгляд. Потому что в таком случае всё слишком явно указывало бы на старшего сына, а так и сам он мог постараться подкинуть губным подозрение против вдовы, и я, честно говоря, никак не мог понять, почему Фёдор Захарович этого не сделал. Ольга Кирилловна, правда, не раз уже обвиняла Ангелину Павловну, но как-то не сильно убедительно её обвинения выглядели. Хотя, кто его, Фёдора Захаровича, знает? Не сделал сейчас, сделает позже… Во всяком случае, если он на завтрашних очных ставках попробует очернить вдову, я не удивлюсь.

Однако же приятная мысль о том, что я держу в руках ключ к разгадке запутанного дела, радовала меня недолго. Потому что тем самым ключом мои умопостроения стали бы в одном-единственном случае: если бы удалось доказать, что Фёдор Захарович о тех облигациях знал, и знал до смерти отца. Но доказательств таких у нас с Шаболдиным и близко не было…

Глава 26. Новые знания и новые сомнения

— Что-то ты, Алексей, совсем перестал ко мне захаживать, — пусть и звучали слова отставного есаула Турчанинова с укором, говорил он их мне, широко и радушно улыбаясь. — Видать, ружья свои с револьверами больше белого оружия [1] полюбил?

— Ну, не сами ружья с револьверами, а скорее их выделку, — столь широко улыбнувшись, ответил я. — И не полюбил вовсе, но деваться мне от того некуда.

— Раз заглянул всё-таки, стало быть, иной раз можно и деваться? — подмигнул есаул.

— Можно, Яков Матвеевич, можно, — согласился я. — Соскучился вот по твоей науке.

На самом деле причина моего появления у Турчанинова была иной, и соскучился я не столько по упражнениям с шашкой, сколько по своему предвидению, что в последние месяцы посещало меня уж больно редко. Так и этак прикидывая возможные причины столь неприятного явления, я вдруг обратил внимание на связь этой своей особенности с поединками. Ну в самом же деле, первый раз оно у меня проявилось в кулачном бою с Мишкой Селивановым, [2] а потом цвело и благоухало именно тогда, когда я вовсю упражнялся в фехтовании, а то и не упражнялся даже, а применял белое оружие в настоящих схватках. [3] А вот как прекратил к Якову Матвеевичу ходить, так и стало моё предвидение тихонечко затухать. Оно, конечно, и совпадением могло быть, но ведь есть же способ проверить, вот этим самым способом я и решил воспользоваться. Слишком уж запутанным делом заняты мы с Борисом Григорьевичем, и оживление оного предвидения мне бы сейчас очень и очень пригодилось. Да и так, для общего, как говорится, развития осмысленно помахать шашкой было бы неплохо.

Долгое отсутствие регулярных упражнений сказалось на мне самым плачевным образом — мало того, что я быстро вымотался, так и за это неприлично короткое время Яков Матвеевич успел угостить меня пятью колющими и семью рубящими ударами, а мне удалось достать его один-единственный раз.

— Я тебя, Алексей, прямо не узнаю, — укоризненно сказал есаул. — Совсем ты мою науку позабыл… Понимаю, жизнь у тебя сейчас такая, что шашкой махать тебе незачем, но ежели навык хочешь сохранить, надобно тебе почаще ко мне захаживать.

— Да тут, Яков Матвеевич, не о сохранении навыка речь-то, а о его восстановлении заново, — честно признал я.

— А и без разницы, — в отличие от меня, Турчанинов даже не запыхался. — Восстановить навык тоже за два-три раза не выйдет.

Разумеется, наставник мой был прав, прав целиком и полностью, и укорял он меня справедливо, а потому злость, потихоньку во мне поднимавшаяся, направлена была не на него, а на себя самого. Ну стыд же и позор — Варенька вон свои упражнения не забросила, так и продолжает, а я совсем расслабился и распустился. На таком настрое я потребовал продолжения банкета, в каковом продолжении выглядел уже получше — получив от Якова Матвеевича те же двенадцать рубяще-колющих приветов, сумел ответить ему аж целыми пятью. Правда, и умотался посильнее, так что восемь из тех двенадцати ударов пропустил уже ближе к концу, да и отдых после всего этого занял времени побольше, чем после первого захода.

Отдыхали мы не просто так, Турчанинов пересказывал мне впечатления казаков от моих револьверов и карабинов под револьверный патрон, новые кавалерийские карабины, хоть и приняты Военной палатой на вооружение, до терских казаков ещё не добрались. Ну да ничего, раз уж я решил возобновить занятия с шашкой, успею ещё и о них услышать, Яков Матвеевич расскажет, получается у него интересно.

— Молодец, Алексей! — похвалил меня Турчанинов после третьего захода. Было за что — и продержался я в этот раз дольше, и едва не ушёл от поражения, одиннадцать раз достав его шашкой. Пару раз даже предвидение помогало избегать встреч своего тела с шашкой есаула, так что идею вернуться к фехтовальным упражнениям я признал правильной. — Нога-то, смотрю, тебя не так уже и беспокоит?

Кстати, да. Нога и в самом деле потихоньку перестаёт быть для меня источником затруднений. Всё чаще и чаще я могу позволить себе не опираться на трость, дома уже почти её не использую, а на улице чаще просто ношу в руке, чем помогаю себе ходить. Даже на второй этаж подняться по лестнице часто могу без подпорки. Да и сейчас, пусть и ноет раненая нога, так это от общей моей усталости. И ноет, кстати, не так и сильно, вполне себе терпимо. Вот всё это, только сжато и кратко, я наставнику и изложил.

— Я так полагаю, оно, может, и к лучшему, что ты у меня давно не был, — сказал есаул, обдумав мои слова. — Отдохнул, нога твоя подзажила. Будем теперь постепенно навёрстывать, если, конечно, опять не пропадёшь.

— Не пропаду, Яков Матвеевич, — пообещал я.

— Тогда давай-ка ты пока отдохни, да приходи на будущей седмице, — есаул поощряюще улыбнулся. — Раз уж начал ты навыки восстанавливать, переутруждаться по первости не след.

Против такого подхода у меня никаких возражений не нашлось, мы с Турчаниновым попили квасу, на том я есаула и покинул. Дома я успел хорошенько отмокнуть под душем, отобедать, ещё малость отдохнуть, да и двинулся в почти что родную Елоховскую губную управу. За Ангелиной Павловной и братьями Гуровыми Борис Григорьевич уже послал и уже вскоре ждал их доставки.

Первыми пристав посадил друг против друга Ангелину Павловну с Фёдором Захаровичем. Вдова повторила свои показания относительно мирного договора со старшим сыном покойного супруга, Фёдор Захарович её слова подтвердил, и вдова, и сын покойного согласились в том, что обе стороны свои обязательства исполняли честно, а когда Гуров сообщил, что узнал от супруги о подаренных облигациях, но не считает это нарушением их с Ангелиной Павловной договора, картина стала прямо-таки умилительной. Борис Григорьевич, впрочем, умилению не поддался и поинтересовался у обоих, кто, по их мнению, мог отравить Захара Модестовича. Вот тут-то пришла мне пора как следует удивиться — если Ангелина Павловна ожидаемо обвинила Ольгу Кирилловну, то Фёдор Захарович, ненадолго призадумавшись, сказал, что даже не представляет, кто бы это мог быть.

— Но как же так, Фёдор Захарович? — с лёгкой ехидцей в голосе вклинился Шаболдин. Не так давно вы показывали, что полагаете отравительницей именно Ангелину Павловну!

— Да, я одно время так и полагал, — покаянно вздохнул Гуров. — Однако же по здравому размышлению пришёл к мнению, что Ангелина Павловна моего отца не травила. Прошу меня простить великодушно за мои необоснованные подозрения, — он с поклоном повернулся к вдове, та милостиво склонила голову, показав тем самым, что извинения приняты.

И вот что, спрашивается, это было? Как вообще этот обмен любезностями прикажете понимать?! Скосив глаза в сторону пристава, я увидел, что и Борис Григорьевич пребывает в некотором, скажем так, недоумении. Но он на государевой службе, показывать такое своё состояние ему не по чину, поэтому вышел из столь неловкого положения старший губной пристав легко и просто: велел обоим выйти из кабинета и ждать в коридоре, пока их позовут прочитать и подписать переписанные начисто допросные листы.

— Что скажете, Алексей Филиппович? — перед следующей очной ставкой Шаболдину, как я понял, захотелось обсудить впечатления от прошедшей.

— Скажу, Борис Григорьевич, что меня сейчас занимает вопрос не о том даже, кто отравил Захара Модестовича, а о том, почему вообще это было сделано, — о своих соображениях относительно истории с подаренными облигациями и её значения для дела я пока решил не говорить, отложив это на потом.

— Хм, — призадумался Шаболдин. Пока он предавался размышлениям, писарь закончил свою работу, и пристав переключился на текущие дела — снова вызвал Ангелину Павловну и Фёдора Захаровича, дождался, пока они прочитают и подпишут допросный лист, Фёдора Гурова снова отправил ждать и велел позвать Василия Гурова.

Очную ставку между вдовой и младшим сыном отставного палатного советника Шаболдин начал с подчёркнуто любезно выраженной просьбы к Ангелине Павловне повторить её показания о разговорах с Василием Захаровичем. Та добросовестно повторила.

— И как, Василий Захарович, прикажете понимать эти ваши, с позволения сказать, шутки? — строго вопросил пристав, когда вдова закончила.

— Но это же и правда только шутка была! — испугался младший Гуров. — Признаю, шутка глупая, но только шутка же! Вот же Ангелина Павловна и сама так говорит!

— Шутка ваша, Василий Захарович, не только глупою, она ещё и опасною была, — назидательно поднял палец Шаболдин. — Для вас же и опасною, — пригрозил он. — В следующий раз хорошенько подумать советую, прежде чем так шутить. Но хватит о том, — взмахом руки он пресёк сбивчивые оправдания, в каковые пустился было Василий Гуров. — Вы мне, Василий Захарович, лучше вот что скажите: кто, как вы полагаете, отца вашего мог отравить?

— Я… я… не знаю… — кое-как промямлил Гуров-младший.

— А я и не спрашиваю, знаете вы или нет, — надавил на него пристав. — Я спрашиваю, кого вы подозреваете?

— Н-ну… — замялся Василий, и, бросив взгляд на Ангелину Павловну, всё-таки выдал: — Ольгу если только…

Ого! И этот туда же! Мы с Шаболдиным быстро переглянулись, пристав едва заметно улыбнулся и велел вдове подождать в коридоре.

— А теперь, Василий Захарович, не в присутствии Ангелины Павловны скажите-ка мне ещё раз: кого вы подозреваете в убийстве вашего отца? — насел Шаболдин на младшего Гурова.

— Да Ольгу, черти бы её взяли! — в сердцах выпалил поручик. — Она сама хуже гадюки! Я думаю, она и Фёдора против меня накрутила!

— Вот даже как? — заинтересовался пристав. — И почему же, Василий Захарович, вы так думаете?

— Мне Ангелина говорила, — признался он. — Сама она тоже та ещё… — подходящего слова Гуров-младший не подобрал, но паузу сделал очень уж выразительную, — я-то думал, уж не она ли отца и отравила, но вроде нет. Денег у него Ангелина, конечно, утянула немало, но потому ей и незачем его травить было. Я так думаю, — осторожно оговорился он.

— А интересно выходит, Алексей Филиппович, — хищно усмехнулся пристав, едва отправил младшего Гурова в коридор. — Вот как хотите, а я так полагаю, милейшая Ангелина Павловна младшего брата против Ольги Кирилловны и настроила!

— Кто бы спорил, Борис Григорьевич, — согласился я. — Вот знать бы ещё, зачем оно ей?

— Так сей же час и узнаем! — обрадованно отозвался Шаболдин.

Сказано — сделано. Когда Василий Гуров подписал допросные листы, пристав вернул в кабинет Ангелину Павловну и взялся за неё. Вдова не упиралась, сразу признавшись в том, что и сама пребывает в полной уверенности относительно виновности Ольги Гуровой в отравлении Захара Модестовича, что всегда так думала, потому и Василию Гурову о том сказала. На вопрос Шаболдина, для чего ей такое понадобилось, не задумываясь, ответила, что ничего такого, исключительно ради торжества справедливости говорила. Уж не знаю, как она говорила это младшему Гурову, а приставу отвечала с такими честными глазами, что даже мне чуть не стало совестно. Впрочем, ни Борису Григорьевичу, ни мне не оставалось ничего иного, кроме как показать наше удовлетворение ответом. Ну да, актриса, она актриса и есть, но ничего, кроме этого, у нас с приставом на Ангелину Павловну больше не было, а обвинять её в актёрском мастерстве как таковом — ну, знаете, есть среди бессмысленных занятий и более приятные. В итоге вдова наконец отбыла восвояси, а Шаболдин взялся за братьев Гуровых.

Очная ставка между ними мне не понравилась. Не то, чтобы нам она ничего не дала, но видеть, как родные братья, нимало не стесняясь чужих людей, обвиняют друг друга в бесчестности и жадности, было, прямо скажу, неприятно, причём не только мне, но и Шаболдину — у пристава на лице читалось отвращение, которое он особо и не скрывал. Однако, как я уже сказал, нашлось и нечто такое, на что стоило обратить внимание. Уж очень слабо, я бы даже сказал, вяло, отстаивал Фёдор Захарович доброе имя супруги, когда Василий Захарович повторил свои подозрения в её адрес. Складывалось впечатление, что старший из братьев и сам уже готов заподозрить собственную жену.

Избавившись от надоевших нам братьев Гуровых, мы с приставом немедленно принялись обсуждать как раз поведение старшего из них. В том, что Фёдор Захарович тоже подставляет под наши подозрения Ольгу Кирилловну, мы сошлись почти что сразу, настолько это смотрелось очевидным. Не возникло у нас разногласий и по вопросу, для чего оно старшему Гурову нужно — чтобы уйти из-под положения закона о невозможности наследования убийцей за своею жертвою, никакой иной причины тут, как мы оба были уверены, не могло и быть. Тут я и поделился с Шаболдиным своим соображением относительно того, что только доказав знание Фёдором Гуровым истинного положения дел с подаренными отцом Ангелине Павловне облигациями, мы сможем доказать и его соучастие в отравлении отца, а то и не соучастие даже, а главенствующее положение в преступном сговоре с супругой. Шаболдин очень внимательно меня выслушал и призадумался.

— Тут, Алексей Филиппович, вот что получается, — задумчиво начал пристав. — Вы, я так полагаю, правы. Но мы и против Ольги-то Гуровой никак ни одной прямой улики не найдём, а если искать ещё и доказательства того, о чём вы говорите… Мне вот представляется, что быстрее будет найти нечто такое, с чем Ольгу Кирилловну можно будет посадить в камеру и допрашивать хоть каждый день. Попомните, Алексей Филиппович, моё слово, она нам тогда и супруга своего сдаст с потрохами.

— То есть вы, Борис Григорьевич, считаете, что сосредоточить усилия надобно именно на Ольге Гуровой? — прямо спросил я.

— Я, Алексей Филиппович, в том совершенно уверен, — твёрдо ответил пристав.

Настала моя очередь задуматься. По уму выходило, что Шаболдин прав, и проще будет дожать Ольгу Кирилловну, чтобы она рассказала нам обо всём, в том числе и о роли её супруга в деле, нежели выискивать, каким образом мог узнать про дарёные облигации Фёдор Захарович, но я с некоторым удивлением обнаружил где-то в глубинах своего сознания подозрение, что ничего подобного не случится. Уж не знаю, то ли я домахался-таки утром шашкой до восстановления предвидения, то ли что ещё, но уже через несколько мгновений подозрение почти превратилось в уверенность — ничего такого мы от Ольги Гуровой не узнаем. Но как мы с Шаболдиным оба не могли пришить к делу нашу убеждённость в дутости того алиби, что создала Фёдору Гурову девица Букрина, так и я не мог вывалить на Бориса Григорьевича свои предчувствия. Попытался я задуматься и над тем, как так вышло, что я одновременно и признавал правоту пристава, и уверился в том, что он ошибается, но усилием воли заставил себя остановиться, решив что морочить голову самому себе я буду дома, а не в губной управе. В итоге мы с приставом наскоро выпили по стакану чаю, да и разошлись по домам.

Дома, говорят, и стены помогают, вот и у меня в голове более-менее прояснилось. Мне вроде бы удалось устранить противоречие в своих мыслях. Да, из всего того, что есть у нас сегодня, выходит, что Шаболдин прав, и от Ольги Гуровой узнать можно почти всё, что касается отравления Захара Модестовича. А значит, что? Значит, в самое ближайшее время произойдёт нечто такое, что сделает наши сегодняшние знания бесполезными. Что же, победа над попытками сознания раздвоиться, это, безусловно, хорошо. Но если кто думает, что открытие причины такого раздвоения меня обрадовало…

[1] Белое оружие — холодное оружие (устар.)

[2] См. роман «Жизнь номер два»

[3] См. романы «Пропавшая кузина», «Царская служба» и «Семейные тайны»

Глава 27. Догадки, отчёты и планы

Я ещё помню, что в прошлой своей жизни был «совой» — вечером чувствовал себя намного лучше, чем утром и днём, поэтому всячески продлевал себе вечер, ложась никак не раньше двух-трёх часов ночи, благо работа позволяла не вставать рано. Здесь, если ты не просто прожигаешь жизнь, а занят хоть каким-то делом, ночной образ жизни не прокатит — люди рано встают и рано ложатся. Привычка к такому режиму дня досталась и мне от Алёши Левского, поэтому действие пословицы «утро вечера мудренее» распространялось на меня в полном объёме. Так что, встав рано утром, умывшись, побрившись и позавтракав, вчерашние свои вечерние умственные упражнения я вспоминал с некоторой снисходительностью. Ну ладно, предвижу я, что ничего нам Ольга Гурова про мужа своего не скажет, и что? Это как-то мешает мне размышлять над делом? Да никак! Осложнения, конечно, будут, но когда меня такое останавливало? И потому я снова включил голову и принялся гонять мысли по улицам и переулкам своего могучего мозга. Уже довольно скоро это привело меня к интересным открытиям.

Во-первых, я, кажется, понял, каким образом Фёдор Гуров мог узнать о подаренных облигациях. Их дарение оформлялось где? В конторе присяжного поверенного Манькова. А где у нас та самая контора находится? В Доброслободском переулке. Причём не просто в Доброслободском переулке, а в том его конце, которым он упирается в переулок Денисовский, тот самый, где, тоже неподалёку от пересечения обоих названных переулков, стоит дом Алёны Букриной. В таких условиях следовало признать высокую вероятность того, что посещая любовницу, Фёдор Захарович мог случайно заметить отца с молодой женой входящими в контору Манькова или выходящими из оной. Нет, на самого Манькова я не думал. За обман поручительского доверия из присяжных поверенных вылетают со свистом и волчьим билетом, так что если кто готов потерять денежное место вкупе со своей деловой репутацией, то только за большие деньги. За очень большие, намного больше тех, о коих можно говорить применительно к наследству Захара Модестовича Гурова. Но вот кто-то из служащих господина Манькова мог бы и на куда меньший незаконный доход польститься… А раз так, надо посмотреть, не разбогател ли кто из них не так давно, а скорее даже не оставил ли какой из писарей службу у Манькова и не повысился ли уровень жизни бывшего мелкого служащего сразу после увольнения.

Тут меня немножко помучила совесть — сам я провести такую проверку не могу, надо Шаболдину подсказать, работа как раз по его части. Получается, что подкину я Борису Григорьевичу дело, в коем от меня самого никакой помощи приставу не будет. Впрочем, совесть моя оказалась барышней умной, и мы с ней быстренько договорились, сойдясь на том, что я же не по злобе, а исключительно в интересах розыска.

Во-вторых, решил я, что идею с проверкой этого моего предположения надо подбросить Шаболдину сейчас, не дожидаясь, пока мы накопаем что-то такое, что позволит нам заняться Ольгой Кирилловной вплотную. Шаболдин же не сам по себе, он старший губной пристав, так что кого посадить на отслеживание изменения жизненных обстоятельств служащих конторы присяжного поверенного Манькова, у него найдётся. Того же помощника губного пристава Куркова, например, в Минске он показал себя более чем неплохо. Так мы сможем найти, чем прижать Фёдора Гурова и никакой потери времени у нас при том не случится.

Ну и, в-третьих, появилась у меня интересная мыслишка. Раз уж мы с Борисом Григорьевичем в очередной раз убедились в том, что Фёдор Захарович этак ненавязчиво подставляет нам свою дражайшую супругу, то почему только мы и должны о том думать? А что если в этом же направлении призадумается и сама Ольга Кирилловна? Тут же я подумал, что был бы рад, ежели б моё предвидение ошиблось, потому как узнав о любовнице мужа, Ольга Гурова могла бы много нам о нём рассказать и без того, чтобы пристав прищучил её саму. А что, попытка, как говорится, не пытка. Сработает предвидение и Ольга Гурова ничего нам не скажет — значит, то самое предвидение восстановилось и можно будет доверять ему, продолжая розыск. Не сработает — тоже неплохо, потому как послушать откровения Ольги Кирилловны лично мне было бы о-о-очень интересно. Что ж, у меня теперь аж целых два подарка для Шаболдина, пусть ценит мою щедрость… Я уже собирался было отправиться с этими подарками в Елоховскую губную управу, однако поход пришлось на некоторое время отложить.

Причиной внезапной перемены моих планов стал визит факультетского ассистента Василькова, которого я подрядил на исследования в области отсутствующей пока что в нашем мире дактилоскопии. Андрей Семёнович принёс мне отчёт о расходовании выданных мною ему пятисот рублей, из которого следовало, что потратить он успел на восемнадцать рублей больше. При беглом знакомстве с отчётом мне бросилось в глаза, что потратился факультетский ассистент преимущественно на всяческие химические реактивы и лабораторную посуду. Отдельно Васильков указал оплату людям, согласившимся предоставить отпечатки своих пальцев. Дотошный ассистент не поленился отметить напротив каждого род его занятий, из чего я заключил, что снятие отпечатков он оплачивал людям преимущественно бедным. Что ж, возражений против такого подхода у меня не нашлось и восемнадцать рублей я тут же Василькову и возместил, а для получения ассигнований новых затребовал с него отчёт о достигнутых успехах. Полистав вручённую мне тетрадь, я понял, что внимательное и подробное её чтение разумнее будет пока что отложить, и потому попросил Андрея Семёновича пересказать мне содержание тетради на словах, уделяя внимание главному и опуская мелкие тонкости.

Рассказ свой Васильков начал со столь интересных вещей, что я велел подать в кабинет чаю и сладостей. Оказывается, с идеей приписать несчастному Францу Ламмеру догадку об уникальности пальцевых узоров я слегка перестраховался, и на самом деле такая гипотеза уже была высказана почти сорок лет назад, и тоже немцем, неким Иоганном Кристофом Майером, а за двести лет до него итальянский анатом Марчелло Мальпиги создал более-менее стройную систему описания самих узоров. Ну что поделать, я же этого просто не знал…

Благодаря наличию системы Мальпиги работа у Василькова пошла быстрее, и он за прошедшее время успел снять и изучить отпечатки пальцев четырёхсот пятидесяти человек, в основном пациентов Головинской больницы и лечебницы при медицинском факультете Московского университета, а также студентов, профессоров и служителей всё того же факультета. Отдельно Васильков выделил тридцать две группы близких родственников, от двух до семи человек в каждой, как и пять пар и одну тройку близнецов. С искренним воодушевлением исследователь поведал, что все изученные им отпечатки оказались уникальными. Об одном случае Васильков рассказывал с неподдельным восторгом, впрочем, выслушав эту историю, я и сам с такою оценкою согласился.

Занесённый какими-то своими делами в Москву киргиз-кайсак [1] Канатбай, сорока трёх лет, попал в Головинскую больницу с жестокой простудой, к тому же ещё и сильно запущенной. Своих опасений за его жизнь врачи от пациента не скрывали, и он пожелал оформить завещание. Пригласили муллу, которому пришлось исполнять роль заверителя, вот ему тот Канатбай и предъявил в подтверждение своих прав на завещаемое имущество писаный по-арабски документ, где вместо подписи владельца стоял отпечаток его правого большого пальца, поскольку никакой грамоты, в том числе и арабской, Канатбай не разумел. Текст мулла перевёл, из какового перевода следовало, что палец свой Канатбай приложил к документу, будучи семнадцати лет от роду. Составленное в больнице завещание Канатбай «подписал» оттиском того же самого пальца, в результате чего Васильков убедился, что хотя бы у данного отдельно взятого человека пальцевый узор за двадцать шесть лет не изменился. У нас в Царстве Русском эту особенность исследовать сложнее из-за всеобщей грамотности русского населения и даже почти всех инородцев, однако Васильков не терял уверенности в том, что и тут новые сведения он раздобыть как-нибудь сумеет. Кстати, у истории оказался счастливый конец и без её значения для науки — Канатбая того всё-таки излечили.

Однако на том хорошие новости у Андрея Семёновича и заканчивались. Несмотря на многочисленные опыты с различными реактивами, найти сколько-нибудь действенный метод снятия отпечатков пальцев с предметов и переноса их на бумагу ему так пока и не удалось, а потому большая часть исследованных отпечатков была получена непосредственно от их носителей с помощью типографской краски, да десятка три срисовали с разных предметов изографы. Что ж, эти сложности для меня были ожидаемыми, и вместо огорчения я высказал не просто надежду, а настоящую уверенность в том, что рано или поздно приемлемый метод будет найден, хотя, конечно же, добавил пожелание, чтобы это произошло всё-таки пораньше.

Ещё раз заглянув в отчёт об использовании отпущенных средств, я слегка попенял Андрею Семёновичу на его не вполне уместную скромность и выписал исследователю чек на семьсот рублей, двести из которых объявил платой за его труды, точнее, авансом той платы.

— Кстати, Андрей Семёнович, — с чаем и отчётом мы уже закончили, но хотелось решить ещё один оставшийся вопрос, — а вы не думали, как назовёте метод, над которым столь плодотворно работаете?

— Откровенно говоря, пока не думал, Алексей Филиппович, — пожал Васильков плечами.

— Если я предложу назвать его дактилоскопией, возражать не станете? — с улыбкой спросил я.

— Хм, — факультетский ассистент призадумался. — Дактилоскопия… Да, пожалуй, так будет уместно.

С Васильковым мы на том закончили, я подписал и вручил ему книжку моих «Военных рассказов», а через полчаса уже излагал свои соображения Шаболдину.

Подарки мои Борис Григорьевич оценил. От идеи проверки изменения благосостояния тружеников пера и чернильницы из конторы господина Манькова в восторг пристав ожидаемо не пришёл, однако посчитал её вполне здравой, Куркова к себе вызвал и задачу ему поставил. А вот предложение сообщить Ольге Гуровой о наличии у неё удачливой соперницы в борьбе за внимание, ласку и содержимое кошелька супруга Шаболдину столь же ожидаемо пришлось по душе, да настолько, что он прямо сегодня и пожелал осчастливить Ольгу Кирилловну этим новым для неё знанием.

— Где та девица Букрина живёт, я Ольге Кирилловне, ясное дело, не скажу, да и имени той девицы называть не стану, — усмехнулся пристав, — но велю за Гуровой присмотреть. Мало ли, может, и так уже знает, или Фёдор Захарович сдуру ей скажет… Не хватало нам ещё смертей в этом деле.

Такую предусмотрительность я мог только приветствовать. Договорились, что от Гуровых пристав зайдёт ко мне поделиться впечатлениями, и я вернулся домой.

— Ох, Алексей Филиппович, жаль, что со мною вас не было, — с довольным видом начал Шаболдин, когда нам подали вина.

— Пропустил увлекательное зрелище? — я понимающе ухмыльнулся.

— Ещё какое, Алексей Филиппович, ещё какое! — пристав коротко хохотнул. — Ольга Кирилловна, отдам ей должное, не ругалась, не кричала и никаким иным образом не буйствовала, но лицо у неё было… Не завидую я Фёдору Захаровичу, честное слово, не завидую! Хорошо хоть, присоветовал им обоим защитными артефактами против ядов обзавестись!

— И что же, Борис Григорьевич, вы вот так просто пришли к ней и сказали? — мне захотелось подробностей.

— Ну что вы, Алексей Филиппович, нет, конечно же! — мой вопрос пристава откровенно развеселил. — Уточнял у неё обстоятельства возвращения мужа домой в день, когда была убита Шишова, и как бы ненароком проговорился.

Ай да пристав, ай да хитрец! Хорошо всё-таки, что жизнь свела меня с таким замечательным человеком!

— Однако же, — Шаболдин слегка погрустнел, — ничего такого, что выставляло бы её супруга в неприглядном для нас свете, Ольга Кирилловна мне не сказала. Но, думаю, сначала она Фёдору Захаровичу концерт устроит, а там уже и на допросах более разговорчивой будет…

Не будет, — напомнило предвидение. Надо же, один раз пока только к Турчанинову сходил, и результат, что называется, налицо! Что ж, будем пользоваться. А что готовит меня предвидение к чему-то не сильно хорошему — первый раз, что ли? Выберемся как-нибудь… Но Шаболдину я пока ничего говорить не буду, у человека, можно сказать, маленький праздник, и зачем, спрашивается, портить ему настроение? Сам скоро и узнает.

Уже после ужина меня посетила мысль, которая мне очень и очень не понравилась. Ну хорошо, найдём мы улики не только против Ольги Кирилловны, но и против Фёдора Захаровича, и что? Всё наследство достанется Василию Гурову? Что-то меня такой поворот не вдохновлял. Не знаю уж, какой он офицер, а человек уж точно не самый лучший. Но вот что и как с этим можно было бы сделать, я представлял себе слабо. Пойти посоветоваться с присяжным поверенным Друбичем? Не годится, Лев Маркович человек умный и сразу поймёт, что губной сыск подозревает его доверителя Фёдора Гурова в причастности к отравлению отца. А возможность того, что именно Друбич будет защищать Гурова в суде, сбрасывать со счетов нельзя… Обратиться с тем же к Веснянскому? Опять не годится, потому как и Владислав Аристархович тоже умён, а потому найдёт, как ему и профессиональную этику соблюсти, и профессиональную же солидарность вместе с нею. Дождаться, пока Фёдор Гуров подаст в суд иск о признании младшего брата недостойным наследником? Как я полагал, сам Фёдор Захарович предстанет перед судом по обвинению в отцеубийстве раньше, чем закончится рассмотрение его иска, и каковым будет в этой связи судебное решение по тому иску, даже не брался предсказывать. Кстати, к Друбичу зайти, пожалуй, всё-таки стоит — хотя бы узнаю, почему Фёдор Гуров так пока до суда и не дошёл. А вот разобраться с тем, как бы избавить Василия Гурова от незаслуженного наследства — тут, боюсь, к дяде Андрею обратиться надо, уж ему-то и тайну розыска доверить можно, и подсказать он сможет что-то толковое. В общем, с утра я вместо Елоховской губной управы двинулся в Боярскую Думу.

…Кабинет дяди Андрея я покинул в прекрасном расположении духа. Идея посоветоваться с думским старостой оказалась правильной, и способ разрешения поставленной задачи он мне подсказал. По его словам, лучше всего будет, если права и обязанности истца по иску Фёдора Гурова перейдут к Дворянскому собранию, причём обратиться туда приличнее не мне, а либо судье, что вынесет Гурову приговор, либо Елоховской губной управе, причём обратиться сразу после вынесения приговора, которым виновного не только покарают, но и лишат дворянства, как оно в таких случаях делается. Ну да, всё правильно. Я же лицо, во-первых, частное, а, во-вторых, к дворянскому сословию не принадлежащее, и что до меня Дворянскому собранию в решении своих внутренних сословных вопросов? А вот обращение государева судьи или государевой губной управы — дело совсем другое, тут дворяне зачешутся. Хм, а может, устроить им письмо от царевича Леонида Васильевича? Тогда уж точно и зачешутся, и решение примут исключительно правильное. А что, я могу…

Сразу из Боярской Думы я отправился к присяжному поверенному Друбичу, где меня тоже поджидало известие, каковое я посчитал приятным. Лев Маркович сообщил, под большим разумеется, секретом, что иск свой Фёдор Захарович подаст в суд вот уже в ближайший понедельник, то есть через четыре дня. Что же, теперь можно было и к Шаболдину!

[1] Казах (устар.)

Глава 28. Минус две

— Прощения прошу у вашего сиятельства, его благородие старший губной пристав с самого утра убыл в дом Гуровых! Вашему сиятельству передать велел просьбу дома известий дожидаться, ежели других каких важных дел у вашего сиятельства нет! — браво отрапортовал дежурный старшина губной стражи, предварительно с почтением поинтересовавшись, кто я такой. Хм, похоже, у Гуровых произошло нечто из ряда вон, просто так Шаболдин не сорвался бы.

Те самые важные дела у меня, понятно, нашлись, вот только занялся ими я как раз дома, совмещая их с ожиданием новостей от Шаболдина. Я засел-таки за работу над затребованной царём запиской по стандартизации, раз уж не велел государь с ней затягивать. Эх, не догадался, надо было от дяди в университет сначала зайти, поинтересоваться, придумана ли уже в этом мире метрическая система. По уму-то, именно на её основе и следует вводить стандарты, потому что любые расчёты с использованием этой системы заметно облегчаются и упрощаются. Не верите? А вы попробуйте на досуге поупражняться в арифметических действиях с простыми дробями, потом с десятичными, и сравните впечатления. Только при женщинах и детях проводить те упражнения не советую — материться, перемножая и деля простые дроби, вы будете прочувствованно и долго. Однако же я пока ничего о метрической системе тут не слышал, должно быть, если и есть она в этом мире, то исключительно в виде досужих умствований отдельных учёных. Хорошо бы, конечно, чтоб уже была, а то ещё и её придётся придумывать или искать, кого на такое подрядить…

Позвонил мне Шаболдин очень удачно — мы с Варенькой уже почти управились с обедом, только-только за десерт принялись. Излагать суть дела по телефону пристав не стал, но очень уж настоятельно просил не мешкать с прибытием в управу.

Всё это закономерно привело к тому, что в управе я появился несколько встревоженным. Что за мысли проносились в моей голове по пути, и говорить не буду, но как-то ничего хорошего я не ждал. И не ошибся.

— Ольга Гурова отравлена, — едва поздоровавшись, Шаболдин вывалил на меня новость.

Да, вот оно и предвидение, в своём натуральном, так сказать, виде. Ольга Гурова и правда теперь ничего нам не скажет. Впрочем, что впустую переживать, надо разбираться с тем, что имеем… Спрашивать я ничего не стал, ожидая, что пристав сам сейчас и продолжит.

— По словам Фёдора Захаровича, — ожиданий моих Шаболдин не обманул, — они с Ольгой Кирилловой вчера в десятом часу пополудни поссорились по известному нам с вами поводу, она удалилась в спальню и более он супругу живою не видел. Тело утром обнаружила служанка Ольги Гуровой Анисья Зайцева. На столике в будуаре лежала записка. Вот, Алексей Филиппович, посмотрите сами, — он протянул мне лист бумаги, исписанный уже знакомым мне по фальшивому письму несуществующего присяжного поверенного Ладникова почерком.

«Это я отравила Захара Модестовича. Когда я дала Елизавете денег и она вернулась к себе, я снова поднялась в покои актриски, через них прошла в спальню свёкра и добавила яду в его графин. Видит Бог, я того не хотела, но муж мой ничего не сделал и не желал делать, чтобы отцовские деньги сохранить в своё наследство, вот мне пришлось самой всё и совершить, а иначе эта жадная и хитрая мерзавка все деньги свёкра бы вытянула, да и ему всё равно недолго оставалось. Но поступила я так напрасно, потому что муж мой мне изменил и тем обесценил всё, что я сделала. Жить я теперь с этим не могу и не хочу, да смилуется надо мною Господь. Прошу у всех прощения, кроме мужа, его прощения мне не надобно и сама я его не прощаю.

Ольга Гурова»

— С собственноручными написаниями Ольги Кирилловны почерк вполне схож, — пояснил пристав. — Впрочем, можете убедиться и сами, — он подал ещё несколько листов.

Я, конечно, не специалист, но выглядела предсмертная записка и вправду как подлинная, а некоторые имевшиеся отличия почерка с другими образцами можно было посчитать проявлением расстроенности чувств Ольги Гуровой, когда она это писала.

— А яд? — поинтересовался я.

— Да вот, — пристав показал на пустую склянку, стоявшую с краю стола. — Та самая двенадцатая склянка из дома Шишовой, как я полагаю. Ею записка была прижата.

Я мысленно выругался — наверняка уже захватали!.. Впрочем, проверить одно немаловажное обстоятельство нам, пожалуй, всё-таки удастся.

— Надо бы склянку пока убрать в такое место, где её никто не будет трогать руками, — сказал я. — На отравителя она нам не покажет, но сама ли Ольга Кирилловна отравилась или ей кто помог, установить по склянке можно будет с полной уверенностью.

— Это как же? — удивился Шаболдин. — Какой-то новый артефакт?

— Нет, чисто естественнонаучный метод, — ответил я. Но вот про артефакт пристав сказал удивительно вовремя! Мне бы и самому стоило подумать о создании артефакта, с помощью которого можно было бы снимать отпечатки пальцев с предметов… Что ж, пусть умная мысля пришла и опосля, да ещё со стороны, менее умной она от того не стала.

Но вслух я сказал другое — прочитал Борису Григорьевичу кратенькую лекцию о дактилоскопии.

— А и хорошая вещь, — проникся Шаболдин. Ну да, ему-то суть и польза понятны тут сразу. — Вот только как это всё в суде примут?.. — с ходу пристав нашёл и к чему прицепиться.

— Как судье такое придётся, гадать не возьмусь, — подумав немного, ответил я. — Но присяжные, скорее всего, впечатлятся. [1]

— Пожалуй, что и так, — согласился пристав. — Вы, Алексей Филиппович, придумали? — с почтением поинтересовался он.

— Андрей Васильков, если ещё помните такого, — я улыбнулся. — Я лишь подсказал ему, в какую сторону думать.

— Помню, конечно, — кивнул Шаболдин. — Но, с вашего, Алексей Филиппович, позволения, я вернусь к смерти Гуровой.

— Да-да, конечно Борис Григорьевич, — и то верно. Будет работа с отпечатками пальцев, будет о том и речь, сейчас же куда важнее Ольга Кирилловна.

— Так вот, слуг в доме я допросил, они слова Фёдора Гурова подтверждают, — поведал пристав. — И что хозяева ссорились, слышали, и когда хозяйка в спальню ушла, подтвердили, да и мёртвою её служанка и нашла. Но вот у меня словам Гурова веры нет.

Такой веры не наблюдалось и у меня, но мне стало интересно, за что именно зацепился пристав, потому я кивком показал всё внимание, с коим готов слушать его дальше.

— Начну с некоторого расхождения между словами Гурова и показаниями прислуги, — Шаболдин поудобнее устроился в кресле. — О чём Гуровы говорили, когда ссорились, никто из прислуги толком не слышал, зато все единодушно показали, что ссорились Фёдор Захарович с Ольгой Кирилловной, когда после ужина пили вино. А вот господин Гуров про вино не упоминал. Как вы, Алексей Филиппович, понимаете, отравить супругу при распитии вина Гурову было бы несложно. Да, у них обоих имелись артефакты, позволяющие уберечься от ядов, но Ольга Гурова свой по каким-то причинам не использовала.

— Я так думаю, после отъезда Ангелины Павловны те артефакты были просто забыты, — высказал я предположение, на мой взгляд, вполне резонное. Ещё я подумал, что соблюдали бы Гуровы в должной мере Рождественский пост, Ольга Гурова могла бы и до сих пор живою оставаться. Вино это не только жидкость, каковую можно ядом разбавить, оно ещё и туманит разум, да и многие чувства притупляет тоже.

— Скорее всего, — согласился пристав. — Да и не ждала Ольга Кирилловна такого от мужа, как я полагаю. Но продолжу. Уже одно то, что супруги вместе пили вино, говорит, что не была ссора между ними настолько сильной, чтобы Ольга Кирилловна решила наложить на себя руки.

— Кстати, да, — признал я разумность этого соображения. Оно, конечно, и на звание косвенной улики не тянет, но нам уверенности всё же прибавляет.

— Теперь про сам яд, — останавливаться пристав явно не собирался. — Вы же помните, после обнаружения тела Шишовой я обследовал дом Гуровых с артефактором, яда тогда в доме не нашли. Стало быть, до смерти Ольги Кирилловны он хранился в каком-то ином месте. Оно, конечно, прятать его могли оба супруга, но Фёдору Захаровичу, как мне представляется, это было проще, потому хотя бы, что он ежедневно на службу ходит. Там и мог держать. А где бы прятала склянку Ольга Кирилловна, ежели она из дому только за покупками выходила, и то не за всякими? Двор-то тогда тоже обыскали…

Разумно, ничего не скажешь. Разумно, логично и убедительно. Оно и понятно — сыщик Борис Григорьевич крепкий, дело своё знает.

— Вспомните опять же, Алексей Филиппович, сколько мы с вами говорили, что Гуров супругу свою нам подставлял, — не унимался Шаболдин. — Так и тут то же самое и есть! И признание письменное, и мотив изложен убедительно, да и губной прозектор, уверен, скажет, что яд той же самой рецептуры, что и при отравлении Захара Модестовича. Даже то, что на него отравитель половину склянки потратил, а остальное Погорелову подкинул, а самой Гуровой целая склянка досталась, против Фёдора Гурова обернуть можно, пусть и косвенно.

— Это, простите, как же? — не понял я.

— Захар Модестович не сразу умер, нашли его утром ещё живым, — напомнил пристав. — А с Ольгой Гуровой такое не вышло, до утра не дожила. То есть позаботился отравитель о том, чтобы ни единой возможности что-то сказать у неё не было, очень хорошо позаботился!

Кстати, да. Опять Шаболдин в самую точку попал. Конечно, если Ольга Кирилловна сама на себя руки наложила, могла и всю склянку выпить, чтобы не мучиться долго, но… В общем, как сам же Шаболдин и сказал, обернуть можно. Если получится, конечно.

— Да и вообще, такая, — слово «такая» Шаболдин произнёс с нажимом в голосе, — смерть жены Гурову более чем выгодна. Однако же забирать Фёдора Захаровича и сажать его в камеру я пока не стал. — Я не успел удивиться столь необычному для образа действий пристава решению, как сам же он и продолжил: — Зато уже послал наряд за Алёной Букриной.

А вот это хорошо придумано! Одно дело — сажать Гурова под замок по подозрению, которое ещё доказывать надо, и совсем другое — на основании показаний, уничтожающих его алиби в убийстве Шишовой. Да и с учётом обстоятельств смерти Ольги Гуровой за жизнь Букриной у меня лично появились было изрядные опасения. Так что пусть та Букрина посидит пока взаперти, зато хотя бы живою останется. Я ещё успел изложить Шаболдину свои соображения, как не допустить попадания всего наследства в руки Василия Гурова, а пристав успел со мной в том согласиться, как в кабинет вошёл урядник Фомин, старший в посланном за Букриной наряде, и принёс крайне плохие, не сказать бы грубее, известия.

Дома Фомин Букрину не застал. Досадная неудача добросовестного служаку не остановила, и он прошёлся по соседям, однако по итогам того обхода выяснилось, что неудача оказалась даже более неприятной, чем это виделось поначалу. Одна из соседок, некая вдова Прасковья Семёнова Храмцова, показала, что Алёна Букрина позавчера ещё уехала к родным в Псков, а её, Храмцову, попросила следить, чтобы дом зимой не оставался нетопленым, да оставила ей ключ и немного денег. Храмцову эту Фомин привёз с собой, мы с Шаболдиным тут же её и допросили, но толку от того было чуть — она утверждала, что о сроках своего возвращения в Москву Букрина ничего не говорила. Как Букрина покинула дом и что взяла с собою, Храмцова, по её словам, не видела.

Прихватив Храмцову, мы поехали осматривать дом Букриной. Особых успехов осмотр не принёс, за тем лишь исключением, что Шаболдин не нашёл в доме ценных бумаг, кои Букрина показывала ему в прошлый раз. Установить, что и сколько взяла она с собой из одежды и иных вещей, пристав не смог. Неприятно, конечно, но приходилось признать, что Фёдор Гуров нас тут переиграл — вряд ли идея на время исчезнуть пришла бы в голову самой Букриной. Впрочем, хорошо ещё, если и правда на время, на примере истории с несчастными Антониной Ташлиной и Викентием Данилевичем я имел представление, чем могут обернуться такие внезапные отъезды. [2]

…Со следующего дня розыск пошёл своим чередом, прямо на ходу набирая обороты. Сначала я вытащил в Елоховскую губную управу Андрея Василькова, чтобы тот снял у мёртвой Ольги Гуровой отпечатки пальцев, затем Шаболдин под расписку выдал ему склянку, с которой уже закончил работать губной прозектор, взявший смывы для исследования яда. Потом прозектор занялся самим телом, а Курков продолжал искать, через кого могли утечь из конторы присяжного поверенного Манькова сведения о тех самых облигациях. Такая работа не могла не дать результатов, и уже скоро они последовали.

Первым доложился прозектор, выдав заключение о том, что в склянке из будуара Ольги Гуровой содержалась аква-тофана, приготовленная по точно такой же рецептуре, как и использованная при отравлении её свёкра. Он же подтвердил отравление аква-тофаной самой Гуровой и установил, что умерла она никак не позже трёх-четырёх часов пополуночи. Впрочем, выводы эти для нас с Шаболдиным были ожидаемыми и лишь подтверждали наши умозаключения.

Единственный пока в этом мире эксперт-дактилоскопист Васильков тоже ничего особо неожиданного нам не преподнёс. На склянке он обнаружил отпечатки пальцев шести человек, отпечатки четырёх из них готов был при необходимости сличить с взятыми у их носителей, по двум другим указал, что полностью срисовать их не смог, поскольку поверх них оставлены более свежие. Но для нас главным смотрелось категорическое утверждение Василькова о том, что пальцевых следов, соответствующих отпечаткам, взятым им с женского трупа в губной прозекторской, на склянке не было. Вот Фёдор Захарович удивится, когда после ареста его подвергнут непонятной и пугающей процедуре, хе-хе… А ведь подвергнут, Шаболдину новшество явственным образом понравилось.

И не только, кстати, Шаболдину. Выслушав Василькова, мы втроём отправились к заведующему Елоховской губной управой, и Андрей Семёнович столь красноречиво и убедительно представлял старшему исправнику Малышеву дактилоскопию в целом и результат исследования склянки в частности, что тот дозволил Шаболдину взять Фёдора Гурова под стражу, как только пристав посчитает это необходимым.

В сообщении присяжного поверенного Друбича о принятии судом к рассмотрению иска Фёдора Гурова о признании Василия Гурова недостойным наследником ожидаемым для нас стал сам факт того принятия, потому как благодаря тому же Друбичу о подаче иска мы с приставом знали заранее.

На фоне всего этого неожиданными оказались только результаты кропотливой работы помощника губного пристава Куркова. За неполную седмицу этот упорный и способный молодой человек со всею дотошностью проверил всех служащих конторы присяжного поверенного Манькова на предмет внезапного и необъяснимого обогащения за месяц до смерти Захара Модестовича Гурова и в течение месяца после оной, ни единого такого случая не обнаружив, а также установил, что уволился за это время из конторы один лишь старший писарь Лютик, да и тот по причине нездоровья. То есть вопрос об утечке от Манькова сведений об облигациях полностью потерял возможность своего прояснения. Если, конечно, Шаболдин каким-то образом не выжмет это из Гурова, коему пребывать на свободе оставалось совсем уже недолго.

[1] Реальный случай из истории нашего мира: на одном из первых в Англии судебных процессов, где отпечатки пальцев были представлены как доказательство, присяжные признали подсудимого виновным. На основании их вердикта судья приговорил его к повешению, обозначив, однако, своё недоверие к доказательствам.

[2] См. роман «Хитрая затея»

Глава 29. Признания, доказательства и сомнения

В прошлой моей жизни я никаких дневников не вёл. В жизни теперешней мысли об этом меня уже пару раз посещали, но до их исполнения так и не дошло. Однако делать кратенькие записи я всё же привык, чтобы потом, когда состарюсь и засяду за мемуары, не путаться в днях, месяцах и годах. До старости мне, слава Богу, ещё далеко, но заглянуть в те самые записи пришлось — захотелось посмотреть, сколько ещё времени остаётся до назначения судом наследования за Захаром Модестовичем Гуровым по обычаю ввиду отсутствия завещания покойного.

Оставалось чуть больше полутора месяцев. Что ж, раскрыть дело мы за это время наверняка сможем. Конечно, лучше бы поскорее, потому как куда ближе было сейчас Рождество, каковое наступит уже через седмицу с небольшим, и святки хотелось бы провести, как это и полагается добропорядочным людям — в веселии и радости, предаваясь праздничным забавам и приятному общению с роднёй, а не копаясь в подробностях гнусных отравлений и жестоких убийств.

Похоже, те же самые желания владели и Шаболдиным, уж больно круто взялся пристав выводить розыск на последний победный рывок. Меньше двух суток понадобилось Шаболдину, чтобы найти извозчика, отвозившего Алёну Букрину на Нижегородский вокзал, а ещё через час, допросив водителя кобылы и сверив его показания с расписанием поездов, Борис Григорьевич выяснил, что отправилась любовница Фёдора Гурова ни в какой не в Псков, а в самый что ни на есть Нижний Новгород. Тут же в губную управу волжского города улетела телеграмма, а вслед за ней несколько позже отбыл и помощник губного пристава Курков с двумя стражниками. В Минске этот способный малый показал себя более чем неплохо, теперь у него появилась возможность отличиться и в Нижнем.

Брать под стражу самого Фёдора Захаровича Шаболдин пока не спешил, решив подождать до получения известий из Нижнего, а заодно понаблюдать за Гуровым — мало ли, что тот ещё предпримет. Но пока что вёл себя Фёдор Гуров обыкновенно, никуда, кроме как на службу, не ходил, никаких подозрительных действий за пределами дома не совершал, уверившись, должно быть, в прочности своего положения, раз уж губные сразу не взяли его в оборот. Что же, тем сильнее испугается, когда в камеру попадёт, может, с такого перепугу и признается быстрее. Конечно, докажем мы с Шаболдиным причастность Фёдора Захаровича к смерти отца или нет, это ещё большой вопрос, но отравление им жены своей докажем обязательно, и хотя бы за одно это ему ответить перед законом придётся. Ещё, глядишь, Букрина образумится, да и с убийством Шишовой дело решится. То есть от наказания и лишения дворянского состояния никуда господину Гурову теперь не деться, и наследства отцовского ему не видать, потому как лицо, в дворянском сословии не состоящее, наследовать за дворянином не вправе, если речь идёт именно о наследовании по обычаю, а не по завещанию. А о том, чтобы Василий Гуров не слишком от того выиграл, пусть Дворянское собрание заботится.

Тем временем из Нижнего пришла телеграмма от тамошних губных, разыскавших и взявших Алёну Букрину под стражу, а днём позже и от Куркова с докладом о том, что он везёт беглянку в Москву. Так что за неполную седмицу до Рождества Фёдор Гуров и его любовница оказались соседями по одиночным камерам в Елоховской губной управе.

— Я дворянин, и допрашивать меня под заклятием закон дозволяет лишь с моего согласия, коего я не давал! — сразу пошёл на принцип Фёдор Захарович, стоило приставу объявить Гурову, что у него сейчас будут взяты отпечатки пальцев для проведения розыскных действий.

— В предстоящем действии нет никакой магии, — возразил старший исправник Малышев. Да, заведующий Елоховской губной управой пожелал лично присутствовать при первом в истории этого мира дактилоскопировании подозреваемого. — Только естественная наука, что и подтвердят присутствующие здесь доктор магии боярин Левской и магистр медицины господин Васильков. А потому под положения закона, устанавливающие правила допросов под заклятием, взятие отпечатков пальцев не попадает. Ваш отказ, господин Гуров, законных оснований не имеет, и ежели вы продолжите упорствовать, отпечатки у вас возьмут силою.

Столь обстоятельное разъяснение, подкреплённое прямою угрозою, возымело действие и противиться Гуров не стал. Он, конечно, кривился и всем своим видом показывал нам, что до глубины души оскорблён вынужденным подчинением неприкрытому насилию, но всё же Васильков аккуратно снял с него отпечатки, а затем мы вчетвером составили соответствующее написание, каковое и заверили собственноручными подписями, по всей форме запечатлев тем самым исторический момент. Закончив с этим, разошлись кто куда — старший исправник Малышев вернулся к себе в кабинет, чтобы и далее мудро руководить губной управой, факультетский ассистент Васильков прихватил лист со свежими отпечатками Гурова и отправился сличать их со следами на склянке, мы с Шаболдиным двинулись в допросную, куда пристав велел привести Букрину. Начать Шаболдин решил с неё, давая Гурову время как следует помариноваться в ожидании допроса, а Василькову — поработать со свежими «пальчиками».

В фальшивости алиби своего любовника девица Букрина призналась быстро — через неполную минуту после того, как Борис Григорьевич разъяснил ей, что вину Гурова в убийстве супруги докажут целиком и полностью, а потому продолжать приятные встречи с ним она уже не сможет, по крайней мере, ближайшие лет пятнадцать, а затем поинтересовался, что нравится ей больше, точнее, что не нравится меньше — никак не менее трёх лет каторги за соучастие в убийстве, ежели она будет настаивать на прежних своих показаниях, или сто рублей штрафа за лжесвидетельство, не повлекшее за собою тяжких последствий. Да, строго говоря, алиби Гурову Букрина создавала по убийству травницы Шишовой, а не Ольги Гуровой, но тут нам невольно помог сам Фёдор Захарович, не соизволивший сказать любовнице, для чего именно она должна была лжесвидетельствовать. Главное, Алёна Букрина созналась, что в день убийства Шишовой Гуров к ней после службы не приходил, но заранее наказал ей утверждать обратное.

Пролила Алёна Букрина свет и на обстоятельства своего бегства из Москвы. Как мы с приставом и предполагали, совершила она такую попытку по требованию любовника. Отсиживаться в Нижнем Новгороде Фёдор Гуров велел ей до Сретенья. Оно и понятно, как раз к Сретенью суд должен был утвердить наследование за Захаром Гуровым по обычаю.

Устраивать Букриной и Гурову очную ставку Шаболдин пока не посчитал необходимым, оставив её на потом, если вдруг Гуров упрётся. Сам пристав полагал, что прижав Фёдора Захаровича к стенке и заставив сознаться в отравлении супруги, выдавить из него признание ещё в одном убийстве будет уже проще. Я тоже особого смысла в очной ставке любовников не видел, а потому легко с приставом согласился. Допрос самого Гурова представлялся и Шаболдину, и мне делом куда более важным, и на следующий день, как только Васильков вручил приставу заключение о наличии на склянке из-под яда, коим была отравлена Ольга Гурова, отпечатков пальцев её супруга, Борис Григорьевич приказал привести в допросную Фёдора Гурова.

Удостоверившись по установленной форме в личности допрашиваемого, пристав так же по форме объявил Гурову, что все вопросы и ответы, заданные и полученные в ходе допроса, будут записаны и представлены суду. Фёдор Захарович несколько подобрался, но видимое спокойствие всё же сохранил.

— Что никакого самоубийства супруга ваша не совершала и отравили её именно вы, мы знаем, — пристав сразу бросился в атаку. — Но если вы сей же час в том сознаетесь, это будет записано как чистосердечное признание, сделанное по доброй воле, и на суде вам зачтётся.

— Мне не в чем сознаваться, — воспользоваться предложенной возможностью Гуров не пожелал, — я Ольгу не травил.

— Вы же, Фёдор Захарович, помните, что у вас перед водворением в камеру сняли отпечатки пальцев? — вопросил пристав.

— Помню, — Гурова аж передёрнуло от воспоминаний о неприятной и унизительной процедуре.

— С тела супруги вашей отпечатки также снимались, — поведал Шаболдин. — Так вот, на склянке с ядом со столика в будуаре Ольги Кирилловны следы ваших пальцев есть, а её — нет. Склянку ту она в руки не брала, стало быть, и не травилась. Вы супругу отравили, Фёдор Захарович, именно вы!

— Шарлатанство какое-то, — Гуров снова нервозно дёрнулся.

— В оценке судом сего научно установленного явления значение будет иметь мнение присяжных, а никак не ваше, — усмехнулся пристав. — И как люди разумные и ответственные, присяжные, вне всякого сомнения, с должным вниманием прислушаются к магистру медицины и факультетскому ассистенту, чьи выводы основаны на естественнонаучных опытах и закономерностях. Это улика, Фёдор Захарович, улика прямая и неопровержимая.

Какое-то время Фёдор Гуров молчал, предаваясь размышлениям, не иначе как мрачным и тягостным.

— Да, — он наконец решился принять неизбежное. — Это я отравил Ольгу. Она отравила моего отца и должна была умереть такою же смертью.

— Как вам удалось добавить яд ей в вино? — Шаболдин принялся выяснять подробности.

— Не в вино, — невесело усмехнулся Гуров. — В воду. Она разбавляла вино водою, я пил неразбавленное. Вот в графин с водой и подмешал заранее, точно так же, как и она отцу.

Да уж, прямо тебе торжество справедливости по древнейшему принципу равноценного возмездия. Око за око, графин за графин… Но нечего сказать, решение остроумное, отравить перед подачей на стол воду в графине куда легче, чем прямо за столом пытаться добавить яд в бокал. Умён Фёдор Захарович, ничего не скажешь, умён. Этот бы ум на добрые дела применить…

— Что ж, Фёдор Захарович, хорошо, что вы не стали упорствовать, — миролюбиво сказал пристав. — Признание ваше, пусть и совершённое под давлением улик, судья, полагаю, тоже примет во внимание. Теперь расскажите, чем провинилась перед вами травница Марфа Шишова? Тем, что приготовила яд для вашего отца?

— Не понимаю вашего вопроса, — растерянность Гурова смотрелась наигранной. — Я же у Алёны в тот вечер был, вы сами в том и удостоверились!

— Алёна Букрина отправляться на каторгу за соучастие в убийстве не пожелала, — сухо сказал Шаболдин, — и показала, что лжесвидетельствовала по вашему наущению. Не были вы у неё в тот вечер, Фёдор Захарович. Вы Шишову убивали.

— Вы, господин пристав, поступаете бесчестно! — убедительно изобразить возмущение у Гурова получилось тоже не очень. — Хотите испугать меня и заставить взять на себя неведомо чью вину! Я вам не верю!

— И почему же? — весело поинтересовался Шаболдин.

— Потому что Алёны и в Москве нет! — а вот торжество в голосе Гурова было, похоже, вполне настоящим. — В Псков к родне она уехала!

— Ну, не в Псков, положим, а в Нижний Новгород… — при этих словах Шаболдина Гуров явственно помрачнел. — Впрочем, Фёдор Захарович, сами сейчас и убедитесь. Фомин! — повысил пристав голос. — Букрину сюда! — приказал он вошедшему в допросную уряднику.

— Сей момент, ваше благородие! — ну, момент, не момент, а через пару минут Фомин Букрину привёл.

— Вот же тварь неблагодарная! — со злобой прошипел Гуров, когда та при нём повторила отказ от лжесвидетельства.

— Сам-то каков! — обиженно возразила девица. — Под смертоубийство меня чуть не подвёл!

Наблюдать ссору недавних любовников Шаболдину явно не хотелось, и он велел Фомину увести Букрину в камеру. Да, вот и очная ставка сама собой вышла…

— Чем, кстати, вы Шишову убили-то? — осведомился пристав, продолжая допрос.

— Поленом, — сдался Гуров. — В печку потом его и сунул, она варила что-то. Заслонки закрыл и ушёл.

И тем самым никакой возможности выжить травнице не оставил, сообразил я. Даже если бы удар по голове оказался не смертельным, она, лёжа без сознания, неминуемо должна была задохнуться в печном угаре. А ведь очень похоже, что отца он и вправду не травил, с такою предусмотрительностью старшего сына Захар Модестович до утра бы точно не дожил…

— Склянку с отравой тогда у неё и забрали? — спросил пристав.

— Да, — признал Гуров.

— А скажите-ка мне, Фёдор Захарович, — Шаболдин перешёл на этакий доверительный тон, — как вы узнали, что отца вашего именно Ольга Кирилловна отравила?

— Ольга сама сказала, — недовольно буркнул Гуров.

— И когда же? — деловито осведомился пристав.

— Не помню уже, — Гуров попытался уйти от ответа.

— А вы всё же вспомните, — давать ему такую возможность пристав уж точно не собирался.

— Нет, никак не получается, — посетовал Гуров, изобразив на несколько мгновений задумчивость. Именно изобразив, актёрского таланта ему, в отличие от Ангелины Павловны, Бог не дал.

— Ну хотя бы до отравления Захара Модестовича или после? — подчёркнуто спокойно спросил Шаболдин. Ох, лучше бы он выразился как-то иначе…

— Потрудитесь, господин пристав, избавить меня от оскорбительных подозрений! — вспыхнул Гуров. — А вас, Алексей Филиппович, я почтительнейше прошу доложить его высочеству Леониду Васильевичу о недопустимости подобного поведения господина старшего губного пристава! Более ничего говорить не буду и допросный лист подписывать отказываюсь!

— Промашку дал, — признал свою ошибку Шаболдин, отправив Гурова обратно в камеру. — Ничего, посидит, успокоится, тогда и продолжим. Вы-то, Алексей Филиппович, как, будете его высочеству жалобу на меня передавать? — с улыбкой спросил он.

— Передам, Борис Григорьевич, обязательно передам, раз уж Фёдор Захарович попросил, — ответ я тоже сопроводил улыбкой. — Как забавный курьёз. Меня, говоря по чести, другое больше заботит, — перешёл я на серьёзный тон.

— И что же? — насторожился пристав.

— Боюсь я, Борис Григорьевич, что не выйдет у нас с вами доказать соучастие Фёдора Гурова в отравлении отца, — поделился я своими сомнениями.

— Это почему? — удивился Шаболдин.

— Потому что сдаётся мне, что того соучастия и не было, — ответил я. — По крайней мере, в том виде, в каком это обыкновенно происходит.

— Поясните, — попросил пристав.

— Извольте, — я согласно кивнул. — Обыкновенно соучастие означает исполнение преступления неким лицом совместно с другим лицом или лицами. Один, предположим, жертву выслеживает, другой убивает, третий держит, четвёртый следит за тем, чтобы не было случайных свидетелей.

Настала очередь Шаболдина согласно кивать. Ну да, пример я нарочно выбрал простой и понятный.

— В случае же с отравлением Захара Гурова Ольга Кирилловна всё сделала сама, — продолжил я. — Сама подлила яд в графин свёкра, сама подбросила ополовиненную склянку с ядом младшему Погорелову…

— Постойте! — прервал меня пристав. — Но как она могла подбросить склянку Погорелову, если он вернулся к себе до того, как Гурова отправилась подливать яд свёкру?!

— Борис Григорьевич, ну неужели у женщины-дворянки не найдётся подходящей склянки, куда можно заранее отлить часть яда? — задал я риторический вопрос. — Так что когда Погорелов поднялся на третий этаж, она ему и подбросила одну склянку, а свёкра потом отравила из другой. И уж возможность выбросить или спрятать её до утра у Ольги Кирилловны всяко имелась.

— Хм, пожалуй, — принял мои соображения Шаболдин.

— Но что Фёдор Захарович с самого начала всячески супругу свою к тому подталкивал, я целиком и полностью уверен, — пора было переходить к главному. — Скорее всего, сам и придумал, как всё это совершить. А уж попытки вызвать у нас подозрения против Погорелова, а потом и против брата — это точно его замысел. Но он ни нам с вами, ни на суде никогда и ни за что в том не признается, а мы, повторюсь, этого не докажем. Была бы жива Ольга Кирилловна, вы бы из неё признание и показания на мужа рано или поздно выжали, но… — тут мне оставалось только картинно развести руками.

— За отравление супруги и убийство Марфы Шишовой Гурова осудят, — задумчиво выдал Шаболдин после долгого размышления. — И наследства он не получит. Может, и пёс тогда с его хитрыми замыслами? Что скажете, Алексей Филиппович?

— Мне кажется, я знаю, что тут можно сделать, — решение я нашёл чуть раньше, как раз пока пристав думал над моими выводами.

— И что же? — спросил Шаболдин. Я рассказал.

— А что, Алексей Филиппович, и попробуйте, — без особой уверенности начал пристав, но продолжил уже живее: — Ведь может и получиться…

Глава 30. Вот и всё

Снова оказавшись в допросной, Фёдор Гуров удивлённо огляделся, уж очень непривычно для него смотрелась сейчас здешняя обстановка без пристава и писаря.

— Садитесь, Фёдор Захарович, — начал я, едва урядник Фомин оставил нас с Гуровым вдвоём. — Здесь, как видите, нет ни писаря с допросным листом, ни старшего губного пристава Шаболдина, — на самом деле я отчаянно волновался, но Гуров этого, к счастью не замечал. Оно и понятно — сам-то он пребывал в расстройстве и подавленности. — Я на действительной государевой службе не состою, и таким образом наша беседа никакого законного основания не имеет и никаких установленных законом последствий иметь не будет.

— Тогда какой в ней смысл? — потухшим голосом спросил Гуров.

— Остались некоторые тёмные места, которые я хочу прояснить, — ответил я. — Я понимаю, вам в том прояснении особой нужды нет, однако у меня есть что вам предложить, помимо облегчения души и очищения совести.

— И что же? — Гуров оживился. Ну да, надежда, она, знаете ли, умирать никогда не торопится…

— О том чуть позже, — подсадил я его на крючок. — Начнём с того, что я расскажу вам, как я всё произошедшее вижу, а вы меня поправите, если я в чём-то ошибусь.

— Я не стану ничего обещать, пока не услышу ваши предложения, — что же, полностью присутствия духа Гуров не потерял, стало быть, и ясность ума сохраняет. Тем лучше, в таком его состоянии легче будет договориться.

— Обещания ваши, Фёдор Захарович, мне, знаете ли, без надобности, — давать Гурову возможность слишком много о себе думать и тем более выставлять какие-то условия я никоим образом не собирался, а потому сразу показал своё преимущественное перед ним положение. — Просто послушайте.

Гуров промолчал. Да и ладно, пускай себе пока молчит, если ему так хочется. Главное, чтобы потом заговорил.

— Что отца вашего вы не травили, я знаю, — начал я с хорошего. — Что отравила его Ольга Кирилловна, знаю тоже, — добавил немного неприятного. — А ещё я знаю, что именно вы подстроили так, что супруга ваша на это решилась, — вот и до плохого дошло.

Гуров посмотрел на меня внимательно и недобро. Но мне доброта его вообще ни к чему, а вот внимание ещё пригодится…

— Как я понимаю, записка, что вы написали от имени Ольги Кирилловны, довольно точно отражает положение, действительно имевшее место, — продолжал я. — Договорившись о мире с Ангелиной Павловной, вы принялись настраивать отца против Василия Захаровича, напоказ выставившего неприятие нового брака Захара Модестовича, надеясь тем самым покрыть за счёт брата потери в наследстве, каковые неминуемо должны были последовать из-за чувств вашего отца к молодой супруге.

Гуров снова смолчал, но еле заметно кивнул. Оно и понятно — это я сейчас не свои домыслы излагаю, а то, что и сам он, и Ангелина Павловна говорили на допросах. Ладно, пора переходить к тем самым домыслам.

— Однако чем дальше, тем яснее для вас становилось, что потери те могут оказаться очень большими, — вступил я на зыбкую почву догадок и предположений. — Настолько большими, что простого сокращения доли Василия Захаровича для их покрытия могло в полной мере и не хватить. Полагаю, тогда же к вам впервые стали приходить мысли о том, что если бы отец скончался, не составив завещания, возместить себе урон от его щедрости к Ангелине Павловне вы смогли бы подачей в суд иска о признании брата недостойным наследником, благо, поводов для такого Василий Захарович давал предостаточно.

Фёдор Гуров выглядел удивлённым. Меня это только порадовало — значит, я на верном пути. Впрочем, я и без того не сильно сомневался в верности своих предположений, но лишнее их подтверждение оценил как приятное и полезное. Далее я излагал уже более уверенно.

— Как я понимаю, тогда же и Ольга Кирилловна начала пенять вам, что вы не пытаетесь отца против Ангелины Павловны настроить. Видимо, именно её упрёки и навели вас на мысль, что как раз супруга ваша и могла бы посодействовать исполнению ваших надежд. А, может, она уже и вела с вами такие разговоры? — спросил я.

— Намекала, — недовольно скривился Гуров.

— И чем чаще она вам намекала, тем более явственно вы ей показывали, что всё понимаете, и даже в главном с нею согласны, но не готовы к таковому решению? — я снова задал прямой вопрос, побуждая Гурова к ответу. Тот лишь кивнул. Ну что, тоже подтверждение…

— Уверившись со временем в том, что супруга ваша укрепилась в своём мнении и готова сама умертвить Захара Модестовича, вы потихоньку стали её к тому подталкивать, — тут подо мной была уже не зыбкая почва, а настоящее болото, забираться в которое я, понятно, не особо и хотел, а потому решил перейти ко второй части своего выступления — к вопросам, требовавшим более развёрнутых ответов, чем простое согласие или столь же простое отрицание. — Что заставило вас, Фёдор Захарович, взяться за дело по-настоящему? Вы узнали, что Захар Модестович забрал у Друбича завещание? Или как-то прознали про облигации?

— Завещание, — вздохнул Гуров. — Я был в конторе присяжного поверенного Друбича и там случайно узнал, что отец забрал завещание. Про облигации я не знал. Но я хорошо знал отца. Он обязательно бы придумал, как превысить размер наследства для супруги, в том я не сомневался. Что для Ангелины он расстарается, не сомневался тоже. Не ошибся, получается. Много хоть денег в тех облигациях?

— Я дал Ангелине Павловне слово не называть сумму, — на эти мои слова Гуров разочарованно покачал головой. Это как же надо любить деньги, чтобы даже сейчас, когда ясно уже, что ничего он не получит, спрашивать о них?!

— А вы всё это откуда узнали? — у Фёдора Захаровича проснулся запоздалый интерес к моим умозаключениям.

— Не узнал, — я позволил себе улыбку. — Исключительно путём размышлений пришёл к изложенным выводам, а вы этим своим вопросом их подтвердили.

— И что вам теперь от меня нужно, если вы и так всё верно сказали? — кажется, Гуров начал оживать.

— Мне, Фёдор Захарович, нужно, чтобы вы подписали допросный лист, в котором сознались в отравлении Ольги Кирилловны и убийстве Марфы Шишовой, — не могу сказать, чтобы мы с Шаболдиным так уж в том нуждались, но лучше же иметь допросный лист с подписью, нежели без оной. — И ещё мне нужно, чтобы вы добавили к моему рассказу то, что я упустил.

— А мне предложить что вы хотели? — о, вот уже и торговаться готов.

— Отравление супруги и убийство Шишовой мы доказали, — напомнил я Гурову. — За них вас покарают обязательно, и для вас станет редкостной удачей, если вы избежите смертного приговора. Но если вы сейчас расскажете мне всё, а затем подпишите допросные листы с вашими признаниями в отравлении и убийстве, пусть даже запоздалыми и полученными под давлением улик, пристав не направит в суд то, о чём я вам говорил.

— А он и так не направит, — Гуров злобно усмехнулся, — потому что доказать не сможет.

— Не сможет, — обманчиво легко согласился я. — Но вы же, Фёдор Захарович, представляете, что люди скажут, когда в суде всё это будет рассматриваться? А скажут они, что нет, мол, дыма без огня, что отца Фёдор Гуров травил с женою вместе, а теперь всё на неё и свалил, раз она мертва и ничего в свою защиту сказать не может. Вы очень хотите, чтобы ваши сыновья и дочь росли, слыша, что они дети отцеубийцы?

Гуров молчал. Долго молчал. Пару раз явно собирался что-то сказать, но какие-то непонятные мне причины его удерживали. Что ж, была у меня для него и ещё наживка.

— Обещать вам снисхождение и послабление в суде я, сами понимаете, не могу, — сказал я. — Обещать что-то от имени его высочества не могу тоже. Но вот посодействовать в том, чтобы Московское Дворянское собрание поддержало ваш иск о признании Василия Захаровича недостойным наследником, вполне в моих силах. Лев Маркович говорил, перспективы у иска очень даже благоприятные…

— Я расскажу, — решился Гуров. — Расскажу и подпишу.

— Рассказывайте, — впору было выдохнуть с облегчением, но уж лучше потом, не стоит Гурову видеть, насколько тяжко мне всё это далось.

— Год назад всё началось, — начал Гуров. — Отцу тогда хуже стало, я понял, что дело к концу идёт. Да ещё и Ангелина с Николашей спуталась… Это Ольга потом только узнала про них, я-то сразу заметил, да ей не говорил… А отцу рассказал. Подумал, что раз Ангелина ему изменила, то и наш с ней уговор порушен. Да только отец меня и слушать не стал, сказал, не твоего, мол, ума дело. И всё оставалось как раньше, даже ещё больше отец стал Ангелину одаривать. Тогда и Ольга начала зудить, дескать, что-то надо делать, а то так актриска все деньги из Захара Модестовича вытянет… Сам я тоже понял, что оставлять дела, как они есть, уже нельзя. Вот и прикинул, а почему бы самой Ольге всё и не решить? Она и решила… С Пяльцевыми я и сам знаком был, что брат полковника очень уж вовремя умер, знал, вот и напомнил о том Ольге. А уж она с Дарьей Сергеевной сама поговорила, та и присоветовала к травнице пойти… И когда губные по аптекарям пошли, я подумал, что и до той Шишовой дойдут. Вот раньше губных и успел сам к ней сходить, — тут он опять усмехнулся.

— Погорелову склянку Ольга Кирилловна подкинула? — спросил я.

— Да, — признал Гуров. — Пожадничала, дура, половину яда в ней оставила, а отец из-за того мучился… Когда губные Николашу взяли, я успокоился, но отпустили его быстро, и я понял, что надо как-то с Ольгой решать. Сперва думал сразу её и отравить, да решил, что лучше будет, ежели губные ещё пока она жива, в её виновности уверятся. Ваську из Киева для того и выманил, чтобы Ольгу губным подставить, с ним же минуту поговорить, и видно, что никакой он не злодей, а просто дурак… С подслушиванием через старые духовые ходы само вышло, но тоже против Ольги удачно обернулось… Я бы её позже отравил, мне надо было, чтобы губные сами окончательно её виновной посчитали, да она как-то про Алёну узнала… Я испугался, что Ольга по дури да со зла губным про меня наговорит лишнего, вот и устроил так, что она замолчала. Но в суде я ничего этого не скажу, даже не надейтесь, — закончил он.

— Не скажете, и не скажете, — я постарался показать, что не особо меня это и печалит. — Так мне позвать пристава с допросным листом?

— Зовите, — противиться Гуров не стал, — подпишу.

По правде сказать, меня изрядно озадачило крайнее недовольство, с которым Шаболдин наблюдал, как Гуров подписывает допросный лист, но едва женоубийцу увели в камеру, причина такого недовольства стала понятной.

— Нет, ну каков подлец! — возмущению пристава не было предела, он прямо-таки кипел. — Про детей когда вы ему сказали, что можно их от клейма потомков отцеубийцы избавить, он смолчал, видите ли, а как узнал, что Василия Захаровича без наследства оставить есть способ, так и заговорил сразу! Рад, стало быть, что хоть ему ничего не достанется, так и брату тоже! Это ж как надо деньги-то любить! — повторил Шаболдин мою мысль. Ну да, нормальные люди часто думают одинаково. Одинаково нормально, я бы добавил.

— Он же по службе дело имел с деньгами, да ещё куда большими, нежели те, что сам имел, и что унаследовать мог, — припомнил я. — Такую близость к большим деньгам далеко не все выдержать способны. Вот и Фёдор Гуров не смог. Не он первый, к сожалению, не он и последний…

— Да уж, не последний, — с тяжким вздохом согласился Шаболдин. — Но как вы, Алексей Филиппович, все эти уловки Гурова прояснили?

— Так мы же с вами сколько раз на нехватку улик друг другу жаловались? — напомнил я приставу наши разговоры. — И заметьте, всегда тех улик не хватало больше на Фёдора Захаровича, нежели на Ольгу Кирилловну. Вот я и подумал: а почему так? Да и вы, Борис Григорьевич, сами о том же думали.

— Но догадались-то вы, а не я, — мою нехитрую лесть пристав не принял. — Вот я и спрашиваю: как?

— Только никому, Борис Григорьевич, не говорите, — я даже по сторонам оглянулся, будто страшась, что кто-то услышит. — Я просто подумал: а как бы сам я всё это устроил? Вот и надумал…

— Шутите, Алексей Филиппович? — недоверчиво спросил Шаболдин.

— Нет, Борис Григорьевич, — ответил я. — Просто вы в губном сыске служите, а я — нет. И потому дела сыскные у вас куда лучше, нежели у меня, получаются, а мне проще на место злодея себя поставить. Говорить приставу, что детективов я в прошлой жизни начитался и насмотрелся в изрядных количествах, откуда и почерпнул множество и реальных, и придуманных преступных уловок, с лихвой перекрывающих даже его немалый опыт, я, понятно, не стал.

— Пожалуй, что и так, — признал Шаболдин. — Выходит, Алексей Филиппович, не зря я вашему участию в деле радовался.

— Как и я рад был именно с вами работать, Борис Григорьевич, — не заржавело у меня с ответной любезностью.

— А как вы полагаете, мог ли Гуров вообще выкрутиться? — задался пристав вопросом.

— Без Василькова с его дактилоскопией, может, и смог бы, — предположил я. — А может, и нет. Но с Васильковым — уже никак.

— Получается, смерть Ольги Гуровой нам на пользу пошла, а не супругу её, — не особо весело усмехнулся пристав. — И не скажи я про Алёну Букрину Ольге Кирилловне, может, та жива бы осталась…

— Не осталась бы, — поспешил я успокоить совесть Бориса Григорьевича. — Не было у Ольги Гуровой ни единой возможности выжить. Как отравительница отца она мужу своему нужна была только мёртвою.

— Вот только точно ли это она? — сильного сомнения я в голосе Шаболдина не услышал, но всё же почёл за лучшее его успокоить.

— Она, Борис Григорьевич, она, не извольте сомневаться. Будь это Фёдор Гуров, он бы не стал жадничать и весь яд влил отцу в графин. А склянку бы пустую потом не Николаю Погорелову подбросил, а любимой супруге, — о том, что при таком раскладе в живых бы осталась Марфа Шишова, я дипломатично умолчал. Нечего хорошему человеку настроение портить.

— И то верно, — пристав заметно повеселел. Надо же, пятнадцать лет в губном ведомстве, а душою не зачерствел. Иные, вон, считая чужие деньги, жадностью заражаются, а иные, с ворьём и душегубами дела по службе имея, всё равно людьми остаются.

— Хорошо, что до Рождества управились, — хорошее настроение пристава передалось и мне. — Сделали дело, можем теперь гулять смело.

— И дело доброе, — добавил Шаболдин. — Виновных нашли, невиновных от подозрений избавили, даже о детях Гурова позаботились, пускай он, паскудник, того и не оценил.

Да уж, и правда, доброе дело. Начали с невиновного Погорелова, а закончили детьми Фёдора Гурова, эти-то вообще никаким боком не причастны, вот и нечего им про отца всякие гадости узнавать. Яблоко, конечно, от яблони недалеко падает, и вырасти они могут людьми не сильно хорошими, но это уж как получится, с детства их портить явно не следует.

— Елисееву бы надо позвонить, — хитро улыбнулся пристав. — Похоже, со смертью старшего брата полковника Пяльцева и правда не всё чисто. Вы, Алексей Филиппович, как? Не против по старой памяти у Дятлова посидеть? Винца попьём немножко, пирогов рыбных поедим, да подкинем Фёдору Павловичу занятное дельце? Мы-то, слава Богу, своё сделали…

Ну да, Рождественское предпразднество, пост усиленно строгий, даже сегодня, в субботу, только и можно вином да рыбой обойтись, но ведь и правда, дело-то сделали. Елисеев сам пусть разбирается, тратить ему святочные дни на розыск по Пяльцевым или после Крещения за них взяться, не маленький. А мы с Шаболдиным себе какой-никакой праздник заслужили. Вот только…

— Да я не против, — согласился я. — Но…

— Что такое? — забеспокоился Шаболдин. — Что-то вы, Алексей Филиппович, с лица спали?

— Да вот, знаете, подумал, что за Ангелиной Павловной присматривать надо бы, — ответил я. — Особенно ежели она снова замуж или на содержание к кому соберётся.

— Ох, Алексей Филиппович, ну вот кто вас за язык-то потянул! — в сердцах выпалил пристав. — Подождать не могли?

— Простите, Борис Григорьевич, что-то я и правда не ко времени, — пришлось мне повиниться. — Так что прямо сейчас Елисееву и звоните!

Эпилог

— Что-то, Левской, слишком много тебя стало, — привычно двусмысленно пошутил царь. — Винтовки и револьверы — ты, артефакторное обучение и стандарты — ты, отпечатки пальцев — опять ты…

— Отпечатки — это не я, это магистр медицины Васильков, — обмануть царя я, конечно, не особо надеялся, но должен был хотя бы попробовать.

— А кто его на изыскания по отпечаткам подрядил? — весело спросил царь, и, видя, как я скромно потупился, ещё веселее добавил: — На ком Васильков женат, знаю тоже.

Вот как… Присматривает, выходит, за мной государь наш Фёдор Васильевич, присматривает. Не сам, ясное дело, но кого-то очень внимательного он на это дело поставил.

…Леониду я о розыске по отравлению отставного палатного советника Гурова доложил не то чтобы так уж прямо и сразу, но тянуть не стал, как раз на святках увёл его однажды с праздничных гуляний, да и рассказал всё с должной обстоятельностью. Он брату, надо полагать, тогда же и отчитался, но вызвал меня царь намного позже, как раз и записку по стандартам я успел через того же Леонида передать, и суд над Фёдором Гуровым состоялся.

Суд этот запомнился публике невиданным провалом великого и ужасного обвинителя Чарцева. Начал он с требования для подсудимого смертной казни, затем, когда присяжные признали Гурова виновным, умерил запросы до вечной каторги, а приговор — двадцать лет каторжных работ — воспринял прямо как личное оскорбление и залу судебного заседания покинул с крайне недовольным выражением лица. На мой, впрочем, взгляд, это был не столько провал Чарцева, сколько триумф Друбича, взявшего на себя защиту Фёдора Захаровича. Лев Маркович выстроил свою аргументацию вокруг того, что его подзащитный покарал убийцу своего отца и её соучастницу, пусть при том и преступно присвоил право судить. Виновность Гурова оспорить Друбич, конечно, не смог, но на приговор его ухищрения, как я понимаю, всё-таки повлияли.

Впрочем, и самому Друбичу до полного триумфа оказалось неблизко. Его попытки отклонить или хотя бы поставить под сомнение результаты дактилоскопического исследования с грохотом разбились о спокойствие и обстоятельность, с которыми Андрей Васильков отвечал на вопросы суда. Именно отпечатки пальцев и стали решающим аргументом для присяжных, как оно и предполагалось.

Что ж, теоретически у Гурова есть вполне реальная возможность вернуться с каторги в Москву. Начать новую жизнь в пятьдесят с чем-то не так уж и поздно, а что касается здоровья, то сдаётся мне, что махать кайлом или лопатой Фёдору Захаровичу не придётся, и с его-то выпиской из послужной ведомости он почти наверняка устроится там по учётной части. В тех местах таких специалистов, конечно, немало, но все они попали туда за казнокрадство, а он за два убийства, и потому им работа по специальности никак не светит, а Гурову — очень даже. Другой вопрос, что возвращаться Гурову будет особо-то и некуда. Детей взяли под опеку Ливонцевы — семья, в которую вышла замуж дочь Захара Модестовича — и увезли к себе в Усть-Невский, а дом вместе с большей частью наследства отошёл в казну.

С вынесением Фёдору Гурову приговора права по его иску о признании младшего брата недостойным наследником перешли к Московскому Дворянскому собранию. Возобновилось рассмотрение иска только недавно, так что никакой ясности пока нет. Надеюсь, Друбич там окажется более удачлив. И хорошо бы, закончили они поскорее — сейчас у нас март начинается, и если процесс затянется ещё на три-четыре седмицы, следить за ним мне будет недосуг. Я же с весны сразу две стройки начинаю, точнее, одну стройку и одну, уж простите за словечко, перестройку. Во-первых, как только оттает земля, начнётся строительство завода паевого товарищества «Русский артефакт». Келин уже вернулся из Александрова и сейчас вовсю работал с подрядчиком на строительные работы, утрясая последние детали договора. Во-вторых, я купил недостроенный дом в Волховском переулке, и в мае, как только Смирнов расплатится со мною за «Волшебника Изумрудного города», начну приводить будущее семейное гнездо в устраивающее меня состояние. Вителли рекомендовал мне архитектора Клингофера, тот уже на будущей седмице должен представить мне проект, посмотрю, как он собирается воплотить в жизнь мои пожелания.

Но это всё начнётся, как только полностью вступит в свои права весна, а сейчас она только-только занялась, и мы с царём (да-да, опять моё чувство собственного величия подогревалось этим «мы с царём») не особо и мёрзли, гуляя всё в том же саду за Большим Кремлёвским дворцом, что и в прошлый раз. Беседу государь начал с моей записки о стандартах, то есть просто с упоминания о том, что она сейчас находится на рассмотрении созданного ради такого случая особого совещания, в коем заседают чины Промышленной палаты, Палаты мер и весов, Военной и Военно-морской палат, Торговой палаты и Палаты государева надзора, и вызовет он меня по этому вопросу отдельно, затем осчастливил известием, что близок к решению вопрос с обучением артефакторов по моей методе, и перешёл к дактилоскопии, пожелав услышать от меня подробности. Я более-менее обстоятельно пересказал отчёт Василькова о его исследованиях,

— Значит, теперь любого вора изобличить можно будет по этим отпечаткам?

— Да, государь, по крайней мере, в ближайшие лет пятнадцать, — рисовать царю слишком уж блестящие перспективы я не решился.

— Лет пятнадцать?! — царь недоверчиво глянул на меня. — А потом что?

— Потом воры и душегубы начнут надевать на дело перчатки, — пожал я плечами. — Ещё лет через двадцать в перчатках станут орудовать почти все они. Придётся изобретать что-то другое.

— Опять, стало быть, гонку вооружений затеял? — нахмурился царь.

— Опять, государь, — повинился я. — Но любое новшество ею оборачивается, и всегда так было. Просто сейчас такая гонка идёт быстрее.

— Ты, Левской, откуда взялся-то, такой умный? — государь опять изволил шутить, но мне от его юмора стало как-то зябко. Вот не хватало ещё спалиться со своим попаданством…

— Да откуда и все, государь, — рискнул я отшутиться. Получилось, похоже, удачно. Царь хохотал пусть и не особо долго, но громко и от души.

—Молодец, Левской, за словом в карман не лезешь, — похвалил меня царь, отсмеявшись. — Вот только врёшь ты царю своему и даже не краснеешь, — у меня по коже побежали мурашки. — Ежели бы все, кто оттуда берутся, такими были… — заканчивать фразу государь не стал, но и от этих его слов у меня отлегло от сердца. Поклониться с почтением я тоже не забыл.

Нет, вот что хотите, думайте, но какие-то особые виды на меня у Фёдора Васильевича имеются. А вот интересно, кстати, что у нашего государя с одарённостью? Я, конечно, не ополоумевший смертник-самоучка, чтобы о том спрашивать даже не самого царя, а вообще хоть кого-либо, но, повторюсь, интересно…

— Василькову скажи, чтобы с подачей прошения в Палату новшеств и привилегий да с печатанием труда своего не затягивал, — вернулся царь к дактилоскопии, — а то мне ему орден пожаловать пока и не за что. Тебя бы, Левской, по справедливости тоже наградить стоило, но ты ж скромный, ты ж за спину Василькова спрятался. Ладно, не хочешь по справедливости, получишь по уму. Завод твой когда выделку артефактов начнёт? — царь резко сменил тему, не давая мне задуматься, что тут могло бы стать той самой наградой по уму.

— Осенью, государь, — склонив голову, ответил я. — Через месяц только строить начинаем.

— Вот тогда и поговорим, ежели ранее надобности не появится, — загадочно усмехнулся царь.

…Чем больше удалялся я от Кремля и приближался к дому, тем отчётливее предвидение подсказывало, что ждёт меня дома нечто особенное. У меня имелось сразу несколько вариантов, чем бы это могло оказаться, но я так и не смог выбрать из них тот, при мысли о котором предвидение радостно закричало бы: «Вот оно!». Какие-то проблески соображения появились лишь когда я заметил какое-то особенно доброе и светлое настроение, которым лучилась Варенька, но именно что проблески. Но вот когда я стал приближаться к Варварушке с желанием устроить нам очередной праздник любви, она неожиданно ловко уклонилась.

— Не надо, Алёшенька, — почти пропела она. — Теперь долго не надо… Я непраздна. [1]

Не знаю, показалось мне или нет, но, кажется, предвидение тихонько так захихикало…

[1] Беременна (применительно к женщине благородного сословия)

Читателям

Как говорил, пусть и по другому поводу, видный военный и государственный деятель Древнего Рима Понтий Пилат: «Что я написал, то написал». [1] На том я говорить о написанном прекращаю, это уже ваша прерогатива, а никак не моя. Хочу сказать несколько слов о ненаписанном.

Полтора года назад я завёл привычку выполнять данные вам обещания, поэтому о сроках появления следующей книги просто промолчу — чтобы ненароком не обмануть. Сейчас, после не особо продолжительного отдыха, я все силу направлю на доводку справочника по миру Алексея Левского, он пока остаётся у меня единственным невыполненным за названное время обещанием.

Так что — до новых творческих встреч!

[1] Ин. 19:22

Content

Доброе дело

К читателям

Пролог

Глава 1. Чайные церемонии

Глава 2. Работа над ошибками

Глава 3. Новое дело и вечный мотив

Глава 4. Погореловы

Глава 5. Гуровы

Глава 6. И другие

Глава 7. Первые итоги и небольшой перерыв

Глава 8. Тайное становится явным. Но не всё…

Глава 9. Новые сведения

Глава 10. Минус одна

Глава 11. Дела прошлые и планы на будущее

Глава 12. Великий поход

Глава 13. Пути прогресса

Глава 14. Неправильное письмо

Глава 15. О приличиях, точнее, об их нарушении

Глава 16. Господин доктор

Глава 17. Улики, улики, полцарства за улики!

Глава 18. Дела домашние и денежные

Глава 19. Все и всё против одной

Глава 20. Не только о театре

Глава 21. Не только о книгах

Глава 22. От чего ушли, к тому и пришли

Глава 23. Черепашьи шажки

Глава 24. У царя в Кремле

Глава 25. Минские известия и московские открытия

Глава 26. Новые знания и новые сомнения

Глава 27. Догадки, отчёты и планы

Глава 28. Минус две

Глава 29. Признания, доказательства и сомнения

Глава 30. Вот и всё

Эпилог

Читателям