Ирмгард Крамер

Любовь на краю света

Перевод с немецкого Д. С. Дамте

«На краю света я встретила Ноя»

1

Я была в ярости. Июльское солнце опаляло мою шею, босоножки на каждом шагу приклеивались к асфальту. Пожилая пара оставила перед киоском вращающуюся подставку для открыток. Вероятно, они отчаянно искали открытку, сделанную в новом тысячелетии. Это были единственные люди, которых я встретила с тех пор, как покинула парк, чтобы прогуляться на свежем воздухе и отойти от родителей, которым я подарила эту бессмысленную поездку в Нетландию[1]. Что я делала здесь?

На следующий день я уже могла бы плавать в Средиземном море с моей лучшей подругой Кэти и ее дядей. Но мои родители были против. В этом году для разнообразия они снова хотели съездить со мной в Италию — в Венецию, Пизу, Флоренцию. Вместе с миллионами других туристов я часами должна была разглядывать готические фасады церквей, каменные надгробия и скульптуры юношей.

— Кто знает, что будет в следующем году, — сказала моя мать. — Возможно, это наше последнее лето.

Она вела себя театрально, как и обычно. Я не подавала вида.

На последнее совместное лето, однако, у них появились еще несколько пунктов программы. Сегодня утром во время поездки, длившейся четыре часа, я не проронила ни слова. Вместо этого я до боли в пальцах печатала на смартфоне — Кэти понимала меня. Они собрали чемоданы, и мне захотелось плакать.

Из-за высокой ограды парка доносился шум аплодисментов, предназначенных моим родителям. Их награждали за социальный проект, который они воплотили в жизнь, — приют для потерянных душ, детский сад для онкобольных кроликов или приют для бездомных албанских пуделей; я не знала, за что, и мне было все равно.

Сейчас они сидели среди врачей, журналистов и политиков, вместе с их сияющими женами, на белоснежных креслах и слушали одну за другой хвалебные речи, посвященные их неустанному социальному и медицинскому служению.

Во время приветственного слова директора клиники мне пришлось накинуть на себя тканевую сумку, прятаться в кусте сирени, а затем пробираться по газону так, что, казалось, я могла бы сделать карьеру на Уимблдоне. Курортный парк принадлежал частной кардиологической клинике, в которой лечится все, от стресса до инфаркта, у того, кто может себе это позволить. Однако теперь, когда я немного огляделась по сторонам, я с трудом представляла себе, как можно возвращаться к жизни в месте, которое было таким тоскливым, что вполне заслуживало бы названия «Burn-out»[2]. Здесь меня не раз выручала высокая стена, отделявшая роскошный зеленый оазис от всего остального.

Рядом с киоском разрушалось здание вокзала. Когда здесь последний раз останавливался поезд? Окна были забиты. На осыпающемся фасаде висели плакаты певцов, которые, вероятно, уже давно остались без зубов и говорят, шамкая. Только граффити производили свежее впечатление.

Воздух над станцией был раскален. Мне хотелось пить. Наверное, я должна вернуться в парк, взять с лотка бокал холодного шампанского и подчиниться своей судьбе. Но когда я стала поворачиваться, что-то ослепило меня. Я подняла руки над глазами и увидела старомодный красный чемодан. Он стоял брошенный рядом с изогнутым уличным фонарем и сразу обратил на себя мое внимание, потому что был необычным. Он выглядел не как обыкновенный чемодан, он словно напоминал о забытых приключениях, о старых пароходах, смелых путешествиях к неизведанным землям, навстречу свободе. По крайней мере, именно это сначала пришло мне голову. Изогнутые края фонаря были отделаны стальным листом и отражали солнечный свет — он ослепил меня.

Я подошла ближе. Снаружи чемодан был укреплен деревянными полосами. В салоне реактивного самолета такой чемодан оставить не могли, а вот на багажной полке в поезде, идущем по Транссибирской железной дороге, ему самое место. Хотя чемодан не мог рассказать свою историю, он казался как будто наполненным прекрасными мечтами, так что мне оставалось только открыть его — и сразу исполнятся все желания и найдутся решения проблем моей сложной жизни.

Я влюбилась в чемодан и почувствовала себя авантюристкой на пути в незнакомую страну, когда взяла его в руки. Я осмотрелась. Кроме пары с открытками, никого не было видно. Мое сердце сильно стучало. «Возьми его!» — воскликнул мой внутренний голос. Ручка была тоже из блестящей стали, она смотрелась в моей руке легко и изящно. Я подняла чемодан и поставила его на испачканное голубями сиденье рядом с уличным фонарем. Мечты весили тяжелее, чем я предполагала. Желая открыть его, дрожащими руками я прикоснулась к обоим замкам, как вдруг звук мотора быстро приближающегося автомобиля отвлек меня. Позади меня резко затормозил пыльный джип. Я так перепугалась, что опустилась вместе с чемоданом на скамейку.

— Ирина! — крикнул водитель из окна. — Ирина Павлова?

Мужчина показался мне знакомым. Я где-то уже встречала его? Он выключил зажигание, обошел внедорожник и пошел мне навстречу с распростертыми объятиями. Он был не стар и не слишком молод.

— Я ищу вас уже полчаса, вас и чемодан. Могу я называть вас Ириной? Вы выглядите намного моложе своих лет. Я Виктор — шофер, садовник, охотник, закупщик, дворник, ответственный за всю черную работу на вилле «Моррис».

Он засмеялся и потряс мою руку. У него была большая рука. Мозоли, царапины, раны на ней свидетельствовали о напряженной физической работе: он боролся с кошкой или собирал розы. Его ясный и дружелюбный взгляд, обрамленный бесчисленными мелкими морщинами улыбки, был устремлен на меня. Он прекрасно подошел бы для рекламы свежего молока с пастбищ, расположенных где-то на склонах Альпийских гор. Его кожа была ярко-коричневого цвета, сам он был широкоплечий, высокий и мускулистый. Непослушные кудрявые волосы заслоняли лоб. Он носил грубую клетчатую рубашку, засаленные брюки и прочную обувь, как у фермера.

— Как прошла ваша поездка?

Не дожидаясь ответа, он схватил чемодан моей мечты со скамейки и равнодушно положил его на заднее сиденье джипа. Блок сигарет, цепи противоскольжения. На полу испачканные в грязи сапоги и канистра с бензином. В багажнике лежали покупки: напитки, мука, сахар и другие долгохранящиеся продукты в удивительных количествах.

Он открыл пассажирскую дверь:

— Пожалуйста, садитесь!

Сначала я не поняла. Я осмотрелась, но вокруг никого не было. Он имел в виду меня.

— Не хочу показаться навязчивым, но нас ждут в особняке. В поездке возможны приключения. Я надеюсь, вы не страдаете головокружением.

Смеясь, он обошел вокруг автомобиля. Я бросила взгляд на красный чемодан. Затем на Виктора. Затем снова на красный чемодан.

— Что-то не так? — спросил он меня, опершись на крышу джипа.

Я покачала головой. Казалось, во мне возгорелся факел, который с каждым мгновением становился все ярче.

Виктор приподнялся и вставил ключ в замок зажигания:

— Итак, вы идете? — Он наклонился, чтобы посмотреть на меня. Факел во мне, казалось, загорелся с новой силой, и на лбу выступил пот.

Это был просто вопрос. Вопрос, на который можно ответить «да» или «нет». И больше ничего. В принципе все просто. Хотя до этого вся моя жизнь прошла по принципу «будь что будет». Родители до сих пор принимают все значимые решения за меня прежде, чем я смогу что-либо обдумать. И в этот раз они решили, что я должна провести лето в Италии с ними. Всегда в надежных руках. Но вот случайно мне встретился чемодан. Нет ли в этом знака?

Я была в совершенном смятении. Да или нет? Я уже не могла больше переносить это давление. Выбирай. Быстро.

Виктор уже барабанил по рулю. Вот чемодан. Там мои родители. Я на ничейной земле между ними.

— Ирина! — Виктор повернул ключ зажигания.

Двигатель загудел. Факел во мне, казалось, вот-вот сожжет меня. Да. Нет. Да. Нет. «Будь что будет» в данном случае значит, что Виктор все решит за меня. Он либо поедет без меня, либо затащит меня в машину. И то и другое против моей воли. «Да» означает, что я покидаю привычную обстановку и вместе с чемоданом отправляюсь в путешествие с неопределенным исходом. «Нет» означает, что я выбираю заботу, всегда размеренную и однообразную жизнь под материнской опекой, благодаря которой я до сих пор витала в облаках. НЕТ! С меня было достаточно. Я поняла это. В моем мозгу словно сработал переключатель. С яростной решимостью я села в машину, захлопнула двери авто и поехала с незнакомым человеком по имени Виктор, который хотел похитить чемодан моей мечты.

2

Ты совершенно безумна. Что ты наделала? Эта мысль пришла мне в голову практически сразу, но в итоге я ничего не сделала для разъяснения этого недоразумения. Совсем наоборот, я молчала, когда мы проезжали мимо парка. За плакучей ивой на подиуме за трибуной стоял мой отец. Мама сидела в первом ряду и смотрела на пустое кресло рядом с собой.

В боковое зеркало я увидела молодую женщину, которая шла из киоска. Ищущим взглядом она смотрела вокруг себя. В моем животе начались колики. Джип свернул за угол дома, и я потеряла ее из вида.

— Мы рады, что все наконец получилось, — сказал мужчина по имени Виктор. — Мы долго искали человека вроде вас, готового пожертвовать временем.

Вроде меня? Пожертвовать временем? Для чего? Я схватилась за поручень над окном. Мне нужно выйти, нужно сказать, что я совершила ошибку, что он перепутал меня с кем-то, что красный чемодан принадлежит той молодой женщине. И прежде всего мне нужно было выйти из этого странного оцепенения. Но я этого не сделала.

Виктор проехал указатель и свернул на сельскую дорогу. Серой и унылой показалась мне широкая равнина. Палящее солнце высушило русло реки и сожгло траву. Никаких животных. Нет домов. Здесь нет жизни, как мне тогда показалось. Виктор обогнал трактор, с которого падал навоз, потом колонну велосипедистов. У одного из них была оранжевая полоса на шлеме. Когда мы подъехали ближе, я увидела, что шлем помят. У него на локтях была белая повязка и колени в ссадинах. Несмотря на это, он уверенно догонял человека, едущего впереди. Далеко за горизонтом могучие горы упирались в летние облака.

Виктор передал мне пластиковую бутылку с водой, как будто это было чем-то само собой разумеющимся:

— Мы будем в пути два часа. Это вам на случай, если захочется пить.

Это «вы» начинало меня раздражать. Я попросила его обращаться ко мне на «ты» и спросила, куда мы едем. Мои родители, наверное, умирали от беспокойства, законная владелица чемодана, вероятно, уже обратилась в полицию, а этот Виктор мог оказаться сумасшедшим маньяком или — что было более вероятно — в любую минуту заметить свою ошибку и рассердиться на меня. И все же я не шевелилась. Что-то во мне шептало, что я должна совершить это путешествие. Даже если оно безумно. Но это не спасло меня от увещевающих голосов моих родителей, гул которых в моей голове был подобен грохоту двух проходящих через туннель поездов. Все было бы просто, если бы я ненавидела их, но это не так. Я очень любила их, и они знали об этом. Но знали ли они, что я чувствовала себя как в заточении? Они запрещали мне любое веселье. Я не хотела ехать в Италию. У меня были другие мечты. Их труд меня впечатлял, но это была не моя, а их жизнь. В то же время мне не позволялось жить по своему усмотрению. Я хотела отправиться в собственное путешествие. И именно это я сделала сейчас. С одной стороны, я чувствовала, что это хорошо, с другой, — я должна была признать, что меня испугало мое собственное решение. Что дальше? Куда увезет меня Виктор? Я ничего не знала о положении женщины с чемоданом. И о своем собственном тоже.

Я опустила окно. Горячий ветер пробежал по моим волосам. Я сделала глубокий вдох, и вдруг меня охватило чувство, которое я не смогла сразу понять, но которое пронизывало меня вплоть до кончиков пальцев ног. Это была… свобода?

— Все хорошо? — Виктор спросил улыбаясь, смотря на меня сбоку.

— Все хорошо! — Я сказала именно то, что хотела сказать.

Что делать со всем этим? Как это могло случиться? Мы ехали уже два часа, и я смотрела на все так, как будто это была не я. В другой коже и в другой жизни. Ни о чем при этом не думая. Как назвал Виктор конечный пункт нашей поездки? Вилла «Моррис», вспомнила я. Так может называться отель. Или пансионат.

Вероятно, Ирина Павлова заезжала в эту виллу по пути, чтобы отдохнуть, на несколько дней. Я хотела бы выпить за ее счет прохладной колы, а потом объявить, что случилось что-то неожиданное и мне срочно нужно вернуться. Приключение будет продолжаться только до тех пор, пока я этого хочу. Тяжесть упала с моих плеч.

Я открыла тканевую сумку с красочными узорами, которую сшила сама, достала телефон и написала сообщение родителям: «Все в порядке. Я ненадолго уехала. Не волнуйтесь. Любящая вас Марлен».

Мы свернули с главной дороги. Горный хребет все приближался и приближался к нам, и вскоре мы стали подниматься вверх по изогнутой дороге. Дорога сузилась, и мы въехали в ущелье. Слева дорога резко уходила под откос. В глубине между скалами текла горная река, сверху казавшаяся струей пенящегося молока. Теперь я поняла, почему Виктор поинтересовался, не страдаю ли я головокружением. Справа дорога резко взмывала ввысь, на скалу. Напротив по склонам гор неслись водопады. Виктор был прекрасным водителем, но, несмотря на это, в тот момент мне было не по себе. Так много непредвиденного могло случиться, много всего, о чем я не думала, принимая свое решение.

Мы переехали ущелье по мосту. После этого мы пересекли сосновый лес. Виктор снизил скорость и остановился перед барьером, на котором большими буквами было написано: «Частное владение». Никакого намека на гостиницу или что-нибудь подобное.

Он коснулся рычага переключения скоростей на пульте управления. Шлагбаум открылся, и мы поехали дальше. Асфальт здесь был в ямах и переходил в грунтовую дорогу. В тряске мы проехали через темную аллею с колоннами из хвойных деревьев и через дикий луг; покрытый грибками деревянный крест на обочине — цивилизация, должно быть, осталась далеко позади нас. Стало светлее. Наконец мы достигли равнины, окруженной зелеными холмами, которые, подобно коврам, расстилались у подножия высокой горы. Они были настолько сочными, что я стала искать коров или крестьян, которые косят сено. Никого. Только несколько разбросанных деревянных хижин, которые могут разрушиться при следующей крупной грозе. Яркий, мерцающий от жары пейзаж-греза. Почему здесь не живут люди? Почему здесь нет подъемников? Не скрывается ли за этой идиллией опасность, которую нельзя предвидеть? Внезапно я представила, что после следующего камня, о который мы запнемся, исчезнет притяжение и мы будем двигаться, как астронавты на Луне. Словно сила гравитации здесь слабее, чем везде. Здесь как будто нужно двигаться очень осторожно, потому что иначе может случиться что-то плохое. Не выходи, иначе ты улетишь. Птиц также нигде не было. Все, что я видела, казалось, было прочно укоренено в земле. Я отбросила свои сумасшедшие мысли, и мне захотелось посмеяться над самой собой. Все великолепно. Все отлично.

Мы почти не разговаривали, и мне было вполне комфортно. Поскольку тем самым я избежала путаницы фальшивых вопросов и ответов. Пока красный чемодан был рядом, со мной не могло случиться ничего, думала я. Природа вокруг становилась все более первобытной. Я приехала из большого города. И все это было так ново и интересно, что я решила перестать думать о пропавших в этих краях людях. Трижды Виктор спрашивал меня, можно ли ему закурить при мне сигарету. И каждый раз я отвечала, что это не доставляет мне неудобств, хотя на самом деле мне это не нравилось. Он дымил в открытое окно. Чем дальше мы ехали, тем холоднее становилось вокруг. Извилистая и бугристая дорога уходила вверх.

Мы остановились перед деревянным забором. Виктор отодвинул доски, проехал и затем вернул их в первоначальное положение. Дорога вела нас в гору, в лес, который оказался более темным и плотным, чем все леса, через которые мы проезжали раньше.

Посреди этого мрака показались две каменные колонны, опиравшиеся на огромные стволы деревьев, с закрепленными в них коваными железными воротами. Мы остановились. У ворот висел щит, на котором было написано старинным шрифтом: «ВНИМАНИЕ! УСТАНОВЛЕН САМОСТРЕЛ!» На воротах была тяжелая железная цепь. После отдыха это показалось чем-то нереальным, и странное чувство во мне усилилось.

Что могла делать Ирина Павлова на этой таинственной вилле «Моррис»? Виктор вышел из машины, открыл цепочку ключом, толкнул скрипящие железные ворота, проехал, а затем снова закрыл их. Ключ он положил в свой карман. В этот момент я в полной мере осознала, что я делала здесь. Я путешествовала с совершенно незнакомым человеком, который принял меня за ту, кем я не являюсь, по глуши, где единственным намеком на цивилизацию был щит, оповещающий о самострельном устройстве. Что подтолкнуло меня к столь глупому решению?

Я открыла рот, чтобы признаться Виктору, что я наделала, и объяснить эту ошибку. Но не смогла этого сделать, поскольку перед нами показался темный лес и я ощущала себя как в раю.

3

Перед уходящей в небо скалой, словно на подносе из цветущих лугов, стоял сказочный дворец. Таково, во всяком случае, было мое первое впечатление.

Я никогда не видела здания такой красоты. Огромный дом был не новым, но, как и все остальное, прекрасным и производил на меня магическое впечатление. Узкие колонны, уходящие ввысь, красивые оловянные желоба с фигурами животных. На первом этаже виднелся балкон с нежными орнаментами, подобно ожерелью опоясывающий дом. За высокими окнами развевались белые шторы. Гонт на фасаде с течением времени стал темно-коричневым, местами — почти черным. Каменная лестница вела к входу на веранду. По ее краям росли пучки травы. Слева и справа деревянные колонны были окружены кустами роз.

Шум автомобильных ворот заставил меня очнуться.

— Добро пожаловать на виллу «Моррис», — сказал Виктор и засмеялся, увидев изумленное выражение моего лица.

Я закрыла рот и снова попыталась взять себя в руки. Да, красивое зрелище, однако, с другой стороны, заметно, каким ветхим было здание. Ось одной из водосточных труб была надломлена, и место слома было обмотано клейкой лентой. Ступени, ведущие к входу, уже начали осыпаться.

Невольно я вспомнила о санаториях, которые более ста лет назад посещали люди с заболеваниями легких. Такой санаторий может быть и здесь. Поэтому он находится в уединенном месте. Никакой гостиницы или отеля, как я думала раньше, а именно санаторий. Я сделала глубокий вдох — он был подобен отблеску яркого света, обладающему целебными свойствами.

Я видела, как Виктор открыл заднюю дверь и хотел взять красный чемодан с заднего сиденья.

— Нет, это сделаю я, — сказала я и торопливо взяла чемодан из рук изумленного мужчины.

— Он тяжелый.

Вероятно, он думал, что у Ирины больные легкие и поэтому ее привезли сюда отдохнуть.

— Я справлюсь.

Я улыбалась и чувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Ни за что на свете я не отпущу этот чемодан. Две бабочки-капустницы кружились вокруг меня.

Над двустворчатой входной дверью висело большое чучело серны, бросавшее на входящего хмурый взгляд. «УДАЧНОЙ ОХОТЫ», — гласила надпись необычным шрифтом, которая возвышалась над ним. Дверь распахнулась, и — в первый момент я испугалась — вышла монахиня в черном длинном платье, с крестом на длинной цепочке вокруг шеи, с белым воротником и покрытой головой. Ее волос видно не было. Женщина была худой и носила очки, казавшиеся слишком большими. Я не могла определить, сколько ей лет. Она выглядела пожилой и в то же время совсем юной. По крайней мере морщин у нее не было. Ее кожа была как воск. Вся она чем-то напоминала мне изображения монахинь на пожелтевших от времени черно-белых фотографиях, то спящих, то мертвых.

Ее внешний вид встраивался в мою догадку, как один из краеугольных элементов пазла: многие санатории и здравницы и сегодня еще возглавляют монахини. Вероятно, здесь были капеллан, медсестры, врачи и другие отдыхающие. Но найти никого не удавалось.

— Фрау Павлова! Рада вас видеть.

Улыбающаяся монахиня осталась стоять под балконом на крыльце. Когда я поднималась с чемоданом, у меня возникло ощущение, как будто здесь прошло множество людей и поэтому лестничные камни были так искорежены. От обилия солнечного света они сияли. На деревянном столбике справа была прикреплена металлическая табличка с надписью «1891».

— Виктор, не хочешь ли ты помочь фрау Павловой с багажом?

— Он хотел, но… я предпочитаю сама носить свой чемодан, — сказала я, поставила чемодан и почувствовала легкое головокружение от чересчур сильного запаха хорошей древесины, который исходил от дома.

Монахиня протянула мне свои ледяные руки. Ненадолго она замолчала, на ее лбу появились морщины. Она посмотрела на меня, твердо держа мою руку:

— Вы выглядите молодо… намного моложе своих лет.

Сколько лет мне должно быть, по ее мнению? Я нервно засмеялась и хотела что-то ответить, какая-то мысль вертелась у меня на языке. Я хотела сказать, что это не случайно, ведь тут есть недоразумение и я не нуждаюсь в лечении…

Но она продолжила говорить:

— Я сестра Мария Фиделис Штайнер. Вы можете звать меня сестра Фиделис. Мы с вами переписывались.

Я сглотнула. О чем и в связи с чем мы «переписывались»? Это слово я слышала недавно из уст моей бабушки. Я освободилась от ее пальцев и крепко обхватила чемодан обеими руками.

— Я очень рада, что мы наконец нашли человека, который научит Ноя плавать.

Моя теория о санатории дала трещину, а затем и вовсе разрушилась. Я должна научить Ноя плавать? Сейчас же перед моим взором явился образ нервного четырехлетнего ребенка, наверное, потому, что среди взрослых, которых я знала, не было ни одного, которого звали бы Ноем. Но куда больше меня беспокоило слово «плавать». Все, что с этим связано, внушало мне страх. Так было не всегда. Раньше я любила плавать и даже занималась в плавательном клубе. До того ужасного дня, когда что-то пошло не так. Что именно — этого теперь уже нельзя было вспомнить, зато я хорошо помнила отчаяние, которое возникло у меня, когда я оказалась в безвоздушном пространстве. С тех пор я стараюсь избегать любых водоемов.

С другой стороны, не было ли это безразлично теперь? Протяну ли я еще в этой роли и сколько?

Я вдыхала запах дерева и сладкий аромат роз. Их аромат был таким пьянящим, что от него у меня едва не закружилась голова. Было тепло, но здесь, наверху, воздух был приятнее, намного приятнее, чем где-либо. Деревянная скамья у стены и кресло-качалка в углу приглашали посидеть с книгой или просто на природе, смотря вдаль или на возвышающуюся отвесную скалу, в зависимости от направления света. Я снова в раю.

— Ваша поездка прошла хорошо? — Сестра Фиделис улыбнулась и предложила мне войти. Она напомнила мне стюарда из фильма «Титаник», который приветствовал пассажиров на борту первого класса с выставленной вперед грудью и золотыми полированными пуговицами на униформе.

Я думала, что попала в антикварный салон. Широкая деревянная лестница, на которой лежал красный ковер, вела меня прямо вверх и придавала прихожей царственный вид. Балясины[3] были искусно выточены.

Большое впечатление производили высокие залы и обшивка повсюду. Дерево переливалось теплыми оранжево-коричневыми оттенками. Взглянув на улицу, можно было увидеть два куста роз, яркое голубое небо, кипарисы и горы — это было сказочно. А там, за горными вершинами, кажется, сверкает озеро?

— Из этого зала вы можете пройти в любом направлении, — сказала сестра Фиделис. — Если же вы заблудитесь, то постарайтесь найти путь обратно.

Старая изразцовая печь рядом с лестницей великолепна. Хотя вилла величественна, на всем здесь лежала печать заброшенности. Запутавшись, я вдыхала аромат прошлого, прекрасной жизни, и не знала, что с этим делать.

Ирина, кто ты и кто эти люди здесь? Зачем нужна эта цепь на воротах? Почему шофер?

— Вилла очень красива, не так ли?

Я кивнула с открытым ртом и уставилась на огромное чучело хищной птицы с распростертыми крыльями, висевшее над лестницей. Возможно, я должна теперь наконец включить мозг и предпринять что-либо, пока еще не было слишком поздно. Я все еще верила в версию с курортом. Почувствовав себя неловко, я отвернула голову от раскрытого клюва.

— Пойдемте! — Монахиня уже стояла на широкой лестнице, которая дугой уходила вверх. — Но будьте осторожны. Сизалевый ковер закреплен только на этих позолоченных тонких держателях. Легко поскользнуться.

Я втянула голову, когда проходила под беркутом, поднимаясь по лестнице наверх, к огромным деревянным окнам, простиравшимся от моих плеч в высоту. За ними колыхались по-летнему зеленые листья мощного бука. В этот день все, казалось, переливалось позолотой.

Наверху меня ожидали другие охотничьи трофеи, на этот раз это был олень, который, так же как беркут и серна, создавал вокруг себя мрачную атмосферу. Кто-то прибил эти мертвые головы к дереву. Наверное, это очень больно?

— Помните, что вы стоите под ним. Вдруг он упадет. — Монахиня увидела, как я испугалась, и смущенно улыбнулась: — Это была лишь небольшая шутка. Он висит здесь уже сто лет. Вам не нужно бояться.

И все равно мне было страшно. Я боялась не рогов, а самой себя. Как я попала сюда? Еще сегодня утром по дороге в Италию я сидела вместе родителями в машине, а теперь оказалась в этом совершенно чужом мире. Рай и комната ужасов одновременно. На мгновение мне показалось, что олень посмотрел на меня. Я могла бы поклясться, что его глаза двигались. Вероятно, я медленно повернулась. Будучи встревоженной, я последовала за сестрой Фиделис, которая снова напомнила мне старомодную стюардессу, в конец коридора.

— Я распорядилась приготовить для вас апартаменты. Это угловой номер. Фантастический вид из окна и недавно отремонтированная ванная комната. — Она нажала щеколду и пригласила меня: — Пожалуйста, входите.

Апартаменты. Все это происходило со мной как в кино. Я получила главную роль, не зная сценария. Большое, отдельно стоящее зеркало привлекло мое внимание. Я не хотела встретить свое отражение. Я поставила чемодан и посмотрела направо, в окно. Отсюда скала была еще ближе — огромная, опасная, с множеством расщелин и все равно прекрасная, — каменные осыпи и лавины заполняли ее складки. Послеполуденный солнечный свет придавал пейзажу оттенок стекла. Я еще никогда не видела ничего столь же величественного и монументального. Я не могла более переносить это зрелище: что-то давило на меня. Я быстро отвернулась. Здесь также была высокая, отдельно стоящая изразцовая печь, связанная со стеной печной трубой. Нежно-голубые листочки украшали фаянс кремового цвета, отделанный овальными серебристыми камнями.

— Оригинальный фарфор «Аугартен»[4] из Вены. Раритет.

Я невольно попала на экскурсию?

Монахиня продолжала:

— Если нажать красную кнопку возле кровати, Ансельм на кухне получит сигнал. Эта система действует с 1923 года.

— Превосходно, — сказала я.

Кто такой Ансельм? Чем-то все это напоминало мне гостиницу.

Сестра Фиделис улыбнулась.

— Располагайтесь спокойно и отдохните с дороги. Через два часа ужин рядом с прихожей. Если вам нужно еще что-нибудь, вы можете найти меня внизу, в моей конторе, — левая дверь под лестницей. Постепенно вы освоитесь на вилле.

Она вышла. Дверь закрылась, и я осталась одна. С каждой минутой, прошедшей с тех пор, как я села в автомобиль Виктора, я все больше понимала, что сложилась, возможно, худшая ситуация в моей жизни. Что же неправильного было в том «будь что будет», на которое я полагалась в течение всей моей жизни? Да, я была ограниченна, да, мне не хватало воздуха, чтобы дышать, даже очень не хватало, но быть здесь — это большая ошибка. Я должна идти вниз, извиниться и сказать, что я ухожу.

Должна.

Но я этого не сделала. Я не понимала, что именно меня сдерживало, словно существовала невидимая связь, которая крепко держала меня здесь. Я вышла на балкон. Передо мной простиралось дикое, многоцветное плоскогорье. За ним высокие горы. Сейчас я увидела озеро в Альпах, мерцающее в вечернем воздухе. Несколько ручьев сбегались к нему.

Я дышала самым ароматным воздухом в моей жизни, который, казалось, касался кончиков моих пальцев. Кто-то побежал вниз к озеру. Издалека я не могла толком ничего увидеть. Сколько человек жили здесь? Места было достаточно. Оставалось неясным только то, что они делали.

— Тебе нравится комната? — крикнул Виктор снизу.

Багажник его джипа был открыт. Он переносил многочисленные покупки в дом, почти так, как в бункер перед предстоящей войной. Не успела я ответить, как он уже исчез.

Я вернулась в комнату. Мой взгляд упал на красный чемодан, и теперь наконец я поняла, что невидимая связь существовала на самом деле. Это был красный чемодан… и тот факт, что я по-прежнему не знала, какую тайну он скрывал. Я перенесла его на кровать. Будто бы боясь открыть в нем нечто пугающее, я рассматривала его некоторое время. Затем я собралась и положила руки на его застежки. Они открылись. Звук показался многообещающим. Я снова закрыла их и еще раз открыла. И только затем я медленно подняла крышку.

4

Рисунок на внутренней подкладке чемодана представлял собой увеличенное изображение часового механизма: винтики, шурупы и крошечные стрелки несколькими тонкими слоями были наложены друг на друга. Все это выглядело настолько живым, что, казалось, механизм вот-вот придет в движение. Я коснулась ткани на крышке. По ощущению она напоминала сухую зонтовую ткань. Я прошлась по ней ногтями и вздрогнула от звука.

В самом чемодане не было ничего необычного. Только идеально сложенные платья. Я достала почти прозрачную ванильного цвета шелковую блузку из стека, затем узкую юбку, длиной до колен, потом еще шелковые блузки, дорогие топы, кружевное белье. Я вынула бюстгальтер лавандового цвета и, держа его перед собой, встала перед огромным зеркалом. У хозяйки этого изящного гардероба, по-видимому, был мой размер. Два спортивных купальника были уложены в чемодан вместе с тренировочными брюками, а также спортивной обувью, теплым свитером, курткой и косметичкой, в которой было все, что нужно, и даже зубная щетка в оригинальной упаковке. Кроме одежды, я ничего не нашла. Ни книг, ни зарядного устройства, ни календаря. Ничего, что бы указывало на то, кем была Ирина Павлова. Молодая женщина, которая умела плавать и ценила хорошую одежду. Как я хотела бы быть такой. Только ненадолго, всего на пару часов или, возможно, на один вечер.

Всего один вечер.

Это было так заманчиво: возможность выступить в чужой роли открылась передо мной. Мне просто нужно действовать. Мучаясь при мысли о родителях, я открыла старый шкаф и принялась тщательно выбирать одежду. У себя дома я всегда убирала всю одежду без разбора в ящик или просто оставляла там, где она лежит. Дома я носила только старые, уютные вещи. Но теперь я была кем-то другим. И на ужин мне нужно было бы надеть шелковую блузу и юбку.

Я быстро надела чулки, разложила туалетные принадлежности в ванной, повернула фарфоровый кран, взяла мыло, которое пахло сандаловым деревом, и уткнулась носом в приятно пахнущее полотенце из велкроткани. Когда я захотела раздеться, чтобы принять душ, мне стало ясно: мама не ответила на мои эсэмэски. Она даже не пыталась мне позвонить. Но это так не похоже на нее. Наверное, она несколько раз пыталась и совсем закрутилась с делами. Я достала телефон из кармана, он упал на край ванной и выдал ответ: вы находитесь вне зоны действия сети. И в самом деле логично. В округе было так мало людей, что, казалось, телефонная сеть здесь была бы скорее нужна для лис.

На всякий случай я направилась из ванной комнаты в спальню. Тоже нет связи. Но в доме должна быть, по крайней мере, беспроводная сеть. Я посмотрела в настройки телефона. Все было включено. Несмотря на это, сети не было — ни телефонной, ни Интернета. Такого со мной не случалось никогда. Может быть, сестра Фиделис забыла включить Wi-Fi. Я вышла из комнаты и, стараясь не замечать охотничьи трофеи, побежала вниз по лестнице. По ее словам, она должна быть в конторе под лестницей. Дверь была наполовину приоткрыта. Это здесь. Я постучала.

— Войдите, — сказала сестра Фиделис, и я вошла в настоящую контору столетней давности.

Монахиня сидела у секретера с бесчисленными маленькими ящиками, отделами, кнопками и насадками — такой рабочий стол я всегда хотела: один, в котором было бы много укромных мест для дневников, секретных записок и любовных писем. Ящики, в которых годы спустя можно было бы найти каракули и записку, о которой уже давно забыли. Сестра Фиделис склонилась над записной книжкой, делая в ней карандашом крохотные заметки, но теперь убрала его в ящик и посмотрела на меня.

— Я… я просто хотела спросить, есть ли здесь Интернет или телефонная сеть.

Она посмотрела на меня с удивлением. Или она никогда ничего не слышала об этом, или я просто задала неправильный вопрос.

— Я же вас просила.

На ее лбу появились складки, и она посмотрела на меня так проницательно, что я едва не покраснела, хотя моя проблема никак не решилась.

— Да… да… да, конечно, я подумала, что это где-то в одном месте, а оказалось, что ее тут вообще нигде нет… хм.

— Это ради Ноя… Вы знаете, лучше так.

Она взяла свои очки и посмотрела сквозь них на поверхность стола.

Ясно. Из-за Ноя. Воспитание в традициях старины или что-то другое? Ребенка лучше держать подальше от новых средств связи, чтобы он ни в коем случае не смог овладеть ими? Или ребенок был гиперактивен и ему нельзя было оставаться среди людей, а потому, возможно, нужно было такое уединение. Где на самом деле были родители этого ребенка? До сих пор я ничего не слышала о них. К тому же, черт возьми, мне нужна хоть какая-то связь с внешним миром.

— Вы же были согласны? — Она близоруко взглянула на меня.

— Конечно. — Я делано рассмеялась. Бесчисленные мысли смешались в моей голове. — Простите меня. Я не думала, что здесь все так строго.

— Если вы хотите позвонить, мы поговорим с Виктором. Он может что-то организовать.

— Он здесь не живет?

— Нет. Виктор живет в лесу неподалеку отсюда.

— Вы имеете в виду, что во всем доме нет телефона?

Я была ошеломлена. Самое интересное, что для обслуживания моего номера было достаточно одного звонка. Сестра Фиделис надела свои очки и снова слабо улыбнулась:

— Вы не поверите, но можно очень хорошо жить и без телефона.

— Да… наверное.

Без Интернета и телефона можно было жить, но смешного в этом не было ничего.

Я отшатнулась от конторы и наткнулась под лестницей на старую гладильную машину или что-то в этом роде.

Когда я снова поднималась по лестнице, у меня возникло чувство, будто в моем горле застрял клубок ниток. Я должна была успокоиться, ясно мыслить. Итак, никакой связи с внешним миром не было и я опять упустила возможность сказать правду и уйти домой. Что же на самом деле мешало мне это сделать? Было ли это магическое место, которое не хотело отпускать меня? Или это моя гордость, которая не давала мне возможности признаться в том, что мое решение было неправильным? Казалось, олень смотрел на меня, как бы говоря: «Разве ты не понимаешь, что твое желание осуществилось? Не ждала ли ты много лет именно этого? Ты хотела быть свободной. Сейчас твое желание осуществилось, и ты можешь позволить себе делать все, что захочешь, не отчитываясь за каждую минуту своей жизни. И теперь, когда это случилось, ты паникуешь? В чем проблема? Конечно, твои родители будут волноваться. Ну и что? Всю жизнь они заставляли тебя беспокоиться, никогда не оставляли в покое. И если ты больше не можешь оставаться, то нужно просто поговорить с Виктором, и он отвезет тебя назад. Так что никаких проблем».

Олень был прав. В этот день я решила доиграть свою роль до конца. Один день мои родители смогут прожить без меня.

Я положила свой телефон в эмалированную посуду на комоде. Затем в ванной комнате плеснула себе в лицо холодной воды, которая оказалась не холодной, а просто ледяной. Она была такой холодной, что кран запотел. Я поджала язык и сделала глоток. Вода по вкусу напоминала родниковую. Я пила еще и еще. Протерев глаза, я чуть не села на чемодан, который все еще лежал открытым на моей кровати. Я захлопнула крышку и затолкала его под кровать. Странное ощущение, как будто я забыла о чем-то неприятном, пробудилось во мне. Отбросив его, я упала на кровать, хотя и не чувствовала усталости. Металлический каркас кровати слегка зашумел. В каждом из ее углов размещался латунный шар. На постельном белье красного цвета были вышиты буквы VM.

Надо мной скрипели деревянные половицы. Кто там жил? Я не смогла пролежать и десяти секунд. Мое сердце трепетало, как клочки бумаги на ветру. Я снова вскочила, открыла красный чемодан, и образ часового механизма поразил меня точно так же, как и в первый раз. Теперь чемодан был пуст. Я ощупала крышку. Ничего. Исследование внутренней обшивки показало, что хотя она плотно прилегала к чемодану, тем не менее складывалось ощущение, что под ней что-то есть. Я легла на пол, положила руку (как измерительный прибор) на внешнюю сторону чемодана, туда, где, как я предполагала, обшивка заканчивается, поставила его на уровне глаз и фактически убедилась в том, что в чемодане должно быть второе дно. Может быть, это была молния на внутренней стороне кромки, которую можно использовать для того, чтобы убирать грязные платья в дополнительный отсек. Однако это была не молния. Я тщательно ощупала каждый квадратный сантиметр, но не нашла ни замочной скважины, ни какого-либо намека на второе дно, не говоря уже о том, как его можно открыть. Если, конечно, моя гипотеза была верна. Разволновавшись, я затолкала чемодан под кровать и спросила себя, что же так надежно скрывала в нем Ирина.

Затем я приняла душ, смыв пот с тела, и надела ее шикарное платье. Легко и изящно коснулось оно моей кожи. Я протестировала на своем лице средства макияжа, которые она хранила во внешнем кармане, — румяна, подводку для глаз, тени для век, тушь, помады, — и обнаружила, что выгляжу почти на десять лет старше. Я распустила свои длинные волосы и гладко причесалась. Духи при нанесении имели сладкий, цветочный аромат. После этого я повязала вокруг шеи яркий и легкий шарф и надела полуботинки. Готово. Подойдя к зеркалу, я несколько раз повернулась.

Красный чемодан сделал из меня другого человека. Моя бабушка могла бы мной гордиться. Моя бабушка. Она владела небольшим театром, в который со всего мира стекались художники, комедианты, акробаты, музыканты и певцы, которые охотно носили экстравагантные наряды. Так же как и моя бабушка, которая всегда крепко держала театр в руках и как хозяйка была величайшим художником из всех них. «Я не могу понять, как люди выходят из дома, не подумав, что надеть. Возможно, именно сегодня вы встретите свою судьбу». Она не имела в виду, что нужно быть особенно красивой, ей понравилось бы, даже если бы я явилась в резиновых сапогах или в гидрокостюме, самым главным для нее было умение держать себя. «Если ты в поношенных спортивных штанах, не прячься, а иди навстречу миру с высоко поднятой головой. Навстречу ему!» Я чувствовала, как сильно мне не хватает ее и наших долгих бесед на философские темы. С тех пор как я видела ее в последний раз, она приходила ко мне, словно из вечности. Эта встреча была не столь уж хорошей, поскольку опять случилось что-то незапланированное. Что-то, похожее на то, что происходило с бабушкой. Скандалы. Сенсации. Банкротства. Грандиозные успехи. В ее маленьком театре происходили безумные вещи: ей приходилось бороться с депрессивными клоунами, эгоцентрическими дивами, актерами-алкоголиками и ненадежными техниками. Она все время была очень занята и чаще всего до утра стояла за барной стойкой или сама играла что-нибудь на фортепиано: в молодые годы моя бабушка была востребованной пианисткой. Я тосковала по ней, и, как только это приключение закончилось, я хотела бы поговорить с ней, все ей рассказать, позволить ей отвести меня в самый модный ресторан, здесь — в мексиканский, там — в суши-бар, отведать лучшей пиццы в городе. Все ее узнают и приветствуют, слева и справа сыплются поцелуи, предназначенные ей, моей бабушке, лучшей из всех.

Улыбаясь, я вышла из комнаты и поняла, что двигаюсь совсем иначе, чем в джинсах, старой рубашке и простой обуви. Как кронпринцесса, которую с нетерпением ожидают поклонники, я спустилась по лестнице.

— Вот вы где. — Я увидела не поклонников, а сестру Фиделис. Беркут парил над ней. — Мы ждали вас. Ной уже не может дождаться момента встречи с вами.

Напольные часы пробили. Стены еле слышно вздыхали. Я опоздала на четверть часа.

— Извините, я не заметила времени.

— Ничего, моя дорогая. Следуйте за мной.

В столовой было восемь углов с окнами. Вечернее солнце окрасило деревянные стены золотым светом. Печь выглядела теперь почти как алтарь. Она была очень большая, белоснежная, на плитке были изображены головы животных, должно быть барашков, которые выглядели как маски с рогами чертей. Я вздрогнула. Мне показалось, что одна из этих масок показала мне язык. Все это не от слишком горячего душа, а скорее от моего волнения.

В центре стоял круглый стол с подсвечником, накрытый, как в фешенебельном ресторане. Для трех человек — монахини, ребенка и меня. И по-прежнему никаких признаков родителей.

Утром я скажу им правду. Завтра я уеду.

5

Когда я собралась вставать, заскрипел паркет. У меня было чувство, подобное тому, которое возникает при вспышке яркого света, когда в комнату вошел самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видела. Он был примерно того же возраста, что и я, но на полголовы выше и обладал идеальным телом. Его длинные темные, с синим оттенком, волосы влажно блестели. Наверное, он только что вышел из душа. Но самое красивое, что в нем было, — это большие глаза с длинными ресницами. Они сияли, словно темно-синие сапфиры бриллиантовой огранки.

— Ной, это госпожа Павлова.

Сестра Фиделис дотронулась до его плеча. Он протянул мне свою руку.

— Ирина… пожалуйста, — добавила я и как будто ощутила удар тока. Я быстро отпустила его руку.

— Я рад, — сказал он недружелюбно и сел, не обращая на меня никакого внимания.

Шелковый шарф и макияж спасали меня. Нет, это не ребенок-кошмар. Это избалованный и высокомерный красавчик.

— Присаживайтесь, Ирина, — сказала мне дружелюбным голосом сестра Фиделис.

— Конечно… конечно.

Я чуть не села мимо стула прямо на пол. Украдкой я взглянула на Ноя, который смотрел в сторону. Я повернулась и посмотрела в том же направлении. Что там было интересного? Ничего, кроме мотылька, порхавшего около шторы. Что этот юноша делал здесь, на краю света, с монашкой в этом странном доме, наполненном мертвыми животными? Сейчас он играл с серебряной вилкой и не удостоил меня ни единым взглядом. Вероятно, он чувствовал себя в чем-то выше. И кто здесь должен давать уроки плавания? Все это, наверно, было дурной шуткой. Во всяком случае для меня.

Дверь открылась еще раз. Я ожидала… я не знаю, кого я ожидала, но во всяком случае, не маленького худого человека, который был настолько неприметным, что мне сложно его описать. Его волосы были скорее серые, редкие, неправильно уложенные. На нем был костюм, который, вероятно, вполне подходил ему по размеру, но сейчас висел на нем, как выстиранный в горячей воде шерстяной свитер. Щеки на его лице были впалыми, а чуть выше кадыка был крепко завязан галстук. Он жонглировал подносом с графином воды и стаканами. На первый взгляд он казался старым, однако это было не так, просто он был ужасно худым и истощенным.

— Это Ансельм, наш талантливый шеф-повар, — пояснила мне сестра Фиделис. — Если вы проголодаетесь, то, независимо от времени суток, Ансельм всегда приготовит для вас самые вкусные блюда.

Поставив поднос, он также протянул мне руку, дружелюбно посмотрел на меня и сказал:

— Если вам что-нибудь понадобится, вы всегда можете обратиться ко мне.

Я в изумлении кивнула.

— Я принесу суп, — пробормотал он и снова исчез.

— Пожалуйста, Ной! — сказала сестра Фиделис и сложила руки.

Я поняла, что она имела в виду, когда Ной начал усердно молиться. Мне хотелось смеяться. Остановив свой взгляд на скатерти, Ной тихим голосом и совершенно серьезно говорил: «Останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру…»

Строка следовала за строкой, и чем дольше длилась молитва, тем больше я удивлялась. Он молился так, как будто это было его самой естественной потребностью. Честно говоря, за всю свою жизнь я никогда не слышала, чтобы кто-то так молился. У него был глубокий, приятный голос, волшебный свет окружал его. Я заметила, что чем дольше он говорил, тем более спокойной я становилась. Смысла его слов я не понимала, но они, казалось, останавливают сумасшедший круговорот этого дня. Я рассматривала красивые руки Ноя: ярко выраженные вены змееподобным кольцом сходились вокруг его указательного пальца. Тут мой взгляд упал на собственные руки. Они показались мне какими-то странными и чужими, в одном месте распухшими, в другом — слишком тонкими. Это были как будто не мои руки. Сердце стучало прерывисто. Дыхание этого дома, казалось, притупило мои чувства.

«Оставайся с нами и со всеми твоими верующими во веки веков. Аминь».

Сестра Фиделис и Ной перекрестились.

— Как хорошо, что вы здесь, Ирина, — сказала сестра Фиделис и кивнула мне улыбаясь.

Я отвела взгляд от нее, совесть проснулась во мне, и я почувствовала себя лгуньей. И это было так. Ной ничего не сказал и по-прежнему игнорировал меня, его взгляд скользил надо мной, как если бы он был всецело поглощен другими вещами. Мое терпение подходило к концу. Конечно, он не должен был вставать передо мной на колени, но и игнорировать меня таким образом тоже не следует. Во мне уже все клокотало, когда Ансельм предложил нам зеленый суп — с горошком или брокколи… или просто так. Серебряная ложка была большой и тяжелой.

— Ммм… — произнесла я слишком громко. Как удалось добиться такого чудесного вкуса? Уголки рта у Ноя слегка подергивались. Должна ли я понимать это как улыбку? После нескольких глотков он положил ложку и начал пить из суповой тарелки. Были слышны только постукивание двух ложек и звук, который издавал Ной, пьющий бульон. Сидя передо мной, он отставил чашку и посмотрел, что в ней осталось, а затем стал гадать на нескольких перьях лука, как на кофейной гуще. Теперь были слышны только мои собственные глотки. Я больше не решалась есть суп ложкой и была рада, когда сестра Фиделис нарушила напряженную тишину:

— У Ноя плотный график занятий.

График занятий. Каких занятий? Это же летние каникулы!

— Уроки начинаются в девять часов. Я хотела бы сохранить этот порядок. Это значит, что в семь вы начинаете урок плавания, который продолжается один час, а завтрак — в половине девятого. После обеда еще одно занятие, около четырех часов. Вы согласны?

Я подавилась, закашлялась, покраснела и поднесла салфетку ко рту. Ной усмехнулся и этим только усилил мое раздражение. Убирайся отсюда.

Сестра Фиделис налила мне стакан воды:

— Что-то не так?

Момент. Один момент. Здесь ошибка. Утром я уеду домой. Когда, вы сказали, должен начаться урок?

— Конечно… Конечно… В семь часов идеально. — Я действительно произнесла это? Сейчас я снова сказала то, что не хотела говорить? — Во время плавания организм обновляется. — Я запнулась.

Особенно в горном озере, в ледяной талой воде. Что за чушь. Мне вообще не надо было делать все это. Все в моих руках. Одна-две фразы — и самое позднее завтра вечером я снова буду дома с пачкой чипсов перед телевизором, попросив прощения у родителей за свой короткий приступ полного безумия.

— Почему вы так хорошо говорите по-немецки?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что со мной разговаривал Ной. Казалось, он должен происходить из дворянского рода. Судя по всему, я была не старше его, и, тем не менее, он был со мной на «вы». Непонятно. О чем он спросил?

— Ваш немецкий, — сказал он еще раз, как будто угадывая мои мысли.

— Потому что… — Но что было с моим немецким? На каком языке я должна была разговаривать?

— Я выросла в двуязычной семье, — ответила я наобум и была очень рада, что ответ оказался наполовину верным. Надеюсь, он не попросит меня сказать что-то на втором языке.

— Вы профессионально занимаетесь спортом? — спросил он далее. Может быть, он уже перестанет обращаться ко мне на «вы»?

— На протяжении четырех сезонов. — Я упорно продолжала врать.

— Несколько лет назад Ирина стала вице-чемпионкой страны, — с гордостью сказала сестра Фиделис.

Прекрасно, остается только узнать, какой страны. Надеюсь, они не попросят меня продемонстрировать свои навыки. Я же утону.

— Если вы хотите, то можете тренироваться, пока Ной на занятиях, — сказала сестра Фиделис.

— Благодарю. — Я кивнула ей. — На самом деле я восстанавливаюсь и потому в последнее время в основном занимаюсь тем, что обучаю плаванию других.

Боже мой. Что за ерунду я говорю? Я больше не понимала себя. К счастью, Ансельм убрал со стола пустые суповые тарелки и, сгорбившись, принес второе блюдо — стейк, зеленую фасоль и жареный картофель.

— Ну как вам? — спросила сестра Фиделис и улыбнулась.

Я одобрительно кивнула. Уже давно я не ела такой сочный стейк. Ной выложил фасоль с мясом из тарелки на скатерть, потом схватил левой рукой мясо, повертел его на тарелке пальцами, долго тыкал, кромсал его и засунул себе в рот узкий, длинный кусок. Как это соединялось в одном человеке? С одной стороны, он благородно обращался на «вы», а с другой, ел как последний раб. Мой отец уже давно поставил бы его на место — он всегда придавал значение поведению за столом. Но монахиня ничего не сказала: она просто собрала фасоль со скатерти и переложила ее обратно в тарелку Ноя. Казалось, еще немного — и он проткнет себе указательный палец. У нее еще было время предупредить его об этом. Теперь я была уверена, что попала в паноптикум. А все окружающие люди — актеры, желающие сбить меня с толку. Как и все остальное в этом фантастическом месте.

Некоторое время было слышно только наше чавканье. Я чувствовала, что Ной прислушивался каждый раз, когда я кусала фасоль. Вскоре я уже не могла нормально есть. Молчание было невыносимо. Поэтому я нарушила его.

— Кто такой J. OAKLEY MORRIS ESQ? — спросила я. В зале висела грифельная доска с этой надписью.

Ной улыбнулся. Я не могла отделаться от впечатления, что он смеется надо мной.

— ESQ значит эсквайр. Это английский дворянский титул, — ответил он мне, очевидно считая себя весьма образованным.

— Сэр Джек Окленд Моррис, — объяснила мне сестра Фиделис, — английский банкир, альпинист и страстный охотник. Он приказал построить этот особняк в 1890 году. Моррис был безмерно богат, он сделал свои деньги в британских колониях, на его золотом руднике в Южной Африке насчитывалось 1500 рабов.

По угрюмому лицу Ноя я поняла, что он знал эти рассказы наизусть. Сестра Фиделис выглядела как сверхмотивированная учительница, которая только ждала момента, чтобы начать пичкать других своими знаниями до тех пор, пока им не станет плохо.

— Моррис дружил со всеми выдающимися людьми своего времени. Вот Кеннеди, Монтгомери и Рокфеллеры. Здесь они на охоте.

— Из чистого удовольствия и из властолюбия они стреляли во все, что движется, — не выдержал Ной. — До тех пор, пока не осталось ни одного животного. Есть сведения об одном егере, который в одиночку убил две тысячи двести оленей, семьдесят два фазана, несколько глухарей, сто двадцать пять тетеревов, сотни сурков, барсуков и лисиц.

Я улыбнулась.

— Вилла по-прежнему принадлежит его семье? — осведомилась я.

Сестра Фиделис покачала головой:

— В 1902 году Моррис был убит при невыясненных обстоятельствах. Это произошло в одном из переулков Пизы ударом мешка по спине.

«По крайней мере, он умер не в номере класса люкс», — промелькнуло в моей голове.

— Его дочь Зои Дезире в годы между двумя войнами продала имение против воли своей матери. — Ной взял на себя дальнейший рассказ. — А еще раньше здесь был кронпринц Вильгельм Гогенцоллерн. Война началась, и Гогенцоллерны оказались в изгнании. Сецилия, супруга кронпринца, должна была спрятать в слепой стене фамильные драгоценности, столовое серебро, изделия из льна и меха.

Сестра Фиделис улыбнулась немного мучительно:

— Но поверьте мне, Ирина, мы бы давно нашли королевские сокровища, если бы они все еще были здесь. Вам не стоит даже пробовать искать их. Кроме того, мы не хотим утомлять вас, вы наверняка устали от долгого путешествия.

— Совсем нет… А что было дальше?

— У особняка сменилось несколько владельцев, — торопливо сказала сестра Фиделис. — Ансельм, десерт, пожалуйста.

— Швейцарский производитель сигар купил ее, — сказал Ной. — Затем текстильный фабрикант, который сдавал ее художнику. Художники, скульпторы и музыканты из разных мест собирались здесь. Независимо от того, кто владел виллой, она была известна пьянством и невероятными вечеринками, о чем сегодня уже ничто не напоминает… Со временем все они ушли в небытие.

Я ошиблась или по его лицу пролетела печальная тень?

— «Горячая любовь», — объявил Ансельм и поставил перед нами ванильное мороженое с малиной, прежде чем я смогла задать вопрос, который меня интересовал больше всего: «Кому принадлежит вилла?» И еще более занимательный: «Как вы все попали сюда?»

— Владелец пожелал остаться неизвестным! — сказала сестра Фиделис таким тоном, который однозначно давал понять, что вопросов достаточно.

Тем не менее я сгорала от любопытства. Что могли делать молодой человек, монахиня, повар и шофер в этом уединении? Это же просто абсурд. Никаких следов нормальной жизни 21-го века. Они жили как в музее — в музее, который кажется волшебным местом, от которого веет чем-то совершенно необычным. Здесь словно был источник силы, которую я с момента моего прибытия ощущала каждой клеткой своего тела. Для чего они были здесь? Чтобы набраться сил? Так я снова вернулась к теории о санатории. Может быть, отец Ноя был владельцем этой виллы и отправил сюда на лето своего сына вместе с монахиней, поваром и шофером? Возможно, Ной что-то совершил и должен скрываться от посторонних глаз. Или все они принадлежат к одной секте или к какой-то особенной религиозной общине с целителями, гуру и медитацией. Этим можно было бы объяснить отсутствие телефонов, Интернета и прочее.

Возможно, мои размышления завели бы меня намного дальше, но тут я вспомнила, что сестра Фиделис говорила о расписании. Видимо, Ной не посещал обычную школу. Но почему и что они делали целый день? Вечеринок у них, пожалуй, больше не было, но таким питанием был бы доволен даже наследный принц — мороженое было превосходным, и когда Ной попросил вторую порцию, я тоже присоединилась к нему.

Между тем, стемнело. После еды Ной вышел из столовой.

— Я жду вас завтра около семи под орлом, — сказал он у двери. — Доброй ночи.

— Спокойной ночи.

Я удивленно посмотрела в его сторону. Что-то в нем есть, но что именно — я не могла понять. Его аккуратные, но немного грубоватые манеры? Его несколько старомодный язык? Он вел себя пренебрежительно и все же был привлекателен. Возможно, меня сразило то, что он был очень мил.

«У тебя есть день на то, чтобы все узнать», — казалось, говорил олень над лестницей. Один день.

Наевшись и зарядившись энергией, я совсем не хотела спать. Хотя после того, что я пережила сегодня, я должна быть совершенно истощенной. Но это была не я. Еще раз я вытащила чемодан из-под кровати, открыла его и попыталась разгадать тайну двойного дна. В этот раз я осмотрела его снаружи, ощупала все клепки, пыталась их повернуть или нажать. Напрасно. Я затолкала его обратно под кровать и вышла на балкон. Снова на меня дохнуло свежим воздухом. Огромная, теплая полная луна сияла над скалой и отражалась в горном озере. Летучие мыши порхали между деревьев. Где-то выла лиса. Когда-то здесь был рай, позже превратившийся в паноптикум, окруженный лесами, от которых веет тайнами и в которых, — я не могу подобрать другое слово, — царила особая энергия. Вероятно, в таких местах первобытные народы строили каменный круг, собор или пирамиду. В полнолуние они, распевая мантры и держась за руки, танцевали в развевающихся белых одеждах вокруг бука, а затем приносили огненную жертву и курили расширяющие сознание грибы.

Я вошла в комнату и включила телефон. Мертвый, как и раньше. Это снова заставило меня подумать о родителях. Сегодня вечером у меня не было возможности сказать им, что у меня все в порядке, и это очень печально. Но, как ни странно, теперь я больше не раскаивалась в том, что сделала.

Я рассматривала в зеркале красный чемодан под кроватью. Что ты от меня скрываешь? В один момент я почувствовала, как он начал двигаться и почти исчез. Он как будто стал бледнее. Я протерла глаза, и иллюзия исчезла. Чемодан лежал такой же, как и раньше. Сейчас я поняла, насколько утомительным был день, даже если я все еще не чувствовала усталости.

Я сняла макияж и надела шелковую пижаму Ирины Павловой. Восхитительно легкое и комфортное ощущение. Затем я легла в кровать. В полусне моего уха достигли чудесные звуки. Сначала я подумала, что это сон или искажение восприятия, которое весь день вводило меня в заблуждение, но потом я поняла, что это были реальные звуки. Я встала и прислушалась. Кто-то играл на рояле. Босиком я вышла из комнаты и тихо пошла по коридору на звук. Спустившись по другой лестнице вниз, я оказалась в той части виллы, которую еще не знала. Полная луна давала мне достаточно света. Звуки рояля стали громче. Играли столь виртуозно, что мне на ум невольно пришла мысль о фонограмме. CD и MP3 здесь вряд ли были, скорее какой-нибудь проигрыватель или магнитофон. Хороший магнитофон с большими колонками. В полумраке я пробиралась из комнаты в комнату и пугалась своей тени, которая танцевала на стенах, как существо из потустороннего мира. Доски скрипели ужасно, а ковры лежали не во всех комнатах. Теперь я была совсем близко. Осторожно открыла приотворенную дверь. Оказалось, что это был не проигрыватель, а рояль, который стоял посередине комнаты. От его насыщенного звучания по моей спине побежали мурашки. Было темно. Только луна светила через окно, и двигающиеся листья дерева отбрасывали тени на стены. За роялем сидел Ной.

Мои родители любили классическую музыку. У них была потрясающая коллекция. Это Моцарт? Нет, Шуман. Или даже Шопен. Все вместе. Ной собрал несколько фрагментов и создал свое собственное произведение. Оно было настолько прекрасно, что мурашки стали сильнее. Казалось, что Ной растворился в своей музыке. Его руки скользили по клавишам, и совершенный звук наполнял не только всю комнату, но и мою душу. На дереве перед окном сидели вороны. Сцена была совершенно нереальной. Птицы с наклоненными головками как будто слушали музыку. Всякий раз, когда музыка становилась громче, я осторожно делала шаг. Пока Ной не видел меня, я дошла до комода и остановилась. Прислонившись к его деревянной стенке, я села, обняв свои колени, и стала слушать. Не знаю, сколько времени я так сидела. Это могло продолжаться целую вечность. Когда музыка прекратилась, я испугалась. Ной глубоко вздохнул, закрыл крышку рояля, встал и прошел мимо меня. Вдруг он остановился в дверях:

— Ирина.

Я испугалась, мое дыхание остановилось, и я не смела пошевелиться. Откуда он знал, что я была тут? От двери меня нельзя увидеть. Между нами был комод.

— Ирина?

Я плотнее обхватила колени и ждала. Наконец он вышел. Через некоторое время я поднялась и пошла в свою комнату. Я была пьяной от музыки. Она сопровождала мой сон и оставила после себя такое чувство безопасности, какого я уже давно не испытывала.

Посреди ночи я проснулась. Было слишком тихо. Никаких самолетов. Никакого городского шума. Никаких автомобилей. Ничего. Я закрыла уши, а затем снова открыла. Было так же тихо, как и раньше. Я как будто оглохла. Потом мне вспомнилась музыка, которую Ной играл на фортепиано, и я снова заснула.

Будильник на телефоне, поставленный на шесть тридцать, разбудил меня.

Я сразу же поняла, где нахожусь, и внутри меня все задрожало.

Занятие по плаванию с Ноем. Что я должна сделать теперь, уйти или остаться? Вероятно, монахиня уже давно не спала: утренняя молитва и так далее. Я могу сразу пойти вниз и побеседовать с ней. Но что делать еще целый час?

Купальник Ирины помог мне в принятии решения. Он подходил мне. Я достала спортивные штаны и футболку. В конце концов, это Ной должен быть в воде, а не я. И в ледниковое озеро мне не нужно будет погружаться. На всякий случай я обмотала полотенце вокруг шеи. Внешне я вполне производила спортивное впечатление. О том, насколько запутанно все было внутри меня, не мог знать никто. Кроме оленя, мимо которого я сейчас пробегала.

— Привет, олень! — крикнула я ему странным голосом. Мне показалось, что он и подмигнул мне. В фантазии есть что-то прекрасное.

6

В семь я стояла под беркутом у начала лестницы и смотрела через открытые двери на чистый утренний свет. Занимался прекрасный летний день. Розы цвели еще пышнее, чем вчера. Ной спускался по лестнице вслед за мной и, казалось, хотел окончательно свести меня с ума.

— Хей! — крикнула я, когда он практически подошел ко мне, как бы все еще во сне.

— Простите, — сказал он и испуганно замолк.

— Доброе утро, — сказала я.

Проснувшийся около семи утра, он был очень энергичен, и это меня удивило.

— Хорошо спалось? — спросил он.

— Спасибо, да… а тебе?

— Тоже. Нам сюда.

Он обошел перила, пошел направо по коридору за изразцовой печью, который делал изгиб, а затем снова вышел в коридор. Ной спешил. Я едва успевала за ним. Еще одна лестница.

— Здесь выход к озеру? — спросила я.

— К озеру? — Он остановился и задумался. — Вы думали, мы будем плавать в озере? — Он улыбнулся. — Вы знаете, какое оно холодное?

— Очень холодное, — сказала я.

Тут он впервые непринужденно рассмеялся, и его смех прошелся по мне как лезвие стекла. Плотина была прорвана, и волна нежности к этому необычному человеку захлестнула меня. Я сделала глубокий вдох и попыталась снова обрести твердую почву под ногами.

— Пожалуйста, не делай так больше.

— Что вы имеете в виду? — ответил он. Безнадежный случай.

Я почувствовала запах хлора. Мне сразу же стало плохо. Я ненавидела этот запах. Несколько секунд спустя мы стояли в темной комнате. Я протянула руку к Ною и почувствовала, что она неестественно длинная и становится все длиннее, подобно шлангу, который протягивают в черную яму. Мне стало не по себе. Казалось, что Ной исчез, что его больше нет здесь, что его поглотила тьма, в которой исчезала моя рука.

— Где ты? — спросила я растерянно, нащупывая рядом с дверью выключатель, но вместо этого касаясь его руки. Он был быстрее. Таинственный свет сотен мерцающих огоньков отражался в историческом бассейне с мозаичным сводом.

— Вау! — неожиданно воскликнула я. — Это тоже построил сэр Моррис?

— Нет, бассейн здесь существует лишь с начала пятидесятых годов. Он был спланирован одним художником и сравнительно недавно воссоздан одним из реставраторов.

Ной без предупреждения снял футболку, потом джинсы. Кожа гладкая, подобно мрамору, с ключицами, животом, мышцами, упругими бедрами правильной формы. Кровь прилила к моему лицу. Я изучала красочный мозаичный узор под ногами — пятиугольники из желтого лазурита, ярко-красные звезды, октаэдры из голубых рубинов… и так далее. Когда я снова подняла глаза, то увидела, как он в облегающих боксерах подошел к воде, почти бесшумно погрузился в нее — пенящиеся пузыри воздуха окружали его лицо, — снова показался на поверхности, убрал мокрые волосы со лба. Вода стекала по его лицу.

— А теперь? — спросил он в ожидании.

— Теперь?.. Хм… Плавать, конечно.

— А как? — спросил он.

Я никак не могла себе представить, чтобы он не умел плавать. Во мне снова пробудились подозрения, что здесь что-то неладно. Если Ирина Павлова действительно была вице-чемпионкой страны, она ведь наверняка не имела дела с новичками. Я, наверное, что-то неправильно поняла. Подумав, я нашла очевидное решение. Вероятно, такой профессионал, как Ирина, была нужна для того, чтобы тренировать Ноя до тех пор, пока он не сможет переплыть Ла-Манш за рекордное время. Этим можно было объяснить его мускулистый торс с широкими плечами и прежде всего тот факт, почему он был здесь. Спортсмены ведь постоянно тренируются на каких-то отдаленных базах, подальше от всяких искушений. Словно гора свалилась с моих плеч.

— Ну, а теперь давай посмотрим, на что ты способен, — подбодрила я его.

Когда он начал шлепать по воде, как пес, мне захотелось смеяться. Он морочил мне голову. С плавательными движениями это не имело ничего общего, с большим спортом — тем более. Руками он делал нервные движения вверх и вниз, подобно утенку; что он делал ногами, я не видела, но и это, конечно, было совсем не то. Он не проплыл и метра, барахтаясь вместо этого на одном месте, как щенок, которого бросили в воду. К счастью, в этой части бассейна он смог остановиться, иначе бы он просто утонул. Он вытер воду с лица.

— Разве сейчас ты не видела, на что я способен? — спросил он, и это звучало совершенно убедительно.

Я отбросила теорию Ла-Манша, а с ней и идею о спортивном лагере. Видимо, он действительно не умел плавать.

— Это было не так уж и плохо, — проговорила я и почесала за ухом.

От раздражения его рот перекосило.

— Вы плохая лгунья… извиняюсь.

— Попробуй еще раз.

Я просто не знала, что нужно делать. Но его вторая попытка сделать заплыв в мою сторону была не лучше, чем первая.

— Итак, я покажу тебе, как это делается. Начнем с малого, — сказала я, как настойчивая учительница, и сделала движение руками. — Вперед и назад. Тебе нужно просто грести воду руками. Делай движения вперед и назад. Попробуй. Ну же, давай.

Я сама не поняла, как бесчувственно я бросила его в буквально ледяную воду. Я возненавидела бы любого учителя, который бы так обошелся со мной. Но мне было трудно вести себя нормально с Ноем. Этот тип совершенно сбил меня с толку. Все в нем смущало меня. Мне было сложно общаться с парнями, я не знала, как вести себя с ними, чувствовала себя в их присутствии маленькой и беззащитной, только с Кэти я могла быть такой, какая я есть на самом деле, и пока я была с ней — все мальчики оставались в стороне. Мне было не больше тринадцати лет, когда я впервые по-настоящему влюбилась издали, никогда не признаваясь в своей любви и не позволяя никому разбить свое сердце — то, что удалось этому симпатичному парню в воде, заставившему меня понервничать больше, чем все остальные, с кем я имела дело до сих пор. Как я это допустила?

— Грести воду, — повторил он недовольным голосом. — Нельзя ли точнее?

— Руки вперед, вот так, видишь, держи их впереди ушей, а затем греби, делая движения назад и снова вперед.

Я чувствовала, что его совершенно не интересует то, что я тут выдумывала. Его следующая попытка оказалась столь же неудачной. Он протянул руки прямо перед ушами в высоту, потом опустил их в воду и снова начал барахтаться по-собачьи. Я натянуто рассмеялась:

— Не хочешь ли ты взять меня на руки?

— Нет, — сказал он таким серьезным тоном, что улыбка застыла на моем лице.

Я ничего не понимала. В чем была его проблема? Любой младенец умеет плавать лучше. К тому же он не производил впечатления человека с проблемами моторики.

— Ты можешь не поднимать руки вверх, а протянуть вперед? Это же логично, — сказала я ему.

— Что здесь логичного? — Он выругался и сделал еще один круг по-собачьи.

Я никогда не видела никого, кто бы плавал так неуклюже.

— Не хочешь ли ты войти в воду и показать мне, как правильно это делать? — предложил он разочарованно.

Я вздрогнула и взяла себя в руки. Никто не заставит меня окунуться в воду.

Еще несколько раз я говорила ему то же самое. И всякий раз он делал все наоборот. Может быть, где-то здесь установлена скрытая видеокамера?

— Человек не может быть настолько непонятливым, — взорвалась я после очередной неудачной попытки. — Даже слепой бы понял.

— А я нет, — сказал он тихо, положив руки на край бассейна, а затем, опираясь на них, выбрался из бассейна. Фантастические мышцы живота. Он сделал два шага к лежаку и схватился за пустоту.

— Если ты ищешь свое полотенце, то оно находится вон там, — сказала я.

— Где там? — зашипел он на меня.

— Вон там! — прокричала я и показала на лежак рядом с ним. Он смотрел перед собой и не последовал моему указанию. — Да посмотри же туда!

— Я не могу, — сказал он. Наткнувшись на второй лежак, он нащупал полотенце и вытерся.

«Я не могу» — ударило по моей голове. Это значит, что он слепой. Боже мой! У меня внутри что-то оборвалось. Я уставилась на него и все еще никак не могла удержаться, чтобы снова не начать — совершенно напрасно — размахивать перед ним руками. Ной не видел меня, потому что он не мог меня видеть. Ной был слеп.

Я помчалась наверх из бассейна, по лестнице и коридору, под беркутом, мимо оленя, который с любопытством наблюдал за мной, упала на кровать и обхватила подушку. Я чувствовала себя ужасно, глотала слезы от стыда. Зачем я наговорила ему все это? Я посмеялась над ним. Но как я должна была что-то заметить?

Ну, может быть, потому, что он держал пальцами стейк, или потому, что он играл на фортепиано в темноте, или потому, что на лестнице он едва не столкнулся со мной. Я хотела провалиться сквозь землю. Мое состояние было просто ужасным.

В дверь постучали.

— Ирина, ты здесь?.. Ирина… мне очень жаль, — сказал он.

Ему было жаль? Я же посмеялась над ним. Парень, я была глупа. Нужно уйти отсюда подальше, чтобы не случилось ничего еще более ужасного.

— Я думал, ты знаешь. Обычно это первое, о чем предупреждает сестра Фиделис.

Она этого не сделала. Да и я была не Ирина и не умела плавать, не говоря уже о том, чтобы учить этому слепого.

А потом вдруг он подошел к моей кровати. Его бедра были завернуты в полотенце. Его мраморная кожа еще блестела от капель воды. Я смотрела на него. Микеланджело сразу бы увековечил его в камне и поставил где-нибудь во Флоренции. Я была рада, что он не мог видеть мое унылое лицо.

— Мы должны вернуться, — прошептал он, как будто боясь, что кто-то может услышать нас. — Если сестра Фиделис заметит неладное, на протяжении ближайших нескольких дней она будет сидеть у бортика и контролировать нас. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Ну, тогда пошли.

И затем он быстро пошел назад, то и дело касаясь правой рукой деревянной стены, элегантно и легко дотрагиваясь до перил, и безошибочно нашел капитель в конце лестницы.

Тысячи вопросов заполнили мою голову. Почему он был слеп? С каких пор? Он никогда не видел? Он знал цвета? Что было для него светлым и темным? Как он мечтал? Вопросы, которые я не решилась бы задать. И еще одна мысль: я не должна быть здесь. Во всем этом была моя вина, и я должна была это сказать наконец.

Прежде чем открыть дверь к бассейну, он повернулся ко мне. От него исходило тепло, чистая энергия. Он слегка коснулся моего плеча, чтобы определить, где я стою. По моей коже побежали мурашки. Я захотела отряхнуться, словно на меня сел надоедливый жук. Его близость заставила меня нервничать. Он заставил меня нервничать.

— Слушай, — прошептал он. — Мне бесполезно объяснять на словах, как нужно плавать. Я не знаю, что значит «плавать». Ты должна показать мне это как-то по-другому.

Я нерешительно кивнула. Он заметил это, поскольку его рука коснулась моих волос, и улыбнулся:

— Кивок для меня непонятен. Я больше полагаюсь на «да» или «нет».

— Да… нет… Да, — сказала я и почувствовала себя стоящей на грани безумия. — Почему ты все время разговариваешь шепотом?

Он ничего не ответил и вошел в помещение. Потом его как будто осенило, он вернулся ко мне, нащупал выключатель, которым он, вероятно, нечасто пользовался, и включил свет:

— Достаточно ярко?

— Сейчас ты выключил свет, если ты имеешь в виду это.

— Извиняюсь.

Он включил его снова.

— Спасибо, — сказала я. Настоящее фрик-шоу.

Ной нащупал пальцами край бассейна, схватился за лестницу и спустился. Он ждал меня. С трепетом я сняла спортивные штаны и футболку, положила их вместе с полотенцем на стул и подошла к лестнице.

Слишком много воспоминаний. Мои колени затряслись, в глазах потемнело; ловя ртом воздух, я упала на пол и затем, сидя, поставила ноги на верхнюю ступеньку.

— Что с тобой? — спросил он, ощупывая мои ноги. Он исследовал мои лодыжки, как под микроскопом.

— Ничего, — соврала я.

Как будто бы поняв, в чем дело, он испуганно отстранил руки.

— Ты боишься, — отметил он. — Меня?

Я покачала головой. О, ужас.

— Нет.

— Тогда чего же?

— Я думаю, для начала ты должен изучить движения ног, — сказала я и крепко уцепилась за лестницу. Хорошо бы, если бы мне удалось ограничиться чем-то тривиальным, вроде порядка движений.

— Что ты имеешь в виду?

Он вздохнул, словно предчувствуя катастрофу. Я смогла удержаться на краю бассейна и еще раз попробовала объяснить. На этот раз у меня было больше терпения и мой тон был более понимающим, однако то, что делал Ной, имело с плаванием примерно столько же общего, сколько с ездой на велосипеде.

— Очень хорошо. Уже лучше, — соврала я, и мне стало стыдно своего сладковатого голоса.

— Не обманывай, — сказал он и, разочарованный, вышел из воды. — Уже восемь.

— Откуда ты знаешь?

Он показал наверх:

— Напольные часы в коридоре этажом выше.

Я не слышала часы.

Мы оба были разочарованы. Я уже собиралась покинуть бассейн, как вдруг он взял меня за руку, потащил за собой в раздевалку и закрыл за нами дверь. Там было тесно. Почувствовав близость его волос и кожи, я захотела отойти, однако для этого просто не было места.

— Послушай меня, — сказал он. Капля воды повисла на его длинной реснице. Я не могла поверить, что эти большие глаза цвета голубого сапфира ничего не видят. — Я не знаю, кто ты и как ты здесь оказалась, но я дам тебе добрый совет — уходи из этого проклятого места. Лучше всего сегодня. Чем быстрее, тем лучше. Ты окажешь нам обоим большую услугу.

— Я думала, ты хочешь научиться плавать.

— Сестра Фиделис хочет, чтобы я научился плавать.

— А ты нет?

— Я тоже, но ты видишь, насколько это хлопотно. Я бы давно бросил, если бы ты не настаивала на еще одной попытке.

Я ошибаюсь или он понюхал мои волосы?

— Что мы делаем здесь, в раздевалке?

— Ты ничего не понимаешь! — сказал он в отчаянии. — Попроси Виктора, а если он не отвезет тебя обратно, придумай что-нибудь необыкновенное, что-нибудь… послушай, уходи подальше отсюда, и чем быстрее, тем лучше! И никому не говори о том, что не знала о моей слепоте. А сейчас пойдем. Нам нужно на завтрак.

Он вышел из раздевалки, спешно зашагал и оставил меня в полном замешательстве.

7

Когда я вошла в столовую, Ной уже сидел у своей тарелки. На нем была наглаженная темно-синяя футболка и джинсы.

— Привет, — тихо сказала я.

Никакой реакции. Я снова стала для него пустым местом. Ну что же, мне так даже лучше, ведь тем самым он избавлял меня от печальной необходимости обучать его. Я не знала, что сделать, чтобы выйти из неловкого положения. Стол для завтрака был накрыт на четыре персоны, и мне стало интересно, придет ли еще кто-то, кого я не видела. Я подумала о том, что, находясь долгое время в бассейне с Ноем, так и не спросила его, почему он был слеп, что он делает в этом отдаленном месте, где его семья и друзья. Возможно, четвертая тарелка даст ответ.

Я посмотрела вокруг. Эта восьмиугольная комната была удивительна. Вчера она была залита чудесным светом вечернего солнца, а сегодня утром солнечный свет пробивался уже через другие окна. Свежие розы стояли в серебряных вазах. Из угла доносилась скрипичная музыка — там играла пластинка, и я вспомнила передачу «Ты, нежное искусство», которую слушали мои родители по радио по воскресеньям во время приготовления завтрака. Дух эпохи феодализма витал в комнате. Неожиданно передо мной возник яркий образ наследного принца и его жены Цецилии, сидящих в столовой и беседующих о предстоящей войне. Вошла сестра Фиделис. Она выглядела пугающе свежо и бодро.

— Доброе утро.

Она коснулась спины Ноя.

— Доброе утро, — сказал он сухо и вяло.

— Доброе утро, Ирина. Как прошло первое занятие?

— У нас было несколько… эээ… начальных трудностей, — вылетело у меня. — Но мы что-нибудь придумаем.

Я действительно сказала это?

— Да, я знаю, мы пробовали уже не раз. Этому непросто научиться, если человек никогда не видел. Поэтому мы думали, как профессионал вы поможете нам. Садитесь, пожалуйста.

Дверь открылась снова. С любопытством я подняла голову, однако вошли лишь Ансельм и Виктор. У Ансельма в руках были две серебряные фляги. При утреннем свете он выглядел еще дряхлее, чем накануне вечером. Виктор, напротив, был свеж и энергичен, как будто уже провел несколько часов в лесу. Его грубая клетчатая рубашка была потной, елочные иголки торчали в его волосах. С шумом он занял свое место и спросил меня, как дела.

— Отлично, — сказала я, хотя не понимала, как все обстоит на самом деле. У меня снова возникло ощущение, что это уже не я.

Все в этом месте было так странно, и дом, и его окрестности буквально излучали какую-то энергию, и я поймала себя на мыслях о том, что я не хотела бы покидать это место, что я желала любым образом остаться здесь, хотя Ной просил меня об обратном. Видимо, он не переносил меня, но это не очень беспокоило меня: по правде говоря, я не могла себе представить ничего более волнующего, чем пробыть пару недель в этом волшебном доме в роли Ирины Павловой. Хотя, конечно, это была всего лишь красивая мечта.

Итак, здесь нет никаких обитателей особняка, которых я еще не знала. Сестра Фиделис спросила Ансельма, не хочет ли он присесть. На столе уже стояло все, чего только мог пожелать человек: клубника в хрустальной вазе, гора взбитых сливок, лосось, омлет, бекон, ветчина, сыр, серебряный кувшин с молоком, мед в сотах, варенье, хрустящие круассаны и свежий фермерский хлеб. У меня потекли слюнки. Однако Ансельм отказался: деловито обходя стол кругом, он думал о том, чем еще может быть полезен.

Я пыталась понять выражение лица Ноя, однако он казался подобным черепахе, спрятавшейся в панцире.

— Пожалуйста, Ной! — сказала сестра Фиделис и сложила руки. Ансельм сел. Он и Виктор опустили свои глаза.

«Мы посвящаем Тебе, Господи, этот начинающийся день…»[5]

Я не участвовала в этом. Как Ной терпит эту болтовню перед каждым приемом пищи? Ведь он не ребенок, которого можно принудить к молитве под страхом наказания.

Он монотонно повторял слова, напоминая автомат, который выдает молитву, как только вы опускаете в него монету. Я наблюдала за ним и была уверена, что он думал о чем-то совершенно другом.

Звучание его голоса было наполнено волшебством. Хрустальная люстра над столом отражала его. Окна были открыты. Ветер трепал шторы и раскачивал створки окна. Всеми цветами радуги играли солнечные лучи, отбрасывая яркие пятна на стены и потолок, подобно вращающемуся диско-шару.

«Я прошу Тебя, поддерживай меня всюду, здесь и везде. Аминь».

Сестра Фиделис улыбнулась:

— Спасибо, это было очень красиво.

— Мед или джем? — спросил Ансельм, который еще не встал после молитвы.

— Мед, — ответил Ной.

С некоторым смущением я наблюдала за тем, как Ансельм разрезал булку, толстым слоем масла и меда намазал обе ее половины и протянул тарелку сестре Фиделис, которая поставила ее перед Ноем.

Виктор засмеялся, когда увидел мое лицо.

— Тебе лучше не видеть, как сам Ной намазывает мед, — сказал он без обиняков.

Ной никак не отреагировал. Усмехнувшись, он принялся за хрустящую булочку.

— Я обучала его на протяжении долгих лет, — сказала сестра Фиделис.

Я прислушалась. Долгих лет? Значит, она была кем-то вроде воспитательницы слепого? Или же учительницей, как я подумала еще вчера? И все же теперь я узнала, почему он не ходил в обычную школу.

Сестра Фиделис продолжала:

— С маргарином было бы определенно лучше.

Она бросила укоризненный взгляд на Ансельма.

— Маргарин?.. Только через мой труп, — сказал Ансельм и затем налил в мою фарфоровую чашку кофе из серебряного кувшина.

— Пожалуйста, не надо опять этих дискуссий, — прервал их Виктор, показывая на меня ножом. — Ты знаешь, сколько лет мне приходится слушать все это? В какой-то момент я сам стал намазывать Ною булку. И наступила тишина.

— Почти, — сказал Ной. — До тех пор, пока сестра Фиделис не посчитала, что ты кладешь на нее слишком много масла. Затем она взяла все это в свои руки, а после — Ансельм, который решил, что варенья недостаточно.

— Ему давали слишком мало варенья, — сказал Ансельм. — Мальчику нужна энергия, много энергии.

Ной рассмеялся. Я почувствовала, что мои уши накалились, как лампочки незадолго до того, как перегореть. Этот смех! Я отчаянно пыталась остановить покалывание в животе и обдумать ситуацию. Мне уже не тринадцать. То, что человек засмеялся, еще не повод краснеть. К счастью, он не видел этого.

— Вы должны всегда помнить об этом, — сказала сестра Фиделис, хихикая, как маленькая девочка, и аккуратно положила ложечку сахара в чай.

— После этого я полгода ел кукурузные хлопья, — сказал Ной. — И в какой-то момент Ансельм начал намазывать мне булочки.

— Хотя я все еще думаю, что ты должен сам научиться делать это, — сказала сестра Фиделис строго.

— Зачем? — спросил Ной.

Он вдруг показался мне бесконечно грустным. Таким грустным, что я готова была его обнять. Другие, кажется, тоже заметили это. Некоторое время все молчали. Пока Ансельм не нарушил тишину:

— Мне нужно помыть окно.

Он встал, и завтрак был закончен.

— Мне нужно починить несколько оград, — сказал Виктор, пригладил светлые волосы на лбу, протянул ноги и, несмотря на свое заявление, не собирался вставать. — У нас серьезные проблемы с крышей.

Сестра Фиделис сложила салфетку и спросила меня:

— Как вы провели утро?

Я сделала глубокий вдох. Сейчас. Сейчас была возможность поговорить с ней. Я должна просто объяснить, что произошла ужасная ошибка. Что могло бы случиться после этого? Наверняка она была бы недовольна, но, в конце концов, Виктор отвез бы меня назад.

— Хм… — начала я, разминая пальцы. — Мне срочно нужно написать письмо. Есть здесь что-то вроде почты?

Я не знала, откуда взялись эти слова. Они просто текли у меня изо рта.

— Конечно. Просто положите письмо в прихожей в корзинку на тумбочке, рядом с дверью…

— Я возьму его, — сказал Виктор и зевнул.

Сестра Фиделис сняла салфетку и вытерла свою одежду.

— Наслаждайтесь прекрасным днем. Прогуляйтесь вокруг озера, осмотрите стеклянный дом. Здесь много интересного.

Ансельм собрал посуду на подносы, а затем поставил их на подъемник, который скрывался за ящиком в деревянной стене. Вероятно, кухня находилась этажом ниже.

— Я должна помочь? — спросила я.

— Нет, что вы, — сказал Ансельм и одним нажатием кнопки привел подъемник в движение. — Наслаждайтесь днем, а если вам что-то потребуется, я всегда к вашим услугам.

Сестра Фиделис давала поручения Виктору, и в то время, как они увлеченно разговаривали друг с другом, Ной, проходя мимо, слегка коснулся меня. Он как будто сделал это специально.

Почувствовал ли он, как у меня зашевелились волосы?

— Скажи, что ты должна вернуться домой, — прошептал он мне на ухо очень тихо и очень отчетливо.

Я вздрогнула. Почему он хотел во что бы то ни стало избавиться от меня? Я вспомнила о том, что он говорил ранее. Я не знаю, кто ты и откуда ты пришла сюда. Значит, он понимает, что я играю фальшиво?

— Время, Ной! — сказала сестра Фиделис, заканчивая разговор с Виктором.

Время для чего? Для уроков? Куда они пошли? Виктор быстро допил кофе из чашки, с шумом поставил ее на блюдце и вытер рукой рот:

— Пойдем, я покажу тебе стеклянный дом. Крыша может подождать.

8

Вслед за Виктором я вышла через холл на улицу. После прохладного воздуха в доме меня обдало теплом, как из вентиляционной шахты метро. Я сразу начала потеть, но для меня это не было неприятно, как при лихорадке или от страха. Это было тепло, наполнявшее меня.

Вместе с Виктором по одной из множества лестниц мы прошли в сад, к каменной дороге, мимо газона, раскинувшегося перед старинной стеной, которому могли бы позавидовать даже в средневековом монастыре, — здесь цвел шалфей, кресс светился оранжевым светом, цветы коровяка устремились в голубое небо. Зеленый лук пучками. На маленьких табличках были написаны названия трав: дягиль, калган, африканский душистый шалфей, очанка лекарственная, тимьян ползучий, тысячелистник обыкновенный, мускат, душица, золотарник и лимонная вербена. Аромат был таким насыщенным, что я с удовольствием искупалась бы в нем. Солнечные лучи согревали мои голые руки. Мы попали в лабиринт цветущих кустарников, приятный холодок пробежал по моей коже, как вдруг неподалеку показалась огромная тень — тень большой скалы, которая возвышалась в пятистах метрах от дома и вчера показалась мне страшной. Сегодня она уже не была такой. Она просто была большой. Даже гигантской.

Я немного затормозила, чтобы наклонить голову, но Виктор не останавливался. Он пошел в противоположном направлении. Путь через луг привел нас к стеклянному дому, в котором можно было выращивать салат для городка средних размеров. Виктор толкнул дверь и закрыл ее сразу же после того, как мы вошли. У меня сперло дыхание от горячего воздуха, наполненного ароматом жасмина. Здесь пахло землей и орхидеями. Виктор привел меня в ту часть, где росли только овощи, главным образом помидоры, перец и кабачки.

— Здесь у каждого из нас есть свой участок, — сказал он мне. — За съедобные травы отвечает Ансельм. Он справляется с этим очень хорошо. За пределами этого дома у него есть еще несколько парников и высоких грядок, а также ягодные кустарники, чтобы у нас всегда были свежие овощи и фрукты. Грибы, чернику, бруснику, бузину и разные дикие травы он приносит из леса. Иногда я привожу ему кое-что.

— Что это? — Я показала на листья в углу высотой по колено.

— Моя табачная плантация, — сказал он с гордостью. — Многолетний опыт. Важная вещь. — Он наклонился ко мне. — За ним растет еще кое-что, но сестре Фиделис лучше ничего не знать. Я надеюсь, ты не выдашь меня.

— Нет. — Я засмеялась.

За фонтаном в каменных чашах кто-то выращивал кактусы всевозможных размеров.

— Это Ной, верно?

Не знаю, почему я это сказала.

— Ной и кактусы? — Он странно посмотрел на меня. — Однажды он голыми руками взялся за один из них. Мне понадобилось три часа, чтобы вытащить из его пальца все колючки. Он ненавидит эти растения. Их разводит сестра Фиделис. Вон там. Это участок Ноя.

Он привел меня в дикие джунгли. На несколько метров в высоту вытянулись экзотические деревья, кустарники, цветы и листья. Вокруг нас все текло и булькало. Теплые испарения поднимались к стеклянной крыше. Стекла запотели, и на них выступали следы конденсата — вода, которая затем крупными каплями с шумом снова падала на листья. Вокруг нас летали бабочки, маленькие и большие. Виктор протянул руку, и очень большая бабочка села на нее. Ее крылья светились всеми цветами радуги. Я не знала, что существуют такие создания.

— Здесь мне особенно нравится, — сказал он.

Я хотела прикоснуться к бабочке, но она улетела, и вместо этого я дотронулась до папоротника, который был мне почти по шею:

— Что это?

— Понятия не имею. Не знаю, как это удается Ною, но все, что он сажает, вырастает больше и выше, чем обычно. У Ноя даже монеты пускают корни. Он принес сюда гусеницу этой радужной бабочки. Но, пожалуйста, не спрашивай меня откуда.

Растения были высотой до потолка — деревья, названия которых я не знала, персики, финиковые пальмы, пышные авокадо — они никогда не выживали у меня, — лимонные и апельсиновые деревья, между ними травы, папоротники и дикие цветы, чем-то напоминающие орхидеи.

— Когда Ной в лесу находит что-то, что ему понравится, он откапывает корень и сажает его здесь. Или же просто кладет семена плодов в землю…

Он посмотрел на свои наручные часы простой модели с потертым кожаным ремешком.

— Ты могла бы здесь еще немного осмотреться, а мне уже пора приниматься за дела. На такой большой территории дел всегда очень много.

Я осталась еще ненадолго, а потом мне стало слишком жарко и неприятно от влаги. Я чувствовала себя как в сауне и захотела вернуться в дом. При этом я осознала, что мне нужно перестать наконец думать только о себе. Я понимала, что это эгоизм особого рода, который уже давно должен был стать очевидным для меня. Но что-то во мне противостояло доводам рассудка. Несмотря ни на что, я не отступлюсь от этого диковинного места и от его тайны так скоро.

Я хотела бы остаться здесь — это решение как будто зрело во мне очень долго и спонтанно пришло на ум в тот момент, когда я спросила сестру Фиделис, можно ли отправить письмо. Надолго ли я остаюсь, я не знала. Но я хотела сделать это.

Дом встретил меня прохладой и уютом, словно заключая в свои объятия. Странный туман окружал меня теперь, когда я была совсем одна. Было тихо, и меня охватило сильное чувство, которое я не могла объяснить. Это была тоска, которая причиняла мне боль, делая меня одновременно абсолютно спокойной и возвращая меня к самой себе.

Настало время написать письмо родителям.

Я вернулась в свою комнату, и в тот момент, когда я закрывала за собой дверь, я вдруг услышала тихий голос. Это сестра Фиделис? Она была с Ноем на одном этаже? Я вышла на балкон. Нет. В какой-то из комнат, должно быть, открыто окно. Но голоса доносились сверху.

— Indicatif passe composé[6], — говорила монахиня по-французски.

И тем же голосом, что во время молитвы, Ной отвечал:

— Je suis parti, tu es parti, il est parti, elle est partie, nous sommes partis, vous êtes partis, ils sont partis, elles sont parties[7].

— Oui, passé antérieur, s’il vous plaît[8], — сказала сестра Фиделис.

— Je fus parti, tu fus parti[9], — сказал Ной.

Он был вундеркиндом? Возможно, этим объясняется собрание здесь непонятных мне людей. Может быть, Ной получил этим летом своего рода награду для высокоодаренных. Но монахиня? Это показалось мне неправдоподобным. Если только его родители платили достаточно, конечно, не ей самой, а церкви, к которой она принадлежала.

Я прислушалась и подошла ближе к месту, откуда доносились звуки. По меньшей мере на один или два этажа выше меня. Я еще раз вышла, поднялась на два лестничных пролета вверх и зашла в первое попавшееся мне небольшое помещение под крышей. Здесь также был балкон, который выглядел уже ненадежным и старым. Выдержит ли он меня? Я балансировала на досках. Через некоторое время я услышала их голоса и бросила осторожный взгляд с балкона в ближайшую комнату через настежь открытую дверь.

Сестра Фиделис сидела спиной ко мне, Ной — прямо напротив меня. Его глаза были направлены на меня, но ничего не видели. Через узкие деревянные окна в уклоне крыши на солнечном свету я увидела облака пыли. Здесь, под крышей, было нестерпимо душно. Кому пришла дурацкая идея учиться в такой прекрасный летний день? И если уж это необходимо, то почему бы не присесть в тени бука?

В помещении было много запылившихся чучел животных — стервятников, сурков, бурундуков, глухарей, фазанов. Это все осталось от сэра Морриса? Как в школьном классе, здесь был скелет человека, который жалко болтался на крючке, а также объемные модели зуба и сердца, легко разбирающиеся на отдельные части. В стеклянных бутылках плавали странные, уже до неузнаваемости изменившиеся животные, к табличкам были приколоты шершни и разноцветные жуки, висели карты позапрошлого века и пожелтевшие рисунки, на которых были изображены органы и весенние цветы необычных расцветок, как будто что-то из этого было нужно Ною. Рядом с ним на деревянном шкафу стоял старый вращающийся земной глобус, на котором были трехмерные изображения мировых горных массивов. Сила трех человек нужна была, чтобы втащить сюда этого монстра.

Многие захотели бы все это потрогать, но я не представляла себе, какое в этом может быть удовольствие. Я вошла в комнату. На небольшой полке за дверью стояли новые модели: поезд, небоскреб, дома, машинки, самолеты, вертолеты и космические ракеты. Толстый слой пыли говорил о том, что Ной много лет не прикасался к ним. Или вообще никогда.

— Subjonctif passe[10], — сказала сестра Фиделис.

Ной убрал свои темные волосы с потного лба. С напряжением в голосе он отвечал:

— Que je sois parti, que tu sois parti и так далее до que vous soyez и partis qu’elles soient parties[11]. Я считаю, что здесь немного сквозит.

— Правда? — Сестра Фиделис встала и пошла к моему укрытию.

Как он понял, что я была здесь? Никакого сквозняка не было. И в такой духоте любой ветерок — благо. Он так сильно хочет от меня избавиться? Или это совпадение?

Тяжело вздыхая от жары, монахиня закрыла балконную дверь. Жаль, ведь мне хотелось услышать, сколько еще будет продолжаться эта игра. Я пробралась в коридор и испугалась, когда увидела Ансельма, который с половой тряпкой, ведром и стеклоочистителем поворачивал за угол. Мне показалось довольно необычным его появление здесь именно сейчас. Он шпионил за мной?

Он поставил ведро.

— Я могу вам помочь? — спросил он мягко.

— Я лишь хотела попросить у сестры Фиделис канцелярские принадлежности, — сказала я, будто извиняясь. — Я не была уверена, можно ли спросить их у вас.

Он поставил стеклоочиститель в ведро:

— Если что-то понадобится, вы можете обратиться ко мне в любое время. Я в вашем распоряжении.

Я прошла за ним другим путем несколько этажей вниз, в контору. Он достал из ящика пустые листы бумаги, конверт и ручку. Я поблагодарила и пошла в свою комнату.

Прошло еще много времени, прежде чем я наконец приступила к письму.

Дорогая мама, дорогой папа!

Прежде всего хочу сказать вам, что со мной все в порядке. Мои дела идут просто замечательно. Сейчас у меня что-то вроде отпуска! В одиночку! Я уже давно не чувствовала себя такой энергичной и свободной. Простите, пожалуйста, если заставила вас беспокоиться. На этот раз совершенно напрасно. Я не могу сказать вам, где я нахожусь и что именно произошло, потому что, наверное, вы не поймете. Скажу лишь, я пошла на риск. Я не решилась на поездку, не зная, чем она закончится. К вам у меня нет никаких претензий. Это было мое решение. Я знаю, что вы желаете мне только хорошего, но, в конечном счете, я сама несу ответственность за собственную жизнь. Я не знаю будущего. Возможно, в нем найдется место для удивительных вещей. Одно лишь мне ясно: все ново, увлекательно и полно тайн. Я не могу обещать, что со мной ничего не случится, — человек никогда этого не знает. Прямо у порога нашего дома на меня может наехать автомобиль. Но здесь, уверяю вас, нет автомобильного движения. Можете поверить мне. Все будет хорошо. Так или иначе.

К сожалению, у меня нет возможности связаться с вами. Я могу сделать это только через письмо. Как только смогу, я с вами свяжусь. Пожалуйста, не ищите меня.

Я вас очень люблю. И спасибо за все, что вы для меня сделали. Я не могла бы даже пожелать лучших родителей.

Ваша дочь

Сначала я хотела написать свое имя, но подумала, что сестра Фиделис может прочитать письмо, и потому решила этого не делать.

Быстрее, чем задумывала, я сложила бумагу, положила письмо в конверт, лизнула клейкую полоску — впервые за долгое время, прошедшее с тех пор, как я последний раз делала это. Я забыла, что по вкусу она напоминает арахис. Или это особенный конверт. Едва научившись писать, я ради удовольствия однажды отправила письмо бабушке в театр. Она повесила его за стойкой между бутылками виски и золотым зеркалом и с гордостью рассказывала каждому посетителю о том, что оно пришло от внучки.

На конверте были влажные пятна. Пятна от моих пальцев. Я вспотела от нервного напряжения. Чтобы не дать никакого намека на свой домашний адрес, я написала на конверте адрес приемного отделения, которое принадлежало моим родителям. В графе «Кому» я написала: доктору Роберту Менделю, моему отцу. При необходимости я могла бы сказать сестре Фиделис, что забыла отменить тест — спортсмены постоянно должны проверять работу своего сердца и легких. Для безопасности я написала на конверте: Eilsendung EXPRESS[12]. Я не знала, как это точно называлось.

Опустив письмо в коробочку, в которой лежали еще два письма и посылка от сестры Фиделис, я почувствовала себя легче. Надеюсь, Виктор быстро доставит все в почтовое отделение. Этим письмом я выигрывала время, хотя и не могла представить себе, какова будет реакция родителей.

Я побежала вниз по каменным ступеням, потом по щебню и траве поднялась на лесистый склон и чувствовала, что радость уносит меня ввысь, как разноцветные мыльные пузыри. Это было правильное решение. Я хотела обнять ствол дерева! Свобода! Приключения! Вот то, что на самом деле обещало это письмо.

Сначала я хотела спуститься к озеру, но не нашла дорогу, а путь через лес показался мне тогда очень опасным, хотя дело было днем. Поэтому я побежала по опушке. И вдруг мне на глаза попался ствол дерева, на котором много лет назад был вырезан знак Х. Со временем оно разрослось, и Х вытянулся и искривился. Дерево пыталось защититься от раны, и вокруг X образовалось утолщение. Я ощупала его и почувствовала, будто я была не первой, кто это делал. В этот момент я увидела пешеходную дорожку, которая проходила рядом с деревом с Х и вела в лес. Такую же метку я нашла еще на нескольких деревьях. Ориентируясь по ним, я шла вниз по высохшим листьям прошлогодней осени, между корнями и мхом. Сквозь листья пробивались солнечные лучи. Еще несколько минут назад я готова была обнимать любимые деревья и чувствовала себя превосходно, а теперь каждая клетка моего тела была напряжена. Я затаила дыхание, не понимая, что вызвало во мне такую перемену чувств. X напомнил мне о Ное. Мне было грустно, когда я думала о нем, хотя я должна была быть злой на него за то, как он относился ко мне. Но в том, что окружало Ноя, многое было не так. Почему я не видела его родителей? Где его семья? У него есть братья и сестры? Или друзья? Когда он ходил в гости? Кто его возил? Ной позволял любимому им Виктору брать его с собой в поездку в соседнюю деревню или город?

Так или иначе, он казался мне очень одиноким. Я понимала его. У меня была Кэти. Ей я могла рассказать все. А была ли своя Кэти у Ноя?

Я быстро побежала дальше вниз через лес и уже через несколько минут увидела цветущую равнину, в центре которой светилось горное озеро. Скалы и вершины отражались в нем. У пристани, окруженной камышом, покачивалась лодка. Около озера проходила дорога. Огненная саламандра быстро пробежала передо мной. Я гуляла, несмотря на сильную жару. Высоко надо мной снова и снова кричала хищная птица. Не очень хорошо разбираясь в хищных птицах, я наблюдала за тем, как она величественно парила в небе. Вскоре я заметила веревку, которая была натянута рядом с дорогой от одного края к другому. Возможно, она служила Ною в качестве ориентира. Вчера, после приезда, я увидела его бегающим здесь.

По пути мне встречались желтые, белые и синие горные цветы. Я понятия не имела, как они называются, но были они сказочно хороши, как солнце на небе. У меня немного кружилась голова, и хотелось пить, а потому я была рада, когда увидела озеро. Той же дорогой, по которой я пришла сюда, я теперь возвращалась в лес — в нем было на пару градусов холоднее и страшнее. Я попала лицом в паутину, перепугалась и решила, что паук спрятался в моем воротнике. Насколько возможно быстро, я поднималась, ориентируясь по деревьям с отметкой Х, и, разгоряченная, вышла на площадь перед виллой.

— Где вы были? — Сестра Фиделис встретила меня в воротах.

Я пошла ей навстречу по каменным ступеням. Ной поднялся из кресла-качалки на веранде и пошел за мной. Я бросила взгляд на корзину. Какая досада. Письма все еще там. Виктора нигде не было.

9

На обед был холодный огуречный суп, курица с рисом, салат и яблочный штрудель. Когда Ансельм успел наколдовать все это? Он еще не чистил окна? Все было фантастически вкусным, но я не могла по-настоящему сосредоточиться на еде, поскольку все еще оставалась для Ноя пустым местом. Он не реагировал на меня, он не разговаривал со мной, и я поняла, что не понимаю его поведение и это создает для меня некоторую проблему. Что он имел против меня?

— Жарко, — сказала я, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Да уж, — вздохнула сестра Фиделис. — Несомненно, это лето века. Я не могу вспомнить, когда еще здесь была такая же прекрасная погода.

— Главное, что нет дождей, — сказал Ансельм, подавая второе блюдо.

— Крыша протекает, — объяснила мне сестра Фиделис. — Ее срочно нужно отремонтировать. Как и многое другое. В доме огромное количество неполадок.

Дальнейшая беседа была поверхностной. Я не решалась задать вопрос, который вертелся у меня на языке, а сестра Фиделис делала все, чтобы я не могла вставить слово.

Ной молчал.

После еды он исчез. Где на самом деле была его комната? Сначала я думала, что она находилась над моей, но во время своего первого ознакомительного тура сегодня утром я заметила, что там была только одна небольшая комната с кроватью, столом и стулом — больше ничего. Невозможно было точно сказать, откуда доносился скрип деревянного пола. Вероятно, не всегда скрипел именно пол. Иногда это были тяжелые перекрытия крыши, иногда — стены. Трубопровод или печная труба. Этот дом казался живым. Что сейчас делал Ной в своей комнате? Читать он не мог. Наверное, у него есть аудиокниги или книги по Брайлю и компьютер. Слушал ли он радио? Классическую музыку? Или что-то другое? Что еще он мог делать? Спать? Думать? Что мог делать тот, кто ничего не видел, один в своей комнате?

Около двух часов дня я получила ответ. Я услышала рев мотора джипа в лесу. Двигатель заглох. В тот же миг я выбежала из комнаты на балкон. Дверь машины захлопнулась. Вскоре рядом с тем местом, через которое мы с Виктором въезжали вчера, показался Ной. Одной ногой он ступал по гравию, другой — по траве, по-видимому ориентируясь таким образом. Его черные волосы на лбу и на затылке были потными. Очевидно, они с Виктором куда-то ездили на джипе. Мне захотелось узнать, что они делали вдвоем. Возможно, где-то поблизости была деревня, о которой я ничего не знала, потому что она находилась в другом направлении.

Я смотрела на Ноя: он подходил все ближе, нащупывая каменные ступени и постепенно скрываясь из моего поля зрения. Виктор шел за ним, звеня ключами от машины, и нес сумку. Тут и появился ответ: они оба ходили за покупками.

Наверное, это было неудобно. За каждой покупкой нужно было долго ехать на машине. Не было ни кино, ни возможности встречаться с друзьями. Почему Ной жил в такой изоляции? Наиболее вероятным мне представлялось то, что он приехал сюда на лето. С другой стороны, непонятно, почему здесь не было его семьи. Они не хотели проводить время с ним? Почему сестра Фиделис должна была его учить во время каникул? Возможно, его родители были очень честолюбивы. Мне хотелось расспросить его, как только представится такая возможность.

Кроме этого, меня очень сильно интересовало, как он воспринимал мир. Каково это, ничего не видеть? Я знала его меньше двадцати четырех часов, и все равно он словно крючком зацепил мой разум, и я должна была постоянно думать о нем. Он действовал на меня так сильно, казался грустным и нуждающимся в помощи. Что за жуткие слова. Может быть, я просто хотела ему помочь? Я ненавидела себя за это, потому что мои родители постоянно хотели делать то же самое и это действовало мне на нервы. Они постоянно хотели помогать мне, как будто это было необходимо. Ной столь же мало нуждался в этом.

Шаги рядом с моей комнатой прервали мои мысли. Я выглянула из двери и увидела сестру Фиделис со стопкой книг. Ной шел за ней. Было ровно два часа дня, и они оба поднимались по лестнице в комнату под крышей. Я с удовольствием пошла бы с ними, чтобы разгадать наконец эту тайну и понять, что их всех объединяло.

Я легла на кровать, посмотрела на чемодан, отражавшийся в зеркале, и вспомнила о письме. Снова во мне пробудились сомнения. Освобожусь ли я от них когда-нибудь? Чтобы успокоиться, я решила найти Виктора и спросить, когда он унесет письмо на почту. И даже если бы я не приняла своего радикального решения, это все равно следовало бы сделать. Ведь Виктор мог бы сразу взять меня с собой.

Прихожая была пуста, как и кухня в подвале и контора. Я вышла на улицу. Под изнуряющей полуденной жарой я снова отправилась изучать окрестности — сначала сад, еще раз стеклянный дом, потом я побежала вниз к озеру, заглядывая в леса, которые встречались на моем пути. Один раз я наткнулась на упавший ствол дерева — пришлось вернуться обратно. Чем дольше я искала, тем больше понимала, что Виктору можно сказать правду. Он обходителен, он не будет сердиться. Может быть, мне удалось бы уговорить его взять меня с собой, ничего не говоря сестре Фиделис. Но для этого мне нужно было встретить его одного.

Через два часа на моих ногах от жары появилась сыпь. Я пробиралась по тому же пути X, как вдруг услышала звук джипа, двигающегося по гравию.

— Виктор! — крикнула я и почувствовала, что начинаю задыхаться.

Когда я поднялась наверх, джип стоял уже по ту сторону ворот. Я размахивала руками и кричала, но двигатель машины гудел, а Виктор закрывал ворота на железную цепь. Я не успела дойти до него. Джип исчез в лесу, ворота закрылись, и я увидела только задние фары.

Удрученная, я пошла обратно к вилле. Когда я вошла в зал, мне стало немного легче. Коробка была пустой. Виктор поехал на почту. Если он отправит его экспрессом, то, скорее всего, сегодня вечером, самое позднее — завтра утром мои родители получат его.

— Вы еще здесь, Ирина? — крикнула с лестницы сестра Фиделис и показала на часы: — Четверть пятого. Ной уже ждет!

Я почти забыла о занятиях. Пробормотав извинения, я побежала в бассейн. Ной не ждал меня. Я пришла туда первой. Придет ли он вообще? Возможно, у него больше нет никакого желания заниматься. Его можно понять, если вспомнить, как я обошлась с ним сегодня во время утреннего занятия по плаванию. Но он пришел, молча прошел мимо меня, снял одежду и хотел сразу спуститься в воду.

— Подожди! Сначала я покажу тебе, как это делается.

Не думая, я схватила его за запястье и испугалась, когда он агрессивно отстранился.

— Не трогай меня! — сказал он.

Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга в напряжении и молчали.

— Мне нужно дотронуться до тебя, чтобы показать, как это делается, — сказала я тихо.

Его грудь быстро поднималась и опускалась. Он казался нервным, о чем-то думал:

— Мы сделаем наоборот… Я касаюсь тебя. Так пойдет?

Я не была уверена и, тем не менее, кивнула.

— Да или нет? — спросил он.

Это ужасно.

— Да, нормально.

Осторожно, словно ощупывая семиэтажный карточный домик, он коснулся моих плеч, опустил мои руки и взял меня за запястья. Волосы на моем теле зашевелились. Это был электрический разряд? Не говоря ни слова, мы вместе с ним сделали одно плавательное движение в замедленном темпе. Еще раз. Потом еще. И еще. Меня охватило постепенно нараставшее волнение. Я почувствовала, что хочу остановиться. Что он делал со мной?

— Повторим, — сказал он, и пока я бесчисленное количество раз повторяла одно и то же действие, он изучал каждую из моих мышц, вращения и подъемы каждого сустава.

Это электризовало меня. Я прикусила губы, увидела двенадцать веснушек на его носу, тонкий шрам на подбородке и боялась утонуть в его глазах. Астероиды, планеты и туманности вращались вокруг меня. Холодная, темная материя и называемая «перстом Божиим» иллюзия целого ряда галактик, указывающих на землю. Остановиться. Сейчас. Что ты делаешь здесь? Я качала головой, моргала, чувствовала себя так, как будто совершаю что-то запретное. Никто другой не остался бы при этом столь равнодушным, как Ной.

— Хорошо, — сказал он вдруг, отстранился от меня, нащупал пальцами ноги край бассейна, спустился по лестнице в воду и скопировал движения моих рук. Сначала стоя, а затем вплавь. Я была ошеломлена. Какая сообразительность! С первой попытки он заплыл на ту половину бассейна, где невозможно было стоять. Когда он понял это, то стал нервничать и прервал движение.

— Плыви дальше, плыви, плыви, плыви! — кричала я. — Не барахтайся, как собака. Еще несколько движений. Ты справишься!

Но он не двигался вперед, а вращался по кругу, пытаясь нащупать пальцами дно, но не достигая его. Он испугался, ушел под воду, хватал воздух на поверхности, никак не мог удержаться на плаву, больше не мог понять, где верх и где низ.

— Что ты делаешь? — взревела я. — Ты должен плавать, как я показала тебе! Вперед! Плыви!

Затем он проглотил воду и начал тонуть. Кашляя, он вынырнул еще раз, проглотил воду вместо воздуха. Я знала, каково это. Он размахивал руками. На несколько десятых долей секунды я вступила в страшный бой с самой собой. Он остался внизу.

10

И тогда я прыгнула, перевернулась в воздухе, поначалу сопротивляясь: это было как тогда — темнота, лабиринт без выхода. Я била по воде, извивалась, паника постепенно охватывала меня. В углублении я увидела Ноя, его волосы, его плавки, его ноги, двигающиеся вверх и вниз, и мой собственный страх внезапно потерял силу, отступил, как хищная кошка, которой грозят горящим факелом. Речь шла о жизни и смерти. О жизни Ноя. И до и после. Человек может не уметь плавать. Не раздумывая, я нырнула, обняла его и потянула его к краю бассейна. Сейчас он был в сознании. Я не знала, терял ли он его. Он задыхался, плевался, фыркал, ахал и кашлял. В своей беспомощности я слегка опиралась на его спину.

— Выходи, — сказала я.

На этот раз он шел за мной по лестнице, задыхаясь от злости. Он все еще кашлял. Я достала полотенце, протянула ему и повела его к лежаку. Казалось, он был совершенно дезориентирован.

— У вас все в порядке? — спросила сестра Фиделис, которая как будто следила за нашей драмой, достойной кинофильма.

— Да, — сказал Ной осипшим голосом и попытался подавить кашель. — Я думаю, все образуется.

Мы едва не погибли, но я все еще продолжала врать.

— Почти всю работу он проделал сам, — добавила я, хотя это было уже чересчур. Я пыталась производить веселое впечатление, хотя испуг во мне был еще так силен, что я боялась задрожать от напряжения.

— Отлично, — сказала сестра Фиделис. — Тогда я оставлю вас. Продолжайте.

— Ах, сестра Фиделис! — крикнула я ей вслед. — Я считаю, что на сегодня достаточно. Вначале нельзя переусердствовать.

— В этом вы абсолютно правы, — сказала она.

Я вздохнула с облегчением, когда она вышла. Полностью одетый Ной сидел на лежаке, держа полотенце перед лицом. Он все еще глотал воздух. Я села рядом с ним. Три сантиметра разделяли наши тела. Никаких прикосновений. Только тепло.

— Я объясню тебе, что произошло? — спросила я.

— Не нужно.

— Ты…

— Не нужно! — Он перебил меня, встал с кресла, подошел к двери бассейна и оставил меня, как старый сапог.

Я же спасла ему жизнь. Хотя бы «спасибо» он мог мне сказать. И вообще. Он озадачил меня настолько, что я больше не могла ясно мыслить. Что он делал со мной?

Я смотрела на воду перед собой, которая была теперь довольно спокойной и ясной, только световые точки танцевали на ней, как звезды. Мозаика сложилась, и лишь теперь я осознала, что произошло. Я плавала. Я прыгнула в воду и вышла из нее с Ноем.

Почти сразу же меня охватила прежняя паника. Вдруг я снова начала ловить ртом воздух, как тогда, когда ничего, кроме воды, не попадало в мои легкие. Моя голова разрывалась, легкие сжимались, и страх смерти своими ледяными когтями схватил мою душу. Одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы мир начал рушиться. Я снова оказалась на краю бассейна. Мой локоть и бедро болели. Мое сердце ударялось о ребра, как отбойный молоток. Я попыталась взять себя в руки.

Я больше не была ребенком. Передо мной уже не тот бассейн около дома, с которым у меня было связано столько воспоминаний. Несмотря ни на что, я вошла в воду исключительно из заботы о Ное. Все прошло. В случае необходимости я смогла преодолеть эту травму.

Я нерешительно села и попробовала опустить ноги в воду. Что-то внутри подсказывало мне, что можно повторить все это еще раз. Но я не могла подавить свой страх, как бы сильно ни хотела. Я прошлась кончиками пальцев по воде. Необычное ощущение. Я все еще была мокрой. Только не этот ужасный страх. Я думала о том, как должен был чувствовать себя Ной, когда я толкнула его, окруженного тьмой, в воду. Какой ценой досталось ему преодоление.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я погружалась в воду, пытаясь думать о времени, когда еще я плавала в ней как рыба и радовалась этому. На этот раз я стояла в бассейне, и он больше не был таким ужасным. Хотя я вдыхала слишком много воздуха, больше, чем было нужно, и мне пришлось приложить усилие, чтобы не возникла гипервентиляция. Возможно, это была сила, которую давал мне этот дом. Или это была мысль о Ное и его мужестве. Я специально задержала воздух и окунулась в воду с головой. И все же я осталась живой и по-прежнему получала достаточное количество воздуха. Я попыталась сделать первые робкие движения руками, сначала на боку, а потом, когда я поняла, что могу, преодолев себя, поплыла, придерживаясь края и тяжело дыша. Затем, охваченная новой решимостью, я поплыла назад. И чем дольше я была в воде, тем спокойнее я становилась. Я сконцентрировалась на своих движениях и дыхании. Вот так, еще раз и снова. Когда же наконец меня вытолкнуло из воды, я почти жалела об этом. Я поняла, что уже давно не чувствовала себя такой уставшей. Но это была полезная усталость, как если бы я пробежала марафон. Я вздохнула. Наконец-то. И тогда я вспомнила о чемодане. Я все же должна была его как-то открыть. При необходимости — силой. На этот раз я найду решение. Это было замечательно! Я уже не могла дождаться, чтобы снова рассмотреть его под микроскопом, в особенности же было интересно узнать, что Ирина так хотела спрятать. Я быстро побежала в свою комнату, но что бы я с ним ни делала — качала, переворачивала, ощупывала, осматривала и исследовала его со всех сторон, — он не открывался. Пока я все это делала, мне в голову пришла мысль: в следующий раз использовать нож.

Когда затем я вышла на балкон, я увидела, как Ной бегает вокруг озера. Этот сумасшедший бегал, едва не утонув час назад. Очевидно, в нем было слишком много энергии. Возможно, сейчас, несмотря ни на что, он захотел бы сказать мне пару слов. Взволнованная, я выбежала вон из комнаты, помчалась мимо оленя, по лестнице с красной дорожкой, по каменной лестнице, по гравию и траве, пришла в лес и, найдя X-путь, как я называла его теперь, спустилась к озеру. Ной проделал уже две трети своего пути. Я повернулась в другую сторону и побежала ему навстречу. Он приблизился ко мне, держа в одной руке скакалку и двигая ногами в определенном порядке. На нем были кроссовки, шорты и футболка, на которой было написано что-то вроде «Sports». Откуда он взял эти вещи? Он сам выбрал их для себя?

— Привет! — вырвалось у меня.

Он или не услышал меня, или не хотел меня слышать. Во всяком случае, он сомкнул зубы и прошел мимо. Я последовала за ним, но вскоре поняла, что не успеваю за ним.

— Ной! Остановись! Я просто хочу поговорить с тобой.

— Оставь меня в покое!

Его дыхание стало тяжелым, когда он говорил это. Он вышел на второй круг. Я осталась у входа на Х-путь, а потом задумчиво посмотрела ему вслед. Чем больше он игнорировал меня, тем сильнее мне хотелось узнать больше о нем. Почему он так себя вел? Почему он избегал меня и всех моих вопросов?

К ужину вернулся Виктор. Я не решилась спросить, отправил ли он мое письмо, но надеялась, что это было так. Ансельм был дружелюбным и ненавязчивым. Я не участвовала ни в молитве, ни в бесплодных разговорах за столом, спрашивая себя, что я делала не так. Почему Ной относится ко мне, как к падающему гнилому дереву? Он не хотел говорить со мной, пока я нахожусь здесь?

— Вы уже видели библиотеку? — поинтересовалась сестра Фиделис, прикасаясь ко рту наглаженный салфеткой.

Я покачала головой, в этот раз подумав о том, что Ной не мог этого видеть. Во рту у меня был шоколадный пудинг со сливками, и я не хотела, чтобы он вывалился на стол.

— Ирине не нужно видеть библиотеку, — проворчал Ной. — Я думаю, что она хочет вернуться домой. Она сказала мне, что ей здесь не нравится.

Что? Он явно не в своем уме.

— Это правда? — испуганно спросила сестра Фиделис.

— Конечно нет, — ответила я. — Я с удовольствием осмотрю библиотеку.

Энергично отодвинув стул, я прошла мимо Ноя. Он должен считаться со мной.

11

Библиотека была не слишком большой, но все четыре деревянные стены буквально до потолка были заставлены книгами. Книги на полках не только стояли вертикально, но и лежали на других книгах, так, чтобы ни один сантиметр пространства не остался неиспользованным. Ни на одной полке уже не было места. Только около двери все было аккуратно и свободно расставлено. Зато перед ней на полу стояла высокая стопка книг. Между двумя потертыми креслами возвышался торшер, от которого исходил приятный свет. Кресла с гобеленовыми вставками, столик перед окном. Бахрома на шторах и ковры впитывали каждый шорох. Листья огромного бука двигались перед окнами.

— К сожалению, здесь все трещит по швам, — извинилась сестра Фиделис. — Я собираюсь навести порядок. — Она показала на полку около двери. — Я делаю неправильно. На самом деле надо разобрать большую часть книг, но я просто не успеваю, — сказала она смущенно. — Я пока не уверена, по какой системе мне надо сортировать книги — по году издания, имени автора, жанру? Для лирики я отвела бы отдельную полку. Но с чего начать?

Сейчас она показалась мне ищущей помощи.

Я подошла к единственной опрятной полке: Томас Манн, «Будденброки». Мифы классической древности. Генрих фон Клейст, «Разбитый кувшин». Эрих Кестнер, «Эмиль и сыщики». Гёте, «Страдания юного Вертера». Майкл Энде, «Бесконечная история». В. Г. Зебальд, «Переселенцы». Отфрид Пройслер, «О лесном разбойнике. Новое». Шекспир, «Гамлет». И многое другое. При всем желании я не могла увидеть здесь никакого порядка, кроме того, что все это было старым.

— Это те книги, которые я прочитала Ною, — не без гордости пояснила она.

— Вы читаете ему книги? — сказала я громко и в тот же момент почувствовала себя неловко.

— Конечно, — сказала она немного смущенно. — Кроме меня, это никто не сделает.

А как же электронное устройство? Электронная книга, аудиокнига или, наконец, его мать?

Я сделала глубокий вдох:

— Могу ли я задать вам личный вопрос?.. Я не знаю… Вы не могли бы мне сказать, где родители Ноя?

Сестра Фиделис посмотрела назад, в сторону двери. Мы были одни.

— Они умерли, — прошептала она быстро с некоторой укоризной в голосе. — На этом я хотела бы закрыть эту достаточно щекотливую тему. Ничего не говорите ему об этом и будьте уверены, что мальчик находится в надежных руках.

— Да, конечно, — пробормотала я.

Мою теорию о летних каникулах можно было похоронить. Но давно ли не было в живых родителей Ноя и почему они умерли?

— И… значит… Он не ходит в обычную школу? Или в интернат?

При этих словах я словно услышала хруст тонкого льда, на который наступила. Сестра Фиделис прищурилась, склонила голову и неприязненно посмотрела на меня. Видимо, она и так рассказала Ирине намного больше, чем следовало.

— Простите за глупый вопрос, — проговорила я. — Вы все хорошо объяснили мне. Только…

— Да, я знаю, что все это непросто понять.

Она еще раз протерла вышитым носовым платком свои очки.

Я услышала шум у двери. Вошел Ной, и сестра Фиделис тотчас же поспешила к нему. От разочарования я чуть не вскрикнула. Только этого сейчас не хватало.

Я снова обратилась к книгам.

— Где же современные книги? — спросила я, стараясь произвести впечатление дружеской заинтересованности.

— Мы ориентируемся на классику, — прошипела монахиня.

Это прозвучало, как если бы она хотела заткнуть мне рот. Но что касается книг, возможно, я была несколько фанатичной. Чтение — вот то, чем я могла заниматься всегда, даже когда мне было плохо. Книги наполняли мою жизнь красками.

— Я не понимаю. Вы читаете только эти книги или еще другие?

— Только эти, — сказал Ной, который обошел меня сзади и направился к креслу.

— Что значит только? — Сестра Фиделис энергичным движением снова надела очки. — Вы только взгляните на эту подборку. Это же великие книги.

— Но что делать с новыми вещами? — Я не могла остановиться и назвала почти все, что я прочитала за последние годы, как будто за каждую из перечисленных книг кто-то давал мне по одному евро. — Что насчет детективов и триллеров? Где «Властелин колец»? Нельзя просто ограничиться временами Второй мировой войны. Даже несмотря на то, что у вас есть книги «О лесном разбойнике» и «Бесконечная история».

Казалось, Ной внимательно слушал. Он сидел на краю кресла с прямой спиной, весь в напряжении.

В то время как я осыпала сестру Фиделис лавиной вопросов, которую не могла сдержать, ее взгляд становился все прохладнее. Она плотнее сжимала свои губы, пока ее рот не стал одной прямой линией, и сжимала кулаки. Она грубо прервала меня:

— Достаточно! Прошу вас пройти со мной!

Она тыкала меня своими костлявыми пальцами в спину, толкала и, когда, миновав несколько комнат, мы вошли в контору, захлопнула за собой дверь и сложила руки.

— Фрау Павлова! — сказала она, снова нервно снимая очки с носа и едва удерживая себя от крика. — Мы же договорились… Мы только вредим Ною, рассказывая ему о внешнем мире.

— Но…

— Никаких «но»! — Она снова надела очки. — Довольно сложно избежать влияний нашей современной жизни. Вы не знаете Ноя. Он бесконечно любознателен. Он принимает все, что может получить, впитывает любую информацию и никогда не забывает ее. Я целый день насыщаю его классической литературой, историей и различными языками, также мы интенсивно занимаемся философией, математикой и физикой. Вы не представляете себе, насколько это сложно. Я трачу все свое время на получение новых знаний, чтобы удовлетворить его безграничное любопытство. И то лишь отчасти. Не усугубляйте ситуацию. Он не должен знать все.

И снова я ничего не понимала. Что именно она хотела сказать мне? Что он должен забыть? Она имела в виду «внешний мир»? Что она имела против влияний извне? Они делают жизнь разнообразнее. К тому же их все равно невозможно избежать, ведь они дают о себе знать повсюду, даже если ты не хочешь их замечать. Но я не решалась задать эти вопросы, поскольку Ирина уже определенно раскрыла все странности, которые окружали Ноя. Он был слеп. Да. С другой стороны, у меня было ощущение, что он хорошо адаптировался к жизни. Вероятно, все это было как-то связано со смертью его родителей. Возможно, произошла авария, в которой он потерял своих родителей и зрение. Это было бы очень печально.

Сестра Фиделис заговорщицки взяла меня под руки и убедительно сказала:

— Ирина, послушайте! Я рада, что вы здесь. Важно, что у Ноя появилась компания. Вы умная молодая женщина и хороший учитель по плаванию. Я не могу контролировать каждое слово, которое вы говорите ему. Да и не хочу. Но я хотела бы попросить вас: не делайте его еще любопытнее, чем он есть. Ему не нужно ничего знать об Интернете, мобильных телефонах или о чем-то в этом роде.

— Он не знает о существовании Интернета и мобильных телефонов?

В дверь постучали.

— Сестра Фиделис, — спросила я выразительно, поскольку на самом деле хотела получить ответ.

Ной заглянул в комнату:

— Мне подождать еще? Вы придете? Или я могу отправляться в свою комнату?

Он спросил, можно ли ему идти в свою комнату. Все это было похоже на какое-то фрик-шоу из XIX века, когда дети еще были с мамами на «вы» и должны были целовать руку своим отцам.

— Еще секунду! — ответила сестра Фиделис Ною. — Пожалуйста, подожди за дверью.

Вздохнув, Ной закрыл дверь, и монахиня повернулась ко мне, говоря громким шепотом:

— Вы задаете слишком много вопросов. К тому же вы подписали контракт, который включал в себя пункт о молчании. Уже забыли?

Ирина подписала контракт. С пунктом о молчании. Так ведь всегда надежнее.

— Конечно нет, — сказала я.

— Я могу рассчитывать на то, что вы согласны с предложением?

Мгновение я колебалась. То, что монахиня может лгать, казалось мне весьма невероятным. А я все время только этим и занималась. Я кивнула. На этот раз Ной не мог этого заметить.

— Вы окажете ему большую услугу, если будете молчать.

Она сжала мне руку, натянуто улыбнулась, вышла из комнаты и хотела взять за руку Ноя, но он уклонился от ее прикосновения. С опущенной головой он пошел за ней. Я пошла за ними, держась на некотором расстоянии.

Они вдвоем сели в кресла в библиотеке. Ной, казалось, внимательно слушал, в то время как сестра Фиделис читала ему что-то старое, сложные фразы, написанные старомодным языком. Я бы наверняка заснула после трех таких фраз, а он по-прежнему выглядел бодрым.

— Вы не возражаете, если я возьму книгу? — прервала я ее.

— Возражаем, — сказал Ной.

— Конечно нет! — сказала сестра Фиделис. — Отчего ты такой скверный?

Этого слова я еще ни от кого не слышала. А я уже много времени уголками глаз наблюдала за этими двоими.

— Ты скоро закончишь? — спросил он через некоторое время недовольным тоном.

Сначала я не поняла, что он обращался ко мне. Я осознала это, когда сестра Фиделис стала его увещевать:

— Ной! Что с тобой? Фрау Павлова может быть здесь столько времени, сколько ей нужно.

— Зачем? Чтобы вытащить книгу с полки достаточно одной секунды.

— Я уже все, — сказала я, достала с полки «Черного паука», не зная, что это было, и поспешила выйти.

Он знал, что я была в комнате. Это повторялось уже третий раз — первый был вчера, когда он играл на фортепиано, второй — сегодня, когда я подслушивала у комнаты для занятий, и сейчас.

Путь обратно в свою комнату я попыталась пройти с закрытыми глазами. После нескольких шагов я врезалась ногой в пузатую вазу. Раздался громкий звук.

— Все в порядке? — спросила сестра Фиделис, которая сразу же выскочила из библиотеки.

— Конечно, благодарю, я просто неуклюжа.

Совершенно бессмысленно было пытаться пройти даже несколько метров, закрыв глаза. Я попробовала еще раз: протянула руки и осторожно сделала шаг. Только теперь я заметила, что в разных комнатах часы бьют по-разному и что иногда их звук очень высок и едва различим. Это должны быть старые электрические провода.

От книги о черном пауке мне не стало лучше. Она была очень старая и жестокая. Дикий охотник поцеловал в лицо ребенка, который сразу же почувствовал жгучую боль. На нем возникло черное пятно, которое разбухло и превратилось в черного паука. Во время ненастья паук лопнул, и появилось много маленьких паучков. Меня тошнило. Но в то же время я хотела знать, чем все закончилось, и провела за чтением половину ночи. Наверное, я долго не могла заснуть, а потом услышала в отдалении звуки фортепиано, на котором играл Ной. Я полностью открыла окно, слушала и думала о том, что я узнала сегодня от сестры Фиделис. Родители Ноя были мертвы, и она, очевидно, занималась его воспитанием. О, ужас. Сейчас мне стало очень жаль его. Кто вынес бы жизнь с этой старухой, рот которой был зашит и которая смеялась очень редко. Уже то, что она учила его, было абсурдно. Для этого существовали школы со всем, что к ним относится. А ее помощники вроде Ирины Павловой давали обет молчания, подписывая соответствующий договор? О том, что Ною нельзя рассказывать о том, что происходит «там», и что ему нужно читать вслух только старые книги. Я засмеялась в подушку. Какие здесь могли быть причины? Это же извращение. Мне в голову пришла мысль, что, может быть, сестра Фиделис была психически нездорова и устроила здесь свое частное шоу. Ведь бывали же случаи, когда дети на протяжении десятилетий содержались в подвалах и… Я не хотела даже думать об этом, зевнула и стала размышлять о том, придет ли Ной на следующее утро на занятие по плаванию. В конце концов, в прошлый раз он едва не утонул.

12

Конечно, он был на месте. С вызывающим выражением лица, намекающим на то, что в этот раз все будет так, как надо.

— И? Как бы ты хотел на этот раз? — спросила я, запинаясь. Не знаю почему, но во мне появилось отвращение к нему. Возможно, потому, что у него было что-то, чего желала и я, — он смотрел буре прямо в глаза, зная, что за ней мог следовать ураган, и все равно шел вперед. После того, что произошло с ним вчера, я подумала, что он никогда больше не приблизится к воде.

— Покажи еще раз, — сказал он и вытянул свои руки вверх в знак того, что я не должна прикасаться к нему. — Я касаюсь тебя!

О, небо! Есть ли слова, позволяющие выразить ощущение от этой пытки? Я послушно протягивала руки вперед и назад, гребла и прикусила себе щеку, чтобы не наброситься на него, как жаждущий крови зверь. Он преступил мою физическую границу. Никому другому это не дозволялось. Обычно настолько приближались ко мне только люди, которым я доверяла и которых я знала. Ноя я не знала.

— Ты скоро? — спросила я и почувствовала, что мое самообладание сходит на нет. Мне стало холодно из-за мурашек, причиной которых был он.

Наконец он отстранился от меня, опустился в воду и на мгновение замер. На этот раз я пошла за ним по лестнице. Медленно, но с ощущением счастья. Сам того не подозревая, он пугал меня. Казалось, он был удивлен, когда я оказалась рядом с ним в воде.

— Я думал, ты боишься, — сказал он тихо.

Он мог читать мысли?

— Попробуй плыть, оставаясь на поверхности и двигая вытянутыми ногами вверх и вниз, дыши спокойно и самое главное — никакой паники. Я здесь, тебе ничего не угрожает.

Я могла видеть страх на его лице, который словно перебросился на меня. Он боролся с собой. Казалось, эта борьба дается ему слишком тяжело. Он нервно хватал ртом воздух. Но потом он лег в воду и начал повторять движения моих рук. Он проплыл несколько метров влево, остановился на углу. Я сопровождала его. Он должен помнить, что я рядом. Когда он коснулся края бассейна на другом конце, то испугался и не мог в это поверить.

— Есть! — воскликнула я. — Ты сделал это.

В этот момент я не смогла сдержаться и дружески похлопала его по плечу.

— Все? — спросил он недоверчиво.

— Все, — подтвердила я.

Улыбка проскользнула по его лицу, и у меня снова возникло чувство, как будто во мне разгорелся огонь, который, несмотря на то что я была в воде, проталкивал кровь к мозгу. Его смех был чудесен, и я не могла понять, почему он действовал мне на нервы. Он сделал мне одолжение и рассмеялся еще раз — громко, светясь от радости, заразительно, как будто вместе с водой он проглотил целую упаковку адреналина. В эйфории он обнял меня и прижал к себе. Я почувствовала его мускулистое тело, и меня неожиданно охватил страх дотронуться до тех мест, которые я предпочитаю не трогать. Он прижался торсом к моей груди и в тот же миг испугался, словно его укусила анаконда. Так же быстро, как приблизился, он оттолкнул меня.

— Прости, — пробормотал он и отвернулся от меня — на этот раз ему было неловко, и я не могла сдержать улыбку.

Довольно быстро он захотел плавать еще раз. И еще раз. Лишь бы только не было неприятных пауз, когда нужно было разговаривать. То, что он делал ногами, все еще было мало похоже на плавание брассом, к тому же он все время дрейфовал влево, потому что не видел цели, но все же шел вперед и больше уже не тонул. Пару раз я пыталась начать беседу, но он уклонялся. Он не хотел выходить из воды. Сестра Фиделис зашла за нами. Во время завтрака он, не переставая, говорил о плавании.

— Я думаю, что на этот раз мне действительно удалось сделать это. Все прошло гладко. Совершенно иначе, чем раньше.

— Тем самым фрау Павлова в очередной раз подтвердила свою репутацию, — сказала сестра Фиделис и кивнула мне.

— Я считаю, что фрау Павлова может спокойно отправиться домой на выходные. Теперь она мне больше не нужна, — сказал Ной.

Кусок застрял в моем горле. Я же ничего ему не сделала.

Сестра Фиделис, казалось, смутилась:

— Ты очень груб. Я этого не потерплю. Я хотела бы, чтобы ты извинился перед фрау Павловой.

— Простите, — сказал он машинально и положил кукурузные хлопья в рот. Он шлепнул по молоку в чашке и забрызгал свою футболку. Казалось, его мысли были далеко отсюда.

— Не будь эгоистом.

— Простите, — сказал он снова.

Сестра Фиделис, казалось, не замечала, как он играл с ней. Извинялся ли он, молился или говорил по-французски, это всегда звучало одинаково — так, чтобы только удовлетворить ее.

— Ты знаешь, что мы пригласили фрау Павлову не только для того, чтобы научить тебя плавать. Она должна ежедневно проводить с тобой тренировки в качестве компенсации вместо бега. И если это уже получилось один раз, то я хочу запланировать дополнительный час для занятия плаванием именно теперь, когда ты делаешь большие успехи.

Еще час наедине с Ноем. Бабочки в моем животе приготовились к старту. Я не могла даже рассчитывать на это. Но едва они зашевелились, как тут же снова рухнули: лицо Ноя было хмурым и даже измученным, когда сестра Фиделис, как врач, прописала курс плавания с семи до восьми, с двенадцати до часу, с пяти до шести. Я убеждала себя, что по отношению ко мне его недружественный настрой справедлив. Пренебрежение было для меня лучше, чем комплименты. Хотя мне, конечно, причиняло боль то, что он вел себя так, как будто занятия со мной были для него самым большим наказанием. Чувствуя себя униженной, я положила недоеденную булочку на тарелку. Я утолила голод. Я вытерла нож для хлеба салфеткой и положила его в карман сбоку — настало время узнать, что спрятано в чемодане.

Ансельму это нововведение явно не нравилось, ведь обед нужно было сдвигать почти на час, но он, как всегда, проявил понимание. К тому же главным распорядителем здесь была сестра Фиделис. Как она сказала, так и было сделано.

После того как она вместе с Ноем исчезла в классе, Ансельм — на кухне, а Виктор — в лесу, я на некоторое время задержалась в прихожей, чувствуя себя потерянной. Что я делаю здесь? Я не знала толком этих людей. И они не знали меня. Ной ненавидел меня, а мои родители дома не могли найти себе места от беспокойства. Во что я сама себя втянула? Удрученная, я стала подниматься по лестнице.

— Что делать? — спросила я у оленя на стене. Как всегда, мне показалось, что он подмигнул мне.

На сей раз я хотя бы взяла с собой нож. Возможно, чемодан отвлечет меня. Едва войдя в свою комнату, я бросила его на кровать, открыла чемодан и снова была поражена часовым механизмом, изображенным на внутренней подкладке. Я вонзила нож в чемодан. Определенно под тканью был картон или что-то подобное. Но я ошибалась. Всей массой тела я оперлась на ручку, но поскользнулась и упала на чемодан, повредив запястье. Но все еще не хотела сдаваться. Я взяла нож и хотела разрезать тканевое покрытие. Никаких шансов. Черт возьми! Что это был за материал, мне неизвестно, но клинок ничего не мог с ним сделать. В ярости я бросила нож в чемодан, закрыла его и затолкала обратно под кровать. Затем я достала телефон из комода. Здесь практически нигде нет сети, но, возможно, на берегу озера все было по-другому. Я должна уйти подальше от ужасного чемодана. Вероятно, подумала я, там есть двойное дно.

Я пошла по Х-пути через лес вниз, на этот раз медленно, и смотрела на дисплей телефона. Вокруг меня трещали сверчки. Ну вот, палка. Только одна палка. Ничего. В отчаянии я набрала сообщение маме: «Скучаю. Люблю тебя. У меня все хорошо. Скоро вернусь домой». Как глупо это было без связи. Я удалила сообщение. На лесной опушке взвизгнула бензопила. Это наверняка был Виктор. Нужно спросить, есть ли у него телефон и как им здесь пользоваться. Я шла по набережной, пока не увидела Виктора среди деревьев. Он собирался распилить падающее дерево. Пот блестел на его лбу. Его рубашка была расстегнута до груди. Расставив ноги, он собирал ветви. Увидев меня, он выключил огромную бензопилу.

— Ну, моя дорогая. Все в порядке? Тебе нужна помощь?

— Да, я… ээ… хотела спросить…

— А, так ты хочешь помочь, — пошутил он и показал на огромную кучу поломанных ветвей и сучьев. — Их нужно отнести на поляну. Там стоит большая поленница. — Он снял свои перчатки и дал их мне. — Чтобы дело шло легче.

Я увидела, что перчатки были мне велики. Тем не менее я стала переносить длинные ветки через заросли на поляну. Виктор очень славный. Я помогу ему, и наверняка он разрешит мне позвонить.

Работа была изнурительной и потогонной, но от нее мне стало лучше. Энергия растекалась по моему телу. Я чувствовала обновление и такой прилив сил, что, кажется, могла бы запросто вырвать с корнем деревья, с которыми возился Виктор. Раньше я часто была такой усталой и разбитой, но здесь воздух как эликсир жизни. Благодаря тому, что мое тело стало вдруг таким сильным, запутанная ситуация, в которую я попала, представилась мне более простой. Короткий приступ отчаяния утих. Я работала до тех пор, пока вся не покрылась потом. Снова и снова я вспоминала о Ное. Он казался мне звездой, которая упала мне под ноги и от которой исходил сильный свет, почти обжигавший меня. Я не могла дождаться полудня, когда мы встретимся снова. В то же время я боялась, что он снова может бросить что-то обидное мне в лицо. Я решила больше не допускать этого. То, что он слеп и одинок, еще не давало ему никакого права обращаться со мной как с ничтожеством. Я решила, что буду общаться с ним по-деловому, следуя девизу: я учу тебя плавать и требую взамен только уважения к себе. Более мне ничего не нужно. В любом случае, скоро я уеду отсюда, однако нельзя говорить ему об этом. Я ответила бы ему, если бы рядом не было сестры Фиделис. С другой стороны, я не знала, промолчит ли он и могу ли я ему доверять.

Примерно через час Виктор выключил пилу, и я снова услышала шум сверчков.

— До обеда я должен сделать еще кое-что, — сказал Виктор. — Здесь я закончу позже. Скоро увидимся.

Он взял пилу и исчез. Я упустила возможность сказать ему о звонке, но сейчас для меня это было не так важно. Я протащила еще одну ветку между елками на поляну, прошла мимо озера и дальше двинулась по X-пути через лес. Я уже подходила к вилле, как вдруг увидела Ноя, выходящего через ворота в лес. Что ему потребовалось там сейчас, когда до нашего занятия оставалось совсем немного времени?

13

Бесшумно я пошла за ним. Протоптанная широкая дорожка вела между многолетниками, папоротниками и деревьями. Хвоя и старая листва хрустели под моими ногами. Ной шел быстро. Его голубая футболка мелькала снова и снова, и я ориентировалась на нее. Земля была мягкой и влажной. Насекомые кружили над ярко-зеленой травой, ветвями березы и брусникой. Солнечным пятном в ложбине сиял пруд с черной водой. Ной сел на камень рядом с березой и направил свое лицо с закрытыми глазами к солнцу, свет которого, подобный свету театральных ламп, пробиваясь сквозь кроны деревьев, падал на него. У нас было мало времени. Сейчас уже половина двенадцатого. Я хотела повернуть назад, как вдруг в подлеске мелькнуло белое пятно. Как завороженная я наблюдала за ним. Сначала я подумала, что это один из хлопковых цветов. Но белая точка относилась к верхушке пушистого хвоста. И к лисе. Ной прислушался, открыл глаза, пошарил в своем кармане, вытащил что-то, положил себе в руки, которые он держал перед собой в форме тарелки. Лис выглянул из-за рваного корневища, подошел к нему и съел из его руки. Я не очень хорошо знакома с повадками лис, однако это показалось мне очень странным. Лисы не боятся человека? Я думала, они активны только ночью. Я ожидала, что теперь лис бросится бежать, но вместо этого он положил голову на грудь Ноя. Улыбаясь, он потерся об него и коснулся его морды. Он погладил его белоснежную грудь, и от удовольствия лис сделал движение головой. Он вел себя как собака. Я никогда не видела ничего подобного. Затем Ной обнял лиса и прижал ее к себе. Он сделал это так нежно и тепло, что у меня на глазах выступили слезы. Казалось, что это два друга. Лис забрался к нему на колени, лизнул его в шею, и Ной засмеялся. Он смеялся искренне, впервые показывая свои белые зубы, ямочки на щеках. Так он выглядел, когда был счастлив. Его счастье передалось моему сердцу, расширялось, тянулось и переливалось через край. Я ощущала мягкость, легкость, видела себя поднимающейся в небо на руках Ноя. Он был чем-то вроде Питера Пэна. Обладал силами, о которых, возможно, и сам ничего не знал. Счастье захлестнуло меня. Мои колени подкосились, и я должна была опереться на ствол березы. Против моей воли своим смехом он сделал меня безоружной. Я попыталась снова взять себя в руки. Все просто. Все хорошо. Он не был Питером Пэном, который мог улететь отсюда, он — всего лишь — посмеялся и погладил лису: как только в игру вступали животные, я теряла почву под ногами. Наверное, я почувствовала бы нечто подобное, если бы, скажем, сестра Фиделис погладила лису. Мое ощущение счастья было связано только с лисой. И более ни с кем.

Раздался треск. Я наступила на ветку. Этим шумом я нарушила мирную сцену. Ной вздрогнул, мирное выражение слетело с его лица, а лиса убежала. Я повернулась и понеслась, что есть сил, назад, в особняк.

Задыхаясь, я взяла кувшин, который стоял на столе на веранде, налила воды в стакан и постаралась угомонить бабочек, которые хотели поднять бурю в моем животе. Ной поднимался по ступенькам и задержался рядом со мной, услышав мои глотки.

— Я в бассейн, — сказал он холодно. Ничто более не напоминало о его добром и искреннем смехе. У Ноя было два лица. Официально он показывал мне только напряженное, недовольное и озабоченное лицо. Этого с меня было достаточно. В противном случае я, возможно, претендовала бы на то, чтобы стать его добрым другом. Судя по тому, каким он был сейчас, его ненависть ко мне только выросла.

Во время тренировки наше общение было сведено к минимуму. Он по-прежнему удерживал меня от прикосновений. Когда занятие и обед завершились, я поспешила в свою комнату и бросилась на кровать. Мне было неприятно от того, что Ной отравил мое место в раю. Все могло бы быть просто фантастически. Я была горда собственной решимостью, оказалась достаточно сильной для того, чтобы провести отпуск без родителей. Но как приятно было бы иметь друга, вместе с которым можно было бы наслаждаться моей новой свободой. Мое тело дышало силой, а я была более одинокой, чем когда-либо.

Время стало незаметным и потеряло свои границы. Я скользила по нему, как очищенная рыба по кафельному полу, и потеряла всякий ориентир. Только когда Ной был рядом, спираль времени закручивалась, как галактика вокруг собственного центра, который притягивает все силы к себе. Мои мысли вращались вокруг него одного. Даже чемодан уже не казался мне столь важным. Я просто надеялась на то, что Ной наконец меня примет, что он позволит мне приблизиться, быть рядом с ним, однако он заставлял меня безостановочно вращаться и обращался со мной все так же отвратительно.

Он чувствовал, когда я была рядом или в одной комнате с ним, и постоянно грубил мне. Он поставил барьер между мной и собой. Он не говорил мне ни единого слова. Он игнорировал меня. За исключением совместных обедов и занятий в бассейне он старался не попадаться мне на глаза. Он как будто специально прятался от меня. Он бегал вокруг озера так, как если бы его преследовала стая голодных волков. И затем исчезал в лесу. Выезжал ли он с Виктором, я не знала. Но, наверное, это было так.

— Что я тебе сделала? — спросила я его после особенно молчаливого занятия по плаванию.

— Ничего, — холодно заметил он и вышел.

Больше всего мне хотелось бежать за ним и бить его кулаками по спине. До тех пор, пока он наконец не примет меня.

Мое поведение начало медленно меняться. Я требовала ответа, хотела знать, почему он вел себя так. Я начала преследовать его, как сталкер. И поняла, что не устаю наблюдать за ним. Ловко, как ягуар, передвигался он по этому старому дому, будто сливаясь с ним, становясь одним из предметов, вступая в немой диалог со стенами. Я не могла насмотреться на него. Что-то случилось со мной тогда, когда я увидела его вместе с лисой, что-то, что не принесло мне счастья. Хотя он вел себя отталкивающе, мое сердце начинало биться чаще всякий раз, когда я видела его и даже когда я только думала о нем. Я не хотела, но это случилось, и я ничего не могла поделать.

Я ненавидела себя за то, что кинулась за ним вдогонку, как капризный ребенок, который хотел, чтобы мама купила ему леденец. Я ненавидела себя за то, что я была такой впечатлительной, но я увидела его счастливое лицо и с этого момента поняла, что в нем есть нечто такое, что он скрывал от посторонних взоров. Я хотела бы знать, что происходит у него внутри и каким он был на самом деле. Вместе с тем меня раздражало, что я не могла сказать ему со всей прямотой в лицо, что он не может так неуважительно обращаться со мной, что этим он ранит меня и что мне, вообще, нет никакой нужды в том, чтобы учить его плаванию. И больше всего я ненавидела себя за то, что я не могла насладиться завоеванной свободой. Я хотела освободиться от своих родителей, поэтому я была здесь. Но вместо того чтобы радоваться, я преследовала упрямого слепого, который ничего не хотел знать обо мне. Меня съедали угрызения совести, поскольку я не могла подавить мысли о страданиях родителей. Здесь было хорошо, но мне их все же не хватало. Я чувствовала себя одиноко. Одиноко, как гигантская скала, с которой я сближалась все больше и больше. Мне хотелось узнать, что было за ней, но я никогда не смогла бы преодолеть эту глыбу из камней и щебня. Скорее можно сломать зубы и свернуть шею, чем попасть на нее. Единственно приятным в этом гиганте была длинная тень, которую он отбрасывал после полудня.

— Вас что-то беспокоит? — спросил меня Ансельм, выходя из сада с пучком травы в руках и прерывая мои размышления на веранде.

— Нет, — сказала я, громко рассмеялась и покачала головой.

— Я обратил внимание, что в течение некоторого времени вы сидите здесь в глубоких раздумьях. Возможно, вы хотите поговорить?..

Конечно, я хотела поговорить, но что-то удерживало меня от того, чтобы излить перед Ансельмом душу. В нем было нечто отталкивающее.

— Вы уверены, что не хотите поговорить? — спросил Ансельм еще раз.

— Абсолютно… Все в порядке.

Улыбаясь, я стала спускаться по лестнице и прошлась вокруг дома, может быть, при этом даже что-то насвистывая. Потом я упала в траву, радуясь, что не открыла свое сердце Ансельму, который хотел вытянуть из меня информацию. Гораздо больше меня интересовало, где была комната Ноя. Я так ни разу и не видела ее. Казалось, он сливался с домом, как только входил в него.

Он пользовался разными входами, разными лестницами, как будто желая спрятаться от меня. Я старалась следовать за ним, но он, казалось, необъяснимым образом растворялся в воздухе. Я ходила по дому под скрип половиц. Проходила одну спальную комнату за другой. Большинство кроватей не были убраны. Здесь были большие и маленькие спальни, но все они имели выход на балкон.

И вот за тяжелым бархатным занавесом в нише я обнаружила узкую винтовую лестницу, ведущую наверх. Я не могла удержаться, поднялась по ней и оказалась перед дверью. Она была заперта, но на коврике перед входом была выпуклость. Я нашла под ним ключ, открыла дверь и вошла в темный коридор. Отвратительный запах аммиака и дезинфицирующих средств на миг заставил меня остановиться. Я пыталась не дышать носом. Здесь было прохладно и темно, очень темно, почти как в кинотеатре. Я побежала по коридору. Слева и справа двери плотно примыкали друг к другу. Незаметно я коснулась одной из многих дверных ручек — это была голова буйвола, инкрустированная бисером. Роскошно. Я поняла, что в этом запретном коридоре каждая дверная ручка была оформлена по-своему и все они очень хорошо ложились в руку. Чуть дальше я разглядела черепа носорога, тигра с открытой пастью, голову гадюки. Последнюю я решила повернуть. Дверь отворилась. Сильный запах ладана чуть не сбил меня с ног. В центре стоял створчатый алтарь, на котором были изображения. Подсвечник, крест и иконы перед ним. Скамеечка для ног. Здесь было довольно темно, окон не было, поэтому я потянулась за спичечным коробком на жертвеннике, чиркнула спичкой и поднесла ее к одному из изображений на алтаре. Мой пульс усилился. Внезапно мне стало дурно. И все же на одной из них я смогла разглядеть сцену, когда пригвожденного и истекающего кровью Иисуса со вспоротыми конечностями несли на кресте, причем его пульсирующее сердце открыто свисало из измученного тела.

На другой картине было изображено убийство новорожденных римлянами, которые голыми руками вырывали сердца из маленьких детских тел. Она имела кроваво-красный цвет. От тяжести увиденного я чуть не потеряла сознание и, спасаясь от приступа паники, охватившего меня, решила больше никогда не возвращаться в эту комнату и в этот коридор.

Едва миновав винтовую лестницу, я снова встретила Ансельма с пылесосом, веником и тряпками. Казалось, он всегда убирался именно там, где была я.

— Все в порядке? — спросил он снова и сделал это так, как будто его это действительно интересовало. Однако меня он не мог обмануть. — Вы заблудились?

— Я думаю, да, — сказала я, прошла мимо него и в очередной раз вспомнила о чемодане.

Я подступалась к нему с помощью ножниц, отвертки, ножа, огня и воды. Ничего не помогало, и это все более нервировало меня.

Только ночью, когда Ной играл на рояле, я была спокойна.

Я по-прежнему помогала Виктору таскать бревна и ветки из леса. Однажды он взял меня за плечи и заговорщицки сказал мне:

— Оставь Ноя, девочка. Он не принесет тебе счастья. Насчет этого мальчика у судьбы другие планы. Планы, о которых ты совершенно точно ничего не знаешь, поверь мне.

Я с удивлением посмотрела на Виктора.

— Я ничего не хочу от Ноя! — Я сказала, натянуто рассмеялась и спросила саму себя, что знал Виктор о планах «судьбы» касательно Ноя.

— Ну, тогда ладно, хорошо, — проговорил он, и я снова почувствовала, что теряю почву под ногами.

Видимо, от его внимания не ускользнуло то, что я открыто преследовала Ноя и следила за ним. Итак, нужно сделать выводы. До сих пор никому еще не удавалось разбить мне сердце, потому что я не давала такой возможности. К тому же это было бессмысленно. После того как я покину особняк, я никогда более не встречусь с Ноем. Он забудет меня быстрее, чем я приеду домой. Ведь он живет в другом веке, а машина времени, к сожалению, сломана, и всегда оставалось нечто, о чем я ничего не знала.

После одной бессонной и слишком тихой ночи я решила не мучиться дальше. Время пришло. Я должна сделать то, на что долго не могла решиться, — сказать сестре Фиделис, что моя работа была окончена. Я должна сделать это, иначе будет слишком поздно. Все кончено!

14

— Не могла бы ты подать мне полотенце? — попросил меня однажды утром Ной после занятия по плаванию.

— Возьми его сам. Оно висит на держателе, — сказала я и вышла из бассейна, не обращая на него внимания. То, что мог он, могу и я тоже. Мое сердце принадлежало только мне. Хотя я чувствовала, что уже дала слабину.

Когда сестра Фиделис после обеда пригласила меня на разговор, у меня в горле словно застрял ком.

— Что такое, моя дорогая?

— Наедине, — сказала я громче, чем хотела. Ной как раз проходил мимо нас с угрюмым выражением на лице.

— Через полчаса в саду, — сказала сестра Фиделис. — И если мы вежливо попросим, то Ансельм наверняка не откажется сделать для нас кофе и холодный лимонад из бузины? — Приятно улыбаясь, она повернулась к Ансельму, который как раз собирался убирать с обеденного стола.

— Конечно, с радостью, — сказал Ансельм.

В это время в прихожей раздался треск.

— Проклятие! — взревел Ной.

— Боже мой, ведро! — Бросив стопку грязных тарелок обратно на стол, Ансельм поспешно вышел; мы пошли за ним.

Ной стоял в луже, чертыхаясь, забрызганный до бедер грязной водой, и с искаженным болью лицом потирал предплечье, которое он, видимо, поранил при падении, задев перила.

— Боже мой. — Сестра Фиделис бросилась к нему, желая осмотреть рану.

— Это ничего, — проворчал он, поднял руку и побежал по лестнице, перемахивая через две ступеньки зараз и касаясь другой рукой перил.

— Сколько раз я тебе говорила, что нельзя так носиться, — сказала она ему вслед. — Не хватало еще шею сломать.

— Это моя вина, — сказал Ансельм кротко, поставил ведро, и морщины как черви расползлись по его лбу, когда он с беспокойством посмотрел вслед Ною. — Я могу перевязать твою рану! — крикнул он.

Но Ной уже ушел и оставил после себя напряженную тишину. На несколько минут я зашла в свою комнату, легла на кровать и смотрела на красный чемодан со смешанными чувствами. После всех бесплодных попыток в него проникнуть он начал раздражать меня. И все же… хотя мое путешествие проходило не совсем так, как я рассчитывала, я все же думала, что поступила верно, согласившись сесть в автомобиль Виктора. Сейчас было бы правильно покинуть это место. На самом деле, я должна убрать вещи Ирины обратно в чемодан. Вместо этого я как парализованная лежала и слушала звук печатной машинки, который откуда-то доносился через открытую балконную дверь.

В назначенное время, выйдя на балкон, я увидела, как сестра Фиделис заняла место за красиво накрытым столом под деревом, положила ложечку сахара в кофе и осмотрелась по сторонам. Очевидно, она ждала меня.

Звуки машинки прекратились. На опушке леса бродили косули. Летние облака собрались в кулак над скалой. Виктор плавал на лодке по озеру, выбросив удочку. Сегодня вечером будет рыба. И все же как скучно в этом раю! С тяжелым сердцем я вышла из комнаты.

В дверях я столкнулась с Ноем. Он ждал меня около комнаты? В смущении я вытирала слезы с глаз, пока не поняла, что он просто не видит их. Он преградил мне путь. Его лицо казалось бодрым и было бледнее, чем обычно.

— Как рука? — спросила я, преодолевая свое сопротивление и прислонившись к дверной раме. На этот раз мне захотелось спать, но не потому, что я чувствовала усталость, а потому, что я больше не желала задавать вопросы, на которые не получала ответ.

— Не нужно ничего говорить. Это ты забыла в бассейне, — прошептал он и дал мне старинную книгу в кожаном переплете.

— Я ничего не…

— Нет, ты! — сказал он тихо, но настойчиво. Наши лица почти соприкасались. От него пахло мылом.

Затем он развернулся и пошел прямо по коридору, но не на первый этаж. Спускаясь среди оленей по лестнице, я в растерянности посмотрела на книгу. «Волшебный рог мальчика». Что, черт возьми, это может значить? Я никогда не держала эту книгу в руках, не могла забыть ее ни в бассейне, ни где-либо еще.

— Сестра Фиделис уже ожидает вас, — сказал Ансельм. Он стоял на коленях у подножия лестницы и энергично чистил деревянный пол сильно пахнущей жидкостью.

— Я иду.

Горячий воздух ударил мне в лицо. С тех пор как я была здесь, температура только возрастала день ото дня. Это называется «азорский антициклон». Сестра Фиделис тоже это заметила.

— Такой хорошей погоды не было уже давно, — повторила она и предложила мне присесть. — Ах, Ансельм забыл про лимонад. — Вздохнув, она встала. — Неудивительно, ведь он работает слишком много.

— Прикажете принести лимонад?

— Нет, нет, не беспокойтесь. Я скоро вернусь.

Когда она ушла, я услышала скрип над собой и подняла глаза. В тени колонны на балконе, как памятник, стоял Ной. Некоторое время я наблюдала за ним. К своему ужасу, я должна была сознаться, что уже скучала по нему. Я обязательно должна сфотографировать его, прежде чем он уйдет. Я с радостью познакомилась бы с ним поближе. Я просматривала книгу. Вдруг оттуда вылетел листок. Я подняла его. Там были набраны всего несколько слов: «В полночь у бука». Я посмотрела наверх. Ной исчез. Зато сестра Фиделис вернулась с кувшином лимонада из бузины, в котором плавали лимоны и кубики льда. Они не могли быть холоднее, чем ком, который появился у меня внутри.

— Что именно вы хотели обсудить со мной? — спросила сестра Фиделис, сложив свои руки на коленях, наклонив голову и по-доброму улыбаясь.

Что я хотела сказать? Что я хотела уехать домой? Что я не переношу близости Ноя, потому что опасаюсь того, что могу испытывать к нему больше, чем он заслуживал? Эта глупая голова. Этот своенравный одиночка. Я должна была выпить глоток лимонада, чтобы хоть как-то заглушить свой гнев. Это же так просто: он однозначно дал понять, что не хотел иметь ничего общего со мной. Да, собственно, это и не удивительно. Никто никогда не интересовался мной.

— Итак, Ирина?

Сама собой вырисовывалась картина: я ужасно скучная, неуверенная в себе, неразговорчивая и пустая, как пустыня из бетона. Чаще всего я залегала на дно, не имея, кроме Кэти, почти никаких контактов, и только потому, что я занималась с Ноем, я вообразила себе, что могу ему понравиться. Я ему! Я самый скучный человек на земле. Я не нравилась самой себе. Того, к чему я сама была не готова, вряд ли могла ожидать от него. Скорее еще глоток. Незаметно я начала сжимать «Волшебный рог мальчика». Что было на том листке? «В полночь у бука». Вероятно, он хотел снова нагрубить мне, чтобы я как можно быстрее уехала. Я и так сделала ему одолжение. С другой стороны… Хищная птица, парящая над скалой, издала высокий, короткий звук.

— Ирина?

Только сейчас я заметила, что сестра Фиделис уже давно смотрела на меня.

— По поводу уроков плавания… — сказала я. — Именно занятия по плаванию. — От жары мне стало нехорошо.

— Как я могла понять, дела у вас идут хорошо, — сказала монахиня. — Вы можете быть более требовательной к Ною. Ему это нужно. О чем вы задумались?

Я мяла книгу пальцами и уже не понимала, о чем, собственно, идет речь.

— Речь идет о… Итак, я хотела бы сказать скорее о том… как бы сказать…

Сестра Фиделис вздохнула:

— В общем, я уже понимаю, что заставляет вас ломать голову. Ной с вами очень груб, не так ли? Вы этого не заслужили. — Она свела и развела дужки очков. Невольно я задалась вопросом, нужна ли ей вообще эта глупая вещица или это просто игрушка. — Я всегда старалась воспитывать его вежливым. До сих пор он был таким — по крайней мере, в большинстве случаев. Я не знаю, что с ним произошло. Он всегда радовался, когда приходили посторонние люди. Так отталкивающе он еще никогда себя не вел…

Посторонние?

— Наверное, это переходный возраст, — сказала она. Этот девиз сопровождал меня все последние годы как мантра и безумно действовал мне на нервы. — В этом возрасте людей сводит с ума игра гормонов.

Я ей ничего не сказала. Я не хотела знать, что происходило с его гормонами, если я сама влюбилась. Как будто возраст имел какое-то отношение к этому. Могла ли я прежде представить себя влюбленной?

— Мы дадим ему еще немного времени. Он привыкнет к вам.

— Вы думаете, я слишком строга с ним? — спросила я, чтобы сказать что-нибудь, чувствуя, как в моем мозгу расширяется вакуум, вызванный, вероятно, подростковыми гормонами.

Сестра Фиделис снова надела очки и улыбнулась:

— Вы должны один раз побывать на моем уроке. Ной нуждается в определенной строгости. Иначе ему в голову начнут приходить глупости. Сделайте это, моя дорогая.

Я бы хотела увидеть ее без этого облачения. Носила ли она нижнее белье? Я не имела ни малейшего понятия о том, какой у нее был цвет волос, не говоря уже о том, сколько ей было лет и как она сюда попала. Спрашивать о родителях Ноя она мне запретила. Но о чем-то другом мне нужно было спросить ее уже давно.

— Сколько лет вы живете здесь? — выпалила я.

— Шестнадцать с половиной лет, — сказала она тихо, и ее доброе настроение, казалось, начало рассеиваться. — Это все, что вы хотели обсудить со мной?

Шестнадцать с половиной лет? Мне стало холодно. Ной был здесь так долго?

— Сейчас мне нужно вернуться к работе. Мы изучаем Пунические войны. — Она постучала по толстой книге, которая лежала на свободном стуле рядом с ней. — Сложная история. Я должна почитать еще немного.

Я ничего не могла ответить, потому что была все еще под впечатлением от этой цифры. Она встала и показала на книгу, которую дал мне Ной:

— Вам нравится?

Немного же я прочла из неё. «В полночь у бука». До полуночи оставалась еще целая вечность.

— Вы знаете, что Густав Малер написал музыку на двенадцать стихов из этого сборника? У меня есть прекрасные записи неповторимой Бригитты Фассбендер. Я обожаю эту женщину. Никто не сможет исполнить партию в «Кавалере розы» лучше, чем она.

Тут мне показалось, что Виктор переместил меня во времени. «Кавалер розы» меня почти рассмешил. Внезапно сестра Фиделис оказалась в своей стихии и стала рассказывать мне что-то о певицах меццо-сопрано, Рихарде Штраусе и красоте музыки в целом и в частности.

— Не хотите ли вы прочесть лекцию о Пунических войнах мне? — спросила я, когда поняла, что больше не выдержу.

— Да, конечно, извините. Ах, бедняжка. Вы заскучали. Когда дело доходит до музыки, я едва могу остановиться. — И она сказала это так искренне, что я не стала возражать, а лишь улыбнулась. Она положила руку мне на спину и еще раз извинилась.

Я все еще не знала, сумасшедшая ли она или специально действует мне на нервы и смогу ли я с ней подружиться.

15

В бассейне Ной вел себя, как всегда, пренебрежительно. Он говорил только самое необходимое. Ничто в нем не выдавало желание встретиться со мной в полночь у бука. В смятении я провела несколько минут на кровати, рассматривая отражение красного чемодана в зеркале, прислушиваясь к жуткому буйству ветра среди горных вершин, и спрашивала себя, действительно ли эта записка пришла от него. Возможно, он хотел написать что-то совершенно другое… или не знал, что эта записка лежит в книге. К тому же эти слова чем-то напомнили мне фразы из старых романов.

За ужином все снова собрались вместе. Ансельм выглядел немного растерянным.

— Суп! — воскликнул он в ужасе, после того как поставил каждому форель на гриле, и хлопнул себя по лбу.

— Вы забыли о супе? — спросила сестра так недоверчиво, как будто речь шла об исчезновении скалы.

Ансельм уже хотел отправиться на кухню, как вдруг Виктор сказал ему:

— Садись. Суп может подождать. Рыба — нет.

— Действительно, вы слишком много работаете, — сказала сестра Фиделис.

— Я уже предложила однажды свою помощь, — сказала я.

— Об этом даже речи быть не может.

Ансельм забрал у Ноя тарелку с рыбой, выбросил с нее кости и снова поставил перед ним.

— Рыба с глазами, — сказала я, заставляя себя сказать это восторженно, и скептически посмотрела на то, что лежало в моей тарелке. Все, что смотрело на меня, я ела не так охотно.

— Ансельм, вы не могли бы разделать рыбу для Ирины? — спросил Ной.

Вероятно, он мог слышать мысли или же втайне надеялся на то, что я подавлюсь костью. Ну да, тогда он вряд ли стал бы просить Ансельма о помощи. Он профессионально очистил мою рыбу от головы, глаз и костей. Кости он сложил на тарелке отдельно. Я не смотрела туда. Медленно я позволила себе положить в рот крошечный кусочек форели. На вкус она оказалась очень нежной и на самом деле необычной рыбой. Наверное, это была самая свежая форель, которую я когда-либо ела. Ансельм не притронулся ни к чему, как и всегда. Неудивительно, что костюм казался слишком большим на его костлявых плечах.

Суп мы ели в главном зале, что вызвало у сестры Фиделис улыбку. Она выглядела как ребенок, и я поняла, что в этот момент она при всех своих странностях нравилась мне.

— Никто не возражает, если десерт сегодня нам подадут на террасу? Вечер такой теплый.

Надеюсь, десерт не затянется до полуночи.

— А готов ли десерт? — спросил Ансельм, подмигивая.

— А вы остряк, — сказала сестра Фиделис.

Ной спрятал улыбку в салфетке.

— Я могу помочь? — спросила я еще раз.

Ансельм промолчал, но я последовала за ним на кухню. Там я была пока только один раз, и то недолго, когда искала Виктора.

Сводчатая каменная комната располагалась этажом ниже. Сквозь мансардные окна пробивалось вечернее солнце. Плита выглядела как старый кукольный домик: черно-белая шахматная плитка на полу. Половники, черпаки и сита всех размеров висели над плитой. Одна косичка чеснока. Горшок с топленым жиром. Лук в глиняном сосуде. Кухня словно дышала стариной и имела немного обшарпанный вид, но была оснащена с учетом всех пожеланий, которые только могли быть у шеф-повара. Ансельм был самым главным в этом люксовом ресторане — в этом я была теперь совершенно уверена. Так выглядело его царство. Сотни специй, большинство из которых вырастил, собрал и высушил он сам, были отсортированы по алфавиту и промаркированы тонким шрифтом: абсент, девясил, анис. Каждая вещь имела свое собственное место. Всюду очень чисто. Осторожно, чтобы не обжечься, при помощи полотенца он достал сладко пахнущую вишней запеканку из печи.

— Как я могу помочь вам, Ирина?

— Вы уже давно здесь, на вилле? — спросила я.

Он посыпал запеканку сахарной пудрой, дал две прихватки и помог надеть их на руки.

— Шестнадцать с половиной, — сказал он, гремя посудой за моей спиной.

— Что шестнадцать с половиной?

— Я здесь шестнадцать с половиной лет. Должен быть кто-то, кто позаботится о благополучии Ноя.

Эта цифра привела меня в некоторое замешательство. Сестра Фиделис тоже была здесь шестнадцать с половиной лет. Это не могло быть случайным совпадением. Итак, я определила, Ною было примерно столько же лет. Они знали его, еще когда он был ребенком? Значит, что он живет здесь всю жизнь? Это было еще страшнее.

— Следи за тем, чтобы запеканка не упала. Я приготовил ее с любовью.

В присутствии сестры Фиделис он был со мной на «вы», а оставшись наедине — по-другому… Фрик-шоу.

На террасе все, кроме Ансельма, ели свежий вишневый пирог, которым я, хотя он имел небесный вкус, не могла толком насладиться. В моей голове никак не укладывалось, что они жили здесь столько лет. Передо мной все время вырисовывался образ рая в золотой клетке. Почему они выбрали для себя такой образ жизни? Вероятно, для того, чтобы повернуться спиной к миру, бушующему где-то вдалеке от них, позади высоких скал, ущелий и вод. Я должна признать, что идея ничего не знать о заботах мира была довольно привлекательной. О, спокойный мир. Спокойный, ложный мир. От чего ты скрываешься? Мои мысли были спутанными, вероятно, из-за жары. Я понимала, что мне плохо, чувствовала себя, как стриж без перьев, выпавший из гнезда, для которого любая помощь может оказаться слишком поздней. Я пыталась сконцентрироваться на своем дыхании и обрести почву под ногами.

Когда мы закончили, все ожидали того, что, как обычно, ровно в семь сестра Фиделис встанет и пойдет в библиотеку, куда вместе с ней, по обыкновению, отправится Ной. Но сегодня все было иначе. Из-за жары сестра Фиделис отказалась от обязательной программы, взялась за рукоделие и позволила Ансельму — «Но это действительно последнее, мой дорогой» — после всего остального налить себе горькой настойки, которую принес Ансельм и которая была очень полезна для пищеварения. Виктор играл в шахматы против Ноя. Как он мог знать положение фигур?

Кратко заметив, что я хотела бы еще немного почитать, я распрощалась.

— Нужно ли вам еще что-то? — спросил меня Ансельм. Я покачала головой и буквально убежала в дом, чувствуя себя незваным гостем, который помешал загадочной семейной идиллии.

Я просто не понимала этих людей. За исключением Виктора, который лишь однажды выезжал, чтобы отвезти мое письмо на почту, все всегда находились здесь. Или, возможно, я просто не знала, когда кто-то уезжал. Но что никто не приезжал сюда, это точно. Говорили они мало. Монахиня или читала лекцию, или с нежностью говорила о погоде. Ансельм ни о чем особенно не говорил, а больше слушал, прислуживал, варил и чистил и не уставал подчеркивать, что где-то чего-то постоянно не хватает и что он ничего не успевает. Виктор, который выделялся среди них, рассказывал о гнилых деревьях, сломанных заборах, короедах, форели, которая в этом году была особенно большой, или беспорядке, который снова учинили барсуки в лесу. Погруженный в себя, Ной также обычно предпочитал молчать. Ничто, казалось, не связывало их друг с другом. Казалось, каждый из них выполнял определенную функцию. Сестра Фиделис учила. Ансельм готовил и убирал. Виктор занимался лесом. А Ной? Который жил здесь. Наедине с этими тремя взрослыми людьми. Шестнадцать с половиной лет. Почему?

Шахматная игра, продолжавшаяся на террасе подо мной, — Ансельм давал советы Виктору, — вероятно, может затянуться до ночи. О встрече под буком я могла забыть. Сестра Фиделис уже давно должна была спать. Незадолго до полуночи словно чего-то ожидавший Ной наголову разбил обоих своих противников.

На цыпочках я вышла из своей комнаты. Шума в доме было больше чем обычно. В стенах что-то громко трещало, пели водопроводные трубы. Казалось, будто дом знал, что я собралась совершить что-то запретное, что — то такое, о чем не знал никто. Я дрожала. Если я встречу кого-то, то скажу, что я забыла на террасе свою вещь. Но я никого не встречала. Нервно оглядываясь, я пробиралась по каменным ступеням, быстро пробежала по газону на террасу и остановилась за буком, который, как старик, своими могучими ветвями защищал меня.

Никто не пришел. В комнате под крышей горел свет. Кто там жил? Точно не Ной. Свет был ему не нужен. Вероятно, Ансельм. Свет погас через некоторое время. Никто не пришел. Никто не пришел.

Я села на песок и прислонилась к стволу дерева. Никто не пришел.

Вдруг из соседнего леса донесся звук, который заставил меня вздрогнуть, — он был похож на крик ребенка. Меня передернуло, и я плотнее обхватила руками колени. Снова этот крик. Возможно, это кошачья драка? Но здесь, наверху? Ветер усилился. Деревья зашумели. От дурманящего дневного зноя не осталось ничего. Сейчас была приятная прохлада. Громко шумели сверчки. Вокруг меня порхали летучие мыши. Мои веки отяжелели.

Я испугалась, когда кто-то коснулся моего плеча.

— Ирина, — прошептал Ной и прошелся своими пальцами над моей головой.

— О! Ты напугал меня!

— Тс… — Он помог мне подняться. — Иди за мной!

— Куда? — спросила я, хотя столько других вопросов вертелось у меня на языке.

— Тихо. Я не мог уйти раньше. Прости меня, пожалуйста. Пошли. Быстро.

Он говорил так тихо, что я едва услышала его. Я последовала за ним через луг в сторону леса, туда, где он встретил лису. Казалось, Ной точно знал, куда он шел. Несколько раз он проверил ногами, действительно ли мы вышли на лесную дорогу.

Стало холоднее и гораздо темнее. Деревья придвинулись ближе. По моей спине пробежала дрожь. Я никогда не была ночью в лесу. Кто-то впорхнул над нашими головами. Я вздрогнула и подавила крик страха.

— Что? — спросил Ной испуганно.

— Ничего, — вздохнула я, едва скрывая свой страх. Я перестала нервно теребить свою рубашку и прислушалась. Вокруг меня что-то зашуршало и треснуло. — Что это?

— Треск листвы и сучьев? Может быть, полевки или что-то другое. Эти животные не сделают тебе ничего, — сказал он и медленно пошел дальше, подобно черной фигуре передо мной.

— Осторожно, здесь корни.

Корни? Отлично. Ведь они как раз были для меня ужасным препятствием. Я остановилась, дрожа всем телом. Сделав несколько шагов, он понял, что меня нет рядом, также остановился и повернулся ко мне.

— Что такое? — тихо спросил он. — Мы почти пришли.

— Почти пришли? Что ты задумал?

Он медленно подошел ко мне, так близко, что я могла ощущать его горячее дыхание на своем лице. От него пахло ванильным сахаром.

— Я хочу поговорить с тобой спокойно. Наедине.

— Мы могли бы поговорить и на вилле, — заметила я и почувствовала на себе чьи-то взгляды — вероятно, над нами сидели совы.

Ной вздрогнул.

— Черт! — Он схватил меня за запястье и потянул за собой через ветки и колючки.

— Постой. Что ты делаешь?

— Тихо, — ответил он и упал на колени. — Быстрее.

В сердцах я хотела потребовать объяснений, как вдруг увидела луч света от карманного фонарика, который мерцал в лесу. Мне стало жутко. Только сейчас я увидела, что Ной положил руку на мое плечо, видимо желая успокоить. Но это не особенно помогло. Теперь и я услышала шум шагов, который он уловил намного раньше.

— Кто это?

— Виктор, — прошептал он мне на ухо.

И в самом деле Виктор шел по лесу с фонариком в руке. Над нашими головами пронесся крик птицы.

— Это всего лишь сыч.

Световое пятно постепенно удалялось, уменьшалось и, наконец, исчезло совсем.

— Я думаю, он ушел, — сказал тихо Ной.

— Куда он пошел? — Я раздавила муравья или что-то вроде этого, ползавшее по моей голени. Дрожь охватила все мое тело.

— Домой.

— И почему, черт возьми, он не должен знать, что мы здесь? — спросила я, думая про себя: вот это настоящий дьявол! За весь день не сказал мне ни слова, а потом посреди ночи потащил в этот ужасный темный лес.

Я встала, дрожа. Рядом со мной из чащи с шумом выбежал огромный зверь. Крик застрял в моем горле. Сердце стучало так сильно, что казалось, я вот-вот задохнусь. На долю секунды у меня потемнело в глазах.

— Олень или какой-то другой зверь, — сказал Ной с невозмутимым видом, который выводил меня из себя. — Пока лес живет, нам не нужно беспокоиться. Опасно было бы, если бы здесь стояла мертвая тишина. Тогда можно было бы предположить существование чего-то вселяющего в животных страх, чего-то такого, чего нам действительно нужно бояться.

Ветви деревьев скрипели. Это сообщение Ноя, выдержанное в духе старых времен, отнюдь не успокоило меня. Когда перед моим лицом вспорхнуло какое-то крылатое насекомое, судя по всему бабочка, я чуть не сошла с ума. Я должна выбраться отсюда. Сейчас же. Не в силах взглянуть налево и направо — мою шею будто сковало, — я стала искать путь к вилле.

Когда я направилась на поляну, Ной схватил меня за руку.

— Пожалуйста! — умолял он. — Я не хотел тебя напугать. Я не знал, что лес наводит на тебя такой страх. Я хотел поговорить с тобой так, чтобы нас никто не услышал.

Я едва дышала, но услышала его мягкую просьбу.

— Кто может услышать нас ночью?

— Неужели ты не заметила камеры на вилле? Они повсюду. Меня контролируют днем и ночью.

Я замерла:

— Зачем это нужно?

— Потому что они не хотят ни на секунду упустить меня из виду, — сказал он. — Я обо всем тебе расскажу, но не здесь. Я не знаю, где находится Ансельм и какой охват у этой системы контроля.

Я не могла поверить в то, что услышала. Камеры? Не абсурдно ли это? Но Ной говорил так серьезно, что я не стала ему этого говорить.

— Пожалуйста… не в лесу, — сказала я и почувствовала себя пятилетним ребенком.

— Ты так боишься?

— Я выросла в большом городе. В лесу мне не по себе.

На мгновение он задумался, но не смог ничего придумать. Тогда я предложила ему место у поленницы, которая находилась внизу, у озера, на краю леса, где я помогала Виктору переносить ветки. Ной кивнул и пошел по траве, гравию и далее по лесному участку Х-пути вниз.

— Это ты вырезал знаки на деревьях? — спросила я.

— Да, но это было очень давно. Они мне больше не нужны.

Я была рада тому, что он шел впереди. Хотя я знала этот лес, ночью все здесь было намного страшнее. Мы пошли налево, придерживаясь береговой линии. Потом Ной остановился в растерянности, не зная, куда идти дальше.

— Ты знаешь дорогу? — спросил он тихо.

— Да. Я возьму твою руку? — Я почувствовала себя беззащитной, когда говорила это.

Он нащупал мой локоть:

— Можно я?

— Да, — сказала я и невольно подумала, что некоторое время назад могла бы просто кивнуть в ответ.

Он осторожно взял меня под руку. Я отвела локоть, как посторонний предмет, подальше от себя, и не обращала внимание на то, чего касались его пальцы. Так мы шли некоторое время. Я смотрела под ноги, а он споткнулся о камень и еле сдержал возглас боли.

— Извини, — сказала я.

Камеры видеонаблюдения. Ко всему прочему, он страдает манией преследования.

16

Мы подошли к поленнице и сели на лежащий перед ней ствол, так чтобы с виллы нас нельзя было увидеть. Позади меня шумел лес. Он казался мне каким-то страшным существом. В море перед нами отражался полумесяц, что придавало лицу Ноя нереальный серебристый оттенок. Я совершенно отчетливо поняла, что не знаю, зачем я здесь. Что-то невероятное было во всем этом — в ночи, в воздухе, в шуме леса, в озере и особенно в Ное. Хотя он сидел рядом со мной и я чувствовала тепло его тела, он как будто больше не был человеком. Невольно я вспомнила множество романов о мальчиках, которые превращались в ангелов, вампиров, полубогов, бессмертных, в существ с необыкновенными способностями, опасных и страстно желаемых. Даже если он должен быть одним из таких существ, я знала, что любила это существо больше, чем готова была признаться самой себе, и сильно боялась его отчуждения или отказа. Именно этот страх придавал моему голосу холодный оттенок.

— Хорошо, — сказала я тихо. — То, о чем ты только что рассказал — хоть это и звучит совершенно абсурдно, — давай обсудим еще раз сначала.

Ной вздохнул. На лице его выразилась большая забота.

— Почему ты не уехала домой, когда я попросил?

В его голосе звучало смирение.

— Попросил? Ты хотел избавиться от меня. Ты с удовольствием прогнал бы меня отсюда!

— Прогнать тебя?.. Наоборот… ты совсем не понимаешь, как тяжело мне… но твоя жизнь в опасности!

— Неужели?

— Да, — сказал он. — Ты должна уйти отсюда, вернуться в мир, из которого ты пришла.

Мне потребовалось сделать несколько вдохов, чтобы понять его слова. Тогда я непроизвольно рассмеялась, пусто и со злостью. Я не могла остановиться и прикрыла рукой рот. Слезы смеха брызнули из уголков глаз.

— Я думаю, сестра Фиделис слишком часто читала тебе романы XVIII века… Почему я здесь в опасности? Потому что ты здесь?

О, я чувствовала себя ужасно.

— Все, кто приходил сюда, рано или поздно исчезали.

— Как… я не понимаю… то есть ты думаешь, что они были… убиты… из-за тебя?

Ной опустил глаза:

— Из-за меня или из-за чего-то другого — я не знаю.

— Ты не выдумываешь?

Наклонившись вперед и упершись локтями в колени, он спокойно сидел рядом со мной и играл с листком, который был в его руках. В этот момент его высокомерный вид начал действовать мне на нервы. Я чувствовала себя марионеткой в его руках, как будто он мог сделать со мной все, что захочет. Без предупреждения он раскрыл все мои самые большие страхи, вытащил все то, что я с таким трудом старалась скрыть, — мой страх перед водой, перед лесом и перед разбитым сердцем. Что он делал со мной? Мне нужно было как-то защититься от него.

— Ты придаешь себе слишком большое значение, — фыркнула я.

Он не ответил, по-прежнему держа голову наклоненной и искусно вырывая зеленую часть из прожилок листа, от которого в итоге оставалась лишь тонкая нежная сердцевина.

— Ты думаешь, что ты опасен для жизни других? — начала я фантазировать не самым лучшим образом. — Это звучит так, как если бы ты был супергероем… Словно по принципу: кто позволит себе лишнее… хм. — Я сделала гримасу, имитируя монстра, который обеими руками хватает его за волосы.

— Хватит, — прервал он меня резко, подняв свои руки в знак защиты от меня, и отстранился, поскольку должен был почувствовать движение воздуха, которое я создала своим движением.

Я замолчала, и мне стало еще хуже, чем раньше. Ной раскрыл не только мои страхи, но и мои плохие стороны.

— Ты сказал, что никто не покидал эту виллу живым? Как ты это выяснил?

Я сама не поняла серьезность своего вопроса.

— Я нашел трупы.

Что? Я еще раз рассмеялась:

— Трупы? Откуда ты узнал, что это были трупы?

— Я нашел могилы… кости… в лесу, после особенно долгого похода. Я никогда не заходил так далеко. Сначала я подумал, что это кости животного, но потом… — Он шумно сглотнул. — Ты должна знать, что уже целый год сестра Фиделис на занятиях изнуряет меня изучением скелета, который Виктор привез из города и повесил на крючок. Она заставила меня выучить наизусть названия всех костей, включая латинские. Сейчас я могу определить почти сотню костей по их форме и размеру. Я сразу понял, что за кости передо мной — если быть точным, их радиус был равен лучевой кости или кости предплечья. Поначалу это открытие не сильно смутило меня, ведь вполне могло быть, что эти кости остались здесь еще со времен сэра Морриса и принадлежали человеку, умершему естественной смертью. Тогда я начал копать землю и находил все больше и больше костей, целую руку, пястные кости, кости пальцев, а в середине лежало кольцо… кольцо, которое я знал слишком хорошо. Оно имело форму цветка — четыре драгоценных граната и в середине крошечный алмаз. Кольцо это было сделано еще в XIX веке и принадлежало Анне, моему педагогу по фортепиано. Мы занимались с ней, когда мне было восемь или девять лет. Я очень любил ее, и каждый раз, когда она давала мне руку, я ощущал на ней это кольцо. Она гордилась темно-красными гранатами. Когда я вдруг обнаружил это кольцо в земле, среди костей, у меня не осталось никаких сомнений.

— Но ты ведь не видел могилу?

— Нет, я не видел, — сказал он резко. — Я ничего не могу видеть, если ты опять забыла!

— Откуда ты знаешь, что это была могила?

— Закрой глаза, — сказал он.

— Что?

— Ты поняла меня. Давай закрой глаза.

Я закрыла глаза и услышала, как он двигается рядом со мной. Он взял что-то с земли, нащупал мою руку и положил в нее небольшой камень. От его мягкого прикосновения по моей коже побежали мурашки.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Камень. Что же еще.

— Откуда ты знаешь, что это камень, ведь ты не видела его?

— Но гроб это нечто совершенно другое.

От холода я потерла руки. Камень по-прежнему был у меня.

— Я не вижу другого варианта, кроме того, что это была могила.

— Где же эта могила?

Мне нужно было увидеть все своими глазами, и тогда я, наверное, смогла бы как-нибудь его вразумить.

— Она исчезла, после того как я ее нашел… Я никому не рассказывал о своем открытии, но так или иначе они узнали о нем. — Он спокойно вздохнул. — Но ты не веришь мне!.. Короче, я хотел, чтобы с тобой не случилось того же, что с другими. Но все пошло не так, как мне хотелось. Уже слишком поздно. В первые несколько дней тебе, возможно, удалось бы еще уговорить Виктора отвезти тебя назад, — сказал он тихо. — Но теперь они уже не отпустят тебя. Ты слишком много знаешь об этом месте. Ты можешь рассказать о нем кому-то. Ты можешь сообщить, что я здесь в ловушке. И тогда сюда придут люди от власти или еще кто-то. А они этого не хотят…

Я ничего не понимала, но слушала.

— Теперь они будут стараться удержать тебя всеми возможными способами, а в случае, если все же ты захочешь уйти, сестра Фиделис предъявит договор, который ты подписала.

«Вы подписали пункт о молчании». Эти слова сестры Фиделис, как стрела, пронеслись в моем сознании.

— В тот момент, когда ты поймешь, что здесь не все чисто, и будешь задавать слишком много вопросов, будет поздно, и они постараются сделать так, чтобы ты незаметно исчезла, поскольку тебе больше нечего будет делать ни по эту, ни по ту сторону мира…

Ной выбросил листок.

— Наверное, ты не видела договор и приписку мелким шрифтом в нем, это известно только Ирине Павловой.

— Откуда ты знаешь?..

Он ничего не ответил.

Я зажевала щеку, обдумывая то, что узнала.

— Ирина подписала контракт, в котором указано, что невыполнение договора будет иметь плачевные последствия. Во всяком случае, раньше так было каждый раз. Со всеми, кто здесь был, случалась беда. Плата исключительно высока. Вероятно, настоящая фрау Павлова испытывает нужду и поэтому выбрала эту участь. Сестра Фиделис сказала, что ее не пришлось долго уговаривать. Ты знала, что она из Украины?

Я покачала головой.

— Как же тебя зовут? — спросил он.

— Марлен, — сказала я безропотно, чувствуя себя голой, больной и окруженной со всех сторон взглядами, и мне даже стало немного легче. По крайней мере, Ною больше ничего не нужно было объяснять, и он наверняка не выдаст меня сестре Фиделис.

— А как?..

— Я увидела красный чемодан у вокзала… было любопытно… захотелось непременно узнать, что внутри… а потом появился ты.

О двойном дне я ничего не сказала. Видимо, Ной сам смог это понять.

— И теперь ты не знаешь, что тебе со мной делать.

Это был не вопрос.

— Ты ничего не можешь сделать, — заключил он. — Но вместе мы можем что-то предпринять… Об этом я и хотел поговорить с тобой.

17

Ной сглотнул и выпрямился. Ему стоило больших усилий сказать:

— Я хочу чтобы ты помогла мне убежать отсюда.

— Почему ты не попросишь Виктора? — сказала я спокойно, не подумав.

— Марлен. — То, что он произнес мое имя, заставило меня насторожиться и занервничать. Его голос звучал проникновенно, почти жалостливо. — Не оставляйте меня. Я здесь как в тюрьме.

Казалось, в моем горле собрался ком. Что он сказал?

— Но я видела, как ты с Виктором возвращался на джипе.

— Я уже много лет не ездил в джипе, — сказал Ной.

— Но… — Я начала размышлять — я услышала звуки джипа и захлопывающихся дверей автомобиля; затем Ной вышел из леса и прошел через ворота, за ним Виктор с пакетом покупок — все это, строго говоря, никак не доказывает, что Ной ездил вместе с Виктором, как я думала.

— Ты никогда нигде не был? — спросила я тихо.

Моя агрессия исчезла быстро, как хищная птица, страшная тень которой лунной ночью скользит по темной глади озера.

— Пару раз, — сказал он. — Первый выезд, который я могу вспомнить, случился, когда мне было пять лет. До этого я долго терроризировал сестру Фиделис и отказывался от всего до тех пор, пока она не выполнила мое самое заветное желание.

— Когда тебе было пять лет?

Я все еще была не в состоянии поверить в то, что он говорил, и только эхо его слов доносилось до меня.

Он продолжил свой рассказ:

— Нас было трое — сестра Фиделис, Виктор и я. Мы ехали около двух часов. Виктор припарковался и остался в автомобиле. Мы вышли. — Он рассказывал это так, будто совершая некое таинство. — Мы прогулялись… Впервые в своей жизни я услышал шум нескольких машин. Я услышал, как один человек на улице поприветствовал другого и как они потом говорили друг с другом. Я услышал, как пожилая женщина что-то говорила своей собаке, которую она вывела на прогулку. За полчаса я встретил больше людей, чем за всю свою жизнь до тех пор. Я услышал звук велосипеда и шум тележки с продуктами. Прежде я не знал, что существует нечто подобное. Я думаю, это был совсем небольшой город, возможно, даже не город, однако по сравнению с одним домом это место было полно жизни. Я и сегодня еще помню все запахи и звуки, которые успел уловить в тот день. Я почувствовал свободу, мир. Но затем случилось непредвиденное. Мы отправились на детскую площадку, и вдруг по дороге мне стало очень плохо. Мои ноги подкосились, я упал, почти бездыханный. Виктор сразу же оказался рядом. На детской площадке я так и не побывал. Мы отправились обратно. Во время дальнейших выездов также случались неприятности. Обыкновенно все заканчивалось тем, что я целыми днями был вынужден лежать в постели. Врачи, не знаю, сколько их было, помогали мне, круглые сутки находились рядом со мной до тех пор, пока мне снова не становилось лучше. Никто не знал, что происходит со мной там, вне дома.

Я все еще не могла понять значение его слов.

— Тогда они решили скрыть тебя от внешнего мира. Они хотят защитить тебя. А ты все равно хочешь уйти? Несмотря на то, что ты болен? — Эти слова прозвучали как родительские причитания.

Он саркастически усмехнулся.

— Ты полагаешь, что я болен? — Он не ждал ответа. — Что же это за болезнь? Ты когда-нибудь слышала о такой?

— Нет… но это звучит серьезно… — Я запнулась.

— Посмотри на меня, я не знаю, куда деть свою энергию. Я чувствую себя здоровым настолько, насколько это вообще возможно. Что там, во внешнем мире иначе, чем здесь, на вилле? Выхлопные газы? Трафик? Заводы? Это по силам выдержать любому. — Он сделал паузу и затем решительно проговорил: — Я думаю, что перед каждой поездкой меня специально травили.

Я обхватила себя руками. Мне становилось все холоднее. Я по-прежнему крепко сжимала камень в своей руке — он нагрелся.

— Но зачем им это?

— Чтобы убедить меня, что за пределами этого дома я умру. Поэтому меня нужно оберегать от любого стресса, и я должен провести здесь всю оставшуюся жизнь, не задавая никаких вопросов.

— Но почему?

— Я не знаю… — Послышался крик хищной птицы. — Они скрывают меня — только это мне известно. Только та настойчивость, с которой они это делают, мне непонятна. Должна быть причина, почему они прячут меня здесь. Эту причину я хочу узнать… и не могу, потому что я один. Пару раз я пытался сбежать, но каждый раз это заканчивалось катастрофически. Территория особняка окружена электрическими заборами и стенами, водоемами, непроходимыми лесами и скалами. Обычно не проходит и часа, а они уже вытаскивают меня с вывихнутыми конечностями из какой-нибудь ямы, в которую меня завели отчаянные попытки вырваться на свободу. Я не смогу сделать это один. Но я хочу уйти отсюда! Я хочу узнать наконец, кто я и что они хотят сделать со мной.

Он повернул ко мне свое лицо, и я могла поклясться, что в этот момент он смотрел на меня с надеждой.

— Ты поможешь мне?

Я опустила голову, не понимая, что делать со всем этим.

— Пожалуйста! — умолял он.

Господи, больше всего мне хотелось бы сейчас же сбежать вместе с ним, минуя все горы, обнять его и никогда не отпускать.

— Подумай… Что делать, если ты заболеешь и умрешь? Я плохо знаю тебя. Кто сказал, что завтра ты не захочешь снова от меня избавиться, что завтра ты не будешь со мной так же холоден?.. — Я почувствовала, как слезы подступают к горлу, и сглотнула. — Как я могу тебе доверять?

— Марлен.

Так нежно и умоляюще никто и никогда прежде не произносил мое имя. Мою шею сдавило. Это на самом деле происходит со мной? Стоило ему произнести имя — и я поплыла. Наркотик. Ной — это наркотик, вызывающий сильную зависимость.

— Я так груб с тобой потому, что волнуюсь за тебя, потому что я надеюсь, что ты уйдешь, пока еще не слишком поздно.

— Тебе это почти удалось. Если бы ты не отправил мне эту записку, я еще днем обратилась бы к сестре Фиделис с просьбой об отъезде.

— Боже, как я глуп! — сказал он в ужасе. — Ты на самом деле хотела сделать это? Ты хотела уехать? — Он еще раз пригладил волосы на лбу. — Если бы я знал… Я думал, ты упрямая и обязательно захочешь остаться… Бог знает для чего.

— Может быть, чтобы посмотреть, как ты тонешь? — Это должна была быть шутка, хотя после всего, что я узнала, мне было не до смеха. Но это было не смешно. Ной не понял смысл моей фразы.

— Вздор! — сказала я.

— Зачем тогда?

Потому что я привыкла к тебе и не хочу расставаться.

— Я совсем не хотела оставаться, — сказала я. — Хотя на самом деле я могла бы остаться, но ты был так пренебрежителен со мной, и я подумала, что лучше уйти.

— Марлен, — сказал он еще раз и положил свою невероятно теплую руку на мое плечо. — Ты мне поможешь? В одиночку у меня нет шансов.

— Я не могу, — прошептала я и еще раз сглотнула подступающий к горлу ком. Он так отчаянно просил о помощи. — Представь, я помогу тебе выбраться, и ты умрешь.

— Я… не… болен! — сказал он, как бы повторяя это тысячный раз за свою жизнь. — Я не болен. И я не умру. Я просто хочу быть свободным.

— Но почему тогда каждый раз случались неприятности?

— Потому что мне подмешивали яд в хлопья. Боже, я знаю, это звучит странно. Но это так. Как я могу убедить тебя?

— Дай мне немного времени. Для начала я должна все это обдумать. Также с системой наблюдения. Не думаешь ли ты, что внушил сам себе эту мысль? Это же жутко преувеличено. Я имею в виду… ты… ну… ты же слепой. Что же ты должен был натворить? В доме нет Интернета.

— Чего?

— Ничего, — пробормотала я в шоке от того, что он на самом деле не знал, что это.

— Ты помнишь, как я чуть не утонул? Мы едва успели вый ти из воды, как вошла сестра Фиделис. Тебе не показалось это странным?

Я вынуждена была признать, что это меня уже раздражало. Но это не могло быть случайностью.

— На вилле я нигде не видела камеры.

— Я тоже.

На этот раз пошутил он, и я поняла это лишь тогда, когда смеяться было слишком поздно.

— Нет, серьезно, — сказал Ной. — Я никогда не держал камеру в руках. Я понятия не имею, как она выглядит, но она должна там быть, иначе это невозможно объяснить. Всю жизнь я чувствовал, что за мной следят. Всякий раз, когда происходит что-то непредвиденное, сестра Фиделис, Ансельм или Виктор оказываются рядом так неожиданно, как будто они все время стояли позади меня. Они постоянно хотят знать, где я и что я делаю.

Глухое уханье донеслось в этот момент из леса, словно невидимый звукорежиссер нажал кнопку с голосом совы.

— Поэтому мы встретились здесь, в лесу, — сказала я, обращаясь больше к самой себе. — Куда ты ведешь меня?

— А… у меня есть любимое место. Я хотел показать его тебе. — Он смущенно откашлялся.

— Место, где ты обнимал лису?

— Откуда ты знаешь… А, я понимаю… ты следила за мной, — сказал он подавленно. — Нет, не туда. Ты никому не расскажешь об этой истории с лисой? Виктор не должен знать, что я по-прежнему иногда встречаюсь с ней. Много лет назад он приложил немало усилий, чтобы отучить ее от меня. Лисы — дикие животные, а не щенки болонки… Хотя я их ни разу не видел.

— Можно тебя спросить?

Он кивнул.

— Каким образом в самый первый вечер, играя на фортепиано, ты понял, что я была в комнате?

— Духи… Я так понимаю, духи Ирины… Я думаю, они тебе не подходят — слишком сладкие, слишком цветочные. Ты и без духов пахнешь очень хорошо.

Что он сейчас сказал?

— Будет лучше, если мы пойдем назад.

Ной вдруг заторопился и встал. Следом за ним поднялась и я. Неподвижно мы стояли друг напротив друга. Я посмотрела на него. Дрожа, он поднял руку, словно желая коснуться моей щеки.

— Не трогай меня! — вырвалось у меня, и в тот же миг мне стало его жалко. Однако я опасалась, что завтра он будет вести себя совершенно иначе и сделает мне больно.

Испугавшись, он отдернул руку:

— Прости… я не хотел. Я даже не знаю… ты делаешь со мной что-то… что-то, чего со мной никогда еще не случалось. Ты другая… ты меня смущаешь… — Он запнулся и отвернулся от меня.

— Пойдем, — сказала я быстро и стала переходить через лужайку по направлению к тропинке. Через несколько метров я остановилась. Где же Ной?

Я обернулась и увидела, как он ощупью пробирался по поляне, неуверенно следуя за мной. Увы! Я уже настолько привыкла к тому, что он сам везде находит дорогу, что просто забыла о нем. Я быстро подошла к нему.

— Извини, — сказала я. — Забыла…

Не спрашивая, я взяла его за запястье, как будто он кукла, и потащила за собой. Как только мы вышли на тропу, он освободился от меня. Друг за другом мы спускались по X-пути. Прежде чем ступить на гравиевую площадку, он остановился.

— Лучше, если мы войдем в дом в разное время. Сначала ты.

— А ты?

— Я побуду какое-то время в моем любимом месте. В любом случае я не смогу уснуть. Увидимся завтра в семь на занятии.

Я кивнула:

— Ладно.

При мысли о том, что он останется в темном лесу, у меня сжалось сердце.

— Ты подумаешь? Да? Да? Марлен? Ты еще здесь?

— Я подумаю, — сказала я. — Дай мне немного времени.

— Столько тебе нужно. Но не слишком долго, да? Спасибо, Марлен. Я…

— Спокойной ночи, Ной, — сказала я и побежала к дому, мимо бука и далее через террасу, где по-прежнему были разбросаны окурки Виктора.

При входе я остановилась и прислушалась. Откуда-то доносились звуки, очень тихие, но вполне различимые. До сих пор я думала, что это шум проводов. В доме было темно. Луна давала ровно столько света, чтобы можно было разглядеть очертания предметов. Что, если Ной был прав и сейчас за ширмой скрывается Ансельм, наблюдающий за каждым моим движением? Дрожь пробежала по моему телу. Бесшумно я пробралась в свою комнату. Если верить Ною, то здесь тоже небезопасно.

Я включила свет и спугнула огромного ночного мотылька, порхавшего перед окнами, с глазами на крыльях. Я протерла лицо. Наверное, я сошла с ума. Мне нужно было сохранять ясную голову. Где могут быть спрятаны камеры? Под деревянным потолком? За ширмами? В зеркале? В изразцовой печи? Господи, я сама уже начала понимать, что страдаю манией преследования. Я решила не раздеваться и залезла в постель в футболке и трусиках.

Заснуть не получалось. Когда я представляла красный чемодан и мысленно держала его в руках, это как-то успокаивало меня. Ной рассказывал о скелетах и могилах, о кольце, которое он нашел, принадлежавшем его учительнице по фортепиано. Снова и снова настойчивый вопрос: что, если он все это выдумал? Что, если эти люди желали ему только добра, защищая от смертельной болезни? Они были добры к нему. Они делали все, чтобы ему было хорошо. Они только не позволяли ему никуда выходить.

Прошло много времени. Времени, которое я даже не заметила. Я больше не знала, сколько мне лет, какой сегодня день, какой месяц, какой год. Я знала только, что в моем кулаке по-прежнему лежал камень, который он дал мне. Теплый камень Ноя, который я в эту ночь уже не выпускала из рук.

Когда рассвело, я услышала вдалеке звуки печатной машинки. Я погрузилась в тяжелый сон. Мне снилась всякая гадость. Вот я одна в ночном лесу. За деревьями разгорелось яркое пламя. Огненный шторм. Я хотела бежать от огня, но мои ноги до колен утопали в земле, которая расступалась подо мной. Вцепившись в землю, я пыталась выбраться. Земля была рыхлой, повсюду бегали муравьи. За считаные секунды они перекинулись на меня, начали ползать по моим рукам, плечам, лицу. Они заползали в мои глаза, в ноздри, в уши и впивались в уголки рта. Кусали и царапали. За мной огонь буквально пожирал лес. Лишь когда огонь почти догнал меня, муравьи отбежали, но ненадолго. Я бросилась бежать, за мной миллионы муравьев, которые становились все быстрее и образовали фигуру человека. Человек-муравей преследовал меня вместе с огнем. Когда он хотел положить мне на плечо свою муравьиную руку, я проснулась в холодном поту от шума выстрела.

Я сидела в вертикальном положении на кровати. Кто стрелял? Был ли кто-то ранен? Ной? Я быстро положила камень, который все еще лежал в моей руке и покрылся потом, под подушку и со страхом вышла на балкон. Было раннее утро. Снова будет безоблачный день. Вблизи озера, окутанного туманом, двигался человек. Он похож на Виктора. Рядом с ним на земле я увидела темное пятно. Это был Ной? Виктор стрелял в Ноя? Ной в луже крови? Ной мертв?

В одних трусах и майке я побежала вниз и чуть не налетела на сестру Фиделис.

— Там кто-то стрелял! — воскликнула я.

— Успокойтесь, — сказала она, глядя на меня хмуро. — Это был Виктор. Он заботится о том, чтобы популяция оленей не распространялась слишком быстро.

— Олени? Ной лежит убитый там, — сказала я и показала в сторону озера.

— Ирина. — Сестра Фиделис коснулась меня. — Успокойтесь. С Ноем все в порядке. Вы думаете, мы допустили бы такое? Мы здесь, чтобы присматривать за Ноем.

Его паранойя, кажется, уже заразила меня.

— Но… но… я думала, что олени здесь вымерли.

Сестра Фиделис улыбнулась:

— Еще в XIX веке, да. — Я чувствовала себя ужасно глупой. — Популяция начала восстанавливаться. Виктор просто сделал свою работу. Как насчет того, чтобы одеться?

— Конечно. Извините.

Совершенно убитая, я пошла обратно, зашла в свою ванную и плеснула себе в лицо ледяной водой. Мои глаза отекли. Но это не важно. Ной все равно не увидит. Ной! Виктор не убил его. О чем он говорил мне прошлой ночью? Невольно я начала искать признаки наблюдения, закрывала глаза и напряженно прислушивалась. Здесь не было никакого шума. Совсем. В телефоне прозвонил будильник. Без четверти семь.

Я чувствовала себя бодрой, хотя этой ночью провела не больше двух часов в кошмарном забытьи. Спал ли Ной? Я не могла дождаться момента встречи с ним. В коридоре никого. Где-то Ансельм гремел посудой. Пахло кофе и свежеиспеченными булочками.

Я вошла в бассейн. Было еще так темно, что я не могла увидеть свою вытянутую руку. Так уже не раз бывало. Но совсем недавно я пугалась, когда Ной приветствовал меня раньше, чем я включала свет. Я немного посидела в темноте. Сегодня она не казалась мне такой страшной. Затем я включила свет. Бассейн был пустым. Я села в одно из мягких кресел и выжидающе посмотрела на дверь. Когда она открылась, я испугалась. Это был не Ной.

18

— Вы оправились от утреннего шока? — спросила сестра Фиделис. — После нашего разговора вчера днем я подумала, что будет лучше не спускать с мальчика глаз и в случае необходимости одергивать.

Разговор вчера днем. Казалось, с того момента прошла целая вечность. За это время многое произошло. Что именно мы тогда обсуждали?

Ной вошел стремительно, как всегда. Едва не сбив с ног сестру Фиделис и испугавшись этого, он остановился. Я подумала, что на нем были какие-то датчики.

— Простите, — сказал он. — Я не думал…

Она навязчиво вертелась вокруг него и осматривала его лицо.

— Ты выглядишь усталым. Ты хорошо поспал?

— Вполне, — сказал он и протер глаза. — Игра в шахматы, которой я увлекся вчера вечером, всю ночь не выходила у меня из головы. И Виктор со своей дурацкой охотой… Вы хорошо отдохнули?

— Тоже не очень. — Она смущенно улыбнулась. — Небольшое расстройство желудка.

Что неудивительно, ведь она выпила слишком много коньяка.

— Мне очень жаль, — сказал он, проходя мимо нее, и направился к лежаку, снял с себя полотенце и пригладил волосы.

— Доброе утро, Ирина, — сказал он недружелюбно.

Что за черт?.. Я еще не использовала духи. И даже не принимала душ. Украдкой я понюхала под мышкой. Все было не так уж плохо. Тем не менее он, кажется, учуял меня. И почему опять таким пренебрежительным тоном? Ведь мы уже хорошо знали друг друга.

— Кажется, все мы спали сегодня не очень хорошо. Я хотела бы лично убедиться в твоих успехах, — сказала сестра Фиделис, села в позе спасателя на краю бассейна и в течение следующего часа внимательно наблюдала за всем, что мы делали.

Я была убеждена, что она делала это из злобы. Вероятно, она была так же привязана к нему, как и я. Она обожала его, восхищалась им, не могла оторвать взгляда от него. Ей было так удобно наблюдать за ним, при этом чувствуя себя незаметной. Каждый день она занималась с ним, сопровождая его и после занятий и оставляя лишь на пару минут, в течение которых мы могли остаться наедине… Я остановила карусель своих мыслей, шокированная тем, какая ужасная вещь пришла мне в голову. А Ной все плавал, и плавал, и плавал. Один час, затем другой. Ему больше не нужна учительница. Нам еще нужно было отработать движения ног, но перед сестрой Фиделис мне не хотелось разыгрывать спектакль «Кто кого коснется». Вместо этого я давала Ною сухие инструкции, и он выполнял их, как обычно, без малейшей заминки.

Завтракали мы втроем. Виктора не было. Я искала возможности поговорить с Ноем, но у сестры Фиделис этим утром, казалось, начался словесный понос. Она без конца говорила о погоде и о Пунических войнах. И то и другое не интересовало меня. После этого она забрала Ноя с собой, и они оба скрылись в классной комнате. Словно сговорились. Ансельм также наблюдал за тем, что происходило. В последнее время я часто обращала внимание на то, как внимательно он слушал. В этот раз он также спросил, что меня беспокоит. А я, как всегда, отказалась говорить с ним. Я не доверяла ему.

После завтрака я хотела немного отдохнуть, а затем осмотреть местность в поисках возможных путей бегства, но уснула. Я надеялась увидеться с Ноем во время послеобеденного занятия. Может быть, мы смогли бы поговорить. Каково же было удивление, когда сестра Фиделис снова приняла позу спасателя и начала вязать крючком, который всегда был в ее паучьих руках.

Ной игнорировал ее. Ной игнорировал меня. Как мне это понимать? Он привлек меня к себе и снова отпустил, как резинку, просто действуя так, как ему выгодно. Даже если бы он предупредил меня об этом заранее, мне все равно было бы неприятно. Вчера ночью он был близким и теплым, мне казалось, что я видела его словно под увеличительным стеклом, а сегодня — таким далеким, как мерцающая точка на горизонте пустынного пейзажа.

До обеда оставалось десять минут. Я сидела между кустов роз на раскаленных каменных ступенях. Виктор вышел из джипа и остановился прямо передо мной. Он открыл багажник. Неприятный, тяжелый запах железа дошел до меня. Я встала и заглянула в багажник. Виктор снял покрытие с пластиковой ванны:

— Ансельм будет рад. Мы славно поедим.

Я приставила руку ко рту и отшатнулась. В пластиковой ванне лежали кишечник, печень, легкие и сердце. Все свежее и в крови. Казалось, сердце еще пульсировало.

— Что с тобой? Ирина! — Смеясь он подошел ко мне. — Это всего лишь мясо оленя. Наше любимое блюдо.

Шатаясь, я вошла в дом и решила стать вегетарианкой.

— Если кто-то спросит обо мне, скажи, что я сегодня не голодна, — сказала я Ною, который шел в столовую.

Десять минут спустя все четверо стояли перед дверями моей спальни: сестра Фиделис, Ансельм и Виктор, а за ними Ной.

— Мне нездоровится, — сказала я и хотела закрыть дверь, но они не дали мне этого сделать.

Ансельм начал читать проповедь о том, как важно правильно питаться. Виктор рассказывал о том, что охотиться на животных нормально и что это гораздо лучше, чем покупать мясо в супермаркете. Животные, которых он убивал, жили в дикой природе. Я ничего не слышала и смотрела только на Ноя, который стоял дальше, рядом с чучелом оленя, и имел грустный вид. Ной хотел жить на свободе. Может быть, я должна помочь ему уйти отсюда. Но загадочная болезнь, есть ли она на самом деле или нет? Я никогда не встречала человека, который выглядел бы здоровее, чем он.

Им все же удалось уговорить меня на обед. От мяса — скорее всего это был кролик — я отказалась и думала, что окружающие отнесутся к этому отрицательно. Вместо этого Ансельм встал и отправился жарить для меня разные овощи, которые я, хотя и не была голодна, не смогла оставить лежать на тарелке. Я съела больше, чем хотела. На вкус замечательно, однако после еды мой желудок сдавило.

После еды Ной остановил меня:

— Ах… Ирина… я хотел спросить, когда мы перейдем к плаванию кролем?

К плаванию кролем? О чем он говорит? Пытаясь понять смысл его слов, я заметила, как он дрожащими пальцами сунул мне в руку маленький, вдвое сложенный листочек бумаги. Я сразу же убрала его в карман.

— Переходить к плаванию кролем еще рано, — сказала я. — Радуйся, что теперь ты не идешь ко дну.

Он все понял и ушел.

Сначала я хотела посмотреть этот листочек в своей комнате, но тут мне в голову пришла мысль о видеонаблюдении. Что, если кто-то увидит его содержимое вместе со мной? Я решила прогуляться и направилась к озеру. В этот раз я шла не по обычному пути, а оставила озеро позади себя. Облака ароматов чабреца, майорана и розмарина летели мне навстречу. Я прошла через дикие, нетронутые дебри и нашла укромный уголок под деревом. Рядом со мной бежал ручей, вокруг которого цвели желтые, фиолетовые и белые цветы — я с радостью назвала бы их, однако, кроме ромашек и одуванчиков, я ничего не знала. Жужжали насекомые, а от земли поднимались влажные и теплые испарения, запах которых после диких трав казался приятным. Осторожно я развернула листок. Передо мной были несколько очень тонких и плотно прилегающих друг к другу листов бумаги. Некоторые из них были почти прозрачными. Я не знала, где можно купить такую бумагу. Она вполне могла относиться к временам сэра Морриса. Местами пишущая машинка вместе с буквами пробила отверстия. Ее звуки я слышала прошлой ночью. А как же видеонаблюдение? Вероятно, Ной писал письмо в темноте. Вряд ли можно предположить, что кто-то мог видеть написанное.

Дорогая Марлен. Вчера я долго размышлял, прежде всего о том, что я могу сделать, чтобы ты поверила мне. Возможно, я совершу большую ошибку, но я скажу тебе всю правду. Я был не совсем честен с тобой. Поэтому сейчас я пишу правду, пусть даже это нелегко для меня. Еще раз прошу прощения, но далеко не все я смогу напечатать на этой машинке. Она очень старая. Электрическая пишущая машинка, которой я обычно пользуюсь при подготовке сочинений и домашних заданий, у Виктора на ремонте. Вот я снова забыл, на чем остановился. О, если бы ты только знала, сколько раз я начинал писать письма к тебе. Все они в печи. Я непременно должен сжечь их, чтобы, кроме тебя, никто не смог прочитать, что я написал. Итак, еще раз сначала. Поскольку я хочу, чтобы ты доверяла мне, то должен сказать, что я был не до конца честен с тобой.

Я прижала письмо к груди, едва дыша, затем увидела пушистого, темного шмеля, пролетевшего мимо меня, и продолжила читать.

Когда я просил, чтобы ты уехала домой, дело было не только в том, что я опасаюсь за твою жизнь. Впервые услышав твой голос (когда ты вышла из машины), я почувствовал, что со мной что-то произошло. Ты хотела нести чемодан сама. Еще хуже стало, когда ты дала мне руку. Какие красивые у тебя руки. Но хуже всего было в бассейне. Как ты думаешь, почему я не хотел, чтобы ты касалась меня? Я не переношу твоей близости. Не потому что ты мне не нравишься. Наоборот. Потому что в твоем присутствии земля уходит из-под моих ног. Потому что у меня от тебя кружится голова. Если бы ты коснулась меня, то, скорее всего, я не смог бы совладать с собой. Это печально. Как вуайерист, я исследовал тебя, за что прошу прощения, но я не мог иначе. Все в тебе так возбуждающе, так сексуально и прекрасно — твоя нежная кожа, твои плечи, волоски на предплечьях, твои длинные волосы, звуки твоего дыхания, твой приятный аромат. Марлен, я думаю, что влюбился в тебя.

Слеза упала на тонкий лист и расползлась в виде влажного пятна. Я вытерла рукавом глаза и с жадностью продолжала читать.

Я никогда никого не любил, но, кажется, теперь знаю, о чем идет речь во всех историях, где говорится о любви с первого взгляда. Это просто случилось, это чувство захватило меня. В первый момент я был совершенно растерян. Всегда, когда возникает проблема или надо что-то обдумать, я играю на фортепиано — так мне думается легче. Именно это я сделал. Но ты не выходила у меня из головы. Я представлял себе, каково это — всегда быть с тобой вместе. Вдвоем, там, где нас никто не контролирует, где мы свободны и можем делать все, что хотим. Эта фантазия была настолько прекрасна, я так этого хотел, что внутри меня разрывало на части. И вдруг я понял, что мое желание никогда не сбудется. Они никогда не дадут мне уйти. Ради тайны, которая скрыта от меня, они готовы принести тебя в жертву. Я не могу вынести мысли о том, что ты должна умереть. Я не хочу тебя терять, как я потерял когда-то Анну. Поэтому я хотел, чтобы ты уехала как можно скорее.

Ты должна знать еще кое-что. Для сестры Фиделис я очень важен. На вид она любит меня, но — не знаю, как называется такая любовь, — совершенно точно скоро она начнет ревновать. Мне не совсем понятно, зачем она добавила третье занятие по плаванию. Я подозреваю, что она хочет проверить нас. Поэтому сегодня я был так холоден к тебе. Будет лучше, если я продолжу вести себя так в ближайшие дни, хотя очень не хотел бы причинять тебе страдания. Поэтому уже сейчас я искренне прошу у тебя прощения. Я делаю это только потому, что люблю тебя и хочу тебя защитить. Наступает новый день, а мне нужно еще столько сказать тебе. Но я должен остановиться. Пожалуйста, сожги это письмо, чтобы никто его не нашел и не смог прочесть. В заключение мне остается лишь повторить свою убедительную просьбу: помоги мне освободиться и раскрыть тайну моего пребывания здесь. Должен быть какой-то выход. Вдвоем мы справимся. На этом я заканчиваю.

Я хочу жить.

С любовью,

твой Ной

К моей щеке своей щекой прижмись,

Тогда польются вместе наши слезы!

К моей груди — своею преклонись,

И вспыхнут ярче радужные грезы!

И в миг, когда с любовию сожмут

Твой стан мои трепещущие руки

И вместе наши слезы потекут, —

С улыбкой я умру от страстной муки![13]

(Я хотел сам написать для тебя стихи.

А это Генрих Гейне.)

19

Надо мной парил беркут с крыльями, напоминающими мускулистые руки. Это наверняка был молодой орел, между перьями у него виднелись белые пятна. Именно сейчас, после того, как я получила самое красивое любовное послание всех времен, я вспомнила, что в двенадцать лет написала сочинение о беркуте. Я была тогда очень взволнована: нервирующий шелест листов бумаги казался мне громче моего голоса, пока я стояла перед доской и потела. О том, что когда-нибудь увижу летающего орла, я тогда даже не думала. Эта хищная птица действовала на меня с такой же силой, как письмо. Если бы я была Ноем, то сразу же села бы за рояль. Я была так смущена и потрясена, что едва могла дышать. Перед глазами все плыло. Ощущая себя цветком, захваченным течением горного ручья, я лежала на спине и наблюдала за беркутом, затем замерила свой пульс, села и прочитала письмо во второй, в третий и в четвертый раз. Иногда я всхлипывала.

Вдруг беркут увидел что-то на скале. Это была серна. О нет! Орел бросился вниз с голубого неба и превратился в смертельное оружие. Он нещадно клевал в голову бедное животное, пока не дошел до мозга, а затем подобрал ее и полетел в свое гнездо. Ни одного метра высоты он не смог набрать с животным, которое было, вероятно, втрое тяжелее его самого. Учащенное сердцебиение почти душило меня. На мягких ногах я подползла к маленькому ручью, который журчал рядом со мной, сделала глоток воды и увидела лягушку, внимательно наблюдавшую за мной сквозь траву. После этого мне стало немного лучше.

Взглянув на часы, я поняла, что до занятия остается чуть более часа. Просьбе Ноя я не могла отказать. Никогда. Я помогу ему убежать. Мы вместе сумеем решить эту загадку. Внезапно я поверила ему безгранично и начала всерьез обдумывать все то, что сказал он мне. Поскольку на ходу лучше думается и в любом случае мне нужно найти путь к свободе, я побежала прямо, куда глаза глядят, через буковый лес, заливные луга, болотистые топи и хвойный лес, в котором сильно пахло смолой. Если то, что сказал мне Ной, правда, то получается мрачная картина. Монахиня удерживает слепого мальчика, которого боготворит, и устраняет тех, кто встает у нее на пути. Ной стал жертвой приватного хоррор-шоу сестры Фиделис, а Виктор — ее личным киллером. Ансельм очаровывал всех приходящих в дом вкусными блюдами, вызнавал мысли посетителей виллы и помогал Виктору убивать соперниц Фиделис, которых она сама приглашала в дом. Нет, это совершенный абсурд. Гораздо более вероятно, что за всем этим стоял некто, который за большие деньги нанял монахиню, Ансельма и Виктора. Может быть, монахиня была вовсе не монахиня. Но эта теория также не показалась мне безупречной: хорошей актрисой она явно не была.

Слепни и комары атаковали меня. Повсюду разливалась влажная духота. Я то и дело наступала на колючки и продиралась сквозь высокие кустарники. Мои ноги были покрыты ссадинами и царапинами. Почти постоянно мне приходилось убивать насекомых на руках, на ногах и на лице. Я прошла мимо причудливого скального образования красного цвета, которое было больше меня: подобно булавке, один высокий камень балансировал на другом, причем казалось, что в любую секунду он может потерять равновесие. Хотя скорее всего он находился в таком положении уже в течение нескольких тысяч лет. Я задела ель, прошла еще несколько метров вперед и вдруг почувствовала, что больше не могу сделать ни одного шага. В один момент я была вынуждена остановиться и затем снова попыталась поставить ногу вперед. Несмотря на духоту, мне было холодно. В висках началась пульсация. Я почувствовала себя плохо, похолодевшая кожа покрылась потом. Примерно так я представляла себе приступ паники. Необъяснимый страх смерти охватил меня, и я едва не потеряла сознание. Тяжело дыша, я встала на колени, расстегнула верхние пуговицы моей блузки, сделала вдох и попыталась успокоиться. Я сделала глубокий вдох и попыталась объяснить себе, что никакой реальной причины для страха нет. Я ожидала, что мне станет легче, но не могла сделать этот шаг. Я словно окаменела. Что со мной? Я попробовала сделать шаг другой ногой и опять не смогла двинуться вперед. Я могла сделать шаг вправо, влево и назад. Только вперед не получалось. Передо мной как будто стояла невидимая граница. Я подумала о Ное. Он был уверен в том, что его насильно удерживают взаперти. И я верила ему. Вероятно, я не могла сдвинуться с точки не по своей вине. Наверное, это было действие дьявольских сил. Возможно, Ной также не мог зайти дальше этого места. Скорее всего, над виллой было особенное энергетическое поле, невидимый колпак, не позволяющий никому покидать эту территорию. Мое решение было твердым: я должна помочь Ною бежать. Тем более теперь. Вдруг я услышала гул. Вокруг меня все поплыло. Там, между деревьями, что-то двигается? Камера, которая следила за мной? Гул проводов? Меня передернуло. В последний раз я попыталась переступить невидимую границу, но это не удалось. Взволнованная, я старалась найти выход, как вдруг наткнулась на жуткую границу. Это был бурьян, полный пауков, насекомых, острых листьев и колючек, высотой мне по пояс. Я не знала, что крапива жалит так больно. И все же я зашагала вперед, хотя это не имело никакого смысла. Невидимый колпак не оставлял меня. Казалось, что он с одной стороны прилегает к скале, а с другой — к обрыву. Как я могла вывести Ноя? Отсюда до цивилизации несколько часов езды. Я обливалась потом. Солнце палило изо всех сил. У меня закружилась голова. Неуверенным шагом я отошла от границы и очутилась где-то в лесу у небольшого оврага, через который протекал дикий ручей. Я спустилась к нему, попила воды, немного передохнула, поднялась обратно, снова вышла на солнце и стала ориентироваться на скалу, но едва могла сделать шаг. Снова и снова я оказывалась перед препятствием — непроницаемой изгородью, камнем, ветхим деревянным забором, ржавой колючей проволокой или перед этой невидимой стеной, которую я не могла объяснить. Насекомые были кровожадны и нещадно кусали меня.

Я уже совсем отчаялась, как вдруг услышала звук двигателя. Затем из-за бугра показался небольшой трактор с прицепом, в котором лежали дрова и бензопилы. Виктор управлял этим трактором. Какую роль на самом деле он исполнял в этой сумасшедшей игре? Он занимался хозяйственными делами, и, даже несмотря на то, что он с удовольствием охотился на животных, он казался мне вполне нормальным.

— Ирина! — крикнул он. — Что ты здесь делаешь? Ты давно должна быть на вилле! Тебя там наверняка уже ждут.

Я была рада видеть его. Вовсю шел шестой час, а я совершенно заблудилась. Какова будет реакция монахини, если я приду слишком поздно?

— Садись! — сказал он мне, не выключая двигатель.

Я поднялась в кабину трактора, села на круглое металлическое сиденье, расположенное за спиной Виктора, и крепко ухватилась за что-то. Это был трактор последней модели. С сильным шумом он передвигался по сельской дороге. Пружинные сиденья в нем были из какой-то другой машины.

— Я заблудилась! — воскликнула я.

— Здесь очень легко заблудиться, — ответил он. — Но я могу успокоить тебя: особенно далеко ты бы все равно не ушла. Поместье хорошо защищено. Ты всегда будешь находиться в определенном радиусе.

— Защищено? — спросила я.

— Огорожено. Еще с тех времен, когда сэр Моррис жил здесь. Он хотел отгородиться от соседей и местных жителей. Возможно, было много браконьеров, которые хотели проникнуть сюда.

— Вы имеете в виду невидимую стену?

— Какую невидимую стену? — спросил Виктор и засмеялся. Вероятно, он имел в виду ветхие деревянные заборы, мимо которых я проходила. И снова я чувствовала себя очень глупой, но при этом не могла поверить в то, что все это мне просто показалось.

Сестра Фиделис, как старший преподаватель, стояла с более строгим, чем обычно, выражением лица у распахнутых ворот.

— Фрау Павлова заблудилась! — крикнул ей Виктор из кабины трактора, в то время как я, разгоряченная от поездки по ухабам, выходила из машины.

Я ожидала, что случится скандал, и внутренне готовилась к тому, чтобы встретить ее атаку во всеоружии.

— Извините, пожалуйста, — начала я.

— Мне ужасно жаль, — сказала сестра Фиделис, к моему удивлению. — Такое здесь бывает. На будущее я хотела бы попросить вас быть более пунктуальной. Вам лучше извиниться перед самим Ноем. Он очень зол на вас!

Ной был зол. Тотчас я вспомнила о письме — ладно, это все игра.

— Где же он?

— В своей комнате, — сказала она. — Он напрасно ждал вас полчаса в бассейне.

— О, я сожалею.

— Это может сказать каждый, — сказал Ной, который уже спускался по лестнице. У него было мрачное выражение лица. — Считается, что со мной можно так поступать.

Я чувствовала себя совершенно парализованной, не знала, что сказать, особенно после его признания в любви. В моей голове с трудом укладывалось, что это тот же человек, который написал те прекрасные строки. Он ли, вообще, их написал? Кажется, у меня уже начались галлюцинации. Кто же, если не он?

— Итак, чего же вы ждете, идите к нему, — прошептала сестра Фиделис мне на ухо и легонько толкнула в спину.

Ее подобострастное обожание Ноя действовало мне на нервы. Тем не менее я осторожно пошла к нему. Он стоял под орлом, держался за перила и своими голубыми глазами смотрел прямо на меня.

— Я не хотела заставлять тебя ждать, — сказала я. — Прости… Я гуляла, легла под деревом и читала. Это захватило меня… это было что-то прекрасное… Я была так смущена, что заблудилась. Такого больше не повторится.

Он прорычал что-то, чего я не поняла, и прошел мимо меня в столовую.

— Ной! — крикнула сестра Фиделис. — Ты не можешь просто так оставить фрау Павлову. Искренние извинения можно принять.

— Я принимаю извинения, — сказал он холодно и исчез.

Я не могла поверить этой маске на лице и его тону. Он научился превосходно скрывать свои эмоции — видимо, после многолетних тренировок. Но можно ли на самом деле играть так прекрасно?

Во всяком случае, сестра Фиделис, кажется, была довольна, особенно когда она увидела страдальческое выражение на моем лице. Она заметила, что Ной не позволил мне приблизиться к себе, и ей это, очевидно, понравилось.

Перед обедом я быстро поднялась на верхний этаж под предлогом, что хочу немного освежиться, лихорадочно размышляя, что мне делать с письмом. Ни в коем случае я бы не уничтожила его. Это было самое прекрасное письмо из всех, которые я когда-либо получала. Пока я чистила зубы, что было очень странно перед едой, у меня родился план. Допустим, в моей комнате установлено видеонаблюдение. В таком случае любой тайник окажется бессмысленным. Если прятать, то нужно делать это так, чтобы те, кто наблюдает за мной, ни о чем не могли догадаться. Я вымыла руки и вытерла их полотенцем насухо, при этом незаметно завернула письмо, а затем подошла к эмалированному кувшину, стоявшему на комоде, как будто желая отполировать его, и опустила в него письмо. Наверное, не самое лучшее место, но где иначе я должна была спрятать его? Мне на ум пришел красный чемодан, но с ним все было очень неясно, ведь этот тайник я по-прежнему не могла открыть.

Ной продолжал разыгрывать свою роль. Он игнорировал меня. Лишь один раз, когда он искал на столе хлебную корзину, наши руки соприкоснулись. Я заметила мельком пробежавшую по его лицу дрожь и в этот момент совершенно отчетливо поняла, что он хотел сыграть нечто совершенно другое.

Он быстро опустил голову, ткнул вилкой в ньокки, уронил одну и положил пустую вилку в рот.

— Ансельм, пожалуйста, принести Ною ложку, — сказала сестра Фиделис, которая ни на секунду не упускала его из виду.

— Не нужно, — проворчал Ной, накалывая большим пальцем ньокки на вилку.

Ансельм все же протянул ему ложку. Ной не прикоснулся к ней.

Если мы не можем беспрепятственно разговаривать друг с другом, то я начала думать о том, как можно хотя бы просто побыть с ним рядом. Приближался час занятия. Я спросила сестру Фиделис, не будет ли она против, если мы с ней вместе займемся наведением порядка в библиотеке. Она с радостью согласилась.

Сразу после обеда она отправилась со мной в библиотеку, и мы обсудили план действий.

— Позвольте мне это сделать! — сказала я и вытащила наугад стопку книг с полки.

Она вышла и оставила меня одну. Я постоянно выглядывала за дверь, надеясь, когда эти двое придут наконец, чтобы приступить к вечернему чтению. Но они не приходили. Вместо этого я услышала, как где-то рядом Ной начал играть на фортепиано. Из-за меня эта змея изменила программу и начала изучать с ним сложные гаммы. Но даже они получались у него необыкновенно мелодично. Я отложила стопку запыленных лирических сборников и прислушалась к звукам. В конце концов я не выдержала и побежала в музыкальный зал.

Сестра Фиделис сидела рядом с ним за роялем, положив руку ему на спину, и давала указания:

— В тональности си-мажор пять диезов при ключе. Сыграй это место снова.

Она почти никогда не оставляет его в покое? Это же самый настоящий психологический террор. Я не имела никакого желания видеть ее и тихо выскользнула из комнаты. Уже почти у двери я наступила на половицы, которые ужасно скрипели. Ной перестал играть.

— Фрау Павлова, — сказала сестра Фиделис.

— Хм, — откашлялась я. — Я просто хотела спросить: раскладывать лирику лучше по году издания или по авторам?

— Ах… на ваше усмотрение… Вы наверняка сможете сделать все как надо.

С тяжелым сердцем я пошла обратно в библиотеку и оставила дверь приоткрытой. Какая пыльная работа, но, по крайней мере, так я могла слышать игру Ноя на близком расстоянии. Я услышала, как кто-то ходил по музыкальной комнате. Вскоре после этого зазвучала фонограмма с оркестровой музыкой. Я решила заглянуть туда еще раз. Сестра Фиделис, стоявшая у проигрывателя, опустила иглу и что-то сказала Ною. Он внимательно прослушал мелодию и попытался ее повторить. Было крайне интересно наблюдать, как быстро он приближается к оригиналу. Между тем я продолжала протирать пыльные книги и сортировала их по цветам.

Я сидела, полностью погруженная в звуки фортепиано и в чтение томика стихов Генриха Гейне, в котором нашла мое стихотворение, как вдруг послышался скрип пола, на этот раз позади меня. Словно застигнутая врасплох, я поспешила поставить книгу обратно на первое попавшееся место на полке. В комнату вошел Виктор. В его руках была лампочка, с которой он подошел к старомодному торшеру, стоявшему за двумя креслами. Его голова исчезла под абажуром, который, как большая бледно-желтая шляпа, возвышался над ним. Он ввернул новую лампочку, включил освещение, торжествующе показал мне сломанную лампочку и выбросил ее в мусорное ведро: «Все снова работает!» Прежде чем выйти из библиотеки, он остановился и посмотрел, как я бесцельно передвигала книги справа налево и обратно.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, конечно… — сказала я слишком быстро и слишком невнятно.

— Честно говоря, я думаю, что ты слишком бледна. Это из-за сегодняшней прогулки, не так ли?

Я промолчала и бросила взгляд на роскошный красный переплет книги, которая оказалась у меня в руках, одной из частей семитомного романа «В поисках утраченного времени».

— Если захочешь выговориться… я на веранде.

Он вышел. Я действительно хотела выговориться и пошла за ним.

20

Хотя солнце уже зашло, каменные ступени перед входом все еще были теплыми. Виктор сидел на скамейке и расслабленно откинулся назад, как тот, кто целый день работал и теперь наслаждается свободным временем. Он указал на место рядом с собой. Вздохнув, я села.

— Что-то случилось? — спросил он.

Я покачала головой.

— Да, мне тоже кажется чрезмерным то, что при довольно насыщенной программе занятий Ной еще должен играть на фортепиано. Однако пока он не скажет «нет», мы не можем ничего сделать, — сказал Виктор.

— Но он сопротивляется, — вырвалось у меня, хотя я не была уверена, что Виктор был подходящим человеком для открытого разговора. — Насколько я слышала, Ной хотел бы отсюда уйти.

— Я знаю. — Виктор протянул ноги и скрестил руки на груди. — Мы все это знаем. Но ты не видела, как плохо ему было, когда мы исполнили это его желание.

Я могу доверять Виктору?

— Это связано с редким заболеванием?

— Эта болезнь не просто редкая, Ирина, она прежде всего очень опасная — там, за пределами виллы, что-то отравило его. Может быть, выхлопные газы, дома или даже люди. Никто не знает. Врачи стоят перед загадкой и полагают, что вне этого места, видимо обладающего целебной силой, он не сможет выжить.

Он заметил мой сомневающийся взгляд.

— Я клянусь тебе, что был бы первым, кто каждый день отвозил бы Ноя в школу и забирал оттуда, но это его убьет. Я не могу брать на себя такую ответственность. Никто из нас не может. — Его голос стал тише. — Здесь у него есть все что нужно. Это, пожалуй, одно из немногих мест в мире, где он вообще может жить. В любом другом месте эта болезнь закончится его смертью.

Смерть. Смерть. Смерть. Даже если бы я хотела, то не могла бы в это поверить. О том, что люди, страдающие аллергией или какими-то иммунными заболеваниями, должны принимать меры предосторожности, я, дочь врача, конечно, хорошо знала, но я никогда не слышала о том, чтобы у человека обнаруживались болезненные симптомы после получасовой прогулки.

— Сестра Фиделис желает ему только добра, хотя на первый взгляд может показаться иначе. Она делает для него все что может.

— Кроме того, что она ужасно переусердствует, — сказала я.

— Я уже много раз говорил с ней об этом, но она считает, что для Ноя полезно любое отвлечение. Возможно, она права. Сначала мы просили ее давать ему больше свободы и приглашать больше людей извне, но она осталась непреклонной. Она переживает за него. — Виктор дотронулся до небольшой, зарубцевавшейся раны на руке, которая могла остаться от удара веткой.

— Как ты на самом деле попал сюда? — спросила я его. — А сестра Фиделис? Она сказала мне, что родители Ноя умерли. Когда это произошло?

Вдруг из леса донеслись высокие звуки. Сначала я подумала, что это птица, потом они чем-то напомнили мне скрип двери. Что-то громко и агрессивно зашипело.

— Боже мой! — Виктор подпрыгнул как заведенный. — Мне пора, Ирина. Прости.

— Что это было? — спросила я смущенно.

— Куница! Ее не хватает в моей коллекции. — И он помчался в лес, откуда снова донеслись жуткие громкие звуки.

Какое совпадение, подумала я с сожалением. Ведь он мог бы мне многое объяснить. Но его хорошо задуманный маневр также был чем-то вроде ответа. Ведь если нечего скрывать, почему тогда Виктор не захотел ответить на мои вопросы?

Я пошла обратно в библиотеку. Ной шел мне навстречу с закрытыми глазами и, казалось, был так погружен в свои мысли, что едва мог заметить меня.

— Ной, — прошептала я и крепко схватила его за рукав.

Он испугался, не ожидая такого от меня, остановился, открыл глаза, повернулся и внимательно посмотрел на меня. Полная решимости, я взяла его за руку.

— Я помогу тебе убежать. Обещаю, — прошептала ему на ухо и, не в силах сдерживаться, коснулась губами его шеи — немного соли, немного мыла, много голой кожи, — я готова была съесть его.

Уголки его рта потянулись вверх. Он подарил мне свою счастливую улыбку и твердое рукопожатие в знак одобрения. Что-то волшебное было в его улыбке. Мне показалось, что камень, который тяготил его сердце, упал. Он еще раз глубоко вздохнул и крепко сжал мою руку. Затем он открыл рот, чтобы сказать еще что-то, когда, словно по сигналу, из-за угла показался Ансельм с лейкой в руке. Я сомневаюсь, что в ней была вода. Тотчас же мы разжали руки.

— Снова у бука в то же время? — прошептала я, не двигая губами.

Ной едва заметно кивнул и сказал громко и недружелюбно:

— Извини, мне нужно в туалет.

Ансельм метнулся в сторону, когда Ной спешно прошел мимо него, удивленно посмотрел ему вдогонку, а после этого задержал свой вопрошающий взгляд на мне.

— Я потревожил вас? — спросил он. — Я не хотел.

— Я разбираю книги, — скороговоркой сказала я и скользнула обратно в библиотеку.

Там мне захотелось обнять кресло от внезапно нахлынувшего счастья. Ной любит меня. Я его люблю. Вместе мы сможем уйти отсюда. Я забрала бы его к себе домой, и мои родители смогли бы помочь ему стать здоровым, если Ной действительно был болен, во что я уже не могла поверить. Должно же быть, наконец, какое-то преимущество от того, что оба твоих родителя врачи: все плоды их проектов до сих пор доставались другим. На этот раз я не могла дождаться, чтобы вернуться домой. Я хотела показать Ноя всем. Что бы сказала ему Кэти? Возможно, уже этой осенью он сможет ходить со мной в одну школу. И тут мне пришло в голову, что я даже не знаю, сколько точно ему лет. Если верно то, что сказала сестра Фиделис, то он уже давно мог бы пройти выпускные испытания. Танцуя и напевая, я брала книги с одной полки и ставила на другую: шалфейно-зеленые книги рядом с мятно-зелеными и цвета мха, книги ярко-зеленого цвета рядом с лимонно-желтыми. До полуночи была целая вечность. За окном стемнело. Я включила абажур, и мой взгляд упал на лампочку в мусорном ведре. Не знаю, почему я достала ее, я сделала это, скорее всего, инстинктивно. Я покачала лампочку, но не услышала нежный звук, который обычно издают сломанные усики. Еще раз я осмотрела новую и старую лампочку и только тогда поняла, что старая еще не перегорела. Почему Виктор заменил исправную лампочку? Ему нужен был предлог или для того, чтобы поговорить со мной, или для того, чтобы контролировать меня.

Звуки фортепиано умолкли. Кто-то прошел мимо — так тихо мог передвигаться только Ной. Затем пришла сестра Фиделис. Немного осмотревшись, она бросила скептический взгляд на переливающиеся разными цветами книжные полки и попросила меня продолжить завтра, сказав, что сейчас лучше всего отправиться спать. Поскольку у меня не было никакого желания долее оставаться здесь, я побежала в свою комнату и в ожидании вышла на балкон.

Отсюда я хорошо видела озеро, в котором отражался Млечный Путь, звездная пыль. Это была прекрасная ночь. Как будто кто-то высыпал сверкающие бриллианты на черный бархат. «Млечный Путь — это спиральная Галактика, — слышала я голос отца. — Наша Солнечная система находится в одном галактическом рукаве. Мы в центре Галактики. Разве это не восхитительно?» Исполненный энтузиазма, отец объяснял мне, как называется та или другая звезда. Хотя они сверкали ярко, теперь для меня существовала только одна звезда, и я хотела поскорее встретиться с ней в полночь у бука. Мне казалось, что время ползет очень медленно, как старая улитка, что оно почти остановилось. В лесу захлопнулась дверь машины. Загудел двигатель джипа. Пятна света начали танцевать между стволами деревьев и исчезли. Виктор уезжает в такое время? Но куда? Хотя, я думаю, он менее всего мог помешать нашим планам.

Наконец на цыпочках я вышла из комнаты и стала спускаться вниз по лестнице. Главная входная дверь была заперта. Я побежала через столовую. Дверь на террасу была также заперта. Тогда я стала искать ключ, но ни под ковриком, ни в вазах, ни в мисках, ни в ящиках его не было. Я попробовала выйти через заднюю дверь, но она также оказалась закрытой. Время неумолимо шло вперед. Выпрыгнуть в окно я боялась. Карнизы были слишком высокими. Я знала еще одну дверь — в подвале за кухней, она вела прямо в сад. Ансельм пользовался ею, когда доставал помидоры из теплицы. Смогу ли я на это решиться? Одному в такое время в этом доме было страшно. Горели всего лишь несколько огоньков, но я не решалась включить другие. Я стала осторожно спускаться вниз, как вдруг из подвала послышались звуки шагов, направляющихся ко мне. Они сопровождались хрипом, который наводил на меня страх. Я никогда не слышала, чтобы Ансельм так хрипел или тяжело дышал. Он постоянно был на ногах. У меня застучало в висках. Я сжимала перила и чувствовала себя словно парализованной, неспособной сделать ни одного шага вперед. Хрипение стало громче. Прочь отсюда. В панике я оторвалась от перил и бросилась в сторону коридора, ведущего к библиотеке. Единственный настенный светильник излучал слабый свет. На стене появилась тень, которая все более и более разрасталась. Кто это был? Я нажала кулаком в живот, сделала глубокий вдох и спешно пошла прочь, минуя библиотеку и музыкальный зал. Тень приближалась ко мне. Я не могла понять, откуда она взялась. Шаркающие шаги были громкими, как в здании собора. В конце коридора, поднимаясь по скрипучей лестнице вверх, я ощутила колющую боль в груди. Тень уже почти сливалась с моей собственной, становясь все больше и больше. Теперь ее руки уже хватали меня. Я подавила в себе крик ужаса, инстинктивно вытянула голову и нащупала тяжелый занавес. Отодвинув его, спряталась и застыла. Здесь было так темно, что я не могла видеть свои руки. Шаркающие шаги приближались. Все мои мышцы свело. Жжение в груди усилилось. В глазах у меня начали вспыхивать яркие точки, ноги подкашивались. Я отчаянно шарила по стене. Горячее дыхание у моей шеи. Чья-то рука закрыла мой рот. Я хотела закричать, но не могла.

21

— Тсс… — прошипел голос в мое ухо.

В панике я укусила руку.

— Ой… Это я. — Рука исчезла. О нет. Это был Ной. Он положил палец в рот, пытаясь залечить рану.

— Что ты делаешь здесь? — обратилась я к нему, по-прежнему вне себя от страха.

— Тихо, — сказал он и крепко взял меня за плечи.

Я замерла и прислушалась. Кто-то громко хрипел прямо рядом с занавесом. Это звучало страшно. Но вот шарканье начало отдаляться и становилось тише. Все. Мы были одни.

— Кто это был?

— Сестра Фиделис, — ответил он. — Иногда она ходит во сне, издавая при этом и вправду довольно жуткие звуки. Я не понимаю, отчего у нее такая одышка. Случалось, посреди ночи она вставала рядом с моей кроватью. Настоящий кошмар.

— Правда.

Я неуверенно стояла на ногах, но Ной крепко держал меня.

— Пойдем со мной. Я знаю одно место, где нам никто не помешает.

Он взял меня за руку — так тепло, так мягко и уверенно, — и мы пошли вниз по винтовой лестнице. Он достал ключи из-под коврика и открыл дверь. И снова этот отвратительный запах — смесь средств дезинфекции и ладана. Сквозь полуоткрытую дверь комнаты с алтарем был виден лунный свет, лучи которого достигали пыльного ковра и противоположной стены. Одну за другой мы пересекали полосы света. Непроизвольно мне вспомнился фильм «Пираты Карибского моря», та сцена, когда проклятые пираты на «Черной жемчужине» при лунном свете превратились в скелеты. Я не удивилась бы, если бы сейчас и мы превратились в существ иного мира — фей, духов, ангелов или просто в двух по уши влюбленных молодых людей, пронзенных стрелами Амура, пьяных от игры гормонов, которые захлестывали нас.

Ной повел меня далее по коридору, где я уже была однажды. Комнаты, в которые мне удалось заглянуть, были маленькие, полы в них скрипели еще сильнее. Они были похожи на каморки. Наверное, раньше здесь жили девушки, работавшие на кухне, и камердинеры. Внезапно коридор закончился. Мы свернули за угол. Крутая лестница с деревянными перилами вела наверх под крышу. Она производила удручающее впечатление. Перила ходили ходуном. Легко можно было сорваться и улететь в никуда.

— Осторожно, лестница очень старая, — предупредил он меня. Забравшись на самый верх, он снова начал проверять, где моя рука. Лунный свет проникал сквозь круглый люк. Старые вещи, лежавшие между широкими деревянными опорами и грязным камином, представали в волшебном свете.

— Черт!

Энергичным движением Ной смахнул паутину со своего лица. В наши ноздри набилась пыль. Мы наклоняли и вытягивали головы, чтобы лавировать между кучами разных предметов. Чучела животных стеклянными глазами смотрели на меня со всех сторон. Оленьи рога. Головы серн. Вороны. Уздечки. Плетки. Седла. Капканы. Старые фляги. Это была комната ужасов.

У меня в носу щекотало. Снова и снова я оглядывалась, потому что мне казалось, что позади меня кто-то есть, но всякий раз видела лишь открытые глаза мертвых животных. Я чуть не задела лицом что-то темное, размером с баскетбольный мяч, висевшее под крышей.

— Что это? — закричала я и в ужасе отступила.

— Что? — Ной повернулся ко мне.

Я взяла его руку и направила к жуткому мячу. Он слегка коснулся его.

— Осиное гнездо, — сказал он и прислушался.

Боже, что он делал?

— Не бойся. В нем никого нет — прошептал он. — Виктор еще в прошлом году окурил его. Оно доставляло немало проблем.

Здесь, наверху, было тепло — каждый кирпич напитался энергией дня. У края камина Ной остановился. Там стояли несколько свернутых ковров. Ной взял один, расстелил его и кивком показал, что можно сесть. Я не хотела и, дрожа, стояла перед ним. Не забывай дышать. Вдох и выдох. Ни одного слова не слетело с моих губ. Через люк на крыше был виден серп луны, который дал мне возможность взглянуть на его лицо. Одна я бы уже давно в панике сбежала из этого зловещего места. Но я не была одинока.

— Мы здесь в безопасности? — прошептала я наконец. Мое дыхание по-прежнему было неровным.

— Надеюсь, — прошептал он. — Ни разу не слышал здесь какого-либо шума. Я думаю, что с нами ничего не случится — сестра Фиделис ходит во сне по вилле, как призрак, Виктор в отъезде, а Ансельм в это время обычно спит.

Я еще не оправилась от шока, в который меня повергла ходячая во сне сестра Фиделис, но не желала этого показывать, тем более сейчас, когда мы с Ноем остались наедине. Он был так близко ко мне, что почти причинял мне боль.

— Ты часто бываешь здесь? — спросила я, и мои губы невольно задрожали.

— Зимой да, особенно когда я не могу пойти в лес, где сугробы высотой в несколько метров… Марлен, — сказал он, взял меня за плечи и осторожно потянул меня к себе.

Я крепко обняла его. Внезапно слезы потекли из моих глаз, падая на его плечо. Я не знала, что со мной происходит. В его объятиях мне было так тепло и приятно, как не бывало уже давно, очень давно. Как будто в его присутствии со мной ничего не может случиться. Никто не может причинить мне боль. Но вдруг, так внезапно, словно по какому-то проклятию, эта связь нарушалась, и я чувствовала, что земля уходит из-под моих ног. Ной превращался в некое существо из воды, которое могло расплескаться, которое я не могла понять и в котором я хотела утонуть. Я прижималась к его мускулистому стройному телу, но у меня не получалось его схватить, он как будто выскальзывал из моих пальцев. Все это сбивало с толку. Что-то не так со мной или с этим домом. Я больше не могла понять, происходит ли то, что я переживаю, внутри меня или в реальности. Но нет. Ной был здесь. Совсем близко.

— Ты вся горишь, — сказал он и дотронулся до моих щек. — Марлен, что с тобой? У тебя температура? Твое сердце стучит очень сильно. Успокойся. Ты меня пугаешь.

Он повернулся, встал позади меня и прижался грудью к моей спине. Я чувствовала биение его сердца. Очень сильное и очень медленное.

— Сосредоточься, — прошептал он, обнял меня обеими руками вокруг живота и положил подбородок на мое плечо. Я коснулась щекой его щеки, боясь упасть, но он крепко держал меня. Со мной ничего не могло случиться. Он был здесь. Стук моего сердца замедлился, его сердце, наоборот, застучало сильнее. Когда мы пришли к одинаковому ритму, это показалось мне волшебством. Наши сердца бились в унисон. Тук-тук. Тук-тук. Две мелодии слились в одну, которая была так хороша, что, казалось, могла сделать мир лучше. Мы стояли так целую вечность. Затем я прижала ухо к его груди. Ничто так не могло успокоить меня, как его сильное, уверенное сердцебиение. Мне захотелось услышать его еще лучше. Я сняла с него футболку и приложила ухо к его обнаженной груди. Кожа была прохладной, гладкой и мягкой. Его сердце забилось быстрее. Он дышал глубоко и крепко держал меня.

Наши ноги подкосились. Мы упали на пол. Он опустился на колени. Я встала на колени напротив него и посмотрела прямо в его большие блестящие глаза. Вскоре я рефлексивно подняла руку.

— Что ты делаешь?

— Ты действительно не можешь видеть? — спросила я недоверчиво.

— Нет.

Его лицо приблизилось к моему. Наши щеки соприкоснулись. Наши губы искали путь друг к другу. Его прохладные губы коснулись моих. Мы поцеловались. И, чувствуя себя в полной защищенности, я утонула в теплой, сине-зеленой, кристально чистой морской воде, которая обняла и накрыла нас. Все заботы и страхи отступили от меня. Ной был со мной. Теплое морское течение унесло меня. Я была счастлива.

22

На следующее утро, как только я открыла глаза, во мне возникло ощущение потерянного времени. Я подумала о Ное. Нет, неправильно, я продолжала думать о Ное, я не переставала думать о нем. Мне казалось, что во сне я чувствовала его руки на моем теле. Я спала? С закрытыми глазами я слушала пение птиц и наслаждалась прелестью ночи.

Где был сейчас Ной? Он спал так же мало, как я? Думал ли он обо мне? За окном пел дрозд. Яркое солнце поднялось над горой и направило свои первые лучи на мою кровать. Сколько времени было, когда мы расстались после прощального поцелуя?

Я очень хотела узнать о нем все и не упустить ничего, что в реальности могло бы затеряться. Он ушел спать раньше или позже меня? Каким путем я вернулась в комнату? Каким пошел он? Он проводил меня? Какими были его последние слова? Ответила ли я ему что-то? В моей памяти недоставало нескольких фрагментов — такое ощущение, как будто кто-то ножницами вырезал несколько фотографий из моего фотоальбома. Или ощущений было так много, что я просто не могла воспринимать их. Возможно, это случилось потому, что я действительно не могла спать. Конечно, так или иначе я должна была перестать спать. Ведь пока я спала, я не могла думать о Ное, а воздух, которым я дышала, с тех пор как была здесь, казалось, давал достаточно энергии, чтобы обходиться без сна.

Я принимала горячий душ, глядя на капли, которые стекали по моему телу на ребра, а затем, кружась, исчезали. Больше всего мне хотелось кричать от счастья, больше всего я хотела выйти на балкон и крикнуть миру: «Я люблю тебя!» Но я сдерживала себя и ограничилась пением песен, которые я узнала еще в детском саду. Другие просто не приходили в голову.

В дверь постучали, послышался голос сестры Фиделис: она спрашивала о чем-то, но я ничего не поняла.

— Я в душе! — громко сказала я в хорошем настроении и сразу забыла об этом, намылилась еще раз и снова принялась вспоминать каждую секунду прошлой ночи.

Я уже тосковала. Сейчас мне не хватало Ноя, как будто я не видела его несколько недель. Я быстро вытерлась и опустила руку в эмалированный кувшин, стоявший на комоде. Мне нужно прочитать его любовное письмо еще раз, сейчас, немедленно.

Но где было это письмо?

Его больше не было там. Я сунула руку в кувшин, встряхнула его, перевернула. Ничего. Он был пуст. Кровь прилила к моей голове. Я резко развернулась, еще раз заглянула во все уголки. И снова ничего. Я быстро завернула свое голое тело в полотенце. Кто знал, где я спрятала письмо? Кто украл его? Случайностью это не могло быть.

Я дрожала, перевернула все вверх дном, перерыла все ящики, достала красный чемодан из-под кровати, посмотрела на него, обыскала всю одежду, осмотрела печь. Нигде его не было. Письмо пропало.

Это могла быть только сестра Фиделис. Сегодня ночью. Возможно, она следила за нами, делая вид, что бродит, как призрак, по коридорам. Перед ужином я спрятала письмо. В принципе его могли взять и Ансельм, и Виктор, пока я была занята разбором книг в библиотеке. Или это был кто-то, кого я не знала и кто постоянно наблюдал за мной. Еще минуту назад я была самым счастливым человеком на земле, а теперь во мне возник страх. В дверь снова постучали.

Сейчас это была не сестра Фиделис.

— Ирина? Мы хотим позавтракать.

Я услышала голос Ноя, и мое сердце сделало сальто от радости. Мне захотелось раскрыть дверь, сбросить полотенце и броситься в его объятия — находка для тех, кто следил за мной. Поэтому я лишь немного приоткрыла дверь. Он играл руками и казался напряженным с головы до ног.

— Да? — прошептала я.

— Все ждут тебя, — объявил он. — Тебе стоит поторопиться.

Затем он развернулся, сделал неуклюжее движение и ударился о перила лестницы. Я предвидела это, но мой язык был слишком медленным. Ной тихо выругался, потер бедра и, прихрамывая, пошел в верном направлении. Я никогда не видела, чтобы он терял ориентацию в пространстве. Я обнаружила, что стала нервно жевать полотенце. Все ждут тебя, сказал он.

Я бросила полотенце на кровать, надела лучшую юбку, затем блузу, влезла в сандалии, вышла из комнаты и боялась встретить Ноя. Мне будет очень трудно игнорировать его и делать вид, как будто ничего не произошло.

— А, вот и она! — сказала сестра Фиделис, идя мне навстречу.

На фоне трех мужчин, которые стояли рядом с ней в прихожей, она казалась очень маленькой. Третьего из них я никогда не видела.

Он был пухлым и носил круглые очки. Его завивающиеся темно-коричневые локоны прикрывали лысину. У него была глубокая ямка на подбородке и полные, изогнутые губы. Шелковая рубашка баклажанового цвета натянулась на его животе. Желтый галстук выглядел как пощечина.

— Позвольте представить. Доктор Ленард Адамс. Ирина Павлова, — сказала сестра Фиделис, как будто она давно и с нетерпением ждала его. Ее щеки пылали, как натертые воском яблоки. Врач? Он здесь, чтобы обследовать Ноя?

Он дружелюбно рассмеялся и пожал мне руку своей рыхлой и липкой, но при этом вовсе не неприятной, рукой.

— Я хочу поблагодарить вас от всего сердца, — сказал он, продолжая трясти мою руку. — Сестра Фиделис сказала мне, что вы научили Ноя плавать.

Ной. Только теперь я решилась взглянуть на него. Он ответил мне, посмотрел на меня, открытыми, полными любопытства и восхищения глазами… Я покачала головой, думая о том, что он не видел меня, но своими широко открытыми глазами, устремленными на меня, как бы пытался меня поймать, но не мог.

Врач заметил, что мое внимание направлено не только на него одного, но и на Ноя, который стоял позади него. По-прежнему крепко сжимая мою руку, он повернулся к Ною, потянул его за рукав к себе и приятельски положил ему руку на шею, чего ему не стоило делать, поскольку Ной был немного выше его и таким образом Адамс выставил на всеобщее обозрение пятна пота у себя под мышками. Почему он мог касаться Ноя, а я нет? Увы, мне оставалось лишь отматывать время назад и переживать впечатления прошлой ночи. Снова и снова. До бесконечности.

— Все в порядке, мой мальчик?

Он отступил от меня.

Ной кивнул. Я опустила глаза, потому мое сердце почти разрывалось от желания, страсти и любви, и я боялась утонуть в этих чувствах.

— Я рад снова тебя видеть.

Он по-приятельски слегка ударил Ноя в грудь.

— Я тоже, — сказал Ной и улыбнулся. Его смех выглядел естественным, но он был хорошим актером. Никогда нельзя было точно сказать, что на самом деле происходило в нем. Нет, я так не могу, мне нужно смотреть на него, и с каждой секундой, пока я на него смотрела, мое желание быть с ним становилось все сильнее.

— Сколько времени я не был здесь? Шесть недель? Невероятно, как ты вырос. Теперь ты окончательно обогнал меня. — Врач рассмеялся. — Жаль, что это не произошло раньше. В канцелярии непорядок.

Адвокат, но не врач.

Ансельм объявил, что завтрак готов, и пригласил к столу. Процессия начала двигаться. Виктор, который стоял, опершись на камин, протер глаза. Он выглядел усталым.

Вдруг мои мысли остановились, и в голове, словно всплывающее сообщение на ярко-красном фоне, промелькнуло: они провели эту ночь на чердаке вместе с Ноем!!! Сестра Фиделис, повернувшись ко мне, казалось, ничего не заметила. Она взяла меня под руки:

— Вы наверняка уже задавались вопросом… — Да, мне было интересно, когда я смогу наконец-то остаться наедине с Ноем. — Доктор Адамс — крестный отец Ноя. Он регулярно навещает нас.

— Мой милый Ансельм! — воскликнул доктор, когда увидел стол, заставленный блюдами к завтраку. — Он превзошел самого себя.

Ансельм смущенно улыбнулся:

— Делаю все, что могу. Кофе со сливками? Как всегда?

Завтрак прошел передо мной, как размытый черно-белый фильм. Иногда в нем мелькал Ной: цветной или однотонный, чудесный аромат, веснушки на носу, белые зубы, когда он смеялся, вены на руках, подобно рекам, пересекавшие континенты, кончик языка, который в замедленной съемке слизывал что-то сладкое из уголков рта, глубокий, мелодичный голос, черные пряди волос, которые падали ему на глаза, запах его кожи, напоминавший инжир и айву, малину и шиповник.

В то время как мой фильм подходил к концу, крестный Ноя начал развлекать компанию, собравшуюся за столом. Он намазывал Ною булочку и нес какую-то околесицу. Иногда я замечала, что Ной сквозь всю эту завесу как будто пытается коснуться меня. Он хотел почувствовать меня? Я попыталась обнаружить себя, откашливалась и не смеялась в тех местах, где все смеялись, хотя и знала, почему они смеялись. В итоге мне удалось сделать так, что наши маленькие пальцы встретились на краю сахарницы, но сестра Фиделис, словно понимая нашу игру, сразу же взяла ее в свои руки:

— Я дам тебе сахар, Ной.

— Как вам на вилле Моррис? — спросил Адамс.

Ошеломленная, я наблюдала, как сестра Фиделис положила половину ложки сахара в кофе Ноя. Я хотела позаботиться о нем, сказать ей, что она могла бы побаловать его целой ложкой сахара. Но он улыбнулся.

— Ирина? — сказал Ной, и звук его голоса был для меня, словно елей на душу.

Когда все посмотрели в мою сторону, я поняла, что вопрос был обращен ко мне. Заикаясь, я ответила, сказала, что на вилле все замечательно, кроме того, что она находится на некотором отдалении от цивилизации.

— На некотором отдалении? — Адамс рассмеялся. — Эта вилла находится на краю света. Я надеюсь, сестра Фиделис простит мне некоторую резкость выражений.

Она смущенно улыбнулась ему в ответ, и он объяснил, как трудно бывает людям добираться сюда. Я больше не должна двигаться. Я останусь с Ноем. Независимо от того, что произойдет. Мои размышления были прерваны мрачными мыслями о потерянном письме. Однако, как только они появились, я постаралась прогнать их. Сейчас я была не готова разбираться с этим.

Не только сестра Фиделис, но и Виктор с Ансельмом были сегодня более живыми, чем обычно, вероятно, из-за этого посетителя. Я задавалась вопросом, почему Ной ничего не рассказывал мне о нем. Ведь ночью мы были совершенно одни. В моей памяти снова всплыл образ наших слившихся воедино тел. Адамс спросил Ноя о его успехах, в ответ на что — малина застряла у меня в горле — сестра Фиделис выступила с докладом о Пунических войнах и химических элементах, а Ной должен был говорить по-французски, как будто он был участником циркового аттракциона. Не подчиняйся им, хотела крикнуть я. Почему ты позволяешь делать с собой все это? Но он спокойно и без возражений выполнил все, что от него требовалось, чтобы не нарушать спокойствие или чтобы все это побыстрее закончилось. Я не знала. Больше всего мне хотелось взять его за руку и сбежать с ним отсюда.

Завтрак сильно затянулся, и на этот раз отличились все. Сестра Фиделис, казалось, ревновала, потому что Адамс завладел вниманием Ноя. Крестный хотел, чтобы он продемонстрировал ему свое умение плавать, а сестра Фиделис рассуждала о том, что плавать после еды опасно.

— Нет, если Ирина пойдет со мной, — сказал Ной.

Я хотела поцеловать его, но поскольку это было невозможно, украдкой коснулась его руки. Он ответил мне рукопожатием. Адамс по-приятельски обнял меня.

— Если я буду нужна, ищите меня в конторе, — сказала сестра Фиделис, надувшись, как девочка, у которой отобрали куклу.

В бассейне я старалась держаться подальше от Адамса — я не могла ручаться за выражение своего лица в тот момент, когда Ной будет снимать одежду.

Адамс долго смотрел на него, а затем воскликнул:

— Мужчина! Какое тело. Можно сойти с ума от зависти. Что вы думаете, Ирина?

Я издала такой звук, словно кусочек малины от завтрака все еще был у меня во рту. Адамс звонко рассмеялся. Ной улыбнулся, спустился в воду и поплыл.

Взволнованный Адамс с высоко закатанными рукавами стоял на краю бассейна и осыпал Ноя пожеланиями удачи. Затем он повернулся ко мне и еще раз подал руку:

— То, что ты сделала… удивительно. Было столько попыток. Некоторое время я сам пытался научить его плавать. Хотя в действительности я не спортсмен. — Он демонстративно похлопал себя по животу. — Жир должен плавать.

Он засмеялся над своей безвкусной шуткой. Ной положил обе руки на край бассейна и вытер воду с лица. Я увидела на его теле чуть выше ключицы большое пятно сливового цвета. Боже мой, это же след поцелуя! Моего поцелуя.

— Ной! — воскликнул Адамс, ползая перед ним на коленях и хлопая его по плечу. — Ты доставляешь мне большую радость.

— Еще несколько кругов! — крикнула я, опасаясь, что крестный отец заметит след от поцелуя.

Ной поплыл. После завтрака. При мысли об этом меня чуть не стошнило. Пока он совершал круг за кругом, доктор Адамс расспрашивал меня о том, как я добилась таких результатов. Сама не понимая, что говорю, я пыталась отвлечь его взгляд от Ноя, когда он уже вышел из бассейна и вытерся насухо. Как я могла не заметить это пятно? Мне нужно сказать ему об этом. Но как?

— Я пойду переодеваться.

Ной вышел из бассейна. Пожалуйста, надень водолазку. Мы пошли за ним. Пока Ной поднимался по большой лестнице под беркутом, Адамс ненадолго задержался в прихожей, и я поняла, что момент настал. Адамс был опекуном Ноя. И я была ему симпатична. По крайней мере, в его глазах я серьезно выигрывала из-за этих занятий по плаванию.

— Выйдем на веранду? — спросила я и почувствовала себя при этом очень умной. — Сегодня прекрасный день.

Когда мы вышли в занимающееся утро, он испустил глубокий вздох:

— Какой чудесный вид.

Мы сели на скамью рядом друг с другом, вблизи роз, запах которых едва не оглушил меня, и остановили наши взгляды на еловых макушках и озере, блестевшем за ними.

— Сколько лет вы знаете Ноя? — спросила я, сглотнула и бросила быстрый взгляд на него.

Толстяк улыбнулся, и мне показалось, что болезненное выражение слетело с его лица. Я ожидала, что сестра Фиделис может прийти в любой момент. Сейчас или никогда!

— Ной хочет уйти отсюда, — сказала я тихо, но решительно. — Вы знаете об этом?

— Конечно знаю. — Он положил одну ногу на другую. — А вы знаете, что произошло с его родителями?

Я покачала головой, и внезапно меня охватил страх перед тем, что он готовился рассказать мне сейчас.

Он испытующе посмотрел на меня, как бы взвешивая, что он может рассказать мне, а что — нет. Я затаила дыхание. Наконец он глубоко вздохнул; я тоже вздохнула с некоторым облегчением.

— Его родители были моими лучшими друзьями. Чудесные люди. Замечательные. Причем оба. Как и Ной. Но их преследовали несчастья. — Он провел платком по лбу. — У матери Ноя сразу после родов началась болезнь. Врачи были в недоумении, списывали все на особенности окружающей среды. Тогда отец Ноя приобрел виллу «Моррис» вместе с гигантским участком, чтобы помочь ей. Но было уже слишком поздно. Она умерла, когда Ною было шесть месяцев.

Адамс сделал короткую паузу, посмотрел на платок, и я не могла определить, о чем он думал.

— Он переехал с ребенком обратно в город. Когда у ребенка обнаружился цианоз и выяснилось, что Ной унаследовал заболевание матери, его отец пришел в отчаяние. Он нанял няню, увез их в это место, а сам уехал в город на работу.

Еще одна пауза, на этот раз довольно долгая. Я уже подумала, что он больше ничего не скажет.

— И что с ним случилось? — проговорила я. — Его тоже нет в живых?

— Была ночь, и он сильно переутомился. — Адамс говорил теперь тише, и в самом его голосе появилась хрипота. Он нервно теребил носовой платок. — Он ехал сюда, чтобы увидеться с сыном, но сошел с пути и попал в ущелье. Автомобиль упал в пропасть и перевернулся несколько раз. Спасательная операция была исключительно сложной. Наконец его смогли доставить на вертолете в больницу. Травмы были серьезными, а шанс, что он выживет, незначительным. В последние секунды его жизни я пообещал ему сделать все для того, чтобы Ной остался в живых до тех пор, пока не появится возможность вылечить его. Его не должна постигнуть та же участь, что и его мать. Скажу вам, Ирина, что умирающему другу можно пообещать все. И вот я остался с больным младенцем. Что еще мне оставалось делать, кроме как найти человека, которому можно было бы на длительное время доверить заботу об этом маленьком человеке? Сестра Фиделис отлично подходила для этого.

Странное чувство возникло во мне. Я не знала почему, но эта история показалась мне слишком искусственной. Такие трагические рассказы о детях-сиротах встречаются только в книгах. Я не могла себе представить, что все было так просто. Ведь тогда это означает, что Ной на самом деле был болен, что в этом не было никакой тайны и они просто хотели защитить его. Об этом я не хотела думать. Я пыталась выбрать что-то из того множества вариантов, которые зародились в моих мыслях. Адамс помог мне.

— Я управляю его состоянием до тех пор, пока молодой человек не достигнет совершеннолетия, — прошептал он.

— Его родители были богатыми?

Адамс сначала засмеялся, а затем сделал такое лицо, будто хотел сказать, что они были не просто богатыми, а сверхбогатыми.

— И благодаря чему они стали так богаты?

Друг исчез и превратился в адвоката. Со знанием дела, ясно и решительно он заявил мне:

— Я думаю, вы понимаете, что я не могу сказать вам этого. Только несколько человек знают, кому принадлежит имущество и кто здесь живет. Это должно оставаться тайной. — Он демонстративно положил в карман свой платок. — Сто лет назад вилла «Моррис» была опутана мифами. Вокруг нее было много домыслов и спекуляций. Мне стоило большого труда сделать так, чтобы сюда никто не мог попасть. Для этого были введены системы мониторинга, высокие штрафы, составлены специальные документы et cetera[14]. В течение последних пятнадцати лет о вилле понемногу стали забывать, среди прочего потому, что я поддерживаю слух о том, что она обветшала и больше не доступна. Кроме того, в мои обязанности входит держать в секрете личность Ноя. Надеюсь, вы понимаете, что случится, если пресса узнает о его местонахождении.

— Почему? Родители Ноя были… известны?.. Знамениты?

Адамс ничего не ответил, и при всем желании я не могла понять по выражению его лица, о чем он думал. Снова эта пугающая мысль: а вдруг Ной умрет, если я помогу ему выбраться отсюда? Он рассказывал мне нечто совершенно иное. Он утверждал, что был здоров и тут все в сговоре против него. Чему я должна верить?

23

Кажется, Адамс заметил мою внутреннюю борьбу.

— Я знаю, что все это непросто понять. Но медицина делает успехи. Возможно, вскоре будет известно, в чем причина смертельного заболевания Ноя.

Дуновение теплого ветра, вылетевшего из-за угла дома, слегка пошевелило лепестки роз.

— Зачем вы мне рассказываете все это? — спросила я немного резким тоном. Каждый хотел поведать мне какую-то историю, и чем больше я размышляла, тем больше я путалась в их аргументах, растекающихся, словно акварельные краски. Смешиваясь, они создавали в моей голове полный хаос.

Он сделал глубокий вдох:

— Ирина, позвольте мне быть честным… Сестра Фиделис наблюдает за вами и Ноем. Она знает о том, что Ной просил вас помочь ему уйти отсюда, поскольку в одиночку он не смог бы это сделать.

Ком встал у меня поперек горла. Значит, все-таки слежка.

— С чего вы взяли? — сказала я громко и в тот же момент поняла, что это уже явный перебор.

— На самом деле меня не интересует, просил он вас об этом или нет. Я знаю Ноя. Мы все знаем, что он хочет сбежать. Мы знаем об этом с тех пор, как он научился говорить, и любой разумный человек может понять это желание. Кто хочет провести свою жизнь в коробке? Во всяком случае, он ощущает это именно так. С годами он стал смотреть на нас как на своих врагов. Он начал говорить вещи, которые далеки от правды. Он проводит слишком много времени наедине с самим собой, наедине со своими идеями о том, что мы убиваем всех приезжающих сюда, что мы хотим его отравить и прочее в таком духе. Это меня очень тревожит. — Адамс вздохнул. — Послушайте, Ирина! Я люблю этого мальчика, и единственное, о чем я хочу попросить вас, так это не подвергать его дополнительной опасности. Вы можете мне это пообещать?

Еще одно обещание. Сколько я их уже дала? Одно — сестре Фиделис. Другое — Ною. И вот теперь. Я скрестила два пальца за спиной, когда протягивала ему руку — я часто видела это в фильмах. Это, конечно, полный бред. И все же я сделала это.

— Что должна пообещать Ирина? — спросил Ной, который появился в дверях. Он уже успел переодеться, и теперь на нем была наглаженная светлая рубашка с тремя расстегнутыми верхними пуговицами, которые открывали внушительное пятно выше его ключицы.

— Что я не буду подвергать тебя опасности, — нервно сказала я и бросилась к нему. — У тебя на шее пятно от варенья. — Я взяла его за запястье. — Я смою его быстро.

Не смотря по сторонам, я вытащила его и повела в столовую. Там на столе по-прежнему стоял кувшин воды. Я опустила в него тряпичную салфетку и начала тереть его рубашку под ребром.

— Ты должен застегнуть верхние пуговицы на рубашке, — прошептала я ему на ухо. — У тебя там след от поцелуя.

— Что?

Боже мой. Вероятно, он не знал, что это. Я быстро добралась до пятна над ключицей и уже хотела начать объяснять, как вдруг он сердито закричал на меня:

— Ты не могла бы прекратить это дурацкое мытье? Я чувствую себя маленьким ребенком!

Испугавшись, я отступила назад, и на моих глазах выступили слезы — тон его голоса причинил мне боль. В этот момент вошел Ансельм — Ной, должно быть, услышал его раньше меня, — и я проглотила слезы. Боже, какой чувствительной я стала.

— Я могу помочь? — спросил Ансельм, который хотел накрывать обеденный стол.

— Да, пожалуйста, — сказал Ной нервным голосом.

— Всего лишь пятно от джема, — сказала я, указывая на мокрое пятно на светлой рубашке.

— Во время завтрака Ной был в темно-синей футболке, — сказал Ансельм.

Он так пристально следил за ним? Так точно знал его футболки? Это было ненормально. Даже я этого не знала, хотя я все утро внимательно наблюдала за ним. Хотя, возможно, Ансельм заботился и о его одежде.

— Значит, это другое пятно. Во всяком случае, теперь его нет, — пробормотала я и повернула к ступенькам, в то время как Ной, застегнув рубашку под горло, вышел на крыльцо к своему крестному.

Я бросила ему вслед задумчивый взгляд и вернулась в свою комнату. Вся легкость и счастье сегодняшнего утра исчезли, и свинцовая тяжесть сковала мои кости. Почему прекрасные моменты моей жизни всегда так коротки? У меня было ощущение, что у меня внутри сидит маленький подлый чертик, который, смеясь, нажимает на рычаг катастрофы всякий раз, как только появляется малейший намек на счастье.

Теперь я больше не могла избавиться от мысли, что кто-то украл письмо. Это должна быть сестра Фиделис. Сто процентов. За последние дни я узнала, где была ее комната. Должна ли я войти в нее и проверить свое предположение? И нет ли там также камер? Кошмар. Я еще раз обыскала все, но письма нигде не было.

Я уже давно не знала, во что верить и что думать.

Со своего балкона я могла видеть, как Ной и его крестный с черепашьей скоростью прогуливались вблизи озера. Они разговаривали друг с другом. Я хотела узнать о чем. Рассказал ли Ной ему обо мне?

Каждой клеточкой своего тела я страстно желала быть рядом с ним и спросила себя, когда же появится такая возможность. Я хотела бы этой ночью повторить все еще раз.

Аромат снизу достиг до меня: Ансельм жарил мясо кабана. Когда мы сели за стол, я пожалела о своем решении не есть мясо. Однако я удержалась от этого и взяла пшеничные хлебцы, которые Ансельм приготовил специально для меня, и с интересом смотрела, как Адамс расправлялся с третьим блюдом. При этом он выпил бутылку красного вина, и цвет его лица становился все ближе к цвету его рубашки.

После еды ему непременно были нужны два или три бокала граппы и несколько эспрессо.

— Я должен сообщить вам кое-что неприятное, — сказал он, когда разобрался с едой.

Несмотря на некоторую тяжесть после плотного обеда, все оживились.

— К сожалению, я не смогу присутствовать на дне рождения Ноя. — Он положил руку на плечо Ноя. — Я хотел сказать тебе это уже на берегу озера, но… как бы сказать… мне сложно, я бы действительно очень хотел быть здесь.

— Жаль, — сказал Ной.

— Действительно очень, очень жаль, — сказала сестра Фиделис, которая и в самом деле выглядела разочарованной.

Вероятно, то, что Адамс, поднявшись наверх, подошел к дивану и положил конверт из бумаги ручной работы на комод рядом с подсвечником, должно было казаться чем-то не слишком значительным, но мне было ясно, насколько важным должно быть его содержимое.

— Открыть в день рождения, — сказал Адамс и при этом, лукаво улыбаясь, поднял указательный палец перед лицом Ноя, как будто он мог видеть это.

Адамсу это было безразлично, а мне — нет: я считала несправедливым, что, кроме звуков и запахов, у нас нет иной возможности общаться друг с другом. Если уж нам невозможно было касаться друг друга, потому что между нами постоянно кто-то был, то было бы нормально, если бы мы могли видеть друг друга. Но в этом доме не было ничего нормального.

Я вышла, сказав, что мне нужно отлучиться в туалет. Войдя в прихожую, я глубоко вздохнула: мне не хотелось в туалет, просто я больше не могла находиться в одной комнате с Ноем, таким близким и далеким одновременно. Дверная ручка конторы сестры Фиделис попалась мне на глаза — желание зайти в нее стало непреодолимым.

Конечно, дверь была заперта, но я вспомнила, как однажды сестра Фиделис достала ключ из-за картины, на которой изображена сцена охоты. Дрожащей рукой я подвинула картину, нащупала ключ на небольшом гвозде, вытащила его и вставила в замок. Мое сердце начало биться сильнее, когда я подходила к ее письменному столу. Отчетливо был слышен каждый шаг. Быстро попробовав открыть один за другим разные ящики, я поняла, что большинство из них были закрыты. В одном она хранила счета. Я пролистала их, но не нашла ничего подозрительного. В другом ящике лежало несколько маленьких, пустых стеклянных флаконов с красными пипетками. Я осмотрела их. Это были глазные капли.

Наугад я открыла фолиант, который лежал на столе. «Карфаген: взлет и падение великой державы». Тут же оказалась толстая тетрадь. «Ной 785», — было написано на обложке. Это был своего рода дневник. К сожалению, в нем было только четыре или пять записей. Они были написаны от руки, разборчивым почерком и отмечены датами. Вчера она записала: «Он меняется на глазах. Что-то происходит с ним. Это Ирина Павлова. Учительница по плаванию вскружила ему голову. Он делает все, чтобы обмануть меня, показать, что она не нравится ему, но моя интуиция подсказывает мне обратное. Так больше не может продолжаться. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ему нужен покой».

24

Солнце садилось, проливая свет на стволы деревьев, между которыми внезапно показался Ной. Его волосы были растрепаны. Он выглядел заспанным.

— Я здесь, — крикнула я ему. Я не могла вспомнить, как пришла в лес и сколько времени сидела здесь. Мои мысли были настолько заняты Ноем и прошлой ночью, что я уже не понимала, что происходило за пределами моей головы.

Улыбка пробежала по его лицу. Он искал меня? Слишком много времени прошло, прежде чем он подошел ко мне. Ветка ударила его по лицу, он споткнулся о корень, поскольку также не мог дождаться нашей встречи и торопился. Я вскочила, побежала ему навстречу. Мы крепко обнялись и поцеловались, лаская друг друга.

— Где ты была? — спросил он и крепко прижал меня к себе. За ушами у него хорошо пахло. Не знаю, от кого еще исходил такой аромат. Наверное, от новорожденных.

— Я соскучилась по тебе… не сдержалась… с тобой в одной комнате… весь день… мне было страшно без тебя, — говорила я, задыхаясь.

Ной убрал волосы с моей шеи и прикоснулся к ней губами. Я слышала, что он засмеялся.

— Я тоже по тебе скучал, но наберись терпения. Все будет хорошо.

Я почувствовала себя глупой. Откуда в нем была эта уверенность? Но чем дольше мы были вместе, тем больше я успокаивалась.

— Почему ты улыбаешься? — спросил он.

— Из-за маленького чертика, который живет во мне, — сказала я как пьяная. — Сейчас он скачет, как дьявол, потому что не может помешать моему счастью, когда ты рядом со мной.

Ной остановился.

— Не думай об этом, — сказала я, — просто будь со мной и обними меня покрепче.

— Хорошо, — прошептал он.

Я запустила руки в его густые волосы и сделала несколько глубоких вдохов. Мне хотелось проглотить его, чтобы больше никто не мог отнять его у меня. Ной поцеловал мои ладони и нежно отстранился от меня.

— Пойдем, я покажу тебе мое любимое место, — сказал он и потянул меня за собой.

Широкая протоптанная дорожка свидетельствовала о том, что он часто ходил здесь. Протянутой рукой он исследовал местность, ощупывая одно дерево за другим; иногда его ноги запутывались в колючках, но он быстро освобождался и продолжал идти вперед. Я шла за ним, стараясь не запутаться в зарослях. Лес становился все гуще. Вдруг Ной остановился, нагнулся и приложил указательный палец к губам.

Где-то вдалеке послышался шум мотора.

— Виктор едет назад, — прошептал он. — Мой крестный уехал в город.

Мы подождали, пока звук мотора полностью смолкнет, и продолжили двигаться дальше, наверх, потом вниз, через ручей.

— Это здесь, — сказал он и повел меня вокруг гигантского ствола дерева с большим дуплом, вокруг которого, подобно ковру, расстилалась сухая листва.

— Заходи, — сказал он, уселся в дупле и протянул мне обе руки. Я села перед ним, и он обнял меня сзади. Было темно, пахло смолой, хвоей, мхом и грибами. Внутренняя сторона дупла была гладкой и чистой. Если бы снаружи разразилась сильная гроза, то мы были в тепле. Гроза была бы сейчас кстати. Я хотела дождя. Некоторое время мы слушали дыхание друг друга, стук наших сердец, бьющихся в унисон. Еще никогда я не чувствовала себя так спокойно. Ной был теплым. От него хорошо пахло. Он крепко держал меня. Я хотела, чтобы это длилось бесконечно.

— Ты сомневаешься? — спросил он осторожно, будто опасаясь, что от его слов может рухнуть дерево.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты обещала мне помочь. Но сейчас Ленард попытался объяснить тебе, что я схожу с ума, что мне все кажется и что я умру, как только уйду отсюда.

Откуда он об этом узнал?

— Ах, Марлен. Я понимаю, что ты вольна думать так, как хочешь. Но ведь только представь на секунду, что все они лгут… Ты попробуешь? — Я кивнула, и он продолжил: — Кто может доказать, что история о моих родителях — это правда? Кто докажет, что они действительно мертвы? Разве не может быть так, что меня похитили и они меня ждут? Кто сказал, что доктор Адамс действительно мой крестный отец, а не просто человек, который хочет удержать меня здесь?

Я прикусила губы и наконец проговорила:

— Кто может доказать, что мои родители — это мои родители?

— Никто, но, несмотря на это, ты все равно знаешь, что это они, правда?.. Откуда ты это знаешь?

Он накрутил пряди моих волос на свой палец и дотронулся ими до своей щеки.

— Это как с камнем, который ты мне дал… я чувствую это.

— Вот именно, а я чувствую что-то совершенно иное. Я чувствую, что моя жизнь окружена неправдой. Иногда я спрашиваю себя, не есть ли я всего лишь чей-то вымысел.

Я взяла его руку и поцеловала:

— Нет.

— Ты не задумывалась, почему мой крестный так открыто говорил с тобой обо мне, ведь только некоторые люди должны знать о моем пребывании здесь и о моей личности?

— Это действительно показалось мне немного странным.

Я играла с его тонкими пальцами и нечаянно коснулась большим пальцем вены на его указательном пальце.

— Этому есть только два объяснения: либо все это ерунда, либо ты уже давно не представляешь опасности, потому что они все равно намерены избавиться от тебя.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он сейчас сказал; я невольно вспомнила запись в дневнике сестры Фиделис.

— И еще кое-что: если мои родители действительно были сказочно богаты, то почему у нас протекает крыша? Почему эта вилла разваливается? Трудно поверить, что все это из-за ее старости. Если Ленард действительно дал моим родителям обещание, то почему он не позаботится о том, чтобы изолировать комнаты? Ты знаешь, как холодно в них зимой? В моей комнате на оконных стеклах появляются ледяные узоры. На внутренней стороне. Нужно очень долго ждать, пока печь нагреет воздух, а остывает она невероятно быстро.

— Ты думаешь, что он присвоил имущество твоих родителей?

Ной застонал от удовольствия, когда я поцеловала его ладони. Он положил свою голову на мое плечо. Прежде чем ответить, он прислушался.

— Тс… — Он выпрямился, будучи при этом не напуганным, а возбужденным.

— Что? — прошептала я.

Нажатием на плечи он дал мне понять, что я должна выйти из дупла. Я медленно выползла в полумрак. Очень осторожно он вышел за мной. Выжидательная улыбка замерла на его губах. Он сел на мох рядом со мной, протянул руку и замер.

Я закрыла глаза, пытаясь услышать то, что слышал он. Действительно между деревьями что-то двигалось.

Это был лис. Ной положил мне одну руку на спину, другую вытянул вперед. Я сделала то же самое. Сделав движение носом, лис осторожно приблизился к нам. У него были блестящие карие глаза и черный нос, которым он обнюхивал мою руку.

— Это Марлен, моя подруга, — сказал Ной тихим голосом. — Я надеюсь, она тебе понравится.

Он слегка погладил лиса между ушами, и он стал более спокойным. Затем он позволил мне погладить его. Шерсть лиса оказалась очень плотной и совсем не такой мягкой, как казалось на первый взгляд.

— Сколько лет ты знаешь его?

— Я нашел его, когда мне было девять. Он был еще совсем маленьким, и у него были повреждены задние лапы. Я выкормил его. Поначалу Виктор помогал мне в этом, пока не решил, что придется отпустить его на волю. Диких животных нельзя приручить. Но лис находил меня всюду. Однажды Виктор застал нас вместе, после чего мне пришлось испытать на себе его гнев. С тех пор мы скрываем нашу дружбу. Лис и я. Виктор давно забыл его… я надеюсь.

Ной улыбнулся. Одной рукой он крепко держал меня, а другой — лису, тем самым как бы связывая тех, кто был ему дорог.

— Когда мы отправимся в путь, Марлен? — спросил он меня, когда мы собрались уходить, поскольку уже темнело, и мне стало не по себе.

Он крепко сжимал мои руки.

— Ты найдешь выход отсюда?

Я сглотнула.

— На мой день рождения. Не позже, — сказал он. — Как ты думаешь?

У меня было ощущение, будто мое сердце сковала железная лента.

— Хорошо, до твоего дня рождения. Обещаю тебе.

Опять обещание. О, господи! На этот раз я не стала скрещивать пальцы.

Ной коснулся моего лица и поцеловал меня, сначала в левую щеку, затем в правую, потом — глаза, кончик носа и рот.

— Это будет самый чудесный день рождения в моей жизни.

У меня внутри все сжалось от боли, когда я посмотрела на его сияющее лицо. Я была очень рада, что он не видел слез, которые текли по моему лицу, когда я старалась говорить бодрым голосом:

— Да, это будет прекрасный день рождения.

Ной был настолько воодушевлен, что его шаги ускорились. Он сгорал от нетерпения, и, казалось, вот-вот оторвется от земли. Я чувствовала себя совсем иначе. Я боялась за него.

Вдруг в лесу раздался выстрел.

Мы резко остановились. Ной сделал тревожный жест рукой, каждая его мышца была в напряжении. Кто стрелял? Что случилось? Но деревья стояли так плотно, что я ничего не могла видеть.

— Ты слышишь? — спросил Ной, и его голос звучал так, как будто у него пересохло во рту. Он отвернулся от меня и нахмурился. — Боже мой, — сказал он и пошел вперед.

— Что это?

Я поспешила за ним.

— Лис, — сказал Ной испуганно и пошел семимильными шагами с вытянутыми руками на звуки, которые мог ясно слышать только он.

Он сошел с дорожки. Кустарник и хвойные деревья чередовались друг с другом. Я держала руки перед лицом.

— Осторожно! — успела я закричать, когда деревья поредели и прямо перед Ноем оказалась яма с множеством огромных корней.

Если бы он упал туда, неизвестно, чем бы все это закончилось. Ясно, что я не могла вытащить его оттуда. Но Ной не остановился, упал на колени, исследовал края ямы, встал и снова пошел в сосновый лес.

Я вскрикнула от испуга, увидев окровавленный мех, лежавший на земле. Лис. Рядом с ним сидящий на корточках Виктор. Ной остановился.

— Марлен!.. Что ты видишь… скажи мне, что ты видишь, — умоляюще говорил он.

Но я не могла произнести ни слова. Неподвижная, как соляной столб, со слезами на глазах, я смотрела на умирающее животное и на Виктора, рядом с которым лежало ружье, смотревшего на нас.

— Ной! Что ты здесь делаешь? Вы уже давно должны быть дома.

Я посмотрела на испуганное лицо Ноя: он догадался, что случилось. Он снова задвигался, прошел мимо меня, споткнулся о корни, упал и дальше полз на четвереньках к умирающему лису, пока не дотронулся до него руками. Во мне все оборвалось. Я едва могла сдерживать себя, видя, с какой любовью он относился к своему другу. С кислым выражением лица Виктор отошел назад и смотрел в недоумении, как Ной подошел к лису и погладил сначала его морду, а потом шею. Он ощупал влажную рану, лизнул палец, почувствовал вкус крови, и на его глазах выступили слезы. Он держал руку на шее лиса до тех пор, пока он не испустил последний вздох. Лис был мертв. По лицу Ноя можно было видеть, как в нем зарождалось и крепло ощущение ужаса произошедшего. Он склонился над лисом, взял его обеими руками, положил на колени и, раскачивая его взад и вперед, зарылся лицом в мех. Зрелище было настолько душераздирающим, что слезы текли сами собой. Даже у Виктора были увлажненные глаза, и, казалось, он раскаивался в своей фатальной ошибке. Мне хотелось поддержать Ноя, но это была глубоко личная трагедия, и я не стала вмешиваться. Виктор чувствовал что-то подобное: его колени дрожали, когда он подошел к Ною и коснулся его спины. Но Ной ударил его по руке.

— Убийца! — закричал он.

25

Наконец стук в дверь комнаты Ноя прекратился. Они могли делать все что угодно, даже взорвать эту виллу, мы все равно не отпустили бы друг друга. Прижавшись друг к другу, мы лежали на кровати и плакали. Боль сотрясала все его тело. Я никогда не слышала, чтобы кто-то так отчаянно плакал. Как будто он узнал, что должен скоро умереть, что нет никакого выхода и надежды на жизнь. Сестра Фиделис сначала пыталась уговорить его по-хорошему, потом перешла к увещеваниям и, наконец, резким тоном заявила, что контракт со мной расторгнут. Наконец она попыталась обратиться к моему разуму. К разуму! Как будто он имел здесь какое-то значение. Виктор хладнокровно убил друга Ноя, хотя сам он настаивал на том, что лис пробежал перед ним, когда он охотился на куницу. Ни за что на свете я не позволила бы кому-нибудь войти в комнату. Потом я услышала голос Ансельма, который пытался поговорить с нами. Мы проигнорировали и его.

В какой-то момент Ной уснул, от горя или усталости — я не знала. Положив голову на руку, я лежала рядом и смотрела на него. Во сне он выглядел молодо, почти как ребенок, на его лице было спокойное выражение, как будто ничего больше не может случиться. Мне нельзя спать. Я не оставлю его одного. Ной нашел меня, обнял, и мои веки отяжелели.

Вдруг я почувствовала нежный поцелуй в уголок глаза, затем прикосновение руки к моей щеке, пальцы на губах и еще один поцелуй в рот. Я открыла глаза.

Ной слегка улыбался. Он выглядел усталым и бледным, но уже не таким грустным. Мне показалось, что он смирился со смертью лисы, смирился с жизнью и смертью. Он принял неизбежность произошедшего.

О лисе Ной больше не говорил ни слова. Он взял меня за руку, и я ждала, что он скажет: «Пошли!» Но он не сказал, поцеловал меня и повел из своей комнаты вниз через бесчисленные коридоры в прихожую — неудивительно, что я никак не могла найти этот путь.

Когда, подойдя к столовой, мы услышали разговор сестры Фиделис и Ансельма и нам стало ясно, что, невзирая на события этой ночи, они ни за что не допустят любовные отношения между нами, мы разжали руки, что для нас было так же сложно, как подняться на вершину скалы. Я была поражена, когда увидела лицо Ноя: сейчас оно было как бы восковым, совершенно неподвижным с неестественно широко раскрытыми глазами. Он выстроил внутреннюю защиту для встречи с людьми, которые были виноваты в его горе. Откашлявшись и придав своему лицу мрачное выражение — он, вероятно, решил более не показывать эмоций, — он вошел в столовую. Я попыталась привести волосы в порядок, потянулась, похрустела суставами пальцев и мысленно подготовилась к увольнению.

Сестра Фиделис, Ансельм и Виктор стояли близко друг к другу, когда вошел Ной, а за ним я. Что-то пошло не так, как я ожидала. Чего они хотели от нас? Где сопротивление? Где нападение? Я пыталась понять выражение их лиц. Были ли они веселыми? Ждали чего-то? Волновались?

— Дорогой Ной, — начала сестра Фиделис торжественным тоном, хотя ее голос дрожал. — Мы решили исполнить твое самое заветное желание!

Что?

Я взглянула на него, чтобы увидеть реакцию. Его рот был открыт.

Что они хотели ему сообщить?

— Да-да, ты все расслышал верно. Слух не подвел тебя. — Сестра Фиделис натянуто засмеялась — я хорошо видела это, потому что стояла рядом. — Сегодня будет особенный вечер, потому что… — Она глубоко вздохнула, взяла конверт с комода и подняла его. — Сегодня вечером ты вместе со мной, Виктором и фрау Павловой поедешь в город.

Ее дыхание участилось.

Ной нащупал письмо, лежавшее рядом с креслом, и снова сел с испуганными глазами и по-прежнему неподвижным лицом.

— В качестве эксперимента мы отправимся слушать фортепианный концерт. Мы будем единственными зрителями в большом зале. Доктор Адамс побеседовал с врачами, и они считают, что мы можем рискнуть… Надеюсь… На самом деле он планировал этот визит только на свой день рождения, но после того, что случилось вчера, мы подумали… он может изменить дату — оркестр соберется сегодня.

Как Адамс мог так быстро узнать о том, что произошло вчера? У Виктора все же был телефон.

Пока она говорила, я посмотрела на лицо Ноя. Казалось, он боролся с собой: прикусывал губы, сглатывал, дрожащими пальцами перебирал скатерть.

— Я… — Он запнулся. — Мне можно на концерт? — Он сдерживал улыбку.

— Да, — сказала сестра Фиделис.

Несколько вдохов, его грудная клетка быстро поднималась и опускалась, тысячи мыслей пронеслись в его в голове. И когда он все понял, его суровая маска растаяла. Он быстро встал, подошел к ней и нежно обнял. Потрясенная этим, она пыталась сдержать слезы, но все же ей не удалось подавить рыдания. Она отстранилась от него, положила свои очки на стол и в смущении отвернулась от нас.

— Это невероятно, — сказал Ной и при этом выглядел таким же свободным, как сегодня рано утром.

— Ну что ж, а теперь мы можем наконец позавтракать! — сказал Ансельм, мысли которого, похоже, были заняты только тем, как наполнить желудки других.

Я была рада за Ноя и вместе с тем озадачена. Экскурсия с концертом были запланированы на день рождения, а теперь были перенесены. Они хотели поднять ему настроение после всего, что произошло? Но это также непонятно. Разве они не говорили, что город опасен для него? Он умрет там, говорили они. А сейчас все поменялось. Возможно, они намереваются убить его.

Ной по-прежнему был немного скован, но так много, как этим утром, он не говорил уже давно. Он хотел узнать, что будет исполнено на концерте — второй фортепианный концерт Рахманинова до-минор; кто играл — венгерская пианистка; что нужно надеть по такому случаю — Ансельм уже все подготовил; сколько времени займет дорога — два с половиной часа; когда выезд — около пяти; почему уже сейчас надо собираться.

— Ты должен благодарить своего крестного, — вздохнула сестра Фиделис. — Он хочет, чтобы ты был счастлив, и он долго уговаривал меня, прежде чем я согласилась… Мы надеемся, что все пройдет хорошо.

— Вы пробовали использовать дыхательные маски? — спросила я, тут же поняв глупость своего вопроса.

Когда я узнала, что от них у него случались приступы удушья, меня чуть не стошнило. Я больше не могла есть. Я не понимала, что здесь сейчас происходило. И хотела поговорить с Ноем об этом. С глазу на глаз. Но сестра Фиделис, казалось, делала все, чтобы мой план не осуществился и мы не могли остаться наедине. Для этого она была готова рискнуть его жизнью. Но я также рисковала бы его жизнью, если бы помогла ему сбежать отсюда. Как запутано это все.

26

Весь день, пока сестра Фиделис занимала Ноя, как могла, я боролась с собой под натиском множества чувств и мыслей. В музыкальной комнате они готовились к концерту. Звуки оркестра, доносившиеся из комнаты, были громче, чем обычно. Я вошла в библиотеку и прислушалась.

Когда сестра Фиделис, извиняясь за непривычно громкий звук, вышла в туалет, я пробралась в музыкальную комнату. Ной стоял у окна, его лицо было направлено к большому буку, и слушал музыку. Он был настолько погружен в это занятие, что я боялась напугать его прикосновением или словом. До чего мне можно сейчас дотронуться? До запястья, локтя или плеча? Его брови ненадолго приподнялись, мурашки пробежали по коже лица, он улыбнулся, протянул ко мне руку и дотронулся до моей руки.

— Что нам теперь делать? — шепнула я, и он снова стал серьезным.

Ясно и решительно он сказал мне на ухо:

— У нас есть только один шанс, Марлен!.. Во время концерта ты должна уйти! — Эти слова были для меня как звонкая пощечина. — Тебе нужно как можно скорее вернуться домой. Ты действительно в большой опасности. Завтра может быть уже слишком поздно.

— Но… — Я чувствовала, как слезы подступают к моему горлу.

— Расскажи обо всем своим родителям. — Его кадык задвигался, он тоже боролся со слезами. — Возможно, ты сможешь забрать меня… если ты все еще хочешь быть со мной… когда ты будешь дома… конечно…

— О чем ты говоришь? Конечно, я хочу быть с тобой. — Ком встал у меня поперек горла.

Ной обнял меня сзади, положил подбородок мне на плечо и тихо сказал:

— Ты первая смогла выбраться отсюда живой. Может быть, тебе удастся узнать что-то о моих родителях. Выясни, живы ли они, что на самом деле случилось с моей мамой, существует ли такое заболевание. Как сестра Фиделис, Ансельм и Виктор попали сюда. Почему они выбрали жизнь в одиночестве, прячась или избегая чего-то. Все это. Выясни, пожалуйста!

План был не плохим. Он может сработать. Ной разомкнул объятия, демонстративно постучал по уху, снова повернулся к окну и скрестил руки на груди. Я как раз успела уйти в библиотеку, прежде чем вернулась сестра Фиделис.

Разбирать книги у меня не было никакого желания. Было душно. Оставшиеся часы я провела за складыванием журавликов из старой, неиспользованной нотной бумаги, которую я нашла в пакетах на полке. На некоторое время это стало моим любимым занятием, которое помогало успокаивать нервы.

Оркестровая музыка стихла, и Ной начал играть на фортепиано — настало время совершенной идиллии. Своей музыкой он очаровывал меня. В этот момент он был счастлив. Когда он перестал играть, для меня это было, как если бы кто-то разбил зеркало: наш план побега лежал передо мной, разлетевшийся на сотни осколков, и лис был все же мертв… я не хотела думать о том, что мне придется расстаться с Ноем. Как долго я не смогу увидеть его? А вдруг его увезут в другое место или с ним что-то случится? Я чувствовала, что моя жизнь стала такой же пустой, как журавлики из бумаги. Своими острыми клювами они поражали меня в самое нутро. Я не хотела ехать и все же чувствовала, что это был единственный способ выяснить истину.

Когда Ной и сестра Фиделис вышли из музыкальной комнаты, чтобы переодеться, я вышла в лес, встала на склоне позади виллы и начала одного за другим пускать журавликов по летнему ветру, наблюдая за тем, как они кружили у вершин, а потом, совершив крутое пике, падали, пропадая в темной листве.

Наше общее будущее было таким же неопределенным.

Тогда я побежала по лестнице через две ступеньки, достала телефон из ящика и посмотрела, остался ли в нем еще заряд. Бесконечно долгое время он лежал выключенным в ящике, и все же что-то в нем еще осталось. Я быстро выключила его снова и уже не могла дождаться момента, чтобы снова быть на связи с внешним миром. Сначала я хотела позвонить моим родителям. Наверное, они смогли бы приехать и забрать меня. Я бросила телефон в тканевую сумку. Затем я потянула чемодан из-под кровати и хотела его открыть, но поняла, как глупо это было. Вряд ли я могла взять его с собой, не вызывая подозрений. Но я должна вернуть его. Кроме того, я по-прежнему не смогла узнать его секрет. В последний раз я попыталась открыть двойное дно. Я перевернула чемодан, трясла его и пробовала разорвать ткань обшивки голыми руками, но он сопротивлялся — его сердцевина всегда будет скрыта от меня. С тяжелым сердцем я снова толкнула его под кровать и вышла на балкон. Также в последний раз. Виктор отправился в стеклянный дом. Он нес горшок с саженцами. Горячий ветер вылетел из-за угла дома. Дерево, нагретое солнцем, источало опьяняющий аромат. Я сидела на балконе, смотрела на стеклянный дом и наслаждалась восхитительными видами. Я с удовольствием сделала бы еще несколько фотографий, но аккумулятор моего телефона еще потребуется мне для чего-то более важного. Беркут вылетел из своего гнезда в скале. Я буду скучать по этому волшебному месту. Я сидела так довольно долго. С тех пор как я приехала сюда, время шло по-другому. Оно сжималось, разворачивалось, ускорялось и замедлялось до тех пор, пока все окончательно не перепуталось.

Зазвонил колокольчик. Иногда Ансельм делал так, когда еда была готова. Я встала. Виктор шел из леса слева по дороге. Секунду… Виктор был справа в стеклянном доме. Как он мог выйти с другой стороны? Я могла бы поклясться, что ни на миг не упускала из виду стеклянный дом: он стоял под скалой, и все же я могла его видеть. Наверное, я задремала на несколько секунд. Иначе невозможно объяснить такую перемену мест. Если я правильно поняла, он должен был пройти от стеклянного дома назад в лес, откуда он сейчас возвращался на виллу.

Я повесила сумку, спустилась вниз и присоединилась к остальным.

— Перестань вертеться. — Сестра Фиделис одернула Ноя, который стоял рядом с ней между кустами роз в черных выглаженных брюках и белой рубашке и ждал Виктора. На его руке болтался пиджак. Он выглядел так, как будто в ближайшие пять минут ему предстоит трудный устный экзамен перед комиссией, от которого зависит его дальнейшая судьба.

— Где же он? — нетерпеливо спросил Ной.

Сестра Фиделис еще раз посмотрела в свою сумку и проверила, все ли она взяла. На ней, как всегда, было облачение монахини. Я выбрала из чемодана Ирины самую элегантную вещь. Ничто не должно указывать на то, что я хотела уйти, хотя в джинсах и футболке мне было бы удобнее, чем в вечернем платье. В случае побега проблемой могло также стать отсутствие денег. И все же в моем телефоне еще оставалось немного заряда. Я еще раз удостоверилась в том, что он лежит в сумке, и спросила сама себя, в какой город мы поедем. В здешних окрестностях я совершенно не ориентировалась. Наконец приехал Виктор.

— Пожалуйте, господа! — сказал он, приглашая Ноя сесть на переднее сиденье.

Однако он по-прежнему не доверял ему и сел сзади. Наконец-то, мы могли сидеть рядом, подумала я. Сестра Фиделис быстро среагировала, оттеснила меня и села рядом с ним:

— Сиденье рядом с водителем я оставляю Ирине. Она этого заслуживает. Вид спереди гораздо красивее.

Вот змея. В ярости я пересела на пассажирское сиденье.

— Пристегнись, — приказала сестра Фиделис.

Ной понятия не имел, как это делается. Он не так часто бывал в машине. Виктор помог им обоим с ремнем безопасности, и мы поехали. Ансельм помахал нам вслед рукой.

— Итак, правила игры, — сказала монахиня, как сержант, после того как мы выехали за ворота и Виктор закрыл их. — Пока мы не приедем в театр, окна открывать нельзя. Мы придем туда, послушаем концерт и тут же отправляемся в обратный путь. На этот раз не будет никаких дополнительных заходов на детские площадки, в рестораны или еще куда-либо. Ты понял меня, Ной?

— Я не глухой, — сказал он и нервно тряхнул головой.

27

Поездка показалась очень короткой. Только теперь я поняла, в каком уединенном месте на самом деле находилась вилла, и удивлялась тому, что в Центральной Европе еще осталось такое безлюдное место. Отец Ноя, должно быть, потратил целое состояние, чтобы получить этот огромный участок. Мы снова проехали через темные еловые леса, через мосты и ущелья, мимо водопадов. Для Ноя все это было необычным, он дико радовался каждому повороту и каждой кочке, тогда как сестра Фиделис, как всегда, была немногословна. Бледная как полотно, она держалась за ручку над окном и иногда вздыхала.

С разбитой сельской дороги мы выехали на асфальтированную трассу — однополосную, а затем двухполосную. Кондиционер работал на полную мощность: чем ближе мы подбирались к городу, тем выше становилась температура. Когда мы выехали из ущелья, было тридцать два градуса; когда ехали по пустой равнине — тридцать четыре. Первые автомобили встретились нам, и мне казалось, что, сидя впереди, я чувствую сердцебиение Ноя. Слева от нас остался санаторий, в котором чествовали моих родителей, и место, где я села в джип Виктора.

— Где мы? — постоянно спрашивал Ной. — Что видно?

Сестра Фиделис описывала ему все, точно так же, как это делали герои телевизионных фильмов, от которых я всегда прежде приходила в сильное волнение, потому что не знала, что бы говорила я в такой ситуации.

— Человек в шортах и тапочках делает опасный поворот около велосипедной площадки. В багажнике у него лежит целый ящик пива.

— Ящик пива? Как это? — спросил Ной. Что он представил сейчас?

— Ты не поверишь, но так бывает, — сказал Виктор.

— Еще больше велосипедистов, семьи с детьми. У всех при себе купальные принадлежности, — сказала сестра Фиделис. — На заднем плане виднеется озеро. Там сегодня вся жизнь. Поэтому город кажется мертвым.

Она открыла свой кошелек, достала вышитый платок и протерла лицо.

Трафик возрастал.

— Почему мы останавливаемся? — спросил Ной.

— Красный свет, — объяснил Виктор и постучал по рулю.

Ной начал нервно двигать коленями вверх и вниз.

— Совсем скоро мы приедем, — сказала сестра Фиделис. — Вы ведь знаете кратчайший маршрут, Виктор?

— Конечно.

Температура тем временем поднялась до тридцати восьми градусов, хотя солнце уже скрылось за множеством церковных шпилей и небоскребов. Мы двигались в плотном потоке автомобилей. Напряжение возрастало.

— Ты в порядке? — спросила сестра Фиделис. Ной нетерпеливо кивнул. Но я увидела, что он очень нервничал.

Мы подъехали к большому концертному залу. Он напоминал золотую волну и произвел на меня сильное впечатление. Виктор объехал вокруг всего комплекса зданий вместе с парком. Потом он нашел то, что искал, и остановился.

— А вот и он! — воскликнула сестра Фиделис, имея в виду доктора Адамса, который ожидал нас у бокового входа.

— Кто? — спросил Ной.

— Ты знаешь, — сказала она.

— Выходите. Я буду искать место для парковки, — сказал Виктор и остановился.

Адамс открыл дверь машины и протянул руку Ною:

— Выходи скорее.

— Ирина, ты с нами? — спросил Ной.

— Да. — Я вошла за ними через боковой вход.

Внутри стоял сотрудник и придерживал для нас дверь. В тот момент, когда Адамс о чем-то говорил ему, я сжала руку Ноя.

— Я люблю тебя! Удачи! — могла прочесть я по его губам.

Другого времени, чтобы попрощаться, у нас не было. За мной шла сестра Фиделис в окружении музыкантов со скрипками, также вошедшими через боковой вход.

Пока музыканты шли своими путями, помощник провел нас через лабиринт коридоров и лестниц и, наконец, подвел ко входу в роскошный зрительный зал.

— Невероятно! — сказал Ной с благоговением, чувствуя размеры зала. Здесь было прохладно и тихо.

— Вы можете занять средние места в переднем ряду, — сказал проводник.

— Дорогие, чуть дальше назад, пожалуйста, — сказал Адамс, и мы сели.

Я, не переставая, наблюдала за Ноем. Он радовался всему, что происходило. Он вел себя так, словно это было самое красивое место в мире, исследовал все, до чего мог дотянуться. Казалось, все его чувства были напряжены. Но никаких признаков болезни не было.

Крестный положил ему руку на плечо.

Сестра Фиделис снова села между нами, препятствуя любому контакту. Она не говорила ни слова о ночи, проведенной нами в комнате Ноя, или о моем увольнении, но делала все, чтобы разделить нас. К тому же она больше не обращалась ко мне напрямую. Мне это было безразлично, но я все равно не могла избавиться от ощущения, что она хочет что-то сделать со мной. Иначе зачем она позволила мне присутствовать на концерте?

Перед началом репетиции нам принесли поднос, на котором стояли бутылка шампанского, бутылка минеральной воды, стаканы и тарелки с закусками.

— Поздравляю с днем рождения, — сказал официант и разлил напитки. О том, что было еще слишком рано, никто не вспомнил.

Мы чокнулись. Ной сделал глоток шампанского и поморщился:

— И почему только все говорят, что оно приятное на вкус? — Он попросил у сестры Фиделис стакан воды.

Мы держали стаканы в наших руках или поставили их на пол рядом друг с другом. Музыканты один за другим вышли на сцену. Они шумели, ставили ноты на пюпитры, настраивали свои инструменты и разговаривали друг с другом.

Прежде чем все расселись, прошло некоторое время, и Ной уже сгорал от любопытства. Он выпрямился в своем кресле и прислушивался к каждому звуку. Я не могла быть такой сосредоточенной. Моя голова была занята другими вещами. Я должна уйти. Но перед этим мне хотелось хотя бы раз взглянуть на лицо Ноя в тот момент, когда зазвучит музыка. Наконец все собрались. Музыканты были в повседневной одежде. Сам дирижер был в джинсах. Он постучал палочкой по пульту, и стало тихо. Затем он поприветствовал пианистку, которая вышла на сцену и встала у рояля. Струнные постучали смычками о пюпитры, также приветствуя ее.

— Первую фразу, пожалуйста, — сказал дирижер и дал несколько коротких указаний. Одежда музыкантов зашуршала еще раз. Дирижер подождал, пока каждый удобно усядется на стуле, и приготовился начинать. Наступила тишина. Напряжение возросло. Пианистка подняла руки, некоторое время держала их над клавиатурой, а затем опустила голову и руки. Раздался пронзительный свист, и в мои уши словно воткнули иголки. Я вздрогнула, прижала обе руки к голове, как вдруг этот страшный шум исчез, словно слизень, на которого высыпали соль.

— Что это? — закричал Ной.

— Пожарная тревога! — воскликнула я. Я знала этот ужасный звук по учениям, которые наш директор проводил в школе два раза в год. Музыканты хватали свои инструменты и искали выход, сталкиваясь друг с другом. Мы все вскочили с кресел и поспешили к выходу. Я споткнулась и в конце ряда упала на пол, положив руки на голову, которая, как мне казалось, сейчас лопнет. Эта тревога повергла меня в такое возбуждение, что я не могла пошевелиться, поскольку все силы, казалось, сосредоточились в моей груди. Мое сердце бешено колотилось об пол и могло вот-вот выпрыгнуть.

Но все обошлось одним ударом. Жуткая тишина. Биение сердца замедлилось. Мне потребовалось некоторое время, для того чтобы восстановить дыхание. Виктор помог мне и протянул носовой платок, заметив, что мое лицо было в поту.

— Извините! — кричал смотритель, нервно бегая взад и вперед и рассаживая музыкантов по местам. Он извинялся за то, что сработала сигнализация — скорее всего, уже не первый раз за это лето, — это могло быть вызвано продолжающейся уже несколько недель жарой.

Я едва могла двигать ногами, а Ной выглядел бодрее остальных — казалось, отвратительный шум подействовал на него меньше, чем на нас, притом что его слух был определенно лучше моего. У сестры Фиделис было мертвенно-бледное лицо, она вытирала запотевшие очки сухим рукавом. Дирижер снова собрал всех музыкантов на репетицию.

На этот раз напряжение перед первым звуком не было таким сильным — отвратительная тревога, казалось, не только у меня застряла костью в горле. Без знака дирижера пианистка начала играть. Какое удовольствие. Я почувствовала, как стресс отступает. Первые звуки прошлись лезвием по моему сердцу. Они напоминали удары колокола вдалеке и привели мои чувства в движение. Не плачь! Не сейчас! Струнные вели мрачную мелодию, и я чувствовала, что начинаю терять самообладание. Я знала эту вещь. Он была полна глубоких чувств и точно отражала сопротивление, которое нарастало внутри меня. Долго я не выдержу.

Я взглянула на сестру Фиделис, которая завороженно смотрела на сцену, и увидела просветленное лицо Ноя. Его рот был открыт, глаза блестели. Каждый волос на его коже был в напряжении. Казалось, он испытывает внутреннюю вибрацию, и красота этой музыки делает его счастливым.

Я должна уйти. Покинуть его. Так мы решили. Чтобы помочь ему. Но почему мы должны расстаться здесь, в этом месте, без поцелуя? Он думал, что на вилле я была в опасности. Если честно, там я не чувствовала угрозы. Первой заметной опасностью, которая стала причиной моего стресса, была пожарная сигнализация. А на вилле? Совсем наоборот — там я каждый день питалась лучшими блюдами, иногда насыщаясь так, что с трудом удавалось заснуть, и чувствовала себя в безопасности вблизи Ноя. Даже после ночи в его комнате сестра Фиделис не уволила меня и даже взяла на концерт. Сделала ли бы она это, если бы хотела избавиться от меня? Если бы хотела убить меня? Убить. Я невольно встряхнула головой, потому что звуки этой музыки делали представление о насильственной смерти слишком абсурдным и неправдоподобным. Единственная причина сейчас же уйти отсюда заключалась в том, что я должна срочно связаться с родителями — их переживания были нелепы и безосновательны, но так реальны, что меня вдруг начали мучить угрызения совести. Как я могла позволить себе так долго держать их в полном неведении? Они должны наконец узнать, где я была. Я могла бы позвонить им, вернуться вместе с Ноем обратно в особняк и потом при первой же возможности сбежать с ним или позвать родителей на виллу. В ту же секунду я поняла, насколько глупой была эта идея. Не оказал ли нам большую услугу Виктор? Он отвез нас прямо в город на автомобиле с кондиционером и прохладными напитками. Зачем же возвращаться и затем снова предпринимать опасное путешествие или надеяться на то, что мои родители найдут нас там. Ной выглядел совершенно здоровым. Ничего не мешало нам. Как только концерт закончится, лучше, пока все будут хлопать, или после этого в фойе я возьму Ноя за руку и сбегу с ним. Он выглядел бодрее всех присутствующих. Сестра Фиделис при всем желании не смогла бы угнаться за ним. Виктор слишком много курил, а Адамс задыхался от каждого шага.

Я попыталась незаметно встать и протиснуться между рядами. Сестра Фиделис бросила на меня неодобрительный взгляд, и я ответила ей губами, что мне срочно нужно в туалет. Она сделала одобрительный жест рукой.

В вестибюле мне встретился смотритель. Расстроенный ложной тревогой, он разговаривал по телефону со службой поддержки и не заметил меня. Я пробежала мимо него вниз по лестнице в туалет и закрыла дверь. Затем я достала из кармана телефон. Сеть есть. Наконец я вернулась в цивилизацию. Экран был усеян цифрами — сорок два пропущенных вызова, множество сообщений, большей частью — от моих родителей. У меня не хватило сил открыть все, я так нервничала, что не знала, что должна делать в первую очередь. Автоматически большим пальцем я нажала на номер мамы. Сработал автоответчик. Звук ее голоса взволновал меня.

— Привет, мама, это я! Я люблю тебя! Со мной все в порядке. Где ты? Ты можешь приехать и забрать нас, меня и Ноя? Я должна рассказать тебе так много, я надеюсь, ты не обидишься… Я тебя люблю! Пожалуйста, приходи к нам, — заключила я и, выждав некоторое время и не услышав ничего, положила трубку.

Затем я попробовала набрать номер папы. У него тоже сработал автоответчик. Я прослушала сообщение и узнала, что они закрылись и что в экстренных случаях нужно обращаться к своему лечащему врачу. Вот наваждение. Для безопасности я отправила сообщение и позвонила Кэти. Из того, что она была вне зоны доступа, я поняла, что, скорее всего, она плыла прямо к побережью Корсики. Я оставила сообщение для нее. Некоторое время я смотрела на экран и в ожидании. Ничего не произошло. Только уровень заряда становился все ниже и ниже. Я еще раз попробовала дозвониться до матери и отца, потом набрала мою бабушку и соседку. Никто не брал.

— Заберите нас, пожалуйста! Ноя и меня. Ной — мой друг. Нам нужна ваша помощь! Вы можете забрать нас? У меня все хорошо, но я осталась без денег!

До дома было далеко. В этот вечер все может получиться. Я бы никогда не хотела остаться в одиночестве на какой-нибудь железнодорожной станции, но с Ноем все казалось мне прекрасным. С ним я смогу пешком дойти до дома. Мой телефон пищал — входящие письма. Я была разочарована, и меня не интересовало, что кто-то, кого я не знала, куда — то меня приглашал. Тогда я набрала в поисковике: вилла «Моррис». И получила точно такую же информацию, которую я уже знала: именно, что вилла была построена одним английским альпинистом и банкиром и так далее и так далее. «Сейчас дом находится в частной собственности, он обветшал и не доступен для посещения» — таково было последнее предложение. Еще раз я набрала номер мамы. Снова ничего. Где она могла быть? Я потеряла счет дней и часов. Мне было плохо. Но у меня уже не было времени на размышления. Наверное, все-таки было лучше бежать с Ноем на вокзал и с первым поездом отправиться домой, чтобы по пути нас могли забрать мои родители.

Я убрала телефон, умылась, вернулась в фойе и уже подходила к залу, как вдруг одна из огромных дверей распахнулась прямо передо мной. Сестра Фиделис и Адамс поддерживали Ноя, который едва двигался, ловя ртом воздух. Его было не узнать. Звук, который он издавал, звучал так, словно его душили. Мое сердце сжалось от боли.

— Где вы были так долго? — спросила меня сестра Фиделис.

— В туалете… Что случилось?

— Вы же видите! — громко сказала она, рыдая. — Это исключительно ваша вина! — сказала она Адамсу, нависнув над головой Ноя.

— Мне… это… плохо, — выдохнул Ной. Они потащили его вниз к туалетам, и сестра Фиделис громко кричала на работника, который должен был открыть входную дверь, перед которой в ошеломлении стоял Виктор. Все были на нервах. Я не участвовала ни в чем и просто в шоке стояла — мой гениальный план был сломан, и вместе с ним все, во что я верила и на что надеялась. Сейчас они втроем поднимаются по лестнице. Ной вытирал рот бумажным полотенцем, его руки дрожали, как у старика. Тонким и хрупким казался он сейчас. Его кожа стала прозрачной, на ней выступили желтоватые пятна, под его глазами появились черные круги.

— Ной, — тихо сказала я.

— Ты?.. Почему… ты… еще… здесь? — выдавил он из себя и снова крепко вцепился в Адамса. Каждое слово стоило ему много воздуха, которого ему, видимо, не хватало. В его легких что-то угрожающе хрипело. Ему пришлось приложить усилия, чтобы сделать вдох. Однажды у одного из моих одноклассников случился приступ астмы, но сейчас все было хуже. Гораздо хуже. Мне хотелось кричать.

— Прочь из города! — закричала сестра Фиделис. — Быстро.

Дворник открыл главный вход, Виктор пригнал автомобиль. Они посадили Ноя на задние сиденья. Он отрывисто кашлял. Никто не обращал внимания на меня, и я, не раздумывая, просто села на переднее сиденье. Я не могла… Я не могла оставить Ноя просто так.

Виктор нажал на педаль газа.

— Мне так плохо! — повторял Ной снова и снова.

Виктор остановился, помог ему выйти из машины. Ной в совершенной беспомощности опирался на него.

Его белое как известь лицо было в поту, волосы прилипли к мокрому лбу. Кожа на его лице была натянута так, словно ее не хватало для того, чтобы покрыть скулы. Вдруг я отчетливо увидела перед собой скелет. Смертельно больной! Эта мысль как молния пронеслась в моей голове. Он умирает!

28

Как мы пережили переезд через засушливую пустыню, для меня осталось загадкой. Как только мы добрались до ущелья, Виктор открыл все окна. Ной, казалось, не видел, что происходило вокруг него. Слова путались у него на языке. С чудовищным усилием он сделал выдох, словно держал нечто, слишком тяжелое для него, после чего с ужасным хрипом вдохнул воздух. Я надеялась, что этот хрип не прекратится. Ведь если он дышит, значит, он жив.

Целая вечность прошла, пока мы добрались до виллы. Ной выдохнул с таким звуком, который обычно издают мехи, затем резко откинул голову назад; при этом у него был такой вид, словно из него вышел весь воздух. Вдруг — мы все вздрогнули — его грудь набухла, и ему снова удалось наполнить свои легкие воздухом. Как в лихорадке он бредил на нескольких языках — английском, французском, латинском, но лучше всего звучал его испанский. «Оливки, — бормотал он. — Вам нужно спуститься с дерева… слишком поздно… мы опоздали… Un niño murió al atragantarse con un hueso de aceituna»[15]. Я не поняла ни одного слова.

Ансельм не задавал никаких вопросов, хотя, очевидно, он не ожидал встретить нас так рано. Он подбежал к машине и помог Виктору провести Ноя по лестнице. Сестра Фиделис нервно шла за ними и не хотела ничего знать о том, что я следовала позади.

Как сквозь пелену я заметила беспорядок в комнате Ноя, который еще вчера бросился мне в глаза, поскольку я думала, что слепые содержат вещи в идеальном порядке. На столе рядом с пишущей машинкой были разбросаны магнитофонные кассеты, между ними батарейки, старые конфеты, монетки, раковины, камни, шишки и очень крупные перья. Он задержался у стола, пока сестра Фиделис открывала дверь, которая вела на собственную террасу — комната Ноя отличалась от других тем, что не была связана балконом с другими комнатами.

Виктор переложил одежду Ноя на переполненный стол и усадил задыхающегося Ноя в кресло. Его голова свисала, как увядающий цветок, он держался за живот, а его глаза были закрыты. «Далеко не… сбрось мне восьмерки… я тебе сейчас дам веревки… нажми на тормоза… рычаг… Петух… Что ты делаешь с петухом?.. Отвести его на мельницу». О чем он бредил? «El gallo no morir»[16]. Вместе мы взяли его и повели к железной кровати на террасе. Он продолжал нести бессвязный бред на нескольких языках. Утомленный, он упал на матрас.

Сестра Фиделис сняла с него ботинки и носки, укрыла и провела по лицу влажной тканью. Только сейчас она увидела, что я, оцепеневшая от шока, стояла в дверях.

— Ирина, вы можете отправляться спать! Сейчас мы не можем ему ничем помочь.

— Но… вы хотите оставить все как есть? Ни врача? Ни больницы?

— Воздух — это единственное лекарство. Нам сейчас нужно набраться терпения и надеяться, что он получил не слишком большую дозу яда.

— Это же абсурд, — пробормотала я, сделала шаг назад и чуть не натолкнулась на Ансельма, который принес термос с чаем.

— Все будет в порядке, — сказал он невнятно, обращаясь ко мне, но в его голосе было мало надежды.

Но даже если с Ноем «все будет в порядке», он казался действительно смертельно больным — аллергией на людей, аллергией на цивилизацию или что-то иное во внешнем мире. Значит ли это, что придется оставить его в покое, что он обречен вечно жить здесь? Не в силах постичь это, я села на скамейку на открытой веранде и почувствовала едкий дым сигарет. Виктор стоял у перил и, делая очередную затяжку, обернулся ко мне:

— Никто же не думал, что так выйдет, верно?

Я покачала головой, как немая.

— Черт побери! — вдруг закричал Виктор. — Что-то убивает его.

Клубы дыма развевались вокруг него.

Я улеглась в постель, разбитая, словно старая собака. Внутри у меня все ныло. Но я не могла оставаться в своей комнате. Я прокралась обратно к Ною, но сестра Фиделис не пустила меня к нему, и я осталась сидеть у его дверей со своими надеждами и опасениями, не попадаясь никому на глаза.

Завтрак на следующее утро выпал — на столе стояли только чашка кофе для пробуждения, хлеб и немного джема. Никто ни к чему не прикоснулся. Сестра Фиделис иногда выходила из комнаты Ноя, и во время одного из ее выходов я вскочила и, посмотрев на нее с надеждой, сказала:

— Как он?

Она только покачала головой и убедительным тоном сказала:

— Вы должны понимать, Ирина. Ему нужен отдых. Вы причиняете ему слишком сильное волнение.

При каждой возможности я заглядывала в его комнату. Они перенесли его с террасы. Дышал он теперь нормально, однако сохранились высокая температура, и бред на иностранных языках, и блуждающий взгляд. Я хотела к нему, но сестра Фиделис не допускала меня и сама присматривала за ним круглые сутки. Я испробовала все возможности, но она оставалась непреклонна. Мне казалось, что она сама после нескольких бессонных ночей едва может стоять на ногах.

— То, что вы делаете, безответственно, — сказала я. — Как вы можете заботиться о нем, если сами находитесь в таком плохом состоянии?

Вопреки моим ожиданиям она остановилась и бросила на меня усталый взгляд.

— Ну хорошо, — сказала она тихо. — Один час. Я даю вам один час! Я отойду немного освежиться.

Когда она ушла, я зашла в комнату Ноя. Пахло болезнью и теснотой. Я села на его кровать. Он был словно окаменевший, с каплями пота на белоснежном лбу. Я протерла полотенцем его лицо и взяла за руку.

— Карабин, возьми карабин, — сказал он сердито.

— Что ты говоришь? — прошептала я и провела по его голове рукой. Казалось, он не заметил этого. Я сидела рядом с ним и молилась всем ангелам и святым.

— Creo que es el calor![17] — вдруг воскликнул он. — Что ты делаешь в моем сне?.. Кто ты?

Он проснулся и увидел, что его рука лежит в моей.

— Марлен? Это ты? — шепнул он.

— Да. — Мне хотелось смеяться от счастья, ведь он снова вернулся к жизни. Я хотела коснуться его лица, но он оттолкнул мою руку.

— Ты все еще здесь! — сердитый тон его голоса я сначала вообще не приняла всерьез.

— Конечно, я здесь, — сказала я. — А как ты думал? Ты же болен!

— Я не болен. Что за проклятие! Неужели ты не веришь мне? Тогда иди! Уходи, если ты не доверяешь мне! Ты должна уйти! Разве ты не слышала? — Он начал кричать, агрессивно и громко. — Я сказал, чтобы ты ушла. Я уже достаточно убедился в том, что ты мне не веришь. Я больше не хочу тебя видеть! Никогда больше! Уходи и оставь меня наконец в покое!

— Я хочу помочь тебе, — начала я, задыхаясь от слез.

— Помочь? Это ты называешь «помочь»? Так выглядит для тебя помощь? Я думал, что люди, которые любят друг друга, доверяют друг другу. Ты не любишь меня! Ты обманывала меня.

Он начал бить меня кулаками. Я отступила назад, попыталась успокоить его, но он продолжал до тех пор, пока не пришла сестра Фиделис, которая также накричала на меня и чуть не силой вывела из комнаты.

Вся в слезах, я убежала, села на мягкое кресло в одной из многочисленных комнат. Передо мной на столе лежал венок из рогов оленя. На стене висела репродукция с изображением охотника, стреляющего в уток, и изображение святого.

Сначала я подумала о том, что его поведение связано с приступом лихорадки. Однако стоило ему заговорить со мной, как лихорадка прошла. Я не понимала этого, но противоречие, появившееся в моих мыслях, парализовало меня. Прошло несколько дней, а я все сидела сложа руки. Передо мной проносились отдельные сцены, на которых я пыталась задержать внимание: сестра Фиделис положила градусник ему в рот, Ансельм принес ему суп. Вместе они отвели его в душ. Бессонные ночи при изнуряющей жаре. Бредовые рассказы Ноя на иностранных языках, в которых снова и снова возникал какой-то петух. Летний зной, мерцающий над вершинами гор. Ной, завернутый в одеяло, при 30 градусах в тени, с горячим чаем. Время без языка. Время притупленных чувств. Тоскливое и потерянное. Снова и снова Ной не обращал на меня внимания.

— Почему ты не уходишь? — постоянно говорил он мне.

Мы избегали друг друга, но когда однажды я осталась наедине с Ноем, то мне показалось, что я была для него воздухом. Это было почти как вначале, когда он на меня только рычал. Я чувствовала, что что-то не так, и убеждала себя в том, что Ной сам понимал, что болен, и что он хотел избавиться от меня из любви ко мне. Я не хотела признаться самой себе в том, что он был прав — я не верила, что его кто-то хотел отравить. Это звучало совершенно абсурдно.

Вся вилла превратилась в дом с привидениями, каждый осторожно пробирался, стараясь не задеть другого, и никто не говорил больше необходимого. Виктор как сквозь землю провалился. И я чувствовала себя зомби.

— Я рада, что вы здесь, — сказала сестра Фиделис однажды вечером, когда я заглянула в комнату Ноя, который уже спал.

Монахиня, казалось, подавила свой гнев против меня. У нее было серое лицо, и я подумала о том, спала ли она в последнее время. Совершенно изможденная, она ушла, оставив меня на ночь дежурить у его постели.

Подогнув одну ногу, я села на мягкий стул и смотрела на Ноя до тех пор, пока не устали глаза. Я почти задремала, как вдруг его голос проник в мой сон.

— В моей крови яд, — запинаясь, сказал он.

Я испугалась и не решилась зажечь лампу. Лунный свет был не слишком ярким — и тем не менее я смогла увидеть, что его глаза были широко открыты. Он выглядел жутко и наводил на меня страх. У меня было ощущение, что это мертвец. Слабым голосом он что-то говорил, и я не была уверена, что он вообще проснулся. Я наклонилась к его рту, чтобы расслышать то, что он шептал.

— Они подсыпали мне что-то в воду… Я попробовал… горький… запах… я знаю его… так пахнет смерть… Это был яд… я мог чувствовать, как он попал в мою кровь… захватил мое дыхание… вывернул наизнанку мои внутренности… мне никто не верит… никто… даже Марлен… Марлен… Марлен… не верит мне.

— Ной, — сказала я беспомощно. И еще раз: — Ной.

Он не реагировал. Я не была уверена, спит ли он, и порой уже не понимала, жив ли он вообще. Я никогда не видела такое безжизненное, каменное лицо. Я больше не могла смотреть на него, рыдая, упала на пол и почувствовала, как мое сердце разбилось на две части: чувство, захлестнувшее меня, было ужаснее, чем все, что я испытывала до сих пор. Это правда. Ной страдал от мании преследования, и я просто не хотела признать, что это так. Судя по его поведению, он действительно видит такие вещи, которые не соответствуют действительности.

Я не знаю, сколько времени я провела, сидя на полу. В какой-то момент его рука выскользнула из-под одеяла и повисла у края кровати. Я взяла ее, включила свет и стала не спеша рассматривать ее с внутренней стороны, а затем взглянула на свою: его рука была прозрачной, моя — бронзовой от света лампы. Я сложила наши руки вместе; его пальцы были толще, чем мои. Вены, сосуды, суставы. Его кровь. Моя кровь.

И тогда у меня возникла сумасшедшая идея.

Словно укушенная насекомым, я вскочила, бросилась к столу и, порывшись в нем, среди нагромождения разных предметов нашла нож для бумаг, очень острый, и, не понимая, что я делаю, провела им по ногтевой пластине его большого пальца, а затем — по своей, причем моя рука даже не дрогнула. Наша кровь смешалась, по его телу пробежала судорога, грудная клетка начала ритмично двигаться. Я прижала наши кровоточащие большие пальцы друг к другу, крепко-крепко, так крепко, что было больно.

Лихорадка Ноя пошла на убыль. Уже на следующий день ему стало значительно лучше. Он встал, против воли сестры Фиделис, и сделал один круг по дому, медленно и на дрожащих ногах, но самостоятельно. Со мной он больше не хотел говорить, и меня это очень смущало и огорчало, однако я не сделала ни малейшего усилия, чтобы вступить с ним в контакт. С чувством выполненного долга я вышла на несколько минут на террасу, чтобы подышать ночным воздухом, и почувствовала, как сильно я была влюблена. Неужели я потеряла его навсегда? Что будет дальше?

29

Однажды утром — не знаю, сколько дней прошло с тех пор, как я приехала на виллу, — небо окрасилось в другой цвет — не насыщенно-синий, а молочный, почти белый. Солнце ярко сияло, и, пожалуй, никогда еще здесь не было такой невыносимой жары и духоты.

С балкона я увидела Ноя. Он медленно шел в сторону озера, время от времени делая остановки. И все же было удивительно, насколько быстро он выздоровел. Свою тренировку он совершал с огромным усилием воли, всем своим видом давая понять, что на этом пути его ничто не может остановить.

Она мне не поверила… она предала меня, пронеслось в моей голове. Это были действительно его слова?

— Будет сильная гроза, — крикнул мне Виктор и поднялся на крышу, чтобы переложить сломанные кирпичи и отремонтировать громоотвод.

Эта знойная жаркая погода влияла на сестру Фиделис. Она выглядела больной, у нее уже не было сил ходить за Ноем тенью, от чего ему самому, разумеется, было гораздо комфортнее. Что происходило в его душе? Я больше не знала.

Он изо всех сил старался отгородиться от меня. Наш союз был разрушен. Его лицо мне не нравилось — на нем были заметны агрессия, ярость и недоброжелательность. Стена, которую он воздвиг вокруг себя, была толще, чем вначале.

Почему он так поступал со мной? Чего он от меня ожидал? Он действительно думал, что я могла оставить его при смерти? Я должна была уйти? Да, возможно, я могла бы остаться в городе и попросить о помощи своих родителей. Я наверняка смогла бы добиться их согласия, и мы поехали бы на виллу. Там они нашли бы Ноя между жизнью и смертью. И что они сделали бы тогда? Осмотрели бы его? Как это делали многие врачи до них? Я дотронулась до своей руки и вдруг представила себе, что они точно так же стоят в растерянности у его кровати, после того как сестра Фиделис рассказала им его историю. Как будто мои родители были лучше, чем все остальные врачи. Я всегда хотела этого. Родители, которые могут вылечить любую болезнь. Родители, которые никогда не бывают беспомощными. Родители, у которых есть решение любой проблемы. Но они были бы так же бессильны, как и все остальные, как я, как Ной.

В полдень горные вершины оказались в зоне массивного атмосферного фронта. Как по линейке, тучи стеной надвигались на виллу. В вершинах деревьев уже начиналась буря. Застучали ставни. Ансельм и Виктор бегали около виллы, собирая стулья, столы и зонтики, проверяя, готов ли стеклянный дом к большому ненастью, заходили в комнаты, чтобы закрыть окна и мансарды и занести в дом вещи, разбросанные повсюду веники, грабли, горшки и лейки.

Ансельм позволил мне накрыть стол к ужину. Ноя я пока что не видела. Внезапно меня охватил страх. Сегодня что-то случится. Казалось, что все чего-то ждут. Все мы жили как в клетке и не могли найти выход. Во всяком случае, так я думала тогда. Наверное, буря сможет вытащить нас из этой безнадежной ситуации.

Сестра Фиделис пришла к столу, потому что так положено, но почти ничего не ела. Она казалась слабой и хрупкой, как никогда. Только Ансельм был доволен, потому что Ной был в ударе: он проголодался и трижды попросил добавки, не видя удивленных взглядов, обращенных на него. Только теперь я заметила, что он уже не выглядел больным. Когда в нем произошла эта перемена? У него здоровый цвет лица. Это было почти как превращение после концерта: тогда в течение нескольких минут он превратился в смертельно больного, а сейчас — наоборот.

Я больше не могла там находиться и вышла на террасу. Сильный ветер растрепал мои волосы. Первые капли дождя падали на гравий, черные пятна размером с монету 20 центов лежали на горячей каменной лестнице перед входом, предвещая столбы пыли со всех сторон. Как по нажатию кнопки, усилился дождь. Какое счастье после долгой засухи! Неожиданно ко мне подошел Ной. Его глаза были закрыты, в руках он держал зонтик, а по его лицу бисером разлетались капли дождя. Под мокрой футболкой были видны грудная клетка, ребра и пупок.

Ансельм и Виктор стояли за нами и разговаривали о большой грозе, которая вот-вот начнется. Я не могла отвести глаз от Ноя, который стоял передо мной, насквозь промокший и переливающийся разными цветами. Вероятно, этот эффект создавали капли при слабом свете солнечного луча, который все еще пробивался сквозь облака? У меня было ощущение, что он светился всеми цветами радуги. Или он обладал тем, что некоторые люди называли аурой. У Ноя она была такой силы, что даже я могла ее видеть. Или все это происходило потому, что мы находились далеко от цивилизации. Возможно, я еще найду здесь цветочных эльфов. Однако в выражении его лица не было ничего сказочного. Он выглядел так, как будто попал в переливающийся мыльный пузырь, который ничто и никогда не сможет разрушить. Мыльный пузырь — толще, чем бронированное стекло. Настолько непроницаемый, что я не смогу услышать его, если он меня позовет.

Внутри меня все сжалось. Я хотела, чтобы все стало как раньше. Как раньше, когда он был со мной, когда он согревал меня своим телом и своей душой и я чувствовала себя в безопасности. Когда мы летали по лесу в одном мыльном пузыре. Мне так не хватало его близости.

Вдруг он повернулся. Поднялся по лестнице и остановился прямо передо мной. Капли с его волос падали на мои плечи. Нити дождя подступались к нам сбоку, порывы ветра бушевали в кронах деревьев. Он открыл рот, и мне показалось, что он хотел что-то сказать. Но затем он снова закрыл рот. Капли дождя и слезы смешались на моих ресницах. Я могла бы поклясться, что он тоже плакал, уходя обратно в особняк и оставляя меня в совершенном смятении.

И в тот же момент словно сильный ветер сорвал толстый шерстяной покров с моей души, пелену с моих глаз и вытащил затычки из моих ушей. Я представила свою жизнь. Нашу жизнь. Нашу совместную жизнь. Мне хотелось громко закричать ветру: «Я люблю тебя, Ной! Я люблю тебя!»

Как я могла оставить его в такой ситуации? Как я могла допустить, чтобы он остался один на один со своей болезнью? Почему он не понимал, что происходило со мной? Я бы никогда не смогла оставить его в одиночестве. Никогда. Если он болен и это значит, что ему придется остаться здесь навсегда, я тоже останусь здесь навсегда. Так просто. Это было райское место. Конечно, я должна подумать о своих родителях, о школе, обо всем этом, но — самое позднее — после окончания курсов я смогу осуществить свой план. Мы сможем быть вместе, и ничто нам не помешает, ведь его болезнь не от меня. Пока он здесь, ему хорошо, у него ничего не болит, он полон энергии и может делать все что хочет. Мне нужно сказать ему об этом. Прямо сейчас!

Ной! Я останусь с тобой. Нет ничего прекраснее, чем жить с тобой в этой красоте. Все проблемы останутся далеко, очень далеко. У нас будут дети. Мы создадим семью. Вилла наполнится жизнью. Я приглашу Кэти. И моих родителей. Каждое воскресенье у нас будет праздник с друзьями и детьми. Они смогут заниматься с сестрой Фиделис, если она этого захочет. Ансельм будет счастлив, ведь отныне он сможет каждый день печь пироги. Мы наймем еще одного человека, который будет помогать ему ухаживать за вещами. Виктор научит наших детей обращаться с животными, покажет им лес.

Мое представление о счастье стало еще более ярким, пока я бежала вверх по лестнице и быстрым шагом шла по коридорам. Я видела Ноя и себя лежащими на берегу озера и мечтающими, в то время как наши дети играют в желтых цветах и составляют венки из лесных ягод. Или бегают вокруг Ноя и веселят его. Я представляла наше совместное воскресное пробуждение. Моя голова на его груди, он гладил ее. Дети бегали вокруг и запрыгивали к нам в постель. Мы были вместе и любили друг друга до конца наших дней.

— Ной! — крикнула я и ворвалась в его комнату. — Я должна тебе кое-что ска… Ной?

Я остановилась как вкопанная. Его кровать застелена. В комнате никого нет. От шума разбушевавшейся стихии у меня заложило уши. По стеклам барабанил дождь.

Я быстро бегала, но от этого удара остолбенела и едва могла пошевелиться.

Где ты? Я слушала шум дождя, рокот ветра, из-за которого вся крыша трещала и скрипела, и раскаты грома. Фонтан воды с крыши стекал на террасу и бил по стеклам. Вода ручьями лилась с потолка на пол.

Вдруг на улице стало так тихо, как будто кто-то нажал выключатель. Дождь прекратился. Только ветер по-прежнему раскачивал верхушки деревьев. Мне было не по себе. Тишина меня испугала. Я вся от головы до кончиков пальцев ног была в напряжении, ведь обычно затишье бывает перед бурей. Мой взгляд упал на старую печатную машинку Ноя — я нашла в ней лист бумаги.

«Настало время. Я не могу оставаться здесь дальше. Лучше я умру, чем буду жить взаперти. Я хочу быть свободным. Я хочу знать, кто я такой. Ной».

Мой подбородок задрожал. Я прижала руку к губам, потому что моя мечта лопнула, — окровавленные, наши общие дети лежали в лесу; из ниоткуда передо мной явились образы взывающих ко мне лисы и Ноя, лежащего рядом с ее растерзанным телом, — его черные волосы были смешаны с кровью. Тогда я встала и побежала. Я должна помочь ему, я не могу оставить его одного! Я слышала только звук собственных шагов. Под беркутом мне пришлось остановиться. Что-то нужно было делать. Я задержала дыхание и прислушалась к гнетущей тишине, которая, словно невидимый колпак, накрыла виллу.

Мои чувства обострились, и я буквально слышала ее. Мне казалось, что вокруг стоит такой шум, будто взорвалась целая скала. Короткая вспышка. Я поползла по лестнице, нашла вход в свою комнату и нащупала выключатель. Лампы не работали. Электричества не было. Кромешная тьма, и на небе нет луны. Только густые облака и ни одного источника света. Раскат грома. Где-то там был Ной. Один. Слепой.

В ящике нашла свой телефон. Слава богу. Аккумулятор сел еще не полностью. Включив фонарик и держа телефон перед собой, я пробиралась по коридору.

— Ной! — Мимо всех этих ужасных картин охоты, под взглядами убитых животных. — Ной, ты здесь? Где ты?

Он сбежал. В такую погоду! Может быть, он на самом деле безумен? Как он сможет найти дорогу? Он не зайдет дальше озера или стеклянного дома. Когда я подумала о водопадах и ущелье, мне было плохо. Или он собрался покончить с собой, или я не понимаю, как можно объяснить такое поведение.

Мне казалось, что я нахожусь в открытом море на борту корабля, а где-то там был раб, который захотел воспользоваться непогодой, чтобы сбежать и обрести свободу. Господи, Ной! Я начинала ненавидеть его. Какой же он был упрямый! Возможно, он прятался в одной из комнат и выжидал подходящий момент, чтобы сбежать, — я все еще надеялась на это.

— Ты здесь?.. Ной! Ты еще здесь?

Никто не отвечал. Вместо этого раскаты грома, молния, шторм и стена дождя — сейчас сильнее, чем раньше. Как далеко он мог уйти? В каком направлении? Во мне закипал гнев. Почему он не поговорил со мной? Почему он просто встал и ушел? Совершенный идиот! Невыносимо упрямый! Чертыхаясь, я бежала в сторону входа в зал и точно знала, что он не сказал мне ничего, потому что думал, что я его предала. Этим он причинил мне боль. Я должна сообщить сестре Фиделис о его исчезновении. Вместе нам, пожалуй, удастся найти его.

30

Он будет ненавидеть меня вечно. Но если я ничего не сделаю, то его может убить молния, накрыть лавина, его может заклевать хищная птица или, наконец, он может утонуть. Снова и снова я предвидела опасности на его пути и не могла избавиться от мрачных мыслей. О чем он думал, решаясь на такой безрассудный поступок? Он был слеп, черт возьми! Разве он не знал этого? Вспышка света осветила крыльцо. Без стука я ворвалась в контору сестры Фиделис. Вспоминая позднее этот момент, я удивлялась, что дверь не была закрыта. Открытая сумка лежала на столе. Рядом с ней еще какие-то вещи, кошелек и выглаженный платок с вышитыми инициалами. Я не намеревалась осматривать их, однако при слабом свете телефона заметила флакон с глазными каплями, выкатившийся из сумочки. Я хотела положить его обратно — флакон был еще наполовину полон, — как вдруг увидела, что пипетка была неподходящей. Попытка насадить ее на флакон оказалась неудачной. В итоге пипетка и флакон оказались в разных руках, и я почувствовала запах, настолько сильный и отвратительный, что меня чуть не стошнило. Это были не глазные капли. Нет. Это было… Что бы это ни было, оно имело запах разрушения. Запах яда и смерти. Это был смертельный яд. Я постаралась закрыть его как можно быстрее. При этом флакон выскользнул из моих потных рук, упал на пол и покатился в темноту. Клак, клак, клак… Вот он остановился. Был ли это яд, которым пытались убить Ноя? Скорее всего, убивать его не входило в планы сестры Фиделис, но держать его при себе она определенно хотела. Она без проблем могла подсыпать яд во время концерта в его минеральную воду, в бокал, который он поставил на полу рядом с собой. Поэтому она хотела непременно сидеть рядом с ним.

Боже мой! Подобно цунами меня накрыло сознание того, что Ной говорил правду. Он знал, что был отравлен, и никто не верил ему. Даже я. В противном случае после его приступа на концерте мне необходимо обратиться в полицию. Все они — сестра Фиделис, Виктор, Ансельм, Адамс — должны дать показания. Расследование расставит все точки над i, обнаружив яд в его крови. Тогда все узнают, что он здоров — здоров и свободен — и содержится здесь против своей воли! Он будет жить со мной до тех пор, пока мы не узнаем, что случилось с его родителями, кто он и как попал в этот особняк. Мы могли бы быть вместе всегда, не скрывая своих чувств друг к другу. Я была так глупа! Все было бы по-другому, если бы я полностью доверяла ему. Моя совесть взбунтовалась, страх превратился в гнев, и я стала искать флакон на полу. Обладая этим доказательством, я могла бы спасти Ноя! К сожалению, свет от моего телефона еще больше потускнел, и я уже едва видела собственные ноги. Шаг за шагом я пробралась из прихожей в коридор с широко открытыми глазами. Он тут! В проеме между двумя деревянными досками лежал флакон. Когда я поднимала его, то заметила, что половая доска двигается свободно. Снизу шел холодный воздух. Что же это было? Я быстро положила флакон и не могла придумать ничего лучше, чем просто передвинуть одну доску. Она была короткая, как будто подложенная или подпиленная. Соседние были одна короче другой. Я смогла разглядеть квадрат, опустила свои пальцы в щель и приподняла одну доску, затем вторую и третью. Наконец, я увидела люк с двумя металлическими кольцами на крышке. Что-то мешало мне открыть его. Я не решалась дотронуться до железных колец. Трогать запрещено! — буквально кричал мой внутренний голос. Вдруг мне показалось, что кольца светятся. Я не хотела обжечь пальцы и потому быстро задвинула доски обратно и побежала к двери. Прежде чем выйти из конторы, я обернулась. В моей голове раздался громкий, почти невыносимый вопль: что сестра Фиделис прятала в тайнике? Любопытство все разрасталось, постепенно захватывая извилины моего мозга и склеивая их. Мне необходимо знать, что скрыто там. Голоса в моей голове вступили в спор друг с другом: «Вход воспрещен! Загляни туда, трус! Вход воспрещен! Посмотри же туда наконец, трус!» Естественно, мое любопытство победило.

Я снова подошла к коротким доскам и начала двигать их, одну за другой, пока не увидела два железных кольца. Один поворот — и мне удалось открыть узкие боковые дверцы. В середине я увидела черную дыру, подобную бездне ада. Холодный воздух ударил мне в лицо. Он напоминал чье-то дыхание и чуть не сбил меня с ног, пробудив во мне болезненные ощущения, наполнившие меня под влиянием слишком большого количества плохих новостей. Черная дыра перед глазами пришла в движение, вибрировала, как желейная масса, сливалась с раскрытым люком, деревянным полом, стенами и моей рукой.

Я решила, что причиной этой своеобразной игры чувств был мой внутренний страх за судьбу Ноя и, пытаясь успокоиться, потерла глаза. Напрасно. Я не могла спокойно дышать. Из темноты показалась подвальная лестница. Грохот громовых раскатов был такой силы, что я опасалась, как бы вилла не рухнула на меня. Держа телефон в дрожащих руках, я начала спускаться по лестнице в погреб. С каждым шагом становилось все холоднее. Стены коридора осыпались. Мои ноги были ватными, и я опасалась за равновесие. Снова и снова я старалась сдерживать себя и не дать чувствам завладеть моим разумом. Сначала я подумала, что это просто панический страх, однако когда я пыталась его преодолеть, то теплые пузырьки защиты, надежды, любви, уверенности в себе разрушались; во мне сражались друг с другом различные чувства, но страх был сильнее, он победил счастье, выглядывая из каждой щели в стене и проникая сквозь мою кожу.

Войдя в подземное хранилище, я была удивлена. Оно была такого же размера, как соседний бассейн. На полу что-то лежало — вероятно, бутылки с вином, накрытые толстыми черными, страшными мехами, наклеенными даже на влажных стенах. Меня трясло. Может быть, здесь раньше был винный погреб, в котором хранились гигантские бочки с напитком. Я подняла телефон, прищурилась и увидела в горшках что-то вроде рассады. Необычное место для растений. Ансельм оставил их здесь, чтобы позже высадить в стеклянном доме или в травяном саду. А что за ними? Я осторожно пошла дальше. Под моими ногами раздался хруст. Холмики. Несколько холмиков. Но это не грядки. Кто выращивает овощи под землей? Света, струящегося через крошечные проемы подвального окна под потолком, не хватало. Дрожь усилилась. Это не просто холмики. Это… могилы! С каждой вспышкой молнии я отчетливо видела перекошенные кресты, воткнутые в землю. Все сходится. Ной оказался прав. Мои внутренности перевернулись. Я сглотнула, пытаясь не потерять самообладания и не желая верить, что в могилах лежат друзья Ноя, которые должны были умереть, чтобы не разгласить его местонахождение. Теперь мне стало ясно, что Ансельм, Виктор и монахиня были преступной бандой. Наверняка шестнадцать лет назад они подписали контракт, который гласил примерно так: вечно оставаться здесь или умереть. Тот, кто захотел уйти, был убит. Все мое тело тряслось от отвращения и паники. Я задавалась вопросом, кто был за все это в ответе. Между тем я слишком доверяла Виктору. Но как я ни думала, я все же не могла понять, почему никто не должен знать о Ное и его жизни здесь. Прежде мне это казалось чем-то сказочным: из ревности злая мачеха поместила царского сына в темницу; он будет там, пока не услышит пение девушки, в которую влюбится, и решится на побег. Сквозь огонь и воду предстояло пройти ему, слепому и нищему, не раз допуская ошибки, до тех пор, прежде чем он встретит наконец девушку и взойдет на трон. Она плачет от счастья, ее слезы падают на его глаза, и он снова может видеть. Но так было только в сказке. Я была совершенно сбита с толку. Я схватилась за голову и запретила себе думать о сказках, вместо того чтобы признаться, что все это время Ной был прав. Рыдания вырвались из моего горла. Я прислонилась спиной к холодной стене, царапая руками камни. Ручейки слез бежали по моим щекам. Я была готова наброситься на сестру Фиделис. Боль в груди была такой невыносимой, что хотелось кричать. Изо рта вылетел сдавленный вопль. Этот подвал свел меня с ума. Я сошла с ума. Почва уходила у меня из-под ног. В реальности или в воображении я видела, как передо мной качались надгробные кресты.

— Марлен! — Голос сестры Фиделис поразил меня, как меч.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что произнесенное ею слово смутило меня больше, чем то, что она нашла меня.

— Марлен! — Как давно она знает мое настоящее имя и с какой стороны идет ее голос? Она пришла сюда из хранилища? Или сверху из конторы? Огонек свечи мерцал на стенах.

Я застыла, услышав звук шагов надо мной, позади меня, рядом со мной. Они становились все громче, угрожая растоптать меня.

— Марлен? — Эхо ее голоса отражалось от стен, прыгало туда-сюда, как мячик, который становился все быстрее, больше и сильнее, превращаясь в звуковую лавину. — Марлен… Марлен… Марлен!

Я закрыла уши руками. Несмотря на это, голос проник в меня, но вдруг стал звучать по-другому. Теперь это был голос мамы.

— Марлен! — кричала моя мама. — Вернись!

— Марлен! — кричал Ной. — Марлен!

Голоса мамы и Ноя звучали так страшно, что я начала громко петь и трясти головой. Затем я начала кричать, потому что я не хотела слышать их, не хотела слышать в их голосе страх за меня. Сделав вдох, я услышала хлопок, потом еще один и два раза какой-то непонятный скрип. Голоса начали отдаляться!

Я побежала по лестнице вверх и поняла, что я слышала: сестра Фиделис закрыла сначала одну, а потом другую створку люка и повернула железные кольца. Обоими кулаками я била в дверь над своей головой и кричала как резаная.

Они хотели оставить меня умирать здесь, внизу. Ной верно говорил: почему ты не ушла, теперь уже слишком поздно. Я упала как подкошенная. Сильный гром заглушил мое отчаяние. Отблески молний освещали деревянные кресты на могилах, которые на мгновение показывались из темноты. На дрожащих ногах я спустилась по лестнице и подошла к могилам. Слабый свет телефона указывал мне путь.

Под ногами хрустел песок. Я остановилась у первой могилы. Деревянный крест был червивым. На нем был небрежно подвешен деревянный щит. «Vigor», — гласила краткая надпись фломастером на нем, которая чем-то напоминала граффити на стенах зданий или дверях или этикетку на банке с огурцами. Ной никогда не рассказывал мне о ком-либо по имени Вигор. Мне не хватало воздуха — наверное, из-за страха перед могилами. Страшные тени надгробных крестов двигались на каменных стенах. Спустя некоторое время я поняла, что они возникали от слабого свечения моего телефона.

На следующем креста я увидела надпись «Мишель». Чуть выше ее стоял год рождения — такой же, как у меня. Когда Мишель попала сюда? Они любили друг друга? Наверное, тяжесть утраты была слишком велика, и поэтому он не говорил о ней.

На третьей могиле не было креста, но стоял черный камень. На нем было выгравировано: DIE CISI ETE. Это была надпись на латинском: слово «DIE» я знала, оно могло значить, в частности, «в конце дня», «CIS» значит «по эту сторону». Но ETE? По-французски с ударением на одну или обе e, которое я никогда не могла поставить правильно, ete означало «лето». Но какой смысл имела надпись? По эту сторону, в конце дня, летом? По звучанию это напоминало место встречи. Или имя. При ближайшем рассмотрении я поняла, что пробелы между словами можно было поставить по-другому. Моя голова, казалось, сейчас разорвется на части. Я медленно подошла к последней могиле. Она была немного в стороне от остальных. В этом углу было еще темнее.

От ужаса я закричала. Последняя могила была открыта. Вырытая яма. В глубине ее лежал наполовину сгнивший гроб. Рядом с ним кучи земли. Надгробие было полированным и мраморным, как будто в этой могиле должен был лежать кто-то особенно важный. Справа и слева от него стояли цветы в вазах, которые даже при слабом свете казались удивительно свежими, как будто их сорвали совсем недавно. Два имени были выгравированы на нем. Широко раскрыв глаза, я пыталась прочитать первое имя, рядом с которым виднелось круглое изображение — можно было увидеть, что это была фотография красивой женщины. Как ее звали? Аурелия? Было слишком темно, и мне пришлось подождать следующей вспышки молнии, потому что я боялась подойти ближе к открытой могиле, а свет моего телефона был слишком слабым. Наконец блеснула молния, и я смогла рассмотреть не только имя Аурелии рядом с фото, но и другое имя из трех букв, навсегда врезавшееся в мою память, — Ной. Кто-то уже попытался выдолбить в камне дату его рождения, как и год смерти — этот год, только месяц и день еще остались незаполненными.

Это уже слишком. Я повернулась и, в полубессознательном состоянии ударившись о лестницу, посмотрела на могилы. Затем мой взгляд упал на саженцы в горшках, и, сама не знаю почему, я вдруг почувствовала сильное желание сделать с ними что-то. Как одержимая я перетаскивала горшки к могилам и высаживала растения в землю, косо и криво, бестолково. Лишь когда горшки опустели и нежные саженцы выглядывали из могил, я почувствовала себя немного лучше.

В этот момент мой телефон окончательно разрядился, а вместе с тем пропали и остатки мужества. Темнота леденила мне душу. Это был мой конец. И Ноя. Наверное, там, за этими могилами, есть еще одна, на которой уже было написано мое имя. Но я уже не хотела ее видеть.

Я уже не закрывала глаза руками и, сидя на лестничных ступенях, прижала голые пальцы ног друг к другу и свела ноги, боясь обделаться. Этого приключения я не переживу. Какая же я глупая! Ной целую неделю пытался предупредить меня. Он говорил, что никто еще не выходил за пределы особняка живым, а я была глухой. Тихо опустившись на ступеньку, я заплакала.

Вскоре холод стал просто невыносимым. При такой температуре замерзает вода. Вполне возможно, здесь было теплее, чем мне казалось, но после жарких дней я чувствовала себя здесь как в холодильнике. Мои губы потеряли чувствительность, мои босые ноги превратились в ледышку. Я поняла, что если ничего не предпринимать, то я быстро умру. Не только я, но и Ной. Все так, как они и хотели. Они хотели убить его. Я должна этому помешать. Нет, Ной!

Скованная судорогой, я на четвереньках ползла по лестнице вверх и стала стучать кулаками в дверь, пока окончательно не выбилась из сил. Я долго и громко кричала. А потом, жадно заглатывая воздух, будто после стометровой дистанции, снова села. Нет, я не собиралась сдаваться, простая передышка и снова в бой. Я думала о Ное, который лежал в грязной яме и умирал.

31

Я хотела снова начать бить кулаками в дверь, как вдруг до моего слуха донесся скрип железных колец. Я еще раз попыталась открыть люк, и совершенно неожиданно его дверцы наконец сдвинулись с места. Со всей силы я толкнула сначала одну, а потом другую. Свет карманного фонарика ослепил меня. Передо мной в ярких лучах стояла черная фигура. Я не могла понять, кто это был. Судя по очертаниям, скорее всего, Ансельм. Который спал с сестрой Фиделис под одним одеялом, и, вероятно, также участвовал в убийстве Вигора, Мишеля и Аурелии, их тела уже съедены опарышами и червями, и… я должна искать Ноя!

— Ансельм?

Ансельм, или кто бы там ни был, повернулся, вышел из конторы и закрыл за собой дверь. И снова полная темнота. Я остановилась у стены и резко развернулась, делая защитные движения руками. Я протерла глаза, радуясь тому, что снова была наверху, а не под землей, но слезы снова подступали к моему горлу. Кто был сейчас в комнате вместе со мной? Я насторожилась и, услышав частое дыхание, снова заплакала. В моей голове стоял сильный гул. Я ощупала себя, протянула дрожащие руки и попала… в мягкие, густые волосы. О, господи!

— Ной?

Я ощупала голову, плечи и руки. Сомнений нет, это был он. Сложив руки на коленях, он сидел рядом с дверью и дрожал всем телом. Я села рядом и прижалась к нему.

— Что с тобой? Ты снова болен?

Ища помощи, он обнял меня, зарывшись лицом в мою шею. Рыдания вырвались из его груди. Я крепко обняла его, содрогаясь от напряжения. Я понимала, что так в нем отразились мои переживания.

И лишь когда спустя некоторое время он успокоился, я смогла понять обрывки слов, которые вылетали из его рта.

— Я услышал твой крик оттуда… снизу… никто не может… никто… там, внизу… — Он больше ничего не сказал, но то, что я была там, казалось, для него еще хуже, чем для меня. Мне было непонятно, знает ли он, кто похоронен там.

— Все хорошо, — тихо сказала я и погладила его. — Со мной все порядке.

Он не поверил мне и проверял, была ли я еще жива, ощупывая меня, чтобы убедиться в том, что я осталась невредимой.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Я должна была послушать тебя. Ты был прав с самого начала. Они тебя травили и убивали всех, кто хотел тебе помочь. Мне нужно было попросить помощь в городе, как ты и предлагал. Тогда все не зашло бы так далеко. Но я не могла, я боялась, что ты умрешь… Ты понимаешь?

Я слышала, что он сглотнул. Затем он поцеловал меня, успокоился и снова стал самим собой. Прежняя энергия вернулась к нему.

— Мне нужно идти, — сказал он хриплым голосом и тщательно высморкался в носовой платок.

Я чувствовала себя немного подавленной, ведь он, видимо, все еще не понимал, что я была на его стороне.

— Это мой последний шанс, Марлен. Из-за грозы дом обесточен. Может быть, теперь я смогу преодолеть границу.

— Ной! — сказала я твердо, требовательно и решительно. — Я пойду с тобой!

Могилы в подвале со всей отчетливостью дали мне понять, что этот особняк не был раем на земле. Настало время наконец выяснить, что здесь произошло.

— Я пойду с тобой хоть на край света! — В кармане моя рука твердо держала бутылочку с ядом.

— На край света, — повторил Ной, оставив нежный и короткий поцелуй на моих губах, от которого у меня перехватило дыхание.

— Ты должен показать мне, куда идти. Я ничего не вижу, — сказала я и хотела засмеяться.

Он решительно взял меня за руку, открыл дверь и хотел пойти прямо. Вдруг в прихожей стало светло. Сначала я подумала о молнии, но поняла, что это автомобильные фары. Ной услышал звук проезжавшего мимо автомобиля, и в тот же миг мы повернули обратно. При свете фар, который падал через окна, увеличенные капли дождя отражались на стене. Мы должны выйти. Я еще раз приоткрыла дверь и осторожно заглянула в зал. Верхняя часть большой лестницы была окутана теплым светом. Под орлом стояла сестра Фиделис со свечой в руке. Это выглядело жутко. Ансельм, как околдованный, стоял у лестницы напротив меня. Слишком поздно. Он узнал меня. Я закрыла рот рукой.

— Что? — прошептал Ной, но я не произнесла ни звука и крепче сжала его руку.

За окном дул сильный ветер и хлестал дождь.

— Виктор, — сказал Ной. Дверь машины открылась, и вскоре в прихожей показалась фигура Виктора.

— Где они? — спросила сердитым голосом сестра Фиделис и подошла к Виктору. Тот покачал головой.

— Я слышал краем уха шум около музыкальной комнаты, — тихо сказал Ансельм. Музыкальная комната была далеко от нас. Ансельм хотел помочь нам?

— За мной! — крикнул Виктор и бросился вперед по коридору.

Сестра Фиделис поспешила за ним. Ансельм также пошел за ними. Он еще раз обернулся, увидел меня, вытащил что-то из своего заднего кармана и положил в миску для овощей, которая стояла на комоде рядом с ним. Я сразу поняла, что это было.

— Пойдем. — Я потащила Ноя за мной по залу, пока еще сохранялся свет свечей, подошла к комоду и взяла любовное письмо. Оно было у Ансельма. Чтобы его не смогла найти сестра Фиделис? Он все время защищал нас?

В соседнем коридоре было светлее. Казалось, кто-то вернулся в зал за оставленной вещью. У нас мало времени на то, чтобы дойти до входной двери и открыть ее — она была очень тяжелой. Мы свернули в салон справа от комода, в котором я редко бывала, и тихо закрыли за собой дверь. Оттуда, пройдя мимо диванов и кофейных столиков, мы прошли в небольшое помещение.

— Сюда, — сказал Ной и пошел вперед, а я, спотыкаясь, за ним, почти ничего не видя.

В сумасшедшем темпе Ной побежал обратно в коридор. Этот дом иногда казался мне живым, его коридоры и этажи росли, как щупальце, которое точно так же быстро может раствориться. Я последовала за ним. Но вдруг остановилась.

Он почувствовал это:

— Что ты?

— Здесь ужасно темно. Я ничего не вижу, — прошептала я.

— Я тоже не вижу. Пошли. Это кратчайший путь на свободу. Ты доверяешь мне?

Я не решалась не только из-за темноты, но и из-за чего-то другого.

— Конечно, я верю тебе. Но я забыла кое-что важное. Мне нужно вернуться в свою комнату.

На какое-то время Ной задумался. Они окружили нас, со всех сторон я слышала их шаги и голоса, которые звучали так, как будто шли не три человека, а целая армия.

— Пожалуйста! — умоляла я. — Это важно. Жизненно важно!

— Ну тогда… если это для тебя так важно… пошли со мной. — Я взяла его под руку. Он взял меня за руку. — Все очень просто. Ты поймешь, когда я иду по ступеням вверх или вниз, потому что я всегда иду на шаг впереди. Мы не должны ни о чем говорить, повторяй, что я делаю, и иди за мной. Мы сделаем это! — убежденно прошептал он.

Я кивнула в знак согласия с ним и закрыла глаза. Так было проще, поскольку эта кромешная темнота вызывала у меня головокружение. Так примерно должен был чувствовать себя космонавт, который катапультировался с поверхности Луны в космос и, не чувствуя притяжения, поднимался или опускался. Поначалу Ной шел слишком быстро, и мне пришлось просить, чтобы он остановился, но затем он понял, что я не успеваю за ним, и снизил скорость. Так незаметно мы шли по коридорам и проходам, по лестницам и подъемам и оказались двумя этажами выше. Я давно уже перестала ориентироваться в пространстве.

— Черт, — выругался он один раз, и я открыла глаза. Свет карманного фонарика мерцал на стене. Кто-то поднимался вверх по лестнице.

Новая волна страха заставила меня остановиться. Ной открыл первую попавшуюся дверь и втолкнул меня в комнату. Мы встали у стены и прислушались. Кажется, там уже никого не было. Тогда Ной потащил меня за собой к балконной двери. Он открыл ее, и поток воды ударил нам в лицо. Чтобы не закричать, мы плотно сомкнули губы. Луч фонарика пронесся по комнате. Туда кто-то вошел.

32

По балконной стене мы обошли дом кругом. Ной привел меня в мою комнату, где я нечаянно наткнулась на ножку кровати. На мне была только тонкая обувь Ирины.

— Ой! — вырвалось у меня. Боль мешала мне дышать.

— Марлен?

— Все хорошо, — выдавила я из себя и нагнулась, чтобы достать из-под кровати красный чемодан.

Ной чувствовал, что я делала, и в удивлении остановился.

— Мы вернулись сюда только из-за чемодана? — Он с трудом понимал. — Что ты будешь с ним делать?

— Интуиция подсказывает мне, что он спасет нашу жизнь. Он привел меня сюда, и он же выведет нас обратно. Звучит глупо, я знаю. Но я почему-то чувствую, что моя жизнь остановится, если я оставлю чемодан здесь.

— Если бы у меня самого не возникали иногда подобные чувства, которые никто не принимает всерьез, я бы сказал, что ты сумасшедшая, — ответил он, и я заметила, что он улыбался.

— Наверное, я схожу с ума, — сказала я и наткнулась на кресло, на котором лежали мои старые джинсы — я не хотела отправляться в наше путешествие в короткой шелковой юбке и тонкой обуви Ирины. — Одну секунду. Я только надену что-нибудь другое!

В панике я никак не могла разобраться с одеждой. Ной подошел ко мне и по очереди подал джинсы, футболку, носки и свитер.

— Не смейся, — проворчала я. Кажется, мне никогда раньше не приходилось одеваться в абсолютной темноте.

— Извини, — сказал он, ухмыляясь. — Сколько времени тебе нужно? Я должен тебе помочь?

— Я не страдаю профессиональной слепотой, как ты, — выругалась я, и он рассмеялся:

— Это не смешно.

— Впрочем, — сказал он. — Я могу завязать тебе кроссовки, если ты хочешь. Я учился это делать целую вечность. Это довольно сложно.

— Они у меня на липучках, — торжественно заявила я, убирая флакон с ядом в один карман, письмо Ноя — в другой, и взяла чемодан.

Наконец мы смогли выйти из комнаты. В этот раз я открыла глаза на тот случай, если фонарики, свечи или еще что-то будет приближаться к нам.

Мы с Ноем прошли вниз несколько этажей по прямому пути, пока я наконец не почувствовала запахи с кухни. Мы побежали мимо нее по коридору до конца. Ной нажал щеколду. Наконец-то свобода.

— Куда теперь? — спросила я.

— Я не знаю, — ответил Ной. Мы услышали, как Виктор и сестра Фиделис бегут за нами и уже приближаются к кухне. — В стеклянный дом, — сказал он решительно. — Дальше посмотрим.

— Хорошо, — простонала я и последовала за ним сквозь стену косого дождя. Пройдя несколько метров, мы насквозь промокли. Большими шагами он провел меня через сад, мимо трав, мимо клумб. Держа его за руку, я чувствовала себя в безопасности. Он открыл скрипучие стеклянные двери. Тепла здесь осталось не так много, но, по крайней мере, его было вполне достаточно для того, чтобы высохнуть. Тут я вспомнила о своеобразном исчезновении Виктора. И рассказала об этом Ною.

— Вероятно, здесь есть другой выход, — сказал он с надеждой.

— Ничего не слышала об этом, — сказала я. — Но мы можем попытаться найти его.

Я не знала как.

— Мне попадалась здесь каменная плита, которая двигается, — сказал он. — Мы должны найти ее. Лучше разойтись, и пусть каждый ищет в своем направлении.

— Даже не надейся, — ахнула я. — Я никогда больше не отпущу тебя.

— Ну что же… — сказал он с некоторой гордостью в голосе.

Мы тщательно исследовали стеклянный дом. Я прилипла к нему как репейник. Дождь громко барабанил по огромной стеклянной крыше. Вдруг Ной остановился и сделал шаг назад и снова вперед.

— Это должно быть здесь. Плитка двигается. Мы наклонились, и наши пальцы попали в щель. Плита действительно двигалась. Собравшись с силами, мы сдвинули ее с места. Под ней оказался проход.

— Ступени, — сказал Ной. — Пойдем.

На этот раз он шел медленнее, чем обычно. Я увидела, что он держит одну руку перед лицом. Винтовая лестница вела вниз.

Оттуда доносился крайне неприятный запах. Лестница была как раз настолько широка, что взрослый человек мог бы свободно лечь здесь. Одна из стен коснулась моего плеча, и я едва не испустила громкий крик отвращения. Мы дошли до самой последней ступени этой, казалось, бесконечной каменной лестницы. Воздух здесь был еще хуже. Мне хотелось зажать нос, но для этого я должна была отпустить руку Ноя или поставить чемодан, который я мучительно волокла за собой. Почувствовав конец лестницы, Ной замедлил шаг, а затем двинулся дальше.

— Чувствуется запах плесени, — прошептал Ной, который, очевидно, также натолкнулся на стену. — Ну и вонь. Тьфу, черт!

Мне пришлось бороться с головокружением, поскольку я не могла привыкнуть к темноте. Она заставляла вставать дыбом волосы на моем затылке. Мысль о том, что я нахожусь в подземном туннеле, довершила дело. Мои ноги отказали.

— Что с тобой?

— Я не смогу, — сказала я, чувствуя, что не смогу пройти больше ни одного метра, борясь со слезами.

Он повернулся ко мне, взял мой чемодан, поставил его и обнял меня:

— Конечно, ты справишься. А как иначе. Ты не одинока. — Он поцеловал меня и обнял еще крепче.

— Как ты живешь в темноте? — спросила я.

— Что такое темнота? Для меня это не темно.

— А как же тогда?

Он провел рукой по моей спине:

— Ты видишь свою спину?

— Нет, — сказала я.

— Ну вот. Так и я. Я не вижу ничего. Давай, нам надо идти.

— Ты не знаешь, что такое свет и тьма?

Толстая капля упала на мою голову, и я вздрогнула.

— Нет, и для меня это не важно.

Он взял меня за руку и потянул вперед. Я чуть было не оставила чемодан.

— Ты знаешь, что такое цвет? — Мне захотелось поговорить, это помогало мне отвлечься. Ной немного нервничал. Итак, для него было не важно то, что делало мой мир красочным.

— Я знаю, что небо голубое, трава зеленая, а помидор красный, но только потому, что мне об этом рассказали. Меня научили этому, как французским словам. Осторожно, здесь скользко.

Я услышала скрип.

— Что это?

— Понятия не имею. Крысы или, возможно, мыши. Все хорошо.

Как он мог говорить об этом так просто. Я чувствовала себя беспомощной.

— Почему ты слепой, Ной?

— Я не знаю. Я не помню, чтобы я когда-либо видел. Они говорят, что я родился таким. Но кто знает, правда ли это.

Еще одна капля упала на мой лоб. Я быстро смахнула ее с плеча:

— Ты хотел бы видеть?

— Нет, я не знаю другого мира. Но я хочу научиться тому, что делают зрячие люди.

— Например?

— Быть свободным. Бежать, куда хочется. Кататься на велосипеде. Водить автомобиль. Ездить. Летать. Если бы это было возможно делать без зрения, тогда все в порядке.

— А почему… — Я хотела задать следующий вопрос, но он перебил меня:

— Марлен, мне надо немного сосредоточиться. Давай поговорим позже. Не будем терять время.

Конечно, он был прав, и я закрыла рот. Непонятно, сколько времени мы шли по тоннелю, пять минут или целых пять часов. Ной споткнулся, но подавил крик боли, и я посмотрела на него.

— Черт, — выдохнул он. — Нельзя думать о лестнице. Нужно сконцентрироваться на ступенях.

Мы помогали друг другу подняться.

Ной снова взял у меня чемодан и положил мои руки на лестницу, которая уходила вверх наискосок от нас:

— Я думаю, лучше, если ты пойдешь первой. Может быть, ты сможешь увидеть что-то.

— Ладно, — произнесла я и начала подниматься вверх, ступенька за ступенькой.

Моя голова ударилась о деревянную дверь. Я попыталась ее открыть, но у меня это не получилось, и лестница опасно закачалась подо мной. Ной отдал мне чемодан и также пошел вверх по лестнице. Он был больше, чем я, и вдвоем нам удалось поднять дверь.

Свет лампы проник в наш туннель. С непривычки я начала моргать. Через некоторое время я смогла разглядеть на столе стаканы, бутылки пива и переполненную пепельницу. Рядом с ними был американский холодильник. В оконном стекле отражался потертый диван. Я описала Ною все, что увидела.

— Я думаю, мы пришли в викторианский дом, — прошептала я.

Поддерживая друг друга, мы открыли люк и выбрались на кухонный пол. Мы поменялись ролями. Теперь Ной держался за меня. Я не обращала внимания на его ноги, и вскоре он наткнулся на жестяное ведро, завертевшееся как волчок вокруг своей оси и ставшее причиной адского шума. Я не понимала, что происходит внутри меня. Что, если Виктор рядом и уже лежал в постели? Я думала, что не смогу больше терпеть боль от сердцебиения, и хотела броситься вперед, чтобы он не опрокинул ведро. Слишком поздно. Оно с грохотом полетело, мусор полетел во все стороны. Парализованные от ужаса, мы остановились и прислушались. Но казалось, что здесь никого нет.

— Мы должны выйти. Он может вернуться в любой момент, — настаивал Ной.

Я открыла кухонную дверь, и мне стало плохо.

— Это невероятно, — сказала я слабым голосом.

33

— Экраны! Ной. Целая стена экранов! Целых девять. По три друг над другом. Здесь установлены самые современные системы видеонаблюдения, которые только можно себе представить.

На полу лежали распечатки, на которых были изображены различные кривые, как будто Виктор измерял перепады температур или нечто подобное. Я с трудом могла себе представить, что все это связано с жарким летом.

— Пошли. — Ной нетерпеливо потянул меня за руку.

— Подожди.

Я должна была осмотреться более внимательно. На каждом экране была наклейка. На одной было написано: «Гостевая комната». На другой: «Олень». Мои чувства не обманули меня: всякий раз, когда я говорила с головой оленя, за мной наблюдал Виктор.

— Он контролирует все. Одна камера установлена в моей комнате, другая — в твоей. Даже в каменных орлов над лестницей была встроена панорамная камера, а еще в столовой и в бассейне. Я не верю своим глазам.

Ноя это не слишком беспокоило, ведь он уже давно знал об этом. Но я была так поглощена своим открытием, что услышала шум двигателя только тогда, когда Ной обратил мое внимание на это.

Мы метнулись к двери. Кто-то вошел на кухню. Я не знала, что сердце может биться так больно. Пот выступил у меня на лбу. Я посмотрела через щель в двери и увидела, что Виктор как-то странно набирал что-то в телефоне.

— Черт возьми! — крикнул он и бросил телефон между пепельницами и пивными бутылками. — И что… Эта проклятая куница.

Вероятно, он увидел мусор на полу и сейчас точно ворвется к нам. Я отступила назад и вместе с Ноем прижалась к стене. Виктор вошел, встал к нам спиной, ударил рукой по клавиатуре компьютера, лежащей под экранами, пытаясь заставить ее работать. Электричества не было, и у него ничего не получилось. Он еще раз выругался, пошел обратно на кухню, и мы вздрогнули, когда хлопнула входная дверь. Мы стояли как окаменевшие. Ной первым пришел в себя и похлопал меня по плечу.

Дрожа, мы отважились зайти на кухню. Прочь отсюда. Скорее.

То и дело спотыкаясь во дворе, мы побежали в направлении леса. По-прежнему шел дождь как из ведра.

— Марлен, — сказал он. — Я знаю путь отсюда вниз, к озеру.

— Оттуда мы должны будем двинуться в сторону горного массива с камнями, напоминающими иглы, — прошептала я.

Теперь все зависело от того, как быстро мы пойдем.

— Беги! Беги так быстро, как только можешь, — сказал он и взял мой чемодан.

Держась друг за друга, мы вышли из леса и пошли вниз по склону, то и дело останавливаясь. Ной лавировал между деревьями так, как будто у него были сенсоры летучей мыши. Но корни и сухие ветки мешали двигаться вперед даже ему.

— Черт, черт! — громко сказала я, со злостью отмахиваясь от еловых веток и неуклюже пробираясь через какие-то кусты.

Ной запутался в каком-то кустарнике; щелчок, который я услышала, означал, что с него слетели штаны. Это было жалкое зрелище. Но нужно двигаться дальше. Как бы там ни было.

— Почему ты никогда не натыкаешься на деревья? — спросила я, запыхавшись.

— Я слышу деревья, — сказал он бодрым голосом. — Я могу слышать все, что происходит на уровне головы. Я слышу, что там что-то есть. Наверное, это можно сравнить с тем, что твоему взгляду вперед ничего не мешает. В детстве я слышал мебель — столы и прочее, потому что они были на уровне головы. Потом я вырос, и изменения, произошедшие вокруг, поражали меня. Пока я не понял, что дело не в мебели, а в том, что я вырос.

Ветер разогнал тучи. Вскоре стало светлее. Черная, как смоль, бездонная пропасть расстилалась перед нами. Должно быть, это и есть озеро там, внизу. Мы упорно продвигались вперед. Мы прошли мимо поленницы и уже ощущали под собой топкую почву луга.

— Дорога к озеру, — сказал Ной и стал искать веревку.

Я снова наступила ногой на камень. Резкая боль пронзила большой палец, которым я нечаянно ударилась о ножку кровати. Чертыхаясь, я упала.

Ной помог мне встать. Вздохнув, я пошла за ним, с облегчением отметив, что дождь немного утих. Облачный занавес отодвинулся на край неба, и хотя луны не было видно, теперь я хотя бы могла видеть очертания деревьев и скал. Ной не сразу понял, что я была совсем без сил, и ушел вперед, оставив меня на краю озера. Мы вышли на луг и уже через несколько секунд были абсолютно мокрыми, как будто приняли ванну. Еще лес. Снова и снова я натыкалась на что-то своими и без того разбитыми ногами, а мои руки были исцарапаны. И вдруг мы оказались на равнине.

— Я думаю, там сзади те самые горы! — сказала я с радостью, не желая думать о крапиве и кустарниках, через которые нам придется пройти.

С трудом мы продвигались вперед. Шипы через одежду впивались нам прямо в кожу, и было сложно освободиться от них. Но мы должны были идти вперед. Невидимая стена приближалась. И вот мы уже перед ней. Мое сердце готово было выскочить из груди.

— Мы на месте, — тихо сказала я.

— Я понял. — Ной осторожно вытянул руки. — До сих пор я никогда здесь не был. — С трепетом он ощупывал камни.

— Давай вместе перейдем эту границу.

Мы взялись за руки, набрали побольше воздуха и на счет три сделали большой шаг.

Едва мы коснулись земли, как все вокруг загудело. От ужаса у меня на затылке задвигались волосы. В первое мгновение мне стало жарко и плохо, и я подумала, что не смогу это пережить. Я задержала воздух, подождала, пока волна пройдет через меня, как радиоактивное излучение, и пока жар отойдет от моего лица. Приступ прошел так же быстро, как начался. Я осмотрелась. Вилла за озером светилась, как рождественская елка, и озаряла низко висящие облака. У нас все получилось. Мы преодолели эту границу. Я все еще чувствовала дрожь в конечностях, а Ной уже испустил крик радости и начал смеяться так искренне, что я тоже не могла не улыбнуться. Мы обнялись и побежали дальше, пока не встали перед следующим препятствием — стеной. На этот раз она оказалась подлинной, черной и высотой с меня. Где-то раздался рев двигателя мотоцикла Виктора.

— Ты первый, — сказала я великодушно и сразу же раскаялась в своем решении, потому что не знала, как я смогу пройти.

— Это мило с твоей стороны, — сказал он, иронично улыбаясь.

Энергичным движением он вытянул руки над головой и поднялся на стену. Затем повернулся в другую сторону, лег на нее животом, взял чемодан и поставил его по ту сторону стены. Звук мотоцикла быстро приближался. Ной протянул мне обе руки. Схватившись за них, я поднялась, и мы оба прыгнули на траву.

На отдых не было времени. Впереди нас ждал еще один лес. Хотя Ной не хотел, я настояла на том, чтобы нести чемодан, ведь это была моя сумасшедшая идея взять с собой эту громоздкую вещь.

— Нам нужно выйти к реке, — сказала я, — реки всегда текут в долину. У тебя есть идея?

— Послушай.

Ной остановился. Тонкие капли падали на плотный навес из листьев, который возвышался над нашими головами. Было слышно только хлюпанье и бульканье воды, не реку. Словно настраивая свою антенну, обостряя свои чувства, Ной направил лицо к небу, повернулся и указал пальцем, в каком направлении нам нужно идти. Я нисколько не сомневалась в том, что он был прав, и, хотя растительность в этом направлении казалась еще более густой и непроходимой, мы в любом случае должны туда пойти. Каждые несколько метров он остановился, чтобы убедиться, что мы на правильном пути.

— Ой. — Я улыбнулась.

— Что? — спросил он.

— Это не просто река, это могучий поток.

Серебряной мишурой казались сиявшие между дождевыми облаками на небе немногочисленные звезды. В широком овраге двигались стволы и ветки деревьев, которые были сломаны грозой. Мы спустились по крутому склону к реке, и Ной снова ускорил темп. Казалось, он почувствовал свободу и поддался эйфории. Но пока он расходовал свою бесконечную энергию, я все больше чувствовала усталость и боролась с потливостью. Я медленно шла вдоль реки, скользила по корням, камням и валунам, снова и снова застревая в грязи. Без Ноя я дошла бы до этого места и не смогла бы сделать больше ни одного шага. Но двигатель машины Виктора ревел вовсю. Он стремительно приближался. Холодок пробежал по моему телу. У нас вообще есть шанс?

Ной упал на огромный ствол дерева. Я вслед за ним. Мы лежали на сырой древесине, а перед нашими головами поток убегал в долину.

Около нас загудел мотоцикл.

— Ты думаешь о том же, что и я? — спросил Ной. Я понятия не имела, о чем он думал. Он похлопал по стволу дерева. — Это правда, что стволы деревьев плавают?

— Ты имеешь в виду… о, нет! — Я рассмеялась. Его идея была абсурдной.

— Этот поток звучит тихо. Точнее, я едва слышу его. Мы не могли бы попробовать проплыть немного? Тогда Виктор отстанет от нас, и большая часть пути окажется позади. Это лучше, чем пробираться через лес с постоянными остановками. Как ты думаешь? — спросил он.

— Но чемодан? — сказала я слабым голосом и посмотрела на ставший грязным предмет в моей руке.

— Это всего лишь чемодан.

Ной призывал меня расстаться с ним, но я не могла. Но когда шум двигателя приблизился к нам, у меня не было другого выбора. Я готова была заплакать, когда опустила чемодан в воду. Течение захватило его. Красная точка, вращающаяся на водной поверхности, которую вскоре поглотила ночь. Мне казалось, что вместе с чемоданом исчезла какая-то часть меня. Я не должна была этого делать. Мне нельзя было этого делать.

— Чего ты ждешь? Пошли!

34

Мотоцикл был уже совсем близко. Вместе мы передвинули тяжелый ствол на берег реки и отпустили его на камни и гравий. Вода была холодной, но, поскольку мы были насквозь мокрыми, это уже не беспокоило нас. Мы подобрались к реке, встали на колени и кое-как уцепились за ствол дерева. Мы не успели понять, что происходит, а течение уже уносило нас, не очень быстро, но для меня этого было достаточно. Иногда я чувствовала камни на своих бедрах, коленях и ступнях, но поток был довольно глубоким. Удивительно легко мы скользили по водной глади, быстро продвигаясь вперед.

— Ура! — вскрикнул довольный Ной и торжественно протянул руку в высоту.

— Ты на самом деле ничего не боишься?

— Ах да, — закричал он, заглушая шум реки. — Я боюсь жить взаперти. Боюсь жить под чьим-то покровительством и дозволить целыми днями указывать мне, что я должен делать. Но это все прошлом. А сейчас СВОБОДА! Марлен, я люблю тебя! — Он говорил это так, что я чуть не заплакала. Одной рукой держась за ствол, он положил другую на мои плечи и прижал к себе.

Мы были счастливы. Невзирая на то что вода была мне по шею и мое тело онемело от холода, мы продолжали плыть. Иногда я теряла сознание, на несколько секунд проваливаясь в темноту. Долго мы не протянем. Вдруг на далеком берегу я заметила крошечную точку и подумала, что это мог быть чемодан, который застрял там.

— Ной! Это невероятно! Нам нужно на другой берег! — изо всех сил крикнула я.

Наш плот ускорился и сейчас проходил между скал. Я чувствовала приближение конца и старалась не упустить из виду точку на горизонте, держась за нее, как за спасательный круг. Я надела куртку. Мое платье сорвало течением, оно покружилось около скалы и исчезло.

— Мы должны плыть, — сказала я, потому что не видела никакой другой возможности. — Если мы поплывем отдельно, у нас есть шанс. Я не смогу держаться за тебя, иначе мы уйдем на дно. Хорошо?

— Да! — крикнул Ной, готовый к любым приключениям, какими бы опасными они ни были.

— Ты можешь плавать, ты сильный. Ты справишься.

Ной справится, а вот я была не уверена, что смогу это сделать.

— Сделай все для этого, слышишь? Ты должен добраться до берега, иначе течение унесет нас в пропасть.

— Но… но… — Он задыхался. — Куда?

— Против течения и за мной, — сказала я. — Плыви вверх по течению. Плыви как сможешь. Вдвоем мы сможем сделать это. Хорошо?

— Да, — кивнул Ной со страхом и решимостью. — Ладно, если ты считаешь, что это поможет.

— Вперед! — крикнула я и дала ему толчок.

У нас не было другого выбора. Я закричала, когда, ослабив хватку, почти сразу оказалась под поверхностью воды, чувствуя, что какая-то неведомая сила хочет увлечь меня. Воздух! Воздух! Мои трясущиеся ноги коснулись скалы. Мой черный мир повернулся. Я чувствовала себя так, как будто я находилась в стиральном барабане. Впечатления последних недель проносились передо мной почти как в замедленной съемке. Я начала дрейфовать.

Пение ласточек. Свет летнего солнца на моей шее. Старая пара вращает подставку в поисках открытки. Обрушивающийся вокзал. Забитые окна. Мои сандалии застревают в асфальте. Я хочу сделать шаг, но мои ноги словно приклеены жвачкой. Порванные плакаты певцов. Граффити. Марево над станцией. И жажда. Нестерпимая жажда. Жажда, которую невозможно утолить водой, которая сейчас меня окружает. Отчаяние. Несколько согнутых уличных фонарей. И старый красный чемодан. Воздух! Будто кто-то ударил меня в грудь. Я снова пришла в сознание, начала выбираться на поверхность воды. Мне нужно больше воздуха. Я плыла, по-прежнему смотря на красный чемодан. Я была близка к нему. Он лежал на берегу. Между чемоданом и мной плыл Ной. Я боролась за свою жизнь, он — за свою свободу. Его все время уносило в сторону, но он продолжал плыть. Таким я не видела его никогда. Я с трудом успевала за ним. Было ужасно трудно в темноте плыть против течения, борясь с ним, и мои затекшие мышцы горели. Снова посмотрев в сторону Ноя, я увидела, как он добрался до берега. Это дало мне силы. Мне пришлось преодолеть серьезное сопротивление, чтобы проплыть всего несколько метров навстречу ему и тому, за что держался мой чемодан. Это был камень особой формы с блестящей поверхностью. Кажется, Ной не надеялся так скоро снова обрести твердую почву под ногами. Скорее всего, он поранился о прибрежные камни: сидя на берегу, он гладил свой лоб и колени. Я ползла к нему, огибая массивные камни и задыхаясь. Я вздохнула с облегчением только тогда, когда почувствовала грязь на руках. Несмотря на холод, внутри у меня потеплело. У нас все получилось.

Я подползла на животе к нему и положила голову на его грудь. Спокойно и с улыбкой он лежал на спине, разведя обе руки широко в стороны, как крылья, и позволял каплям дождя падать на свое лицо.

— Ты промокнешь, — сказала я, на что он так засмеялся, что начал кашлять и обнял меня.

Мы крепко держались друг за друга и понемногу приходили в себя. Стояла такая тишина, что мы отчетливо слышали наше дыхание, удары сердец и движение крови.

— Слышишь? — спросил он.

— Кровь, — ответила я.

— Это не кровь, — сказал Ной.

Я приподняла голову и прислушалась. Недалеко от нас поток воды уходил в бездну.

— Водопад, — прошептала я сдавленным голосом, все еще не в силах понять наше счастье.

Ной подвинулся еще ближе. Мы обнялись и не хотели отпускать друг друга. Взаимная близость сделала меня сонной.

— У нас есть только одна минута, — пробормотал Ной, тоже сильно хотевший спать. Его дыхание было спокойным и ровным.

Я сделала так, что мое дыхание совпало с его и провалилась в сон быстрее, чем могла произнести свое имя.

Откуда-то издалека я услышала его голос:

— Мы должны двигаться дальше… мы умрем… здесь слишком холодно…

Во сне я также ощущала холод, который медленно проникал в меня. Ной был прав, мы должны встать, но я была настолько уставшей, что хотела только спать. Внезапно сильный порыв ветра растрепал мои волосы, словно пытаясь разбудить меня. Я не обратила на него внимания, но следующий порыв был еще сильнее и буквально открыл мне глаза. Я увидела камешек, который лежал прямо перед кончиком моего носа и вблизи казался большим, как гора, а за ним вдалеке на скале виднелось темное пятно, не вписывающееся в пейзаж. Я подняла голову. Что это за темное пятно? На четвереньках я ползла по берегу, по камням и несколько раз ударилась о них коленом и голенью. По мере того как я приближалась к пятну, шум водопада становился сильнее. Когда я увидела, что это, то не могла поверить своим глазам. Он был здесь. Мой чемодан! Только не красного цвета, сильно размокший, но стальной лист по краям и деревянные вставки по бокам все еще были на месте. Он зацепился за один из камней: еще несколько сантиметров, и вода унесет его в бездну. Я осторожно подползла к краю скалы, наклонилась и взглянула вниз. Брызги полетели мне в лицо. Боже мой! Я отвернулась, прижала обе руки ко рту и глотала воздух. Это был гигантский водопад. В какое-то мгновение я подумала, что не выдержу, но затем взяла чемодан в руки и снова почувствовала твердую землю под ногами с этим предметом повседневного обихода, который помог мне пройти через весь этот ужас, в руках. Вставать мне было очень тяжело, я совершенно выбилась из сил.

— Марлен, где ты? — Ной тем временем также проснулся и в тревоге начал искать меня.

Я побежала по камням к нему.

— Я здесь!

Затем мы отжали воду из нашей одежды, взялись за руки и пошли в лес. Чемодан я больше не отпускала.

Толстая листва в лесу была мягкой, никаких препятствий на пути мы не встречали, как будто кто-то прошел здесь до нас и прибрался. Мы ориентировались на шум реки и постоянно шли вниз по склону.

Гроза отдалялась, и стало уже не так темно, как в особняке. Какое-то время мы ничего не говорили. Мы были просто счастливы от того, что добрались сюда и пережили эту адскую переправу через реку.

Иногда Ной останавливался или ударялся ногой, и я тут же вспоминала, что он ничего не видел. Я шла на полшага впереди его, и мне было приятно чувствовать его горячее дыхание на своей шее. Из-за ветра мои длинные волосы иногда попадали ему в лицо, после чего он всякий раз вздрагивал, а я собирала их в пучок на затылке. Мы быстро нашли подходящий ритм, скорость и молча шли в тесном контакте друг с другом. Какое-то время наши замороженные конечности были совсем отекшими, но движение разогрело их, и я старалась не думать о мокрой одежде, которая неприятно липла к моей коже. В одиночестве я впала бы в отчаяние. С Ноем я чувствовала себя прекрасно. Наконец-то мы были вместе, и поэтому можно было больше не волноваться: мы бежали и бежали навстречу свободе. Пар поднимался над деревьями, и первые птицы уже начали петь в сумерках.

— Ночь прошла, — сказала я и почувствовала, как гора свалилась с моих плеч.

Мы вышли из леса и сели на каменистом речном берегу, чтобы передохнуть. Из-за горы уже выглядывали солнечные лучи, которые едва пробивались сквозь туман. Трудно поверить, что до вчерашнего дня было невыносимо жарко. Мы нашли плоский камень, сели поближе друг к другу, крепко держась за руки, грели друг друга. По дыханию Ноя я поняла, что он уснул. Я могла слушать его вечно, если бы не уснула сама.

— Марлен! — Ной потряс меня за плечо.

Я моргнула. Уже рассвело, но солнца больше не было. Низкие дождевые облака плыли над верхушками деревьев. Я подняла голову, чтобы поцеловать его, но он был сильно расстроен.

— Что это? Ты слышишь?

— Вертолет, — ответила я сонным голосом.

— Это звук вертолета? — удивленно спросил он. — Его послали, чтобы найти нас.

— Ты думаешь, что вертолет отправлен за нами? — В ту же секунду я проснулась и посмотрела на пасмурное небо. Я не могла видеть вертолет, хотя отчетливо слышала его, и, если я не ошибаюсь, их было даже два. Нам нужно уходить.

Первые шаги дались нелегко. Голени, колени — все онемело. У меня на ногах появились мозоли. Вертолеты шумели высоко над нами. Но где они были? При всем желании я не могла увидеть их, и это еще больше пугало меня. В любой момент они могли появиться над нами. Ной поднял голову.

— Пока мы в лесу, нас не смогут найти. — Я пыталась успокоить себя, но не получалось. Мы осторожно пробрались между огромными корнями и прошли мимо двух сросшихся деревьев.

— Как ты думаешь, чего они хотят от тебя? — спросила я. — Почему они держали тебя взаперти столько времени?

— Понятия не имею. Я только думаю, что за нами вряд ли пошлют вертолет только из-за того, что сестра Фиделис страшно скучает.

— Я тоже не верю в это.

Мы бежали целую вечность и вновь оказались у сросшихся деревьев. Я посмотрела по сторонам.

— Что ты?

— Мы ходили по кругу, — ответила я, чувствуя, что слезы подступают к моему горлу.

Я не знала, в каком направлении мы должны идти, не видела склона, по которому мы должны были спуститься вниз, к долине. Мы блуждали между деревьями, и в тот момент, когда я уже собиралась сдаваться, я заметила под листвой засыпанные землей рельсы. Еще и еще. Они были расположены на расстоянии одного шага друг от друга, и я могла чувствовать запах дегтя. Мы пошли по этой старой железной дороге, ни о чем не думая и не говоря ни слова. Вдруг я услышала гудок паровоза позади меня.

Я повернулась и крикнула:

— Поезд!

Мы рванули вперед. Я бежала по рельсам как одержимая и, казалось, была готова броситься в кусты, если перед нами покажется поезд. «Ш-ш-ш!» — звучало в моих ушах все громче, почти оглушительно. И тут я услышала голос Ноя:

— Марлен. — Ной взял меня за руку. — Что ты делаешь? Перестань! Здесь нет поезда.

Я посмотрела по сторонам, не увидела поезда, а только пар, который рассеивался между деревьями. Нервы свели меня с ума. Я хватала ртом воздух. Чтобы пойти дальше, мне пришлось остановиться на некоторое время. Рельсы в этом месте были у́же, чем обычно, пути внезапно обрывались. Поезд здесь уже никогда не смог бы проехать.

А потом мы остановились перед заброшенным железнодорожным мостом, под которым бушевал горный поток. Вход на мост был загорожен скрещенными дощечками и щитом, на котором крупными буквами было написано: «Опасно для жизни! Проход по мосту запрещен!» Но нам не оставалось ничего другого. Мы перелезли через ограду. Я держалась за Ноя, и, испытывая смертельный страх, мы сделали пару шагов. Только теперь я увидела, что мост не доходил до спасительной скалы и что между ними было пространство. Перед нами оказалась пустота. Но нам обязательно нужно попасть на другой берег. Ной подбадривал меня — ему было легко говорить, ведь он не видел, над какой пропастью мы шли. И тогда, понимая, что обратного пути нет и мы должны отважиться на этот большой шаг, я дала Ною некоторые указания, после чего мы взялись за руки и, крепко держась друг за друга, сделали еще один шаг над пропастью в сторону крутой скалы, в то время как наши ноги постоянно скользили. У нас все получилось, и мы снова обрели твердую почву под ногами.

Теперь мы смогли немного передохнуть и успокоиться, попить воды из источника и двинуться дальше через кусты.

Ной замешкался, остановился, наклонился и разворошил руками мокрые кусты. Он опустился на колени, что-то сорвал и протянул мне горсть черники. Из-за дождя я не заметила ее. Губами я взяла ее с его ладони. Эта черника была лучшей в моей жизни. В лесу ее было полно. Я также начала ее собирать. Вскоре мы наполнили черникой наши рты, а затем наполнили и наши сумки. К сожалению, от нее мой голод только усилился — желудок был избалован регулярным обильным питанием на вилле. Шум вертолета немного усилился, а потом снова затих.

Ной развлекал меня. Он показывал мне перечную мяту, ромашку, медуницу, герань, мать-и-мачеху, кислый донник, ясменник, орехи бука и клюкву — он знал названия всех растений. Некоторые из них он находил по запаху, другие определял, когда я давала их ему в руки; независимо от того, какое это было растение, по запаху, на ощупь и на вкус он мог опознать почти все, что росло здесь. Я знала мяту только по жвачке, а бруснику — по шницелю, который ела дома. На этом мои познания заканчивались. Я понятия не имела, что существует множество разных шишек, что одни из них растут наверху, а другие — внизу и что кедровые шишки у римлян считались символом бессмертия. Ной говорил о четырех видах крапивы: в своей жизни он сталкивался с ней чаще, чем ему хотелось.

Лес был для него игровой площадкой, рассказывал он мне. Каждую свободную минуту он посвящал исследованию коры и листьев деревьев, птичьих гнезд, собиранию жуков, ягод, улиток и цветов. Он хотел знать все и приносил на виллу жаб, желуди и жуков-рогачей, сажал травы в стеклянном доме и донимал сестру Фиделис до тех пор, пока она не дала ему ответы на все вопросы. Худшим временем для него была зима. Снег приглушал все звуки. Он не выходил на улицу и был обречен на то, чтобы постоянно находиться в помещении. Зимой он начал играть на фортепиано. Зимой он чувствовал себя более одиноким, чем обычно.

И вот пришла Анна и рассказала ему о захватывающей жизни за пределами виллы. Она много путешествовала в молодые годы, знала интересных людей и не желала верить в болезнь Ноя. Она долго уговаривала сестру Фиделис, прежде чем та согласилась на поездку в город. Но когда Анна увидела, как Ной боролся за свою жизнь, она перестала рассказывать ему о мире. Вместо этого они целыми днями предавались философским размышлениям. Когда-то Анна сказала ему, что всегда мечтала иметь собственное ателье. Ной захотел узнать, что ей мешало сделать это. Чем дольше она говорила с ним об этом, тем тверже становилось ее решение. Примерно через год, когда подходил к концу срок ее контракта, она хотела покинуть виллу с деньгами, которые ей обещала сестра Фиделис. На следующий день она исчезла и больше не возвращалась. Некоторое время Ной думал, что она не хотела ждать целый год и ушла, чтобы осуществить свою мечту. Но потом он нашел кольцо в земле. Оно было на пальце скелета далеко в лесу, в тех местах, куда он еще никогда не заходил. Видимо, после того как Ной нашел ее, Виктор перенес ее могилу в подвал. Я хотел спросить Ноя о Вигор, Мишели и Аурелии, но у меня не хватило духа.

Утро переходило в день. Мы надеялись, что плохая погода уйдет, но небо становилось все темнее. Затем снова дождь как из ведра. Как долго мы еще продержимся? Мои ноги словно были стянуты перепонками. Когда начался сильный дождь, вертолет исчез. Мы шли все медленнее и буквально утопали в тишине. Ной, вероятно, с удовольствием пошел бы немного быстрее, но у меня не было сил, чтобы набрать достаточно воздуха. Видимо, у меня началась аллергия на многие из тех растений, запахи которых я ощущала. Поллиноз[18] или что-то наподобие. Теснота в груди напоминала аллергию на домашнюю пыль, которой я страдала, когда была маленькой. Надеюсь, сейчас это было не хуже. Лай собаки вдалеке остановил мои мысли. Сначала я не задумывалась об этом, но, когда мы подошли ближе, Ной также забеспокоился. Лай приближался. Он звучал агрессивно и устрашающе. Мы бросились бежать, с чемоданом, натыкаясь на корни и ветки, которые били нас по лицу. Я увидела охотничью вышку. Лай приближался. Сломя голову мы поднялись на нее и упали на деревянную платформу.

35

Тяжело задыхаясь, я решилась поднять глаза и выглянуть из-за высоких деревянных перил. Собаки ждали своего хозяина? Они прятались за толстыми стволами или под деревом?

— Я больше не буду тебя слушать, — прошептал Ной.

Я их не видела. Собаки, казалось, растворились в воздухе. Спуститься вниз мы все равно не решались; здесь у нас появилась крыша над головой, и мы успокоились. Плохая погода сделала мир темным, и я не представляла, сколько сейчас может быть времени. Мои часы остановились во время нашей переправы через реку. Сейчас полдень или поздний вечер? В моем желудке урчало, и я чувствовала себя изможденной.

— Ной. — Я дотронулась до его руки, потому что не знала, спал ли он.

— Да?

— Я не хочу провести еще одну ночь в лесу.

— Этого не будет. Не бойся, — пробормотал он сонным голосом и сложил руки на груди. — Нам нужно только обратиться к Вселенной.

— Вселенной?

Он вытянул ноги:

— Я всегда обращаюсь к Вселенной… Тебя я тоже попросил у нее.

— И как это сделать?

Он привлек меня к себе. Я легла на него, и наши тела сплелись — мы были насквозь промокшие и прекрасные одновременно. Пока мы целовались, я попросила у Вселенной горячую ванну, сухую одежду, постель и немного еды. Но все это казалось таким далеким, а пока мне оставалось бороться с чувством голода и аллергией на растения или чем-то в этом роде. Когда я поднималась, у меня подогнулись колени.

— Что с тобой? — спросил Ной обеспокоенно и сел.

Я услышала странные звуки и заметила, что мои руки лежат на животе. Черника оказалась вредной для меня: похоже, это первые признаки расстройства желудка.

— Ничего, — сказала я, понимая, что это прозвучало слишком бодро.

По выражению лица Ноя я поняла, что мне не удастся его обмануть. Казалось, он знал, насколько я была истощена. Все это время он слышал мое напряженное дыхание и астматический свист в легких. Я осмотрела местность. Она показалась мне картиной, состоящей из множества точек. Я приписала это наваждение своему голоду и отсутствию сна. Точки, танцевавшие у меня перед глазами, через некоторое время сложились во вполне ясное изображение.

— Так не бывает, — сказала я недоверчиво. — Вон там дорога.

Ной встал, потряс сонным лицом, быстро спустился с чемоданом вниз и с нетерпением ждал меня. Откуда у него столько энергии?

И снова мы боролись с побегами, ветками, корнями и камнями, наступали на грибы, царапали колени и утопали во мхах. Чем ближе мы подходили к дороге, тем сильнее становился шум в моем кишечнике. Мой желудок словно готовился к большому испытанию, так его трясло и лихорадило. Тогда, не в силах больше сдерживаться, я бросилась к ближайшему дереву, спустила штаны, присела и, наконец, сделала то, за что мне было очень стыдно, но чему я никак не могла противостоять. Срывая лист мать-и-мачехи, чтобы подтереться, я подумала, что во всем этом совершенно нет романтики. Я чуть не зарыдала. Почему это у нас не могло быть так, как у других влюбленных пар? Почему мы не могли просто сидеть в кинотеатре, есть попкорн, целоваться и наслаждаться жизнью? Вместо этого мы, истощенные, слепо и бесцельно бродили по холодному лесу, нам в спину дышали собаки и вертолеты, и, как будто этого было недостаточно, мой желудок сошел с ума, а из-за аллергии мне было трудно дышать. Я вытерла рукавом глаза, проглотила несколько слез и вернула себе самообладание. Ной подошел ко мне.

— Черника, — сказала я смущенно, стараясь удержаться на ногах и справиться с сильным головокружением.

— Тебе лучше? — спросил Ной и взял меня за руки.

— Да, меня немного покачивает, но в целом лучше, да. Пока ты со мной… — Я прикусила губы, снова опасаясь захлебнуться в слезах. Рука Ноя была теплой; она помогла мне снова прийти в себя.

Мы вышли на дорогу. Он была хорошо подготовлена, здесь чувствовалось присутствие туристов и цивилизации. Чуть позже я открыла свой путеводитель, который оказался так испорчен ветром и непогодой, что в нем почти ничего нельзя было разобрать. Несмотря на это, мы шли, ориентируясь по нему. Ной, как заряженный на долгое время, свободно двигал ногами, а у меня от движения перехватило дыхание. Пустота в желудке привела к головокружению, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не бегать за дерево через каждые несколько шагов. Мои колени и все мои мышцы болели, на ногах появились нарывы, самый сильный — на внутренней стороне большого пальца. Каждый шаг для меня был пыткой. Я не знала, как идти дальше.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Ной, и мы нашли место под нависающей скалой. Листья были мокрые, я дрожала от холода и истощения. Ной попытался отвлечь меня: он спросил о том, что заставило меня в итоге поверить ему. Я вытащила флакон из кармана и осторожно открыла крышку.

— Что ты делаешь?

— Понюхай. — Я поднесла флакон к его носу.

Он поморщился:

— Тьфу. Эликсир жизни сестры Фиделис.

— Что?

— Она пила его постоянно. Особенно отвратительно это было во время занятий. Она утверждала, что благодаря ему можно жить вечно. — Он взял его у меня из рук.

Моя реакция была очень медленной. Слишком поздно я заметила, как он поднес его к губам и сделал глоток. Я тотчас же забрала его и спросила:

— Ты сошел с ума?

Он сглотнул и подавился.

— Что ты наделал? Черт возьми! Ной! — Я не могла в это поверить. — Это яд, который она добавила в твою минеральную воду, — закричала я в отчаянии.

— Это не яд, — улыбнулся он. — Это рыбий жир, вероятно, столетней давности, и он не убьет тебя. Попробуй!

Ошеломленная, я уставилась на него. Что он сделал? Он хотел убить нас? Умереть вместе с Ноем. Как Ромео и Джульетта. Да, наверное, уже все равно. С тех пор как я попала в подвал, я чувствовала печаль, которая заставила меня задуматься о собственной смерти. Я проглотила каплю. Мне стало не по себе, но не от рыбьего жира, а от того, что я узнала. Деревья вокруг меня начали кружиться. Я словно была на карусели, которую не могла остановить. Затем у меня потемнело в глазах, и я упала на землю. Меня стошнило. Ной опустился на колени рядом со мной и положил руку мне на спину.

— Там ручей, — сказал он, когда мне стало немного лучше, показывая в сторону.

Кашляя, я пошла за ним к маленькому ручейку, который журчал между берез. После того как я сделала несколько глотков кристально чистой воды, я смогла наконец выразить в словах свой страх за Ноя.

— Если это не яд, то… что сделало тебя больным? — спросила я.

— Я не знаю, но уж точно не рыбий жир.

— Но… но если… что, если…

— Марлен. — Он крепко держал меня. — Я не болен. Тебе не нужно опасаться за меня. Сейчас я боюсь за твое здоровье. Что с тобой?

— Это всего лишь черника, отсутствие сна и слишком сильное волнение. Вполне естественна после этого стресс-реакция. Ной! Я боюсь за тебя. Это страх смерти. Вдруг ты умрешь, как только мы дойдем до города. Я не хочу потерять тебя. Неужели ты забыл, как плохо тебе было после концерта?

— Нет, я не забыл. Но это был не рыбий жир, который я сейчас выпил. Я не думаю, что это сделала сестра Фиделис. Она хоть и дурной человек, но никогда бы не смогла убить меня, она меня любит.

— Кто же тогда? Ансельм, по-видимому, тоже не мог. Виктор?

Он покачал головой.

— Или в этой игре есть еще кто-то, кого я не знаю, или это был мой крестный отец, — предположил Ной.

— Доктор Адамс?

Он кивнул.

— Тогда мы придем к нему и поговорим. — Рассердившись, я уперлась руками в плечи Ноя и поднялась — энергия порождает энергию. — Пойдем.

Я взяла Ноя за руку, и мы пошли дальше — Ной почти бегом, а я, ковыляя и качаясь, как испорченная игрушка. Снова

во мне появились сомнения. Что, если он умрет от удушья, как только мы доберемся до города? Действительно ли нам так нужно в город? Все меньше я хотела идти туда.

Вдруг он остановился и положил мне обе руки на щеки:

— Посмотри на меня.

Я сделала это:

— Ты, наверное, знаешь, как красивы твои глаза?

Он улыбнулся:

— Ты же знаешь, что мои глаза безразличны для меня? Но мне небезразлично, что ты постоянно сомневаешься во мне.

— Тогда позволь задать тебе вопрос.

Он кивнул.

— Ты на сто процентов уверен в том, что ты не болен, или ты просто так думаешь?

Он вздохнул:

— Я так думаю.

— Ты знаешь об этом так же мало, как и я! — сказала я и поняла, что начинаю сердиться.

Он вздохнул еще раз, и этот вздох пришел из глубины его души.

— Если даже на секунду предположить, что я ошибаюсь, то лучше уж я умру свободным, чем взаперти навсегда. Ты понимаешь это?

— Нет… да… Ах, господи. Я, должно быть, совсем сошла с ума.

— Ты сумасшедшая?

— Да, — сказала я в ярости.

— Конечно, ты не в себе. Кто же хочет знать, что лежит в красном чемодане и из чистого любопытства садится в чужую машину? Совсем сумасшедшая! — Он толкнул меня в бок, смеясь, потянул за руку, побежал вперед и упал в лужу. Вода плеснула ему на живот, но он не обратил на это внимание.

— В своей опасной игре ты хоть раз подумал обо мне? Что я буду делать, если ты умрешь? — возмущенно воскликнула я. — Я не переживу этого.

— Тогда мы умрем вместе. Как Генрих Клейст и его Генриетта. В холодный осенний день они сидели на берегу озера неподалеку от дома, заказали себе кофе и ром, дурачились и смеялись, как маленькие дети. Два выстрела нарушили этот осенний пейзаж. Сначала он выстрелил ей в грудь, потом — себе в рот. Когда их нашли, она лежала на спине, сложив руки. Клейст сидел перед ней на коленях, положив голову на пистолет.

От того, как он это рассказывал, мне в первый раз стало немного не по себе. Отвратительное чувство в моем животе превратилось в ноющую боль. Он серьезно?

— Об этом тебе рассказала сестра Фиделис? — спросила я высоким голосом, надеясь, что он не услышит возобновившийся шум в моем желудке.

— Я довольно долго изучал этот вопрос. Она рассказала мне только о его самоубийстве, но я хотел знать, как он это сделал, не давал ей покоя, и тогда она восстановила историю целиком, по нашим книгам.

Я погладила его по плечу:

— Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы покончить со всем этим?

Пройдя несколько шагов, он задумался.

— В жизни каждого человека бывала смертная тоска. Нечто большее, чем та, которая причиняет боль. — Он ударил себя в грудь.

Я споткнулась на ровном месте, и он поймал меня.

— Ой… с тобой действительно все в порядке? Тебя все время качает. Я разозлил тебя? — спросил Ной взволнованно.

— Нет… ты не… я боюсь, Ной, боюсь, что с тобой что-то может случиться, боюсь, что с нами что-то может случиться. Я не хочу думать о смерти. Я…

Во мне снова пробудилось дикое существо. Я надавила кулаком в живот и подавила его. Оно должно оставаться там, где было.

— Я не могу умереть, прежде чем, довольный и радостный, не помирюсь со всем миром, и, прежде всего, с тобой, моя дорогая Марлен, — продекламировал он, как актер. В нормальных обстоятельствах я бы, наверное, рассмеялась. Но в этот момент его слова произвели на меня тяжелое впечатление.

— Мы же помирились? — спросила я с опаской.

В ответ он нежно поцеловал меня. Но сейчас мы не были довольными и радостными. Ной, казалось, почувствовал мое мрачное настроение и пытался разрядить ситуацию нежным тоном своего голоса:

— Ты знаешь, чего я хочу? Я голоден, очень голоден. Ты не видишь где-нибудь яблоню или жареную курицу?

— Голод, — повторила я.

— Я еще не умер? — Он погладил себя по пустому животу.

Знакомый звук вертолета снова заставил нас вздрогнуть. Я вытянула шею, ничего не увидела, но звук был опасный, и мы постарались скрыться под деревьями.

Дождь, сейчас мелкий и оттого еще более гадкий, не прекращался, и даже Ной казался каким-то вялым. Голод он переносил тяжелее, чем движение или промокшую насквозь одежду. Дорога была узкая и кривая, и совсем скоро я уже не знала, идем ли мы вообще по дороге, у меня в глазах помутнело. Я все еще на твердой земле? Как облака оказались подо мной? Или я иду по пустому пространству или водяному пару? Когда мы подошли к колючей проволоке, которую нам предстояло преодолеть, я очнулась и почувствовала недостаток воздуха, жжение в желудке и мочевом пузыре и боль в мышцах. Прежде я бы расплакалась от изнеможения, боли и отчаяния. Но сейчас я не хотела плакать. Просто не могла. Я уже выплакала все слезы.

Когда перед нами показался полузаброшенный деревянный домик, я поняла, что не сделаю больше ни одного шага, даже если в нем очень грязно. Он состоял из двух частей: с одной стороны — пара крошечных окон и входная дверь; на другой стороне раньше, скорее всего, была конюшня. Серая деревянная кровля обрушилась. Ставни висели косо, а окна были покрыты слоем пыли и паутины. Я оставила Ноя стоять под дождем, а сама прошла несколько ступенек вверх и тряхнула входную дверь. Щеколда не сдвинулась ни на миллиметр. Мы обошли конюшню по высокой траве. Еще одна дверь с замком. Желая во что бы то ни стало получить крышу над головой, я взяла дощечки, вставила их в дверной проем и выломала этот дряхлый замок. Дверь открылась.

От запаха навоза, коз и грязи у меня перехватило дыхание. Ной едва сдерживался и зажал нос. Через щели в стенах проникал слабый свет. В углу лежало сено.

— По крайней мере, здесь сухо, — заметила я, и, не теряя ни секунды на размышления обо всех тварях, которые ползали здесь, я легла, свернулась, нашла теплое тело Ноя и моментально заснула. Последнее, что я услышала, был его урчащий желудок, бульканье в моем животе и неприятный свист моих легких, который доставлял мне немало хлопот.

Один раз я проснулась, потому что у меня все болело. Было темно. Около дома сновали какие-то тени и наводили на меня адский страх. Они выглядели как мужчины с оружием. Шаги? Голоса? Возможно, это были только тени деревьев или животных. Я положила руку Ноя на свой живот, крепко прижалась к нему и сказала себе, что, пока он здесь, со мной ничего не может случиться.

Я проснулась от жуткого холода и судорог, сотрясавших все мое тело. У меня болели все мышцы, как будто меня кто-то избил. Я протянула руку в пустоту. На том месте, где лежал Ной, остались только пустота и холодное сено.

36

Ной исчез!

Они его нашли и забрали.

— Ной? — В панике я вскочила.

Вокруг снова было так темно, что я не могла видеть собственную руку и споткнулась о половицу, опрокинула кувшин с молоком, который с грохотом полетел на пол. Я была как пьяная.

— Ной! — закричала я, подойдя к деревянной стене, ощупывая ее и пытаясь найти дверь. Но дверь не находилась. Я взаперти. В темной вонючей дыре, наполненной навозом, крысами, мышами и…

— Почему ты кричишь? — Я услышала спокойный голос Ноя и узнала его силуэт в полуоткрытых дверях дома, через которые внутрь проникал холодный воздух. — Я здесь.

Я подбежала к нему.

— Больше никогда так не делай! — закричала я на него и начала бить обеими кулаками ему в грудь. — Никогда не уходи без предупреждения!

Затем в изнеможении я опустилась на пол, чувствуя, что волнение отняло у меня слишком много сил.

— Прости. Я не хотел тебя пугать. Ты так крепко спала. Все хорошо. Ты вся дрожишь, и у тебя тяжелое дыхание. Иди ко мне. — Он взял мои руки, обнял меня, и я согрелась.

— Где ты был? — спросила я.

— Я сидел на улице у двери. Я не могу здесь находиться. Этот запах убивает меня. К тому же у меня все болит. Пошли. Я думаю, нам лучше отправляться дальше.

— Так темно.

— Ничего страшного, — сказал он, и я впервые позавидовала ему, потому что он не знал разницы между светом и тьмой. Сонные, мы пошли дальше. И все же пару часов мне удалось поспать. Дождь прекратился, но было холодно. По крайней мере, наша одежда немного высохла. Свежий воздух отрезвляюще подействовал на меня. Тем не менее первые шаги были адски сложными, поскольку потревожили мои нарывы. Открытые части тела горели, как в огне, и я чувствовала, что иду по раскаленным углям. Мой желудок болел и сжимался от боли. Начинало светать. Мы подошли к фонтану, который подарил мне надежду на то, что цивилизация уже близка. Мы напились вдоволь воды. Иногда мы слышали лай собаки. Я по-прежнему не знала, сколько сейчас времени. Плача от усталости, я упала на траву на обочине дороги, схватившись за ногу Ноя и за чемодан, который был во всем виноват. Вот и все. Это конец.

— Ты можешь делать, что хочешь, но я не сделаю больше ни одного шага. — Я зарыдала и начала бесцельно бить по чемодану. Я садилась на него, пыталась его продавить, била им по обочине, затем открыла его и попыталась разорвать подкладку, но он по-прежнему успешно отражал все мои атаки.

— Марлен, — услышала я голос Ноя. — Что ты делаешь… прекрати, пожалуйста, ты меня пугаешь… Марлен!

Снова и снова я слышала, как он повторял мое имя, но не могла остановиться и, как сумасшедшая, била по чемодану, пока были силы, постоянно рыдая.

Ной крепко меня обнял и держал до тех пор, пока я не успокоилась. Он был теплым. Я не знаю, сколько мы просидели так.

— Хорошо, — сказал Ной и положил мне руку на плечи. — Мы просто останемся здесь и будем ждать лучших времен. Боже мой, как я голоден.

Он нагнулся, сорвал лист мяты, и в его глазах промелькнула тоска. Это вызвало у меня истерический смех.

— Ты странный. — Я вдруг заплакала, и у меня снова начался спазм. Успокоилась я только в его объятиях.

Лай собаки разбудил меня. Когда я открыла заплаканные глаза, было уже слишком поздно. Собака стояла перед нами. Ной положил свои руку на мою и, казалось, застыл от страха, когда животное подошло к нам. У собаки была длинная шерсть. Ее глаза налились кровью, губы висели прямо на больших зубах. Она понюхала колени Ноя и оставила слюнявый след. Мы боялись сделать вдох. Во второй раз я видела, что Ною было страшно. Он дрожал всем телом, как и тогда, в конторе сестры Фиделис, когда я вышла из подпола с могилами.

— Генрих! — закричал вдруг женский голос. — Генрих, ко мне! Отстань от молодых людей.

У меня словно камень с сердца упал.

— Боже. — Ной застонал и положил руку на грудь.

Нехотя собака поддалась своей хозяйке и позволила надеть на себя поводок.

— Марлен, — спросил Ной, — кто это?

Я была в таком стрессе, что не смогла ничего ответить. Передо мной стояла немного полная женщина сорока лет в мужской шляпе поверх серо-коричневых волос, в полах которой уже набралась лужа воды размером с ладонь. Ее джинсы были заправлены в измазанные грязью резиновые сапоги, а дождевик оливкового цвета блестел от дождя. Она посмотрела на нас нежным взглядом.

— У вас измученный вид, — заметила она трезво.

Я взглянула на Ноя, затем на себя и вдруг поняла, как мы выглядели. В наших волосах было полно игл, веток и грязи. У Ноя была царапина на щеке и синяк на лбу — они появились, когда он пытался сдвинуть камень на плоском берегу реки. Мое лицо наверняка выглядело ничуть не лучше. На нашей коже было столько царапин, что можно было подумать, будто стая кошек атаковала нас. К тому же после ночи в отвратительной хижине мы были в поту и от нас исходил ужасный запах.

У нас был не просто измученный вид, мы были совершенно истощены и замучены. В ту же секунду слезы снова потекли по моим щекам. Нет больше сил.

— Я могу вам как-то помочь?

Мы одновременно кивнули и, вздыхая, помогли друг другу встать. Мои мышцы сводило, а ноги горели.

— Мы очень рады, что встретили вас, — сказал Ной дружелюбно и протянул ей свою руку. — Я Ной.

Сестра Фиделис, конечно, обучила его манерам, но при первой же возможности мне нужно подсказать ему, что его поведение выглядит несколько старомодно и скорее может озадачить людей вроде этой женщины, которая не знала, что делать в таких случаях.

— Ты пьян?

— О, нет. — Он повернулся к ней. — Я не пьян, а слеп.

Для него это было самая естественная вещь на свете. Он рассказал мне, что еще пять лет назад не знал, что с ним что-то не так. Только встретившись с детьми, которых сестра Фиделис допустила к нему, он догадался об этом. Они говорили о вещах, которых он не понимал, и хотели играть с ним в «жмурки». Когда они заметили, как быстро он их ловил, то рассердились и завязали ему глаза, хотя и после этого ничего не изменилось.

— Слепой… Ах, боже мой, — сказала она и сделала испуганное лицо. — Я Фрейя. — Она пожала ему руку. — Я живу неподалеку отсюда. Если хотите, можете пойти со мной.

Пока я вставала на свои пузыри, у меня закружилась голова. Генрих сновал около наших ног, и мы спотыкались об него. Я спросила себя, почему меня больше не радовала неожиданная помощь. Почему я все еще чувствовала себя так ужасно? Все вокруг меня казалось нереальным. Может быть, деревья на обочинах — это просто фон? Как будто я нахожусь на сцене или на картине. И меня все еще преследуют камеры?

— Генрих! — Качая головой, Фрейя потянула поводок. — Эта собака настоящий теленок. Я взяла его из приюта, потому что мне было его жалко, потому что он такой некрасивый. Он прекрасен, но, к сожалению, слишком непослушен. Какая скверная сегодня погода. Снова собирается дождь.

Она натянула шляпу на лоб, сошла с дороги и пошла по тропинке через лес. Мы следовали за ней, вышли на луг, и я не могла отделаться от ощущения, что за нами наблюдают, что где-то по ту сторону моей жизни сидит публика с попкорном и колой, непрерывно комментируя наше бегство и высмеивая мое жалкое физическое состояние, и что там уже разгорелся спор, доберемся ли мы до цели или умрем раньше. Куда мы идем? Я потеряла ориентацию в пространстве, подняла руку и помахала небу, насмешливо улыбаясь и подмигивая своей аудитории, которая наблюдала за мной через объектив камеры. К счастью, ни Фрейя, ни Ной не заметили этого проявления моей ненормальности. Я уже представляла себя в психбольнице, прикованной к кровати и постоянно принимающей горы лекарств. Мои родители стояли перед решеткой на дверном оконце.

— К ней нельзя приближаться, она не знает, что делает, и может быть опасна, — услышала я голос врача, который по звуку напоминал голос Ноя.

Выпустите меня! Освободите меня из моего тела! Избавьте меня от меня самой.

— Марлен? — Ной сжал мою руку, и мне удалось на мгновение отбросить эти ужасные мысли и ощущения.

Дом Фрейи оказался черным кубом из бетона и стекла. Он стоял на краю луга, как на краю стола. Дом для уединенной жизни — таким было мое первое впечатление. Казалось, в округе нет ни одной души. Она нажала указательным пальцем на кнопку в стене, и входная дверь с шумом раскрылась. Я ожидала увидеть все что угодно, но только не высокотехнологичный дом, место которому в рекламном каталоге современного жилья. Рукам Ноя здесь было чем заняться: стремясь дотронуться до всего, что было для него новым, сейчас он ощупывал гладкие бетонные стены.

— Можете пройти в обуви, — сказала Фрейя и в резиновых сапогах начала подниматься по длинной лестнице наверх.

— Ну, уж нет, — сказала я. Во-первых, она у меня была очень грязной, и к тому же я не могла дождаться момента, чтобы наконец избавиться от туфель Ирины.

Мы сидели на лестнице и отдирали обувь от своих подошв. Какая боль! Ной тоже застонал.

Сначала я хотела взять чемодан наверх, но Ной смог уговорить меня оставить его здесь. Как по яичной скорлупе — настолько сильно болели наши ступни — мы медленно шли вверх по лестнице и вошли в современную гостиную с кухней в центре. Письменный стол стоял перед большим окном, из которого открывался потрясающий вид на долину.

— Антара, — сказала Фрейя, и я увидела город на горизонте.

Радоваться мне или нет? Ной казался возбужденным. Я поняла, что пути назад нет. Мы должны были выяснить, что случилось с ним. В этом нам мог помочь ноутбук, стоявший на столе, между горами книг, тетрадей, отдельных листов и записных книжек. На рабочем столе ноутбука стояла фотография одинокого кривого дерева в песчаной пустыне. Эта картина произвела на меня сильное впечатление. Я буквально ощущала запах верблюдов, изображенных на ней. Они повернулись в мою сторону, их бугры двигались, толстые губы дрожали; они смотрели на меня, как будто желая мне что-то сказать, падали на колени и прыгали на меня прямо с монитора. Я ударила себя руками по лицу и упала в кресло. Верблюды, которые прыгали с монитора… На секунду у меня возникло подозрение, что меня кто-то отравил. Это уже давно была не я. В моем теле жила другая личность, кто-то прокрался в меня.

Верблюды на экране отвернулись от меня — это всего лишь фотография и больше ничего.

— Ты хочешь принять душ? — Только сейчас я поняла, что Фрейя, наверное, уже давно стояла рядом со мной. Я действительно сошла с ума.

— Да, с радостью… спасибо. — Я заставила себя улыбнуться.

Фрейя привела нас в современную ванную комнату, извинилась за то, что в ней не было ванны, дала нам пушистые полотенца и показала, какими шампунями мы можем пользоваться.

— Вы справитесь сами? — Затем она вышла.

Мы стояли друг напротив друга, только Ной и я. Не ночью, не в лесу, не в подвале, не на чердаке, и никто не наблюдал за нами. Только мы вдвоем в четырех стенах. Все в порядке. И в то же время не совсем. Ной был смущен, как и я. Мы не находили слов.

Я испугалась, когда увидела отражение наших лиц в зеркале.

— Что такое? — спросил Ной.

— Мы выглядим как после сражения в джунглях. Во Вьетнаме, Камбодже или еще где-то.

Я хотела снять одежду, но забыла, как это делается, и осталась стоять как парализованная. Ной слушал шум моего дыхания, подошел ко мне и взял меня за запястья:

— Что с тобой, Марлен?

Он испугался, когда я неожиданно поцеловала его в губы. На расстоянии вытянутой руки меня ждал душ, и я уже предвкушала момент, когда смогу ощутить теплую воды на своей коже. Я и Ной.

— Давай забудем обо всем на десять минут. Как тебе такая идея? — сказала я, когда мы разомкнули губы.

— Неплохо, — сказал он с улыбкой и начал раздеваться. Он быстро сбросил одежду. Я почувствовала, как кровь прилила к голове. На нем не осталось ничего, кроме носков, которые он также снял, он заметил, что я наблюдаю за ним: — Что такое?

— Ничего, — пробормотала я и вылезла из своей мокрой одежды.

Дрожа, я взяла его за руку, открыла стеклянную дверь душевой кабины, и мы вместе встали под душ. Наши проблемы и вправду казались в этот момент такими далекими. Смеясь, мы исследовали душевой механизм. Я улыбалась, впервые за несколько последних дней. Ной с большим интересом нажимал на все кнопки, и струи воды то и дело выстреливали по плитке. Мы плакали от неестественного и истеричного смеха. Наконец заработал душ.

Мы намыливали друг друга, наслаждались запахом нашей кожи, стараясь не пропустить ни одного кусочка тела. Лопатки. Позвоночник. Щеки. Бедра. Пупок. Ключицы. Кожа на коже. Рука на коже. Губы на коже. Ной прикасался ко мне так осторожно, будто от любого неверного движения я могла исчезнуть раз и навсегда. Я повернулась в его чутких руках. Мы поцеловались под водой и готовы были лечь на коврик, если бы мы не были в гостях. Мы по-прежнему желали друг друга. Я взяла полотенце, и мы вытерли друг друга насухо. В углу висел халат Фрейи. Я позволила себе снять его с крючка.

— Давай спросим, есть ли у нее футболка для тебя, — предложила я.

Ной завернул бедра в полотенце, и мы вышли из ванной.

— Вы разобрались со смесителем? — воскликнула Фрейя, согнувшись над кастрюлей. — Только дизайн, в остальном абсолютно непрактичная вещь. Я каждый день ругаю себя за него.

Я ощутила аромат оливкового масла, чеснока и базилика, который, конечно, показался мне божественным. Но мой желудок взбунтовался, и мне пришлось бороться с тошнотой. Я сделала глубокий вдох и поняла, почему мне стало плохо — посторонний запах смешивался с запахом еды; это был нитроглицерин или лак для ногтей, который пах резко и неестественно. Наверное, она забыла закрыть какую-то бутылку. Фрейя бросила спагетти в кипящую воду. Пар поднимался и уходил в вытяжку.

— Во всех домах звук отражается так же, как здесь? — тихо спросил меня Ной.

Сначала я не поняла, о чем он говорит, пока не осознала, что он впервые в жизни попал в другое жилище. Он знал только обветшавшую деревянную виллу. Бетонные стены, стекло и скупая, но изысканная обстановка делали звук высоким и далеким, хотя на самом деле этот дом был намного меньше, чем тот, в котором он жил.

— Я не люблю, когда все заставлено, — сказала Фрейя и опустила помидоры в кастрюлю. — Мне хватает беспорядка в голове.

Она повернулась, и половник выпал у нее из рук, когда она увидела Ноя с голым торсом.

— Мне нужно достать халат моего сына. Он бывает здесь иногда, но, к сожалению, слишком редко.

Она пробежала мимо нас, украдкой бросив взгляд на Ноя, который тем временем принялся за кожаную спинку кресла. Мое внимание привлек половник, который до сих пор лежал на полу и внезапно превратился в нечто непонятное. Это была змея? Я подошла ближе, посмотрела на него с опаской, нагнулась и хотела поднять ее, однако моя рука больше не была моей рукой: она выглядела как мощные мужские руки с волосами и толстыми жилами. Сверху я наблюдала за мужской рукой, которая взяла половник, превратившийся теперь в шприц. Шприц подобрался к моему глазу и хотел впиться в мой зрачок. Я закричала, упала на пол, и Ною пришлось приложить немало усилий, чтобы снова вернуть меня на кухню Фрейи.

— Это всего лишь половник, — сказал он озабоченно и всунул его в мою руку.

— Хорошо, — ответила я. — Всего лишь половник. Думаю, я просто устала.

— Я знаю, — сказал он, хотя мы оба видели, что это неправда. Скорее всего, я стала пациентом для психиатра — тревожное расстройство, или шизофрения, или как это еще можно назвать. Или наркотики. Не нужно было пробовать рыбий жир сестры Фиделис.

37

Фрейя вернулась с халатом. Он был черный и пушистый. Ной надел его, освободился от полотенца, сел и принялся исследовать поверхность стола, солонку и вазу с луговыми цветами. По его озабоченному лицу я поняла, что сейчас его интересовали не эти вещи. Гораздо более вероятно, что он изображал передо мной беспечность. Фрейя предложила выстирать нашу ужасно запачканную одежду в стиральной машине. Прежде чем мы смогли ответить, она уже собрала ее в кучу и пронесла мимо нас вниз по лестнице.

— Подождите! — закричала я и бросилась за ней, грубо вырвав штаны из ее рук. — Извините, — пробормотала я, когда увидела ее перепуганное лицо, быстро достала из кармана любовное письмо Ноя и снова протянула ей штаны.

После всех суровых испытаний письмо, промокшее и прозрачное, выглядело как старая тряпка. Я не решилась его развернуть, хотя, наверное, слова Ноя по-прежнему можно разобрать, когда бумага высохнет. В конце концов, он напечатал его на пишущей машинке.

Фрейя подала нам еду. Она молча сидела напротив нас, ошеломленная тем, с какой жадностью ел Ной.

— Хочешь еще?

Он кивнул и снова зачерпнул макароны из кастрюли. За обед он съел четыре полные тарелки спагетти. Я сдалась почти сразу же, потому что мой желудок болел. Лишь когда Ной насытился и удовлетворенно откинулся назад, Фрейя убрала тарелки и спросила:

— Откуда вы?

— Из виллы «Моррис», — сказал Ной и вытер салфеткой рот.

— Разве она еще существует? Там никто не живет уже несколько десятилетий. — Фрейя открыла посудомоечную машину. Когда я подавала ей тарелки, мне показалось, что передо мной раскрылась дверь в светлую комнату и что там бегают какие-то люди. Я укусила салфетку, которой затем вытерла пот со лба. Когда я заглянула туда снова, комната исчезла.

— Я живу там, — сказал Ной.

— А еще монахиня, повар и охотник, — объяснила я, хотя мои мысли были заняты совершенно другим. Возможно, мне не следовало говорить этого.

— Но…

Прежде чем Фрейя начала говорить, я прервала ее и еще раз поблагодарила за вкусный обед, поскольку не была уверена, должны ли мы рассказывать о вилле. Я чувствовала, что эта история касается только нас двоих. Ной потянул меня за руку.

— Как ты думаешь, здесь есть нечто вроде телефона? — спросил он меня шепотом. — Кажется, настало время позвонить твоим родителям?

Да, я, вероятно, должна им позвонить.

— Марлен! — решительно сказал Ной.

Я вспомнила о приступе в концертном зале, и меня охватил страх. Когда я сообщу все своим родителям, пути назад уже не будет.

— Можем ли мы воспользоваться Интернетом и телефоном? Мне надо срочно позвонить моим родителям и сказать им, что у нас все в порядке, — сказала я нехотя.

Фрейя положила тарелки в посудомоечную машину и объяснила, что приезжает сюда только на выходные и летом на пару недель, чтобы поработать.

— Обычно я очень занята, но здесь время останавливается, и я наслаждаюсь каждым часом. Даже свой мобильный телефон я оставляю дома. Я считаю, что это прекрасно.

— А если что-то случится? — спросила я.

— Что может случиться со мной? — Она засмеялась и бросила чистящее средство в машину. — Если вы хотите, немного погодя я отведу вас в соседнюю деревню. Я поеду туда за покупками, а вы сможете найти там телефон.

— Кем вы работаете? — захотел узнать Ной.

— Это связано с компьютером, — ответила она немного уклончиво, и я не могла отделаться от чувства, что она что-то скрывала.

Затем из моей памяти снова выпали несколько часов жизни. Неожиданно для самой себя я оказалась в гараже, в чистой, сухой одежде и по-прежнему смертельно уставшая. На то, что это был именно гараж, указывал только классический автомобиль, который стоял на белоснежном полу между полированными бетонными стенами. Точно так же это могла быть галерея, музей или лаборатория, в которую забыли принести оборудование.

— Этот автомобиль я уже где-то видела, — сказала я.

Фрейя рассмеялась:

— Ford Thunderbird кабриолет 1965 года. На таком же автомобиле в фильме ездили Тельма и Луиза. Люди вашего возраста, пожалуй, уже не знают этот фильм. Да, это немного странно, я понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Я люблю эту машину. Она меня заводит.

Странно, подумала я, моя мама тоже любит этот фильм.

— Ной! — Я потянула его за рукав. — Я хочу снова вернуться на виллу, — слабым голосом сказала я. Все это казалось мне безнадежной затеей.

— Марлен, — сказал он тихо, но отчетливо. — Рая, который ты придумала, на самом деле не существует.

Тут же в моей памяти всплыли открытый гроб в подвале и его имя на надгробии, и мне стало стыдно за свои сомнения. Ной всю свою жизнь боролся за то, чтобы уйти оттуда, и именно сейчас я хотела все испортить.

— Мне очень жаль.

— Мы все делаем правильно, поверь мне, — заверил он меня, взял мой чемодан и поставил его на заднее сиденье.

Затем мы сели в машину. Генрих удобно разместился на пассажирском сиденье и залил слюнями приборную панель. Пока Ной искал мою руку, крыша начала двигаться над нашими головами. С помощью пульта Фрейя управляла дверью гаража, заглубленной в скалу, на которой стоял дом-куб. Она пищала резко и громко до тех пор, пока полностью не открылась. Она достала из бардачка очки и надела их. Сначала мы ехали в этом загадочном автомобиле по узкой дороге, затем — по лесу и по мощеной дороге и только потом выбрались наконец на узкую асфальтированную дорогу. Большими зигзагами она постоянно шла под откос, и вокруг нас появлялось все больше признаков цивилизации — указатель, разметка, тир, несколько домиков.

Ной вцепился в мою руку. Все будет хорошо, пока он крепко держится за меня.

— Пожелай нам удачи, — прошептал он.

— Удачи, — прошептала я ему на ухо и вновь ощутила ужасное состояние моего кишечника. Я попросила у Вселенной, чтобы все было хорошо. Все должно быть хорошо и даже отлично.

Фрейя включила радио. Началась реклама, которая звучала вовсе не как реклама, а скорее как смесь взволнованных голосов, навязывающих мне разные услуги. Я была рада, когда она выключила ее.

— Нет… пожалуйста, оставьте, — умолял Ной.

Она нажала кнопку, и он опять прислушался. Ведущий объявил, что сейчас прозвучат три хита подряд. Однако уже первый прервался после нескольких тактов.

«Мы вынуждены прерваться на важное сообщение. По-прежнему не удалось обнаружить никаких следов семнадцатилетней Марлен Мендель. Полиция не исключает совершения над ней насильственных действий. Все указывает на то, что школьница была похищена. Рост Марлен Мендель один метр семьдесят два сантиметра, у нее длинные рыжеватые волосы, светло-карие глаза и веснушки. Особенная примета: вышитая сумка ручной работы с красочным рисунком. Если вы располагаете любой информацией о ней, то можете обратиться в любое отделение полиции».

— Это о тебе? — спросил меня Ной, что мне показалось совершенно абсурдным. — Вполне может быть, ведь ты так прекрасна.

Я ничего не сказала. Биение моего сердца было таким сильным, что постоянно отдавало в голову. У меня началось головокружение. Боже, мои родители, должно быть, ужасно страдают. Что я натворила?

— Мне нужен телефон, — выдохнула я. — Я сейчас же должна им сказать, что со мной все в порядке.

То, что я страдала наваждениями, в которых деревянная ложка превращалась в змею, а верблюды прыгали на меня из экрана, я, естественно, хотела скрыть.

— У тебя будет возможность сделать это через пять минут, — сказала Фрейя испуганным голосом, внимательно глядя в лобовое стекло.

— Что случилось? — спросил Ной, который, казалось, услышал ее страх.

— Полиция в конце улицы, — сказала Фрейя и снизила скорость. — Тут мало кто проезжает. Я надеюсь, они не подумают, что я похитила вас.

— Бред, — сказала я. — Вы спасли нас.

— Тогда это будет сенсация, — вздохнула Фрейя. — Если бы вы знали, как мало в этом удовольствия. — Теперь машина двигалась еще медленнее. — Не могли бы вы дальше пойти пешком?

— Я думаю, что они уже заметили нас, — сказала я. — Это не совсем обычный автомобиль.

На самом деле в нашей ситуации не было ничего лучше встречи с полицией. Я расскажу, кем я была, позвоню своим родителям, нас доставят домой, а потом мы сможем спокойно выяснить, что произошло с родителями Ноя, почему он оказался в заключении и что послужило причиной моих искажений восприятия. Но как только мы приблизились к полицейским, во мне зародилось странное чувство. С ними что-то не так. На них была неправильная униформа. Кажется, у них, вообще, ее не было. Просто брутальные мужчины на мотоциклах, одетые в черные кожаные куртки, с татуировками на шеях; на опушке леса стояли два темных внедорожника, на которых лежало оружие. Я снова услышала шум вертолетов, который сопровождал нас, с тех пор как мы покинули дом.

— Черт! — вылетело у меня. — Это не полицейские, Ной. Что, если это люди Виктора, нанятые для того, чтобы вернуть нас на виллу?

— Господи! — От страха он тряс головой и хотел спрятаться на полу за сиденьем. — Как же быть? Сделай что-нибудь, Марлен! Я не хочу возвращаться туда. Никогда. Помоги мне! Я должен спрятаться. Ты не можешь замаскировать меня? Может быть, мне переодеться?

При мысли о том, что через полчаса он может снова оказаться в конторе сестры Фиделис, мне снова стало плохо. Мы неумолимо приближались к ловушке. Мужчины положили деревянный брус поперек дороги. Я обратилась к Вселенной с просьбой, но ее исполнение задерживалось.

38

Тут Фрейя сняла очки и, просунув руку между сиденьями, положила их сзади.

— Ной должен надеть их.

Когда я надела очки ему на нос, она наклонилась к Генриху и вытащила книгу из картонной коробки, стоявшей на полу. В ней было не меньше пятисот страниц. Серо-зеленая обложка и красивый шрифт цвета красного вина.

— Быстро, бери ее! — Внезапно я поняла смысл ее действий. Нащупав трясущимися руками книгу, я дала ее Ною: — Сделай вид, что ты читаешь.

Конечно, он неправильно держал книгу и перевернул ее два раза, пока мы подъезжали к блокпосту. Теперь он взял ее вверх ногами. Я помогла ему перевернуть книгу и увидела на фотографии автора нашу спасительницу. «Храм грома» Ф. Дж. Мартин. Наша Фрейя — это на самом деле Ф. Дж. Мартин? Мне снова стало душно. С открытым ртом я смотрела в зеркало заднего вида на одного из моих любимых авторов. Вряд ли кто-то имел такой же успех, как она. Я прочитала все ее вещи. Неудивительно, что она пряталась в бетонном кубе, чтобы иметь возможность спокойно заниматься творчеством. По этой же причине она не имела никакого желания из-за нас попадать в заголовки газет.

— Притворись, что ты спишь, Марлен, — обратилась она ко мне.

Я положила голову на колени Ноя и свернулась, как улитка.

— Смотри в книгу, — прошептала я, до сих пор не веря, что Ной держал в руках пятый том храмовой саги, которого я ждала так долго.

— Нет ничего проще, — ответил Ной и раскрыл глаза неестественно широко. Он будто читал, держа нос над книжной страницей.

Хотя ситуация была совсем не веселой, мне постоянно хотелось смеяться. Глубокие мужские голоса заставили меня насторожиться. От страха я положила палец в рот и стала жевать его.

Фрейя опустила окно и сказала дружелюбным, но несколько беспокойным голосом:

— Извиняюсь, если я превысила скорость. Я еду к врачу. Моя дочь больна.

Тяжелые шаги направились к машине, полуоткрытым глазом я наблюдала за черной тенью высокого и широкоплечего мужчины.

— Это те двое, которых мы ищем? — пробасил мужской голос.

Бедра Ноя стали каменными от напряжения. Сквозь закрытые веки я увидела, что стало темнее, потому что мужчина закрыл собой дневной свет, и я сразу словно упала в черное море липкого масла, которое поглотило меня.

Где-то на поверхности глубокий голос продолжал:

— Они хотели убежать, спрятаться… оба… но у них это не выйдет, мы вернем их назад. Выходите! Немедленно!

Я повернула голову, когда кто-то ударил кулаком по капоту. Фрейя отстегнула ремень, подняла руки над головой и сделала вид, что хочет выйти, а сама со всей силы надавила на педаль газа. Я не знаю, какие дополнительные опции были у ее автомобиля, но возникло ощущение, что он летит как ракета, так что я была вынуждена держаться за сиденье. Двигатель ревел. Ной тяжело дышал. Это поможет нам, конечно, это поможет нам. Все мое тело покрылось потом. Я прижалась к ногам Ноя и сидела закрыв глаза, смирившись с происходящим, слушая чертыханья Фрейи и рев двигателей, окружавших нас. Автомобили со всех сторон. Вертолет над нами. Наша машина на сумасшедшей скорости пролетела через деревянный мост, и Фрейя испустила крик радости.

— Я всегда знала, что несколько дополнительных лошадиных сил не помешают!

От преследователей ей, кажется, удалось оторваться. На полной скорости машина развернулась и съехала с пути. Мы в лесу? Нас трясло, потом что-то затрещало и заскрипел металл. Что происходит? Мы прижались друг к другу, потому что иначе нас бы постоянно кидало из стороны в сторону. Верхушки деревьев пролетали мимо нас. Фрейя явно наслаждалась своими лихими маневрами между деревьями. Как гонщик, она неслась над корнями и камнями, и я подумала, что она может пережить даже сошествие в ад.

Когда после долгой гонки мы снова оказались на асфальтированной дороге, я наконец решила медленно разогнуть спину. Фрейя сжимала руль обеими руками и высматривала в зеркале заднего вида преследователей. Потом она сбавила скорость, и нашу машину неприятно затрясло из-за того, что ноги Фрейи постоянно двигались.

Ной нарушил напряженную тишину.

— Великолепная книга, — сказал он, закрыл ее и вернул Фрейе вместе с очками.

— Я рада, что тебе понравилось, — сказала она и вытерла пот с верхней губы.

— Кстати, она есть и в аудиоформате.

— Аудиокнига? Что это?

Ной потер напряженные бедра, и, так как Фрейя удивилась вопросу, я объяснила ей, что Ной немного не от мира сего.

— Как ты сказала? — возмутился Ной, и его тон рассмешил меня. После передозировки страха смех был действительно очень полезен.

О наших преследователях мы больше не говорили ни слова. Когда мы увидели впереди на дороге большую гостиницу и автобусную остановку, слежка показалась мне почти фантастической.

— В гостинице вы сможете позвонить. Каждый час отсюда отходит автобус. Это первая и конечная остановка этого маршрута. Передайте хозяину привет от меня. Он поможет вам. Если можно, я не пойду туда с вами. Хозяин проявляет особую ловкость и не отпускает меня, пока мы вместе не выпьем водки.

Фрейя остановилась рядом с домом, и мы вышли из машины. Она дала мне одну из своих еще не опубликованных книг и деньги:

— Чтобы вы смогли позвонить и добраться до города.

С благоговением я взглянула на обложку и смущенно пробормотала:

— Спасибо.

Фрейя снова села за руль, опустила стекло, подняла руку и крикнула:

— Удачного возвращения в мир! Пишите мне, как приедете.

И уехала.

Я засунула книгу в чемодан. Ной взял меня под руку, и мы пошли в гостиницу. Это было единственное здание в этих краях. Чем ближе мы подходили к нему, тем больше оно отдалялось от меня. Каждый шаг, который я делала, отдалял меня от него. Нелогично. Я совсем сошла с ума! Я качнулась, остановилась и наклонилась вперед.

— Что с тобой?

— Ничего. — Я протерла глаза и медленно выпрямилась.

Мы стояли прямо перед зданием. Окна казались запотевшими и грязными. Цветы на балконах завяли. Дверные ручки приходилось поворачивать с силой. Здесь как будто уже несколько недель никого не было.

— Это автобус? — спросил Ной, в очередной раз услышав его задолго до меня.

Он двигался по шоссе навстречу нам. Мы перешли улицу, и пыхтящий автобус остановился прямо перед нами. Из него никто не выходил, а мы оказались единственными входившими. Я протянула водителю автобуса деньги, объяснив, что я считалась пропавшей без вести и что мне нужно немедленно позвонить родителям.

Он окинул нас усталым взглядом, порылся в кармане и протянул мне свой телефон:

— Но только один звонок! И не за границу!

Я посадила Ноя на первое попавшееся сиденье и в изнеможении рухнула на сиденье рядом с ним, положив чемодан на колени. Больше всего мне хотелось спать. Но вместо этого я пыталась разглядеть цифры на экране телефона, но они постоянно расплывались у меня перед глазами. Что именно я должна сделать? Кому я должна позвонить?

— Твои родители, — сказал Ной. — Ты хотела позвонить родителям, чтобы они приехали забрать нас.

К сожалению, я не помнила номер мобильного телефона мамы. Я задумалась и смогла вспомнить только две восьмерки в конце и, возможно, еще две цифры, а что между ними и что в начале? Номер мобильного телефона отца? Ничего не приходило мне в голову.

— Могу ли я выйти в Сеть? — спросила я водителя и объяснила ему свое затруднительное положение.

— Это очень важно, — добавил Ной мягко; он очаровал своей улыбкой не только меня и сестру Фиделис, но даже водителя автобуса.

— Ладно, — проворчал он. — Но только ненадолго!

Связь была плохая, и мы должны были ждать несколько километров, прежде чем открылась домашняя страница сайта моих родителей, где в том числе были номера их телефонов. Справа и слева от нас уже можно было увидеть первые дома Антары. Я набрала номер и услышала гудок. Пожалуйста, ответь!

— Частный медицинский центр доктора Менделя, добрый день. Чем я могу быть вам полезен?

— Сабина! — закричала я, обращаясь к секретарю. — Это я!.. Марлен! Послушай меня, я не могу долго говорить. Меня никто не похищал, но я чувствую себя нехорошо, наверное, подхватила грипп, и у меня нет денег, чтобы уехать домой. Спроси, пожалуйста, моих родителей, не могут ли они приехать за мной и моим другом Ноем. Чтобы добраться сюда, вам понадобится около четырех часов. Я жду вас на вокзале в Антаре!

Черный внедорожник догнал наш автобус. Люди с мрачными лицами сквозь тонированные стекла смотрели на нас. Это были те же люди, что и на блокпосте.

— О, ужас! — Я вскочила и столкнула Ноя со скамейки. — Они тебя нашли. И еще раз крикнула в телефон: — Через четыре часа на вокзале в Антаре!

Водитель автобуса так громко сигналил, что мы чуть не выпрыгнули из обуви.

— Чего хочет этот идиот? — закричал он и нажал на тормоза.

В последнюю секунду мы успели схватиться за поручень и спинку сиденья. Нас кидало из стороны в сторону. Внедорожник ехал прямо перед автобусом. Автобус остановился.

— Уходим! — закричала я, схватив чемодан, и спешно вернула телефон водителю.

Двери зашипели и открылись. Мы выбежали через заднюю дверь. Ной подвернул ногу, неверно рассчитав высоту. Я потащила его за собой и не выпускала из рук чемодан, который был словно приклеен к моей ладони. Не оборачиваясь, мы бежали по тротуару. Ной с искаженным от боли лицом старался не отставать и прихрамывал. Своих больных ног я уже не чувствовала, меня мучали одышка, головокружение и черный внедорожник, следовавший за нами по пятам. Я не оборачивалась, мы бежали и бежали до тех пор, пока не увидели дикий сад около какого-то дома. Я открыла ворота, и мы прошли между яблонь по высокой траве к сараю. Тяжело дыша, я остановилась. У Ноя на лбу выступил пот. Он был испуган и спрашивал меня о том, что произошло; я попыталась ему объяснить.

— Ты говоришь, мужчины вошли в автобус? — повторил он.

Строго говоря, они не заходили в салон. Но наверняка намеревались это сделать. Я была уверена в этом. В моей возбужденной голове царил совершенный хаос. Мне не хватало сна. Я чувствовала себя больной, но не от яда или вируса, а от чрезмерного напряжения. Я словно шла по зыбучим пескам. Мое сердце трепетало, как бумажный журавлик. Мне было так плохо, что я боялась умереть в любую минуту.

— Я не слышу звук автомобиля, — сказал Ной. — Только автобус.

Он проехал мимо нас, как будто ничего не случилось. Я выглянула из-за угла. Никакого внедорожника и мужчин в черном не было видно.

Растерянные, мы вышли из сада. Ной держался за меня и молчал. Сомневался ли он теперь во мне, поскольку я страдала манией преследования? Я не знала, что думать. Мы вышли обратно на дорогу, которая вела в город. Каждый шаг давался мне слишком тяжело. Мои ступни были покрыты пузырями, и я всячески старалась не наступить на них. Я вытянула руку, надеясь, что кто-нибудь заберет нас со станции.

Дорога передо мной превратилась в серую ленту с движущимися разноцветными точками, шум в голове усилился. Ной сказал мне, что кто-то остановился. Небольшой автомобиль, за рулем которого сидел мужчина в шляпе и елово-зеленой куртке.

— Куда? — спросил он.

— В… — Мой голос прервался, и я запнулась. Ной сделал свой выбор: если он действительно был болен, то предпочел бы умереть на свободе. Он всегда мечтал выбраться оттуда. — Мы еще можем вернуться, — сказала я. — Наверное, это наш последний шанс.

— Все это в прошлом, Марлен. Тебе как можно скорее нужна помощь, ты уже не можешь стоять на ногах.

— Мне не нужна помощь, — сказала я и должна была приложить усилия, чтобы набрать достаточное количество воздуха в легкие. — Я хочу жить с тобой в особняке. — Слезы покатились у меня из глаз, и глубокая боль пронзила мою грудь. — Я не хочу тебя потерять. Я хочу быть с тобой всегда.

Он ласково обнял меня:

— Я тоже хочу этого.

— Куда вы едете? — Мужчина барабанил пальцами по рулю.

— Давай скажем вместе, — прошептал Ной.

Мы набрали воздуха и синхронно сказали:

— В город.

Мой голос ломался, а его трясло от нервного напряжения. Мы сели на заднее сиденье и взялись за руки. Из автомагнитолы доносилась народная музыка. Мужчины с женоподобными голосами пели о подвенечных платьях, вечной любви, материнской заботе и слезах, о вечном небе.

Водитель ничего не говорил.

Ной молчал.

И я молчала.

Мы боролись с нашими страхами. Что мне делать, если у Ноя снова начнется этот страшный приступ удушья? Вернуть его против воли обратно на виллу «Моррис»? «Я скорее умру, но узнаю, кто я такой» — так он выразился. Смерть! Внутри меня образовалась пустота, которая будто пожирала меня. Это было так больно, что я не могла терпеть. В довершение ко всему он требовал от меня, чтобы я спокойно наблюдала за ним и ничего не предпринимала, когда у него начнется смертельный приступ удушья.

Из динамиков голос ребенка пел о стеклянном сердце. Меня тошнило.

— Ты знаешь, чего ты от меня требуешь? — вырвалось из моего рта.

Ной был раздражен. Я только думала или говорила вслух?

— Сумасшедший! — воскликнула я. Водитель посмотрел на меня. — Я не могу жить без тебя. Ты это понимаешь?

— Со мной ничего не случится. — Он поцеловал мой горячий лоб.

По мере приближения к городу с каждым километром мой страх становился все сильнее. Он распространялся во мне как сироп, который склеивал мои легочные альвеолы. Каждый вдох стоил мне усилий, и чем больше жилых домов я видела, тем теснее становилось у меня в груди. Мы проехали промзону, мебельные магазины, торговые центры, строительные рынки и АЗС. Движение замедлилось, стало плотнее, мы снова и снова останавливались на светофоре или в колонне. Ме

тро. Наш водитель съехал на обочину и остановился. Ной вышел из машины, и его чуть не сбил грузовик. Я схватила его, меня вырвало, и я почувствовала себя еще хуже.

— Это не город убивает нас, а яд, который они дали нам. Почему-то именно сейчас он начал действовать на тебя. У нас есть еще несколько часов до встречи с твоими родителями. Давай найдем моего крестного. Я уверен, что он стоит за всем этим, — сказал Ной.

Я предложила поехать на вокзал: там были Интернет и все, что нам нужно. Затем я погрузилась в лихорадку. Из всех чувств я могла полагаться только на зрение. Все остальное сделал Ной.

39

Я прижалась к его руке, чтобы не терять связь с ним, и не хотела отпускать ее. От него исходило столько сил, и все же у меня было плохое предчувствие. Чувство, будто Ной в какой-то момент может раствориться в воздухе, превратиться в ничто. Пока мы добирались до станции метро, я смотрела на него. Как он прекрасен: прямая осанка, черные волосы, красивые линии лица, голубые глаза. Но потом он снова показался мне таким отчужденным, таким мимолетным. Мы спустились на эскалаторе и протискивались в толпе. Снова и снова он вздрагивал, потому что все вокруг было для него ново, и я удивлялась, как благотворно на него действовал этот подземный мир. Раньше я никогда не замечала, как здесь шумно. Вентиляция, много людей, постоянный гул. Ной был бледный, нервный и очень сосредоточенный. Иногда он отпускал меня и поворачивался вокруг себя, пытаясь поймать все, что можно. Вдруг он обеими руками зажал свой нос.

— Господи! — воскликнул он.

Все, снова начиналась драма. Что произошло? Сначала я не понимала, а потом увидела бомжа, который прошел мимо нас, оставив после себя запах гнилого лука и коньяка.

— Что за черт! — Мои нервы были натянуты до предела.

Ной принял плачущего ребенка за зверя, и это было ужасно. Наш поезд прибыл. «Выходите, пожалуйста!» — прокричал голос из динамика. Двери открылись. Послышалось шипение. Поток людей устремился навстречу нам. Ной остался неподвижным, как скала, готовый принять любой удар судьбы. Вместе со множеством людей мы втиснулись в вагон. Он был набит так плотно, что мы едва смогли найти себе место. Я взяла его за руку, и мы подошли к толстяку, стоявшему рядом с поручнем, за который Ной должен был держаться. Мужчина заметил, что Ной был слеп, и спросил, не хочет ли он сесть на одно из мест, предназначенных для инвалидов.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказал Ной и позаботился о том, чтобы я смогла сесть на это место.

Я была слишком слаба, чтобы заботиться о себе. Мне казалось, что сотни глаз просматривают меня насквозь, как бы изучая, с жадностью хватают меня руками, проникают в меня и, понимая, что я пришлась им по вкусу, пьют кровь из моих жил. Я поставила чемодан на колени и держала его как защитный барьер от моих врагов.

Все было слишком громко, слишком ярко, слишком быстро. Я хотела выбраться отсюда, хотела вернуться на виллу, хотела вместе с Ноем скрыться в дереве-пещере, хотела наслаждаться ароматом грибов и слушать звуки росинок, мягко падающих на листья. Поезд остановился. В вагоне стало еще больше народа.

Будто получив от Ноя острое обоняние, я впервые начала обращать внимание на то, как пахнут люди — навязчивый парфюм, кондиционер для одежды и масло из фритюрницы, фабричный и сигаретный дым, дешевые дезодоранты. Я не удивилась бы, если бы Ноя с его тонким обонянием стошнило. Но с ним все было в порядке. Он услышал объявление из динамика центрального железнодорожного вокзала, помог мне, и мы вышли из метро, держась за руки.

Ной дышал. Ной жил. С ним ничего не происходило, и это придало нам обоим новые силы.

На ящике сидел уличный художник, измазанный серебристой краской, и ел хлеб с сыром. Мы попросили его, где поблизости есть интернет-кафе.

В «Серф парадайз»[19] я узнала, что офис доктора Ленарда Адамса расположен на Барнардштрассе. До него нам нужно было проехать три станции. Ной познакомился с трамваем. Тучи разошлись, и солнечный свет согревал нас сквозь окна. Ной стоял в середине салона и выглядел так, как будто какой-то ресторатор обернул его в золотую фольгу. Он светился. Люди оборачивались, чтобы посмотреть на него, не могли оторвать от него взгляда, восхищались его улыбкой и приветствовали. Он отвечал на эти знаки внимания, и я ждала, что они окружат его или пойдут за ним, как за гуру. Впервые в своей жизни он стоял среди незнакомых людей, не задыхаясь. Совершенно спокойный, он, казалось, был готов запеть от радости. Удостоверившись, что я была рядом, он провел ладонью по моей щеке и коснулся моей горячей шеи. Мы быстро нашли Барнардштрассе. Этот офис находился в современном жилом комплексе из стекла и стали. Мимо проехал мотоциклист, обернувшийся, чтобы посмотреть на нас. Он был в черной кожаной одежде. Виктор? Прежде чем я смогла что-то понять, он скрылся между двух грузовиков и был поглощен транспортным потоком. Я осторожно посмотрела налево и направо. Между тем мне стало так жарко, что мои глаза горели. На противоположной стороне улицы кто-то наблюдал за нами сквозь зашторенное окно. Проклятая мания преследования! Мы подошли к стеклянному комплексу, в котором была контора доктора Адамса. Оттуда вышел человек с портфелем и открыл дверь. Я прочла надпись на металлической табличке рядом с лифтом: «Офис доктора Адамса, седьмой этаж».

Когда мы поднялись, я нажала кнопку вызова, и дверь в офис открылась. За стойкой сидели две секретарши, увлеченно смотрящие в монитор. Заметив нас, одна из них встала. Ной сказал, что нам необходимо лично поговорить с доктором Адамсом об одном частном, но очень важном деле. Секретарша внимательно посмотрела на нас. Я стояла с раскаленным лицом, холодной кожей, вся в царапинах и растерянно смотрела по сторонам.

— У вас назначена встреча?

— Доктор Адамс — мой крестный. Он будет рад нас видеть. Меня зовут Ной. Это Марлен.

— Мендель, — добавила я. — Пожалуйста! Это действительно срочно.

Она подумала, повернулась к своей коллеге и жестом дала ей понять, что наше желание нужно исполнить.

— Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Садитесь.

Мы сели вместе у стены в два кожаных кресла и скрестили наши пальцы. Перед нами стоял чемодан. Я смотрела на картины и видела перед собой красные пятна. Они выглядели так, как будто художник вскрыл свои вены, разбрызгал на полотне кровь, и затем его туда же стошнило. Капли расползались по картине, приближались ко мне, танцевали передо мной, пытались меня окружить. Мне было плохо. На всякий случай я решила зайти в туалет, но пятна уже исчезли. Секретарь подошла к нам и остановилась:

— Я могу вам чем-то помочь? Аспирин? Вода? Честно говоря, вы выглядите очень плохо. — Вероятно, она имела в виду меня.

— Было бы неплохо, если бы вы принесли стакан воды, — сказал Ной.

Они дали мне воду с аспирином. Ничто более не могло скрыть того обстоятельства, что я действительно была больна. Но было ли это так удивительно после яда и нашего путешествия по реке под проливным дождем? Я крепко держалась за ручку кресла и старалась не двигаться.

Вода и аспирин немного облегчили мое состояние и разбудили меня. Ной сделал несколько глубоких вздохов.

— Ты боишься? — спросила я.

— Мне страшно, и в то же время я не могу дождаться мгновения, когда узнаю правду, — сказал он.

Мои ноги дрожали, а внутренности онемели. Спустя, как казалось, целую вечность секретарь сообщила нам, что доктор Адамс готов нас принять. Мужчина и женщина, скорее всего супружеская пара, довольные и улыбающиеся, выходили из офиса. Они попрощались с секретаршей, которая заверила их, что в кратчайшие сроки вышлет все бумаги.

Наша очередь. Моя сонная артерия болезненно пульсировала. Я нервничала, как перед важным экзаменом. Кабинет доктора Адамса был большим и шикарным. В центре его стоял могучий стол из темного дерева, на котором отражался свет золотого светильника, висевшего над ним. Секретарша подала нам два стула. Потом она исчезла, и мы остались одни.

— Как у стоматолога, — прошипела я. Там тоже приходилось ждать стул пыток, пока не подойдет очередь.

Рука Ноя стала ледяной. Я крепко прижалась к нему, не упуская из вида боковую дверь, которая наконец открылась.

Оттуда вышел привлекательный и стройный человек тридцати лет — вероятно, коллега доктора Адамса. Он расстегнул свой пиджак антрацитового цвета.

— Чем я могу быть вам полезен? — Он снял пиджак и встал напротив нас.

Я уставилась на него, не понимая, что происходит. Снова галлюцинация? Я вижу не Адамса, а кого-то другого? Я сконцентрировалась, но его внешность осталась прежней.

— Кто вы? — спросил Ной.

— Где доктор Адамс? — спросила я растерянно.

Молодой человек рассмеялся:

— Я доктор Адамс… Ленард Адамс… Точно так, как написано на двери.

Ной недоверчиво рассмеялся.

— Этого не может быть, — сказала я. — Доктор Адамс небольшого роста, полный и выглядит старше… — Я сейчас же поняла, как глупо это прозвучало. Если это не крестный Ноя, получается, что должен быть еще один человек с таким же именем. Я спросила его об этом.

— Насколько мне известно, я единственный в городе, — сказал он.

— Но… — Подбородок Ноя дрожал, а глаза влажно блестели. У него отнялся язык.

— Не могли бы вы… — Я закашлялась. — Не могли бы… вы… может быть… проверить еще раз?.. — После каждого слова мне приходилось делать глубокий вдох, и все равно кислорода не хватало. Я чувствовала, что задыхаюсь.

— Если это вам поможет… — Он нажал кнопку аппарата и запросил информацию у своей секретарши.

Ее ответ, который пришел через некоторое время, был однозначным. Никакого другого Ленарда Адамса в городе нет.

— Извините, — сказал он.

Ной встал и с мрачным выражением лица пошел в сторону двери. Не прощаясь, мы вышли из кабинета.

— Вам нужно к врачу! — крикнул мне доктор Адамс.

Идя по коридору, я шаталась из стороны в сторону как оглушенная. Когда мы подошли к секретарям, я еще раз услышала то, что мы уже знали: есть только один доктор Ленард Адамс, и он совершенно не похож на крестного Ноя.

— Ной, кто был тот человек на вилле?

— И какое право он имел под чужим именем проникать в мою жизнь? — добавил он с горечью.

— Мы можем попросить экспертов составить фоторобот и таким образом найти его, — сказала я. В тот момент мне больше ничего не приходило в голову.

Мы вышли из здания, и я увидела, как мужчина в черном плаще проскользнул за угол, чтобы проследить за нами.

— Они преследуют нас, — сказала я и собрала остатки сил, пытаясь не обращать внимание на свое шумное дыхание, как вдруг снова увидела зловещую фигуру среди японских деревьев во внутреннем дворе.

Фигура скрылась за колоннами. Мы бросились за ней. Ощутив ее дыхание позади себя, я резко развернулась и увидела пожилую женщину со странным взглядом, которая протянула руки к моим волосам и издала дикий звук. Я попала в фильм ужасов?

— Марлен! — почти кричал Ной. Он взял меня за плечи и встряхнул: — Очнись! Здесь ничего нет!

Я опустила руки на колени и выдохнула. Воздух! Мне нужен воздух! Струи пота текли по моему лицу. Вокруг меня все кружилось.

— Надо вызвать «скорую»! — сказал Ной.

— Никакой «скорой»! — Я испугалась силы своего крика и пришла в себя, стараясь говорить немного тише: — Мне не нужна «скорая помощь». Мои родители скоро приедут.

Ной боролся с собой, но в итоге уступил:

— Тогда пойдем в какое-нибудь место, где ты могла бы попить и отдохнуть.

Я повела его в ближайший фастфуд.

40

В баре сидели трое мужчин с пивом и смотрели футбольный матч на гигантском экране. Каким невероятным показалось мне телевидение после времени, проведенного на вилле. В углу мать и трое детей ели пиццу. Молодой человек и девушка, сидевшие при входе, о чем-то спорили. Вмиг трое мужчин забыли о футбольном матче, дети — о пицце, молодая пара — о своем споре: все смотрели на нас, когда мы входили. Мне было все равно. Мы вместе сели на теплую скамейку. От сильной усталости моя голова тут же упала на плечо Ноя — я заснула, прежде чем мы успели сделать заказ. Ной погладил мою спину, и я почувствовала себя в безопасности.

Проснувшись, я увидела бургер и колу, которые стояли нетронутыми перед Ноем. Рядом с нами был официант, печатавший что-то в своем телефоне.

— Марлен. — Ной поцеловал меня в лоб и расправил плечи. Наверное, я долго спала.

Я посмотрела на экран. Футбольное поле вытекло из него, накрыло барную стойку и мужчин, сидевших перед экраном, которые теперь казались скульптурами из травы. Стон ужаса вырвался из меня. Ко мне приближались столешница вместе с бургером. Ной подхватил меня, не дав мне упасть. После того как я пришла в себя, он подал мне стакан колы, попросил у официанта холодное полотенце, которое приложил к моему лбу.

— Сколько времени я спала?

— Примерно час.

— Мне уже лучше, — соврала я. — Скоро мои родители придут сюда.

— Марлен! — сказал он взволнованно. — Я нашел Анну.

— Что?.. Кого?

— Анна… моя учительница фортепиано! Она не умерла. Анна жива, представь себе. Она осуществила свою мечту и теперь возглавляет швейную мастерскую. Я попросил официанта, и он сразу нашел ее в Интернете. Это была только идея, но она сработала, — прошептал он мне в ухо. — Моя Анна жива! Я не могу поверить в это.

— Значит, мы посетим ее.

— Ты уверена? — спросил он.

— Конечно, я уверена. Мы увидим ее и сможем вернуться на вокзал как раз к приезду моих родителей.

— Ты не могла бы выйти и подождать меня снаружи? — сказал Ной.

Что? Я засмеялась:

— Ты хочешь избавиться от меня?

— У меня для тебя есть маленький сюрприз. Но чтобы его получить, нужно подождать за дверью. Я приду. Не волнуйся. Просто выйди.

Он поцеловал меня, я взяла чемодан и неуверенно пошла к двери.

Вскоре он вышел с огромным букетом ярко-красных роз в руке.

— Это тебе, — сказал он так ласково, что мое сердце чуть не остановилось.

Я взяла букет и поцеловала его. Мы как будто оказались на собственной свадьбе. Я никогда не получала такие красивые розы; от них исходил такой прекрасный аромат, что я еле удержалась на ногах. Тяжесть в груди прошла. Я набрала побольше воздуха. Аромат роз изгнал из меня страх.

— Откуда ты его взял? — спросила я, высморкавшись и успокоившись после столь значительного подарка.

Мы шли к Анне.

— Купил у продавца роз, говорившего на ломаном немецком. В его голосе было столько грусти, что мне стало его жаль. Эти деньги нужны ему больше, чем нам.

Я остановилась, села на край камня, прижимая розы и схватив Ноя за ногу:

— Что происходит?

Я… Ах, Ной!

Так, постоянно останавливаясь, мы прошли весь город. События этого дня проносились передо мной с бешеной скоростью. Мы сели в автобус, метро, трамвай. Издали я слышала, как Ной спросил у прохожего дорогу. У меня было ощущение, что мы ходим по кругу, но я ни во что не вмешивалась, не знала, где мы были и куда мы шли. Иногда я чувствовала, что дорога уходит у меня из-под ног. Пару раз я спотыкалась и падала, но Ной помогал мне подняться. Когда я совсем выбивалась из сил, аромат роз заряжал меня энергией для дальнейшего движения.

Швейная мастерская находилась на небольшой идиллической площади рядом с другими магазинами — деревянных игрушек, необычных зонтов и магазином нижнего белья, которые я с трудом разглядела сквозь пелену на глазах. На площади было много кафе. Деревня посреди города. В парке росли каштаны. Смеркалось. Дети на руках бабушек и дедушек покидали детскую площадку.

Ателье Анны было украшением площади. На его витринах стояло множество манекенов, которые были больше похожи на клоунов. Это были клоуны с красными носами, в белых халатах и ярких штанах. Только присмотревшись, я заметила, что у всех клоунов чего-то не хватает — глаза, руки или обуви. На прилавке лежали иглы и нитки — видимо, они были нужны Анне, чтобы ремонтировать клоунов. Рядом со швейной машиной лежала перчатка с пришитым пальцем из ткани. Я хотела подойти к двери, но Ной остановил меня. Я чувствовала удары его сердца.

— Вдруг она не узнает меня? Мы не виделись несколько лет.

— Если мы встретим настоящую Анну, она узнает тебя. Поверь мне, тебя невозможно забыть… ты готов?

Но дверь была заперта. Клоуны подмигивали мне, как будто говоря: «Заходи!» Наконец я увидела на двери табличку с надписью: «Я скоро вернусь!» Ной тяжело дышал. Его напряжение нарастало.

— Что нам теперь делать?

— Подождем, — сказала я и хотела отправиться в небольшой парк в центре площади, как вдруг мои ноги подкосились и предметы начали вращаться вокруг меня.

Я упала и… оказалась в руках Ноя. Он поправил мне волосы на лбу, я уткнулась носом в розы и вдыхала энергию, повернувшись спиной к страшным клоунам, которые еще долго продолжали звать меня. Мы пришли в парк и сели на скамейку. За детскими качелями двигался красно-рыжий хвост с белым кончиком. Лис! В самом центре города.

— Ной, лис вернулся, — хотела сказать я, но мой язык прилип к небу.

Безумная жажда мучила меня. В центре парка был фонтан, но я уже не могла встать. Выстрел разбудил меня. Я поднялась. Кто-то стрелял. Нет, это был не выстрел. Дверь автомобиля. Я задрожала. Озноб. Где Ной? Перед мастерской Анны загудела черная машина. На заднем сиденье сидел темноволосый парень. Заливаясь смехом, клоуны подняли свои кулаки выше, когда машина тронулась с места. Как будто моя жизнь зависела от этого, я вскочила и побежала семимильными шагами к машине. Мои легкие горели. Мое сердце вот-вот лопнет. Машина завернула за угол рядом с аптекой.

41

Я бежала за ней, стараясь не потерять свет ее задних фар. Огни множества машин смешались друг с другом в одно яркое пятно. Улицы, дома — все серое и расплывчатое; город словно погрузился в морскую воду. Я не понимала, что происходит вокруг, заблудилась, изнемогала от жара и жажды. Где был фонтан? Между серыми пятнами я увидела каштаны. Чемодан. Розы Ноя. Я должна взять с собой розы Ноя и чемодан. Как пьяная, я снова пробиралась по парку. Слезы текли по моим щекам, но я их почти не замечала. Мужчины похитили Ноя, пока я спала. Я должна была присматривать за ним. Я была слишком медленной. Проснуться. Я должна наконец освободиться от этого кошмара. Темные тени носились передо мной. Открой глаза. Проснись. Тени протягивали руки ко мне, приближались ко мне и пытались меня схватить. Когти черного мужчины. Я отбивалась, боролась и царапалась.

— Марлен! Прекрати! Это я!

Ной?

Я остановилась. Мой взгляд снова стал ясным, и я поняла, что воображение сыграло со мной злую шутку. У меня горели глаза, была высокая температура, иначе я бы сразу заметила, что Ной встал и пошел к фонтану, чтобы попить воды. Когда он вернулся на скамейку, то нашел только розы и чемодан.

— Ты знаешь, как я волновался? — спросил он испуганно. Да, я прекрасно это знала. Он положил свои холодные руки на мою шею. — Тебе нужна помощь.

— Мне нужен только ты, — выдохнула я и позволила ему довести себя до фонтана.

Я открыла рот и пила до тех пор, пока могла. Между тем стемнело. Включились уличные фонари. Мы взяли розы и чемодан и еще раз подошли к мастерской Анны. Клоуны снова превратились в манекенов.

На дверях по-прежнему висела табличка с надписью: «Я скоро вернусь!» «Скоро» уже давно наступило. Я села перед дверью магазина в надежде на то, что Анна наконец вернется и даст нам попить. Особенно сильно мне хотелось спать. Я так устала. Как мешок, я болталась в руках Ноя. Розам нужна вода, их головки поникли.

— В этом нет никакого смысла, — услышала я голос Ноя, звучавший так, как будто мы находились под водой. — Мы не можем всю ночь сидеть на холоде. Вставай, Марлен. Держись за меня. Мы идем на вокзал. Если нам повезет, твои родители уже там. — Он потащил меня.

— Ты можешь хоть иногда открывать глаза? — попросил он меня. Почему-то у меня было ощущение, что мы с Ноем до скончания мира будем в одиночестве.

Мы прошли несколько метров, и он неожиданно остановился. Я знала его лицо в такие моменты, когда он напряженно прислушивался.

— Ты слышала звук колокольчиков?

Я сделала отрицательное движение головой. В мастерскую вошла женщина. В магазине загорелся свет.

— Ной, — воскликнула я. — Анна пришла.

Мы повернули назад. Он поддерживал меня, но мы все равно шли очень медленно.

— Если бы ты знала, сколько раз я хотел увидеть ее. Как ты думаешь, мы нашли настоящую Анну? — спросил он взволнованно.

У меня не было сил ответить ему. Вместо этого я нажала на стеклянную дверь — и раздался звон колокольчика.

— Одну минуту, — послышался голос из соседней комнаты, и мурашки пробежали по моей спине.

— Это она, — прошептал Ной.

Из соседней комнаты вышла — чемодан и розы выпали у меня из рук — моя бабушка.

— А, это вы наконец. Я ждала вас раньше, — сказала она обычным тоном, будто сейчас воскресенье и она ждала нас на чай. Она протянула руки к нам. Я приписала ее появление своей лихорадке и все равно не могла оторвать взгляд от нее. Боже, когда я видела ее в последний раз?

Она всегда была выдающейся личностью — ее длинные, завязанные на затылке волосы напоминали мне хвост единорога; они были благородного белого цвета, и многие думали, что она специально красила их, потому что она молодо выглядела. Она была одета в черный костюм с широким вырезом, блуза на пуговицах с белыми рюшами с рукавами под цвет костюма. Моя бабушка всегда одевалась экстравагантно. Иногда она казалась райской птицей, потом опять становилась серой, часто выходила из дому в мужских пальто на несколько размеров больше или надевала вечернее платье.

Она улыбнулась мне. Что-то пошло не так? Как Ной привел нас к моей бабушке? Как моя бабушка оказалась здесь?

Мы с Ноем стояли рядом друг с другом напротив нее, как два изгоя, которые прибыли с пустынной планеты и вдруг поняли, что здесь живут существа того же вида. Моя бабушка смотрела то на меня, то на него.

— Бабушка? — произнесла я, надеясь на то, что это другая женщина, как две капли воды похожая на мою бабушку, ибо что-то подсказывало мне, что ее появление не имело смысла.

Ной также чувствовал себя неуверенно.

— Вы знакомы? — спросил он хриплым, но громким голосом.

— Марлен — моя внучка, — сказала бабушка.

— Откуда ты знаешь Ноя? — спросила я. — Ты была в особняке?

Она улыбнулась:

— Ной был одним из моих самых талантливых учеников.

Она подошла к нему и погладила его по голове и плечу так осторожно, как будто он был сделан из шоколада и мог разрушиться или расплавиться от малейшего прикосновения.

Я попыталась склеить обрывки мыслей, чтобы увидеть картину целиком, но мне это не удалось.

— Марлен, что происходит?

Мне нечего было ответить.

— Дайте на вас посмотреть… — Она закусила губу и сглотнула. — Молодой мужчина и молодая женщина. — Глубоко тронутая, она положила руки на наши плечи. — Всегда держитесь вместе, мои дорогие… Я так по вам соскучилась.

Я рухнула на пол. Предметы плясали перед моими глазами. Лица Ноя и бабушки смешались с манекенами и клоунами.

— Идите отдыхать, вы, должно быть, ужасно устали после такого долгого путешествия.

Вдвоем они взяли меня под руки. Ной взял чемодан, бабушка взяла розы. Сначала нам предстояло пройти по темному коридору со скрипучими полами — он был узкий и длинный. Затем она открыла старую деревянную дверь, на которой когда-то были наклеены плакаты в несколько слоев; они давно были сорваны, но отдельные обрывки еще виднелись: я смогла разобрать на них слова «спектакль», «начало» и «цена».

— Ждите здесь.

Она оставила нас и отошла на несколько шагов, я услышала жужжание и щелчок электрического прибора. Включился свет. Сначала он ослепил меня, но затем я присмотрелась и увидела черные половые доски, а справа — черные шторы. Мы отважились еще на несколько шагов вперед. Это была чисто убранная, отделанная в стиле бидермейер квартира: рояль Bösendorfer, стол, уставленный кофейной посудой, скатерти, полосатый диван, круглый журнальный столик на одной ножке, подсвечники, стеклянная витрина, корабли в бутылках, расположенный перед стеной камин, в котором потрескивал огонь, — можно было подумать, что это уютное жилище. Но для жилого помещения здесь были слишком высокие потолки, не было стены, и я подумала, что мое восприятие опять исказило реальность, когда вдруг поняла, что мы находимся на сцене. Сцена примыкала к подвалу театра, владелицей которого была моя бабушка.

— Я думала, что когда-нибудь накрою здесь стол, — сказала она деловито. — Мне нравится эта сцена. Она напоминает мне гостиную в доме, где я жила, когда еще была ребенком.

Она поставила розы в вазу на журнальном столике. Здесь пахло свежей выпечкой, и я увидела на столе яблочный пирог.

Моя бабушка заметила мой удивленный взгляд, подошла ко мне и нежно погладила по щеке:

— Милая моя, я так и думала, что ты придешь, но когда именно, не знала. Я бы пошла вам навстречу, но боялась пропустить вас. Кажется, пирог совсем остыл.

— Бабуля, — сказала я, и волна нежности нахлынула на меня. Это действительно была она. Я обняла ее двумя руками и ощутила запах пудры на шее, аромат ее крема, сигар и виски. Мне так ее не хватало, что мое сердце сильно заныло, словно в нем кто-то проделал отверстие.

— Я тоже очень скучала по тебе, моя дорогая, — сказала она.

Мы остановились и смотрели друг на друга до тех пор, пока не вспомнили, что Ной стоял рядом с нами. Но он улыбался так очаровательно, как будто обрел гармонию с самим собой и миром, и, казалось, мог ждать еще целую вечность. Всей своей позой он давал мне понять, что совершенно спокоен, как темное озеро в болотистой местности.

— Поверь мне, моя дорогая, — сказала мне на ухо бабушка. — Все будет хорошо.

Я кивала и кивала — и не могла остановиться. Слезы текли по моим щекам. Мне казалось, что я слышу звуки их падения.

— Ты не уйдешь, да? Пообещай мне, что ты больше не уйдешь.

Она поцеловала меня, и мы разомкнули объятия.

— Садитесь же, — сказала она тогда. — Вы, наверное, хотите есть и пить.

Мы сели за обеденный стол. Я играла с кружевной салфеткой и смотрела в неосвещенный зрительный зал, но едва могла разглядеть в нем пустые места, потому что лампы светили мне прямо в глаза и были безумно горячими. Или это была лихорадка? Я по-прежнему чувствовала себя больной — мой мир перевернулся, и теперь я могла видеть его только искаженным. Каждый вздох делал мне больно, и моя голова в любую минуту могла разорваться.

Бабушка налила нам чая. Тонкая струйка дыма исходила от него. Себе она налила стакан виски. До сих пор в недоумении от неожиданной встречи, я посмотрела на нее и протянула руку, чтобы прикоснуться к ней снова.

Ной порылся в кармане, нащупал пустую тарелку и положил на нее кольцо. В кольце были четыре филигранных цветка из граната и в центре бриллианты. Оно принадлежало моей бабушке. Она любила это кольцо.

— Ты нашел его, — сказала бабушка улыбаясь, взяла кольцо и надела его на свой палец. — Сахар?

Ной кивнул, и она насыпала ему в чай сахара.

— Марлен?

Я не смогла кивнуть.

— Ты можешь объяснить нам все это?

Она облизнула свой палец, откашлялась и опустилась на край кресла.

— Объяснить? Нет, к сожалению, нет, моя дорогая. — Она сказала это как нечто само собой разумеющееся. — Ваше здоровье.

Она подмигнула мне, лукаво улыбнулась, подняла стакан с виски, выпила, поставила стакан, посмотрела на меня, а затем стала вдруг очень серьезной, почти печальной.

— Ты ведь не знаешь? — Она глубоко вздохнула. — Сейчас ты не можешь открыть секретное отделение чемодана.

Я посмотрела на чемодан, который стоял рядом со мной на полу. Потом я взглянула на бабушку. Она кивнула мне. Ной положил свою теплую руку мне на спину.

— Не спеши, моя милая. Только ты одна можешь открыть его. Ты узнаешь, когда наступит момент.

Какой момент?

Я встала на колени рядом с белой отметкой, которая осталась после старых представлений. Я открыла чемодан и заглянула в него. Там не было места, которое я не исследовала бы энное количество раз.

Бабушка потянулась за виски. Ной размешивал сахар в чае. Моя бабушка была здесь. Ной был здесь. Два самых дорогих человека в моей жизни. Со мной больше ничего не может случиться. Мои веки отяжелели. Если бы я хотела, то могла просто упасть и уснуть. Здесь это было разрешено. И это тоже хорошо.

Свет прожекторов затуманил мне мозг, в зрительном зале кто-то откашлялся, зашуршали платья, аромат чужих людей доносился до сцены. Мы были не одни.

Откуда пришло столько народа? Это, наверное, были те самые люди, которые уже долгое время наблюдали за мной. Жюри, которое решало, заслужила ли я приз и могу жить дальше или же я должна выйти через заднюю дверь.

— Музыка! — крикнул кто-то.

Моя бабушка взяла Ноя за руку и подвела его к роялю. Легкое «Ах!» пролетело по залу. Луч света проводил их до самого табурета, на который они сели вместе и начали играть, будто только этим они и занимались уже много лет. Меланхоличные звуки наполнили театр, публика была в восторге. Музыка коснулась моей души. Я села на полу перед чемоданом, скрестив ноги. Затем свет изменил свое направление на сцене и белая полоса упала на подкладку чемодана.

Я готова.

Часовой механизм на подкладке, зубчики и маленькие стрелки вдруг стали больше, глубже, как те волшебные картинки, на которые нужно долго смотреть, чтобы открыть в них третье измерение, — переключение в мозгу, как я всегда это называла. Или это был просто свет, который сейчас, казалось, падал прямо мне в глаза и окружал со всех сторон. Он окутал меня как колпак, раскидал вокруг меня невидимые сети, сплел паутину. По залу пронесся ропот. Музыка становилась все тише… и тише… пока не смолкла совсем. Никто не начинал хлопать. Кто-то трижды откашлялся. Я наклонилась вперед и коснулась крошечной стрелки. Раздался треск, тихий, но достаточно сильный, чтобы его могли услышать в последнем ряду. Словно по сигналу винтики начали двигаться. И вот уже все шумело, звенело и трещало, как в больших часах. Наконец задвигались шестеренки, еще секунда, и на дне чемодана раздался щелчок. Я увидела там небольшую щель. Мне остается только убрать двойное дно, и тогда я смогу получить ответы на все вопросы.

42

Мне было жарко не только от огней и возбуждения. Я не знала, что делать. Хотела ли я на самом деле знать, что было в чемодане? Я легко могла драматическим жестом бросить его в камин и понадеяться на силу огня. Затем я могла бы уйти, взяв за руку Ноя и быть с ним до конца времен, когда наступит конец всему этому кошмару.

Я попыталась сглотнуть, но в моем горле застряло что-то, затруднявшее мое дыхание. Со мной что-то не так. Я не в порядке. Напряжение в театре сгустилось, как ноябрьский туман около озера. Ной и бабушка сели снова. Они играли странные, очень странные мелодии, бешеные, дикие, нестройные, созвучные борьбе моих мыслей. Затем они сменили мелодию, она была менее агрессивной и напористой, стала нежнее, теплее и красивее. Вздох облегчения прошел по зрительному залу и достиг меня. В тот же момент мне стало легче. Я почувствовала, что готова, и открыла двойное дно. Ной и бабушка приблизились к кульминации, громкой и захватывающей. Публика больше не могла сдерживаться и начала аплодировать. Краем глаза я заметила, что все ряды встали. Овации. Мне показалось, что я знаю их всех. Кэти бешено аплодировала, мои родители были там, Виктор, Ансельм и сестра Фиделис, соседи, люди с нашей улицы — индус, старушка, которая всегда дарила мне конфеты. Но эйфорию аплодисментов и крики «Браво» я едва слышала, глядя только на куклу, мою куклу с пластиковыми ручками, ножками и головкой и тканевым туловищем. Кукла была одета в платьице, сшитое моей бабушкой, когда я была еще совсем маленькой. Я прижала куклу к себе, понюхала ее — она пахла, как и раньше, — а потом сняла ее платьице. Уже выйдя из детского возраста, я вырезала ей ножницами грудь, пришила пуговицы и все остальное с помощью иглы и нити. Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы. Маленькое красное стеклянное сердце по-прежнему лежало у нее в груди, как и тогда, когда я вложила его туда, поняв, что когда-нибудь мне понадобится новое сердце, потому что мое становилось все слабее. Надо мной что-то запищало. Я почувствовала боль в руке. Звуки рояля смолкли.

Я обнаружила, что лежу на кушетке, повернула голову и испугалась. Ной оказался рядом со мной, но я едва узнала его. Он напоминал мне Ноя, который после концерта стоял на грани жизни и смерти. Но что они сделали с ним? Его неожиданно тощий торс был голым, голова была выбрита. В руке он держал трубку.

Все во мне кричало. Почему вокруг такая тишина? Где музыка? Что случилось с театром? С роялем, за которым сидели Ной и бабушка? Он исчез, а вместе с ним и театр. Свет вокруг нас становился все слабее и слабее.

— Что с тобой? — прошептала я. — Что происходит, Ной? Что происходит с нами?

Он протянул руку ко мне и погладил меня.

— Не бойся, — сказал он тихо и посмотрел на меня своими большими сапфировыми глазами. Он действительно посмотрел на меня. — Мы остаемся вместе. Навсегда. Верно, Марлен?

А потом я почувствовала, как моя жизнь ускользает. Моя последняя мысль была: Ной может видеть.

43

Проснись! Очнись же наконец!

Призыв, просьба, мольба, шепот, крик?

До сих пор я не знаю, кто это был, кто неустанно повторял это снова и снова. Ной? Бабушка? Кэти, мои родители или я сама?

Я слышала эти слова, когда моя жизнь подошла к концу. Все остальное, что доходило до меня, я не понимала.

Халат врача. Громкий писк. Интенсивная терапия. Здоровая обувь. Кроссовки. Приглушенные голоса. Повязка на груди. Провода, настойки, кабель, мониторы.

Я боролась. Я не хотела ни видеть, ни слышать все это, мне нужна эта реальность. Ной, где ты? Жди меня. Я вернусь к тебе.

Я закрывала глаза и попыталась сосредоточиться. Вместо этого во мне возник странный образ: мне снились отец, Виктор, сидевший в джипе и преследовавший меня, пока я бежала от него через темный лес. Мне приснилось, что лиса, которая лизала мою руку, превратилась в волка и хотела меня укусить. Мне снилась мама, которая готовила мне спагетти. Спагетти было так много, что я отчаялась съесть их все и чуть не подавилась. Мне снилась Кэти, вместе с которой мы плыли на корабле по безграничному океану. Снова и снова мне снился Ной. Ной, который еще совсем недавно лежал рядом со мной, бледный и больной, и всякий раз, когда я хотела дотянуться до него, на него опускался туман. Незадолго до того, как он совсем исчез, я услышала его голос: «Проснись, Марлен, ты должна проснуться». И хотя я отчаянно звала его, он не пошел за мной. Он остался.

Когда я поняла, что у меня нет другого выбора? Что я не могу навсегда остаться с закрытыми глазами? Я не знаю. Позднее Виктор рассказал мне, что мои жизненные показатели в это время были исключительно хорошими. Все указывало на то, что я выхожу из 27-дневной искусственной комы, в которую меня должны были ввести после операции по пересадке сердца.

Операция пошла совсем не так, как планировалось изначально. Она дала осложнения; Виктор и мои родители готовились к худшему, сомневались, смогу ли я выжить. Но потом я пошла на поправку. Почему я не открывала глаза, не понимал никто.

Как сказал несколько недель спустя Ансельм, в душе не всегда происходит именно то, что показывают медицинские приборы. Если бы он знал, насколько он оказался прав. Мария, мой психолог, умолчала о том, это был период, когда ей приходилось отвечать молчанием на мою ярость и разочарование.

Поначалу эта ярость никак не выражалась. Настолько реальными и яркими были образы нашего таинственного лета, особняка «Моррис» и Ноя, настолько же однообразной была реальность, которую я увидела, после того как открыла глаза. Я не знала, где я, я не знала, что со мной. Я в светлой больничной палате. Ночные медсестры, всегда готовые прийти на помощь. «Жажда». Тонометр, закрепленный у меня на предплечье, трубки, торчащие из моего тела, как будто я была киборгом и сейчас находилась на зарядной станции. Звон посуды в коридоре.

Свет перед моим окном.

Тьма перед моим окном.

Тьма в моем сердце, которое стучало с необыкновенной силой. Сильнее, чем когда-либо.

Мониторы рядом с моей головой показывали устойчивый ритм. У меня было чувство, что я стою на краю.

Наконец в первый раз из моего горла вырвались хрипящие звуки. Разговоры. Лица моих родителей, то взволнованные, то снова счастливые и радостные. И снова воспоминания о Ное охватывали меня так сильно, как будто между одним и другим миром, между жизнью и смертью существовала связь. Я еще не проснулась, я еще не ожила, но воспоминание о времени, проведенном с Ноем, с каждым днем становилось все более отчетливым.

Я помню первые слова моей мамы:

— Моя птичка, как твои дела?

Я еле расслышала их, все это было как сон, перешедший со мной в мою новую жизнь, в котором не было Ноя.

— Где же Ной? — Я хотела кричать, но могла выдавить из себя только хрип, вряд ли похожий на его имя.

Я увидела растерянный, отчаянный взгляд моей матери.

— Роберт! Что с ней? Кто такой Ной?

Затем успокаивающий голос моего отца:

— Все в порядке, Кристина. Дай ей время.

— Где? — Мне понадобилось собрать все силы, чтобы выговорить это: — Где Ной!!!

Тогда я еще не знала, что никто из них не может ответить мне на этот вопрос. Чем дольше они молчали и смотрели на меня смущенно и с сочувствием, тем более отчаянно я искала объяснения. Но не находила, хотя мой разум, с тех пор как я понемногу начала приходить в себя, был занят только им одним.

Мы остаемся вместе. Навсегда. Верно, Марлен?

Это сказал Ной в самом конце, лежа рядом со мной с иглами в руках и ужасно худой грудью.

Эти слова звучали в моей голове, пока мое тело, которое меня так предательски подставило, находилось в реанимации и понемногу привыкало к жизни. Неужели Ной солгал мне в последний момент? Почему он ушел и не вернулся?

Сколько времени должно пройти, прежде чем я смогу понять скрытый смысл его слов? Может быть, неделя или две? Я не знала. Эта мысль, внезапно появившаяся во мне, болезненно билась в моей груди и разрывала ее с такой силой, что, казалось, я не переживу этого. Меня стошнило прямо на больничной койке.

Я получила новое сердце.

Сильное сердце.

Что, если это было его сердце?

— Марлен. Нет никакого Ноя. — Они говорили мне это снова и снова, целыми днями и ночами. — Ты провела несколько недель между жизнью и смертью — нет ничего необычного, что в твоей голове возникают такие галлюцинации.

Я обвинила их во лжи. Это произошло, когда я собрала достаточно сил для гнева, который в какой-то момент должен был переполнить меня и вылиться наружу. Я кричала на них, бросала в них все, что попадалось под руку, чего они никак не заслуживали. Хотя бы за то, что ради меня они держали Ноя в заточении — мой отец увидел в Ное идеального донора для меня и удерживал его на вилле под охраной, пока мне было нужно его сердце.

Позже, когда я поняла, что более абсурдную мысль сложно было придумать, мне стало ужасно стыдно за это, но в первые недели я хваталась за любую соломинку, которая приходила мне в голову.

Я не понимала, почему мне не говорили правду. Почему они отказались назвать мне имя донора, сердце которого неустанно билось в моей груди? Они утверждали, что имена донора и реципиента должны держаться в строгой тайне, чтобы не провоцировать взаимную зависимость.

Зависимость? Что за шутка, если тот человек уже был мертв. Как, вообще, можно жить дальше с такой виной на душе?

В то время они редко оставляли меня в одиночестве, но однажды, когда они ушли, я поднялась с постели, движимая мыслью каким-то образом разузнать правду. Кабели и провода натянулись, иглы выскочили у меня из рук, открылось кровотечение, машины, охраняющие функции моего организма, пронзительно запищали. Я не удержалась на ногах и упала. Дверь открылась, и вбежали люди, которые уложили меня обратно в постель и подсоединили к проводам.

Затем появился Виктор и накрыл меня своими большими руками, установил все провода и иглы в нужных местах и посмотрел на меня своими светлыми добрыми глазами.

— Зачем ты убил лиса? — обратилась я к нему и почувствовала, что мои зубы стучали.

— Лиса? — переспросил он очень тихо.

— Это был друг Ноя… А ты его убил. — Я не могла справиться со слезами.

Виктор испытующе посмотрел на меня:

— Мне очень жаль, поверь, я не хотел никого убивать. — Он взялся за сосуд над моей головой, а перед моим сознанием настойчиво появлялся образ внутренностей оленя в багажнике и кровь, приставшая к рукам Виктора.

Представление о том, что до недавнего времени Ной был жив, теперь — он мертв, привело меня в такое отчаяние, что они вынуждены были дать мне лекарства. Между собой они говорили о посттравматическом стрессовом расстройстве, о депрессии, которая может негативно повлиять на процесс лечения, они много шептались за моей спиной. Я не знаю, какие внутривенные инъекции мне делали, но я тут же успокаивалась. Я даже не могла мечтать.

И каждое пробуждение приносило мне новые испытания. Все ожидали увидеть меня счастливой, радующейся шансу на дальнейшую жизнь. Но я была несчастлива. Я была смущена и чувствовала, что меня обманули. Снова и снова мне казалось, что передо мной стоит задача собрать пазл из тысяч отдельных деталей — каждая содержала фрагмент воспоминаний из этих двух миров. Воспоминание о Ное было более ярким, чем окружающая действительность, а воспоминания о пережитом — смутными и размытыми.

В итоге остались только две даты, которых я могла держаться. Даты, сравнимые с краеугольным камнем в этом хаосе уныния, страха и отчаяния.

Первая — мой день рождения, вторая — день операции.

44

Это началось, когда я училась в начальной школе: поначалу ничего особенного, просто затянувшийся грипп, лихорадка и постоянное чувство усталости. Мое состояние ухудшалось. Однажды во время занятий по плаванию я чуть не утонула, потому что мои силы были на исходе, и после этого я поняла, что со мной что-то не так. Это переживание навело на меня смертельный страх, о нем я не рассказывала никому, даже Кэти. Мои родители сначала не понимали, что я была больна, возможно, не желая замечать этого.

Виктор первым понял, что происходит со мной. Он был старым другом моих родителей, они учились вместе, и со временем он получил должность главного кардиохирурга. Он осмотрел меня и поставил диагноз: сердечная недостаточность.

Мне пришлось бросить все, что доставляло мне радость. Я становилась все менее выносливой и плохо дышала. В какой-то момент переход от моей кровати к дивану превратился в приключение.

Виктор и мои родители объяснили мне, что будет только хуже. Мое сердце больше не восстановится. Его работа нарушена.

Мои родители постоянно были со мной. До моей болезни они днями и ночами находились на улице в специальном медицинском автомобиле и лечили бездомных, пьяниц и наркоманов на общественных началах. Отпуском они пользовались поочередно, чтобы поработать во «Врачах без границ». Но теперь они оставили все и окружили меня своей любовью, забывая о самих себе. Они постоянно спорили, и всегда на одну и ту же тему. Обо мне. Хватит ли у меня энергии сходить вечером в театр моей бабушки, не нужно ли Марии приходить к нам чаще, не переехать ли в более благоприятные климатические условия.

И наконец: следует ли меня поставить в очередь на трансплантацию или нет? Будто они решили рискнуть моей жизнью, чтобы спасти меня.

Все это приглушенным голосом, чтобы напрасно не расстраивать меня. Но я все равно слышала это и чувствовала себя испорченной марионеткой, висящей на туго натянутых нитях. Это была моя жизнь.

Они пытались предугадать любое мое желание, и все же не могли дать мне то, чего я хотела больше всего: встречу с подругами, школу, велопрогулки, свободное движение по лестнице, походы по магазинам, ощущение того, что ты нормальный, а значит, свободный.

Я видела, как сильно они страдали, и от их беспомощности мое сердце сжималось еще больше. В конце концов я не выдержала.

Это не мои родители приняли решение об операции. Они были врачами и знали, что все могло закончиться плохо. Они постоянно обдумывали и откладывали решение, как если бы речь шла о серьезной покупке, и ни к чему не приходили.

Но для меня это было плохо. Дни превратились в череду страданий. Я чувствовала себя зажатой как в тисках, была слабой и вялой и больше не видела смысла ждать чего-то.

Свое решение я приняла в одиночестве и затем написала им письмо. Мария показала мне его через несколько недель после операции, после наших изнурительных разговоров, во время которых они в очередной раз обращались ко мне со своими объяснениями, которые я не хотела слушать.

В тот день было жарко — уже утром было двадцать семь градусов. Я лежала в постели. Надломленный круассан лежал на тарелке рядом со мной, но я не коснулась его. Мои родители спорили, речь шла о мероприятии, на котором они должны получить приз, но никто из них не хотел ехать, они хотели остаться со мной. Я пыталась прислушаться, что мне, как всегда, не удалось: почти одновременно все три наших телефона зазвонили — пришло известие о пересадке сердца. Донорское сердце прибыло, я больше не должна была ничего есть, нужно вызывать «скорую» и еще тысячи вещей. Мой отец хотел сам отвезти меня на машине в больницу и с нервами пустился в рассуждения о факторе времени при пересадке органов, в то время как мама сдерживалась, чтобы не заплакать.

Я сидела на обочине дороги, в тени сирени, на своем красном чемодане, который собрала еще неделю назад и который стоял рядом с моей кроватью, всегда у меня на виду, и ждала «скорую помощь», спрашивая себя, хотела ли я получить шанс упаковать свой чемодан еще раз тогда, когда я выйду из больницы, чтобы пойти домой.

Мимо нас, смеясь, проехали дети на велосипедах, в шортах и с мороженым в руках. Для них это была первая неделя летних каникул. Изнуряющая жара. Я пропускала занятия в школе, особенно в последние недели. Дети на велосипедах, задумывались ли вы когда-нибудь о том, как вам повезло? Как я хотела в этот момент оказаться на месте одного из них. Мой взгляд упал на надпись на мусорном контейнере, стоявшем на дороге, — раньше я никогда ее не замечала. Я увидела название нашей улицу на углу одного из домов — работа настоящего каллиграфа. Какой искусный шрифт. Хотела ли я по-прежнему держать ручку? Писать в тетради предложения? Самая обычная вещь в мире и все же такая далекая, недостижимая в данный момент.

Молодой индиец из овощной лавки напротив нашего дома помахал мне рукой. О чем он думал? Я молча ответила на его вопросы. Да, в последнее время мои родители постоянно ссорятся. Нет, они еще не развелись, но скоро это случится. Да, мы отправимся в семейную поездку. Но не за город. Мы получим новое сердце.

Над лавкой распахнулось окно. Старушка поливала цветы. Капля воды упала на штору. Почтальон припарковался между платанами. Он вышел из машины и просмотрел пачку писем, а затем закурил сигарету и кому-то позвонил. В тот момент, когда почтальон, разговаривая и куря, опускал письма в почтовые ящики, подъехала машина «скорой помощи». Она была не синего цвета и двигалась неспешно: наверное, сердце все еще где-то в Бельгии, Словении, Хорватии или Венгрии. Всего за несколько часов, может быть, даже несколько минут или мгновений до звонка умер человек, конечно, не от старости, не от слабоумия или болезни Альцгеймера. Человек, сердце которого было достаточно сильным, чтобы продолжать работать еще несколько лет. Возможно, этого человека убили. Мозг мертв. Скорее всего, он был еще теплый.

Тем не менее, несмотря на все это, в тот момент я была счастлива. Я была рада, что он был так далеко и что я приняла решение вырваться из темницы, даже если это означает, что я должна умереть.

Я еще ничего не знала о Ное.

45

В больничном корпусе загорелись огни. Наступила осень, и дни стали короче. Я чувствовала себя здоровой, как никогда в последние годы, новое сердце работало хорошо, и, несмотря на это, я была истощена, тосковала по Ною, меня мучил беспорядок в голове и в теле. Я по-прежнему отказывалась прикасаться к своему телу, моя кожа стала мне чужой; я чувствовала повязку вокруг моей грудной клетки, следы уколов и слышала звук: кап, кап, кап. Я уже могла ходить и теперь часто стояла у окна, набирая в легкие достаточно воздуха и понимая, что должна быть счастливой. Я могу жить дальше. Публика проголосовала за меня. Я победила, и теперь мне не нужно уходить через черный ход. Как сложится жизнь дальше? Этого я не знала. Слишком долго я жила с мыслью о смерти.

Я попросила маму принести мне кольцо, и она принесла его в больницу, радуясь, что я вообще заговорила с ней. Я надела его на палец и постоянно крутила — четыре красных граната в форме лепестков, а в центре небольшой алмаз. Оно принадлежало моей бабушке Анне. Она также выбрала смерть. Неестественную смерть.

— Бабуля, — сказала я. — Подари кольцо кому-нибудь другому, ты совершенно точно переживешь меня. — Она рассердилась, и мне пришлось оправдываться. Через пару недель ее не стало.

Мои родители верили, что похороны могут слишком сильно подействовать на меня, поэтому меня на них не допустили. Они рассказали мне позднее, сколько людей со всех концов света приехали проститься с бабушкой, и о церемонии в театральном ателье.

— Когда я умру, я хочу, чтобы мои друзья гуляли три дня, — сказала бабушка.

Так и было. Анна Мендель раньше была известной джазовой пианисткой. Она объездила весь мир, играла в ресторанах, на больших сценах и международных фестивалях. Она была приглашенным преподавателем в разных местах и имела много талантливых учеников, пока наконец не осуществила свою мечту о собственном небольшом театре, в котором ранее находилось швейная мастерская.

Этот театр, который я видела в моей другой жизни, существовал на самом деле. Я не знаю, что случилось с ним после смерти Анны. Отец продал его или оставил там все без изменений? Я не осмеливалась спросить об этом.

Когда я больше не могла ходить в школу и редко покидала свою комнату, моя бабушка позаботилась о том, чтобы я все-таки иногда выходила из дому. В театре она всегда усаживала меня в первом ряду и после представления лично представляла меня каждому художнику. Иногда после этого она садилась за рояль и очаровывала оставшихся гостей и художников звуками музыки. Это были моменты, полные волшебства, которые я никогда не забуду. За роялем она умерла. От сердечного приступа.

— Я бы пошла вам навстречу. — Снова послышался ее ясный голос, и я увидела перед собой ее добрые светлые глаза. — Но боялась пропустить вас.

Это она сказала мне и Ною, о котором я постоянно думала, пока во мне приживалось новое сердце. Это сердце.

Его сердце?

Я настояла на том, чтобы ко мне принесли ноутбук, и начала исследовать статистку смертей. Информацию я брала в Интернете. Оказалось, что в начале июля было много несчастных случаев с летальным исходом. Летом погибло больше людей, чем зимой?

Мужчина (52 года) попал под поезд — мертв!

На строительном рынке опрокинулся грузовик — посетитель (69 лет) умер на глазах у жены.

36-летний мужчина утонул в реке.

Грузовой автомобиль сбил мать (21 год) на глазах сына (2 года).

Байдарочник (34 года) после многодневного тура перевернулся.

Дельтапланеристы (24 года и 48 лет) столкнулись в воздухе — оба скончались.

Ни у одного из них не было указано имя. Я задалась вопросом, почему в этих отчетах столь важен возраст. Ной был дельтапланеристом? Или плавал на байдарке? Ему было тридцать четыре, двадцать четыре или, может быть, шестнадцать? Он действительно жил в особняке в горах? Я вбила в поисковик: молодой человек, слепой, шестнадцать лет. Результат поиска: слепой убийца. Это было название романа. Я ввела: молодой, слепой, несчастный случай, вилла в горах. Результат поиска: смертельный полет над Альпами. Однако это произошло еще в апреле. Так долго сердце не хранится.

Что я буду делать, если действительно найду сообщение о смерти Ноя? Я хотела его прочитать? Пока что мне не удалось найти ни одного намека на то, кем он мог быть и где он жил. Но как тогда он вошел в мою жизнь?

Его мне так не хватало. Его голоса, разговоров с ним, его рук, его объятий, его теплого дыхания на моей шее.

— Тебе больно? — спросила сестра.

Я отвернулась в сторону и тихо плакала. Это была боль, но не такая, которую мог заглушить морфий, боль, которая останется со мной навсегда. Я знаю, люди называют такую боль страстью или любовью.

— Ты должна отпустить его, чтобы понять, что он всего лишь символ. Ной — это архетипический образ выживания, Марлен. И ты выжила. — Так или немного иначе сформулировала это Мария во время одной из наших встреч, которые в основном заканчивались криками и слезами. В конце концов, в минуту слабости, я рассказала ей о своей другой жизни и тут же пожалела об этом. Как я могла доверить ей то, чего она никогда не поймет?

Мария Штайнер была худой и бледной, ее светло-каштановые волосы были похожи на перья, она носила тяжелые, слишком большие очки, которые она постоянно протирала. Она считалась светилом в области детской психологии, но иногда я сомневалась, была ли она таковым на самом деле. С тех пор как у меня была обнаружена болезнь, родители разрешили ей приходить к нам домой, чтобы я могла рассказать ей о своих заботах и страхах. Зачастую мне было трудно это сделать, потому что сама Мария выглядела так, как будто ей нужна помощь. Она была непостоянной и нервной, временами навязчивой, и я никогда не понимала, что с ней — то она смягчалась, то вновь становилась жесткой. Но не переставала приходить ко мне.

Неудивительно, что во сне она преследовала меня.

Она первой рассказала мне о том, что я пережила клиническую смерть, и передала мне слова Виктора о том, что борьба за мою жизнь проиграна.

— Многие люди по всему миру после такого опыта сообщают о необычно ярких сновидениях, — говорила Мария, и я ненавидела ее за это. — Недавние исследования на крысах показали, что активность мозга сильно возрастает незадолго до клинической смерти. Это может быть причиной того, что такие переживания описываются как чрезвычайно живые, яркие и исключительно реальные. — Она протянула ко мне свои длинные тонкие руки. — Марлен, то, что мы говорим об этом, важно. Это даст тебе возможность разобраться в ситуации.

Я была не крыса, и я не хотела ни в чем разбираться.

В этом заключались возражения, которые я высказала Марии. Но она не отставала. Она приходила снова и снова и извлекала из меня дополнительные детали, и каждый раз это было больнее, потому что она словно держала передо мной зеркало, а я не хотела это признавать. Роль Виктора — человек, который ради жизни был готов принять смерть. Письмо к моим родителям, которое было так важно для меня.

И конечно, Ансельм. Ансельм, который всегда встречал меня в больнице перед всеми моими исследованиями (еще задолго до операции) и всегда подпитывал меня, но не едой — Ансельм засмеялся, когда я рассказала ему об этом, потому что не мог даже разбить яйцо, — а духовной пищей, как сказала Мария. Ансельм, который всегда был готов выслушать не только больных, но также технических работников, медсестер и врачей. Ансельм, который никогда не говорил о себе, да и вообще мало говорил, но которому можно было рассказать обо всем. Ансельм, в котором каждый секрет хранился лучше, чем в сейфе. Ансельм, у которого не было ответа на вопрос, как его дела, посвятивший свою жизнь нуждам других и при этом забывший о самом себе.

По словам Марии, он, так же как вилла и Ной, был символом того, что половину своей жизни я провела как в тюрьме. Мою бабушку Анну она истолковала как символ того, что вывело меня из изоляции на концерт, на сцену жизни.

Крестного Ноя Мария истолковала в двух смыслах: как человека, который был надежен и которому можно доверять, или как тень моего характера, которую я должна уничтожить. Обе ее теории были неверны. Я давно поняла, почему Ленард Адамс оказался в моем сне, и я по-прежнему краснела от стыда, когда думала о нем.

Однажды ночью он появился на экране моего телефона, как спасательный круг, как раз в тот момент, когда я чувствовала себя более одинокой, чем обычно. На фото он выглядел красивым, и мне понравился его профиль. Он скрашивал мои длинные ночи любовными стихами и интересными историями из своей увлекательной жизни. Ленард был родом из Англии. Его отец был управляющим на вилле, а мать выращивала лошадей. Я не могла поверить своему счастью, когда он сообщил о своем намерении приехать к нам. Он вместе с родителями был проездом в нашем городе. Он придумал эффектный сценарий нашей двухчасовой встречи. Я согласилась и, когда моя мама ушла в библиотеку, накрасилась, надела самое шикарное платье и, бездыханная, упала у выхода из дома, где меня уже ждала Кэти. Она помогла мне добраться до кровати. Кэти заменила меня. Вместо красивого англичанина пришел старый потный мешок, который жаждал добраться до ее трусиков. В последнюю секунду она смогла сбежать от него. Мне бы не удалось. Вскоре после этого он стал известен в Сети, потому что сменил несколько сотен профилей, чтобы понравиться девушкам. Об этом я не хотела ни думать, ни говорить с Марией или с кем бы то ни было. Хотя для меня самой становились очевидными все эти совпадения, я отказывалась идти дальше по этому пути. Моя жизнь обрывалась на Ное — такое ощущение, будто кто-то решил разрезать изображение Моны Лизы на две половины, чтобы разгадать его тайну.

Я спросила Марию о лисе. Она рассказала мне, что это образ духовного наставника ребенка и он указывает на выход из страха. Застреленная лиса — хороший знак, знак того, что я более не пользуюсь детскими лазейками, а становлюсь взрослой. Тут я прервала ее. Я не хотела знать, какое значение имела лиса. Лиса была другом Ноя. Не больше и не меньше. Так же мало я верила в то, что Ной был символом.

Ной был реальным человеком. Я любила его.

Я по-прежнему любила его и ломала голову, размышляя над тем, его ли сердце стучит во мне.

Я попросила Марию оставить меня в покое; удивительно, но она оказала мне такую любезность. И это был момент, когда я поняла, что я действительно что-то значу для нее. Она по-своему любила меня.

С тех пор о Ное я говорила только с Ансельмом. Точнее, мы не говорили, а большую часть времени посвящали тому, что так любил Ансельм. Мы вместе молчали.

Именно он в конце концов предложил мне написать письмо родным умершего. К тому времени я уже поняла, что имя донора и получателя при любых обстоятельствах должны остаться неизвестными и что мои родители и Виктор на самом деле не знали, чье сердце было во мне.

— Но родственники умершего могут получать почту от того, кто руководил трансплантацией, — сказал Ансельм.

Он положил передо мной блокнот и ручку. В тот день я прошла почти десять метров без посторонней помощи. Физически я чувствовала себя все лучше, и постепенно во мне возникло желание выйти из больницы, уйти из этих бесконечных коридоров и комнат, вернуться в мир, где есть моя подруга Кэти, которая навещала меня каждую неделю и преданно ждала меня.

Когда Ансельм ушел, я обдумала его предложение. Блокнот и ручка лежали на моей тумбочке. Чем же я могу отблагодарить за сердце?

Я могла отблагодарить старушку из дома напротив, которая дарила мне шоколад. Я могла выразить свою благодарность Кэти за розы, которые она приносила мне и ставила у дверей палаты, пока я была в коме. Я была благодарна моим родителям за все, что они сделали для меня. Но как можно благодарить за сердце, принадлежавшее, возможно, тому единственному, которого я смогла по-настоящему полюбить? Я не могу этого сделать. Он был для меня бесконечно велик.

Я не стала писать это письмо, во всяком случае, пока. Вместо этого я взяла ручку и начала записывать свои воспоминания о Ное.

Начиная с летнего дня, когда родители против моей воли притащили меня на церемонию награждения, которой на самом деле никогда не было. Я написала о красном чемодане, о Викторе и Ансельме в особняке «Моррис» и нашей первой совместной трапезе в столовой. Тоска охватила меня, ручка едва двигалась по бумаге, и я вернулась в свою жизнь, где я была так счастлива.

«Дорогая Марлен. Вчера я долго думал, особенно о том, что я могу сделать, чтобы ты мне поверила. Возможно, я сделаю большую ошибку, но сейчас я расскажу тебе всю правду».

Мне потребовалось две недели и три блокнота, чтобы написать все о Ное. Когда я подошла к концу, я попросила Ансельма принести мне старую печатную машинку с блошиного рынка и самую тонкую бумагу, которую только можно достать. Затем я, все еще страдающая от тоски, перенесла любовное письмо Ноя на бумагу и попросила принести мне из дому джинсы, сложила письмо, положила его в джинсы, положила джинсы в раковину с водой и повесила их на стул сушиться. Воспитатели и медсестры жаловались на лужу на полу, но я запретила им убирать джинсы в сушилку. Они должны выглядеть аутентично, так, как будто они побывали в реке. После выписки я хотела надеть джинсы и вытащить письмо из кармана, утешая себя тем, что Ной написал его.

Я убрала джинсы в шкаф и долго плакала. Вечером я попросила маму позвонить Марии. Я приняла решение — возможно, самое болезненное за свою жизнь — возобновить беседы с Марией. Ибо мне стало ясно, почему я была так одержима воспоминаниями о Ное. В сущности, я уже давно поняла, что никогда его не увижу. И мне нужно было найти какой-то способ примириться с этим.

Я никогда никого не любила так, как полюбила его. Я нигде не чувствовала себя более живой, чем рядом с ним. Ной познал мое истинное существо. Он заглянул в мою душу глубже, чем кто-либо другой. Каждый день, каждый час, каждую минуту с момента моего возвращения к жизни я надеялась, что откроется дверь, войдет он, подойдет к моей кровати и обнимет меня, как он умел, и мы снова услышим стук наших сердец, сливающийся в одну мелодию.

Но этого не происходило. И все-таки я должна была встретиться с ним, откуда бы он ни появился, и понять тайну его существования.

В ту ночь я не могла уснуть. За окном завывал ветер, и я чувствовала себя бесконечно одинокой. Было далеко за полночь, когда я взяла телефон и вышла из комнаты. Мне хотелось выйти на улицу, чтобы послушать музыку. Медсестры сидели в своей палате, разговаривали о чем-то и смеялись; они не видели меня. В комнате отдыха горел свет и работал телевизор. Я села в кресло, выключила телевизор и положила пульт на стопу старых газет.

Не знаю, сразу ли я поняла смысл заголовка, или прошло некоторое время, пока я сидела как завороженная и обдумывала то, что прочитала. Конечно, я нашла только имя. В любом случае, пока мой взгляд летал с одной строки на другую, у меня зашумело в ушах, а разум судорожно пытался связать слова.

«24-летняя живущая в Австрии спортсменка украинского происхождения Ирина Павлова погибла во время соревнований по клифф-дайвингу. “Смерть наступила после столкновения с подводным камнем” — так говорится в заявлении главы местной спасательной службы. Ирина Павлова прыгнула на двадцать семь метров в глубину. Сила удара при падении с такой высоты в девять раз больше, чем при прыжке с десятиметровой башни. При этом она сломала шею».

Я посмотрела информацию об этом событии — дата подходит и время тоже, — Ирина умерла незадолго до того, как нам поступил звонок.

Насколько возможно быстро я пошла обратно в свою комнату, достала блокнот и ручку и написала благодарственное письмо родственникам погибшей, не называя своего имени.

Ирина умерла. Она погибла от того, на что решилась сама.

Но ее сердце, которое выдержало мое напряжение при открытии ее имени, билось и билось. Я могла чувствовать это.

46

Несколько дней после этой ночи пролетели почти незаметно: сначала я была с физиотерапевтом, с Ансельмом, с родителями, с Кэти, а затем и все чаще в одиночестве. Мои мышцы были еще слабы, но с каждым днем я становилась сильнее, и вдруг я осознала, что снова могу строить планы на будущее. В последние несколько лет эта операция стояла передо мной как стена, которую было невозможно обойти и за которой не было пути ни в одном направлении. Но Ирина своим мужеством помогла мне разрушить стену, мою стену, и я чувствовала себя как Дороти из «Волшебника страны Оз», которая вдруг обнаружила перед собой дорогу из желтого кирпича, по которой она должна была идти. Эта дорога привела меня в мир, и я начала исследовать его камень за камнем, дверь за дверью, коридор за коридором. В бодрствующем состоянии, в здравом уме, стоя на своих ногах, я спустилась на лифте вниз. На первом этаже я вышла из него, наблюдала за входящими и выходящими из кофейни в холле, а затем зашла в травмпункт и увидела плачущего маленького мальчика, который сидел на коленях своей мамы, — он, видимо, сломал руку.

Мои ознакомительные путешествия становились все длиннее. Естественно, раньше я часто бывала в этом огромном больничном комплексе, приходя сюда для бесконечных обследований и обсуждений. В парк, который располагался за ним, я пока выходила очень редко. Пару раз я бывала там с Ансельмом. Я не могла поверить в то, что поначалу сильно сопротивлялась этому тонкому знатоку душ, что я никак не хотела ему доверять, пока наконец не поняла, что он был особенным человеком.

В парке были искусственные фонтаны и ручейки. На лавочках под липами сидели пациенты и посетители. Всюду шум и щебетанье птиц. Дорожки вели к павильонам, которые были обвиты плющом. Там стояли статуи, покрытые мхом, а дальше, там, где парк заканчивался, можно было разглядеть холмы и лес.

С каждым днем мой маршрут становился все длиннее. В какой-то момент я дошла до таблички. Она стояла в задней части парка, прямо напротив одной скамейки, и заметить ее мог каждый: «Вилла „Моррис“». Последний раз я была здесь, наверное, тысячу лет назад. Но я начала вспоминать.

У меня закружилась голова. Мне пришлось присесть и подождать, пока исчезнут прыгающие перед моими глазами звездочки. Тогда я ущипнула себя за руку. Что это могло дать, не знаю, но я часто слышала, что так люди обычно проверяют, спят они или нет. Я ущипнула себя, и мне это никак не помогло. Я потянулась к груди, почувствовала биение сердца. Ничто не указывало на то, что я спала, и тем не менее я отчетливо видела перед собой слова: «Вилла „Моррис“».

Я шла по дороге как загипнотизированная. Парк с английским газоном и цветочными клумбами, отстоящими друг от друга на одинаковое расстояние, плавно перешел в луг. Дорога привела меня к небольшому озеру, по которому расплывались круги, правда, не от лодки Виктора, а от пары лебедей. Извилистой линией дорога уходила вверх через небольшой лесок. Старые люди на ходулях обогнали меня. Я закончила путь в одиночку и вышла к небольшой площадке.

Это была она, вилла «Моррис». Не такая ветхая, как в моем сне, недавно отремонтированная, сияющая, как шкатулка, но в остальном точно такая же. На щите, который стоял рядом с дорожкой, я прочитала, что потомки сэра Окленда Морриса отдали этот дом тяжелобольным и умирающим и что тем самым было заложено основание всей больницы. В течение многих десятилетий здесь, вблизи леса, жили находившиеся при смерти люди, и атмосфера этого дома оказывала на них благотворное влияние. Между прочим, он использовался и как административное здание.

Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда я поднималась по каменной лестнице мимо розовых кустов и по красной ковровой дорожке входила в холл, тихий и пустой. Орла не было. Стены и запахи вызвали во мне столь сильные воспоминания, что я едва удержалась на ногах. На неустойчивых слабых ногах я обходила комнаты. Сквозь узкие боковые окна рядом с дверью в коридор проникал свет теплого осеннего дня. Здесь была контора сестры Фиделис. Дверь открылась, и молодая женщина в красном платье с папкой пробежала мимо, не обратив на меня внимание.

Беспрепятственно я вошла в столовую. Ряды стульев. Впереди стояли проектор и доска, а в углу я увидела большую белую печь. Я искала чучело с рогами, но вместо него увидела несколько бараньих голов.

Вернувшись в холл, я обнаружила на стене табличку с надписью: «J. OAKLEY MORRIS ESQ». Охотничьи трофеи на стенах сменили фотографии пациентов и персонала больницы.

Офисные работники еще не вернулись в контору, дверь по-прежнему была открыта. Я подумала о флаконах на рабочем столе сестры Фиделис.

Рыбий жир. Я верила, что это был яд, который убил Ноя. Ной. У меня внутри все сжалось при мысли о нем. Опять я забыла, что его не существует, что он был только частью меня самой, как мне против моей воли внушала Мария.

Позади меня застучали каблуки. Последний взгляд. Здесь на самом деле был подвал? Горы бумаг лежали на столе. Экран. Письменные принадлежности. Ластик. И ничего необычного. Я опомнилась, вернулась в зал и через большую дверь вышла на солнце. Аромат лепестков роз почти лишил меня разума. Каменные плиты были теплыми. Очень медленно я шла мимо хвойных деревьев, слушая звук собственных шагов. Напрасно я искала X на стволах деревьев. Его не было. Я чувствовала неуверенность, но была здоровой, получала достаточно воздуха. Я обошла виллу.

В тени бука на траве кто-то лежал. Он был одет в вязаную шапку и, судя по всему, спал. На груди этого мужчины или парня лежала книга в серо-зеленом переплете, текст в ней был набран темно-красным рельефным шрифтом. «Храм грома» Ф. Дж. Мартин. Эта же книга лежала на моей тумбочке рядом с томиком Генриха Гейне: в эти дни я читала их по очереди. Я почти прошла мимо него, как вдруг его руки приковали к себе мой взгляд. Вены, отчетливо видневшиеся на его указательном пальце. Вены на красивых руках, которые быстро передвигаются по клавишам фортепиано. Я узнала их, как карту, которую выучила наизусть. Возможно, я должна была удивиться. Но это была другая я. Я всегда верила в то, что он существует на самом деле, мое воображение никогда не смогло бы создать такого, как он.

Я осторожно опустилась на колени рядом с ним, села на траву, положила руки на бедра и посмотрела на него.

Он был худой, очень худой. Его джинсы прилегали к тазовой кости, а от его подтянутых плеч ничего не осталось. Напрасно я искала его черные густые волосы и несколько веснушек на носу. Вместо этого на нем была шапка, и скулы отчетливо выступали на его лице.

Он открыл глаза. Они были большие и голубые, как сапфиры, и прекрасные; они смотрели прямо на меня. Мое сердце дико стучало. Я поднесла руку ко рту и, наверное, в этот момент выглядела так, как будто меня ударила молния.

Он медленно поднялся. Каждое движение, казалось, стоило ему усилий.

— Марлен? — прошептал он, и глаза его наполнились влагой.

— Ной?

Мы сидели напротив друг друга. Он проникал в меня своим взглядом, а затем осторожно поднял руку перед моими глазами.

— Ты можешь видеть меня? — спросил он.

Я кивнула.

— Ты мне снилась, — сказал он. — Ты… ты была слепа.

Мы смотрели друг на друга очень долго и молчали, боясь сказать слово, которым могли разрушить волшебство, окружавшее нас. Ной медленно протянул свою руку ко мне, дрожа, коснулся моей щеки, как бы убеждая себя в том, что я не была сновидением. Он пропустил мои волосы сквозь пальцы.

— Ты живая, — сказал он. Его глаза заблестели, и короткая, неуверенная улыбка озарила его лицо, обнаружив его белоснежные зубы и ямочки на бледных щеках.

— Что случилось с твоими волосами? — спросила я.

Он снял шапку с головы, которая была совершенно гладкой.

Я смотрела на нее.

Он коснулся основания шрама, который начинался у меня на шее. Я опустила его руку немного ниже.

Он долго смотрел на меня.

Я долго смотрела на него.

Он снова надел шапку. Я поправила футболку.

Затем мы помогли друг другу подняться. Ной был еще слабее, чем я. Из его книги выпал листок, и я подняла его. Это было фото красивой женщины с длинными темными волосами, голубыми улыбающимися глазами.

— Аурелия, — сказала я, не в силах отвести взгляд от ее лица, которое я уже видела однажды на могиле в особняке.

Ной взял фото и положил его обратно в книгу.

— Моя мама, — сказал он тихо.

— А Мишель? — спросила я. — Кто это?

Мы медленно шли по траве в сторону леса.

— Мишель был моим лучшим другом. Мы часто играли вместе… почти каждую осень он проводил со мной в Испании у бабушки и дедушки… и вот однажды он не поехал… и уже не хотел общаться со мной… сейчас у него другие друзья. — У него еще остались силы для улыбки.

Я вспомнила о Vigor. Ной задумался на некоторое время. Vigor значит сила. Так же, как свою силу, в какой-то момент он потерял всякую надежду на то, что доживет до семнадцати лет — diecisiete.

Было еще так много вопросов, которые я не решалась задать сейчас.

Откуда мы знали, что у нас хватит времени поговорить обо всем? Понятия не имею. Мы просто знали.

Взявшись за руки, мы входили в лес. Медленно. Шаг за шагом.

Примечания

1

Несуществующая земля. Здесь: пустая, безлюдная местность, забытый Богом край. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Выгорание, эмоциональное опустошение (англ.).

3

Невысокие фигурные столбики в виде колонн (иногда с резным декором), поддерживающие перила ограждений балконов, лестниц и т. д.; изготовляются из дерева, камня, металла, мрамора и др.

4

Торговая марка фарфора ручной работы, принадлежит Венской фарфоровой мануфактуре. Название по дворцу и парку Аугартен, где расположен фарфоровый завод.

5

Слова утренней молитвы.

6

Прошедшее составное или прошедшее сложное время (во французском языке). Обозначает законченное действие в прошлом.

7

Я ушел, ты ушел, он ушел, она ушла, мы ушли, вы ушли, они ушли (фр.).

8

Верно. Непосредственное предпрошедшее время, пожалуйста (фр.). Непосредственное предпрошедшее время во французском языке употребляется для обозначения законченного прошедшего действия, которое предшествует другому, тоже прошедшему, действию.

9

Я ушел, ты ушел (фр.).

10

Прошедшее время сослагательного наклонения (фр.).

11

Спряжение глагола «идти» (фр.).

12

Служба почтовых отправлений.

13

Пер. К.Д. Бальмонта.

14

И так далее (лат.).

15

Ребенок умер от удушья, подавившись косточкой маслины (исп.).

16

Петух не умрет (исп.).

17

Я думаю, что это температура (исп.).

18

Заболевание, причиной которого является аллергическая реакция на пыльцу растений.

19

Заболевание, причиной которого является аллергическая реакция на пыльцу растений.

Content

Ирмгард Крамер
Любовь на краю света

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Примечания