Анонимyс

Гибель Сатурна

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава первая

Мадемуазель французский ажан

Голубой «Фиа́т Пу́нто», слегка гудя мотором, бодро штурмовал горбатую асфальтовую дорогу, по обе стороны которой величественно возвышались могучие изумрудные сосны. Прямо по курсу полыхала под солнцем белым пламенем снеговая шапка ближней горы.

«Фиат» вел синьор А́нджело Море́тти, итальянец лет сорока с мрачноватым смуглым лицом, похожий одновременно на древнеримского легионера и на Лукино Висконти. Синьор Моретти знал об этом своем сходстве с гением кино и даже немного гордился им. Вот и сейчас двойник знаменитого режиссера нежно поглядывал в зеркало заднего вида, в котором отражался не так задний вид, как сам водитель.

– Лучше бы ты был похож на Марчелло Мастроянни, – ядовито заметила сидевшая рядом с ним синьора Моретти, большеносая худая брюнетка с лицом, слегка обезображенным чрезмерно здоровым образом жизни. – В крайнем случае – на Адриано Челентано.

– Был бы я похож на Адриано Челентано, я спал бы не с тобой, а с Орнеллой Мути, – буркнул синьор Анджело.

– Челентано не спит с Орнеллой Мути! – возмутилась синьора. – Это во-первых. Во-вторых, Орнелла Мути – старая толстая мумия. И если ты хочешь с ней спать, ты просто извращенец и маньяк. Ты еще с Тутанхамоном выспись, некрофил!

Синьор Моретти пропустил мимо ушей египетского фараона, о котором знал только понаслышке, и вернул разговор к гораздо более симпатичной ему Орнелле Мути.

– Это сейчас она корова, а лет пятьдесят назад была очень даже ничего, – Анджело слегка тормознул на пустой дороге. Он сделал это специально, чтобы благоверная клюнула своим большим носом, но при этом не расплющила его о лобовое стекло – проклятые пластические хирурги запросто могут разорить бедного итальянца.

– Пятьдесят лет? Да пятьдесят лет назад тебя и на свете не было. И смотри, куда едешь, не свиней веешь! Я просто ангел, настоящий ангел, что терплю тебя! Это все твоя пораженная Луна и слабый Меркурий, тебе надо работать над собой, расширять сознание, а не обжираться пастой с помидорами!

– А чем, по-твоему, я должен обжираться? – разозлился Анджело. – Может быть, гамбургерами? Имей в виду, Кья́ра, я итальянец, и буду есть пасту, даже если все на свете жены запретят мне ее есть!

– Не смей на меня орать! – вдруг заголосила супруга.

– А ты не смей меня учить…

Синьора Моретти демонстративно сложила пальцы в мудру «знание», закрыла глаза, замычала «ом-м-м-м!» и спустя несколько секунд заговорила с необыкновенным торжеством:

– Вижу! Вижу! Я вижу…

Супруг не выдержал и ехидно осведомился, что такого увидела его благоверная, чего не разглядела за предыдущие сорок лет ее жизни.

– Я вижу, что ты исчерпал терпение небес! – взвизгнула синьора Моретти. – С тобой случится… О, я даже не решаюсь сказать! Но знай, что с тобой сейчас случится что-то страшное! Что-то чудовищное, жуткое…

– Если со мной случится что-то жуткое, то и с тобой случится что-то жуткое, потому что мы в машине, а я за рулем! – рявкнул Анджело.

Несколько секунд супруга сидела, поджав губы, потом сказала скорбным голосом.

– Останови. Я выйду.

Моретти поднял брови.

– Тебя что, укачало?

– Нет. Я просто не могу дышать с тобой одним воздухом, – вид у синьоры был трагический. – Останови, я выйду и пойду пешком.

Анджело пожал плечами: только дурак спорит с женщиной, если она решила уйти. «Фиат» сбросил скорость и съехал на обочину. Кьяра накинула на плечи желтую ветровку с красной полосой, вылезла из машины и тихо прикрыла за собой дверцу. Синьор Моретти смотрел, как она, вжав голову в плечи, медленно и сиротливо удаляется в сторону ближней горы.

Ему вдруг стало жалко жену – а что вы хотите, синьоры, столько лет вместе! Он слегка придавил педаль газа, поравнялся с супругой, открыл окно, крикнул:

– Не валяй дурака, Кьяра, лезь в машину. Через полчаса начинается твой ретрит [Ретрит – в данном случае семинар, выездная сессия – Здесь и далее прим. автора]. Гуру тебя не похвалит, если ты опоздаешь к началу.

Синьора Моретти ничего ему не ответила и даже не взглянула в его сторону. Анджело раздраженно хмыкнул и выжал педаль газа.

Однако далеко уехать он не успел – за спиной раздался такой крик, что зазвенело в ушах.

Моретти затормозил и оглянулся назад. Кричала Кьяра, показывая пальцем в сторону ближайшей к ней сосны. Анджело сдал назад, подъехал к жене, вышел из машины. В глубине души он еще надеялся, что все это несерьезно, что это всего-навсего очередной театральный трюк вздорной женушки. Но Кьяра продолжала кричать, с ужасом глядя туда, куда указывал ее палец.

– Что с тобой?! – не выдержал синьор Моретти. – Что еще случилось, черт тебя подери?

– Там… – простонала она. – Там человек!

Она наконец отвернулась, прижалась к его груди и горько заплакала. Анджело посмотрел в ту сторону, куда только что указывал ее палец, и лицо его, мужественное лицо римского легионера, исказилось ужасом. На обочине, уткнувшись бампером в сосну, стоял оливковый «бентли». Опрокинув голову на руль, в машине сидел седовласый синьор в дорогом коричневом пиджаке. Лицо его смутно белело сквозь боковое стекло, рот был приоткрыт, широко распахнутые глаза глядели неподвижно, словно стеклянные. Судя по всему, синьор был мертв окончательно и бесповоротно.

* * *

Аэропорт Гренобля «Альпы-Изе́р» встретил старшего следователя Ореста Витальевича Волина равнодушной прохладой. Безразличны были лица идущих рядом пассажиров, рассеянны физиономии пограничников, и даже таможенник ни разу не взглянул на него, пока Волин проходил контроль.

Видно было, что здесь привыкли к туристам вообще и к русским туристам в частности. Этому способствовали многочисленные горнолыжные курорты, соседствующие со старинным городом, для которого нашествия были не в новинку и который помнил еще римских цезарей. «Руссо туристо – евро привозисто», – громко заявил в самолете перед посадкой подвыпивший пассажир, настолько лысый, что недостаток волос на голове не возмещала даже густая шкиперская борода.

Можно было бы, конечно, возразить лысому, что евро везут не только русские туристы, но и любые другие, однако спорить не было никакого смысла. Тем более, что у самого Волина этих самых евро кот наплакал. По словам полковника Щербакова, приглашающая сторона обязалась оплатить все расходы, в том числе и билеты на самолет. Но обязательства обязательствами, а денег в кармане все ж таки хотелось бы иметь побольше.

Аэропорт «Альпы-Изер», вполне себе модерновый снаружи, изнутри, тем не менее, выглядел весьма провинциально, почти местечково. Во всяком случае с московскими аэропортами не было никакого сравнения. Орест Витальевич вспомнил, как в новосибирском аэропорту Толмачёво тетенька с телосложением борца-тяжеловеса торжественно вручила ему анкету, в которой, среди прочих, был и такой вопрос: «Чем, по-вашему, аэропорт Толмачёво превосходит другие мировые аэропорты?» Тогда Волин посчитал, что Толмачёво мог превзойти другие мировые аэропорты только в кошмарном сне. Однако теперь, увидев Альпы-Изер, подумал, что вот с ним-то аэропорт Толмачёво вполне мог бы посоревноваться – такое это было тихое, сонное и даже почти кроткое место.

С другой стороны, думал старший следователь, население Гренобля – чуть больше ста пятидесяти тысяч, куда, скажите, им летать? Если бы не курорты вокруг, был бы этот аэропорт обычным автовокзалом, от которого два раза в день отъезжал бы автобус в сторону границы с Италией.

Волин покинул зону прилета и завертел головой, ожидая, что вот-вот явится человек в штатском, но с характерным суровым ликом французского ажана и с табличкой в руках: «Мсье Волин, Моску» [Monsieur Volin, Moscou (фр.) – мсье Волин, Москва].

Однако никакого ажана тут не было – ни в штатском, ни в форме, ни даже голого. Волин с легким раздражением подумал о вечной французской необязательности. То ли дело немцы. Впрочем, и у них, говорят, в последние годы стали опаздывать поезда, так что вопрос о педантичности уже просто не стоит – быть бы живу.

Старший следователь поймал себя на том, что он сегодня как-то мрачно и критически настроен к окружающей действительности. Что, в самом деле, за конец света такой? Не явился встречающий – не проблема, сейчас найдем номер местного полицейского управления и позвоним сами…

Он вытащил смартфон и начал тыкать в экран указательным пальцем с решительностью человека, брошенного посреди чужого государства почти без средств к существованию. Неизвестно, до чего бы он так дотыкался, но тут за спиной его раздался до боли знакомый голос.

– С приездом, товарищ Волин, – сказал голос с очаровательным французским акцентом.

Он обернулся. Сумрачный вечер расцвел радугой, словно бы под потолком аэропорта кто-то запустил беззаконный салют. На Волина, слегка улыбаясь, смотрела капитан французской полиции мадемуазель Ирэн Белью, для старшего следователя – просто Иришка Белова. Изумрудные глаза, русые волосы, чуть вздернутый носик – все близкое и родное до невозможности.

– Темный шатен, глаза карие, черты лица правильные – я не ошиблась, вы действительно майор юстиции Волин?

– Иришка, ты здесь откуда?!

От радости старший следователь совершенно забыл, что находится в публичном месте и, более того, в зоне повышенной опасности. Презрев все условности, он попытался сграбастать барышню в охапку. Но мадемуазель французский ажан решительно уперлась ему кулачками в грудь и сграбастать себя не позволила.

– Но-но, – сказала она, хмурясь, – потише, тигр. Мы здесь на службе, так что будь добр, держи при себе свои длинные руки и все остальное – тоже.

– Руки – согласен, – вздохнул Волин. – Насчет всего остального не обещаю.

Ирина посмотрела на него весьма холодно.

– Давай-ка расставим все точки над «ё», – сказала она, как всегда, путаясь в русских поговорках. – Имей в виду, это я тебя сюда вызвала, ты поступаешь под мое командование, так что будь любезен, слушай и повинуйся.

Он хотел было спросить шутливо, с каких это пор майор повинуется капитану, но посмотрел на ее серьезное лицо и передумал.

Они вышли из аэропорта, дошли до автостоянки, уселись в белый Иришкин «Рено Клио». Над аэропортом тьму разгоняли сильные прожектора, а вот за его пределами ночь уже окутала окрестности теплым синеющим мраком.

– Куда едем? – осведомился старший следователь, застегивая ремень безопасности: все ж таки Европа кругом, а не российская вольница, хочешь не хочешь – блюди цивилизованный вид.

Ехали они, как выяснилось, на горнолыжный курорт Ла-Розье́р.

– Горнолыжный? – удивился он. – Какие лыжи в июне месяце?

В июне, разумеется, никаких лыж там не было, но курорт все равно действовал. Только вместо лихих слаломистов и юных прелестниц сюда приезжали старички, семейные пары, обремененные детьми, и участники разных конференций.

– Научных конференций? – заинтересовался Волин.

– И научных тоже, – кивнула Иришка, – но дело не в этом. Дело в том, что рядом с курортом нашли машину, врезавшуюся в сосну, а в ней – мертвого человека. Человек был не первой молодости, так что поначалу решили, что умер он от сердечного приступа. Однако при вскрытии судмедэксперт обнаружил довольно странную картину – внутренности покойника превратились в желе.

Старший следователь на миг задумался: желе внутри человека – что-то больно экзотично. Смахивает на голливудский боевик про инопланетные вирусы. Может, просто во время аварии так сильно пострадал – при столкновении с деревом?

– Дерево тут ни при чем, – ответила Иришка и резво обогнала длинную грузовую фуру, едва не выскочив на встречную полосу. Авто, ехавшие за ней, загудели вслед, явно не одобряя лихой маневр. – Удар был очень легкий, машина просто скатилась на обочину. Более того, никаких видимых повреждений на теле покойного нет, если не считать синяка на скуле.

Старший следователь предположил, что синяк мог появиться от удара о руль. Ирина пожала плечами. Может и так, может, и о руль. Но плачевного состояния внутренних органов покойника это все равно не объясняет.

Тут мадемуазель ажан отвлеклась от темной дороги, которая плавно катилась им под колеса, и на миг взглянула на Волина. Он улыбнулся, но улыбка его тут же и растаяла: губы у Иришки дрожали, зрачки были расширены.

– Что с тобой? – спросил он с беспокойством.

Несколько секунд она молчала, глядя вперед, на дорогу, потом заговорила. Она не знает, что с ней. Она полицейский, повидала всякое, но именно эта история почему-то ужаснула ее. Этот несчастный покойник и то, что с ним сделали… Волин, конечно, может думать что хочет, но во всем этом есть что-то жуткое, инфернальное, нечеловеческое.

– Ты знаешь, я в мистику не верю. Но тут… – ее всю передернуло. – Видел бы ты его… Кто мог такое сделать с человеком?! Зачем, почему?!

Она кусала губы. В таком плачевном состоянии свою боевую подругу Волин видел в первый раз.

– Ну-ну, не волнуйся, – он положил ей руку на плечо, слегка сжал его.

Она не волнуется. Она просто не понимает, что происходит. Этому нет никакого рационального объяснения. А хуже всего, что она боится. Она, которая никогда ничего не боялась. Если честно, именно поэтому она и вызвала Ореста – чтобы не остаться с неведомым злом один на один.

Волин кивал согласно, а сам думал, что все-таки психика у женщин менее устойчива, а воображение развито сильнее, чем у мужчин. Вот потому, наверное, в полицейские и солдаты идут в основном представители сильного пола. Или, как это сейчас правильно говорить – не пола, а гендера? И, наверное, не сильного, а бородатого или еще какого-нибудь такого же толерантного…

– А кто он вообще, этот покойник? – спросил старший следователь, пытаясь хоть немного отвлечь Иришку от ее кошмаров. – Личность установили?

Оказалось, что личность они пока только устанавливают. При погибшем не имелось никаких документов, даже смартфона не было. Правда, машина оказалась с итальянскими номерами. Ирина уже послала запрос в итальянскую полицию, чтобы выяснить, кому принадлежит злосчастный «бентли».

– И кому же?

Мадемуазель ажан посмотрела на него с удивлением. Он что – оглох? Она же сказала: послали запрос.

– Да зачем запрос, – удивился Волин, – надо было просто пробить по открытым базам.

Подруга его только головой покачала. Он так и не стал цивилизованным человеком. Здесь ему не Россия, здесь нет открытых баз. А если даже и есть, то они взломанные, а значит, полиция ими не пользуется. Старший следователь махнул рукой: нет, так нет, насильно мил не будешь. Есть тема поинтереснее. Это правда, что погибший – родом из России?

Иришка кивнула. Да, на плече у него – след от сведенной татуировки. Судя по всему, буквы русские, но разобрать всю надпись она не смогла. Может быть, у Волина получится? Он улыбнулся: ладно, посмотрим, что там за буквы…

* * *

Тихий тощий прозектор, сам похожий на выходца с того света, провел их в холодильник, где хранились тела. Циклопические серые шкафы с ледяными на ощупь выдвижными ящиками издали сильно смахивали на картотеку. Вот только хранились тут не карточки и формуляры, а мертвецы, терпеливо ждавшие, когда живые выпишут их из каталога и предадут наконец вечному покою.

Волин был рассеян: он думал о том, что вчера ночью Иришка пробралась к нему в номер, но между ними ничего так и не случилось. Он только прижимал ее к себе и гладил по голове, а она тихонько дрожала, и так, дрожа, уснула у него на груди.

Все это казалось ему совершенно непонятным – мадемуазель Белью никогда не была кисейной барышней. Воля, ум и сарказм всегда были ее отличительными чертами. И вот, похоже, эти замечательные свойства совершенно ей изменили. Старший следователь терялся в догадках: что могло довести Иришку до такого состояния? Покойник покойником, но мало ли она видела их на своем веку? Чем этот конкретный мертвец оказался страшнее всех остальных?

Вероятно, на эти вопросы можно было ответить. Вот только для этого надо было увидеть все самому…

Прозектор выкатил ящик с телом и отошел в сторону, чтобы не мешать полиции делать свое дело. Волин окинул покойного внимательным взглядом. Благородная львиная грива, наполовину седая, седая же бородка клинышком, большой нависающий лоб, крупный прямой нос, трагическая складка у тонкого рта. Вдоль загорелого живота тянется грубый прозекторский шов. Ноги короткие, крепкие. Тело уже начало расплываться, хотя, видимо, при жизни покойник прилагал необыкновенные усилия к тому, чтобы сохранять форму…

– Есть еще одна деталь, – внезапно сказала Иришка. – При осмотре выяснилось, что на нем было женское нижнее белье.

Старший следователь хмыкнул. Оригинально… Хотя, если подумать, это зацепка. Во всяком случае дает возможность строить некоторые версии.

– Например? – мадемуазель Белью смотрела на него устало, как будто успела смертельно вымотаться за утро. Зеленые глаза ее поблекли, казались уже не зелеными, а какими-то болотными. – Какие именно версии может предложить господин майор?

– Например, ревность, – отвечал Волин. – Его мог убить милый друг, заподозрив в измене.

Иришка кивнула: мог, конечно, мог. Однако она просит до поры до времени вслух ничего подобного не говорить. Волин не понял: почему? Потому, отвечала она, что ЛГБТ-сообщество отличается своей гуманностью, и там никто никого никогда не убивает. Никто, никого и никогда, повторила она. А если он думает иначе, то…

– Ты слышал, что такое ка́нсэл ка́лча? [Cancel culture (англ.) – так называемая «культура отмены», форма остракизма, при которой человек или группа людей подвергаются осуждению в социальных или профессиональных сообществах, а также в онлайн-среде, социальных медиа и в реальном мире.]

Конечно, он слышал. Это когда кучка обиженных судьбой болванов по смехотворному поводу травит людей, вина которых не доказана.

– Тихо, – сказала Иришка сквозь зубы, косясь на стоявшего в отдалении прозектора, – тихо, дуралей! Здесь тебе не Россия, здесь за такие слова запросто могут уволить, и другого места ты потом в жизни не найдешь.

– Ну, меня-то никто уволить не может, я тут не работаю… – начал было он, но она его перебила:

– Зато я работаю!

Иришка еще понизила голос и говорила теперь почти шепотом.

– Слушай, я не хуже тебя знаю, что сексуальная ориентация и промежуточный гендер не превращают людей в ангелов. ЛГБТ – такие же люди, как и все: могут и украсть, и убить, и вообще сделать все что угодно. Но произносить это вслух нельзя, понимаешь, нельзя! Есть у тебя такая версия – пусть, можно над ней работать, но прилюдно об этом говорить не рекомендуется. Пока, во всяком случае, версия не подтвердится фактами.

Ирина на миг умолкла, потом продолжила уже спокойнее.

– Да, мужика убили, и мы пока не знаем, кто именно. Но гораздо хуже, что мы не знаем, как его убили. Вот это бы неплохо понять в первую очередь, это могло бы нас хоть как-то сориентировать.

Волин задумался на миг. А нельзя ли для ясности глянуть, что там у покойника внутри? На все это, как она говорила, желе.

Иришка только головой покачала. Это вряд ли, покойника уже зашили, так что придется получать разрешение на новый осмотр, а это совершенно лишние хлопоты. Более того, не стоит туда смотреть, уж пусть поверит ей на слово. Если Волин на самом деле этого хочет, она потом покажет ему видео. Но ситуация от этого яснее не станет, там просто мясной холодец.

Старший следователь пожал плечами: на нет и суда нет. А что, кстати, сказал судмедэксперт? Нет ли в крови покойного следов какого-нибудь яда? Она покачала головой: никаких посторонних токсинов в организме не обнаружено. Конечно, яд мог и разложиться. Но что за яд мог разрушить человека за короткое время, при этом сохранив внешнюю оболочку и полностью уничтожив внутренности… Он не знает? Она тоже. Такие яды обычно – прерогатива спецслужб. Но если тут замешан шпионаж, дело придется передавать контрразведке…

Волин слушал ее, а сам продолжал разглядывать тело. Ага, вот, кажется, и сведенная наколка. Ну, братцы мои, тут же совсем ничего не осталось, одно бледное пятно. Впрочем, нет, видны пара букв – «И» и «А», кажется, но остальное… Секунду он думал, потом вытащил из кармана смартфон и сфотографировал татуировку.

– Потом можно будет поиграть с резкостью, – отвечал он на вопросительный взгляд Ирины. – Есть такие программы, улучшают видимость…

Она рассеянно кивнула – видимо, думала о чем-то своем. Потом вдруг сказала негромко, как бы немного стыдясь своих слов.

– Я понимаю, это глупость, конечно, но… Никак не могу отделаться от одной мысли.

– Какой? – спросил он, пряча смартфон.

– Я тут почему-то вспомнила китайские боевики. В них часто повторяется легенда об ударе отсроченной смерти…

– Это не удар отсроченной смерти, – неожиданно перебил ее Волин, который, наклонившись, осматривал тело сантиметр за сантиметром.

Он поманил пальцем прозектора, и они вдвоем повернули покойника на бок, так, чтобы видна была и спина. Удовлетворившись осмотром, старший следователь кивнул. Мертвеца вернули в прежнее положение, ящик с телом задвинули на место.

– Это не удар отсроченной смерти, – повторил Волин, снимая медицинские перчатки и протирая руки антисептиком. – От такого удара остался бы след вроде маленького синяка или темной точки. А это… это больше напоминает другую технику.

– Какую? – спросила Ирина, глядя на него снизу вверх. – Какую именно технику это напоминает?

Он кивнул прозектору, прощаясь, и они вышли из морга. Оказавшись на улице, отошли метров на двадцать от двери, от которой, казалось, веет могильным холодом. На улице, несмотря на лето, тоже было не жарко, градусов одиннадцать-двенадцать – чувствовалось, что они в горах. Волин закурил. Иришка по-прежнему ждала ответа, не сводя с него глаз.

– Не помню, как называется, – проговорил он наконец, выпуская дым и стряхивая пепел с сигареты. – В традиционных боевых искусствах есть такая специфическая штука. Суть ее в том, что удар наносится не прямо по телу противника, а через твою же собственную ладонь. То есть ее в последний момент подставляют под удар и она служит как бы прокладкой между бьющей рукой и местом, по которому бьют.

– И в чем смысл такой прокладки? – не понимала Иришка. – Удар же будет слабее.

Старший следователь покачал головой: наоборот. Считается, что благодаря подставленной ладони энергия проходит через защиту из мышц врага и напрямую поражает его внутренние органы. Может быть, этому даже есть какое-то чисто научное объяснение. Но в традиционных боевых искусствах объясняют это использованием внутреннего усилия и энергии ци. Кстати, от такого удара человек иногда умирает сразу, а иногда какое-то время еще мучается.

Мадемуазель ажан смотрела на него недоверчиво: а он-то откуда все это знает? Ну, он по молодости лет занимался тайским боксом, даже кандидатом в мастера стал. Так что кое-чего наслушался, кое-чего начитался не только в муай-тай, но и, так сказать, в смежных областях.

– Значит, ты думаешь, что его убили именно так, через руку? – Иришка хмурила брови.

Волин пожал плечами: эта версия не хуже любой другой.

– Выходит, искать надо какого-то бойца?

– Не какого-то, – поправил Волин, – а ушуиста или каратиста. Это именно их техники, другие, в общем-то, этим не владеют.

На смартфоне у Иришки пикнуло оповещение. Она вытащила телефон, провела по экрану пальцем.

– Ага, – сказала она, – установлен владелец машины. Это некий Маттео Гуттузо, 25 лет, генуэзец.

Она еще потыкала в смартфон, потом показала Волину фотографии, высыпавшиеся по запросу в поисковике. С фотографий глядел атлетически сложенный молодой человек с зализанными назад светло-русыми волосами и сияющей улыбкой кинозвезды. На нескольких фотографиях он был в кимоно, на одной выполнял высокий удар ногой в прыжке.

– Тоби-маэ гери [высокий удар ногой в прыжке в каратэ], – задумчиво проговорил старший следователь, рассматривая фото. – Квалифицированно бьет, однако.

Тут же нашлось и объяснение высокой квалификации бойца. Оказалось, что синьор Матте́о Гутту́зо – обладатель третьего дана по каратэ.

Волин довольно потер руки: похоже, они на верном пути.

– Думаешь? – спросила она озабоченно. – Но если убил Гуттузо, почему он не снял с машины свои номера? Ведь вычислить его по номерам – проще пареной репы.

Волин усмехнулся – это же очевидно, неужели она не понимает? Иришка посмотрела на него сердито: не выпендривайтесь, Холмс, говорите ясно.

– Элементарно, Ватсон, – отвечал он. – Если мы возьмем этого Гуттузо за жабры, он наверняка скажет, что покойный друг попросил его дать ему ключи от машины и поехал по каким-то своим делам. По дороге с ним случился сердечный приступ, он врезался в дерево – так что с него, Гуттузо, взятки гладки. Понимаешь? А кроме того, машину можно идентифицировать не только по номерам, но и по двигателю, и по номеру кузова. Так что полиция все равно бы узнала, кто владелец. Но если бы этот владелец еще и номера снял, это бы выглядело вдвойне подозрительно.

– Кстати, что делал покойный в межсезонье в Ла-Розьер? – перебил Волин сам себя.

Оказалось, что ничего он тут не делал. Во всяком случае, никто его здесь не опознал – Иришка накануне исколесила весь курорт, показывая его фотографию всем кому можно и нельзя. Таким образом, похоже, что он даже не доехал до Розьера. Очень может быть, что его сначала убили где-то в другом месте, потом засунули в машину, довезли до леса и бросили на дороге.

– А откуда он ехал? – спросил Волин.

– Со стороны Италии.

Волин кивнул. Ну что ж, это похоже на правду. Непонятно одно: если старого перца убили в Италии, почему дело расследует французская полиция?

– Потому, что все это – пока только наши предположения, – нетерпеливо отвечала Иришка. – Тело нашли на нашей территории, вот мы и расследуем.

Старший следователь затушил сигарету. Похоже, придется им ехать на родину Данте и Петрарки.

– Придется-придется, – согласилась Иришка. – Кстати, ты по-итальянски говоришь?

– Ну, как… – развел руками Волин. – Челентано слушаю, конечно.

«Гра́цье-пре́го-ску́зи-айнэнэ́!» [«Grazie, prego, scusi» – известная песня Адриано Челентано] – пропел он негромко.

– Айнэнэ – это не по-итальянски, а по-румынски, – хмыкнула она. – Или даже по-цыгански.

– Ну, вот видишь, выходит, я еще два языка знаю – итальянский и румынский. Или даже цыганский.

Она махнула рукой – не страшно. На границе с Францией все равно все говорят по-французски. А если что-то будет непонятно, она переведет.

– Ну что, тогда в Италию? – спросил он бодро. – Здесь мы все дела закончили?

Она заколебалась. В принципе, да, все. Ну, разве что он захочет еще свидетелей допросить. Волин сделал стойку: что за свидетели? Супруги Моретти, отвечала Иришка. Именно они и обнаружили тело.

– Не знаю, как у вас, а у нас в России как раз свидетель-то и есть первый подозреваемый, – заметил Волин. – У нас даже практикуют такой процессуальный фокус. Если мы подозреваем человека, то сначала привлекаем его как свидетеля. В этом качестве он не может отказаться от показаний. А после того, как он все, что можно, расскажет, его статус меняют на подозреваемого. Или даже обвиняемого.

– Эти ваши процессуальные фокусы дурно пахнут, – Иришка бросила на него суровый взгляд. – Ты тоже такое выделывал?

– Я – нет, – быстро сказал Волин, – Бог миловал, да и вообще я белый и пушистый, ты же знаешь… Но если серьезно, бывает же, что свидетель оказывается убийцей.

Иришка покачала головой: не тот случай. Супруги Моретти приехали на ретрит по духовным практикам, на который записались еще три месяца назад. Предположить, что они попутно грохнули беднягу, было бы слишком смело. Госпожа Моретти до сих пор в истерике бьется, никакие практики ей не помогают.

– Ладно, – сказал старший следователь, – верю твоему чутью полицейской ищейки. Давай тогда уже собираться, что ли – время-то не ждет.

Глава вторая

Близкое знакомство с вампиром

Маттео нервничал.

Впрочем, нет, нервничал – не то слово. Он сходил с ума, он бесился, он рвал и метал – и с каждым часом чувство это росло и расцветало пышным цветом. И, надо сказать, имелись на то серьезные причины.

Сначала во время завтрака к нему за столик подсели две юные девчушки, брюнетка и рыжая. Барышни были чем-то похожи на птичек, да и щебетали они так же беззаботно и бессмысленно, как лесные пичуги.

– Здесь занято, – сурово сказал Маттео.

Еще не хватало, чтобы Па́оло увидел его в женском обществе! Старый ревнивец вполне может окончательно порвать с ним из-за такой ерунды. Тот факт, что женщины совсем не интересуют Маттео, его не убеждает. Паоло сам, что называется, стреляет из двух стволов, и в этом же подозревает всех вокруг. Слова «верность», «преданность» и «любовь», судя по всему, ничего ему не говорят.

Девчушки, однако, сурового тона Маттео не оценили, а как ни в чем ни бывало начали снимать блюда с подносов на стол. На его стол, черт бы их побрал!

– За-анято-о, – повторил Маттео, по-змеиному растягивая гласные.

Скрытая угроза в его голосе должна была девчушек отпугнуть. Но нет, ничего подобного! Эти глупые снежинки [Поколение снежинок – термин для обозначения современной молодежи, которую отличает необыкновенная инфантильность вкупе со всепоглощающей уверенностью в своей правоте] ничего не боятся и прямо лопаются от ощущения собственной значимости. И это не удивительно, синьоры. Они ведь не знают настоящей жизни, где все дается потом и кровью, и считают себя центром мира, хотя не способны ни на что, кроме как зависать в «Тик-Токе» или, как ядовито звал его Маттео, в «Как-Пуке».

Рыжая наконец посмотрела на него, улыбнулась, как ей казалось, очаровательно, а на самом деле страшно глупо, и прощебетала:

– Какие мускулы! Железо качаешь?

– Нет, пирожные лопаю, – огрызнулся Маттео.

Они захохотали. Нет, захохотали – не то слово. Заржали, как сельские лошади. Куда вдруг делась их ювенильность и щебетание, куда пропала вся их снежинковость? Перед ним сидели две маленьких наглых бабы; сквозь юную припухлость щек Маттео уже прозревал на них грядущий жир и отвратительные морщины, видел грядущий распад и гниение, видел грязь и тлен…

Поняв, что избавиться от наглых подростков не удастся, он молча собрал свои тарелки на поднос и пошел к другому столику, подальше от этих. Сел, расставил еду, посмотрел на часы. Почему же Паоло так опаздывает? Нализался ночью до положения риз и до сих пор не может прийти в себя? Или это такая демонстрация после вчерашнего?

Если вы спросите, что такого случилось вчера, ответ будет простой: ничего особенного. Случилось то, что иногда бывает между двумя любящими людьми. Они слегка поцапались с Паоло, после чего старый синьор выгнал Маттео из номера с голой задницей или, если вам так больше нравится, в одних трусах. Всему виной, разумеется, дурацкая ревность его престарелого друга. Тому показалось, что за ужином здешний бармен как-то особенно томно глядел на Маттео, а тот отвечал ему взглядом не менее томным, в котором как будто даже сквозило некое обещание.

Ну, это же глупость, глупость бесконечная – иначе не скажешь! С другой стороны, как он должен был оправдываться? Наверное, надо было заявить примерно следующее:

– Ты дурак, Паоло! Меня совершенно не интересуют очаровательные юные бармены с гладкой мальчишеской кожей. Меня интересуют только старые пердуны вроде тебя, потому что у стариков много денег, а у мальчишек со стройной фигурой их не имеется вовсе!

Сами посудите, мог он так сказать? Наверное, мог, если ему жизнь надоела. Паоло, несмотря на внешнюю рассудительность, в гневе бывал страшен – такой может и пальцем в глаз ткнуть. Он рассказывал про себя, что в молодости служил в русском армейском спецназе и уж, конечно, расцарапать морду маникюром способен был кому угодно.

Вот так и вышло, что Маттео лишь слабо лепетал что-то в свое оправдание, пока Паоло ярился и орал на него. Маттео думал, что если он снимет штаны, это воздействует на друга самым благоприятным образом и приведет к установлению мира. Однако это привело только к тому, что любовник вытолкал его из своего номера. Слава Богу, для конспирации они поселились в разных номерах, Италия до сих остается страной католиков, а тем не очень нравится, когда мужчины спят в одной постели, даже если они – родные братья.

Будучи изгнан из рая, Маттео отправился в свой номер заливать горе коктейлем. Вероятно, тем же занялся и Паоло, только пил, скорее всего, не коктейль, а чистый виски или даже водку. Однако то, что свободно мог перенести молодой атлет, видимо, с трудом давалось престарелому организму шестидесяти пяти лет от роду. Наверное, поэтому все утро сегодня Паоло провалялся в постели и даже не пришел на завтрак. Да, именно поэтому, а вовсе не потому, что решил порвать с Маттео!

Примерно так думал молодой итальянец, доедая свой завтрак, богатый белками и витаминами. Любовь – дело затратное, особенно, когда речь идет о любви к немолодым уже мужчинам. Так что, хочешь не хочешь, приходится держать себя в форме. Однако держать себя в форме ему помогала не только правильная еда, но и каратэ, которым Маттео занимался с детства и в котором достиг внушительных успехов.

Впрочем, с каратэ не все было так просто. Рослый атлет, способный один разбросать банду хулиганов, в глубине души он оставался все тем же субтильным мальчиком, которого одноклассники травили за недостаток мужественности. Последним перышком, которое сломало спину верблюда, стала попытка сверстников утопить его в школьном сортире.

Утонуть он, разумеется, не утонул, но сама затея была крайне оскорбительной. Тогда Маттео стиснул зубы и пошел в секцию каратэ. Спустя год его уже не только боялись задирать, но даже и смотреть на него косо не рисковали. Этому предшествовали стычки, итогом которых стала вывихнутая челюсть, пара сломанных носов и несколько подбитых глаз. Маттео окончательно понял, что быть утонченным и нежным – это роскошь. Настоящий мужчина может позволить ее себе, только если он выглядит грозным и могучим. И вот скрепя сердце он стал грозным и могучим. Во всяком случае снаружи.

Несмотря на некоторую природную женственность, Маттео проявил к боевым искусствам недюжинные способности и к восемнадцати годам имел черный пояс и первый дан. И это был настоящий черный пояс, а не такой, который выдается восьмидесятилетним старушкам за их красивые старушечьи глаза, а детям – за то, что они наконец научились обходиться без памперсов. Маттео неустанно взбирался вверх, получая один дан за другим, он крушил кирпичи и ломал доски, тело его укрепилось и стало похоже на закаленную сталь. Это нравилось женщинам и, что гораздо важнее, привлекало некоторых мужчин.

Маттео быстро понял, что его альтернативная сексуальность – не гримаса судьбы, а дар небес. Если правильно себя поставить, можно было зарабатывать большие деньги, просто делая то, что ты любишь. Правда, не всегда это удавалось делать с тем, кто ему нравился, но ради денег можно ведь и потерпеть, не так ли? Вот взять, к примеру, Паоло. Они с ним знакомы без году неделя, а тот уже подарил своему любовнику дорогой автомобиль. О чем, скажите, может еще мечтать молодой итальянец из бедной семьи?

Одно было непонятно во всей этой милой истории, а именно – куда подевался Паоло? Маттео вздохнул: видимо, придется идти мириться. Конечно, со стратегической точки зрения это неверно, ссору-то затеял не он, а сам Паоло. Однако стратегии стратегиями, но если Паоло уйдет к другому, Маттео придется искать себе нового покровителя. И вовсе не обязательно он будет таким же щедрым, как его русский друг.

Он поднялся на этаж, подошел к номеру Паоло. На ручке висела табличка «Не беспокоить». Когда он прошлым вечером бежал отсюда сломя голову, этой таблички не было. Скорее всего, Паоло повесил ее уже утром. Может быть, специально для него, Маттео. Подумав так, молодой человек почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Нет-нет, во что бы то ни стало надо добраться до Паоло, надо поговорить с ним, убедить, что тот ошибается, что у Маттео даже в мыслях не было изменять ему с тем красавчиком-барменом. Вся надежда на то, что Паоло – русский, а русские отходчивы. У Паоло даже и фамилия типично русская, Маттео напрягся, вспоминая… Кажется, Абрамович. Или постойте, нет, не Абрамович. Его зовут Рабинович. Нет, и не Рабинович. Фамилия Паоло звучит как-то похоже на «стро́нцо» [Stronzo (ит.) – придурок, засранец]. Тут он, наконец, вспомнил – Ко́рзун, Паоло Корзун, вот как его зовут.

О, Ди́о [O, Dio! (ит.) – Боже мой!], какие все-таки у русских сложные, почти непроизносимые фамилии! То ли дело итальянцы – коротко, просто и мелодично. Ардиццо́не, Джермане́тто, Скварчалу́пи, Буджарди́ни – не фамилии, а ангельское пение. Впрочем, черт с ним, с Корзуном, пусть зовется, как хочет, лишь бы не бросал своего маленького Маттео, ведь тот уже почти влюбился в своего русского друга!

Нет-нет, Паоло не бросит его, ни в коем случае не бросит. Ведь русские – славные парни. Ленин, Троцкий, Сталин – разве стали бы они разбрасываются любовниками, особенно такими красивыми, как Маттео? Никогда! Весь мир помнит, как страстно целовался их генеральный секретарь Брежнев. Нет, русские понимают, что такое подлинное чувство, они только женщин бросают под поезда и в реку, а мужчины – их слабость и любовь. Укрепившись этой мыслью, Маттео все-таки постучал в дверь.

Ответа не было. Он подождал с полминуты, потом постучал еще раз, сильнее. Внутри царила мертвая, пугающая тишина. Почему-то ему представилось, что за дверью, среди этой мертвой тишины лежит такой же мертвый Паоло. Мертвец хочет подняться и открыть дверь, но не может, потому что смерть сковала его члены вечным параличом.

Маттео содрогнулся и отогнал идиотские фантомы. Надо мыслить логично, синьоры, иначе какой он после этого жи́голо? Скорее всего, Паоло крепко спит и просто не проснулся от стука. А может быть, он залез в душ и ничего не слышит за шумом воды…

Маттео прислонил ухо к двери, но шума воды слышно не было. Кроме того, в ду́ше Паоло обычно поет, очень фальшиво и противно, но весьма громко. А тут не было слышно и пения тоже.

Что ни говорите, синьоры, а все это было очень странно! Вспомнив евангельское речение «не стучите, если вам не открывают» [Маттео путает, на самом деле речение звучит так: «Стучите – и вам откроется!»], Маттео решительно повернулся и пошел к себе. Там он с гостиничного телефона набрал номер Паоло. Спустя несколько секунд он услышал, как за стеной, в комнате милого друга громко пиликает телефон. Ждал полминуты, минуту, но ему так никто и не ответил. Маттео бросил трубку, сел на кровать и обхватил голову руками.

Что же такое случилось, почему Паоло не отвечает? Может быть, все-таки произошло что-то страшное? Например, после вчерашней их ссоры у русского друга мог случиться сердечный приступ. Ведь если подумать как следует, то шестьдесят пять лет – это уже глубокая старость. Паоло вполне мог хватить инфаркт или инсульт. Но если так, то чего он, Маттео, тут сидит? Надо срочно бежать на ресепшен, пусть ломают дверь…

Тут, однако, он себя остановил. А что, если Паоло просто уехал? Может быть, он не хочет никого видеть и вообще покинул гостиницу. И тогда весь этот шум ничего хорошего не принесет – во всяком случае не принесет ему, Маттео. Впрочем, в номере Паоло или нет, узнать можно, даже не ломая дверь.

И он набрал номер мобильника Паоло. В трубке раздался сигнал соединения. Но Маттео слушал не трубку, он прислушивался к тому, что происходит в соседнем номере. Там было тихо. Следовательно, Паоло в номере нет. Он забрал свой телефон и куда-то уехал, бросив его, Маттео, на произвол судьбы на этом диком курорте. Он оставил его совсем одного, на милость дерзких снежинок, которые домогаются беззащитных мужчин и понятия не имеют о том, что такое приватность и личное пространство! И ладно бы этот мерзавец уехал по делам. Но нет, он наверняка нашел кого-то другого, кого-то, с кем он теперь будет развлекаться и кому станет дарить дорогие машины!

На телефоне у Паоло сработал автоответчик. С трудом удерживая негодование, Маттео заговорил в трубку:

– Паоло, куда ты подевался? Я жду, я беспокоюсь, я просто с ума схожу, а ты не подаешь признаков жизни. Прошу тебя, позвони мне. Нам надо поговорить! Твой Маттео.

С этими словами он повесил трубку и упал на кровать, вздрагивая от горя и разочарования…

Он безвылазно просидел в номере до самого ужина, заливая горе спиртным и, кажется, опустошил весь бар в холодильнике. Он, любивший коктейли и ликеры, теперь пил все подряд, так что, в конце концов, коктейль образовался, но уже прямо у него в желудке. Любого другого такое количество алкоголя давно бы свалило с ног, но его только раззадорило.

Ах, синьоры, невозможно передать, как ему сейчас было плохо! Надо было бы, конечно, закатить кому-то истерику, но кому и, главное, зачем? О Паоло, проклятый изменник, что ты сделал с Маттео, который так тебе верил?!

К ужину, однако, он собрался с силами, и решил, что бессмысленно сидеть в запертом номере и травить себя алкоголем. Нет, свое счастье надо ковать собственными руками и для начала – выйти к людям. Он бы и сам себе в этом не признался, но где-то на заднем плане вертелась у него сейчас нескромная мысль – пойти и хотя бы временно утешиться с симпатичным барменом.

Однако, когда он спустился в ресторан, стало ясно, что все его надежды рушатся. Вместо очаровательного бармена за стойкой хозяйничала какая-то мерзкая фурия. И то, что фурия была юна, золотоволоса и обладала сногсшибательной фигурой, только усиливало отвращение Маттео. Кто бы ни захотел его соблазнить, пусть знает – он однолюб, он всегда будет верен только мужчинам!

Тем не менее, преодолевая себя, он сел за барную стойку и заказал порцию «Изумрудного бриза». Потом подумал и поправился: «Три порции». Фурия тошнотворно улыбнулась ему и начала готовить коктейль. Ее отвратительные ручонки взлетали, как огромные загорелые бабочки, она металась от одной бутылки к другой, время от времени бросая на Маттео кокетливые взоры. Но ему было так плохо, что он даже возненавидеть ее толком не мог, просто смотрел в стойку перед собой. Когда рядом с ним кто-то уселся, Маттео даже головы не повернул, боясь, что не выдержит и плюнет в физиономию незнакомцу – так отвратителен сделался ему весь мир.

– Бо́на сэ́ра [Buona sera (ит.) – Добрый вечер], синьор, – сказал сосед с явным акцентом. – Могу я угостить вас коктейлем?

Маттео навострил уши. Не думайте о нем плохо, не угощение привлекло его. Его привлек знакомый акцент. Он поднял голову и посмотрел на незнакомца.

– Вы русский? – спросил Маттео.

Тот улыбнулся.

– Почти. Я словак.

Ах вот оно что – словак. Впрочем, кажется, это родственные народы, и словаки, судя по всему, недалеко ушли от русских. Во всяком случае по части акцента.

– Как вас зовут? – поинтересовался Маттео, оглядывая соседа.

Коротко стриженный брюнет с приятными чертами лица, в черном костюме. Ну, костюм пусть останется упреком его вкусу, все знают, что черное в их тусовке уже давно вышло из моды. Глаза выразительные, глубокие, слегка подкрашенные. Нос с небольшой горбинкой, рот полный, чувственный. Пожалуй, фигура немного подкачала – была чуть более коренастой, чем хотелось бы. А, впрочем, какая разница – все лучше, чем мыкать горе в одиночестве.

Нового знакомого звали Владислав. Типичное славянское имя, совершено непроизносимое для нормального человека. Во всяком случае, на хмельную голову.

– Я буду звать тебя Влади, – сказал Маттео. Они чокнулись бокалами и выпили за знакомство.

Тот, кто посчитает Маттео развратным и непостоянным только потому, что он после расставания тут же завел интрижку, глубоко ошибется. Просто он был почти уничтожен случившимся, ему совершенно необходимо было хоть какое-то утешение. Между нами говоря, он и сам не знал, насколько далеко он продвинется с этим Влади. Может быть, никуда и не продвинется: он, кажется, еще не готов к новым отношениям.

Тем удивительнее было, что уже через полчаса Маттео обнаружил себя входящим в свой номер вместе с Влади. Возможно, виной столь стремительному продвижению была любовь с первого взгляда, а может быть, он все-таки перебрал с коктейлями.

Захлопнув за собой дверь, Маттео притянул к себе Влади. Они оказались так близко, что, казалось, губы их не могут не встретиться. И, однако, новый знакомый не спешил, просто молча смотрел на Маттео с каким-то странным выражением.

– Почему ты такой бука? – капризно спросил Маттео, проводя пальцем по его щеке. – Поцелуй же меня, чего ты ждешь…

По лицу Влади пробежала странная судорога. Если бы Маттео не был уверен в своей привлекательности, он сказал бы, что это гримаса омерзения. Но Влади уже снова улыбался, и Маттео подумал, что просто не привык еще к мимике русских.

– Может быть, сначала в душ? – спросил Влади, и рука его мягко прошлась по спине Маттео и задержалась на миг в самом низу.

Маттео погрозил ему пальчиком.

– Ах ты, шалун, – сказал он, – я знаю, что значит приглашение в душ!

Влади улыбался все той же застывшей улыбкой горгоны. Лицо его вдруг показалось Маттео не симпатичным, а, наоборот, отталкивающим. «Что я в нем нашел, – ужаснулся Маттео, – зачем привел в свой номер?»

Но, кажется, идти на попятную было поздно. Коктейль делал свое черное дело. Так хотелось после всех треволнений сегодняшнего дня упасть в объятия к кому-то надежному, сильному.

– Ты такой красивый, – проворковал Маттео, кокетливо помахал пальчиками и скрылся в ванной. Только дверь прикрыл не до конца, как намек и призыв.

В ванной он быстро сбросил сорочку, джинсы и белье. Нужно было срочно помыться, ему чудилось, что он в чем-то испачкался, в чем-то отвратительном и дурно пахнущем. Он даже знал, в чем именно он испачкался – это были ревность и предательство. С наслаждением он встал под душ, запрокинул голову, открыл рот. Вода текла и пузырилась, орошая лицо и заполняя рот. Грязь не просто замазала его снаружи, она проникла и внутрь него. Маттео стоял, и вода понемногу вымывала из него все черное и страшное.

Он случайно задел кран рукой, тот сдвинулся в сторону, и на него обрушился ледяной водопад. Маттео задохнулся и судорожно закрыл кран. В ванной стало тихо. Через приоткрытую дверь до него доносились какие-то странные звуки.

Маттео выглянул из ванной и обомлел.

Включив ночник, Влади торопливо копался в его чемодане. Бледный свет от ночника падал на его угрюмое лицо и придавал ему сходство с мертвецом. И тут Маттео вспомнил, где он слышал имя нового знакомого. Кто же не знает Владислава Дракулу – самого знаменитого европейского вампира… И этот-то вампир, синьоры, сейчас копается в его вещах!

– Что ты делаешь, мерзавец? – разъяренный Маттео в гневе сверкнул глазами.

Но Влади, похоже, уже нашел, что искал. В одной руке он сжимал смартфон Маттео, другой прихватил его планшет. Он выпрямился, нехорошая улыбка гуляла на его устах. Однако выйти из номера он не мог – Маттео стоял на пути к выходу.

– С дороги! – сквозь зубы процедил Влади.

Но Маттео даже не двинулся.

– С дороги, голубок! – повторил вампир, скалясь. – Убью!

И шагнул вперед. Маттео, только что готовый драться не на жизнь, а на смерть, вдруг ощутил, как ужас заполняет все его тело, как оно становится холодным и неподатливым, словно тело мертвеца…

Глава третья

Никто, кроме нас

– Ну, и куда же мы едем? – полюбопытствовал Волин, когда Иришкин «Рено» покинул окрестности Ла-Розьер.

– В Италию, – отвечала мадемуазель Белью, сосредоточенно глядя перед собой.

Нет, это-то он понял, но куда конкретно?

– Конкретно – на ближайший итальянский курорт, – сказала Иришка. – Это небольшой городок, называется Ко́нье, или, по-итальянски, просто Конь.

– И далеко он отсюда, этот Конь?

– Если повезет, минут за сорок доберемся.

Мадемуазель Белью отвечала крайне лаконично, видимо, не настроена была на разговор. Но старшего следователя это не смутило.

– Почему именно туда? Почему в Коня?

– Не в Коня, а в Конье, – мадемуазель ажан поглядела на него сурово. – Он, во-первых, тут ближе всех. Во-вторых, это центр национального парка Гра́нде Паради́зо. Переводится как Настоящий Рай.

– Я знаю, что такое парадизо, – перебил ее старший следователь, однако она продолжала, как ни в чем не бывало.

– Если убийцы и оставили следы на итальянской стороне, то правильнее всего начинать искать именно там…

Волин кивнул и углубился в свой смартфон.

Современный человек не обходится без смартфона. Для кого-то это развлечение, для кого-то – средство подзаработать, для кого-то – альфа и омега бытия. Для работника же Следственного комитета смартфон стал ценнейшим орудием, незаменимым в его деле. Приличный человек – а Волин, разумеется, был приличным человеком – смартфон использует не только для того, чтобы любоваться на полуголых красоток. Приличный человек использует смартфон еще и как лабораторию.

Пока машина Иришки катилась мимо франко-итальянских горных красот, старший следователь изучал фотографию наколки на плече покойного. На первый взгляд – пятно и пятно, но если дать программе поработать с ним, поиграть с резкостью, контрастом, цветокоррекцией, то непременно что-то начнет проясняться. Конечно, не всё, нет, но что-то обязательно проявится даже на самом смутном изображении.

Впрочем, Волину и не нужно было все, ему как русскому человеку достаточно было нескольких букв, которые ему, в конце концов, и показала программа. Буквы были такие: «Ни…то …ро…е… ас».

Покажите вы эти буквы Шерлоку Холмсу, Эркюлю Пуаро, да хоть самой мисс Марпл – они бы ни слова тут не поняли, они бы подняли руки вверх и ушли на заслуженную пенсию. А почему? А потому что ни Холмс, ни Пуаро, ни даже мисс Марпл не жили в России и не служили в доблестной российской армии. Для старшего же следователя все стало ясно с первого взгляда.

– «Никто, кроме нас!» – возгласил Волин торжествующе. – Это ВДВ, Иришка, самое натуральное ВДВ.

– Что такое ВДВ? – настороженно спросила она.

Он только улыбнулся. Ну конечно, эмигрантка во втором поколении, она вполне прилично говорит по-русски, но о реалиях отечественных имеет самое туманное представление.

– ВДВ – это войска дяди Васи, – объяснил старший следователь.

Но мадемуазель Белью только нахмурилась. Что еще за дядя Вася? Это какой-то ваш русский гангстер или террорист?

Пришлось объяснять барышне, что вообще-то «ВДВ» расшифровывается как воздушно-десантные войска. А войска эти называются дяди Васиными потому, что был такой легендарный генерал Василий Маргелов, который много лет командовал как раз воздушно-десантными войсками. Вот в честь него иногда аббревиатуру «ВДВ» и расшифровывают, как «Войска дяди Васи».

– Понятно, – сказала она сухо, – и чем это нам поможет?

Волин удивился.

– Как – чем? Во-первых, мы хотя бы поняли, что покойный служил в ВДВ. Это раз. Судя по его возрасту, было это еще в советские годы. А значит, он вряд ли был офицером, наколки среди них не поощрялись командованием. Значит…

– Значит? – повторила Иришка.

– Значит, он был простым призывником. Это два. Мы примерно можем предположить, в какие годы он служил. Это три. Таким образом, мы сузили круг поиска.

– И насколько мы его сузили? – если капля никотина, согласно старому лозунгу, убивала лошадь, то сарказм мадемуазель Белью мог уничтожить слона.

Волин задумался. Иришка права: как ни сужай, а все равно речь идет о многих тысячах людей. Он вздохнул. Насколько проще было бы, если бы покойный набил на плече номер воинского подразделения и год службы…

– Да, – ядовито заметила Иришка, – а заодно имя, фамилию, и место рождения.

Старший следователь покосился на мадемуазель Белью. Ему не очень понравилось то, что она сказала, однако понравился ее саркастический тон. Похоже, госпожа ажан возвращается в свое нормальное состояние. И это для них очень хорошо.

– Не думала, что советские десантники носили женское белье, – задумчиво проговорила Иришка. – Все же мы у себя тут недооценивали советскую армию и ее реальные возможности. Пожалуй, ваша армия могла бы и европейцев толерантности поучить.

– Да не носили они никакого женского белья! – разозлился Волин. – Десантники разорвали бы любого при малейшем сомнении в его сексуальной ориентации. Но тут тоже есть для нас подсказка. Голубой служил в десантуре – что это значит на практике?

– Что он прятал женское белье в парашюте? – голос Иришки звучал невинно, но глаза ее смеялись.

– Смейся, смейся, – покачал головой старший следователь. – На самом деле это значит, что он не сразу стал голубым. Во всяком случае в молодости он придерживался традиционной ориентации. А вот переехав на Запад…

Иришка дернула плечом: ну, разумеется, здесь он сразу поменял ориентацию. Во всем виноват растленный Запад, по улицам которого строем ходят голубые, которых не пустили служить в советскую армию, хотя они очень хотели.

– Да хватит тебе, – поморщился Волин, – я просто сужаю круг поиска. Думаю, в Италии не так много бисексуалов из России, в молодости служивших в ВДВ.

Иришка пожала плечами. Сначала неплохо бы понять, имеет ли покойный вообще хоть какое-то отношение к Италии, или это все только их фантазии…

Так, за разговорами, они добрались до цели своего путешествия – курорта Конье.

Конье оказался очаровательным итальянским городком, одним концом лежащим на гигантском зеленом лугу, а другим взбирающимся на ближнюю гору. Волин хотел посмотреть в сети, как называются луг и гора, но Иришка заявила, что ерундой он будет заниматься в свободное от службы время.

– Уи, мон женера́ль, – отвечал старший следователь и добавил ехидно. – Узнаю моего маленького Бонапарта.

Мадемуазель Белью, однако, не обратила никакого внимания на его сарказм. Она задумчиво глядела на возвышающуюся над лугом приходскую церковь и размышляла, с чего начать. В городе имеется какое-то количество гостиниц, а, кроме того, наверняка есть частные дома, принимающие постояльцев. Похоже, работа предстоит большая.

Волин тут же заявил, что он человек разумный и потому не любит большой, а значит, бессмысленной работы.

– Все дороги ведут в Рим, – сказал он. – В нашем случае это означает, что начинать поиски надо с администрации города.

Это была хорошая идея, и Иришка оценила ее по достоинству.

Мэр городка, поглядев на фотографии покойного, пожал плечами и сказал, что этого мертвого синьора видит первый раз в жизни. Вероятно, им придется самим опрашивать горожан. Однако Волин, по-прежнему движимый ленью, заметил, что наверняка на сайте администрации есть чат, посвященный здешним делам и событиям. Если поместить в этот чат фото, очень может быть, что кто-то из его посетителей узнает мертвого синьора, которого, скорее всего, видел еще живым. Отдельно стоит обратить на фотографию внимание хозяев здешних гостиниц.

– А вы уверены, что он проезжал через наш город? – осведомился мэр. – У нас в национальном парке Гранде Парадизо есть еще курорты.

– Не сомневайтесь: он был тут перед тем, как его убили, – отвечал Волин.

Взгляд у градоначальника сделался тревожным. Не хочет ли господин полицейский сказать, что этого замечательного синьора могли убить прямо у них в городе?

Иришка открыла было рот, но ее упредил Волин.

– Нет, мы не хотим этого сказать, – проговорил он вкрадчиво. – Мы не скажем этого, потому что это может здорово испортить бизнес вашему замечательному курорту. Туристы станут обходить его стороной, потому что кому же интересно быть убитым во цвете лет – пусть даже и на фоне такой прекрасной природы.

– Да, да, природа у нас необыкновенная, – жалобно закивал мэр, похоже, всерьез напуганный обрисованной ему ужасной перспективой.

– Так вот, – сказал Волин, – чтобы не пострадала ни прекрасная ваша природа, ни еще более прекрасные жители вашего городка, неплохо было бы узнать, где именно проживал наш мертвый синьор в то время, когда он еще был живым.

Мэр все-таки немного поупирался, говоря, что у них тут имеется полиция и не лучше ли им отправиться прямо туда?

– Не лучше, – сурово отвечала французская синьора. – Я вашу полицию знаю, это бюрократы и лодыри.

Мэр возвел очи горе́ и сказал, что, видно, так распорядился Господь и Пресвятая дева Мария, а уж они вынуждены обходиться тем, что есть. Однако больше не сопротивлялся: решимость иностранных пришельцев явно произвели на него должное впечатление.

Мэр разместил фотографии в городском чате, пометив все местные гостиницы. Ответ пришел буквально через пять минут. Синьора опознала администрация гостиницы «Отель дю Гран Парадиз» [Hôtel du Grand Paradis (фр.)].

– По коням, – скомандовала Иришка.

Но Волин задержался еще на секунду.

– Скажите, – спросил он с любопытством, – почему у вас тут, в Италии, отели называются по-французски?

Мэр только руками развел: это же так очевидно. На итальянской стороне все немного дешевле, а французы умеют считать деньги («за грош удавятся», – прокомментировал Волин по-русски, вызвав гневный взгляд Иришки). Да, так французы ценят дешевизну и потому часто отдыхают именно у них. Впрочем, они тут не разделяют итальянский и французский языки, лишь бы клиент был доволен.

– И это очень правильная позиция, – сказал Волин, ухмыльнувшись. – Вот это и есть подлинный интернационализм, все остальное – фейки и пропаганда.

Спустя пару минут они уже подъезжали к «Отель дю Гран Парадиз». Мадемуазель Белью остановила машину и посмотрела на Волина суровым взглядом настоящего французского ажана, утомленного вечной беготней за мигрантами.

– Скажите, Холмс, почему вы были так уверены, что наш покойник был в Конье?

Волин пожал плечами: элементарно, Ватсон. Нет, правда, он не шутит. Она ведь сама говорила, что Конье ближе всего к Ла-Розьеру. Пряча следы, убийцы работали довольно топорно. Не похоже, что они часами ездили по национальному парку, чтобы запутать полицию. Скорее всего, направились во Францию по самому короткому пути…

Он не успел договорить, как со двора гостиницы раздались дикие крики. Иришка и Волин выскочили из машины и побежали на шум. На выезде из отеля стоял мусоросборщик, рядом с ним – большой мусорный бак, возле которого застыл белый от ужаса водитель-итальянец. Но кричал не он, кричали две юные девчушки – рыжая и брюнетка. Иногда они прерывались, заглядывали в мусорный бак, закрывали глаза руками и снова начинали истошно голосить.

– Какой темперамент, – сказал Волин. – Сразу видно, настоящие итальянки.

– Темперамент тут ни при чем, – хмуро проговорила Иришка. – Они просто напуганы до чертиков.

Старший следователь и Ирина быстрым шагом двинулись к баку. Водитель, замерший возле мусоросборщика, увидев их, наконец пришел в себя и быстро-быстро что-то заговорил, указывая в сторону бака. Иришка остановила его взмахом руки и повернулась к Волину. Лицо ее было хмурым.

– Он говорит, что там человек, – сказала она. – Мертвый человек.

Старший следователь только головой покачал.

– Стой тут, – сказал он. – Я сам посмотрю.

И сделал шаг к баку.

Разумеется, она не стала стоять, а пошла за ним. Так что покойника они увидели почти одновременно.

В баке лицом вверх лежал человек в черном костюме, слегка присыпанный разным мелким мусором. Он был бледен, пухлогубый рот слегка приоткрыт, глаза бессмысленно глядели в голубые итальянские небеса, на мертвом лице отпечатались боль и страх. Правая рука искривилась так, как будто в ней не было костей, ноги были согнуты в коленях, живот надулся шаром и вываливался из расстегнутых брюк.

– Похоже, беднягу отделал тот же самый человек, который убил нашего старого десантника, – сказал старший следователь, разглядывая покойника.

Волин осторожно коснулся мертвеца. Рука его легко утонула в круглом животе убитого. Он повернулся к Иришке.

– Теперь я понимаю, что ты имела в виду, говоря про желе, – на лице старшего следователя установилось сложное выражение отвращения пополам с недоумением. – Похоже, вечер перестает быть томным…

* * *

Войдя в отель, мадемуазель ажан распорядилась всех впускать и никого не выпускать. Она действовала так решительно, что никто не посмел даже осведомиться о ее полномочиях. На входе сразу поставили двух охранников, которые смотрели на всех испуганно, но скорее умерли бы, чем выпустили кого-то из гостиницы.

Явившийся по вызову итальянский полицейский одобрил предпринятые ей меры, однако изъявил желание узнать, что тут делают рага́цци франче́зи [Ragazzi francesi (ит.) – французские ребята].

Представитель местной полиции совринтенде́нте фореста́ле или, попросту, лесной рейнджер, оказался маленьким, кругленьким и лысым и издали чрезвычайно походил на актера Денни де Вито. Вблизи, впрочем, это сходство только усиливалось.

Для переговоров им открыли номер люкс, и итальянец немедленно залез в холодильник, выставив на всеобщее обозрение упитанный зад в форменных брюках.

– Где-то здесь должна быть граппа [Граппа – итальянская виноградная водка], – заявил он озабоченно, – я просто уверен, она тут есть. Если, конечно, ее не выдули проклятые постояльцы. Черт побери, мы живем в Италии, а значит, запасы граппы должны пополняться постоянно. А если вдруг война, что мы будем пить – виски или, может быть, джин? Они правда считают, что люди выживут на этом иностранном пойле? Кажется, во всей Италии я один думаю о безопасности государства…

– Не очень-то он похож на полицейского, – негромко сказал Волин по-русски.

– Здесь, в Ао́сте [Аоста – здесь имеется в виду автономная область Валле-д’Аоста], своя сложная система, – также по-русски отвечала та. – Если говорить совсем просто, они тут наполовину полицейские, наполовину лесничие. Не советую вдаваться в детали, в них сам черт ногу сломит.

Наконец лесной детектив вылез из холодильника с бутылочкой чего-то бледно-желтого наперевес. И тут же устроился в самом большом кресле.

– Ваше здоровье, рагацци, – весело сказал он, отпивая прямо из бутылки. – Зовите меня просто – синьор комисса́рио.

Волин подумал, что до комиссара тому как до неба, да и не станет он комиссаром никогда с такой страстью к выпивке. Вслух говорить он этого, конечно, не стал, а просто присел вместе с Иришкой на обширный кремовый диван.

– Так-так, – сказал рейнджер, изучив удостоверение Иришки, – а вы, синьор?

Волин открыл было рот, чтобы начать объяснение, но господин совринтенденте неожиданно прервал его.

– Молчите, – воскликнул он, – я все понял без слов. Я вижу вас насквозь. Gde tvoja babúshka, malchik? – внезапно выговорил он по-русски с ужасным акцентом.

– Моя бабу́шка давно на том свете, – сухо отвечал Волин. Его начинал раздражать этот темпераментный итальянец.

Совринтенденте погрозил ему пальцем и снова перешел на французский.

– У нас тут бывает много русских, я сразу узнал в вас русского. Кстати, имейте в виду – это совсем не комплимент.

Услышав такое, Иришка нахмурилась: что за русофобия?

– Да ладно, плюнь, – сказал Волин по-русски.

– Нет, не ладно, – она, похоже, завелась всерьез. – Говорю тебе, это русофобия. Пускай возьмет свои слова обратно.

Надо отдать рейнджеру должное: поняв, что перегнул палку, он немедленно извинился. И даже признался, что он и сам немного русский – бабушка его спаниеля, кажется, состояла в связи с русским черным терьером.

– Лучше бы он не извинялся, – буркнул Волин.

В знак своего особенного расположения к новым знакомым синьор комиссарио даже позволил звать его просто по имени: Се́рджио Пеллегри́ни.

– Ну, господа, так что же вас привело в Италию? – и Пеллегрини в предвкушении интересного рассказа потер пухлые ручки.

Ирина в двух словах объяснила ему суть дела. С каждой секундой тот становился все мрачнее.

– Ду́э [Due (ит.) – два], – наконец сказал он хмуро. – Два трупа, синьоры: один у вас, другой у нас.

– Трупов может быть и больше, – безжалостно заметила Иришка. – Надо бы осмотреть номера, в которых жили Маттео Гуттузо и наш русский покойник.

Она уже знала, что человек в черном в отеле не жил, и более того, пока неясно было, как именно мог он попасть в гостиничный мусорный бак.

Осмотр номеров новых трупов не принес, однако стало ясно, что поиск идет в правильном направлении. Номер русского покойника, которого Волин и Иришка между собой для простоты звали Иван Иванычем, был в относительном порядке, хотя кто-то явно покопался в вещах убитого. Номер же Гуттузо оказался перевернут вверх дном, налицо были несомненные следы драки.

– Перфе́тто! [Perfetto (ит.) – отлично, замечательно] – вскричал Пеллегрини, поднимая вверх указательный палец. – Есть версия, синьоры и синьорины! Тут был любовный треугольник, ла сто́рья д’амо́рэ [La storia d’amore (ит.) – история любви]. Итак, ваш Иван Иваныч, являясь страстным любовником, изменил синьору Гуттузо с господином в черном. Синьор Гуттузо, будучи от природы ревнивцем, переправил старичка на ваш французский курорт в виде мертвого тела. Затем он заманил к себе черного человека и тоже отправил на встречу с предками. После чего благополучно сбежал. Дело не стоит выеденного яйца: как только мы найдем Гуттузо, можно его закрывать.

Иришка и Волин переглянулись – им дело вовсе не казалось таким уж простым. Как минимум неясно было, что именно так упорно искал убийца в номере Ивана Иваныча.

– Что искал? – синьор Пеллегрини только руками развел, так ему смешно было смотреть на этих глупых странье́ри [Stranieri (ит.) – иностранцы]. – Деньги, ценности, кредитные карты – что еще ищут убийцы у своих жертв?

Волин задумался. Раньше он и сам считал, что дело в ревности. Но теперь эта версия, на его взгляд, не выдерживала никакой критики. Судя по всему, Иван Иваныч был деловым человеком. А деловые люди редко выезжают из дома, даже на отдых, без ноутбука или хотя бы планшета. Однако ни того, ни другого ни в номере, ни в машине не обнаружилось. Более того, у Ивана Иваныча не нашли ни телефона, ни документов. Так же обстояло дело и с черным человеком. Интересно, что это за маньяк-убийца, который ворует у своих жертв телефоны, документы и электронные гаджеты? Может быть, дело тут совсем не в ревности?

– Не мешало бы выяснить, в каких отношениях на самом деле находились черный и наш Иван Иванович, – задумчиво сказала Иришка.

– Спустимся на ресепшен и поговорим с администратором, – решил Волин. – Заодно и видеозаписи с камер наблюдения посмотрим…

Они вышли из номера. За ними, простирая руки вслед, бежал недовольный комиссарио.

– Куда вы, синьоры? Я дал вам такую прекрасную версию, а вы хотите чего-то еще. Предупреждаю вас, вы все испортите!

Но они его уже не слушали, у них были дела поважнее.

Спустившись на ресепшен, они велели вызвать администратора. Администратор, трепещущая барышня лет тридцати, смотрела на них со страхом. Она рассказала, что пожилой синьор записался к ним в отель под именем Валентино Гуччи, а молодой красавчик назвался Прадо Версаче.

– Странно, что не Ньютон и Эйнштейн, – буркнула Иришка.

– Они, наверное, не любят физику, их интересует только физиология, – заметил Волин.

Господа Гуччи и Версаче поселились в разных номерах, однако не скрывали своего интереса друг к другу. Никто в отеле не видел в этом никакого криминала.

– Мы приветствуем людей всех национальностей, конфессий и сексуальных ориентаций, – робко сказала администраторша.

– Дальше, дальше, – нетерпеливо помахала рукой Ирина.

Ну, а дальше, собственно, случилось то, что случилось. Сначала пропал пожилой синьор, а потом и его молодой друг. Десертом же этого криминального пира стал найденный в мусорном баке господин в черном. Он, очевидно, попал туда ночью, но как именно, установить было невозможно. Рачительная администраторша на ночь выключала видеозапись, поскольку, по ее словам, она занимала на диске слишком много места. К тому же ночью ведь «все равно все спят».

– Насколько я понял, господин в черном не жил в вашем отеле, – Волин смотрел на администраторшу очень внимательно.

Барышня с готовностью кивнула – нет, не жил.

– Тогда встает законный вопрос: что он делал в вашем мусорном баке?

Администраторша посмотрела на него с ужасом. Иришка незаметно толкнула старшего следователя: твои идиотские шуточки тут неуместны!

– Да я не шучу, – сказал Волин по-русски. – Я имел в виду, как он технически мог туда попасть? Баки же наверняка запираются.

Ответа на этот вопрос администраторша не знала.

Пришлось перейти к просмотру дневного видео. Даже на ускоренной перемотке это заняло около часа. Но, в конце концов, они все-таки были вознаграждены. На одной из записей покойный Иван Иванович прошел к выходу. На некотором расстоянии от него следовал тот самый господин в черном, в котором Маттео Гуттузо наверняка узнал бы рокового красавца Влади, теперь, увы, лежавшего в местном морге.

– Ага! – возликовал синьор Серджио. – Вы видите, покойник из мусорного бака идет за Иван Иванычем. Это говорит о том, что моя версия подтверждается.

– Это говорит только о том, что может быть, черный человек следил за ним, – отрезала Иришка. – И то это не наверняка.

Пеллегрини умолк, весьма недовольный тем, что его умозаключения не принимают всерьез. В конце концов, это же Аоста, он здесь хозяин, значит, ему решать, кого и как лучше убивать.

Иришка и старший следователь переглянулись. Трупы плодятся, как тараканы, но что делать дальше?

– У нас два пути, – задумчиво проговорил Волин. – Первый – идти со стороны вероятного убийцы, личность которого нам известна. Второй – идти через убитых, личность которых еще предстоит установить. Какой выбрать?

– Рагацци, – взревел совринтенденте, – зачем выбирать?! Идти надо всеми путями одновременно. Попробуем запеленговать телефон этого Версаче…

– Гуттузо, – поправила его Иришка.

– Именно это я и имел в виду, – согласился итальянец. – Запеленгуем телефон и одновременно установим личности убитых.

Волин с сомнением покачал головой. План Серджио, на его взгляд, был невыполним. Наверняка Гуттузо уже избавился от своего смартфона.

– Как же он будет звонить? – удивился Пеллегрини. – Не знаю, как в России, но у нас в Италии уважающий себя бандит без телефона и шагу не сделает.

Телефон – не проблема, купит другой, отмахнулся старший следователь. В крайнем случае, воспользуется смартфонами Ивана Ивановича и черного – они же пока не знают, кто это. Это во-первых. Во-вторых, как Серджио намерен установить личность убитых?

– Очень просто, рагацци, – у нас имеется великолепная картотека! – итальянец пришел в необыкновенное возбуждение. – Вы слышите, картотека, а к ней прилагается сногсшибательная программа по распознаванию физиономий!

Волин удивился: неужели у итальянской полиции есть картотека на всех граждан страны? Синьор Пеллегрини засмеялся: конечно, нет, но зато есть картотека на всех, кто когда-либо совершил что-то противозаконное. А этот Иван Иваныч наверняка что-то совершил, потому что просто так людей не убивают, уж поверьте его опыту. Что же касается черного, так он просто вылитый мафиози, это же по лицу видно. Таким образом, не пройдет и суток, как они будут знать все и даже немного больше.

Глава четвертая

Стероидная ярость

Синьор Сильвио Капелло́ни с самого утра находился в прескверном настроении. Его не радовал ни его предвыборный рейтинг, ни растущие на рынке акции его предприятий, ни даже яркое утреннее солнце, бьющее прямо в окно.

– Чего ты растопырилась, шлюха? – сказал он светилу, подойдя к огромному окну, выходившему прямо на восток. – Думаешь, тебе все рады? Думаешь, только и мечтают лечь под тебя? А ты представляешь, какой ценой дается загар в моем возрасте? Ты хотя бы знаешь, что девяносто процентов рака кожи вызвано ультрафиолетовым излучением? А то, что рак кожи – это половина всех случаев рака в мире – это ты слышала? Половина, тварь! Сдохни, гадина, и не показывайся мне на глаза, пока не позову!

С этими словами он задернул тяжелую шелковую портьеру и пошел умываться. В ванной уже суетилась уборщица – стройная шатенка лет двадцати. Всю прислугу себе в дом синьор Сильвио отбирал лично. Женщин выбирал красивых и молодых, мужчин, напротив, страшноватых и в летах. Но и те, и другие должны были быть готовы исполнить любой его каприз. Исключение синьор Сильвио делал только для повара – тот мог быть каким угодно, молодым или старым, лишь бы готовил хорошо.

– Зачем тебе смазливая прислуга? – не понимали приятели, такие же миллионеры, как и сам Капеллони. – Ты и так можешь выбрать любую, самую красивую девку, зачем тебе еще и эти?

– Вы ничего не понимаете, дураки, – злился синьор Сильвио. – Я – подлинный ценитель красоты, слышали такое слово? Вот, например, ты, Джа́комо, зачем ты держишь у себя дома Порденоне и Пальма иль-Веккьо, когда музеи просто завалены картинами? А ты, Карло, какого черта набил свой дом драгоценностями, если всегда можно зайти в ювелирную лавку?

Друзья посмеивались и говорили, что тут другое дело: и Порденоне, и драгоценности – это их собственность.

– Горничные с уборщицами – тоже моя собственность, – объяснял синьор Сильвио. – И я хочу, чтобы собственность эта выглядела на все сто. Ты, Карло, не покупаешь стразы, а ты, Джа́комо, не держишь дома мазню этих уродцев – актуальных художников. Вот так и я. Я хочу, чтобы меня окружала красота. Последняя уборщица у меня дома должна выглядеть, как «Мисс Италия». Я хочу этого, и я плачу за это деньги. А значит, дома у меня все будет так, как я хочу, а не так как хотят всякие кретины.

– Ладно, ладно, мы поняли, – говорили друзья, – что ты разошелся, дружище?

Честно говоря, он и сам не понимал, чего он так злится. В последнее время приступы ярости настигали его все чаще. На публике он еще обуздывал их, но в узком кругу эмоции частенько выходили из берегов.

Другой бы на его месте посоветовался с врачами. Но Сильвио был не из числа слабаков, которые при первом же чихе бегут к эскулапам. Хватит того, что он принимает стероиды, потому что быть мужиком, когда тебе под семьдесят, без гормонов довольно трудно. А «Виагра» плохо влияет на сердце, не говоря уже про все остальное. Вот поэтому он и сел на стероиды, и теперь чувствует себя в сто раз лучше, чем, например, тридцать лет назад. Пусть все помнят, что он мужчина и порвет любого, кто станет у него на дороге!

Недавно, однако, Сильвио в приступе бешенства пробил головой стеклянную дверь в спальне. Ущерб, нанесенный двери, не говоря уже про голову, заставил его задуматься.

Он забил в поисковик словосочетание «неконтролируемая ярость». На него немедленно высыпались горы мусора, который заполонил сеть в последние годы. Именно за это Капеллони и ненавидел интернет – за то, что теперь почти невозможно выудить из него толковую информацию. Все захватили безмозглые снежинки-инфанты, и кругом царит их безмозглая инфантильная писанина.

Если, например, задать вопрос: как сварить гречневую кашу, на вас выльется поток длиннейших текстов о всех вообще кашах, о том, кто их употреблял, начиная с первобытных времен, об их полезных свойствах, об их вредных свойствах, о том, с чем их лучше есть – и так далее, и тому подобное, без конца. И наконец где-нибудь внизу, петитом, будет дано глубокомысленное замечание, что разные каши варятся по-разному, но чаще всего их варят в кастрюле.

Примерно то же случилось и в этот раз. Однако среди разной шелухи взгляд его все-таки выцепил выражение «стероидная ярость». Так вот откуда растут ноги – стероиды! Это они – причина его перманентной злости на весь мир.

Отныне он знал правду, но легче ему от этого не стало. Что теперь прикажете делать – отказаться от гормонов? Нет, это невозможно, просто немыслимо. Если за мужественность нужно платить такую цену – что ж, Сильвио готов. В конце концов, на публике он себя контролирует, а ближнее окружение потерпит.

Примерно так думал синьор Капеллони, провожая взглядом убегающую уборщицу. Как рванула, вы только поглядите! Ничего не скажешь, прекрасная физическая форма у девки, он даже пинка ей дать не успел. Впрочем, может быть, форма тут ни при чем, это страх делает прислугу такой резвой. Тот самый страх, который в последнее время охватил всех вокруг него: от повара до охранников. Как бы какая-нибудь сволочь из обслуги не сняла его выходки и не выложила в соцсети. Нынче это совсем не ко времени. Ладно, нечего грузиться посторонними проблемами: сейчас главное – пройти в парламент, остальное приложится.

Он почистил зубы, оделся и сел завтракать в гостиной в теплой компании столов и стульев.

По телевизору шли новости. Что ж, не все так плохо, рейтинг синьора Капеллони растет, а вместе с рейтингом растут его шансы быть избранным в парламент. Парламент, как известно, – это депутатская неприкосновенность и новые возможности зарабатывать большие деньги. А ради денег Капеллони, как и все почти миллионеры, готов был продать отца родного – тем более что тот давно почил в бозе.

Впрочем, говорят, русские даже покойников умеют продавать, у них на этот счет есть руководство, написанное еще в девятнадцатом веке, называется «Мертвые души». Там один синьор за копейки скупал мертвяков, селил их на земле и потом продавал вместе с землей как существующих на самом деле. Гениально, синьоры! Вот почему все так боготворят русскую литературу – оттуда можно извлечь кучу способов обогащения. Один русский персонаж знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег. Четыреста! Такому человеку надо было бы поставить золотой памятник и изучать его биографию в школах и университетах. Но русские слишком расточительны, они не ценят настоящих гениев, то есть тех, кто учит их бизнесу. Они думают о боге, морали, нравственности – о чем угодно, но не о деньгах.

Но синьор Капеллони – совсем другое дело! Он знает, в чем смысл жизни. Если бы вдруг явился к нему Иисус Христос и спросил бы, о чем он думает, Сильвио отвечал бы ему откровенно, как на допросе у прокурора.

– Я думаю о том, Господи, как бы заработать все деньги в мире, – заявил бы он.

– Но это невозможно, – сказал бы Иисус, – ты же понимаешь, Сильвио, что это невозможно?

– Это для тебя невозможно, – отвечал бы Капеллони, – потому что ты вообще не по этой части. А для меня невозможного нет, надо просто найти пути и методы.

Одним из таких путей был парламент и вообще вхождение в большую политику. Конечно, Иисус при всем желании не мог бы понять Капеллони. Потому что Иисуса никто никогда бы и не выбрал в парламент – кому там нужен бедный еврей? А вот его, Капеллони, выберут, в этом не может быть никаких сомнений.

Он поглядел на часы. Ближе к полудню у него было запланировано интервью на телеканале «Рай У́но» [«Rai 1» – популярный итальянский телеканал]. Оставался час до начала. Что ж, пожалуй, пора ехать – пока то да се, пока наложат грим…

В машине его уже ждала Мария. Роскошная блондинка – крашеная, конечно, а где вы найдете в Италии некрашеных? – так вот, роскошная блондинка с умопомрачительной талией, высоким бюстом, длинными ногами. Все это великолепие не так скрывало, как подчеркивало леопардовое платье, обнажавшее тонкие колени и самые стройные на свете икры.

Он сел рядом, скривил лицо в улыбке. Водитель завел двигатель, машина тронулась.

– Здравствуй, милый, – проворковала Мария. Ее синие глаза гипнотизировали его, из них исходило сладострастное пламя. – Как спалось?

– Без тебя – плохо, – отвечал он галантно.

– Так в чем же дело, все в наших руках, – улыбнулась Мария.

Он вдруг почувствовал, что его корежит. Господи, Мария! Блудницу зовут так же, как Пречистую Деву. С другой стороны, была же и другая Мария, которая Магдалина, тоже девушка не самой высокой нравственности. Правда, Магдалина раскаялась в грехах, а эта, которая сидит с ним рядом, не раскается никогда и ни за что. Ну, разве что гонорар ей платить перестанут.

– Ты русская? – внезапно спросил он.

Она сузила глаза.

– Почему ты так решил?

– Не важно. Какой твой настоящий цвет волос?

Она помолчала. Он что же, хочет узнать все ее тайны?

– Отвечай на вопрос! – он схватил ее за руку.

Она выдернула руку, посмотрела на него сердито.

– О таком девушек не спрашивают…

– А я спрашиваю!

Мария отвела взгляд и, глядя в окно, негромко осведомилась: может быть, она ему не нравится? Может быть, ей лучше уйти? Он засмеялся злорадно: куда это она уйдет на скорости пятьдесят миль в час? Впрочем, если ей так хочется, то, пожалуйста, пусть выходит. Вот только он торопится и машину останавливать не станет. Зато может придержать дверцу, чтобы ей удобнее было катиться по асфальту.

Мария молчала, по-прежнему глядя в боковое окно. Молчал и он, пытаясь понять, сказал ли все это он сам, или в нем говорила стероидная ярость.

Спустя минуту она включила смартфон и надела наушники. Сильвио смотрел на барышню и понимал, что ему ее совсем не жалко. Он платит ей бешеные деньги, она должна терпеть все его прихоти. Если ей не нравится, пусть пойдет поищет себе клиента на панели.

– Я не проститутка, – негромко сказала Мария, по-прежнему не глядя на него.

А кто же она? Нет, синьоры, посудите сами – кто она такая, если не проститутка? Вы говорите – эскорт? Не смешите его, он не любит дешевого цирка. Эскорт – это просто слово, его выдумали, чтобы слупить с клиента побольше денег. Если Сильвио пожелает, он может взять ее прямо тут, в машине – и никто его за это не осудит. Человек – товар, пора бы уже всем это понять. Он может продаваться за большие или маленькие деньги, но, независимо от этого, любой человек должен быть хорошим товаром, в этом его функция и смысл жизни.

– Значит, ты тоже товар? – спросила она неожиданно.

Он на миг задумался, потом покачал головой. Нет, он не товар. Может быть, когда-то, на заре карьеры, его тоже покупали и продавали, но теперь он стоит на вершине, теперь он сам покупает и продает. Но чтобы достичь этого уровня, ему пришлось много поработать, да, очень много. И работа продолжается, потому что совершенству нет предела.

Они подъехали к зданию телеканала, чья крыша была увенчана загадочной авангардистской дулей. Эти актуальные художники никак не уймутся, они всю Италию загадили своей фигней! Взять бы их всех да отправить на пожизненные общественные работы.

– Сиди в машине, жди меня, – велел он Марии.

Вообще-то он хотел выйти с ней в люди, похвастаться новой спутницей, однако рассудил, что не стоит слишком уже мозолить глаза избирателю роскошью, пусть даже роскошью этой оказалась женщина. Он еще не знает, сколько Мария продержится рядом с ним, а менять подруг посреди предвыборной кампании – дурной тон. Так что пусть до поры до времени не высовывается.

Она вытащила наушники из ушей, смотрела на него как-то странно.

– Что? – спросил он раздраженно. – Хочешь мне что-то сказать?

Она покачала головой: нет, ничего. Иди, милый.

В здание он заходил с каким-то странным чувством. Казалось ему, что Мария узнала о нем что-то важное, узнала, но решила ему не говорить. Ну, и черт с ней, обойдемся как-нибудь.

На первом этаже его уже ждала редактор программы, небольшая, пухлая, похожая на мышь женщина лет сорока, типичная домохозяйка. Понять невозможно, как только таких пускают на телевидение? С другой стороны, она ведь не показывается в кадре, так что, наверное, можно. Хотя, конечно, его чувство прекрасного такие бабы оскорбляют.

Наверху его взяли в оборот гримеры. Над ним трудились сразу двое – томный молодой человек и девушка неприметной наружности. Молодой человек смотрел, оценивал и командовал, девушка исполняла. Синьор Капеллони подумал, что это правильный порядок вещей: мужчина указывает, женщина слушает и повинуется. Вот только мужика надо было подобрать нормальной ориентации. Впрочем, какой нормальный мужчина захочет работать гримером?

От мыслей своих он очнулся уже в студии, когда на экране под музыку высветилась телевизионная заставка. Дождавшись, пока джингл затихнет, ведущая, блондинка с длинным лицом и ослепительной улыбкой, поприветствовала Сильвио.

– У нас в студии – кандидат от партии «Лига Севера», финансист и предприниматель Сильвио Капеллони, – объявила она. – Впрочем, представлять вас мне кажется излишним. Наверное, нет человека, который бы не знал, что вы баллотируетесь в парламент.

– Да, – улыбнулся Сильвио, – эта новость дошла даже до меня.

Зрители в студии засмеялись.

– Какие цели вы ставите перед собой, идя в политику?

– Если я скажу, что хочу сделать Италию самой богатой и процветающей страной, а народ – самым счастливым на свете, вы, конечно, мне не поверите. Но… – тут Сильвио развел руками, – больше мне нечего сказать. Я патриот Италии и действительно хочу, чтобы она была богатой, а ее народ был счастливым.

– Хорошо, – отвечала ведущая, и улыбка на лице ее погасла, – в таком случае, как вы прокомментируете последние новости?

Капеллони насторожился: какие еще новости?

– Только что информагентства сообщили, что против вас заведено уголовное дело.

Сильвио на миг онемел. Против него? Уголовное дело? Что за бред?! Оказалось, его обвиняют в подкупе государственных чиновников с целью предоставить его компании преимущество при закупках продовольствия для итальянской армии.

Сильвио засмеялся.

– Моя компания? – сказал он. – Единственная кампания, которая меня сейчас интересует, это предвыборная. Что же касается закупок продовольствия, то это дело строго контролирует государство.

– Вас как раз и обвиняют в том, что вы подкупили государственных служащих, – ведущая смотрела на него, не отрываясь, и он неожиданно заметил, какое у нее злое и стервозное лицо.

В голове у него сделалось пусто, он даже забыл, как зовут ведущую. В самом деле, как? Даниэла? Лючия? Больше всего сейчас ему хотелось сказать: эй, Даниэла, не суй свой длинный нос в серьезные дела, иди домой, найди себе мужчину и нарожай детей. Но этого, конечно, сказать никак нельзя, феминистки уничтожат его в один миг.

– Я не могу это всерьез комментировать, – наконец выговорил он. – Вероятно, это происки моих врагов. Они не могут справиться со мной в честном бою и выдвигают бредовые обвинения.

– Иными словами, вы утверждаете, что ваши враги коррумпировали прокуратуру, и она выдвинула против вас заведомо ложное обвинение? – глаза ведущей были холодны, как сталь.

Сильвио снова засмеялся, впрочем, уже не так уверенно. Он хочет сказать, что все это только журналистская утка, фейк.

– Вряд ли это фейк, – заметила ведущая. – Вы понимаете, что вас обвинили в чрезвычайно серьезном преступлении?

Кровь плеснула ему в голову, и мозги начали медленно закипать. Спокойно, Сильвио, спокойно, это провокация, нельзя поддаваться. Однако в студии уже стоял гул, публика что-то выкрикивала. Капеллони расслышал даже слово «мафиозо». Он почувствовал, что сердце его забилось в груди гулко, как молот.

– Вы говорите – мафия? – он возвысил голос. – Кто-то тут назвал меня мафиозо. Пусть этот человек встанет во весь рост и повторит это обвинение мне в лицо.

Какой-то парень в растянутой черной водолазке поднялся со стула и крикнул:

– Я назвал вас мафиозо и готов повторить это обвинение следом за генеральным прокурором!

Сильвио побагровел от ярости. Он не ждал, что на вызов его откликнется какой-то хипстер, у которого молоко на губах не обсохло.

– Так значит, по-вашему, я – мафия, – медленно начал Сильвио. – Но что вы знаете о мафии? Все ваши знания об этом предмете исчерпываются голливудскими фильмами и итальянскими сериалами. Вы увидели Микеле Плачидо в роли комиссара Каттани и Аль Пачино в фильме «Крестный отец» и думаете, что узнали о мафии. Так я скажу вам вот что! Мафия – это воры, убийцы и насильники, мафия – это раковая опухоль в теле нашего государства. Она пустила свои метастазы везде, начиная от полиции и прокуратуры и кончая правительством. И я иду в политику именно затем, чтобы снести продажных чиновников и избавить мой народ от мафии раз и навсегда! Я законопослушный гражданин, я борец с коррупцией, а из меня лепят синьора Берлускони. Я благодарю Бога, что моя мать не дожила до этого страшного мига, когда продажные чиновники восстали против меня, чтобы погубить ростки свободы и справедливости, которые я несу моей родине. На моей стороне нет никого. Вы слышите – никого! Только простые итальянцы, только народ. Но, скажу я вам, этого достаточно, чтобы победить многоголового дракона, которого все мы знаем и которого зовут мафией. Да здравствует справедливость, да здравствует закон! Голосуйте за партию «Лига Севера» и за ее кандидата Сильвио Капеллони!

Громокипящая речь синьора Сильвио неожиданно для всех даже снискала растерянные аплодисменты. Используя момент, Капеллони объявил, что вынужден срочно покинуть студию – и благополучно ретировался. Да, он одержал моральную победу, но, черт побери, что там еще за уголовное дело, откуда оно взялось и что вообще происходит?

Этот вопрос он, естественно, задал своему адвокату, Гвидо, едва только вышел на улицу.

– Происходит именно то, что ты слышал, – голос Гвидо по телефону звучал крайне хмуро, но, может быть, причина заключалась в плохой связи. – Я делаю все возможное, чтобы выяснить обстоятельства и как-то повлиять на ситуацию, но на всякий случай будь готов ко всему.

Будь готов ко всему? Он должен быть готовым ко всему, когда до палаты депутатов осталось буквально два шага? В ярости Сильвио едва не швырнул смартфоном в пробегавшую мимо собаку. Его удержали не приличия, а мысль, что ударенные телефоном собаки иногда очень больно кусаются.

Шофер распахнул перед ним дверь его роллс-ройса, и он увидел сидящую на заднем кресле Марию. Сидела она смирно, как школьница, и глядела на него широко открытыми глазами. Обида, влечение и стероиды смешались в его голове в какой-то вулканический коктейль, и он едва не набросился на нее прямо тут, в машине. Но страх, что вездесущие папарацци и блогеры могут быть рядом и снимать все, что он делает, остановил Сильвио.

Он плюхнулся на сиденье и скомандовал шоферу:

– К ней домой!

Мария слегка повернула к нему голову. На лице ее блуждала снисходительная улыбка. «Вот видишь, – как бы говорила эта улыбка, – что бы ни думали вы, мужчины, последнее слово всегда за нами».

Он никак не отреагировал на ее наглую ухмылку, спросил только, почему она не сказала, что на него завели уголовное дело. Она ведь наверняка прочитала это в новостях, пока сидела, уткнувшись в свой гаджет.

– А ты не спрашивал, – отвечала Мария, очаровательно улыбаясь. – И потом, я думала, ты знаешь. Я думала, поэтому ты такой злой.

Он снова промолчал. Ничего, сейчас они доедут до ее дома, и он покажет ей, что такое настоящая стероидная ярость.

Мария жила в Треви, на ви́а дель Морта́ро [Via del Mortaro – римская улица в районе Треви]. Она снимала двухкомнатную квартирку в симпатичном пятиэтажном доме. Поскольку они были знакомы без году неделя, Сильвио еще ни разу там не бывал. Будет любопытно посмотреть, как выглядит гнездышко дорогой куртизанки русского происхождения. В том, что она русская, он уже не сомневался, хотя говорила она без акцента. Но это не удивительно: итальянский очень простой и ясный язык, только конченый идиот будет говорить на нем с акцентом, тем более если он живет в Италии.

Квартирка оказалась на удивление банальной и, как бы это сказать, лишенной всякой индивидуальности. Вся индивидуальность, вероятно, была скрыта в шкафах, запертых на ключ, как будто там прятались не платья и разные женские безделушки, а некое сверхсекретное оружие, благодаря которому Италия если и не победит в третьей мировой войне, то, по крайней мере, сильно попортит прическу своим врагам.

Мария расстелила постель и побежала в душ. Ожидая ее, Сильвио успел раздеться и осушить бокал мартини, которое вытащил из бара. Врачи, правда, не советовали совмещать гормоны и выпивку, ну да что они понимают, эти врачи! Многолетняя привычка совмещать выпивку и любовь сильнее любых предписаний.

Мартини был сухим, и он поморщился: Сильвио любил сладкое, а не кислое. Но нынешние женщины исключают из своей еды любые сахара и жиры, лишь бы сохранять жилистость и костистость, которую они почитают за подлинную красоту. Мария, впрочем, не была ни жилистой, ни костистой, только стройной, а в некоторых местах ее формы можно было назвать даже пышными. Таким образом, в смысле фигуры она казалась большей итальянкой, чем сами итальянки.

Он включил телевизор, пощелкал пультом, ища эротический канал. Канал никак не находился – Сильвио даже удивился немного. Что за дешевое пуританство, Мария – жрица любви, у нее должны быть эротические каналы, а иначе как возбуждать клиентов? Ну, ему-то никакого дополнительного возбуждения не нужно, он человек старой закалки, а вот эти нынешние слабосильные хипстеры без поддержки и шагу не ступят.

– Что ты ищешь, милый? – Мария появилась в комнате почти неслышно. Она стояла с распущенными волосами, прижав к груди белоснежное полотенце, глаза ее были широко раскрыты, как у ребенка.

– Ищу канал с голыми девками, – сухо отвечал будущий депутат. – Ищу и почему-то не нахожу.

Она удивилась: зачем ему какие-то девки? Разве ему недостаточно ее, Марии?

– Сейчас увидим, – и Капеллони потянул ее в постель.

Гормоны действовали безотказно, Сильвио чувствовал себя на тридцать лет моложе. Она содрогалась под его натиском, кусала губы, вытягивалась, впивалась ногтями ему в спину, стонала – словом, вела себя, как образцовая самка.

Спустя пятнадцать минут они сделали небольшой перерыв.

– Ты лучший мужчина в моей жизни, – сказала она, положив голову ему на грудь.

Сильвио догадывался, что она говорит так всем своим клиентам, но все равно было приятно. Он лежал, а сердце все продолжало бухать у него в ушах и никак не могло успокоиться, как будто он бежал стометровку. Ему было как-то жарко и душно, хотелось на воздух.

– Надо выпить, – решил он. – Только не эту кислую гадость, от нее живот болит и тянет блевать.

Мария открыла шоколадный ликер, разлила по рюмкам, одну взяла себе, другую поднесла ему.

– За тебя, – сказала она.

– За меня, – согласился он.

Они осушили рюмки. Он попросил еще. Она налила. Он снова выпил и упал на кровать прямо на спину. Лежал, глядя на нее остановившимся взглядом. Она забеспокоилась.

– Что с тобой, милый? Тебе нехорошо?

– Я в порядке, – прохрипел он. – Давай еще раз, сзади.

Он полез на нее, стал пристраиваться, но покачнулся и повалился в сторону.

– Я в порядке, – проговорил он снова, но лицо его налилось кровью, побагровело, стало отливать фиолетовым. Он громко дышал и беспорядочно двигал руками.

– Милый, что с тобой?

– Тошнит, – сказал он, – жжет в груди…

И потерял сознание.

* * *

Спустя два часа Мария вышла из такси на Ви́а де́лле Скудери́е [Via delle Scuderie – одна из улиц римского района Треви]. Не оглядываясь по сторонам, решительно вошла в дверь под лаконичной вывеской «Ве́нере стар» [Venere star (ит. – англ.) – звезда Венеры]. Кивнув охраннику, молча прошла на второй этаж. Тут она оказалась перед железной дверью, нажала на вызов, и дверь, загудев, открылась. Сразу за дверью за столом сидел еще один охранник, за ним простирался длинный, плохо освещенный коридор, по обе стороны которого шли коричневые, отделанные под мореный дуб двери.

Не останавливаясь, Мария прошла мимо поста охраны и, не стучась, открыла вторую дверь справа.

Она оказалась в просторном светлом офисе, с парой кожаных белых диванов, тремя такими же белыми креслами, несколькими стульями, белым шкафом и огромным письменным столом, за которым сидел чрезвычайно серьезный человек. Точный возраст серьезного определить было непросто – где-то между тридцатью и сорока. На нем был бежевый свитер из последней коллекции Баленсиаги, черные джинсы и очки в массивной черной оправе. Темные волосы были аккуратно уложены и выглядели прилизанными, лицо казалось незначительным и ничего не выражало. Если бы не Баленсиага, можно было бы подумать, что перед вами – клерк самой мелкой руки или профессиональный шпион, главным достоинством которого является незаметность.

Однако, когда он поднял взгляд на Марию, глаза его сверкнули. Она молча села напротив на диван, закинула ногу на ногу, обнажив не только колени, но и бедро с необыкновенно соблазнительной линией, вытащила из сумочки пачку тонких дамских сигарет, закурила.

– Здесь не курят, – бесцветным голосом сказал клерк.

– А я курю, – отвечала она и пустила дым прямо ему в лицо. – После скотов, которых ты, Романо, мне подсовываешь, мне надо бы дымить, как паровоз, и пить, как пожарная лошадь.

Романо помолчал несколько секунд, потом достал пульт и включил кондиционер.

– Насколько я понимаю, миссия закончилась успешно, – сказал он, кладя пульт себе прямо под руку, как будто это был не только пульт, но еще и пистолет, из которого при случае можно было застрелить некстати явившегося врага.

– Что считать успехом, – отвечала она, и Романо заметил, что сигарета у нее в руке подрагивает.

– Что случилось? – он встал из-за стола, поглядел испытующе. Теперь он уже не был похож на клерка, в нем появилась какая-то пугающая сила.

– Случился обширный инфаркт, – сигарета в ее руке задрожала сильнее. – Не у меня, разумеется – у клиента. Я вызвала «скорую», но слишком поздно. Мерзавец дал дуба в приемном покое.

– Ну, а задание? – спросил Романо негромко. – Задание ты выполнила?

Мария посмотрела на него с неожиданной злобой.

– «Задание»! – передразнила она его. – Ты думаешь только о своем вонючем задании! А мне на хвост сели сби́рро [Sbirro (ит.) – прозвище итальянских полицейских], по факту смерти завели уголовное дело. И, будь уверен, копать они будут серьезно. Мультимиллионер, шишка в «Лиге Севера», кандидат в депутаты умирает после визита к какой-то девице, которой не знает никто, кроме его шофера. Ты не видишь тут ничего подозрительного?

– Значит, задание ты не выполнила, – подытожил Романо, будто не замечая ее тихой истерики.

– Все я выполнила, – она неверной рукой вытащила из сумочки небольшой сверток и сунула его собеседнику. Тот улыбнулся с явным облегчением.

– Ну вот, – сказал он, – значит, все в порядке.

– Ничего не в порядке! – закричала она и швырнула в него сигаретой. – Ты что, не слышишь? Клиент мертв! Полиция доберется до меня и будет трясти, как грушу. Мне нужны документы на другое имя и мне нужны деньги. Тогда я уеду отсюда и не вернусь, пока дело не закроют.

Несколько секунд он смотрел на нее, не отрывая глаз, и, видимо, о чем-то думал. Потом кивнул. Она права. Ее нужно спрятать. Иначе под ударом окажется все предприятие. Тогда вот что…

Он написал на стикере адрес, вытащил из кармана и вручил ей ключ от квартиры.

– Пойдешь сейчас туда. Закройся изнутри, никуда не выходи и никого не впускай.

– Что это? – спросила она, забирая ключ и адрес. – Конспиративное гнездышко для девушек в беде?

– Это представительская квартира, – сухо отвечал Романо. – Но она будет твоим убежищем до тех пор, пока я не подготовлю все необходимое, чтобы тебя обезопасить. Когда все будет готово, я приеду и позвоню условным сигналом, вот так.

И он простучал по столу несложный сигнал. Она криво улыбнулась: что ж, спасибо за гостеприимство. И направилась к двери. Но Романо остановил ее.

– Телефон, – сказал он, протянув к ней ладонь.

Она посмотрела на него с изумлением.

– Телефон, – повторил он и объяснил, что, раз полиция знает ее имя, она наверняка знает и номер ее телефона. А это значит, всегда может ее отследить.

Она растерялась – а что же она будет делать одна в пустой квартире без телефона?

– Посмотри телевизор, – отвечал он нетерпеливо, – послушай радио, почитай книги, поставь диск с фильмом.

– А можно мне поиграть на твоем компьютере?

– Нет, – отвечал он, – тем более что он запаролен.

Мария лукаво улыбнулась – ну, так она взломает пароль.

– А вот этого не советую, – серьезно сказал Романо, и очки его как-то странно блеснули.

– Там что, спрятаны секреты фирмы?

– Может быть, – сухо отвечал он.

Мария хмыкнула, отдала ему телефон и покинула кабинет. Он проводил ее взглядом, потом сел за стол и о чем-то задумался.

Мария спустилась на первый этаж и вышла на улицу, едва не столкнувшись с атлетически сложенным парнем с растерянными глазами. Она окинула его оценивающим взором: почему у красивых молодых парней никогда нет денег, а те, у кого они есть, обычно некрасивые и немолодые? Впрочем, этот ведь пришел к ним в агентство а, значит, какие-то деньги у него все-таки водятся. Видимо, ему нужна красивая девушка для сопровождения. С другой стороны, зачем такому красавчику платить деньги за эскорт, с ним совершенно бесплатно пойдет любая… Может, он из какого-нибудь глянцевого журнала, редактор, ищет новых звезд на обложку? Нет, не похож, редакторы обычно стильные, но уродливые. А такого, как он, впору самого на обложку ставить…

Парень, впрочем, не обратил на нее никакого внимания и торопливо вошел в здание. Она хотела было вызвать такси, но вспомнила, что смартфон остался у Романо. Ничего, здесь недалеко, дойдет пешком. Только, прежде чем запираться в неприступной башне, неплохо бы перекусить.

Глава пятая

Одиночество беглеца

Маттео был в панике. Он даже не помнил, как сбежал от ужасного вампира Влади. Помнил только его жуткий остановившийся взгляд, взгляд грабителя и убийцы.

Видимо, Маттео все-таки сумел отбиться, потому что гостиницу покинул одетым. Кажется, Влади что-то кричал ему вслед, но что именно, он не расслышал.

Маттео всегда знал, что каратэ однажды спасет ему жизнь. Так оно, в конце концов, и вышло. Если бы не каратэ, Влади непременно убил бы его, это было ясно, как день. Господи, как Маттео мог довериться такому ужасному человеку? Это только в фильмах вампиры милые и обаятельные, в реальности же, как выяснилось, они отвратительные кровожадные мерзавцы.

Убегая из гостиницы, Маттео незаметно миновал администратора и нырнул прямо в ночь. Он не знал, куда идет, знал только, что надо оказаться как можно дальше от гостиницы. Если Влади действительно вампир, рано или поздно он пойдет по его следу.

Почему Маттео не вызвал полицию, он сейчас и сам бы не смог сказать. Наверное, он так испугался, что поддался древнему инстинкту и мог теперь только бежать, бежать без оглядки. В доисторические времена ведь не было никакой полиции, в случае опасности можно было только сражаться или бежать. Трудно представить первобытного человека в звериных шкурах, который тычет пальцем в каменный смартфон и кричит в него плаксивым голосом:

– Алло, полиция! Срочно приезжайте, мне страшно! Мне очень страшно, нас атаковали саблезубые тигры!

Нет, представить себе это было положительно невозможно. Вот поэтому он и бежал – потому что в нем сработал первобытный тысячелетний инстинкт.

В себя он пришел уже на шоссе, в окружении темных сосен, которые возвышались над ним, как сказочные великаны. Курорт остался далеко позади, вокруг царил непроглядный мрак. С наступлением ночи ощутимо похолодало, температура опустилась ниже десяти градусов. Куда теперь идти, куда он вообще может дойти пешком в полной темноте, если даже дороги под ногами – и той не видно.

Боже мой, как пригодилась бы сейчас его машина, его мощный и безопасный «бентли», который подарил ему изменщик Паоло. Но, увы, она исчезла со стоянки еще прошлой ночью – видимо, ее забрал сам Паоло, отправляясь развлекаться. «От души надеюсь, что он врежется на ней в дерево и разобьется», – мстительно подумал Маттео.

Образ мертвого Паоло, уронившего голову на руль, возник перед ним так ярко и зримо, что его пробрала дрожь. Ночь тронула его темной лапой прямо за сердце, стало еще холоднее.

К счастью, смартфон оказался у него в кармане джинсов – вероятно, он все же отбил его у Влади. Тут же лежала кредитка. Что ж, если подумать, все не так плохо. Можно вызвать такси прямо сюда и уехать, куда глаза глядят. Вот только куда глядят его глаза, когда вокруг непроглядная ночь? И куда, скажите, надо ехать, чтобы Влади не настиг его рано или поздно?

Ближайшим городом был Пинеро́ло, но в нем всего 35 тысяч населения. Стоит там появиться новому человеку, весь город тут же об этом узнает. Да и Влади наверняка будет искать его поблизости от курорта. Наверное, лучше будет отправиться в Турин – как-никак, большой город, легко затеряться.

Он вытащил смартфон, которым, к счастью, не пользовался весь день, так что заряд еще сохранялся, и через приложение вызвал такси. Спустя пятнадцать минут он уже мчался под убаюкивающую ночную музыку в теплом мягком салоне таксомотора, мчался к Турину, к безопасной надежной гостинице…

Всю ночь ему снились кошмары. На него, оскалив зубы, бросался Влади, и Маттео все бил и бил его кулаками и никак не мог свалить с ног. Потом вдруг прилетел черный гроб, из которого вышел белый, мертвый, с закрытыми глазами Паоло и сказал печально:

– Маттео, ты же знаешь, что я умер! Как же тебе не стыдно меня ревновать?

Он проснулся в холодном поту, за окнами было светло. Как же он не подумал?! Ведь Паоло на самом деле мог попасть в аварию, его могли убить бандиты или даже террористы. А он, Маттео, думал только о себе, он безоглядно ревновал – и вот результат: он стремглав бежит с курорта, прижав уши, словно заяц.

Однако до этого он еще познакомился с Влади, который обещал ему радости любви, а сам чуть не убил…

И тут тьма, в которой блуждал Маттео, наконец озарилась ярким светом. Все стало совершенно ясно. Вампир Влади, вероятно, вовсе даже и не был голубым. Маттео вспомнил судорогу омерзения, которая застыла на лице Влади, когда он, Маттео, привлек его к себе. И знакомство, и ухаживание – все это было только предлогом, чтобы попасть в его номер и украсть его вещи.

Тут, однако, Маттео прервал сам себя. Зачем, скажите, кому-то могли понадобиться его вещи? Да, это модно, стильно, дорого, но так рисковать из-за тряпочек? Нет-нет, синьоры, тут явно что-то не то.

Впрочем, Влади, кажется, интересовался не вещами вообще. Он хотел украсть его планшет и его смартфон. Но не потому, конечно, что они дорогие и красивые, нет. Планшет и смартфон хранят информацию. Все его контакты, все пароли, все выходы в интернет, все посещения порносайтов.

Но для чего Влади это все? К чему ему такая личная информация? Да, Маттео этим дорожит, но кому еще это может быть интересно? В конце концов, он же не звезда, которую можно шантажировать интимными фотографиями. Тогда зачем?

Может быть, Влади надеялся найти в его гаджетах что-то иное? И, может быть, интересовал его вовсе не Маттео, а кто-то другой, кто-то близкий ему. Например, Паоло. Влади хотел узнать что-то о Паоло и потому завел интрижку с Маттео. Более того, Влади был уверен, что Маттео откликнется на его ухаживания. Хотя наверняка видел их с Паоло вместе. Видел и понимал, что Маттео не захочет себя компрометировать в глазах русского друга и покровителя. Однако вампир без страха познакомился с ним и пошел в его номер. Значит, значит… Что же это значит?

Он вздрогнул и сел на кровати. А вот что! Влади знал, что Паоло нет в гостинице, а может быть, и вообще уже нет в живых. Не получив того, что хотел, от Паоло, он отправился на охоту за Маттео. Пытками и угрозами он вытащит из Маттео все сведения, а потом прикончит его.

Сидя на кровати, Маттео не замечал, что зубы его стучат от страха, а взгляд застыл и глядит в пустоту. Его убьют, его непременно убьют, и спастись он не сможет. Он не сможет даже предать Паоло, потому что почти ничего о нем не знает!

Тут Маттео глубоко вдохнул и попытался успокоиться. Влади уже нападал на него, и он смог отбиться. Однако утешение это было слабым. Скорее всего, вампир действует не один, наверняка у него есть сообщники. Если так, то песенка Маттео спета. При помощи каратэ можно отбиться от одного противника, а если повезет, даже от нескольких, но никакое каратэ не спасет от пули.

Он вскочил с постели, в возбуждении заходил по номеру, шлепая босыми ногами прямо по холодному полу. Взгляд его упал на смартфон. Надо купить зарядное устройство или попросить у горничной, иначе он останется без телефона…

Должен быть какой-то выход, непременно должен! Надо только рассуждать разумно, логически. Итак, Влади нужна информация о Паоло. Но что это может быть за информация? Что вообще он знает о своем партнере? Что ему за шестьдесят, что зовут его Паоло Корзун, что он родом из России. И что у него есть крупное модельное агентство, которое поставляет девушек для телевидения, кино, модных журналов – в общем, всюду, где нужны смазливые мордашки. Штаб-квартира агентства находится в Риме, и называется оно «Ве́нере стар», то есть в переводе с англо-итальянского – «Звезда Венеры». Название слегка двусмысленное, сразу видно, иностранец придумывал. Ну, да неважно, важно другое – что дает ему вся эта информация и как она может его спасти?

Он бился еще минут пять, прикидывая так и эдак, но ни до чего не додумался. Маттео уже готов был впасть в отчаяние, но тут Бог наконец сжалился над Маттео, и он вспомнил! Вспомнил!

Он схватил телефон, открыл контакты, стал лихорадочно искать. Он записал, записал, но не помнил, на какую букву. Надо просто смотреть все подряд, и там, где он не вспомнит имени, это и будет тот телефон, который дал ему Паоло.

Он стал методично пролистывать телефонную книжку, бормоча себе под нос: где оно, где оно? Но никак не находил: видимо, контакт не сохранился или он случайно стер его. Раз за разом он листал список, он уже почти отчаялся, но вдруг обнаружил то, что хотел. Вот же оно – Романо. Только имя и телефон, без фамилии, без каких-либо уточняющих сведений. Но этого было достаточно, он уже все вспомнил. Именно этот телефон давал ему Паоло. Они сидели в номере, и выпито было уже немало, разомлел даже Маттео.

– Зачем мне этот номер? – удивился тогда Маттео.

– На всякий случай, – отвечал Паоло, язык у него заплетался. – Позвонишь, если со мной что-то случится.

– Что с тобой может случиться?

– Не знаю. Есть такая русская поговорка: «все под Богом ходим».

– И что она значит? – не понял Маттео.

– Она значит, что никто не застрахован от беды, – Маттео почудилось, что в глазах Паоло плескался страх.

Поговорка показалась Маттео очень странной, но телефон он все-таки забил в список контактов. Не потому, конечно, что думал им воспользоваться, а чтобы не сердить Паоло. Немолодые любовники бывают очень вспыльчивы, если ведешь себя непослушно. Они росли в другое время, когда детям все запрещали, и думают, что дело так же обстоит и сейчас. А то, что дети уже давно выросли и вполне способны сами покупать себе еду и игрушки, только успевай им деньги давать – об этом взрослые не думают.

Судя по последним событиям, Паоло был прав и с ним действительно что-то случилось. Скорее всего, что-то страшное. Мысленному взору Маттео вдруг снова явилась ужасающая картина: оливковый «бентли», за рулем которого сидит мертвый Паоло. Он видел это все как наяву. Но почему этот образ постоянно преследовал его? Наверное, так оно и было на самом деле, а он, Маттео, знает это, потому что стал ясновидящим.

В любом случае понятно одно: Влади и те, кто стоит за ним, не оставят его в покое. Может быть, настало время позвонить таинственному Романо? Может быть, он поможет? Не может же Маттео всю оставшуюся жизнь бегать неизвестно от кого.

Несколько секунд он смотрел на смартфон, который сиял сапфировым экраном, словно волшебный артефакт, потом ткнул пальцем в номер. Трубку на том конце долго не брали. Возможно, Романо относился к той породе людей, которые не отвечают на вызов с незнакомого номера. Тогда придется сначала отсылать эсэмэс-сообщение и уж потом действовать в зависимости от ответа.

Но тут трубку наконец подняли.

– Слушаю, – сказал суховатый официальный голос.

Маттео, путаясь в словах, стал бессвязно объяснять свое положение. К счастью, Романо оказался человеком с быстрой реакцией.

– Я понял, – сказал он наконец. – Где вы находитесь?

Маттео хотел сказать, что он в Турине, но чего-то испугался.

– Я недалеко от курорта, – пробормотал он.

Романо понимающе хмыкнул.

– Хорошо, – сказал он, – у вас хватит денег, чтобы проехать полстраны?

– Хватит, – отвечал Маттео.

– Отлично. Сейчас я пришлю вам адрес. Заучите его и сотрите эсэмэску. И еще. Вы думаете, вас будут преследовать?

– Я не думаю, – почему-то шепотом проговорил Маттео, – я уверен…

– В таком случае отключите телефон и вытащите из него симку: не исключено, что вас будут пытаться отследить по геолокации. Жду вас по указанному адресу..

И он повесил трубку.

Маттео немного покоробила деловитая манера Романо. Ясно, что с Паоло случилось что-то плохое. Однако голос Романо оставался бесстрастным, как гудение промышленного холодильника. С другой стороны, Маттео ведь даже не знает, кто такой этот Романо. Может быть, он просто адвокат Паоло, его душеприказчик. Не хотелось бы думать, что это его любовник. Впрочем, сейчас ему все равно. Сейчас главное – оторваться от преследования.

* * *

Скоростной поезд «Фречиаро́сса» [Frecciarossa (ит.) – «Красная стрела», скоростной поезд, идущий по маршруту Турин – Рим. Отправляется каждый час] доставил Маттео в столицу за какие-то четыре часа. Впрочем, время это показалось ему бесконечным. Если бы он сидел в смартфоне и разглядывал фотографии где-нибудь в Инстаграме, нет сомнений, оно пронеслось бы стремительно. Но в этот раз он никак не мог сосредоточиться. Ему все чудилось, что за ним следят, что на вокзале Турина в поезд подсел соглядатай или даже, может быть, убийца. Он может просто пройти мимо и спустя десять минут кто-нибудь обратит внимание, что молодой красавец сидит как-то неестественно и совсем не шевелится. А, может быть, и не обратят, может быть, он так и доедет до Рима, и только когда поезд остановится, его мертвое тело повалится с кресла на пол, вызвав ужас и крики пассажиров.

Однако ни на перроне, ни в поезде он Влади не заметил. Впрочем, это ничего не значит, как известно, вампиры очень ловко прячутся. Кроме того, они могут менять внешность.

Конечно, если бы рядом был Паоло, тот бы высмеял его, сказал бы что-нибудь вроде:

– Ты в своем уме, дружище? Какие вампиры, их не существует.

Может быть, Маттео и поверил бы ему, да, очень может быть. Вот только Паоло не было рядом, а где он, знает один Бог. Вот поэтому Маттео был так осторожен и ни секунды не опускал взгляд, переводя его с одного пассажира на другого. Всякий раз, когда в вагон входил новый человек, он напрягался. Он вполне допускал, что за ним следит не сам Влади, а кто-то из его сообщников.

Однако, вопреки ожиданиям, враги его так и не показались на горизонте. Что ж, может быть, ему все-таки удалось оторваться. Главное, чтобы его не вычислили по геолокации… Ах ты черт, он совсем забыл, что Романо велел ему выключить телефон и вытащить симку!

Маттео судорожно выхватил смартфон из кармана, выключил его, стал колупать ногтем корпус, пытаясь открыть и вытащить симку. Однако телефон не поддавался. Господи, как все было просто в старых кнопочных мобильниках: нажал сзади на панель, она отскочила, вытащил карту! А в нынешних надо ковыряться ножом, да и то не факт, что откроешь.

Пару минут он пытался расковырять смартфон, потом сломал ноготь и затих. Ладно, какая разница, он ведь выключил его, а выключенный телефон отследить невозможно, он ведь не подает сигналов. Маттео махнул рукой и спрятал смартфон в карман джинсов. Ничего, доберемся до Романо и там все сделаем…

Поскольку смартфон был выключен и вызвать такси оказалось невозможно, от вокзала до нужного места он добрался на метро.

Маттео немного сомневался, верно ли запомнил адрес: от волнения в голове его все путалось. Но когда увидел вывеску «Венере стар», понял, что попал именно туда, куда надо. Без сомнения, это была фирма его бедного друга. Здесь работали дорогие модели, отсюда они разлетались по всей Италии – на телевидение, в глянцевые журналы, на дорогие светские вечеринки.

Входя в здание, он едва не столкнулся с яркой молодой блондинкой в леопардовом платье. Та посмотрела на него как-то странно. Маттео даже показалось, что он уловил в ее глазах испуг. Впрочем, наверное, ему это только почудилось, сейчас ему казалось, что все вокруг смотрят на него с испугом. Дело, скорее всего, было не в людях, а в нем самом: страх испытывал он и читал его, как в зеркале, в глазах окружающих.

Неожиданно для себя он вдруг подумал, что женщинам ведь тоже может быть тяжело и страшно, а не только мужчинам. Это мысль внезапно сделала их в глазах Маттео более понятными, более человечными, что ли. В конце концов, женщин можно пожалеть, у них свои трудности. Например, вынашивание и рождение детей. Нет, что ни говорите, а Маттео не хотел бы родиться женщиной. Но пожалеть их… Пожалуй, пожалеть их можно. Они как братья наши меньше. Точнее, сестры.

Спустя минуту он наконец вошел в офис Романо. Тот оказался суховатым молодым человеком, похожим на клерка. Нельзя было даже точно сказать, сколько ему лет – тридцать, тридцать пять, сорок. Он выглядел моложаво, а лет ему могло быть сколько угодно.

По тому, каким взглядом окинул его Романо, Маттео понял, что мужчинами тот не интересуется. Может быть, оно и к лучшему – только новых домогательств ему сейчас и недоставало.

Романо сразу взял быка за рога.

– Вы были правы, – сказал он, – случилось самое худшее. Пока вы добирались, я навел справки. Рядом с французским курортом Ла-Розьер нашли оливковый «бентли», а в нем – мертвого мужчину, по описанию похожего на синьора Паоло.

У Маттео подкосились ноги, он без сил рухнул на белый диван и закрыл лицо руками. Он старался держаться, но непослушные слезы текли из глаз, обжигая ладони. Он угадал, Паоло убили! И произошло это после их ссоры! Может быть, если бы тогда Маттео был более терпеливым, они провели бы ту ночь вместе, и несчастья бы не случилось. Боже, за что ты так покарал Маттео, где он найдет теперь такого друга, как Паоло – богатого, щедрого, любящего?!

Романо подождал, пока Маттео немного успокоится, затем подошел, молча протянул ему носовой платок. Тот только отмахнулся: если тереть глаза, они покраснеют, он будет выглядеть жалким и некрасивым…

– Вы отключили телефон? – спросил Романо.

Маттео, не думая, кивнул. Он еще не оправился от страшного известия, ему было не до телефона.

– Конечно, есть еще аймэй [IMEI (англ.) – International Mobile Equipment Identity (международный идентификатор мобильного оборудования); номер, обычно уникальный, служащий для идентификации телефонов. Он связан с самим корпусом телефона и остается тем же при смене сим-карты], – вслух размышлял Романо. – Но чтобы отследить вас по нему, им придется пойти в полицию. А это маловероятно. Ладно. У вас есть деньги?

Маттео пожал плечами: какие-то деньги есть, но не так много.

– Хорошо, – сказал Романо. – Поступим так. Вы оставите мне номер вашей карты, я переведу на нее деньги. Выйдя от меня, вы отправитесь в отель «Ви́лла Памфи́ли Ро́ма» [VIlla Pamphili Roma – отель в римском районе Треви]. Поселитесь там под именем Джузеппе Манчини. Ближе к ночи я вас навещу, выработаем план дальнейших действий. Постарайтесь до моего прихода не выходить на улицу. У вас есть какие-то вопросы?

Маттео, шмыгая носом, покачал головой, сейчас он был не в силах задавать какие бы то ни было вопросы.

Когда он вышел на улицу, его ослепило солнце, глаза, соленые от высохших слез, защипало. Здесь было настоящее жаркое итальянское лето, а не то, что на курорте в горах, где даже днем без куртки запросто можно околеть.

Итак, «Вилла Памфили Рома». Хочется думать, что там имеется фитнес-зал и салон красоты. За всеми этими ужасными событиями он совершенно забыл о себе и, вероятно, выглядит, как какое-то страшилище.

В животе у него заурчало, и он вспомнил, что даже не позавтракал с утра. Это непростительное упущение, синьоры. Во-первых, удар по желудочно-кишечному тракту, во-вторых, вредно для кожи, а в-третьих… Что же в-третьих? В-третьих, просто очень хочется есть.

И он решительно направил стопы к ближайшему кафе.

Войдя внутрь, присел к свободному столику у окошка и стал ждать официанта. Тот принес меню, Маттео сделал заказ и принялся исподтишка разглядывать посетителей кафе. Встреча с Романо его странным образом успокоила. Конечно, он очень горевал о Паоло, но теперь уже в нем не было того страха, который безостановочно пожирал его со вчерашней ночи. И раз уж он остался один и без покровителя, следовало подумать о своей дальнейшей судьбе. Конечно, для знакомства можно было пойти в гей-бар, но его не интересовали случайные связи. Он искал настоящей любви солидного, хорошо обеспеченного человека. А такие люди не посещают гей-бары, они не любят лишний раз себя компрометировать. Впрочем, вряд ли такие люди посещают и уличные кафешки, но чем черт не шутит… Все же Рим – столица мира, и здесь по улицам тихо и незаметно ходят очень богатые синьоры.

Нет, Маттео не желал познакомиться с миллиардером, как можно было подумать. Слишком много вокруг миллиардеров вьется разных шакалов, желающих уловить хоть каплю их внимания. Это не люди, а гиены, они могут в одно мгновение разорвать бедного влюбленного юношу. Ему вполне подошел бы человек с капиталом пятьдесят-шестьдесят, а лучше – сто миллионов евро. Скромный мультимиллионер, ведущий незаметный для окружающих, но при этом шикарный образ жизни – вроде того, каким был Паоло.

Ах, Паоло! Какая все-таки это потеря! Маттео почувствовал, что глаза его вот-вот снова окажутся на мокром месте, но волевым усилием пресек неуместную сентиментальность. Но, однако, синьоры, где же заказ?

Он поискал глазами официанта и неожиданно наткнулся взглядом на блондинку в леопардовом платье – ту самую, которую встретил, входя в «Венере стар». Именно глядя на нее, он вдруг понял, что в женщинах тоже есть что-то хорошее и даже привлекательное. Хотя, с формальной точки зрения, кто такие эти модели, как не дорогие проститутки? Тем не менее в лице ее было нечто такое, что вызывало сочувствие и стремление понять.

Ни с того ни с сего Маттео вдруг захотелось пожалеть ее и утешить. Но не так утешить, как делают все эти грубые мужики, которые думают только о своих животных инстинктах, а по-настоящему утешить. Подойти, погладить по головке, осушить слезы, прижать к груди…

Блондинка, очевидно, заканчивала обед, а заказ Маттео всё не несли.

И тут ему пришло в голову, что он не просто так с ней столкнулся – леопардовая барышня наверняка состоит на службе в фирме «Венере стар». А он, между нами говоря, даже не знает, кто такой этот Романо, которому он так безоглядно доверился. Может быть, он в сговоре с убийцами? Может быть, он сам и убил Паоло, чтобы прибрать к рукам его модельный бизнес? И если сейчас, например, пойти в гостиницу, то к вечеру в его номере найдут только окровавленный труп несчастного синьора Гуттузо, то есть его, Маттео. Впрочем, нет. Романо, похоже, аккуратист, вряд ли он захочет марать руки кровью. Скорее уж, подкинет какой-нибудь яд, как делали во времена Медичи. Чисто, быстро, эффективно.

Нет, синьоры, нельзя беспечно идти на поводу у незнакомца. Надо попробовать сначала узнать, что он за человек. А эта блондинка наверняка знает всё про синьора Романо. Можно притвориться обычным мужчиной, приударить за ней и вывести ее на разговор. Отличная идея, Маттео, просто гениальная!

Оставался только один вопрос: как именно с ней познакомиться? Увы, у Маттео тут не было никакого опыта, ведь женшины никогда его не интересовали…

Глава шестая

Пушной профсоюз и чудовище бездны

Синьор комиссарио был само торжество. Круглое лицо его сияло, как масленичный блин, сияли глаза, сияли щеки, казалось, даже лысина источала свет, как большая, но неяркая электрическая лампа.

– Рагацци, – закричал он, врываясь в номер, который отвел для следователей хозяин «Дю Гран Парадиз». – Рагацци, у меня потрясающие новости!

Иришка и Волин посмотрели на него с интересом. Новости были действительно не рядовые. Во-первых, удалось установить личность убитого. Это оказался русский по происхождению бизнесмен Паоло Корзун, владелец модельного агентства «Венере стар»…

– Венере? – Иришка слегка поморщилась. – Безвкусно несколько, не находишь?

– Конечно, безвкусно, – ухмыльнулся Пеллегрини, – ее же русская мафия придумала, а не папа римский. Зато какие там фемины, санта Пуденциа́на [Святая Пуденциана – раннехристианская святая, ученица апостола Павла], они святого могут совратить! Арресто, я был у них на сайте… Видел бы ты, что там за девочки!

Он поцеловал кончики пальцев, как бы отправляя воздушный поцелуй далеким и пока, увы, недоступным феминам.

– Так, синьоры, немедленно прекратите свою жеребятину, – строго сказала госпожа французский ажан.

Совринтенде́нте фореста́ле посмотрел на нее лукаво и даже погрозил пальцем.

– Не завидуй, Нини́, – прокричал он, – там и мужики тоже есть, первоклассные жеребцы, хоть сейчас взнуздывай. Как писал ваш Лео Толстой, счастья всем – и чтоб никто не ушел обиженным. Лично я мужиков не люблю, то есть люблю, но исключительно по-братски. Однако если кому-то нравится снимать с них штаны – что ж, мы живем в свободной стране, каждый делает свой маленький бизнес! Я – добрый христианин, а еще апостол Петр говорил: живи сам и давай жить другим…

– Как думаешь, речь идет только о модельном агентстве? – перебил его Волин. – Или все-таки…

– Или! – захохотал совринтенденте. – Конечно, или! В агентстве, кроме всего прочего, есть эскорт-услуги. Например, тебе надо на великосветский раут, а твоя собственная жена страшна, как нильский крокодил. С ней никуда не пойдешь, потому что какой дурак инвестирует в человека, который живет с крокодилом? И тогда ты как честный семьянин звонишь в «Венере стар» и заказываешь себе девочку, которая будет идти рядом с тобой, чтобы все тебе завидовали и говорили: «О, этот Арресто, он наверняка что-то понимает в жизни, если рядом такая фемина! С ним приятно иметь дело, дам-ка я ему денег на его новый проект!»

– А могли его девушки, – Волин смущенно покосился на Иришку, но все-таки закончил, – могли девушки Корзуна, ну, скажем так, ложиться под клиента?

– Да кто же тебе такое скажет? – удивился комиссарио. – Вообще-то такого быть не должно, это же серьезный бизнес, хоть и слегка фривольный. Модельное агентство и бордель – это совсем разные вещи. Вам, русским, этого, конечно, не понять, но тут Европа…

– Значит, категорически не могли? – старший следователь глядел на него в упор.

Пеллегрини замялся.

– Что значит – категорически? Сердце же не камень, и если клиент красивый, добрый богатый – очень богатый, – девушка может и не устоять. Но это исключение, потому что если сегодня девушка на обложке журнала «Гламур», а завтра ее будут иметь все толстосумы Рима, то такая девушка больше никому не будет нужна. И такое агентство – тоже. Даже эскорт – это уже ступенька вниз, там обычно работают барышни, слегка вышедшие в тираж. Тоже очень красивые, молодые, пальчики оближешь – но на обложку их уже не берут. А ты говоришь – лечь под клиента! Это как минимум должен быть очень и очень значительный клиент. И уж во всяком случае нам с нашей зарплатой тут ничего не светит.

– Но что же нам дает эта «Венере стар»? – задумчиво сказала Ирина.

Серджио ухмыльнулся.

– Новые версии убийства, вот что. Первая версия – Корзуна убили фемины, которые на него работали. Он нещадно их эксплуатировал, брал бешеный агентский процент, не платил сверхурочных, не давал отпусков. Пушной профсоюз возмутился – и отправил Корзуна к праотцам.

– А если серьезно? – спросил Волин.

– А это серьезно, – возмутился Пеллегрини, – это очень серьезно! У нас страшно серьезные профсоюзы. Они растут напрямую из мафии, так что я бы поостерегся их сердить. Чик – и ты просыпаешься в постели рядом с отрезанной лошадиной головой. Или, наоборот, лошади где-нибудь в хлеву просыпаются рядом с твоей отрезанной головой.

– Ну, с профсоюзами ясно, – сказала Иришка. – А какие еще есть версии?

Другая версия была куда более правдоподобной. Несмотря на уверения комиссарио, что бизнес ясно различает модельное агентство и бордель, различие это существует лишь в Европе, в приличном обществе. Корзун же, как нормальный русский мафиозо, вполне мог, подкладывать своих девушек под политиков и бизнесменов, снимать любовные утехи на камеру и потом шантажировать клиентов.

– Итальянцы – католики, семья для нас – святое, – разглагольствовал совринтенденте. – Если бы узнали, что такие большие люди изменяют своим женам – все, конец бизнесу, конец карьере. Мы – люди верующие и крайне косо смотрим на проституток. То есть лично я ничего не имею против, но не все такие толерантные. Я сам голосовал за старушку Чиччолину, когда она стала политиком, но не всем нравится, если порнозвезда лезет в супружескую постель. И еще мы не любим шантажа, мы, итальянцы, можем и убить за такое!

Закончив свой страстный монолог, Пеллегрини торжествующе посмотрел на коллег.

– Так ты думаешь, что Корзун кого-то шантажировал, и за это его убили? – спросил старший следователь.

Пеллегрини возвел очи к потолку. Он думает?! Он не думает, он просто уверен! Санта Пуденциана, это ведь ясно, как Божий день! Осталось только найти убийцу – и дело можно закрывать.

– И как же ты будешь его искать? – полюбопытствовал Волин.

– Как искать? Как искать?! Проще простого! Надо выяснить, кому угрожал покойный Паоло!

Ирина подняла брови: как же это узнать? Вряд ли Корзун шантажировал их через газеты.

– Конечно, нет! – засмеялся Пеллегрини. – Газеты – для дураков, их давно никто не использует! Сеть, интернет – вот ось мира! Мы ворвемся в этот бордель… пардон, я хотел сказать, в этот оплот добродетели, в это самое агентство «Венере стар», мы вскроем все их сервера, мы прочитаем всю их переписку – и вычислим, кто мог убить несчастного Корзуна!

Волин усомнился, что угрозы могли идти прямо через офис. Уж слишком явная улика.

– Что, какая улика? – пожал плечами синьор комиссарио. – Они об этом даже не думают, можешь мне поверить. Преступники – самые глупые люди на земле, глупее даже, чем полицейские, уж я-то знаю. Поставил на компьютер VPN – и никто никогда никого не вычислит. Если, конечно, не распотрошить их компьютеры. А мы, рагацци, именно это и сделаем. Собирайтесь, едем в Рим. О, вечный город, как давно я тебя не видел, как я желаю припасть к твоим камням!

Волин вопросительно поглядел на Иришку: то есть как это – собирайтесь? Комиссарио – что, отправляется с нами? Ирина кивнула на дверь – выйдем-ка на минутку.

– Что это значит? – спросил ее Волин, когда они вышли в коридор. – Пеллегрини едет с нами?

– Да, – сказала Иришка. – Я позвонила его руководству и попросила командировать его нам в помощь.

– Но он же глуп как пробка!

– Он шут, но он совсем не глуп. Он может быть полезен. У нас тут нет достаточных полномочий, а он – итальянский полицейский со всеми вытекающими отсюда возможностями. Кроме того, он будет связывать нас с местными властями. То, на что нам нужны сутки, он сделает в пять минут. Без него мы просто не справимся…

Тут из номера высунулся Пеллегрини.

– Арре́сто [Arresto (ит.) – арест. Пеллегрини каламбурит, играя с именем Волина], – завопил он, – что вы тут делаете вдвоем? Не жми девочку, я ревную.

Старший следователь только вздохнул. Это, конечно, ее дело, но чует его сердце, они с этим Педролино [Педролино (ит.) – один из персонажей комедии дель арте – итальянского народного театра] еще намаются. И он пошел прочь по коридору.

– Не Педролино – Пеллегрини, – вслед ему закричал Серджио, из всей русской тирады Волина понявший только одно это слово…

Когда они отъезжали, синьор комиссарио потребовал, чтобы его пустили на переднее сиденье рядом с мадемуазель ажан. Он заявил, что будет навигатором у синьорины Нини, он знает все местные дороги, как свои пять пальцев. Волин заметил, что у Ирины уже есть навигатор – электронный.

– Это ты зовешь навигатором? – возмутился Пеллегрини, тыча пальцем в смартфон. – Да это просто электронный болван. Случись чего, он даже в морду дать не сможет. Навигатором должен быть человек, ун уо́мо раджионе́воле [Uomo ragionevole (ит.) – человек разумный. Вероятно, Пеллегрини имел в виду вид хомо сапиенс] – только так и никак иначе.

Старшему следователю комиссарио велел сесть сзади, за местом водителя. По его словам, в случае столкновения это была самая безопасная позиция.

– Арресто, мы должны тебя беречь: русских осталось мало, всего сто пятьдесят миллионов, – сказал он и сам засмеялся своей собственной шутке.

Всю дорогу до Рима Пеллегрини безостановочно болтал обо всем на свете: о политике, о женщинах, о своих коллегах полицейских и о своих связях в высшем свете. Перерывов он не делал даже на перекус. Когда они обедали в кафе на автозаправке, он ухитрялся разглагольствовать с набитым ртом. Впрочем, совринтенденте им не сильно мешал, они вполне могли переговариваться под аккомпанемент его азартных выкриков.

Тем не менее Иришка глядела на Волина слегка виновато.

– Во всяком случае с ним не скучно, – заметила она, когда Серджио отправился в уборную.

Волин отмахнулся: ерунда. Одним синьором комиссарио больше, одним меньше – неважно. Однако версия их темпераментного друга имеет под собой некоторые основания. Корзун действительно мог шантажировать влиятельных людей, угрожая опубликовать компромат. И мог попасть на неуступчивого клиента, который решил, что проще шлепнуть шантажиста, чем платить ему отступные. В пользу этой версии говорит и тот факт, что все электронные гаджеты, имевшиеся у Корзуна, исчезли. Вероятно, убийцы добрались и до его квартиры и пошуровали там.

– Вряд ли они что-то нашли, – заметила Ирина. – Скорее всего, такие важные файлы покойник хранил отдельно, например, в банковской ячейке. Или просто снимал для этой цели квартиру на чужое имя.

– Само собой, – кивнул старший следователь. – Поэтому, в отличие от Серджио, я не питаю особых надежд на сервера фирмы «Венере стар». Меня больше интересует вопрос, с какого боку тут появился Маттео Гуттузо.

Иришка думала недолго.

– Самое простое объяснение выглядит так: он киллер, работающий на врагов Корзуна. Вошел к нему в доверие и убил.

– Ну, хорошо, а что это за черный человек, которого нашли в мусорном баке? Если его тоже убил Гуттузо, то почему?

– Возможно, он стал свидетелем убийства.

– В отеле видели их вместе, они выпивали в баре.

– Ну и что? Это ничего не меняет.

Тут, напевая, вернулся Серджио.

– Надеюсь, никто не съел мои каннелони?! – закричал он на всю кафешку. – Нет ничего хуже, когда у тебя за спиной лопают твои каннеллони и употребляют твою же девушку. Во всяком случае, я этого не люблю.

– А у тебя есть девушка, Серджио? – спросила Ирина.

Есть ли у него девушка?! Что за вопрос – у него две девушки, три, четыре. Если он захочет, все девушки Италии будут его! Но, впрочем, для Нини он всегда готов оставить уголок в сердце, пусть только скажет.

– К слову, о девушках, – заметил Волин. – Ты установил личность того черного человека, которого убили в отеле «Дю Гран Парадиз»?

– Увы, Арресто, увы, мой дорогой друг, – Серджио развел руками, лицо его сморщилось, как будто он собрался заплакать. – Этот черный, который белее нас двоих, вместе взятых, так и остался неопознанным. Лицо было слишком помято, компьютер не может разобрать. А документов, как ты знаешь, при нем не было. Так что да, неопознанный труп. Раньше таких было много, теперь меньше, но тоже попадаются. А зачем он нам, он же в расследовании не поможет, только запутает всю картину.

– Разве тебе не интересно, откуда он взялся и почему его убили?

Пеллегрини в изумлении развел руками.

– Почему мне должно быть это интересно? Я что – его мама или, может, его двоюродный брат? Мне из-за него вендетту начинать не придется.

– Вендетта тут ни при чем, – сказала Иришка. – Вдруг человек в черном убил Корзуна, а потом его и самого убили? Вдруг заказчик заметает следы?

Комиссарио снисходительно улыбнулся и заметил, что, когда по следу идет Серджио Пеллегрини, следов замести не удастся. Он выслеживал даже бешеных лисиц – неужели не выследит какого-то там паршивого убийцу-маньяка?!

– Скажи, – перебил его Волин, – а телефон Гуттузо удалось отследить?

– Нет, он его выключил.

– А по аймэй?

– Аймэй? – не понял Серджио. – Что такое аймэй? Это, наверное, какие-то ваши русские штучки?

– Ты не знаешь, что такое аймэй? – удивился Волин.

Конечно, он не знает. Совринтенденте форестале не обязан знать всякую ерунду. Он может сказать, когда встают на крыло дикие гуси, он знает, когда начинается линька у зайцев, он знает, как обезвредить бешеного барсука – но при чем тут какой-то аймэй?

– Ладно, – махнул рукой Волин. – Доедем до Рима, там будем разбираться, что и как. Все равно по телефону полиция не станет выполнять наши просьбы…

Они загрузились в машину и рванули в сторону неуклонно отступающего горизонта. Остаток пути компания проехала за каких-то три часа и въехала в Рим уже ближе к вечеру.

В офисе «Венере стар» оставались только охранники и секретарша. На вопрос, где руководство фирмы, она отвечала, что синьор Тоцци только что покинул офис. А в чем, собственно, дело?

– В погоню! – скомандовал Серджио, устремляясь к выходу.

Волин посмотрел ему вслед и только головой покачал: в какую погоню, он даже адреса не взял. Впрочем, этот промах тут же исправила Иришка, вытряхнув адрес из перепуганной секретарши.

– И вот еще что, – сказала она чрезвычайно веско, – мой вам совет, не звоните синьору Тоцци. Не надо его ни о чем предупреждать, у нас к нему только небольшой разговор. Если мы узнаем, что вы звонили – а мы обязательно узнаем – мы вас привлечем к ответственности по уголовной статье. Вы все поняли?

Секретарша молча кивнула: она поняла все, в их бизнесе тугодумам не место.

– А вот теперь можно и в погоню, – заметил Волин, и они с Ириной двинулись следом за Пеллегрини.

* * *

Генеральный директор компании «Венере стар» синьор Тоцци не любил чинов и званий и обычно представлялся просто по имени – Романо. Под этим именем он значился в телефонной книжке Маттео Гуттузо, под этим именем его знали и все окружающие. О его настоящем имени не знала даже его родная мать – просто потому, что умерла при родах, а отец, вероятно, о его рождении даже и не догадывался. Таким образом, Романо Тоцци был круглым сиротой.

Если кто не знает, каково это – быть сиротой, пусть даже и не старается узнать. Сироте трудно жить даже в современном гуманном обществе, а в двадцатом веке это было вдвойне нелегко. Сироту бьют, насилуют, сживают со свету. И чем громче он кричит, тем больше неистовствуют мучители.

Именно по этой причине Романо очень рано научился скрывать свои чувства. Он достиг в этом такого мастерства, что можно было решить, будто у него и вовсе не было никаких чувств. Отсутствие любви, жалости, сострадания еще можно было понять, этих чувство не испытывают многие добропорядочные обыватели. Но он не испытывал ни злости, ни гнева, ни страха, ни отвращения – то есть вообще ничего. Это была своего рода машина с неясными функциями. Каковы были цели и предназначение этой машины, знал только сам синьор Тоцци. Но, кажется, никому не торопился об этом говорить.

На вид он был аккуратен и дисциплинирован. Исходя из этого, можно было предположить, что его волнуют дела фирмы, которую поручил ему синьор Корзун и которой он управлял уже не первый год. Презентация и продажа моделей была делом непростым, но Романо справлялся с ним почти не глядя, одной рукой. Что в это время делала вторая, знал лишь его непосредственный хозяин Паоло, он же Павел Юрьевич Корзун.

Впрочем, люди, подобные Романо Тоцци, обычно не ограничиваются двумя руками. У них есть и дополнительные конечности, которыми они делают нечто уже совершенно немыслимое. Как правило, окружающие видят только две руки – левую и правую. Но кроме них у некоторых имеются руки дополнительные, невидимые. Эта своего рода астральные проекции мозга, смертельные щупальца, в которые, сами того не зная, попадают персоны, подчас занимающие в обществе весьма заметное место.

Рассказы обывателей об инопланетянах или об адских чудовищах, которые неожиданно явились при самых обыденных обстоятельствах, обычно стоят на том, что кто-то из простых смертных по случайности вдруг увидел эти невидимые руки или, правильнее сказать, щупальца. Бывает, что в пространстве образуются метафизические щели, через которые можно увидеть подлинное устройство мира. При этом открывается оно не только ясновидцам и сумасшедшим, но и простому человеку. Правда, после таких эксцессов новоявленного провидца обычно забирают в сумасшедший дом, а события в мире продолжают идти своим путем – таинственным и страшным.

Впрочем, установленный порядок иногда ломается, и тогда в тупик становятся даже такие опытные чудища, как синьор Тоцци. Появление на горизонте сначала Марии, на хвост которой сели полицейские, а потом и Маттео, которого преследовали неведомые убийцы, он воспринял как сужение вокруг себя кольца врагов. Гроза океана, чудовищный осьминог, вдруг обнаружил, что над головой его повис рыболовный траулер, а сети уже спускаются прямо ему на голову.

Вероятно, он совершил ошибку, отправив Марию в представительскую квартиру, но вести, которые она принесла, были уж слишком ошеломляющими. Особенно если учесть, что за несколько часов до этого позвонил новый любовник Корзуна – Маттео, и сообщил об исчезновении патрона.

Надо сказать, что Корзун давно уже передоверил Романо всю практическую часть дела, а сам занимался только стратегическим планированием. Бывало, что синьор Тоцци неделями не слышал своего русского шефа, а видел его и того реже. Но согласитесь, одно дело – невидимый шеф и совсем другое – мертвый.

Именно поэтому Романо разогнал от себя мелкую плотву в лице Марии и Маттео, а сам затаился и гадал, с какой стороны будет нанесен первый удар. Гадать, впрочем, времени не было, надо было действовать, и действовать прямо сейчас.

Наскоро решив текущие вопросы, он поехал к Марии. Представительская квартира, куда он ее отправил, находилась недалеко от офиса, до нее вполне можно было бы дойти пешком. Однако Тоцци понимал, что сейчас машина может понадобиться ему в любой момент. Поэтому не стал попусту бить ноги, в просто сел в свой серый «БМВ» и доехал до дома.

На третий этаж Романо поднялся пешком – лифта в доме не имелось. Да это, пожалуй, было и хорошо: у него не было времени на фитнес, так что лифтом он пользовался редко, поддерживая физическую форму ходьбой по лестницам. Подойдя к двери, прислушался. Внутри царила мертвая тишина. Пожалуй, чуть более мертвая, чем ему бы хотелось.

Он несколько раз нажал на кнопку звонка, подавая условный сигнал. Сам же при этом стоял точно напротив видеокамеры, чтобы Марии видно было его лицо и чтобы не напугать ее ненароком. Однако дверь никто не открыл. Романо позвонил еще раз, потом еще – все было тихо. Видимо, барышня принимала душ. Барышень, известно, хлебом не корми, дай только под душем понежиться. Увы, времени ждать у него нет, придется войти самому.

Он вытащил из кармана запасной ключ, который всегда носил с собой, и сунул в замочную скважину. Сложные цилиндры, охранявшие приватность убежища, повернулись без единого звука.

Тоцци закрыл дверь за собой, послышался щелчок запираемого замка. Романо стоял в просторной, почти пустой прихожей. Справа от него было зеркало, слева стояла пустая вешалка. Шума воды из ванной слышно не было.

– Мария, – сказал он негромко, – Мария, это я.

Ответом ему была тишина. Романо постоял в задумчивости несколько секунд, потом двинулся осматривать квартиру.

Ближе всего к прихожей была кухня. Романо осторожно заглянул туда – никого. Затем следовала спальня, в ней тоже было пусто. Затем шла гостиная – ни единой живой души. И, наконец, последним оказался кабинет.

Как уже говорилось, Романо был человек без нервов. Но когда он толкнул дверь кабинета, то все-таки вздрогнул. Белоснежная стена справа от него была заляпана кровью, на столе, где раньше стоял компьютер, зияло горелое черное пятно, а на полу лежало иссеченное осколками тело Марии.

Романо подошел к барышне вплотную, присел на корточки, взял холодную руку, поискал пульс. Пульс не прощупывался, Мария была мертва.

– Предупреждал же, надо быть осторожнее, – сказал Тоцци мертвому телу.

После этого он выпрямился и оглядел комнату. Что ж, одной проблемой меньше. Теперь полицейские едва ли отыщут Марию, а если даже отыщут, вряд ли смогут ее допросить. Возникло, правда, одно неприятное дело – следовало унести и уничтожить труп. И организовать это надо было так, чтобы не осталось никаких следов. На счастье, у Романо имелся человек, способный выполнить даже такую деликатную работу.

Он вытащил телефон и быстро набрал номер на экране. Если бы кто-то попытался заглянуть в список контактов синьора Тоцци, он был бы изумлен – его записная книжка была пуста. Все дело в том, что Романо обладал эйдетической памятью – он не забывал ничего, что когда-либо видел или слышал. Именно поэтому список контактов в его телефоне был пуст, а нужные номера он набирал вручную. Точно так же он запоминал все логины и пароли и тоже всегда вводил их вручную. Это было очень удобно и безопасно: даже если бы смартфон его попал в чужие руки, толку от этого было бы немного.

Вот и сейчас он натыкал нужный номер пальцами. Однако прежде, чем в трубке раздался сигнал соединения, в дверь позвонили.

Романо мгновенно отключил мобильник и прислушался. Нет, уши его не обманули, звонили именно в его дверь. Он вышел из кабинета в прихожую, подошел к экрану домофона. В коридоре топтались трое неизвестных: русая барышня с зелеными глазами, темный шатен ближе к сорока и американский комик Денни де Вито.

Романо не успел удивиться, что забыл на его лестничной клетке звезда фильма «Близнецы», как тот снова нетерпеливо нажал на звонок. Но синьор Тоцци, как легко понять, совершенно не собирался вступать в контакт с незваными гостями. Если подождать чуть-чуть, затаившись, они, вероятно, уйдут сами, и притом – несолоно хлебавши.

Однако назойливые посетители уходить не торопились. Более того, вид у Денни де Вито сделался недовольным, и он что-то прокричал прямо в камеру домофона.

Романо осторожно включил звук.

– Эй, Тоцци, открывай, это полиция! – вопил двойник де Вито. – Мы знаем, что ты тут, у подъезда стоит твой «БМВ». Мы не собираемся тебя арестовывать, нам надо поговорить, просто поговорить!

Однако как не вовремя умерла Мария, подумал Романо. Могло ли все это оказаться случайностью, или было тщательно спланированной операцией врага?

Не дождавшись ответа, де Вито застучал кулаком прямо в дверь. Романо осторожно скользнул прочь, вглубь квартиры, и скрылся в спальне. Окна спальни выходили в закрытый внутренний двор. Спустя мгновение синьор Тоцци, как герой дешевого боевика, уже балансировал на карнизе. Пожарная лестница не так уж далеко, главное – не оступиться…

Глава седьмая

Дом странных детей

Зазвенел звонок, знаменуя долгожданное освобождение.

– Урок окончен, все свободны, – сказала Арина, пытаясь растянуть губы в дежурной улыбке. Сегодня это был последний урок, и улыбнуться можно было бы и от души, однако она так устала, что сил у нее хватило только на сакраментальное: «все свободны».

Впрочем, ее все равно никто не слушал, лицеисты толпой повалили из класса в рекреацию. Только пара девочек вежливо сказали «до свиданья», прежде, чем скрыться за дверями. Проходят века, сменяются поколения, а школяры так же не любят учебу, как их далекие предки. Это не казалось удивительным в советские времена, когда «неуд» могли поставить в четверти, и даже в году. Впрочем, и до революции учиться было не слишком приятно, потому что в обычной гимназии заставляли учить латынь и древнегреческий. Но сейчас, когда информации дают много, и при этом урока никто не спрашивает… Казалось бы, учись да радуйся. Нет, не хотят.

Впрочем, их можно понять. И она точно так же не хотела учиться десять лет назад. Ей хотелось сидеть в кафе, хотелось гулять с мальчиками, а не корпеть над нудными файлами в планшете. Впрочем, в кафе ей хочется до сих пор, и с мальчиками тоже – причем гораздо сильнее, чем раньше. Проблема в том, что мальчики выросли и стали… как бы подобрать правильное с педагогической точки зрения слово? Кем стали мальчики? Может быть, козлами? Нет, это совсем не про бедных мальчиков. Всем известно, что козлы – грязные, вонючие и очень похотливые. Нынешние же мальчики – язык не поворачивается назвать их мужчинами – так вот, нынешние мальчики все чистенькие, умытые, напомаженные и какие-то стерильные. Они, с одной стороны, наглые и самодовольные, а с другой – какие-то запуганные. Влезть без очереди в кафе – пожалуйста, но залезть в постель к женщине – это не про них. Может быть, мы их не понимаем? Может, они ждут, когда женщины сами начнут срывать с них одежду и валить в постель? Женщинам не слабо, конечно, вот только дальше-то что? Мальчик в мужчину не превратится, пусть даже девушка будет его бросать на кровать по три раза на дню.

Почему, почему они такие? Робкие и одновременно наглые, умственно и эмоционально незрелые самовлюбленные нарциссы. Может быть, истории с харрасментом их так напугали? Или круглосуточное сидение в смартфонах начисто подавляет все мужские инстинкты? А может быть, дело в общей инфантильности – спасибо заботливым мамам и всей современной системе воспитания. Что толку в их здоровом образе жизни, если они даже женщину любить не способны?

Эти горькие и нетолерантные мысли она додумывала уже по дороге домой.

Но до дома Арина так и не добралась. На пути у нее оказалась любимая кафешка, она заскочила внутрь, уселась за столик, вытащила смартфон и зависла в соцсетях.

Конечно, бродить по «Одноклассникам» и ставить лайки можно было и дома, благо имелась у нее своя однокомнатная квартира – давний подарок отца. Но квартира стояла пустая, холодная и, если уж говорить честно, почти необжитая. Не то чтобы Арина была неряха, нет, конечно. Просто не для кого было стараться – вот и лежали целыми днями в холодильнике пожаренные, но несъеденные котлеты. Да и кому они нужны, эти котлеты, когда в любой момент можно пойти в кафе или даже в ресторан и вполне прилично там пообедать – пусть бы даже и простым бизнес-ланчем. Зарплаты преподавателя элитного лицея хватало и на жизнь, и на ресторан.

Стоит уточнить, что в ресторан Арина ходила есть, а не охотиться за богатыми молодыми людьми. Охотниц она презирала и про себя звала их свинюхами. Да, свинюхи находились в замечательной форме, они были стройны и ухожены, ели только салатики, а пили воду «перье». Ну, а дальше-то что? Могли они хоть кому-то принести настоящее счастье и настоящую любовь? Нет, конечно. А вот Арина могла. Образованная, умная, добрая и, в общем, даже почти симпатичная.

– С лица воды не пить, – объяснила ей мать, когда Арина впервые поняла, что одноклассники предпочитают умным и добрым девушкам смазливых стервоз. – Устраивайся в жизни как человек, а не как баба. Ты в отца пошла, а он хитрожопием славился.

Но увы, это были лишь теории. Обзавестись настоящим хитрожопием Арине мешали нравственные, черт бы их побрал, установки и дурацкая, невесть откуда взявшаяся скромность.

– Откуда в тебе это все – мораль, нравственность, ума не приложу, – удивлялась мать. – Ни у меня, ни, подавно, у отца этого отродясь не было. Мне мое подай – вот тебе закон жизни, а по-другому никак.

Мать, надо сказать, в этот закон вполне укладывалась и отлично в жизни устроилась, много лет назад выйдя замуж за отца, родив от него дочку и почти сразу после этого с ним разведясь. Отец уехал за границу, стал состоятельным человеком, но дочку не забывал. Через Арину к матери шел неиссякающий ручеек иностранных денег, которые в России при любых обстоятельствах крепче и надежнее своих родимых рублей.

Арине из этого доставалось не очень много, да она и не претендовала. Ей вполне было достаточно, что в двенадцать лет она получила в подарок однокомнатную квартиру, а остальное, как она полагала, всегда можно заработать честным трудом.

Удивительно, как при такой оборотистой мамаше и прагматичном отце дочка у них выросла такой тетёхой – ни украсть, ни обмануть. Может быть, потому что воспитанием ее никто не занимался, а росла она на книжках, в том числе и доисторических, девятнадцатого века издания.

Отец несколько раз приглашал ее к себе, в Италию, она гостила у него там по месяцу, по два. Как ни странно, это их не особенно сблизило: отец всегда был чем-то занят, да и характер у него был какой-то неуловимый. Если бы это не был ее родной папа, она бы, наверное, сказала, что человек он был скользкий. Он даже отношения с дочкой пытался выстроить на договорной основе, но она сразу сказала, что ей от него ничего не нужно. Он тогда, кажется, впервые взглянул на нее по-настоящему внимательно.

– Всем людям что-то нужно, – сказал тогда отец, – просто не все это понимают. Даже если тебе ничего не нужно сейчас, тебе может что-то понадобиться позже. Видишь ли, дочка, мир довольно невелик, людям в нем тесно, они стараются занять в нем как можно больше пространства, чтобы чувствовать себя вольготно. Делают они это по-разному: кто-то просто волевым усилием и упорством, кто-то неустанным трудом, кто-то использует талант, и так далее, и тому подобное. Но наиболее надежный путь – это деньги. Деньги – абсолютный эквивалент, который можно обменять на все что угодно, даже на власть. Во всяком случае. в свободном мире.

– За деньги счастья не купишь, – робко сказала она, а что еще мог сказать романтический подросток ее возраста?

– Счастья – нет, – согласился он, – но у большинства людей и вовсе нет и не будет никакого счастья. Максимум, на что они рассчитывают – удовольствие, комфорт, свобода делать то, что хочешь. И это все можно купить за деньги. Это только сейчас тебе кажется, что деньги ничего не значат; пройдут годы, и ты поймешь, что ошибалась. Ты не представляешь себе, что такое быть старым, больным и бедным человеком. Деньги решают эту проблему. Богатый человек никогда не бывает старым, а если вдруг он тяжело заболеет, к его услугам самые лучшие способы поддерживать себя на плаву. Люди теснят друг друга, и если ты не отвоюешь себе кусок мира, ты будешь смята и затерта в грязный глухой угол, где не сможешь даже голову поднять.

Не зная, что на это ответить, она лишь спросила его, был ли он сам когда-нибудь счастлив? Отец задумался.

– Сложно сказать, – он смотрел куда-то мимо нее, куда-то очень далеко. – Счастье – дело настолько неуловимое, что и не определишь его толком. По-моему, счастье – это чувство, непосредственное ощущение. А можно ли испытывать чувство счастья постоянно? Думаю, нет. Иногда тебе кажется, что если ты получишь то-то или то-то, ты будешь счастлив. Ты мечтаешь об этом, ты очень хочешь этого, но когда получаешь желаемое, выясняется, что счастье выскользнуло у тебя из рук. Я, например, не любил твою маму, но испытывал к ней сильное физиологическое влечение. Можно ли назвать это счастьем? Не думаю. Ну, разве что в те моменты, когда мы занимались любовью. И то это было не счастье, а эйфория. Я надеялся, что буду счастлив, когда у меня родится ребенок. Но и тут, увы, я счастья не испытал. По-настоящему мне хорошо только тогда, когда я делаю деньги. Можно ли назвать это счастьем – не знаю. Зато я уверен, что деньги – это друзья, которые никогда не предадут и помогут выстоять в самых тяжелых обстоятельствах.

Она спросила, а как же пословица: не имей сто рублей, а имей сто друзей? Он засмеялся. В каком-то смысле это правда, хотя бы потому, что сто друзей всегда смогут одолжить тебе сто рублей и даже гораздо больше. Но люди непостоянны. Они могут обидеться, заболеть, умереть, наконец. Деньги же бессмертны, это самая великая сила на земле. Если у тебя есть сотня-другая миллионов евро, весь мир станет твоим другом. Кроме того, деньги сами себе мера, которой нет в других областях. Какая мера может быть, например, у таланта? Известность? Но множество гениев музыки, живописи, литературы умерли, так и не узнав славы, а известность пришла к ним только после смерти. Все сливки снимали в лучшем случае наследники, в худшем – просто случайные люди. Та же история и с наукой. Можно стать даже новым Эйнштейном – и все равно тебя не будут ценить, как, например, это вышло с математиком Перельманом. К счастью, его заметили еще при жизни, но все ведь могло пойти совсем иначе.

Надо сказать, что мудрые увещевания отца на Арину не подействовали, хотя она с ним и не спорила. Однако ясно было, что отец – человек чуждый ей по духу. Впрочем, она даже не предполагала, насколько чуждый…

Кто-то стукнулся к ней в WhatsApp. Писали с незнакомого телефона и писали вот что.

«Добрый день, Арина. Меня зовут Орест Волин, я – старший следователь СК. Могу я вам позвонить?»

Она сначала испугалась и хотела ответить, как всегда советовали в соцсетях: пришлите повестку по моему домашнему адресу. Однако тут же спохватилась: чего она боится? Совесть у нее чиста, к тому же ни о какой повестке пока речи не шло. А сразу прятать голову в песок казалось ей странным и недостойным мыслящего человека.

Арина посмотрела по сторонам – удобно ли будет говорить прямо тут, в кафе? Однако кафе было почти пустым, только вдалеке, у барной стойки, томился официант. Коронавирус разогнал почти всех клиентов, да еще и кафе работало в режиме «COVID-free», то есть пускали сюда только тех, у кого был кьюар-код, подтверждающий наличие вакцинации. У нее код имелся, но, судя по всему, дураков вроде нее было совсем немного.

Вздохнув, она написала: «Хорошо, звоните».

И тут же пожалела об этом. Зря она так поступила, надо было просто продолжить переписку. В таком режиме всегда есть время подумать, которого нет, когда ты говоришь живьем. Но было поздно, телефон зазвонил. Неведомый Орест Волин хотел говорить в режиме видео. Это тоже было не очень удобно, но сбрасывать звонок показалось как-то невежливо.

Она ответила, и на экране появился темный шатен лет, наверное, тридцати пяти, с лицом серьезным и почти суровым, но все равно привлекательным. Судя по всему, это и был старший следователь Волин. Он обаятельно улыбнулся ей, отчего показался еще более симпатичным, и сказал:

– Здравствуйте, Арина! Простите, что беспокою вас, но дело очень серьезное. Я сейчас нахожусь в Италии и хотел бы задать вам несколько вопросов о вашем отце.

Она похолодела. Она так и знала, она чувствовала, что все это плохо кончится!

– А что такое? – спросила она упавшим голосом. – В чем он провинился?

– Ну, вопрос пока так не стоит, – сказал Волин и почему-то вздохнул. – У вас, простите, с отцом были достаточно близкие отношения? Как давно вы виделись с ним в последний раз?

Она рассердилась. Ее всегда злила манера уклоняться от ответов.

– Я вам отвечу, – сказала она, – если вы сначала ответите на мой вопрос. В чем обвиняют моего отца? Почему им заинтересовался Следственный комитет?

Лицо собеседника сделалось не то чтобы грустным, а каким-то кислым.

– Понимаете, какая штука, – сказал он, – ваш отец, как говорят сейчас, ушел.

– Ушел? – удивилась она. – Куда это он ушел?

– Ну, не то чтобы ушел, а… в общем, он умер.

– О Господи, – сказала она, – о Господи…

Но, как ни странно, не испытала ничего, кроме некоторой неловкости. Это почувствовал и Волин.

– Ага, – сказал он, – похоже, вы все-таки общались с ним не слишком часто.

– Да, – отвечала она хмуро. – Мы вообще не общались последние несколько лет.

Он посмотрел на нее с интересом: нельзя ли узнать, почему? Это никого не касается, отрезала она, это их личные дела. Он снова вздохнул. В таком случае, вероятно, придется кое-что уточнить. Дело в том, что Павел Юрьевич Корзун не просто умер. Он был убит.

– Убит, – пробормотала она. – Убит…

Ей сделалось страшно: отца убили. Но как, почему? Кто? Именно это они и пытаются выяснить, терпеливо отвечал старший следователь. И для начала хорошо бы узнать, почему они с отцом не общались последние годы.

Арина молчала, наверное, целую минуту. Потом решительно тряхнула головой.

– Хорошо. Я все расскажу. Отцу это уже не повредит, а вам может быть полезно. Я хочу, чтобы убийц нашли…

В то лето отец решил показать ей Италию. Похоже, его мучила совесть, что он не был с Ариной рядом практически с самого ее рождения. А может быть, он просто хотел, чтобы дочка не думала, а главное, не говорила о нем плохо. Повезти девочку-подростка, росшую в России, по Италии – что может быть круче?! Только поездка во Францию. Однако отец на это лишь головой покачал:

– Во Франции сейчас делать нечего. Франция уже не та, что в двадцатом веке, и даже не та, что пятнадцать лет назад. Париж стал городом мигрантов, они превратили его в помойку.

Арина посмотрел на него с упреком: папа, как не стыдно так говорить? Это же не толерантно. Он только улыбнулся в ответ. Увы, деточка, правда вообще нетолерантна. Нет, он не винит этих несчастных мигрантов, которые приехали искать лучшей доли и во Францию приехали вовсе не затем, чтобы тут работать. Работать они прекрасно могли и у себя в Африке, или откуда они там приехали. Во Франции они хотели ничего не делать, получать огромное пособие и кататься как сыр в масле. Евросоюз им виделся одним большим белым раем, где все носятся с ними как с писаной торбой, местные жители прислуживают им, а местные девушки ублажают их всеми возможными способами. Почему? Да просто потому, что они несчастные мигранты, которых нужно любить и жалеть вне зависимости от того, чем они занимаются.

– Пап, я этого не слушаю, – сказала Арина, закрывая уши.

– Не слушай, не надо, – кивнул он. – Не стоит тебе слишком рано узнавать правду о мире, жизнь сама все расставит по местам.

Так или иначе, ей исполнилось четырнадцать лет, и, чтобы отметить эту знаменательную дату, он повез ее по Италии. Повез сам, на своем собственном золотом «лотусе».

– Знаешь, Ариш, я воспитывался в Советском Союзе, и мне даже в голову не приходило, что когда-нибудь я смогу выехать за границу, – говорил он, пока машина, гудя мотором, дырявила пространство, оставляя позади живописные итальянские луга. – Пределом мечтаний была Болгария, но она тогда имела неофициальный статус шестнадцатой республики СССР. А среди простых советских граждан ходило даже присловье: «Курица – не птица, Болгария – не заграница». Но во времена моей юности большинство советских граждан даже в Болгарию не мечтали попасть. Верхом их фантазий была мечта выбраться из коммуналки или даже просто из барака в отдельную квартиру.

Он на миг умолк, видимо, думая о тогдашних своих соотечественниках, которые всю жизнь мечтали о том, что в других местах кажется вещью, само собой разумеющейся.

– Хотя, конечно, если бы я родился на несколько лет позже, я бы мог оказаться за границей. Только был бы я в военной форме и с автоматом в руках. В восьмидесятые годы многих призывников отправляли оказывать помощь братскому народу Афганистана. Правда, вернуться оттуда на родину вполне можно было в запаянном цинковом гробу, который не открывали даже при родителях, чтобы те не видели, что осталось от их любимого сына. Но Бог миловал, я, хоть и попал в десантуру, нигде не воевал. Собственно, мы и с парашютом почти не прыгали, так, несколько раз. К концу семидесятых непобедимая и легендарная Советская армия была уже не та. Вместо постоянных учений и стрельб катали неизвестно что от забора и до обеда – вот тебе и вся военная подготовка советского солдата.

Он улыбнулся, вспоминая, видимо, что-то смешное. Нет, конечно, их учили каким-то приемам рукопашного боя, на раз-два-три они опрокидывали друг друга на землю и наносили бесконтактные удары в живот и в голову. Но как-то раз, уже на гражданке, он поцапался с двумя хулиганами. И те, не владевшие никаким рукопашным боем, так отделали бедного Корзуна, что он с тех пор в стойку старался не становиться вообще, понимая, что в любой драке лучший способ победить – изматывание противника быстрым бегом.

Подобные разговоры во время путешествия они вели довольно часто. Иногда, впрочем, спохватившись, отец начинал расспрашивать ее, как она учится, какие у них отношения с матерью. На это Арина только плечами пожимала: учится она на «отлично», конечно, а как еще можно учиться? Что же касается мамы, то это сложная и болезненная тема. Мама, разведясь с папой, решила заняться устройством личной жизни или, попросту, пошла во все тяжкие. Женихи сменяли друг друга с завидной регулярностью, за одного она даже выскочила замуж, но, впрочем, быстро развелась, поскольку тот, свинья, на второй же вечер после свадьбы заявил:

– С сегодняшнего дня будешь зваться Манькой и делать станешь только то, что разрешу.

Однако, вразумленный сковородой, незадачливый домашний тиран позорно бежал с поля боя. К счастью, с течением времени женихов становилось все меньше и сами они делались все спокойнее. К тому же с двенадцати лет почти все свое время Арина проводила в квартире, которую подарил ей отец. За это она была ему очень благодарна, и даже почти простила, что он бросил ее еще в младенчестве. Арина даже думала, что они смогут стать друзьями. Думала, пока не случилась вся эта история с путешествием.

Нет, само путешествие прошло вполне прилично. Даже можно сказать, очень хорошо. Но когда они возвращались домой, то заехали в небольшой городок в окрестностях Рима. Город был такой небольшой, что она даже не помнит, как он назывался. Они пообедали, потом отец повел ее в кино, на премьеру американского блокбастера. Они уселись в кресла, сеанс начался, но через несколько минут отец вдруг встал и, сказав, что ему нужно отойти по делам, вышел из зала вон.

Между нами говоря, блокбастер был скучный, да она и не очень любила голливудское кино. Ей нравилось совсем другое, что-нибудь вроде сериалов про мисс Марпл и Эркюля Пуаро. Она очень увлекалась ими в то время и часто представляла себя мисс Марпл, расследующей новое таинственное преступление. В принципе, можно было даже поменять пол, отрастить усики и стать Эркюлем Пуаро – тем самым, которого играет Дэвид Суше.

– Глупый ребенок, – с улыбкой перебила Арина сама себя. – Надо же такое выдумать – поменять пол, чтобы стать сыщиком! Но тогда это было модно, пол меняли все кому не лень.

Волин оставил это замечание без комментариев, всем своим видом выражая чрезвычайное внимание.

Одним словом, незадолго до поездки к отцу она всерьез увлеклась детективами. А поскольку отец внезапно покинул ее, ничего не объяснив, ей стало интересно, куда же он направился.

– Да, – кивнул Волин понимающе, – девушки в этом возрасте ужасно любопытны.

Арина улыбнулась. Девушки любопытны в любом возрасте, вопрос только в том, как далеко заходит их любопытство. Она была ребенком романтическим, но активным, ей хотелось открывать секреты и тайны – но не просто, а так, чтобы все вокруг восхищались ее умом и профессионализмом.

Но дело было не только в этом. Незадолго до выезда из Рима Арина залезла в отцовский компьютер без спроса – поиграть. И неожиданно обнаружила там скрытые папки. В папках были фотографии разных детей разного возраста и в разных ракурсах. Это не были порнографические фотографии, но ей они все равно показалось крайне странным.

Она не стала ничего говорить отцу и решила все расследовать сама. Но за все время путешествия ничего подозрительного так и не произошло. Она уже думала, что ошиблась и что расследовать будет нечего, как вдруг отец ни с того ни с сего покинул ее, оставив одну в кинотеатре. И Арина поняла, что наступил решающий момент в расследовании

Следуя манере своих любимых детективов, она тихонько вышла из кинозала следом за отцом. Арина боялась, что он просто сядет в машину и куда-то поедет. К ее радости, он в машину не сел, а двинулся пешком по городским улочкам.

Она шла за ним, стараясь прятаться за автомобилями и пешеходами, шедшими в том же направлении. По счастью, отец всю дорогу с кем-то разговаривал по телефону и не оборачивался, так что ее шпионская выходка осталась незамеченной.

Он добрался до небольшого частного дома, окруженного резной металлической оградой, своим ключом открыл ворота, прошел через палисадник и вошел внутрь. Любопытство Арины так разгулялось, что она, не думая, перелезла через ограду. Пригибаясь и прячась за кустами, девочка добежала до двери.

Испытывать судьбу и входить следом за отцом в дом она, конечно, не стала. Вместо этого девочка подбежала прямо к дому, к беленой его стене, и стала переходить от окна к окну, осторожно заглядывая внутрь. Ей повезло. Второе же окно выходило в большую комнату. Там оказалось трое детей – двое мальчиков и девочка. Один мальчик был примерно ее возраста, второй – лет десяти, а девочке и вовсе было лет семь.

Старший мальчик сидел в постели. Судя по тому, что сидел он в пижаме, а горло его было закутано красным шарфом, он, скорее всего, простудился. Бывают же такие типусы – умудряются простудиться при тридцатиградусной жаре, подумала Арина.

Мальчишка увлеченно читал книгу, но, видимо, почувствовал ее взгляд и поднял глаза. Секунду он глядел на нее молча, потом вскочил с кровати и подбежал к окну. Открыл форточку, снова молча смотрел на нее. Лицо у него казалось совсем бледным – видимо, редко выходит на улицу.

– Привет, – сказала она по-итальянски. – Что вы тут делаете?

– Откуда ты здесь? – вместо того, чтобы ответить, он стал спрашивать сам. – Ты чья?

– Я ничья, – отвечала Арина. – Своя собственная.

– Тогда беги отсюда скорее, пока Романо тебя не увидел.

Она хотела спросить, кто такой Романо, но мальчишка прислушался к тому, что творилось в недрах дома, захлопнул форточку и босиком выбежал из комнаты в коридор. За ним побежали и остальные дети. Она всё смотрела им вслед, надеясь, что они сейчас вернутся, но они так и не появились.

– Ты что тут делаешь? – тяжелая рука легка на плечо Арины.

Она вздрогнула и повернула голову. Над ней с чрезвычайно хмурым видом стоял отец. Лицо у него было настолько страшным, что Арина затрепетала.

– Что ты делаешь здесь? – повторил он. – Ты следила за мной?

В голосе его громыхнул гром. Она сначала съежилась, но потом вдруг сверкнула глазами и топнула ногой.

– Да, следила! – крикнула она. – А что мне было делать? Ты все время занят, мной совсем не интересуешься. Даже когда я приезжаю в Италию, я почти все время провожу одна. В кои-то веки мы пошли с тобой в кино – и то ты меня бросил! Ты всегда меня бросаешь!

Спасительный женский инстинкт подсказал ей наиболее правильную линию поведения – не защищаться, а нападать. Теперь все выглядело так, как будто бедный брошенный ребенок пошел за отцом, доведенный до отчаяния его холодностью и безразличием. Однако отец даже не обратил внимания на эту изощренную хитрость.

– Что ты видела? – спросил он, не снимая руки с ее плеча.

– Я видела все, – отвечала она, продолжая атаковать. – Кто здесь живет? Эти твои дети? Признайся, папа, у тебя есть другие дети, кроме меня!

Он неожиданно засмеялся, и лицо его разгладилось.

– Нет, Арина, это тут ни при чем, – сказал он, снимая руку с ее плеча, так что стало понятно, что гроза миновала.

Несколько секунд отец смотрел на нее испытующе, потом сказал, что она уже взрослая девочка, и он может говорить с ней откровенно.

– Только не ври мне! – сказала она решительно.

Он снова засмеялся.

– Буду с тобой совершенно честен. Это не мои дети, да они и не могут быть моими.

– Почему? – спросила она.

Он слегка замялся.

– По причинам, которые тебе знать необязательно.

– Откуда же взялись эти дети? – спросила она, озадаченная.

– Это… если говорить совсем просто, это сироты, а я их опекун.

Арина открыла рот. Опекун? Но зачем ему быть опекуном совсем чужих детей?

– Правильный вопрос, – кивнул отец. – Не почему, а именно зачем. Видишь ли, я довольно обеспеченный человек, и у меня свой бизнес. А здесь, в свободном мире, богатые люди должны заниматься какой-то благотворительностью. В противном случае их обзовут эксплуататорами и начнут сживать со свету. Благотворительность бывает разная – кто-то отправляет гуманитарную помощь в Африку, кто-то подкармливает собак и кошек. Я выбрал опекунство. Опекать сирот – дело, во-первых, благородное, во-вторых, выставляет тебя перед людьми в самом лучшем свете. Тобой восхищаются, тебе верят. А это, опять же, очень полезно для бизнеса.

Этот разговор немного успокоил Арину, однако полностью ее подозрений не рассеял. Она впервые задумалась о том, что на самом деле никогда не интересовалась, чем занимается папа.

Тут Арина внезапно прервала свой рассказ.

– Пушкин двести лет назад сказал, что мы ленивы и нелюбопытны, – проговорила она невесело. – С тех пор, как видим, ничего не изменилось.

– Но вы все же решили опровергнуть эти слова великого поэта? – улыбнулся Волин.

Именно так. К счастью, они живут не в девятнадцатом веке, а в двадцать первом. Так что если ты хочешь что-то о ком-то узнать, достаточно выйти в Сеть – интернет знает все.

Когда Арина узнала, что отец ее владеет модельным агентством «Венере стар», она решила выяснить, что это за агентство такое. Она зашла на сайт и увидела, помимо прочего, что агентство оказывает эскорт-услуги. И тут ее ждал очередной удар. В одной статье она прочитала, что под вывеской эскорт-услуг часто прячутся незаконные публичные дома.

Агентство, эскорт-услуги, публичные дома, дети под опекой… В нее словно молния ударила. Пазл сложился, все стало совершенно ясно. Отец не просто был хозяином агентства «Венере стар»…

– Вы действительно полагаете, что речь идет о детской проституции? – даже старший следователь, кажется, был ошеломлен.

Ну, может, не проституция, может, просто эксплуатация. А иначе откуда бы взялись эти дети и зачем их держали втайне в одном доме?

– Но, может быть, ваш отец действительно был их опекуном?

Конечно, может быть и такое. Может быть, прикрываясь детьми, он просто делал свой не совсем чистый бизнес. Вот только если это так, почему отец попросил ее никому не рассказывать об этом странном доме с детьми? Сам он объяснил свою просьбу скромностью, тем, что, дескать, еще в Евангелии сказано, что левая рука не должна знать, что делает правая…

– И вы никому не сказали о своих подозрениях? – Волин произнес это почти утвердительно, как будто знал ответ заранее.

Арина вздохнула. Нет, она никому не сказала. Во-первых, она не была уверена. Во-вторых, кому говорить – участковому милиционеру в Москве? В-третьих, отец был к ней добр, и ей было бы трудно подставить ее под удар. И, наконец, она просто боялась.

– Чего же вы боялись? – спросил старший следователь.

– Не знаю, – вздохнула она. – Наверное, отца. Я вдруг поняла, что он гораздо более темный и страшный человек, чем мне казалось. Потом я вернулась в Москву. Мы несколько раз разговаривали по телефону, но больше я к нему не ездила – не хотела.

Волин о чем-то задумался. Секунды тянулись медленно и томительно.

– Детский публичный дом, – наконец проговорил старший следователь. – Конечно, эта версия имеет право на существование. Хотя, признаюсь, пока она только запутывает ситуацию. Тем не менее все равно огромное вам спасибо за помощь.

Он попрощался с Ариной и, улыбнувшись, исчез с экрана. Она вдруг почувствовала себя необыкновенно одинокой. Начинала разговор она неохотно, а теперь ей чудилось, что она не сказала ему чего-то важного. Но чего?

Арина сердито отодвинула от себя чашку с кофе. Нет, сегодня она не будет пить кофе. Сегодня она напьется до положения риз – и так, чтобы из ушей текло. Пусть она захмелеет и пойдет крушить все вокруг, пусть ее заберут в полицию, пусть даже посадят на пятнадцать суток. Забудьте про примерную учительницу литературы Арину Павловну Корзун, сегодня это кафе увидит совсем другого человека.

– Официант! – крикнула она решительно. – Сто граммов водки! Закуски не надо!

Глава восьмая

Тень на тропе войны

Марию Витале опознали довольно быстро, хотя лицо ей сильно посекло осколками от взорвавшегося компьютера.

– Шикарная фемина, – заявил совринтенденте, – ставлю десять против одного, что она работала на «Венере стар».

Камеры наблюдения возле фирмы подтвердили прозорливость синьора комиссарио. Выяснилось однако, что Мария не просто работала в агентстве. Ее видели в сопровождении кандидата в депутаты Сильвио Капеллони, который буквально только что скоропостижно скончался в одной из городских больниц.

– При этом в клинику его сопровождала не кто иной, как синьорина Витале, – заметил Серджио, который первым делом связался с местной полицией и попросил дать всю информацию о покойной.

Они все вместе сидели в небольшой римской гостинице, в номере Волина. Время от времени Пеллегрини нырял в холодильник, вытаскивал из бара баночку пива и присасывался к ней.

– А что случилось с синьором депутатом? – полюбопытствовала Ирина.

– То, что рано или поздно случается со всеми сладострастниками – обширный инфаркт! – торжествующе заявил Серджио. Совринтенденте так радовался, как будто инфаркт Капеллони он организовал сам, лично. – Ненавижу политиков! Про полицейских говорят, что мы продажные твари. Санта Пуденциана, это мы-то – продажные?! Да мы просто дети рядом с политиками. Мое кредо таково: видишь политика, хватай, бей его по морде и сажай в кутузку. А если у него на счету еще и сотня-другая миллионов, значит, его можно смело расстреливать без суда и следствия.

– Ты говоришь, как какой-нибудь большевик, – заметил Волин.

– Похоже, ваши большевики знали толк в миллионерах, – огрызнулся синьор комиссарио.

– Знали, – согласился Волин, – и потому отправили всех в расход.

– И правильно сделали, – заявил совринтенденте и вернулся к делу. – Итак, что мы имеем? Мария идет на встречу с будущим депутатом, тот, видимо, умирает в постели, а через несколько часов мы находим мертвой уже саму Марию. И где – в представительской квартире «Венере стар», ключи от которой хранятся у директора агентства синьора Тоцци! При этом сам Тоцци сбежал и находится вне зоны досягаемости. Видимо, заметает следы. Не кажется ли вам, рагацци, что тут выстраивается некая логическая цепочка?

Ирина отвечала, что цепочка, безусловно, выстраивается. Но какие из этого можно сделать выводы?

– Используйте мозги – и вы поймете метод Пеллегрини, – отвечал Серджио, круглое лицо его прямо светилось от удовольствия. – Мой метод прост и изящен: факт – гипотеза – доказательства – вывод. Что же касается вывода, то он очевиден: «Венере стар» вплотную занялась политиками. И смерть Капеллони подтверждает как этот вывод, так и общую мою правоту.

Волин на это только плечами пожал. Строго говоря, смерть Капеллони ничего не подтверждает. Человек он был немолодой, вполне мог умереть от естественных причин. Врачи же не нашли в организме следов от яда или чего-то похожего?

– Яд мог разложиться, – возразил совринтенденте, обиженный тем, что его выводы подвергают сомнению.

– Мог, – согласился Волин. – Но пока не доказано обратное, все это – только предположения.

– Предположения? – возмутился Пеллегрини. – А Витале?

Старший следователь холодно отвечал, что госпожа Витале, вероятно, тоже умерла от несчастного случая – взорвался компьютер.

Синьор комиссарио посмотрел на коллегу снисходительно. Как часто, по его мнению, сами по себе взрываются компьютеры? Волин вынужден был признать, что нечасто. Может быть даже, очень нечасто, однако все-таки это случается.

– Одна случайность – это случайность, две случайности – уже закономерность, – отвечал Серджио. – Не нужно выдумывать сложных гипотез, жизнь устроена просто. Если видишь на снегу след медведя, это значит, тут прошел медведь а не какой-нибудь извращенец в медвежьей шкуре.

Волин опять пожал плечами. Иришка, однако, заметила, что лично она согласна с Серджио.

– Поглядите, какая женщина! – восхитился совринтенденте. – Красота, ум, погоны – всё при ней. Нини, я старый холостяк, но еще немного – и я сделаю тебе предложение.

Слова эти Ирина пропустила мимо ушей. Для начала, сказала она, следует изучить наиболее простые версии. Версия, что Мария по заказу убила Капеллони, а потом, заметая следы, ее убил Тоцци – лично ей эта версия кажется весьма правдоподобной.

– Да, но надо быть совсем идиотом, чтобы убить девушку в квартире, принадлежащей агентству, да еще так, чтобы тело тут же нашла полиция, – возразил старший следователь.

– Надо, – согласился совринтенденте. – Но таков уж мир, человечество состоит из идиотов. Это во-первых. Кроме того, Тоцци не мог знать, что, когда он будет убивать девчонку, явится полиция, то есть мы. Это во-вторых.

Иришка заинтересовалась: а вообще-то возможно так подгадать, чтобы компьютер взорвался в нужный момент?

Волин поморщился и с некоторой неохотой отвечал, что это вполне можно устроить. Скажем, компьютер запаролен. Если сразу при включении пароль не вводится или его пытаются взломать, запускается программа, которая отключает вентилятор и разогревает устройство до крайней степени. Как следствие, аккумулятор взрывается и разносит все вдребезги. Если же добавить в компьютер какого-нибудь взрывчатого вещества, то результат превзойдет все ожидания.

– Какого взрывчатого? – спросила Ирина. – Пороху, что ли?

– Совершено необязательно, вполне подойдет мучная пыль. Она, как известно, весьма взрывоопасна.

Ирина посмотрела на Волина внимательно. Выходит, Тоцци всё-таки мог запрограммировать компьютер так, чтобы тот в нужный момент взял и взорвался?

– Ну, я не подрывник и не сапер, – отвечал старший следователь. – Но думаю, что чисто технически это возможно.

Серджио и Иришка притихли, обдумывая сказанное. Волин между тем заметил, что перед ними – цепочка убийств, очевидно, связанных друг с другом. Осталось выяснить, как именно они связаны и кем инспирированы.

– Все ясно, как день, – совринтенденте нырнул в холодильник и вытащил оттуда очередную баночку пива. Открыл, глотнул, выдохнул и с удовольствием заметил, что холодное пиво в жару освежает лучше любого кондиционера.

– Хочешь? – он протянул баночку старшему следователю.

Тот хмуро заметил, что это его номер, и если Серджио хочет освежиться, пусть берет пиво из своего холодильника.

– Ты серьезно? – удивился Пеллегрини. – Я думал, мы с тобой почти что братья, а ты начинаешь делить пиво на твое и мое. Я же не выкатываю тебе претензий, что ты спишь с французской полицией! Причем делаешь это на моей родной итальянской земле! Имей в виду, я могу упечь тебя за разврат и совращение агентов при исполнении служебных обязанностей…

Иришка засмеялась: бог с ними, с агентами, пусть лучше синьор комиссарио расскажет о своем видении ситуации.

– Видение простое и единственное верное, – совринтенденте приосанился. – Синьор Тоцци, также известный, как просто Романо, решил захватить бизнес своего хозяина, русского мафиози Паоло Корзуна. Кстати, – отнесся он к Волину, – почему русские так любят называть бандитов именами апостолов и святых?

– Потому что русские мафиози – такие же набожные, как итальянские, – ядовито отвечал старший следователь.

Пеллегрини засмеялся и погрозил Волину пальцем, но тут же снова стал серьезным и продолжал.

– Итак, Романо нанял каратиста и маньяка Гуттузо, который и убил Корзуна. Вероятно, случайным свидетелем убийства стал человек в черном. Вместо того, чтобы заявить в полицию, он начал шантажировать Гуттузо. Гуттузо, недолго думая, кокнул и его. После этого он отправился с докладом к своему нанимателю Тоцци. Видеокамеры возле «Венере стар» записали, как он входит в двери заведения. Одновременно с этим Тоцци подсылает Марию Витале к Сильвио Капеллони. Она должна записать на видео их утехи – скорее всего, извращенные – и шантажировать его. Однако что-то идет не так, и Сильвио становится плохо. Смерть Капеллони не в интересах шантажистов, потому что если он умрет, кого же им шантажировать? Поэтому Витале, надеясь его спасти, отвозит Капеллони в больницу. Где тот благополучно и умирает. Смерть выглядит весьма подозрительно, так что римская полиция берет синьору Витале на карандаш…

Тут Серджио прервался, снова глотнул пива и забросил в рот несколько чипсов. Чипсы, однако, не пошли ему на пользу. Он поперхнулся, закашлялся, и пиво, пузырясь, пошло у него носом. Волин глядел на все эти раблезианские выходки с некоторым раздражением. Совринтенденте все кашлял, а пиво все пузырилось, как будто где-то в бронхах у него заработал пивоваренный завод. Постепенно Пеллегрини начал краснеть, а глаза у него полезли на лоб.

– Он подавился, – сказала Иришка. – Что ты сидишь, ударь его по спине!

– Ногой? – осведомился Волин.

Иришка бросила на него гневный взгляд: твои шуточки тут неуместны. Старший следователь вздохнул и крепко хлопнул Пеллегрини ладонью по спине. Чипс вылетел у того изо рта, сам же совринтенденте повалился лицом на красный плюшевый диван. Так он лежал некоторое время, не шевелясь.

– Ты жив? – осведомился Волин.

– Баста́рдо [Bastardo (ит.) – скотина, сволочь], – прорычал Серджио в подушку. Потом уперся руками в диван, сел и гневно посмотрел на старшего следователя. – Ты меня чуть не убил, сукин ты сын.

Старший следователь пожал плечами: он пытался помочь, он спасал, синьорина ажан тому свидетель.

– Ладно, – смилостивился совринтенденте, – черт с тобой. Будешь мне должен ящик пива – и забудем об этом.

Он утер лицо носовым платком и продолжил.

– Итак, после смерти Капеллони Мария Витале бежит к шефу, то есть к Тоцци. Тоцци понимает, что, следуя за ней, полиция придет и к нему. Начнется расследование, и весь их криминальный бизнес может рухнуть. Поэтому он отправляет Витале на представительскую квартиру и там убивает под видом несчастного случая, который сам же и организовал. Но тут в дело вмешивается судьба, точнее, провидение в нашем лице. Мы являемся к порогу синьора Тоцци как раз в тот момент, когда он собирается уничтожить труп. Собирается, но не успевает, и потому вынужден бежать.

– А Гуттузо? – спросила мадемуазель Белью. – Куда он подевал каратиста?

Синьор комиссарио отвечал, что тут возможны два варианта. Первый: Гуттузо сделал свое дело и исчез из поля зрения. Второй: Гуттузо сделал свое дело, и Тоцци убил и его тоже – затем, чтобы замести следы.

– Ну, это вряд ли, – усомнился Волин. – Тоцци весь день сидел в офисе. Не успел бы он шлепнуть и Гуттузо.

– Значит, захочет его шлепнуть в ближайшее время, – заметил Серджио.

– А дети? – спросила Иришка. – Что с детьми, которые сидят взаперти и которых видела дочка Корзуна?

– Их либо попытаются увезти и спрятать, либо тоже уничтожат, – отвечал совринтенденте. – Сексуальная эксплуатация детей – страшный грех. Если это всплывет, любой добрый итальянец захочет разорвать таких извращенцев на части. Поэтому Тоцци наверняка попробует так или иначе замести следы. Во всяком случае я бы на его месте так и сделал. А он вряд ли намного добрее меня.

Пару минут они молчали, переваривая услышанное.

– Во всем этом есть некое здравое зерно, – задумчиво проговорил Волин. – Однако меня беспокоит неизвестный покойник в черном. Мне кажется, он тут не случайная фигура и не просто шантажист. Может ли быть такое, что мы упускаем еще один сюжет и, кроме уже названных, есть еще действующие лица?

– Значит, тебя волнует какой-то черный человек, который все равно уже покойник, а судьба живых детей тебя совсем не волнует? – удивилась Иришка. – Ведь если Серджио прав, над ними нависла смертельная опасность.

Волин заморгал глазами. Действительно, все остальное может подождать, в первую очередь надо подумать о детях. Правда, как их найти? Дочка Корзуна даже города не знает, в котором они живут, а уж про дом и говорить нечего. Отследить Тоцци они не могут, телефон он отключил…

– Рагацци, рагацци! – перебил их Сильвио. – Просто так держать взаперти чужих детей Корзун не мог – на него бы сразу донесли. Значит, он действительно их опекун. Если это так, органам опеки известны их имена и фамилии. А по фамилиям можно установить место проживания детей.

– А если он зарегистрировал их у себя дома, а держит в другом месте? – спросила Ирина.

Серджио кивнул – такое, конечно, вполне может быть. Однако у детей наверняка есть смартфоны…

– Смартфоны? – засмеялся Волин. – Серджио, ты сошел с ума. Да кто же даст им смартфоны, они же могут позвонить в полицию и позвать на помощь!

– Это только если их удерживают силой, – возразил совринтенденте.

– А как иначе могут удерживать в публичном доме?

Совринтенденте посмотрел на старшего следователя весьма недовольно. Эти русские – просто маньяки. Почему Арресто решил, что там непременно публичный дом? Потому что дочка Корзуна так думает? Мало ли, что ей почудилось, она и сама тогда была ребенком. А вдруг ничего подобного там нет? Вдруг детей используют для совсем других целей?

– Для каких других?

Совринтенденте на миг задумался, потом посмотрел на Волина с торжеством.

– Например, для криминальной пересадки органов. Органы, Арресто – ты знаешь, какой это бизнес? Если, например, тебе вырвать почку, ты отдашь все на свете, чтобы тебе пересадили новую.

Тут пришло время Иришке остановить полет фантазии синьора комиссарио. Не важно, зачем их держат, важно понять, как можно их спасти. Серджио приосанился. Он уже сказал, они узнают фамилии малышей. А если у них есть смартфоны, их легко будет найти по сигналу.

Старший следователь пожал плечами. Ну, предположим на секунду, что телефоны у них и правда есть. Но что, если телефоны зарегистрированы не на детей, а на других людей?

– На кого? – спросил Серджио.

– Ну, я не знаю… На самого Корзуна, на Тоцци, на его работников, наконец, на само агентство «Венере стар».

Серджио кивнул. Здравая мысль, Арресто! Поэтому они проверят не только фамилии детей, которых опекал Корзун, но и весь штат «Венере стар». И если у кого-то окажется два и больше телефонов, они установят их местоположение и посмотрят, не находятся ли все эти телефоны в одном месте.

* * *

Тень сидел в номере и внимательно прислушивался к тому, что происходит за стеной.

За стеной же тем временем не происходило вообще ничего. Более того, там стояла мертвая тишина.

Все это, конечно, было крайне подозрительно. Синьор Романо Тоцци, рядом с которым поселился Тень, уже два часа вел себя, как заправский мертвец. Он, кажется, даже в туалет не ходил. Просто зашел в свой номер и словно бы пропал, перешел в другое измерение.

Справедливости ради скажем, что Тень не очень боялся упустить синьора Тоцци. Ему удалось подсадить «жучка» на машину, которую тот взял напрокат после того, как вылез из окна. Вот это был по-настоящему волнующий и, главное, неожиданный момент.

Вообще-то Тень собирался вломиться в дом к Романо и приставить пистолет ему к голове сразу, как только тот откроет дверь. Он стоял этажом ниже и ждал, когда дверь наконец окажется открытой. Однако синьор Тоцци повел себя очень странно, а именно – стал звонить в корпоративную квартиру. Так ни до кого и не дозвонившись, он все-таки открыл дверь ключом и исчез за дверью. Причем проделал это так быстро, что Тень даже охнуть не успел.

Поняв, что облажался, Тень не стал нервничать и пытаться сразу исправить ситуацию. Необдуманные действия – прямой путь к провалу. Можно подождать немного и под каким-нибудь хитрым предлогом выманить Романо из квартиры. Например, устроить небольшой пожар на лестничной клетке. Когда сработает сигнализация и Тоцци выскочит наружу, тут его можно будет брать голыми руками.

Однако этот блистательный план реализовать так и не удалось. Вскоре после того, как Тоцци скрылся в квартире, снизу послышался топот ног. Тень перегнулся через перила и увидел, что по лестнице поднимаются три человека – барышня и двое мужчин. Лиц, разумеется, он не разглядел, но интуиция подсказало ему, что эти трое идут наверх как раз по душу Романо Тоцци.

Нужно было срочно решать, что делать дальше. Можно было подняться на этаж выше, но та же самая интуиция подсказывала, что он может оказаться в ловушке, откуда трудно будет бежать без шума.

Времени на размышления не было, и он, изобразив скучающего обывателя, стал спускаться вниз по лестнице – прямо навстречу загадочной троице. Стараясь не привлекать к себе внимания, он мельком мазнул взглядом по проходящим мимо людям. Хотя все трое были в штатском, он понял, что все они, и даже барышня – полицейские.

Лица Тени разглядеть они не могли при всем желании – на нем была бейсболка с длинным козырьком и медицинская маска. Спасибо коронавирусу, хоть какая-то от него польза. Можно всюду ходить неузнанным на совершенно законных основаниях.

Похвалив себя за предусмотрительность, Тень скатился по лестнице вниз и вышел на улицу. Хотел было незаметно присобачить «жучок» на машину Тоцци, но что-то остановило его. Погуляв туда и сюда, решил на всякий случай заглянуть во внутренний дворик. Если Тоцци не ждал полицию, он попытается незаметно покинуть квартиру. Лифта в доме нет, лестница перекрыта, следовательно, остается окно.

И тут судьба наконец улыбнулась ему. На карнизе третьего этажа стоял синьор Тоцци собственной персоной и, кажется, примеривался перебраться на пожарную лестницу. Лицо у него было, как обычно, невозмутимым.

«Ага, – сказал сам себе Тень, – теперь-то ты от меня не уйдешь».

И действительно, очень скоро Тоцци спустился вниз и быстро покинул дворик. Тень устремился за ним, держась на максимальном отдалении. Был, конечно, риск упустить клиента, если, например, тот сядет в такси. Но прямо сейчас воспользоваться машиной Тень, конечно, не мог. Ехать за пешеходом на машине по узким улочкам значило раскрыть себя полностью. Оставалось надеяться, что судьба будет к нему благосклонна.

Впрочем, Тень надеялся не только на судьбу, но и на здравый смысл.

Вряд ли Тоцци вернется назад и попытается незаметно сесть в свою машину. Если ему на хвост села полиция, это будет равносильно самоубийству – его номера зафиксирует первый же полицейский видеорегистратор. Однако, судя по тому, каким образом синьор Тоцци покинул дом, он намерен выехать из города как можно быстрее. Но как он это сделает, если у него нет доступа к машине? Междугородним автобусом, поездом или…

Тоцци выбрал третий вариант, самый неприятный для Тени. Он зашел в прокат и взял неприметный серый «киа рио». Это было нехорошо с его стороны. Тень мог сидеть рядом с объектом незамеченным в автобусе, поезде и даже самолете. Но как держать в поле зрения человека, который берет в прокат машину, а у тебя самого из всех средств передвижения только кроссовки? Перед такой проблемой спасовал бы даже чемпион по бегу Усэйн Болт.

Впрочем, Тень не какой-то там Болт, ему приходилось решать задачи и посложнее. Кто запретит ему взять машину в том же самом прокате, что и Тоцци, и поехать за ним следом? Никто. Правда, пока он оформляет документы, Тоцци вполне может уехать, и тогда Тень потеряет его безвозвратно. В таком случае как лучше всего поступить? Во-первых, не нужно торопиться, и тогда решение найдется само.

Когда Тоцци выезжал со стоянки, Тень как бы случайно перегородил ему дорогу. Тоцци притормозил, Тень слегка испугался, уронил свой смартфон совсем рядом с автомобилем, и быстро наклонился за ним. Потом распрямился и ушел с дороги.

Серый «Киа Рио» проехал мимо и скрылся за углом. Тень смотрел ему вслед совершенно спокойно. Теперь спешить было некуда, он успел посадить на машину Тоцци «жучок».

Тень удивился, что Тоцци взял машину в прокат, а не просто в каршеринг. С другой стороны, может, так оно было дешевле. Или просто у Тоцци не было приложения, или еще что-то, кто их поймет, этих итальянцев. Но главная проблема была решена: Тень успел посадить на машину Тонизации «жучка».

Именно поэтому Тень спокойно вернулся к своей серебристой «Ла́нча Де́льта», стоявшей возле дома Тоцци, сел в нее, включил смартфон. На мониторе загорелась зеленая точка – «жучок» исправно подавал сигнал. Судя по всему, Тоцци ехал на север. Что ж, на север так на север.

Остаток вечера Тоцци колесил по предместьям Рима. Судя по всему, он все-таки боялся слежки и потому не сразу поехал туда, куда собирался. Он дал пару кругов возле Вечного города и только потом двинулся прочь от него.

Тень не знал окрестностей Рима и не знал, в какой именно город заехали они под покровом ночной тьмы. Можно было, конечно, глянуть в навигатор, но зачем? Еще Конан Дойл говорил, что нет ничего более ненужного, чем лишние знания. Если что-то ему понадобится – он все узнает в свое время.

Тень держался от Тоцци подальше, так, чтобы не попадать в зону прямой видимости. Впрочем, в этом и не было необходимости. «Жучок» все равно приведет его туда, куда надо.

К гостинице, в которой поселился Тоцци, он подъехал спустя пару минут после объекта. На всякий случай, еще сидя в машине, сменил футболку на рубашку, а вместо бейсболки надел серую кепку. Медицинскую маску снимать не стал: коронавирус был истинным подарком для любого, кто хотел оставаться неузнанным.

Кроме Тоцци, в отель никто не входил и не выходил оттуда. Это было очень хорошо.

Тень немного постоял на темной улице, подождал, пока в отеле зажжется новое окно. Прикинул, в какой номер заселился новый постоялец. В лобби посмотрел на схему расположения номеров: Тоцци поселился в сорок четвертом. Тень попросил у симпатичной девушки-администратора сорок третий номер. Почему не сорок пятый? Потому что сорок третий был ближе к выходу из отеля. Если бы Тоцци захотел незаметно уйти ночью, он волей-неволей прошел бы мимо номера Тени, и тот бы его услышал.

Вселяясь в номер, Тень чутко прислушивался. В комнате соседа было тихо, однако в щель под дверью падал свет. Значит, Тоцци был в номере, и можно было с чистой совестью заселяться рядом.

В идеале все-таки неплохо было бы проверить, точно ли Тоцци оказался рядом. Для этого можно было бы под каким-то предлогом постучаться к соседу. Но Тень не хотел светиться. Он с самого детства не любил быть на свету, за что, собственно, и получил свое прозвище. Да и профессию свою, похоже, тоже выбрал именно потому, что хотел все время находиться во мраке, в тени, лишь иногда выныривая оттуда, как ночное чудовище, и возвращаясь обратно с бездыханным телом новой жертвы.

Впрочем, в этот раз дело обстояло не так очевидно. Похоже, кроме него тут имелись и другие чудища. Несомненным монстром был Корзун, не лучше оказался и его помощник Тоцци. Где-то во мраке неясно отсвечивали глаза других страшилищ, пока еще не появлявшихся на свет.

Когда его нанимали, он был удивлен, что ему навязали напарника. Он, Тень, и сам мог справиться с любым делом – слава богу, не впервой. Он знал, что напарник будет только путаться под ногами. Однако спорить Тень не стал – кто платит, тот и заказывает музыку.

В конце концов, подтвердились худшие его подозрения. Его напарник Владислав оказался на удивление болтлив. Видимо, это была его фишка – болтливый супермен. Тени все время хотелось зажать уши руками. Он стремился уйти в тень, в привычный морок и тьму, а напарник все время его оттуда вытягивал.

Теперь же мертвый Владислав лежал в итальянском морге с переломанными конечностями. Впрочем, Тени от этого легче не стало. Он сам не убивать сюда приехал, а перехватить инициативу. Так, во всяком случае, объяснял ему заказчик. Что ж, инициативу, так инициативу.

Он прислушался, потом подошел к окну. Из соседнего окна по-прежнему падал свет. Тоцци даже телевизор не включил. Интересно, что он делает там один? Может быть, сидит в смартфоне? Ну, это вряд ли, он ведь бегает от полиции, и смартфон побоится включать, иначе оператор сразу узнает, где он прячется. Тогда что? Готовится улизнуть потихоньку?

Тень допускал, что объект все-таки засек его. Он мог заметить Тень во дворе собственного дома, когда стоял на карнизе, он точно видел его, когда тот остановился на пути его машины. Дело, однако, было не в том, что Тоцци его увидел, дело было в том, понял ли он, что за ним следят. Если понял, придется быть настороже.

Впрочем, Тень не боялся упустить клиента. Во-первых, на машине Тоцци стоит «жучок». Во-вторых, вселяясь в номер, Тень организовал небольшую сигнализацию. К двери Тоцци он прикрепил хитрую нитку, другой конец которой вывел в свой номер. И если вдруг Тоцци соберется сбежать, то…

Да, он собрался. Во всяком случае, сигнализация сработала. Как и ожидал Тень, Тоцци и не думал оставаться в гостинице на ночь. Заселение в отель было лишь попыткой запутать возможных преследователей. Что ж, предусмотрительно. Вот только по пятам за ним идут не тупые итальянские полицейские, а Тень. И убежать от него будет крайне трудно.

Тень выглянул из своего номера, как только Тоцци стал спускаться в лобби. Если Тоцци поедет на машине, «жучок» не позволит ему сбежать. А если он пойдет пешком… Что ж, для Тени ночью следить удобнее, чем днем. Конечно, ночью трудно слиться с толпой, потому что толпы никакой нет, но ведь и тому, за кем следят, тоже спрятаться не за кого. Можно идти за ним, ориентируясь на звук шагов или на далекий силуэт. Сам же Тень всегда может передвигаться, избегая света уличных фонарей.

Нет, Тень не боялся упустить синьора Тоцци, даже если тот будет уходить пешком. Но – приятный сюрприз – синьор Тоцци и не подумал шляться по ночным улицам на своих двоих. Он, как цивилизованный человек, сел в автомобиль. Подождав, пока серый «Киа» растворится в темноте, Тень залез в свою «Дельту» и поехал следом, ориентируясь на сигналы «жучка».

Когда сигнал вывел его из города, Тень немного удивился – куда это направился синьор Тоцци на ночь глядя? Неужели этот небольшой городок не был конечной точкой его путешествия? Он, Тень, полагал, что именно здесь Корзун хранит свои маленькие сокровища. Видимо, он ошибался.

Они ехали по ночной автостраде довольно долго, больше часа. Наконец Тоцци затормозил возле автозаправки, рядом с которой, как и положено, стояла придорожная закусочная. Тоцци вышел из автомобиля и направился в харчевню. Темная его фигура и вся манера передвигаться показались Тени какими-то странными. Когда Тоцци входил в закусочную, его осветил фонарь – и Тень вздрогнул.

Из серого «киа рио» вышел вовсе не Тоцци! Это был совершенно другой человек!

На миг ему изменило самообладание. Что происходит? Тень проверил маячок, тот ясно говорил, что машина Тоцци находится прямо перед ним. Не веря своим глазам, Тень вышел, подошел к «Киа», осветил номера смартфоном. Да, машина та самая, которую Тоцци взял в прокате. Но тот, кто из нее вышел, не был синьором Тоцци, в этом Тень готов был поклясться. Похоже, хитрожопый итальянец его попросту надул!

Так или иначе, а ситуацию требовалось немедленно прояснить. И Тень решительно вошел в забегаловку.

Внутри было пусто, только за стойкой высился долговязый парень в фирменной желтой кепочке. Пусто, дамы и господа! Выходит, его обманули дважды. От него сначала сбежал настоящий Тоцци, а потом и поддельный.

Спокойно, Тень, спокойно. Главное, не пороть горячку. Он сделал два глубоких вдоха и выдоха…

Обычно второй выход в таких заведениях расположен за спиной у бармена. Значит, просто так фальшивый Тоцци выйти не мог, его должен был пропустить бармен. А с какой стати он стал бы его пропускать, если он с ним не знаком? Если бармен с ним знаком, и это заговор, бармену придется крайне солоно.

Тень посмотрел в смартфон. Машина Тоцци по-прежнему стояла рядом с харчевней. Это хорошо.

Даже если фальшивый Тоцци сбежал из забегаловки, вряд ли он пойдет пешком по ночной дороге. Если же он поедет на машине, Тень это сразу обнаружит. Маячок по-прежнему на ней, так что догнать его не составит труда. Догнать и вытрясти все, что он знает, и даже то, чего не знает.

Для начала, однако, стоит выяснить, точно ли фальшивый Тоцци покинул заведение.

– Добрый вечер, синьор! – Тень улыбнулся бармену. – Мы тут договорились встретиться с моим другом. Машину его я вижу на стоянке, а его самого что-то нет.

– Вы говорите о худом синьоре в синей водолазке? – спросил продавец.

– Точно, – обрадовался Тень, – как раз о нем я и говорю!

Оказалось, приятель его прямым ходом направился в уборную. Сейчас наверняка выйдет.

– Да мне и самому, честно говоря, приспичило, – и Тень, не переставая улыбаться, двинул прямо к туалету.

Мужской туалет тут был небольшой, с двумя кабинками. В первой никого не было, а вторая была заперта изнутри. Тень без предисловий ударил в дверь ногой и выбил задвижку. Если хочешь добраться до истины, иногда приходится быть слегка прямолинейным.

В кабинке прятался тот самый худой синьор в водолазке, о котором шла речь, то есть фальшивый Тоцци. Видимо, он сделал уже свои дела и застегивал штаны.

Тень молча взял его за горло и ударил головой о кафельную стену. Фальшивый Тоцци вытаращил глаза и захрипел.

– Тихо, – сказал Тень. – Будешь дергаться – вырву глотку. Ты меня понял?

Парень моргнул, что надо было, видимо, трактовать как знак согласия. Тень немного ослабил хватку, так что визави смог вдохнуть.

– Как ты оказался в тачке, на которой приехал сюда? – спросил он.

– Меня… меня попросили ее отогнать, – проблеял парень.

– Кто попросил?

– Синьор, это приватная информация…

Тень слегка сжал пальцы. Глаза собеседника снова полезли на лоб. Он панически захрипел. Тень ослабил хватку.

– Итак? – сказал он, страшновато осклабившись.

Фальшивый Тоцци, снова обретя дар итальянской речи, заторопился, стал говорить, глотая звуки.

– Мне позвонил один синьор… Сказал, что нужно перегнать машину…

– Ты знаешь этого синьора?

– Нет, конечно. Лично не знаком.

– А почему же он звонит тебе?

– Это услуга… Услуга «трезвый водитель». Когда люди сами не могут ехать, она звонят мне, и я все делаю. Он сказал, что машина открыта, сказал, где она стоит, и я пошел отгонять.

– А деньги? Он сбросил тебе деньги на телефон или на карточку? – Тень сделал стойку: появилась возможность снова загарпунить Тоцци, скользкого, как налим.

Оказалось, что нет. Заказчик сказал, что он оставил сто евро гонорара в бардачке.

– И они там лежали?

Парень замялся.

– Они лежали там?! – повысил голос Тень.

– Д-да, – выдавил тот.

Тень понял: парень боится, что у него отнимут гонорар. Тени было наплевать на деньги, но вся история казалась ему какой-то сказочной, почти выдуманной. Он что, дьявол, этот Тоцци? Он не просто соскочил, он направил Тень по ложному следу. Откуда такое хитроумие и, главное, такое везение?

– Ладно, – сказал он, – черт с тобой.

И вышел вон из туалета.

Конечно, в голливудском боевике киллер придушил бы незадачливого паренька – чтобы не оставлять свидетелей, в крайнем случае – врезал бы ему так, чтобы тот потерял сознание. Но жизнь – это не кино. В реальности даже киллеры не проявляют беспричинной жестокости. И все потому, что беспричинная жестокость – привилегия простых обывателей.

Тень вышел из кафешки, чертыхаясь, уселся за руль. Если поднажать, через час он будет у гостиницы. Однако что делать дальше? Наверняка Тоцци уже уехал из города. А значит, придется снова его искать – без каких бы то ни было шансов на успех.

Но каков хитрюга, как изящно он его обманул! Такого соперника Тень еще не встречал. Действует мгновенно, не задумываясь, с ходу организует ловушки и пути отступления. Хотя… Что-то тут не то. Но что именно не то? Постойте, ну конечно! Как же Тоцци позвонил, ведь мобильник у него должен быть выключен!

Предположим, он включил его на минуту. Но тогда у парня в журнале звонков должен был остаться его номер. И номер настоящий, с которым он сейчас работает, а не официальный, который, скорее всего, он просто выбросил.

Эта мысль обожгла его, как молния. Тень хотел было выскочить из машины, но тут увидел, что фальшивый Тоцци вышел из забегаловки и направился к серой «Киа».

– На ловца и зверь бежит, – проговорил Тень по-русски. – Прости, парень, но придется тебя побеспокоить еще раз.

Глава девятая

Его превосходительство в отчаянии

К концу дня синьора Федери́ка Ландо́льфи как-то уж слишком устала. Может быть, виной тому было низкое давление, при котором хочется спать даже и людям более молодым, может быть, накопившаяся усталость, а может, внеурочные игры с любимицей синьоры, трехлетней Розеттой. Остальные дети вполне могли сами себя развлечь и обиходить, старшие помогали младшим, а вот за маленькой Розеттой нужен был особый присмотр.

Сначала они с Розеттой танцевали, потом пели и маршировали, а потом она захотела играть в зайчика.

– Я зайчик! – ревела Розетта и выскакивала на Федерику из-за двери, растопырив пальцы как львиные лапы. – Я зайчик, я тебя съем!

И делала вид, что сейчас расцарапает воспитательнице физиономию.

Кто внушил ребенку мысль, что зайчик – это страшное животное, которое хочет всех съесть, понять было несложно. Наверняка с Розеттой играл кто-то из старших мальчишек, который ради смеху внушил девочке, что зайчик – это что-то вроде льва или медведя. Во всяком случае, по глубокому убеждению синьоры Ландольфи, нормальный зайчик не мог так ужасно реветь и так сильно кусаться.

Час, наверное, ушел на то, чтобы объяснить Розетте, что зайчики не кусаются и не царапаются, они длинноухие, пушистые и очень ласковые. Конечно, тут она немного пошла против науки зоологии, которой известно, что зайчики хоть и пушистые, но вовсе не такие уж безобидные, и матерый русак ударом задней лапы запросто распарывает брюхо молодому неопытному волку. Но такие знания, по мнению Федерики, были ребенку пока не нужны, это были те самые знания, от которых умножается печаль, а детей, по возможности, нужно растить беспечальными.

В задачу синьоры Ландольфи не входило образование детей – для этого имелись школьные учителя. Однако, согласитесь, невозможно присматривать за детьми и совсем никак их не воспитывать. У синьоры не было своих детей, и всю нерастраченную любовь и нежность она обращала на подопечных. Строго говоря, это были подопечные не ее даже, а синьора Паоло, но она не могла отделить служебные обязанности от личного отношения.

Кроме усталости было и еще что-то, смутно беспокоившее синьору. Она вспомнила, что ближе к вечеру охранник Чеза́ре исчез на пару часов из дома, после чего перед их воротами припарковался темно-серый минивэн. От машины смутно веяло чем-то страшным, почему-то при взгляде на нее Федерике вспомнилась погребальная повозка.

Синьора Ландольфи обратила внимание Чезаре на появление странной машины, но тот только отмахнулся. Однако, когда она спросила, не нужно ли позвонить в полицию, все-таки у них тут дети, Чезаре быстро сменил тон и строго сказал, что так надо и что минивэн появился тут не просто так, а по приказанию синьора Тоцци.

После этого Федерика смирилась, однако думать о темно-сером микроавтобусе не перестала. Она вспоминала о нем, даже ложась в постель. Ночью ей приснилось, что минивэн – это, и правда, погребальный катафалк, она лежит в нем мертвая и окоченевшая, и тот, неистово сигналя, везет ее в преисподнюю.

Она проснулась в своей спальне в холодном поту. Из коридора доносились тихие голоса. Синьора накинула халат, надела тапочки и подошла к двери. Однако не стала открывать ее нараспашку, а лишь прислушалась к тому, что происходит в коридоре. Дверь ее спальни была чуть приоткрыта, поэтому слышно было очень хорошо. В коридоре вполголоса беседовали Чезаре и синьор Тоцци.

– Нужно быстро и тихо разбудить детей, и будем их вывозить, – говорил синьор Тоцци. – Здесь оставаться больше нельзя.

– А что делать с Федерикой? – спросил Чезаре.

– Старая курица пусть останется здесь, она нам больше не нужна, – отвечал синьор Тоцци.

Было очень неприятно, что ее назвали старой курицей, но это, в конце концов, можно было стерпеть, из песни, как говорят, слова не выкинешь. Хотя, по мнению, самой синьоры Ландольфи, она была не такой уж старой и уж подавно не курицей. И вообще, нельзя позволять называть себя курицей никому. Потому что лиха беда начало. Сперва ты станешь курицей, потом тебя обзовут гусыней, а под конец и в страуса превратишься. Нет, синьоры, нет и еще раз нет, это никуда не годится!

Впрочем, сейчас обращать внимание на подобные мелочи она не стала. Гораздо больше ее встревожило известие, что детей куда-то перевозят посреди ночи, притом перевозят без нее. Это был явный непорядок, и тут следовало вмешаться. В конце концов, хоть деньги ей платил синьор Паоло, но саму работу все-таки предоставили органы опеки.

Она открыла дверь и вышла из комнаты. Чезаре, увидев ее, растворился в пространстве, а Тоцци, как обычно, смотрел на воспитательницу с совершенно непроницаемым лицом.

– Добрый вечер, синьор Тоцци, – сказала она, притворно зевая.

– Добрый вечер, – отвечал он холодно. – Хотя, строго говоря, сейчас уже не вечер, а ночь.

– Что-то случилось? – спросила она.

Он пожал плечами. С чего вдруг синьора решила, будто бы что-то случилось? Она не знает, просто ей показалось странным, что синьор Тоцци появился в доме так поздно. Он, вероятно, останется на ночь? Синьор Тоцци отвечал, что он не останется. Он приехал затем, чтобы забрать детей.

– А куда мы едем? – спросила Федерика удивленно.

– Вы никуда не едете, – отвечал Романо сухо. – Уезжаем только мы с Чезаре и дети. А вы можете оставаться тут и спокойно спать до самого утра.

Она занервничала. Но что такое произошло, и почему такая спешка? Тоцци весьма холодно ей напомнил, что она – всего лишь наемный работник, и он не обязан давать ей никаких объяснений. Они уезжают – и баста.

Ранее он никогда не позволял себе так с ней разговаривать, и синьора Ландольфи поняла, что Тоцци немного не в себе. Это показалось ей еще более подозрительным. Что могло вывести его из равновесия до такой степени?

Она посмотрела на часы, висевшие на стене в коридоре. Часы показывали полвторого. Значит, она всего-навсего наемный работник, и он не обязан перед ней отчитываться? Хорошо же, посмотрим, кто тут главный.

– Прошу простить, Романо, – сказала она, подчеркнуто называя его по имени, чего раньше никогда себе не позволяла. – Однако мне непонятно, к чему такая срочность, зачем детей перевозить куда-то под покровом ночи? Во-первых, это может быть небезопасно, во-вторых, об этом нужно уведомить органы опеки.

– А что в-третьих? – в бесстрастном голосе Тоцци вдруг лязгнул металл.

На миг ей сделалось страшно, но она переборола свой страх.

– В-третьих, я не могу этого допустить. Как я уже говорила, на ночных дорогах опасно. Если детям здесь что-то угрожает, надо вызвать полицию. Если вы не хотите, я могу сделать это сама. Но в любом случае нельзя подвергать детей риску. Надо дождаться утра.

Секунду он смотрел на нее неподвижно, потом в лице его что-то дрогнуло.

– Вы правы, Федерика, – сказал он извиняющимся тоном. – Просто сегодня был очень трудный день. Я, вероятно, поддался панике. Конечно, мы никуда не поедем, во всяком случае, до утра.

Холодный ком страха в ее груди потеплел и растаял. Ей даже сделалось жалко Тоцци, она ведь и сама чувствовала себя не очень хорошо.

– Если вас не затруднит, сделайте мне кофе, – попросил он почти жалобно. – Чувствую, что давление упало почти до нуля.

Боже мой, он гипотоник! Вот уж чего никак нельзя было вообразить. Думалось, что это существо сделано из какого-то гибкого, никогда не устающего металла, а оказалось…

Она пошла в кухню, он шел рядом, о чем-то болтая. Это было тоже крайне необычно, синьор Тоцци редко произносил длинные монологи. Во всяком случае, на ее памяти такого еще не случалось.

Беспрерывный монолог Романо оказывал на нее какое-то гипнотическое воздействие. Она совершенно машинально сварила кофе – и на свою долю тоже. Они сели за стол, пили кофе, ели печенье, которое привез синьор Тоцци, говорили о чем-то малозначительном.

Внезапно Федерика почувствовала себя неважно. Теснило грудь, болела голова, стучало в ушах сердце.

– Вам нехорошо? – участливо спросил Романо, который глядел на нее, не отрывая глаз, словно она была не Федерика, а какая-нибудь королева красоты.

– Да, – проговорила она, слабея. – Мне нехорошо. Видимо, давление. Волнение. Не нужно было пить столько кофе…

– Вам надо полежать, – сказал он. – Я помогу.

Он почти взвалил ее на плечо и повел в спальню. С каждым шагом у нее все больше заплетались ноги, она все больше висла на нем. Однако он подхватил ее за талию, и бережно довел до комнаты.

Он буквально сгрузил ее на постель. Ее била странная дрожь, в глазах все двоилось. Жар на щеках сменился ледяным холодом, ей чудилось, будто ее погрузили в холодильник.

Он встал над ней, смотрел, не отрываясь.

– Всё будет хорошо, синьора Федерика, – сказал он. – Ни о чём не волнуйтесь. Я позабочусь о детях. Всё будет хорошо.

Она хотела спросить что-то еще, но в горле только слабо хрипнуло, и глаза ее закрылись сами собой. Последнее, что увидела синьора Ландольфи, был скорбный черный ангел, слетевший с тревожных багровых небес. Ангел склонился над ней и оскалил острые клыки.

– Я зайчик, – проговорил он гулко. – Я тебя съем…

Мир взорвался чудовищным салютом, осколки его, как в калейдоскопе, завертелись каруселью и для синьоры Федерики наступила полная и окончательная тьма.

* * *

Его превосходительство господин премьер-министр не выключал телефон даже на ночь. И это было понятно: глава правительства работает, даже когда он спит. В конце концов, пока у них ночь и все добрые подданные почивают мирным сном, на другой стороне земли белый день, и может случиться все что угодно. Именно поэтому премьер и не выключал свой телефон ни днем, ни ночью. Однако за все время его премьерства не было случая, чтобы его превосходительство разбудили бы посреди ночи.

И вот сегодня телефон внезапно зазвонил. Точнее сказать, поставленный в беззвучный режим, зажужжал и пополз по прикроватной тумбочке, как будто надеясь спрыгнуть на пол и покончить с собой.

Какого черта, дамы и господа? Что могло случиться в столь поздний час? Война, что ли, началась, не к ночи будь помянута?

Премьер-министр поймал рукой уползающий телефон, ткнул пальцем в экран.

– Слушаю, – сказал он недовольно, еще не очнувшись толком ото сна.

– Здравствуйте, ваше превосходительство, – сказал в трубке знакомый голос, и премьер-министр похолодел.

Этот голос без интонаций, похожий на шипение змеи перед броском, он слышал всего один раз, но прекрасно его запомнил, потому что эмоции с ним были связаны крайне неприятные.

– Здравствуйте, – промямли он, – господин э-э-э… да Винчи?

– Джорджо́не, – поправил голос все с той же змеиной интонацией.

– Да, именно, – согласился премьер-министр.

Черт его знает, почему бандиты так любят обращаться к искусству. Впрочем, рядовые гангстеры при грабеже обычно напяливают маски политиков, но это, в конце концов, хотя бы можно понять. Но при чем тут Да Винчи, Джорджоне и прочие рафаэли? Судя по акценту, никакой он не Джорджоне. Тогда кто? Вездесущая русская мафия, пустившая свои метастазы по всей Европе? Очень может быть, хотя, конечно, утверждать это категорически он бы не взялся.

– А вы знаете, что у нас сейчас глубокая ночь? – премьер-министр придал своему голосу нотку недовольства.

– Я все знаю, – отвечал Джорджоне, – я почти так же всеведущ, как Господь Вседержитель. Однако речь не о времени суток. Речь у нас идет о вещах куда более прозаических.

– Да, я помню ваши требования, – премьер слегка откашлялся. – Но мы ведь договорились взять небольшую паузу на обдумывание.

Господин Джорджоне, однако, заявил, что пауза в нынешних обстоятельствах – это непозволительная роскошь. Обстоятельства резко изменились, и ответ им нужен прямо сейчас.

– Это крайне трудно, – закряхтел министр. – Вообще, между нами говоря, ваши требования э-э… не совсем корректны.

– Сумма, которую мы хотим, кажется королевскому дому неподъемной? – неожиданно язвительно спросил голос с той стороны.

Нет, дело не в этом. Но сами требования… При чем тут, в конце концов, королевская семья? Да, покойный принадлежал к правящей династии, однако родство это достаточно отдаленное. Кроме того, никаких официальных постов он не занимал. Так что совершенно непонятно, почему все это должно беспокоить королевскую фамилию.

Господин Джорджоне отвечал, что он уже говорил об этом однажды. Но если у его превосходительства такая короткая память, он готов объяснить еще раз.

Итак, у покойного не было законных детей. Таким образом, после его смерти все его имущество должно отойти королевскому дому. Однако если королевская семья не пойдет с господином Джорджоне на соглашение, он предъявит свои права на наследство покойного. Не говоря уже о грандиозном скандале, им придется распрощаться с изрядной порцией имущества дорогого дядюшки. Что для его превосходительства остается тут непонятным?

– Для меня все понятно, – премьер почувствовал себя оскорбленным, – однако окончательное решение принимаю не я. Последнее слово – за правящей монархией.

– Так вот пусть монархия поторопится сказать это последнее слово, – отвечал господин Джорджоне. – Я даю вам сорок восемь часов, потом вступят в дело мои адвокаты.

И он повесил трубку.

Несколько секунд премьер в оцепенении глядел на свой смартфон, словно надеясь, что оттуда придет решение этой странной проблемы, обрушившейся на него как снег на голову. Смартфон был дорогой, последней модели, но, разумеется, даже он не мог предложить никакого более-менее стоящего решения.

Его превосходительство положил трубку на прикроватную тумбочку и откинулся на подушку. Минуту или две он лежал, устремив глаза в темноту. Потом понял, что все равно не уснет. Явиться на прием во дворец он мог только утром. Но, может быть, что-то можно предпринять до восхода солнца?

Он набрал номер начальника службы безопасности. Тот ответил на удивление быстро, как будто только и ждал вызова. Министр знал, что имя его высветится на определителе, но по старой привычке назвался.

– Генерал, – сказал он, – это я.

– Слушаю, ваше превосходительство, – отвечал генерал.

Премьер-министр почему-то вздохнул.

– Мне только что звонил Джорджоне, – сказал он.

Генерал искренне возмутился: что за свинство, господа, – будить человека в два часа ночи?! Премьер согласился: ваша правда, генерал, это чистое беспримесное свинство. Но дело даже не в этом. Дело в том, что господин Джорджоне меняет сроки. Он требует расчета прямо сейчас.

– Странно, – сказал генерал задумчиво, – я-то считал, что проблема решена.

– То есть? – спросил премьер. – Будьте любезны объясниться, что значит – решена?

– Насколько мне известно, заказчик всего предприятия умер. Во всяком случае, я имею все основания так полагать.

Премьер сухо отвечал, что, видимо, генерал ошибается. Во всяком случае, ему звонил тот же самый человек, что и прежде, и требовал ответа. Ну, или проще говоря, денег. Причем немедленно, сейчас. На решение проблемы он дал сорок восемь часов. Что об этом думает генерал?

– Сорок восемь часов – это очень мало, – заметил начальник службы безопасности. – Боюсь, за двое суток нам никак не управиться.

– Это ваш окончательный ответ? – раздраженно поинтересовался премьер.

Генерал помолчал. Как многие люди в погонах, он не отличался быстротой мышления.

– Я думаю, – сказал он медленно. – Я думаю…

– Что? – не выдержал министр. – Что вы думаете?

– Я думаю, надо согласиться на его условия.

Премьер скрипнул зубами. Так, может быть, генерал сам отправится с докладом во дворец и доложит там свое видение проблемы? Собеседник, однако, пропустил его сарказм мимо ушей. По его мнению, угроза Джорджоне была совсем не пустой. И дело не только в скандале, а в грядущих судах и исках. Все же часть меньше целого, так лучше, наверное, отдать часть…

Министр не дослушал собеседника и швырнул трубку. Точнее сказать, просто отключил телефон. Благословенные времена, когда можно было бросить трубку на рычаг и хоть так выразить свое настроение, прошли безвозвратно. Теперь швыряй не швыряй, связь даже не прервется, только телефон разобьешь.

Будь проклят тот день, когда на его личный адрес пришла маленькая бандероль, внутри которой был испачканный кровью батистовый платок с гербом их королевского дома и запиской, рекомендовавшей как можно быстрее произвести генетическую экспертизу крови на платке! Премьер сначала хотел просто выбросить платок, но потом осторожность пересилила, поколебавшись, все-таки отдал его на экспертизу. Экспертиза подтвердила, что человек, чья кровь была на платке, с вероятностью 99 целых и 99 сотых процента является отпрыском недавно почившего в бозе королевского родственника. После чего на горизонте появился господин Джорджоне со своими, прямо скажем, весьма неприятными требованиями… До сего дня премьер, однако, полагал, что у них есть еще какое-то время. И вот выясняется, что времени уже нет совсем.

Так или иначе, похоже, генерал прав, и придется идти во дворец с дурной вестью. Можно представить, как там на него посмотрят. Какого черта, господа? Неужели теперь придется платить каждому проходимцу? Зачем нужна служба безопасности, если она не способна защитить королевскую семью? Чего ради тратятся такие деньги из государственного бюджета?

С другой стороны, встает резонный вопрос: почему государственная служба безопасности должна заниматься шашнями аристократического блудодея? Положа руку на сердце, всю эту монархическую архаику давно бы пора упразднить! В конце концов, это безнравственно, когда судьбы целого народа зависят от людей, которые только по рождению оказались на самом верху. Вот взять, например, его, премьер-министра. Человек из среднего сословия, он всего добился каторжным трудом, необыкновенным напряжением ума и воли. Но завтра его отправят в отставку коронованные бездельники, и он даже слова не сможет сказать в свою защиту. А кто, простите, отправит в отставку монарха? Никто и никогда. Прежде этим занимался народ, но народ выродился. Нынче он ест гамбургеры, пялится в смартфоны и ровным счетом ни о чем не думает. Ждать от него революций смешно и странно, его все устраивает…

Тут вдруг телефон министра пикнул. Ему на почту пришло письмо. Премьер зашел в почту и удивился. К анонимному письму с надписью «Сроки» была прикреплена ссылка. Пройти по ней, или лучше воздержаться? Скорее всего, какой-нибудь хакерский спам. Ну, а если что-то важное? Ладно, в крайнем случае, всегда можно будет обратиться к министерским айтишникам, они решат проблему. А пока… Пока любопытство пересиливало осторожность.

Он решительно ткнул пальцем в ссылку. Открылся браузер, в котором сияло электронное табло. Табло вело обратный отсчет и показывало часы, минуты и секунды. Сначала он не понял, что это значит, но потом холодок прошел по его спине. Табло показывало, сколько осталось времени до истечения ультиматума, который выдвинул ему Джорджоне. Оставалось не так много: 47 часов 46 минут 28 секунд. Точнее, уже 27 секунд. А теперь 26…

Табло равнодушно меняло цифры, и премьер чувствовал, как будто из него по каплям вытекала кровь. Каждая секунда была каплей, и чем меньше их оставалось, тем меньше ему оставалось жить. Во всяком случае, в ранге главы правительства.

Он почувствовал приступ ярости. Хорошо генералу советовать! Сам же премьер отлично знает, что если завтра он пойдет во дворец с предложением уступить Джорджоне, то, скорее всего, выйдет оттуда уже в статусе рядового гражданина. Если же вообще не идти никуда и предоставить всё естественному ходу событий… Нет, это еще хуже. Рано или поздно разразится скандал, премьера отправят в отставку. При этом он вызовет еще и законный гнев правящего семейства, и злорадство оппозиции, и обиду коллег по правительству, потому что его, правительство, тоже расформируют. Да и товарищи по партии будут недовольны. Словом, карьере его настанет окончательный и бесповоротный конец, останется только сесть за мемуары. Как, интересно, будут они называться? «Воспоминания неудачника» или еще как-нибудь в том же роде?

Он вздохнул. Да есть ли вообще выход из этого положения? Может быть, заплатить самому? Впрочем, это невозможно. Он человек небедный, но таких денег у него все равно нет. Да если бы и были… А вдруг завтра проштрафится другой представитель королевской фамилии – он что, так и будет за всех платить? Нет, это решительно невозможно.

Премьер вдруг понял, что давно уже не лежит в постели, а ходит по комнате из конца в конец, как был, то есть совершенно голый. Впрочем, его это мало волновало. Даже если тут и встроены видеокамеры, скрывать от народа ему нечего, в особенности же от женской его части. Пусть снимают, выкладывают – это только прибавит ему популярности.

Однако шутки шутками, но что же делать? Он с тоской подумал, как все было просто в старые времена – ну, хотя бы в девятнадцатом веке. Приказ начальнику дворцовой полиции – и спустя несколько часов представляющий угрозу человек уже лежит на рельсах, перерезанный поездом. Или валяется на тротуаре, прибитый упавшим с неба кирпичом. Или что-нибудь еще в том же роде, такое же незамысловатое, но эффективное.

Нынешние же никогда на такое не решатся. Никогда! Настоящих башибузуков в секретных службах не найдешь уже днем с огнем. Все эти лысые Джеймсы Бонды, которые на каждом шагу нарушают закон в интересах короны, остались только в голливудских боевиках. На самом же деле все они бюрократы, единственная забота которых – спокойно дожить до пенсии.

Он остановился посреди комнаты, сквозняк обдувал ему голые ноги, слабый свет ночника тревожил глаза. В конце концов, господа, если секретные службы не хотят совершать преступлений, то, может быть, этой работой займутся преступники? А что, неплохая идея – столкнуть одного бандита с другим. Нет, сам он, разумеется, с такими людьми не якшается, но есть у него один финансист, у которого есть родственник, у которого имеется знакомый, который, кажется, может выйти на связь с нужными людьми. В конце концов, попробовать-то можно, все равно ничего другого не остается…

Он вздохнул и разочарованно покачал головой: нет, не годится. Прибегнуть к помощи преступников значит избавиться от одной проблемы, чтобы на тебя тут же навалилась другая. Тут нужно что-то иное, что-то искусное, замысловатое, то, в чем он всегда был силен. Тут нужна хитрая интрига, которая заведет врага в ловушку. Сколько там потребовал господин Джорджоне, чтобы утрясти вопрос?

Глава десятая

Три маленьких тела

Дальний свет фар рассекал ночную тьму, выхватывая из темноты асфальтовую ленту шоссе и смутный серо-черный горизонт. Внезапно машина подскочила на выбоине, сидевшего на заднем сиденье непристегнутого Пеллегрини подбросило вверх.

– Эй, эй, амазонка, не гони так, тут тебе не Франция! – заговорил он недовольно. – Или ты думаешь, ты – Жанна д'Арк, а я – епископ Кошон, и хочешь отправить меня к праотцам?

– Пристегнись, епископ, – коротко отвечала Иришка, управлявшая машиной. – Пристегнись, а то праотцы ждут не дождутся, когда ты к ним припожалуешь.

Синьор комиссарио отвечал, что настоящие мужчины любят риск и никогда не пристегиваются, вот разве что дорожная полиция появится на горизонте. Но сейчас ночь, полиция вряд ли появится, так что пристегиваться он не будет. Тем более, ремень стесняет его свободу, а для итальянца свобода дороже пиццы…

Впрочем, госпожа французский ажан уже не слушала его.

– Хорошая идея – обратиться в органы опеки, – сказала она Волину, сидевшему рядом. – Так бы мы черт знает сколько времени еще рыскали в поисках детей.

После перепалки с Серджио она не перешла на русский, так что синьор совринтенденте все понял и недовольно засопел. Между прочим, его собственная идея с телефонами ничуть не хуже.

– Отличная идея, – согласился Волин. – Вот только никакого отношения к действительности не имеет.

Но Серджио стоял на своем: если бы Тоцци был поумнее, он поступил бы именно так, как думал он, Пеллегрини, и тогда бы они легко отыскали детей по сигналу смартфонов.

– Хватит ругаться, парни, – примирительно сказала Иришка, – главное – результат.

– Далеко еще до места? – обиженно осведомился совринтенденте.

– Судя по навигатору, будем минут через десять.

Так оно и вышло.

Частный светло-зеленого цвета, скрывавшийся за резной железной оградой, в темноте походил на небольшую осажденную крепость. Вот только, похоже, защитники эту крепость покинули или просто спали беспробудным сном.

Выйдя из машины, они отыскали рядом с калиткой звонок и стали звонить в дверь. Ответом им было молчание.

– Не открывают, – заметил комиссарио. – Не хотят. Попрятались, как тараканы.

– Придется нарушить неприкосновенность частной собственности, – сказал старший следователь и первым полез через ограду, которая словно нарочно была сделана так, чтобы через нее легко было лазить туда и сюда.

– Эй-эй-эй, – возмутился Пеллегрини, – совсем обалдел? Тут тебе не Россия! И не Франция тоже, – добавил он, видя что следом за русским через ограду полезла и Нини.

– Стой на стреме, – велел ему старший следователь. – Появится полиция – стреляй.

Совринтенденте изумился. Стрелять в полицию? Да он сам полиция! Нет, они точно спятили, они подведут его под монастырь. Скузи, рагацци, но он не намерен просто стоять и глядеть на подобное беззаконие.

И Серджио тоже полез через ограду следом за коллегами.

Спустя полминуты они все втроем стояли перед входной дверью.

– Будем ломать? – спросил Волин у Иришки.

Тут совринтенденте взбунтовался. Ломать? С какой стати? В доме никого нет, это же ясно, как Божий день. Тоцци опередил их, он приехал и увез всех детей.

Однако Волин не слушал Пеллегрини. Сопровождаемый Иришкой, он шел вдоль окон, освещая телефонным фонарем внутренности дома. Всюду было пусто, но возле третьего окна они замерли.

– Женщина, – сказала Иришка.

– Спит? – спросил Серджио, с любопытством заглядывая в окно.

– Возможно, – кивнула мадемуазель ажан.

Старший следователь постучал в окно. Стучал он громко, настойчиво, но никакого видимого эффекта стук его не произвел.

– Подбавь-ка света, – попросила Иришка.

Волин включил фонарь на максимум. Стало видно, что женщина в комнате лежит лицом вверх, рука ее безжизненно свесилась к полу, а глаза открыты и неподвижны.

– Ого, – заметил синьор комиссарио, – похоже, еще один труп. Будем ломать дверь?

Волин покачал головой – никаких дверей, надо вызывать полицию…

Местная полиция была на месте уже через десять минут. Еще через четверть часа к ним вышел судмедэксперт.

– Мертва, – ответил он на вопросительный взгляд Пеллегрини. – Видимо, отравлена. По внешним признакам – какой-то сильный нейротоксин. Подробности – после вскрытия.

Заговорила рация у начальника группы. Серджио навострил уши и переменился в лице. Иришка посмотрела на него вопросительно.

– Что там такое?

– Тс-с, – шепнул совринтенденте. – Похоже, наш сюжет. По коням, рагацци.

Пока они неслись по ночному шоссе, Иришка пытала Серджио, что же все-таки случилось. Тот загадочно отмалчивался, но, когда на него надавил уже и Волин, огрызнулся:

– Скоро сами все увидите.

При этом лицо у него сделалось весьма мрачным. Подобное поведение было так не похоже на обычную экспрессивную манеру Пеллегрини, что Иришка и Волин наконец оставили его в покое.

Вскоре, действительно, они увидели стоявший на обочине черно-серый микроавтобус. Рядом с ним расположилась полицейская машина. Объехав минивэн, Иришка припарковалась чуть впереди. Пеллегрини немедленно вылез из автомобиля и направился к сержанту карабинеров, а госпожа ажан вместе с Волиным двинулась к автобусу. Рядом с ним они увидели неподвижно лежащее тело. Что-то в фигуре человека показалось им знакомым.

Старший следователь вытащил смартфон, включил фонарик и вздрогнул. Нет, лица покойника он не узнал. Однако тело… Правая рука была знакомо изогнута, словно ее жесточайшим образом сломали. Но страшнее всего была не рука, а живот мертвеца – раздувшийся, пухлый.

– Не смотри, – сказал Волин, пытаясь загородить тело.

Но было поздно.

– Студень, – онемевшими губами выговорила Иришка.

Старший следователь хотел что-то сказать, но только рукой махнул досадливо. Чертов комиссарио, мог хотя бы предупредить! Он оглянулся на Серджио, который говорил о чем-то с сержантом. Комиссарио перехватил его взгляд и замахал рукой куда-то вперед, в сторону минивэна, рядом с которой они стояли.

Видя, что Волин его не понимает, Пеллегрини крикнул по-французски:

– Машина! Глянь, что внутри…

Что ж, он глянет, почему нет? Его уже ничем не удивить.

– Погоди, – сказала Иришка, – идем вместе.

Вместе так вместе.

Увы, это была вторая ошибка Волина. Извиняет его только то, что он никак не мог предположить, что они увидят спустя минуту.

Волин с Иришкой обошли минивэн. Задние дверцы его были прикрыты, но не заперты. Старший следователь решительно открыл одну створку и замер. Небольшой кузов был освещен изнутри слабой лампочкой. Рассеянный свет, падавший сверху, озарял чудовищную картину.

На сиденьях автобуса, запрокинув головы и глядя незрячими глазами вверх, лежали три детских тела. Двое, постарше, были мальчишками, а самая маленькая была девочкой. Они лежали совершенно неподвижно, лежали так, что не оставалось никаких сомнений в том, что все они мертвы.

– Нет, – тихо сказала Ирина. – Нет-нет, это невозможно. Этого просто не может быть.

Она отвернулась и спрятала лицо на груди у Волина. Тот прижал ее к себе и машинально гладил по волосам.

Появился Серджио, его круглое лицо было печальным.

– Вот так-то, ребята, – сказал он негромко. – Вот так…

И умолк. Окоченевшие дети лежали недвижно, где-то за горизонтом начало вставать солнце. Наступало утро. Утро для всех, кроме трех детей, для которых не будет уже ни утра, ни дня, ни вечера, а только бесконечная ночь.

Иришка вздрагивала, не отнимая лица от волинской рубашки, которая сделалась совершенно мокрой.

– Я не могу больше, увези меня отсюда, – прошептала она. – Я не выдержу этого, не выдержу…

Да, надо было увозить ее, все равно они уже ничем не помогут. Однако какое-то странное чувство свербило, раздражало, не давало Волину покоя. Что-то тут определенно было не так, но что, что?..

Внезапно старший следователь повернул голову к Пеллегрини.

– Позови сержанта, – сказал он.

– Зачем? – поднял брови совринтенденте.

– Позови, – повторил Волин, словно стал вдруг эхом себя самого.

Пеллегрини повиновался, через полминуты явился хмурый сержант.

– Скажите, вы тут ничего не трогали? – спросил его старший следователь.

Тот покачал головой: ничего.

– Совсем ничего? – настаивал Волин.

Совсем ничего, только открыли двери минивэна.

– Значит, вентиляционные отверстия в кузове вы не открывали и тел не трогали, – задумчиво сказал старший следователь.

– Арресто, что ты хочешь сказать? – не выдержал Пеллегрини.

– Я хочу сказать, что дети, может быть, не умерли, – отвечал Волин решительно. – Они могут быть живы, понимаешь?

Иришка подняла на него заплаканное лицо и глядела теперь с какой-то безумной надеждой. Совринтенденте же смотрел на него, как на сумасшедшего.

– Что ты говоришь, Арресто? – сказал он печально. – Тоцци убил сначала воспитательницу, потом отравил детей и вывез их трупы из дома. По дороге он, видимо, решил убрать и того парня. Это Чезаре, он работал у Тоцци охранником…

Но Волин уже не слушал Серджио. Он наклонился к телу светловолосого мальчишки лет десяти, взял его за руку, стал нащупывать пульс.

– Он сошел с ума от горя, – грустно сказал Пеллегрини сержанту. – Эти русские такие впечатлительные.

– Зеркало, – крикнул Волин, – дайте зеркало!

Дрожащими руками Иришка вытащила из сумочки пудреницу, протянула Оресту. Тот схватил ее, раскрыл, приложил зеркальце ко рту ребенка, держал. Томительно, словно удары сердца, отчитывали свой ход секунды. Волин отнял зеркальце от лицо мальчишки, посмотрел на легкий туман, которым покрылась серебристая поверхность. Лицо его просветлело.

– Сержант, – крикнул он. – Вызывайте «Скорую помощь», похоже, они еще живы!

* * *

Вставшее над горизонтом солнце заливало мир ослепительными лучами. «Рено» Иришки мчалось по шоссе, словно выпущенная из лука стрела.

– Да, жаркий был денечек, – Серджио довольно потер руки и радостно засмеялся. – Но сегодня, похоже, тоже мерзнуть не придется. Правда, не мешало бы прикорнуть на часок-другой. Вы, русские, сделаны из железа, вы, наверное, вообще никогда не отдыхаете, а бедный итальянец нуждается в здоровом и регулярном сне.

У Иришки, сидевшей за рулем, на глазах выступили слезы.

– Что с тобой, Нини? – всполошился Пеллегрини. – Тебе плохо?

– Нет, – сказала она, шмыгая носом. – Это я от радости.

Волин бросил на нее быстрый взгляд, спросил осторожно, может, ему лучше сесть за руль, а то, наверное, она устала.

– Ничего, – отвечала Иришка, – как-нибудь справлюсь.

Совринтенденте довольно кивал: она справится, русские сделаны из железа. А Нини – настоящая русская, хоть и французский ажан.

– Скажи лучше, как ты понял, что они живы? – Иришка кусала губы: ночной кошмар развеялся, ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

Волин пожал плечами. В общем-то, это было довольно просто.

– Конечно, просто, – перебил его Серджио. – Проще простого. Эти дети приносят своему хозяину деньги, зачем же он будет их убивать? Логика, Нини, простая логика.

Волин заметил, что он не так силен в логике, как синьор комиссарио. Он исходил из того, что видели его глаза. Во-первых, вентиляция в заднем отсеке минивэна была включена. Следовательно, Тоцци заботился о том, чтобы дети во время перевозки не задохнулись. Если бы они были трупами, зачем нужна была вентиляция?

– Может быть, ее включили раньше, а потом так и оставили, – пожал плечами совринтенденте.

– Второе, – продолжал Волин. – Тела детей не просто побросали в кузов, они сидели на креслах в удобных позах и были пристегнуты. Едва ли трупы стали бы раскладывать так тщательно.

– Он аккуратист, наш синьор Романо, он художник и эстет, – Серджио снова не утерпел, чтобы не вставить словечко. – Ему было бы неприятно, если бы дети, которых он так любил, и на которых, может быть, заработал кучу денег, были бы навалены, как дрова.

– И, наконец, в третьих, – сказал Волин, не обращая внимания на болтовню Пеллегрини. – Тоцци даже не попытался прикрыть тела, как-то спрятать их от постороннего взгляда. Трупы, конечно, он бы не повез так открыто. И поэтому я предположил, что он просто погрузил детей в очень глубокий сон, возможно даже, в кому.

Пеллегрини довольно кивнул головой.

– Да, наш Арресто почти такой же умный, как и я, – заметил он.

– И тем не менее остались кое-какие вопросы, – Иришка сосредоточенно глядела на дорогу, после бессонной ночи ей хотелось спать. – Почему, не тронув ребят, Тоцци устранил воспитательницу?

Волин подумал немного и предположил, что та мешала ему вывезти детей. Синьора Федерика работала на органы опеки, хотя деньги ей платил Корзун. Собственно, ее для того и приставили к детям, чтобы она за ними следила и оберегала их. Может быть, Тоцци и не собирался ее убивать. Он дал ей тот же нейротоксин, что и детям. Но она человек уже немолодой, с целым букетом болезней, и организм элементарно не выдержал такого испытания.

– Интересно, чем так дороги ему эти дети, – задумчиво проговорила Иришка. – Не убил, не бросил, а, рискуя всем, попытался вывезти их в другое место. Думаю, тут речь уже не о сексуальной эксплуатации. Тут что-то другое… Но что именно?

– А вот это мы скоро узнаем, – отвечал старший следователь. – Сразу, как только дети придут в себя, попробуем с ними поговорить.

Совринтенденте покачал головой. Это не так просто, нельзя взять и допросить детей по первому желанию. Нужно согласие опекуна, а опекун лежит в морге. Придется иметь дело с органами опеки, а это структура неповоротливая и подозрительная, начнут сомневаться, спрашивать, зачем и почему.

– Но адрес-то они нам дали сразу, – заметил Волин.

Адрес – одно, а разговор детей с полицией – совсем другое. К счастью, у них есть он, славный синьор комиссарио, и он все устроит наилучшим образом. Главное, не путаться у него под ногами и строго выполнять его приказы. Кстати сказать, Арресто не забыл, что должен ему упаковку пива?

– Арресто ничего не забыл, – хмуро отвечал Волин, – получишь свою упаковку, когда побеседуем с детьми.

Совринтенденте кивнул – договорились. Он верит Арресто как самому себе. Все дело в том, что он очень наивный и доверяет людям, а люди часто обманывают бедного комиссарио и оставляют его с носом, а он всякий раз разочаровывается и страдает неимоверно…

– Сказал же, получишь ты свое пиво, – перебил его старший следователь.

– Сколько банок? – деловито осведомился Серджио.

– Как положено – шесть.

Синьор комиссарио возмутился. Шесть? Шесть банок?! Что за упаковка такая? За кого его держат? За карлика? Или, может, за пятилетнюю девочку? Он мужчина, а мужчина меньше двадцати банок за раз не пьет. Во всяком случае настоящий мужчина, такой как он, Пеллегрини. Двадцать банок, или пусть сам разговаривает с органами опеки.

– Да нет у меня денег заливать тебя пивом, – разозлился Волин. – Ты знаешь, какие командировочные в Следственном комитете?

Тут в беседу вмешалась Иришка и сказала, что Пеллегрини может купить пива, сколько захочет, она добавит нужную сумму от себя. Это совершенно удовлетворило синьора комиссарио, он откинулся на заднем сиденье и даже стал напевать какие-то легкомысленные неаполитанские песенки. Иришка морщилась, слушая его, Волин приоткрыл боковое окна, надеясь, может быть, что противный голос комиссарио выдует ветром.

– Все итальянцы – прирожденные певцы, – похвастался Пеллегрини, прервав пение. – Я же – украшение итальянского народа. В конце девяностых меня звал к себе в «Итальянский оркестр» сам Ренцо Арборе. Пришлось ему отказать.

– Не может быть, – ухмыльнулся старший следователь.

– Уж поверь! Я сказал ему: «Конечно, Ренцо, для тебя было бы большой удачей заполучить такого певца, как я. Но если я пойду на эстраду, кто будет ловить преступников в моей родной Аосте?! Сейчас, конечно, я уже не тот, а все проклятое мороженое. Ты ел итальянское мороженое, Арресто? Это песня, в нем столько жира, что нетренированный человек может лопнуть от одной только порции. Но настоящему мужчине все на пользу. Знаешь, Арресто, как я пел в юности! Стоило мне дать верхнее «фа», и птицы небесные падали с высоты на землю, а у нежных девушек само собой спадало нижнее белье. Другой бы на моем месте, конечно, воспользовался этой пикантной ситуацией, бросился бы, собрал всех птиц, пожарил бы и съел. Но я не таков, я говорил простым гражданам: «Эй, рагацци! Небеса благословили меня за мой талант и послали мне в дар всех этих кур, гусей, индюшек. Собирайте их, жарьте, парьте, пеките и ешьте. А девушками, так и быть, я займусь сам!»

– Кажется, прибыли, – сказала Иришка, выворачивая руль.

И действительно, они подъехали к городской больнице.

Однако, к вящему сожалению всей компании, поговорить с детьми удалось далеко не сразу. Для начала пришлось получить разрешение у органов опеки. Потом пришлось ждать, пока дети немного придут в себя. Так что поговорить с ними удалось только ближе к вечеру.

Познания в итальянском Ореста Волина ограничивались отдельными песнями Адриано Челентано, так что беседовать, видимо, предстояло Иришке и синьору комиссарио. Однако Иришка неожиданно воспротивилась участию Серджио в допросе.

– В чем дело? – изумился совринтенденте. – Дети любят меня, как отца родного, я даже один раз представлял Ба́ббо Ната́ле [Баббо Натале – итальянский дед Мороз]. Это был лучший Баббо Натале в истории нашего полицейского отделения, многие дети даже хотели, чтобы я их усыновил. Чем я плох, объясни?

И госпожа ажан объяснила. По ее словам, речь в разговоре с ребятами могла пойти о вещах болезненных и деликатных. Детям трудно будет откровенничать с мужчиной. К удивлению Волина, Пеллегрини не стал спорить, только кивнул…

В гостиничный номер мадемуазель Белью вернулась ближе к ночи. Вид у нее был растерзанный.

– Дайте выпить, – сказала она.

– Все пиво выдул комиссарио, но есть виски, – отвечал Волин, заглядывая в холодильник.

– Очень хорошо, то, что надо.

Волин спросил, плеснуть ли ей в виски содовую или колу, но та сказала, что будет пить неразбавленное. Старший следователь ничего не сказал, молча налил треть стакана. Иришка осушила стакан залпом, поставила на стол, потребовала еще. Волин налил еще треть. Она и это выпила одним махом.

– Вот теперь легче, – сказала Иришка, ставя стакан на стол.

Волин и Пеллегрини глядели на нее молча…

Вот что выяснила госпожа французский ажан в ходе своего визита в больницу.

Старшему мальчику было шестнадцать лет, среднему – десять, младшей – три года. Похоже, что все они – не просто от разных родителей, но даже из разных рас. Старший был белым европейцем, второй мальчишка – азиатом, девочка была смешанных европейско-негритянских кровей. С помощью косвенных вопросов удалось выяснить, что сексуальной эксплуатации дети не подвергались, телесным наказаниям – тоже. Однако они были ограничены в передвижениях и за пределы дома отправлялись только под присмотром взрослых, будь то Корзун, Тоцци, воспитательница, охрана или учителя.

Смартфонов у детей не было, они, по мнению опекуна, плохо влияли на интеллектуальное и эмоциональное развитие детей. Компьютерами, впрочем, пользоваться им разрешали, но только без выхода в интернет. Ирина обратила внимание на одну любопытную вещь: каждый ребенок помимо итальянского языка знал еще как минимум один иностранный.

– Два языка у нас – обычное дело, – пожал плечами Серджио, – не понимаю, что тебя так удивляет.

Ирина поморщилась: странность не в том, что дети знают другие языки. Странность в том, что каждый знает какой-то свой язык. Девочка знала французский, азиат – японский, а самый старший мальчик говорил даже на валлонском…

– Я все понял! – синьор комиссарио завопил так неожиданно, что Ирина вздрогнула. – Органы! Их растят на органы! Они мониторят больницы и узнают, кто стоит в очереди на пересадку. Предположим, есть пятеро богатеньких клиентов с определенной группой крови. Одному нужно пересадить сердце, другому легкие, третьему – печень, четвертому – почки, пятому – легкие. Все это есть у одного конкретного ребенка. Его доращивают до нужных размеров – и разбирают на составные части. Гениально, рагацци! Вы понимаете, какой это серьезный бизнес?!

Иришка и Волин молчали.

– Даже если и так, – сказал наконец Волин. – Предположим, что комиссарио прав. Все равно непонятно, чего с ними так возятся. Их растят, воспитывают, обучают – только для того, чтобы сдать на органы? Боюсь, вложения могут и не окупиться, слишком это все затратно. Это раз. Второе – дети не могут просто так исчезнуть, за этим следят органы опеки.

Совринтенденте пожал плечами. Значит, их доращивают до совершеннолетия и только потом пускают на органы. Совершеннолетними опека не интересуется. За жизнью совершеннолетнего следят гораздо менее внимательно, чем за ребенком. Если у него нет родных и близких, его не хватятся, пока не найдут тело. А если тела нет, то нечего и беспокоиться.

Волин поморщился. Все-таки версия Пеллегрини – слишком простая и лобовая.

– Думаю, придется нам занырнуть в биографию Корзуна поглубже, – заявил старший следователь после некоторого размышления. – Может быть, какие-то следы, объясняющие ситуацию, мы найдем в его прошлой, еще российской жизни.

– Вернешься в Россию? – спросил Пеллегрини, ухмыляясь. – Не боишься оставить девушку рядом с таким дон Жуаном, как я? Я же соблазню ее в ближайший же вечер, тебе останутся только рожки да ножки. Или даже одни только рожки.

Волин отвечал, что Пеллегрини верный друг и никогда не предаст товарища. Несколько смущенный комиссарио заметил, что друзья тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо – а, впрочем, Арресто прав. Если хочет, пусть отправляется на родину, он, Серджио, не тронет госпожу ажан даже пальцем – Санта Пуденциана тому свидетель.

– Так ты действительно летишь в Россию? – спросила Иришка.

– Нет, – отвечал Волин. – В этом нет необходимости. Есть у меня один человек, который все узнает прямо на месте.

Глава одиннадцатая

Наследник больших денег

Заслуженный историк спецслужб, генерал-майор КГБ Сергей Сергеевич Воронцов собирался на светское мероприятие. Он долго и придирчиво выбирал костюм и остановился, в конце концов, на светло-сером, сшитом к столетию ВЧК-КГБ-ФСБ. Костюм этот, несмотря на немаркий цвет, был вполне модным и даже почти гламурным – насколько вообще применимо это слово к костюму генерала КГБ, пусть и в отставке. Благодаря этому костюму генерал должен быть стать невидимым для гламурных хищников и интеллектуальных проституток, в большом количестве устремившихся на вручение премии «Книга десятилетия». Сам же генерал, оставаясь почти невидимым, надеялся при этом видеть все и вся.

Конечно, на такое пафосное мероприятие не пускали абы кого, так что генералу пришлось напрячь старые связи, чтобы не просто получить приглашение, а получить его за несколько часов до вручения самой премии.

В прежние времена, отправляясь в неизвестное место, Воронцов, конечно, захватил бы с собой верный ПСМ [ПСМ – пистолет самозарядный малогабаритный, разработанный для вооружения высшего командного состава Советской армии, оперативных групп КГБ и МВД СССР]. Однако сейчас, когда всюду стояли чертовы металлоискатели, скрытое ношение пистолета делалось почти невозможным. Некрасиво получится, если какой-нибудь молокосос-охранник у всех на глазах начнет вытряхивать из заслуженного генерала его личный пистолет. Таким образом, видимо, придется обойтись без оружия. Впрочем, может, оно и к лучшему…

Такси подвезло его к помпезному зданию на Моховой. Рассчитавшись ровно по счетчику – копейка рубль бережет, – генерал неторопливым шагом, опираясь на трость, двинулся к входу во двор. Правду сказать, он вполне мог идти без всяких тросточек, сил еще хватало. Однако трость была непростой. Она имела серебряный набалдашник, и, кроме того, по всей длине была изукрашена серебром и сталью. Именно поэтому трость звенела при проходе сквозь рамку, но подозрений у охраны не вызывала. И совершенно, надо сказать, напрасно. Дело в том, что набалдашник у нее был съемный, а под ним скрывался вделанный в трость отточенный стилет. Это превращало безобидную тросточку в грозное оружие ближнего боя, совершенно смертоносное в умелых руках. Надо сказать, что в лихие девяностые, когда генерал был еще значительно моложе, трость эта пару раз спасла ему если не жизнь, то кошелек по меньшей мере. В конце концов, не ходить же в магазин с пистолетом, а тросточку можно брать куда угодно.

Неподалеку от входных ворот прямо во дворе стояла молодая девушка с выступающей вперед, как у бульдога, нижней челюстью и отделяла чистых от нечистых, то есть тех, у кого есть приглашение, от тех, у кого его не было и быть не могло. Первым девушка улыбалась доброй улыбкой крокодила, на вторых просто рычала.

У генерала приглашение имелось, и, похоже, это было написано у него на лице. Едва только он миновал высокие старорежимные ворота, к нему подскочила бойкая тетка лет шестидесяти – из тех, что шакалят у посольств и пробираются на любые мероприятия, где запланирован фуршет.

Как уже говорилось, тетка подскочила к Воронцову, схватила его под руку и, пропищав: «я с вами, дедушка!», повлекла его вперед. Пока генерал размышлял, как бы избавиться от наглой фурии, девушка с крокодильим оскалом сверилась со списком, убедилась, что на генерала выписано одно приглашение и ловко оттерла тетку – к вящему удовольствию Воронцова.

Он чинно прошагал мелким стариковским шагом до особняка и вошел внутрь. Помпезные колонны и широкие белые лестницы не удивили старого разведчика – и не такое видывали на своем веку. С гораздо большим интересом присматривался он к окружающей публике или, как сейчас говорят, тусовке.

Помимо собственно писателей, тут были всякого рода издатели, критики, обозреватели, гламурные персонажи, желающие выглядеть умнее, чем им положено физиологией, разные мелкие и крупные нувориши, и, наконец, олигархи, при непосредственном участии и поддержке которых и была организована премия. Однако среди публики пока не было человека, ради которого, собственно, и пришел сюда генерал, давно уже не посещавший никаких публичных мероприятий. Впрочем, человек этот непременно должен был явиться сегодня на вручение, он просто не мог не явиться.

Пока же Воронцов прошел в большой зрительный зал, на сцене которого стояло уже несколько стульев для финалистов. Самих финалистов пока еще не было, точнее, они сидели в зале, на специально отведенных для них местах с правого краю.

Финалисты, прямо скажем, выглядели не ахти как. Один был курчавый и толстый, другой просто толстый, без курчавости, зато в очках, какая-то тетка с прической каре, потом еще одна, с внешностью стрекозы, потом еще один в очках, не толстый, зато явственно лысеющий – и все в том же роде. Одно слово: писатели, имя же им легион!

Генерал только головой качал, озирая здешние литературные пейзажи. Он не любил, не понимал и не доверял современной литературе. Все эти родовые и бытовые травмы, все это рассматривание собственных причиндалов через лупу и публичное перечисление отвратительных болезней авторов и авторок казались ему дурным сном. Как люди, которых когда-то считали совестью нации и инженерами человеческих душ, как, я вас спрашиваю, эти люди могли пасть так низко, что превратились в половые органы на ножках? Куда подевались ум, образованность, интуиция, да просто душа, наконец?

Взять, например, хоть прежних, советских писателей. Не все, конечно, были одинаково благонадежны, но даже и те, кто считался неприятелями советской власти или даже идейными врагами, были людьми с большой буквы. Искандер, Синявский, Бродский – это, господа и товарищи, не просто фамилии, а ум, талант, воля. С такими людьми приятно было и повоевать: во-первых, повышалось самоуважение, во-вторых, уже и сам себя ты чувствовал если уж не писателем, то как минимум литературоведом в штатском. И поймать на месте преступления их было нелегко, и прищучить после того, как поймал, довольно мудрено. А как эти люди вели оборону – заслушаешься! Вы, говорили, соблюдайте ваши советские законы. У нас, говорили, с советской властью разногласия стилистические. Но при этом и в ссылку не боялись пойти, и в тюрьму, и в изгнание.

А нынешнего попробуй возьми-ка за жабры – что скажет? На травму будет жаловаться, жертва аборта, да ширинку выворачивать в свое оправдание – вот и вся его писанина, вот и весь его талант. И таким людям миллионные премии дают! Да если бы ему, Воронцову, дали миллион, уж он бы знал, на что его потратить, в каком месте обороноспособность укрепить. А эти ведь всё пропьют, прокушают. Эх, эх, была раньше литература, а остался один пшик!

Тут, однако, отвлекая генерала от горьких мыслей, прогремели фанфары, и финалистов вызвали на сцену. Откуда-то, то ли из кондиционеров, то ли из подземных недр дохнуло холодным ветром, так что генерал вдруг покрылся гусиной кожей. Он хорошо знал это дуновение. Для простого обывателя – это был ветер как ветер, а для генерала КГБ, хоть и в отставке, он значил одно – благословение уицраора.

Впрочем, не все, наверное, читали запрещенную когда-то книгу Даниила Андреева «Роза мира» и, следовательно, эйцехоре [Эйцехоре – согласно «Розе мира», семя дьявола в человеке] от яйца всмятку не отличат. А вот Сергей Сергеевич когда-то по долгу службы Андреева штудировал с карандашиком в руке и легко мог понять, когда демон российской государственности, он же уицраор, доволен, а когда – рвет и мечет. Отсюда, от Моховой, до Кремля было рукой подать, можно сказать, в зоне прямой видимости находилось сердце российского государства – и сигналы доходили очень ясно. Для тех, разумеется, кто сигналы эти умел различать.

Тем удивительнее было, что на сцене сидели все больше писатели либерального, то есть антигосударственного, направления. И цитаты из этих либералов, которые сейчас звучали на весь зал по электронному матюгальнику, были прямо подрывные, а то и больше сказать – экстремистские. В прежние времена за такое взяли бы их всех под белы руки, повязали и отправили вместе с организаторами на Лубянку – нюхните, инженеры душ, чекистской портянки, восчувствуйте любовь к родине. А нынче всё наоборот: не Лубянка им, а чествование и миллионы в твердых российских рублях.

Казалось бы, где они, либералы эти, и где русская наша сермяжная правда? Конечно, генерал как человек, не чуждый тайн, знал, что не всякий является тем, кем себя представляет. Бывает, что писатель и на обе стороны работает, так сказать, двойной агент. Но, правда, это неудобно, уж больно сильно приходится юлить да раскорячиваться. А бывает, впрочем, что и настоящий перед нами, первостатейный враг, а ему раз – и премию в белые зубы: кушайте, дорогой товарищ, и ни в чем себя не стесняйте.

Тут же до кучи еще и министр бывший один выступил на три копейки, когда давали премию кучерявому. Я, говорит, кучерявый вы наш, много лет вас люблю и читаю, и горжусь, что вы мой друг.

Услышав такие слова, Воронцов едва не плюнул на ногу сидящему рядом соседу. Подумать только, и не постеснялся публично такую ересь нести! Человек государственного масштаба, главный из штатских по православию – и вдруг признаётся в любви либералу кучерявому! Нет, милые мои, если так дальше пойдет, то не только литература наша, но и вся государственность изрушится…

Наконец на сцену поднялся молодой миллиардер, ради которого, собственно, Воронцов и явился на это сомнительное мероприятие. Он вручил самую первую премию тетушке в каре – и награждение было закончено.

Чем-то смущенные лауреаты еще коротко отвечали на вопросы журналистов, а основная масса зрителей уже ринулась на второй этаж, где объявлен был фуршет. Постукивая своей тросточкой, устремился туда и генерал. Его, впрочем, не фуршет интересовал, а тот самый молодой миллиардер, ради которого явился он на всю эту богомерзкую и предательскую церемонию.

Вы спросите, конечно, что делать миллиардеру на обычном фуршете, где обжираются писатели, критики, гламурные персонажи и прочая шелупонь? Он что, домой себе не может заказать канапе, мартини и разные там пирожки? Конечно, может. Он, если захочет, закажет себе устрицы, фаршированные черной икрой, и коктейль из столетних вин. Так что, конечно, не фуршет его привлек, а участие в церемонии в качестве одного из спонсоров.

Быть спонсором литературы в наше время – это дело почтенное и серьезное, это вам не ваучеры оптом скупать и не мелочь по карманам тырить. Это очень полезно для имиджа, а имидж всегда пригодится – даже если придется как-нибудь случайно следом за некоторыми старшими товарищами отправиться за границу или в места не столь отдаленные. Так что молодой наш миллиардер, которого в интересах приватности будем мы обозначать, ну, скажем, именем Александр Петрович Фигурин, оказался на вручении премий совсем не случайно.

Разумеется, этот самый Фигурин, едва появившись на втором этаже, был немедленно окружен разного рода прилипалами и лизоблюдами. Толпа вокруг него стояла такая, что не то что генералу – мухе было не протиснуться. Однако Сергей Сергеевич не был простым генералом. Он был генерал-майором КГБ – пусть и в отставке. А такие генерал-майоры, чтоб вы знали, обычно имеют в арсенале весьма убедительные средства. И он пошел вперед, не задумываясь и применяя эти самые средства, которые, как известно, для достижения цели хороши все без исключения. Одному прилипале Воронцов наступил на ботинок, другому подбил тростью ногу, третьему болезненно ткнул согнутым пальцем в почку – в результате Сергей Сергеевич прошел через толпу легко, как нож сквозь масло.

Через минуту он уже стоял перед господином Фигуриным с видом самым торжественным, держа в руке бокал с шампанским. За пару минут до этого генерал высыпал в шампанское какой-то порошок, бормоча, что здоровье совсем разладилось и надо срочно принять лекарство. Однако пить из бокала почему-то не стал. Вместо этого, как уже говорилось, он прорвался через толпу лизоблюдов к молодому меценату и через пару минут уже от имени всех патриотов России говорил прочувствованную речь. Александр Петрович, которому очень хотелось послать надоедливого старичка куда подальше, все-таки не мог так поступить с очевидно заслуженным человеком.

«Бодрый дедуля, – думал Фигурин, глядя туманным взором на Воронцова. – Ему триста лет в обед, а на нем, небось, пахать можно. Таких теперь уже не делают, таких рожать надо… Да закончит он когда-нибудь или нет?»

Вопреки ожиданиям, дедуля все-таки закончил, а под конец речи даже поднял бокал и провозгласил тост за процветание русской литературы. Не выпить за такой тост было невозможно, но перед эти пришлось еще чокнуться со старичком. Поскольку руки у Воронцова тряслись, часть вина из его бокала пролилась в бокал Фигурина.

Отпив шампанского, Александр Петрович огляделся по сторонам – не пора ли уже, черт возьми, делать ноги из этой богадельни? Генерал куда-то пропал, собратья-миллиардеры тоже рассосались без следа, только он на положении самого младшего еще работал дрессированной обезьянкой для публики. Нет, дамы и господа, хватит на сегодня, довольно, молодой миллиардер устал и желает ехать домой, к своим миллиардам!

Фигурин вежливо улыбнулся лизоблюдам и с облегчением стал спускаться по лестнице. Однако, пока он спускался, ему вдруг сделалось как-то томно. Голова закружилась, ноги стали ватными, перед глазами замерцали совершенно посторонние и не предусмотренные церемонией искры. Страшно захотелось присесть, а то, может быть, даже и прилечь.

Александр Петрович почти ощупью набрел на какой-то небольшой кабинетик – из тех, которые всегда имеются в подобных местах и годятся на все случаи жизни, от представительских до самых интимных, – толкнул дверь и оказался внутри.

Отдуваясь, он почти упал на мягкий диван и развалился на нем, словно плюшевый медведь. Ничего, ничего, думал Фигурин, это от лицезрения литераторов сделалось нехорошо, сейчас он посидит немножко в тишине и покое и двинет домой.

Однако посидеть в тишине и покое не получилось. Александр Петрович вдруг почувствовал, как в шею ему уперлось нечто чрезвычайно острое.

«Прямо в сонную артерию!» – ужаснулся молодой миллиардер и, открыв осоловелые глаза, увидел прямо перед собой того самого надоедливого старичка, который десять минут назад произносил наверху патриотические тосты. В руках у старичка была трость, оканчивавшаяся чем-то ужасно острым. И это острое теперь неприятно холодило шею Фигурина.

– Что вам угодно? – вообще-то молодой миллиардер не отличался слишком уж большой церемонностью, но сейчас старорежимная формула сама выскочила из его уст. И это было понятно: как говорилось в одной старой комедии, жить захочешь – не так раскорячишься.

– Вам привет от Пал Юрьича Корзуна, – сказал старичок с самым куртуазным видом.

Александр Петрович замер. От Корзуна? А разве он жив? Еще не договорив этой саморазоблачительной фразы, он понял, что трагически ошибся, но было поздно.

– Вот об этом мы сейчас и поговорим, – заметил настырный старичок.

– Извините, – пробормотал Фигурин, – но говорить с вами не имею никакого желания.

С этими словами он попытался встать, несмотря на упершийся ему в шею острый предмет.

– Извинить не могу, – отвечал генерал и слегка толкнул его ладонью, так что собеседник просто повалился обратно на диван. Сил у него, как выяснилось, не осталось никаких.

– Я буду кричать, – тихо пригрозил он.

– Это сколько угодно, – кивнул генерал. – Но только сначала вы ответите на мои вопросы.

Тут он извлек из кармана ампулу, вытащил шприц, набрал в него из ампулы мутноватой жидкости и, заперев кабинет изнутри, приступил к Фигурину.

– Это что такое? – промямлил тот, со страхом косясь на шприц.

– Это прекрасное средство от словесного запора, – отвечал старичок. – В народе его зовут сывороткой правды. Вам сразу станет легче.

И генерал вколол сыворотку Фигурину прямо сквозь рубашку.

Правду сказать, легче Александру Петровичу не стало, но язык действительно развязался. Воля его была подавлена, и совершенно не хотелось врать и запираться. Тем более – врать такому замечательному человеку, который стоял сейчас перед ним.

– Итак, начнем, – сказал Сергей Сергеевич, а это, разумеется, был не кто иной, как генерал Воронцов. – По моим сведениям, вас втянули в крайне неприятную криминальную аферу. Вы что-нибудь слышали об Анатолии Чубайсе?

– З-знаком немного, – с дрожью в голосе отвечал Фигурин.

Сергей Сергеевич кивнул: очень хорошо, что знаком. Как известно, сей знатный вельможа завещал нам говорить открыто, прозрачно и эффективно. Если господин Фигурин будет следовать заветам Чубайса, ему ничего не грозит. И даже более того, он может выйти сухим из одного неприятного дела, в которое попал не по своей воле. Он понятно изъясняется?

Фигурин кивнул – не то слово. Вздохнув раз-другой, он начал свой рассказ, показавшийся генералу чрезвычайно занимательным.

* * *

Биография Петра Петровича Фигурина – отца молодого миллиардера, которого так изящно поймал генерал Воронцов, – была проста и незамысловата. Экономист по образованию, в начале девяностых он по дешевке скупал сырье в России, а потом продавал его задорого за рубеж. После этого ухитрился поучаствовать в славном ваучерном дележе общенародного имущества. Спустя недолгое время Фигурин учредил банк, а потом и целую финансовую корпорацию. С каждым годом Фигурин-старший взлетал все вышел и выше. До таких бронтозавров, как Абрамович и Дерипаска, он, конечно, не поднялся, но свое место в списке «Форбс» занимал по праву.

Петр Петрович, в отличие от большинства олигархов, нрав имел сентиментальный и при случае мог даже всплакнуть от сильных чувств. Правда, говорят, всплакнуть любил и Гитлер, однако сравнение это некорректное, потому что у Петра Петровича была совсем другая история. Никогда в жизни не плакал он над Вагнером, и полет всяческих валькирий был ему глубоко фиолетов. Другое дело – Петр Ильич Чайковский и прочая «Царская невеста». Могучую же кучку русских композиторов знал он поименно и слушать мог хоть целыми днями напролет, изредка проливая скупую миллиардерскую слезу в особенно патетических местах.

Этой его сентиментальностью не постеснялся воспользоваться давний его товарищ Павел Юрьевич Корзун.

– Ну, то есть как товарищ – вместе в десантуре слонов чморили, – уточнил молодой Фигурин.

– Слонов? – заинтересовался генерал. – Не знал, что на вооружении советской армии состояли слоны. Или это, извиняюсь, такой образ, а на самом деле в виду имеется нечто иное?

– Иное, – закивал Фигурин. – Слоны – это духи, черпаки, короче, солдаты, любящие офигенные нагрузки, сокращенно – СЛОН.

Вот, значит, этих самых слонов героические бойцы-старослужащие Фигурин и Корзун чморили, не щадя живота своего, или, говоря попросту, третировали по полной программе. Как известно, пролитая кровь сплачивает, даже если кровь эта – не твоя собственная, а безответных слонов. Именно на этой почве и сплотились Фигурин и Корзун.

Впрочем, даже такое веселое развлечение, как служба в советской армии, рано или поздно кончается. Кончилась и служба наших друзей, после чего они благополучно разъехались по домам. Жизнь разбросала их довольно далеко друг от друга, однако падение СССР неожиданно всколыхнуло старые связи. Людей одолела сентиментальность, люди стали понимать, что надо держаться вместе, потому что в одиночку трудно подломить даже продуктовый ларек, не говоря уже о том, чтобы украсть миллионное предприятие.

Впрочем, когда они снова сошлись, выяснилось, что положение их все-таки немного разное. Фигурин был уже главою банка, а Корзун – так, мутил что-то по женской части.

– Это как? – заинтересовался генерал. – Что значит – по женской части?

Оказалось, у Корзуна было первое модельное агентство в России. Называлось ПАРМ – Первое агентство русских моделей. Тогда, после перестройки, все называлось не российским, а именно русским. Особенно если ты хотел с Западом иметь дело. А Корзун хотел. Но это оказалось не так-то просто: там, на Западе, своих моделей хватало. Конечно, считается, что русские женщины красивые. Но, во-первых, в модели-то шли далеко не все русские женщины, и реальные красавицы как-то устраивались в жизни без подиума. А у нас по старой советской памяти считалось, что модели – это что-то неприличное, что-то среднее между актрисами и проститутками.

Если говорить прямо, те русские девушки, которые шли тогда в модели, до западного стандарта немного не дотягивали. То ли испорченный при большевиках генофонд был виноват, то ли плохое питание, то ли воспитание советское. В общем, годились наши барышни только на стандарт Твигги – худые, голенастые, страшненькие. Однако такие стали востребованы на Западе уже ближе к третьему тысячелетию. А до этого там любили красивых женщин – таких, как Клаудиа Шиффер, Линда Евангелиста, Наоми Кэмпбелл и все в этом роде.

В общем, тыкался Корзун, тыкался со своими русскими моделями, но по-настоящему на Запад пробиться не мог. То есть в России его, конечно, знали, более того, почти все первые конкурсы красоты при непосредственном участии его девочек проходили. Водил, само собой, дружбу с разными крутыми людьми, говорят, даже в ФСБ связи имелись… Во всяком случае, в предвыборной компании Ельцина он поучаствовал. «Голосуй или проиграешь» называлась кампания, а Корзун туда подгонял попсу, чтобы с Ельциным пели и плясали, и девочек красивых на задний план.

– А девочки тут при чем? – удивился генерал.

А чтобы президент с молодостью и красотой ассоциировался, объяснил собеседник. Так сказать, на подсознательном уровне.

– И вот однажды вышла с папашей моим история, – продолжал Фигурин-младший, возвращаясь к главной теме разговора. – Накрыло его очередным залпом сентиментальности, и между Балакиревым и Римским-Корсаковым влюбился он в одну корзуновскую малолетку.

– Совсем малолетку? – спросил Воронцов.

Оказалось, что не так чтобы совсем – лет пятнадцать-шестнадцать.

– Вообще-то папаша покойный, дай бог ему здоровья, марамойками [Марамойка – распутная женщина, проститутка] брезговал, – доверительно заметил Фигурин-младший. – Он был такой столп нравственности, что никаким старцам не снилось. И если уж все-таки ходил на сторону, то только с целками.

Генерал несколько секунд внимательно глядел на собеседника, потом неожиданно осведомился.

– А вы, я извиняюсь, где учились?

Учился Фигурин, натурально, в Оксфорде. А что такое?

– Откуда же у вас такой богатый вокабуляр, как будто вы, простите, лет пять зону топтали?

– Так с волками жить – по-волчьи ж выть, – откровенно отвечал Фигурин. – Мы люди конечно, образованные и воспитанные, но если потребуется, то и по фене ботать можем, а надо будет – так пальцы веером раскинем, что уголовному братку стремно станет. Не верите?

Воронцов отвечал, что он верит молодому человеку, как родному, и демонстрировать разные экстраординарные умения тут не стоит. Пусть-ка лучше господин Фигурин-джуниор расскажет, что там случилось дальше между его отцом и Корзуном.

А дальше, мсье-дам, случилась совсем некрасивая история. Попутавший рамсы Павел Юрьевич свел вышеозначенную малолетку по имени Лариса с Фигуринским папашей. Ну, то есть, в общем, под статью его подвел. Под уголовную.

– И стал шантажировать? – догадался генерал.

– В том-то и дело, что нет, – вздохнул фигуринский наследник. – Недооценил папаша Корзуна, недооценил Павла Юрьевича. Думал, в крайнем случае, записал тот все дело на видео, будет теперь шантажировать бывшего сослуживца, мозги ему канифолить. Дескать, есть у Корзуна все доказательства, что папаша преподобный от живой жены налево ходит. А учитывая, что Петр Петрович как раз намылился в депутаты, то встал бы естественный вопрос: какой же, господа, будет из него политик и законодатель при такой повышенной блядовитости?

Надо сказать, что к таком повороту сюжета протрезвившийся Петр Петрович был готов. И даже готов был дать Укоризну обозримые деньги – то есть в долг и под небольшой процент.

– А папаша мой, при всей щедрости душевной, такой был человек, что за копейку удавится, – доверительно сообщил молодой миллиардер. – А шантажа он не особенно боялся. Он мне всегда говорил: не родился, дескать, на свет еще такой человек, который из Фигурина насильственным путем рубль выжмет – не говоря уже о более серьезных суммах.

И, само собой, не боялся он никаких сексуальных разоблачений. Потому что, говорил, не в Британии гребаной живем и не в Ватикане католическом. Может, там, если папу римского застукают, что он налево от своей римской мамы ходит, ему, возможно, и выйдет импичмент с полной овацией. А у нас здесь, слава богу, Россия – щедрая душа. У нас тут, если мужик налево пошел, так это ему только в плюс запишут. С бабой, скажут, справиться смог, а со страной тем более сможет.

– Но ничего этого не случилось – от слова вообще, – продолжал Фигурин-младший. – Павел Юрьевич, как оказалось, хотел не мелких денег, а больших перспектив. И когда Лариса эта, которая, между прочим, была не просто модель, а что-то вроде мисс Кемерово, забеременела от папаши, Корзун дал ей денег и отправил на родину.

Лариса хотела сделать аборт, потому что кому в Кемерово нужна еще одна безотцовщина? Но Корзун не позволил. Он дал ей еще денег, забрал ребенка и пристроил его в одну английскую семью. Люди небедные, но бездетные, они были страшно рады усыновить маленького Даниэля.

– По вашему рассказу этот Корзун, выходит, какой-то добрый самаритянин, – заметил генерал. – Вот только какой ему толк от всей этой истории?

Фигурин вздохнул. До поры до времени этого никто не понимал. Но только до поры до времени. Когда умер Фигурин-старший, на почту Фигурина-младшего, который должен был унаследовать почти все состояние отца, пришла бандероль. В бандероли оказалась запаянная пробирка с кровью и написанное по-английски письмо. В письме предлагалось сделать генетический анализ крови из пробирки и убедиться, что это кровь наследника Фигурина-старшего.

– И вы сделали? – спросил генерал.

– Сделали, – хмуро кивнул молодой Фигурин.

– И убедились?

– И убедились.

После этого с ним связался некий синьор Джорджоне из Италии, и выяснилось, что у покойного Петра Петровича, оказывается, есть незаконнорожденный сын.

– Вот, значит, как, – задумчиво заметил генерал. – А мать, я так понимаю, та самая Лариса из Кемерово. И что же надо было этому Джорджоне?

Джорджоне сказал, что является представителем человека, который знает, где находится незаконнорожденный сын Фигурина. И он предлагает два варианта. Первый, нежелательный: его доверитель будет требовать для Даниэля законной доли наследства, доставшегося родственникам покойного миллиардера.

– Я так понимаю, этот Даниэль, как и вы, является наследником первой очереди, – задумчиво сказал генерал. – То есть на сотню-другую миллионов претендовать вполне может…

Вполне, отвечал молодой олигарх, а, может, и на что побольше. Они, конечно, добром это наследство отдавать не собирались. Но синьор Джорджоне пригрозили пойти в суд.

– И каковы у них шансы отсудить свою часть? – полюбопытствовал Сергей Сергеевич.

– В российском суде – почти никаких, – отвечал Фигурин. – Однако после отца осталась недвижимость за границей, акции в иностранных компаниях и все в таком роде. Все это вполне могли заморозить по иску адвокатов Даниэля, а если западный суд решит дело в его пользу, то и изъять.

Генерал покачал головой: да уж, история.

Впрочем, сам же Джорджоне и предложил решение проблемы. Он заявил, что его доверитель не хочет оставлять наследников без штанов и готов пойти на соглашение.

– Предложил, сволочь, в обмен на отказ от претензий оформить на имя, которое укажет Джорджоне, кое-какую недвижимость.

– И много ли стоит недвижимость?

– Ну, не так чтобы очень – миллионов тридцать евро.

Взамен на это доверитель господина Джорджоне обещал указать им координаты Даниэля и выйти из игры.

– Ну, хорошо, отдали бы вы ему эту недвижимость. А где гарантия, что он спустя некоторое время снова не потребует денег? – спросил генерал.

Фигурин, сморщившись, втянул воздух ртом, как будто у него вдруг заболел зуб. Потом сказал, что в качестве обеспечения таинственный доверитель…

– Наверняка это Корзун, – перебил его Воронцов.

Тот кивнул: ну, конечно, кто еще мог знать эту старую историю? Так вот, Корзун через Джорджоне обещал сообщить им все координаты Даниэля.

– Он что, хотел, чтобы вы убили мальчишку и так решили проблему с наследством? – напрямик спросил генерал.

– Ну, не то чтобы хотел, – пробурчал Фигур. – Он просто предложил вариант решения проблемы. Правда, был и другой вариант. За небольшие дополнительные деньги он готов был был сам заняться этим Даниэлем.

Генерал некоторое время молчал, потом посмотрел на Фигурина. И какой же вариант они выбрали?

– Да никакой, – отвечал Фигурин хмуро. – Я вообще-то устранять никого не хотел, я ведь не папаша покойный и не Павел Юрьевич Корзун. Я бы недвижимость эту и так отдал, под честное слово.

– Ну, имея дело с такими людьми, это было бы глупо, – заметил Сергей Сергеевич.

– Дядя то же самое сказал, – кивнул Фигурин.

– Какой еще дядя? – удивился генерал.

– Двоюродный. Который Дмитрий Георгиевич.

Сергей Сергеевич понимающе кивнул: тоже, значит, наследник. Фигурин поморщился: да какой он наследник, седьмая вода на киселе. Бывший силовик, работал у отца начальником службы безопасности.

– Силовик? – заинтересовался Воронцов. – А где служил, кем работал?

– Да пес его знает, кем. То ли прокурор, то ли адвокат – силовик, короче.

Тут генералу стало совершенно ясно, что представление о силовиках у Александра Петровича – самое приблизительное.

Так или иначе, дядя сказал, что у Корзуна рожа треснет, если ему такую недвижимость подарить. Обещал сам с ним разобраться. Ну, а Фигурин-младший возражать не стал – дело-то семейное, пусть в семье и решится…

Глава двенадцатая

Бегство

Пеллегрини сверкал глазами и азартно стучал вилкой по столику, лысина его под ласковым летним солнцем источала сияние, как нимбы древних святых. Вся полицейская компания во главе с Иришкой сидела на летней веранде с видом на ближайшую гору и обедала. Угощала, само собой, Иришка, потому что Волин жил на одних командировочных, а синьор комиссарио платить за обед отказался наотрез.

– Вы гости, я хозяин, – восклицал он, – с какой стати я должен платить за еду? Это моя родина, я уже потратился, организовав вам теплый прием…

– Серджио, не обижайся, но ты – настоящий итальянец, – холодно заметил старший следователь.

– Да, я настоящий итальянец, и я не буду платить за то, что мне и так принадлежит по праву! – горячился Пеллегрини. – Это моя земля, и ты должен, как это говорится… уважать мою субъектность и мою самоидентификацию – вот!

Беспредметные споры быстро прервала Иришка, сказав, что с удовольствием угостит их обоих, да и сама что-нибудь съест за компанию. Совринтенденте при этих словах пришел в совершеннейший восторг.

– Диви́на! – закричал он. – Божественная! Несравненная! Ты останешься в веках как покровительница голодных стражей порядка, тебя будут звать санта Ириния!

И добавил, сурово глядя на Волина.

– Вот как должна вести себя настоящая женщина – учись, Арресто!

Волин хотел было осведомиться, зачем ему учиться быть настоящей женщиной, но спор их прервал звонок от генерала Воронцова. Старший следователь взял телефон и отошел в сторону, чтобы поговорить спокойно.

Воспользовавшись паузой, совринтенденте стал обхаживать Иришку.

– Нини, ты самая щедрая фемина, которую я когда-либо видел, – говорил он, сияя черным южным глазом. – Зачем тебе этот малахольный русский, бросай его!

– Затем, Серджио, что я его люблю, – улыбаясь, отвечала мадемуазель ажан. Ее смешил не в меру темпераментный Пеллегрини.

Услышав такое, совринтенденте воздел к небу руки. Она любит! Вы слышали, синьоры, она его любит. И это, по ее мнению, повод, чтобы отталкивать его, Пеллегрини?!

– Ты разлюбишь его после первой же ночи со мной, – кричал комиссарио шепотом, косясь на стоящего в десяти шагах старшего следователя. – Нини, тебе предлагает руку и секс настоящий итальянский жеребец! Скажи, у тебя был когда-нибудь итальянский мужчина, но не все эти дольче и габбаны – а настоящий мужик, жеребец?

– Бог миловал, – отвечала Иришка, смеясь.

– Бог? – закричал Серджио. – При чем тут Бог? Не сваливай на Бога свои проблемы на любовном фронте, неудачница. Нет, Бог тут ни при чем, во всем виноват твой ангел-хранитель, все претензии к нему. Впрочем, черт с ним, с ангелом, я не о том сейчас говорю. Я говорю про итальянских жеребцов, настоящих мужчин! Санта Пуденциана, что это за парни! Это пыл, это страсть, это нежность и сила в одном флаконе. О, я обожаю итальянских мужчин!

Тут он спохватился и решил на всякий случай уточнить.

– Не в том смысле, конечно, люблю, как это сейчас принято, а в таком… гетеросексуальном. Они мне как братья, эти итальянские жеребцы, потому что я сам тоже итальянский жеребец, и ты узнаешь мне цену сразу, как только согласишься разделить со мной постель.

Слушая Пеллегрини, Иришка от души хохотала. Впрочем, это совершенно не смущало страстного совринтенденте. Неизвестно, чего бы еще он наговорил, но в этот момент к ним вернулся Волин.

– Над чем вы так веселитесь? – спросил он хмуро, садясь за стол. – Что тут у вас за цирк с конями?

Иришка отвечала, что цирк у них не с конями, а с жеребцами. Впрочем, это не важно, она потом все расскажет Оресту. Что за новости у генерала?

– Новости серьезные и неожиданные, – отвечал старший следователь и в двух словах пересказал разговор с Воронцовым.

Выслушав рассказ Волина, Пеллегрини ужасно возбудился.

– О, этот Корзун, – закричал он, – это великий человек, я зауважал его еще больше, хоть он и дал себя убить! Какой размах, какая выдумка! И в финале – тридцать миллионов в виде недвижимости.

Волин, хмурясь, отвечал, что тридцать миллионов – это только надводная часть айсберга. Очевидно, что Фигурин – не единственный клиент фирмы «Венере стар», ставший объектом шантажа. Видимо, Корзун при помощи Тоцци поставил дело на поток. Они подкладывали девушек под разных богатых людей. После этого девушки либо сами беременели, либо каким-то образом сохраняли генетический материал, которым оплодотворяли суррогатных матерей. Дождавшись, когда незадачливый папаша отправлялся в мир иной, Корзун предъявлял незаконнорожденного наследника и требовал для него свою долю. Правда, не в его интересах было слишком уж светиться и светить сам проект, и поэтому он соглашался на компромиссный, хотя все равно очень выгодный вариант тихого улаживания наследственного спора.

– Долгоиграющий проект, – заметила Иришка. – Корзун, в конце концов, мог и не дожить до массового падежа богатых родителей. Сколько пришлось бы ждать? Двадцать, тридцать, сорок лет?

– Во-первых, настоящий охотник умеет ждать, особенно если впереди маячит большая добыча, – отвечал старший следователь. – Во-вторых, богатых папаш можно и поторопить.

– Гениально! – воскликнул Пеллегрини. – Он забирал генетический материал, а потом подкупал кого-нибудь из окружения и травил богатеньких родителей, чтобы они поскорее отправились к праотцам.

Иришка заметила, что травить – это слишком грубо. Когда травят таких людей, полиция начинает копать особенно усердно. Может быть, не травил, а, как бы сказать поизящнее – приближал неизбежный конец. Один, скажем, любит парашютный спорт, и в какой-то момент парашют не раскрывается. Другой, наоборот, любит нырять, и у него вдруг случается кессонная болезнь. Третий падает с лошади. Четвертый умирает от приступа аллергии: отек Квинке – и до свиданья! Возможно, случались клиенты, о которых заранее было известно, что у них имеются уже проблемы со здоровьем, и проблемы эти в ближайшие годы сведут их в могилу.

– И такое может быть, – согласился Волин. – Однако, похоже, с Фигуриным Корзун промахнулся. Точнее, промахнулся с его родственниками. Двоюродный дядюшка Фигурина-младшего решил, что проще и дешевле прихлопнуть Корзуна, чем уступать его шантажу. Скорее всего, убийца Корзуна все-таки не Тоцци, а люди, посланные этим самым дядюшкой.

Пеллегрини кивнул – все верно. Но убить Корзуна оказалось недостаточно. Все сведения об отцах остались у Тоцци. А главное, под его присмотром остались дети. И это, вероятно, известно убийцам. И они будут преследовать Тоцци, пока не добьются своего – то есть не уничтожат саму возможность шантажа.

– То есть детей? – спросила Иришка.

– Скорее, шантажистов, – отвечал Волин. – Впрочем, детей на всякий случай я бы тоже взял под охрану.

И он взглянул на совринтенденте. Тот кивнул: сделаем, Арресто! И тут же стал набирать номер местного полицейского управления.

– Итак, – подытожил старший следователь, – общая схема преступления нам ясна – спасибо генералу Воронцову. Однако остается один вопрос, самый важный – где искать убийц?

Иришка пожала плечами: элементарно, Холмс. Убийцы не вернутся в Россию, пока не уничтожат Тоцци. Значит, надо искать Тоцци и использовать его как наживку. Волин кивнул: согласен, но где и как искать Тоцци?

Все призадумались. Вдруг совринтенденте закричал таким голосом, что вздрогнула и залаяла собака, мирно лежавшая на земле метрах в двадцати от них.

– Со́но ун дже́нио! [Sono un genio (ит.) – я гений] – вопил комиссарио. – Я гений, да здравствует Пеллегрини! Мы ведь знаем заказчика, Арресто. Так давай позвоним твоим коллегам из Следственного комитета, пусть припрут к стенке этого миллиардера и его дядюшку – и те во всем сознаются.

Старший следователь только плечами пожал. Припереть к стенке русского миллиардера? Серджио просто не понимает, о чем говорит. Во-первых, для такого дела нужен как минимум глава Следственного комитета, а он, ясное дело, не станет во все это лезть. Во-вторых, Фигурин, разумеется, будет все отрицать. Скажет, что Воронцов под страхом смерти заставил его оговорить самого себя и все в таком роде.

На лице совринтенденте выразилось чрезвычайное разочарование. Спустя секунду, однако, в глазах его блеснул азартный огонь.

– А пытки? – спросил он с надеждой. – Если его пытать, этого Фигурина?!

– Как – пытать? – не понял Волин.

– Ну, как вы обычно пытаете, – нетерпеливо отвечал Пеллегрини. – Вы же тоталитарное государство: Сталин, Иван Грозный и все в таком роде. Подвесить на крюк, поджаривать пятки на электрогриле… А? Неужели он не сознается?

Волин отвечал, что не хочет расстраивать своего друга совринтенденте, но у них в стране на гриле не пытают уже лет триста – со времен Петра Первого, а, может, и раньше. Тем более не пытают у них олигархов, которые, в случае чего, сами могут кого угодно запытать, причем строго в рамках уголовного кодекса.

Синьор комиссарио сидел, как оплеванный – его надежды на тоталитарные замашки русских друзей явно не оправдывались.

– Не нужно пороть горячку, – внезапно сказала мадемуазель ажан. – Нужно просто сесть и подумать.

– Мы уже сидим, – проворчал Пеллегрини.

– И уже думаем, – согласился Орест.

Все снова приумолкли, только совринтенденте недовольно бормотал, что он придумал такой гениальный план с пытками, а эти русские чистоплюи не имеют никакого представления о реальных методах дознания и желают быть святее самого папы Римского Франциска. Если дело так пойдет и дальше, он снимает с себя всякую ответственность за исход расследования. Пусть чистоплюи сами занимаются грязной работой и разговаривают с органами власти на своем паршивом французском языке, а он, совринтенденте форестале Серджио Пеллегрини, умывает руки, а заодно и ноги…

– Телефон, – перебил его бурчание старший следователь.

Пеллегрини посмотрел на него непонимающе.

– У тебя телефон звонит, – повторил Волин.

Синьор комиссарио взял трубку и некоторое время молча слушал. Лицо его прояснилось. Дослушав невидимого собеседника, он положил трубку и хитро смотрел на Иришку и Волина, однако ничего не говорил.

– Ну, что ты смотришь? – не выдержал Волин. – Не тяни кота за хвост, выкладывай.

– Неподалеку отсюда на автозаправке нашли тело какого-то парня.

– И? – спросила Иришка.

– Это тихий городок. Здесь никого не убивали со времен дуче [Дуче – то есть Муссолини]. И тут вдруг труп. Понимаете? Бьюсь об заклад, что это убийство связано с нашим делом.

– Почему ты так решил? – спросил Волин.

– Я же говорю, это маленький тихий городок, тут никого не убивают. Явился Тоцци – и начался сумасшедший дом. Но это не важно. Важно, что менеджер закусочной на автозаправке опознал тело. Сказал, что этот человек заходил к нему позавчерашней ночью. Его искал какой-то другой человек.

– Этот другой похож на Тоцци?

– Нет. Тот, другой, говорил с акцентом и сказал менеджеру, что этот первый – его друг. Потом они о чем-то говорили в туалете. Потом второй ушел. Потом ушел первый. А спустя сутки первого нашли убитым.

– Он убит так же, как и прежние?

Оказалось, что нет, убит он обычным способом – ножом. Однако бывает, что убийца по каким-то причинам меняет почерк. Во всяком случае, посмотреть на тело не мешает.

Волин переглянулся с Иришкой и вздохнул: что ж, посмотрим на тело. В конце концов, лишним это не будет. Вдруг действительно между этим убийством и их делом есть какая-то связь.

– Какой-то парад смертей, – заметил старший следователь, вставая из-за стола. – Я, конечно, слышал про мафию, про итальянскую преступность, но не думал, что на благословенной земле Италии творится такой сумасшедший дом.

– Тебе повезло, что ты не был тут во времена императора Нерона, – отвечал совринтенденте. – И вообще, Италия тут ни при чем, всю кашу заварили твои соотечественники…

Личность убитого установить удалось не сразу: ни документов, ни кредитки при нем не было. Однако у него оказался мобильник, зарегистрированный на имя Рикардо Ди Маджио, подрабатывавшего в автомобильной услуге «Трезвый водитель». Пеллегрини вместе с Иришкой тщательно изучили телефон и обнаружили, что последним был ночной звонок с неизвестного номера.

– Очень может быть, что неизвестный вызвал Ди Маджио к автозаправке и там его и убил, – заметил Волин. – Вот только зачем он это сделал и какое все это имеет отношение к нашему делу?

– Не волнуйтесь! – воскликнул совринтенденте. – Главное сейчас – выяснить, кому принадлежит обладатель этого номера. И ваш дорогой Пеллегрини сделает это наилучшим образом!

* * *

Главную ошибку Тоцци совершил, когда посадил за руль охранника Чезаре. Это была очень естественная ошибка: сидя за рулем, Чезаре давал возможность Тоцци оперативно реагировать на любые изменения ситуации.

И все равно, за руль надо было садиться самому. Потому что, если бы за рулем сидел сам Тоцци, он вел бы себя совсем по-другому. Когда в луче фар, разрезавших ночную тьму, показалась развернутая поперек дороги машина, возле которой маячила какая-то неясная тень, Тоцци не стал бы притормаживать – он просто выехал бы на встречную полосу и помчался дальше.

Но Чезаре был человек дисциплинированный: увидев явную аварию и машину, перегородившую дорогу, он нажал на тормоз. Странная тень стремительно переместилась к капоту их минивэна и отчаянно замахала руками. Тоцци пригляделся: тень показалась ему смутно знакомой. Но лица увидеть все равно было нельзя, его скрывала медицинская маска. Проклятый коронавирус, теперь кто хочет может скрыться за маской! Впрочем, он ведь и сам этим пользовался, так что грех браниться.

Пока Тоцци думал обо всем этом, Чезаре успел вылезти из машины. И это была вторая ошибка Тоцци: не следовало позволять охраннику выходить наружу. Он не застал начала схватки, но увидел какое-то мельтешение на обочине. Спустя пару мгновений один из сражающихся рухнул на дорогу. Тоцци почему-то сразу понял, что он не просто упал – он убит. По спине его прошел холодок – он увидел, что повержен Чезаре, а странная тень быстро движется в его сторону, к правой дверце.

Перелезть на водительское кресло было делом одной секунды, но тронуться с места Тоцци не успел – жуткая тень в маске и бейсболке уже влезала в кабину с другой стороны. Это смотрелось неимоверно страшно. Так бывает в японских ужастиках: быстро, но как-то рвано движутся безглазые демоны. Впервые Тоцци почувствовал себя не чудовищем бездны, а маленькой рыбкой, которую вот-вот проглотит эта самая бездна.

К счастью, выходя из кабины, Чезаре не закрыл дверцу. Тоцци скользнул в проем и спустя мгновение оказался на дороге. На размышления времени не было, и он сломя голову рванул в лес. Он мчался по лесу, ветки хлестали его по лицу, и он как-то отстраненно думал о том, как ему повезло, что вокруг ночь и тьма, и тот, кто за ним бежит, не может видеть его, а только слышит.

Впрочем, для погони и этого оказалось достаточно. Монстр, убивший Чезаре, шел за ним по пятам и, кажется, понемногу настигал. Похоже, у преследователя неплохая физподготовка, значит, Тоцци придется поднажать. В противном случае через пару минут он, как бедняга Чезаре, тоже будет лежать на черной влажной земле – мертвый и недвижимый.

Он бежал, и с каждой секундой мозг его прояснялся, а страх понемногу отступал. Это было бы странно для обычного человека, но Тоцци не был обычным человеком. Как всякое настоящее чудовище, он имел нечеловеческие способности. Одной такой способностью была его эйдетическая память, в которой все отпечатывалось навеки, второй – умение бегать на длинные расстояния.

Существуют на свете люди, которых словно бы сама судьба приспособила к той или иной деятельности. Не всегда эта деятельность становится их профессией, но способности их от этого не уменьшаются. Так вот, Тоцци мог легко и спокойно бегать длинные дистанции. При этом ему совершенно не обязательно было регулярно тренироваться, он мог годами не выходить на беговую дорожку, но если надо, в любой момент взять и пробежать десять, пятнадцать, двадцать километров. Понятно, что бежал он не слишком быстро, все же такие расстояния не подразумевают спринтерского бега, но уж если он начал бежать, то мог бежать как угодно долго.

Прямо сейчас ему требовалось только одно – чтобы убийца, несшийся за ним по пятам, не нагнал его в ближайшие минуты. Когда бег перевалит на второй, а лучше на третий километр, их шансы уравняются, а потом Тоцци и вовсе станет недосягаем – даже если за ним будет гнаться целое племя бесов из преисподней.

На счастье, почва в лесу была неровной и рыхлой, кругом из земли торчали коряги и корни деревьев, и убийца, идущий за ним по пятам, не мог разогнаться по-настоящему. Однако, не в силах сразу догнать Тоцци, он все же понемногу приближался к нему. Совсем немного, на метр-полтора в минуту, однако шум бегущего за ним человека становился все отчетливее. Или все же это был не совсем человек?

Они бежали уже минут десять. Любой неподготовленный преследователь давно бы отстал, но тот, кто гнался за Тоцци, сел ему на хвост чрезвычайно плотно. Как долго продлится лес? Может быть, попытаться выбежать на дорогу и броситься на встречную машину? Преследователь вряд ли захочет убивать его при свидетелях. В том, что его собрались убить, у Тоцци не было никаких сомнений. Он не в первый раз сталкивался со смертью, и ему был хорошо знаком ее аромат, издаваемый ею звук и даже внешний вид.

Вот и сейчас – во рту у него стоял железистый привкус крови, нос обонял мусорный запах, который окружает обычно крематории, а в глазах плыли черные медузы небытия. Другой на месте Тоцци давно бы выдохся, упал бы духом, остановился бы просто потому, что невозможно было бороться со страхом. Но не таков был синьор Романо. Он знал, что у страха глаза велики, и знал, что бороться надо до последнего. Миллионы людей погибли бесславно и мучительно только потому, что перестали сопротивляться. Но он, Тоцци, не затем явился на землю, чтобы его прикончил первый попавшийся урод.

Мысль эта добавила ему сил, у него открылось второе дыхание, и он прибавил ходу. Преследователь же, напротив, стал выдыхаться. Вряд ли он продержится в таком темпе еще хотя бы несколько минут. Главное, чтобы не стал стрелять… Но, если бы у него было оружие, он наверняка употребил бы его раньше. Следовательно, оружия нет…

Тоцци бежал, и шум погони отставал все больше, он бледнел, как бледнеет над рекой туман, развеиваемый ветром и лучами восходящего солнца. Ему очень захотелось обернуться и еще раз взглянуть на лицо убийцы. Наверняка на бегу он сбросил маску, чтобы легче было дышать, так что очень может быть, что Тоцци его узнает… Впрочем, вокруг темно, а молодая луна не в силах осветить лес – что он увидит в такой темноте?

Но дело было даже не в отсутствии света. Странным образом казалось Тоцци, что бежит за ним не совсем человек, а некое демоническое существо, и если повернет он голову, то от одного взгляда окаменеет, как каменели древние греки от вида Медузы Горгоны. Ладно, раз есть такое чувство, тогда воздержимся. В конце концов, жизнь важнее…

Тут он споткнулся и едва не упал на землю. А споткнулся он потому, что в голову ему пришла ужасная мысль. Он-то, возможно, убежит, а вот что будет с детьми, которые лежат, совершенно беззащитные, в машине. Что, если убийца доберется до них?

Впрочем, эту жуткую мысль он быстро отогнал. Если бы убийца хотел, он бы сразу вскрыл машину и занялся детьми, а не гонялся бы за Тоцци по всему лесу. Нет-нет, ему нужен именно он, и именно его, Тоцци, он хочет убить. А, значит, надо собрать последние силы и бежать, бежать, бежать…

Так он бежал еще минут десять, пока не почувствовал, что бежит совершенно один, и никто уже за ним не гонится. Тут он перешел на шаг и шел некоторое время, не разбирая дороги.

К минивэну с детьми он решил не возвращаться. На то были две причины. Первая: возможно, убийца, не догнав его, вернулся к машине и решил ждать Тоцци возле нее. Вторая: машину могли найти полицейские, и тогда синьору Романо предстояло бы чрезвычайно неприятное объяснение со служителями порядка, причем объяснение это могло закончиться тюремной камерой. Да, все дети живы, но во всем остальном поведение его явно выходит за рамки закона – даже если не знать его истинных причин.

Итак, детей он временно потерял. Впрочем, это не страшно. Кроме самого синьора Тоцци, никто не знает и даже не догадывается об их ценности. И догадаться не может, потому что теперь один только Тоцци знает, кто чей отпрыск и кто какие деньги может ему принести.

К детям он вернется чуть позже. Пользуясь их привязанностью к нему, он сумеет заменить им Паоло и станет новым опекуном, со всем вытекающими отсюда возможностями. А пока стоит подумать о дне грядущем.

Он вытащил из кармана телефон и набрал номер премьер-министра. Он знал, что ночью министры имеют дурную привычку спать, но что же поделаешь – бизнес есть бизнес. Для начала он намерен получить деньги с королевской семьи. И сделать это надо как можно быстрее: время не ждет. Все его счета, вероятно, очень скоро могут быть заморожены по требованию полиции – если уже не заморожены. Получить сейчас несколько миллионов евро было бы совсем не лишним. В конце концов, он готов взять наличными и ради этого пойдет на некоторые уступки – но лишь бы это случилось как можно скорее. Что делать дальше – будет видно. Когда у тебя в руках миллионы, можно сесть и спокойно обдумать план дальнейших действий. Можно, в конце концов, понять, кого следует подкупить, а кого, в случае сопротивления, и вовсе устранить.

Как видим, Тоцци был деловым человеком, и любая сентиментальность была ему чужда. Если бы его спросили, в чем заключается его кредо, он бы ответил лапидарной фразой:

– Дело надо делать, синьоры, дело превыше всего.

Однако сейчас его никто ни о чем не спрашивал, и он, закончив разговор с премьер-министром, задумался, где бы ему провести ближайшие пару дней. На горизонте медленно поднималось солнце.

Глава тринадцатая

Дядюшка вступает в дело

Дмитрий Георгиевич Соколовский глядел на Фигурина-младшего, выпучив глаза.

– Саша, ты охренел? – сказал он наконец голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Какой еще, к едрене фене, старичок? Какое, мать твою, копье?!

Александр Петрович, путаясь, стал заново объяснять дяде, что старичок собой не особенно видный, невысокий такой, возрастом примерно лет сто, а может, и больше, он в старичках не разбирается особо. Но костюмчик на нем вполне себе ничего был, стильный…

– Да какой костюмчик, что за пургу ты несешь?! – не выдержал Соколовский.

Тут Фигурин немного обиделся. Чего он несет, ничего он не несет! Он, между прочим, Оксфорд закончил, у него с самопрезентацией всегда все было отлично, не говоря уже об умении вести дискуссии. Так что все, что он говорит – это продукт высокоорганизованного сознания, а вовсе никакая не пурга и не пыльная буря.

Но дядя не унимался. Он продолжал говорить в недопустимом для племянника тоне.

– Ты можешь мне объяснить, жертва высокоорганизованного сознания, как старичок этот смог из тебя вытрясти всю информацию про папашу твоего и про этого гребаного Корзуна?

Конечно, Фигурин мог. И он, кстати, уже начал объяснять, а дядя просто с ходу стал гнуть пальцы и не дал себе труда разобраться в проблеме. Он же говорит, старичок был вооружен тростью, на конце которой имелся такой тонкий длинный нож. Этот самый нож зловредный и злоехидный старичок приставил Фигурину прямо к горлу и угрожал убить его самым варварским и бесстыжим образом. Да еще и вколол ему какую-то сыворотку правды.

– Значит, говоришь, старичку было сто лет в обед? – задумчиво спросил Соколовский.

Ну, может, не сто, может, девяносто, но старичок был точно не первой молодости.

– Ты мне еще поерничай, образованный, – сказал дядя хмуро. – Если дед такой древний, чего ты ему просто в торец не дал?

А как он ему даст, если тот с копьем к горлу пристал? Деду ведь только небольшое движение сделать – и окажешься пришпиленным к стене, как бабочка-лимонница из школьного гербария. Дядя, небось, видел, как бабочек в коллекциях пришпиливают? Может, и сам в пионерском детстве пришпиливал. Может, у него с тех пор и к силовым ведомствам склонность образовалась, мирный человек разве в прокуратуру по доброй воле пойдет?

– Понимал бы чего, – проворчал дядя. – В прокуратуру только люди доброй воли и ходят. Защищаешь вас, дураков, защищаешь, а благодарности – ноль.

Почему же – ноль? Вот он, Фигурин-младший, например, очень дяде благодарен за защиту и поддержку. Только не надо на него кричать и учить бить по морде незнакомых старичков. Тем более, у тех копья, как у индейцев североамериканских. Вот он сам, дядя, если бы попал к индейцам в плен, неужели попер бы против рожна? Наверняка нет, он же человек рациональный и прагматичный. Ну и он, Фигурин, тоже человек разумный и не стал подвергать свою жизнь необдуманному риску.

– Какой же ты болтун, – поморщился Соколовский, – какие вы, нынешние, все-таки бессмысленные и бездарные болтуны!

Фигурин насупился: опять оскорбления в его адрес? Лично он хотел бы слышать конструктивные предложения.

Дядя снова разозлился. Конструктивные предложения ему? А он понимает, что всех их попросту слил, и что теперь вся тщательно разработанная Соколовским операция – под угрозой?

– Да какая еще операция? – удивился племянник. – Корзун ведь вроде уже кони двинул, ты сам говорил.

Дядя хотел что-то ответить на это, но спохватился и умолк. Помолчав с полминуты, он разъяснил, что хоть Корзун и действительно приказал долго жить, но есть у него помощник. Это во-первых. Во-вторых, теперь старичок этот, неизвестно кем подосланный, будет думать, что это они Корзуна грохнули.

– И что это значит для нас? – спросил Фигурин осторожно.

Это значит, что старичка надо непременно найти и заткнуть ему его гнилую стариковскую пасть. Пока он, не дай боже, не донес куда следует о своих предположениях – от начала и до конца ложных и ошибочных.

– И как же ты будешь его искать? – поинтересовался племянник.

Дядя посмотрел на него с жалостью. Дурак он все-таки, Сашка, хоть и в Англии обучался. Темнота оксфордская. Мероприятие-то было закрытое, то есть люди приходили по приглашениям. Теперь понятно?

– Нет, непонятно, – искренне, как и положено миллиардеру, отвечал Фигурин.

Ладно, дядя объяснит. Там, где приглашения, там и список приглашенных. А в списке указаны имена и фамилии.

– Так там человек триста было, – сказал Фигурин. – Как ты узнаешь по фамилии, кто из них наш старичок?

– Дедуктивным методом, – отвечал дядя. – Я же не из деревни приехал, я – прокурор, а мы все, как известно, – гении сыска. Начнем с того, что отбросим всех женщин. Потом – всех знаменитостей, которых мы знаем как облупленных. А оставшихся будем по очереди забивать в поисковик. Яндекс все знает, он тебе не только информацию о человеке даст, но и морду лица его представит в наилучшем из возможных ракурсов. Вот так и найдем мы твоего индейского старичка.

Фигурин только искренне восхитился в ответ: похоже, дядя действительно не из деревни приехал…

Вычислить злобесного старичка оказалось легче легкого. Правда, личность его несколько озадачила Соколовского. Это был историк спецслужб, генерал-майор КГБ Сергей Сергеевич Воронцов. Судя по его весьма почтенному возрасту, в истории этих самых спецслужб мог он принимать самое непосредственное участие.

– Хрен бы с ним, что историк, – рассуждал сам с собой Соколовский, – мы этих историков еще при Сталине шконкой по камере гоняли. Гораздо хуже, что он генерал-майор. Как учит нас та же история, бывших генералов не бывает, все они на строгом учете.

И в самом деле, спецслужбы традиционно относились к кадрам бережно, и даже уволенные в запас офицеры в любой момент готовы были встать с дивана и, как один, прикрыть грудью родину. Освобождая молодые руки, старых одров-запасников всегда можно было засадить за канцелярскую работу, тем более что многие из них никакой другой работы и не знали. Наиболее же бодрых можно было даже послать за границу. Кто заподозрит в старичке, из которого беспрерывно сыплется песок, опытного разведчика? Никто. А он между тем может выполнить работу, которой на трех молодых хватит. А все потому, что человек он старой закалки и живет своими собственными мозгами, а не в интернете заимствованными.

Впрочем, даже если и спалится старый пердун, ничего страшного с ним все равно не сделают, они же там, на Западе, слабаки – все как один толерасты и абстрактные гуманисты. Максимум, что грозит такому дедушке, так это принудительное помещение в дом престарелых. Но это же Запад, там не богадельни, а рай, люди туда по доброй воле идут и многие за границей даже мечтают поскорее состариться, чтобы попасть в дом престарелых и там кататься, как иностранный сыр рокфор в иностранном же маргарине.

Но что, однако, следует из всех этих размышлений? Что проштрафившемуся старичку и предъяву по понятиям нельзя выкатить? А если он появился не сам по себе, а послали его недобрые люди из конкурирующей олигархической фирмы – что тогда? Тоже терпеть прикажете?

Нет, терпеть было никак невозможно. Во всяком случае, следовало заглянуть к старичку на огонек и, слегка припугнув, заставить сознаться, откуда именно растут здесь ноги, точнее говоря, в чьих интересах действуют отставные генерал-майоры Комитета государственной безопасности. И, уже исходя из этого, принимать окончательное решение.

На дело Соколовский взял только своего заместителя, интеллигентного вида лысого и бородатого очкарика Трофима Валерьевича Груберова. В службе охраны имел он прозвища Мясник и Шикльгруберов, а интеллигентный вид только усиливал у подчиненных страх перед ним, иногда прямо переходящий в мистический ужас. Откуда, впрочем, взялся этот ужас, понять было никак нельзя, потому что каких-то особенных зверств или чрезмерно жестоких убийств за Груберовым, кажется, не значилось. Однако людская молва ошибается редко, и раз уж считали Груберова мясником, так, наверное, оно и было в действительности. А что на самом деле представлял собой Груберов, знал только его начальник и старший товарищ Соколовский, но тот, понятное дело, держал язык за зубами и сакральными этими знаниями ни с кем не делился.

– Старичок, похоже, бойкий, так что будь готов ко всему, – сказал Соколовский Трофиму Валерьевичу.

Груберов пожевал тонкими, скрытыми под бородой губами и осведомился, будут ли они мочить генерала сразу или немного погодя.

– Как пойдет, – отвечал фигуринский дядя. – Но лучше, конечно, сперва уточнить, что и как. Дедок может быть вооружен, так что если окажет сопротивление, валим сразу, не рискуем.

– А если настучал уже кому? – полюбопытствовал Груберов.

– Вот потому и говорю, что лучше бы сначала порасспрашивать дедулю и только потом замачивать, – с легким раздражением отвечал Дмитрий Георгиевич.

Из всего разговора Груберов уяснил только одно: действовать надо по обстоятельствам – как, впрочем, оно всегда и было. А было так всегда потому, что юрист Соколовский, пришедший в органы прокуратуры в девяностые, только значился прокурорским работником, по сути же своей был представителем организованной преступной группировки, о чем, естественно, вслух предпочитал не распространяться.

Джип, на котором они приехали к дому генерала, в целях конспирации оставили на соседней улице. Соколовского всю дорогу потряхивало от возбуждения, Груберов же был совершенно спокоен. Больше, чем предстоящее дело, его интересовали лингвистические вопросы. Своими соображениями на этот счет он откровенно поделился с шефом.

– Если есть мокрое дело, то должно быть и сухое, – заявил Груберов, пока они пробирались через московские пробки. – При этом все отлично знают, что такое мокрое дело, но никто не знает, что такое дело сухое. Это первый вопрос. Второй вопрос звучит соответственно: если «замочить» означает грохнуть, то что означает «засушить»?

Соколовский неожиданно забранился: у него сдавали нервы. И действительно, одно дело – строить планы и посылать на задание подчиненных, и совсем другое – идти на дело самому.

Впрочем, особенно волноваться было уже некогда. Они припарковались, вышли из машины и двинулись к цели. На Соколовском красовалась кепка-аэродром, на Трофиме Петровиче – соломенная шляпа с широкими полями. Кроме того, лица их закрывали медицинские маски.

Став таким образом совершенно неузнаваемыми, они направились к соседнему переулку, где располагался дом генерала Воронцова. Со стороны никто бы не догадался, что люди отправились на мокрое дело, скорее, можно было предположить, что два немолодых уже джентльмена намылились выпить по бокалу пива в ближайшем баре.

Подойдя к двери, они стали названивать в первые попавшиеся квартиры. В одной из них им ответили. Соколовский сказал, что они из госпожнадзора, осматривают подъезд, и попросил открыть двери. К счастью, в доме стоял не видеодомофон, а обычный, так что никого не удивила экзотическая внешность работников пожарной охраны, и дверь им открыли без лишних вопросов.

В лифт они не пошли, лифты всегда застревают в шахте в самый неудобный момент. Скользнув вверх по лестнице, как тени, спустя минуту Соколовский и Груберов уже стояли возле квартиры генерала.

Взламывать замок не пришлось, дверь была не заперта – наверное, генерал страдал от старческого склероза. Таким образом, в квартиру они вошли тихо, не издав не единого звука. Во всяком случае, им так показалось. Но проклятый старикан, видимо, что-то услышал. Он возник в просторной прихожей внезапно, как призрак.

– Что? – беспокойно сказал он, увидев на пороге незваных гостей. – Кто вы? Что надо?!

– Тихо, – внушительным голосом отвечал Соколовский. – Молчи, придурок, если жизнь дорога…

И он прикрыл за собой дверь. Несмотря на маразм, старик, видно, что-то понял и захлопал себя по карману пиджака.

– Ствол, ствол, у него ствол, – беспокойно зашептал Груберов.

Дмитрий Георгиевич и сам уже увидел, что в старческой руке заходил револьвер, пытаясь выцелить его сердце. К счастью, за мгновение до того, как револьвер изрыгнул огонь, Соколовский успел дернуться в сторону и увернуться от верной смерти.

Мясник не стал попусту тратить время и выстрелил в старика из своего «Р-92» [Р-92 – револьвер, разработанный в 1991–1992 годах для вооружения отдельных категорий сотрудников МВД, вневедомственной охраны и частных детективных агентств].

Тут надо сказать, что у Груберова было много недостатков, однако имелись и некоторые достоинства. Главным из них было то, что он как следует знал свое кровавое дело и стрелял, даже не прицеливаясь.

Девятимиллиметровая пуля поразила генерала прямо в лоб. Он дернул головой и тяжело, кулем, повалился на пол. Соколовский наклонился над телом: старик молча смотрел на него мученическими мертвыми глазами.

– Все-таки грохнул! – с досадой сказал Соколовский.

– Ну, извини, – пожал плечами Груберов. – Уж больно шустрый старичок оказался. Не я его, так он бы нас.

– Ладно, – буркнул шеф, – что сделано, то сделано. Времени на обыск нет, как бы соседи на шум ментов не вызвали. Забери его мобильник, а я поищу ноутбук или комп.

Ноутбука у старика не оказалось, был обычный компьютер с монитором. Соколовский нашел на кухне большую сумку, сунул в нее системный блок. Мясник показал ему мобильник, который выудил из кармана убитого. Это был большой допотопный кнопочный телефон, какие выпускали еще лет двадцать назад.

– Вот с чем ходят наши, мать их, генералы, – с отвращением заметил Груберов. – Вот как, скажи ты мне, можно в такой древней штуке хранить информацию?

– Неважно, – махнул рукой Соколовский. – Берем что есть и линяем.

Спустя полминуты в квартире уже никого не было, только мертвый старик в потрепанном пиджаке, лежа на полу, молча глядел в потолок остановившимся взглядом.

* * *

Разговор с фальшивым Тоцци или, иначе, господином Ди Маджио, пошел не так гладко, как рассчитывал Тень. Когда он подрезал парня на дороге и под дулом пистолета заставил выйти из машины, он вовсе не собирался его бить или, тем более, убивать. Он собирался просто допросить его. Но долговязый Псевдотоцци запаниковал, начал кричать и драться. Пришлось слегка оглушить его рукояткой пистолета по голове.

Когда Ди Маджио снова пришел в себя, над ним, словно вампир, освещенный голубым лунным светом, сидел Тень.

– Ответишь на мои вопросы – уйдешь живой и здоровый, – сказал он. – Нет – прострелю тебе руки и ноги и брошу умирать в поле. Что выбираешь?

Речь была разумная, и выбор предлагался очевидный. К несчастью, долговязый оказался истериком. Он, как безумный, бросился на врага и зубами вцепился в руку Тени – ту самую, которой тот держал револьвер.

Может быть, долговязый был бешеный, может быть, просто зубы у него были вставные, но Тень обожгло такой болью, что он выронил револьвер из рук. Долговязый, как-то странно дрыгаясь, потянулся за револьвером.

«Ну вот, – подумал Тень, – только этого не хватало!»

И действительно, надо было столько всего претерпеть, чтобы в одном шаге от цели тебя грохнул какой-то бешеный итальянец. Одним словом, ничего не оставалось, кроме как ударить долговязого ножом.

Удар вышел очень удачным – долговязый умер почти мгновенно. Но это была единственная удача за сегодняшний день. В целом же события пошли совсем не так, как думал Тень. Именно поэтому, убив долговязого, он совершенно забыл про его телефон, ради которого, собственно, и загнал дурака в угол.

Спихнув мертвеца в канаву, Тень сел в машину и устремился обратно в город. Было крайне мало шансов, что Тоцци по-прежнему сидит в гостинице, но других концов у него не было, приходилось распутывать ниточку с того места, где она оборвалась.

Мотор его «Ланча Дельты» взвыл, спустя полминуты он уже летел по ночной дороге, словно стрела, выпущенная из арбалета. Спидометр показывал почти 200 километров в час. Это было безумием, но, правду сказать, безумием тут было все, начиная от того, что когда-то Тень выбрал работу наемного убийцы. До сего дня его ангел-хранитель или, точнее сказать, его демон-хранитель берёг Тень от слишком уж чудовищных бед и поражений. Посмотрим, дамы и господа, как оно выйдет в этот раз.

К счастью, демон-хранитель его не подвел. На пустой дороге Тень вдруг заметил стоящий на встречной полосе темный минивэн, а рядом – полицейскую машину. Инстинкт преступника требовал от него ехать прочь как можно скорее, инстинкт ищейки – остановиться и посмотреть, в чем дело.

Сбросив скорость, он неторопливо проехал мимо, на ходу оценивая ситуацию. Оставил машину в некотором отдалении, сам через лесок пробрался поближе к месту происшествия. Прячась за деревом, стал наблюдать. Возле минивэна лежало тело, на него падал свет фар. Тень не узнал покойного, но это ничего не значило. Чутье говорило ему, что дело может касаться его напрямую, надо только подождать и понаблюдать.

Подъехала еще одна машина. Из нее вышли три человека: женщина и двое мужчин. Один, низенький и лысый, остался разговаривать с полицией, женщина же и высокий мужчина отправились к минивэну. Лица этой троицы, на миг попавшей в свет фар, показались Тени знакомыми, правда, после бессонной ночи он никак не мог вспомнить, где их видел.

Женщина и мужчина о чем-то негромко говорили. Тень на миг прислушался и изумился: эти двое разговаривали по-русски! Из разговора стало ясно, что и парень, и девчонка расследуют убийство Корзуна. Открытие было и плохим, и хорошим одновременно. Плохо было то, что полицейские ищейки оказались так близко к Тени. Хорошо – что они, кажется, сели на хвост Тоцци. После того, как тот сбежал, оставив после себя убитого охранника и троих детей, искать его, видимо, будет гораздо труднее. Вряд ли он поедет туда, куда собирался, наверняка начнет путать следы. У ищеек же совсем другие возможности, чем у Тени, рано или поздно они все равно доберутся до Тоцци. И здесь уже надо не зевать и оказаться возле него чуть раньше, чем они.

Тут возле микроавтобуса поднялась суматоха: полиция внезапно поняла, что дети живы, хотя и не подают признаков жизни. Воспользовавшись этим, Тень выбрался на дорогу и быстренько прилепил маячок на машину приехавших русских ищеек.

Закончив дело, он вдруг вспомнил, где видел этих троих! Они поднимались по лестнице вчера, как раз когда он уходил от квартиры Тоцци. Тень тогда обратил особенное внимание на итальянского коротышку, который был похож на Денни де Вито. Скорее всего, он сопровождал русских в Италии и помогал им разбираться со здешней бюрократией, а также налаживал связи с местными властями.

Значит, Тень не ошибся тогда, это точно были легавые. Отлично! Сядем на хвост ищейкам и будем следовать за ними. А они уж наверняка приведут его к цели.

Ничто не мешало ему следовать за троицей. Они не знали его в лицо и, пользуясь этим, Тень даже позволил себе держать их в поле зрения. Выяснилось, что итальянца зовут Серджио и он, кажется, местный комиссар. Девчонка Ирина, хоть и говорила по-русски, работала на французскую полицию, а парня из Следственного комитета звали почему-то Арресто. Во всяком случае так к нему обращался итальянский комиссар.

Они допросили пришедших в себя детей, потом съездили на то место, где Тень прирезал дурака-долговязого и следом за итальянской полицией осмотрели труп. Тут Тень лишний раз выругал себя за неосмотрительность и непрофессионализм. После незапланированного убийства он поспешил убраться с места происшествия, а телефон так и остался у покойника. Скорее всего, телефон этот и был ключом к Тоцци.

Впрочем, сейчас не время расстраиваться и рвать на себе волосы. Сейчас нужно не упустить момент, когда легавые сделают решающий бросок, чтобы захватить Тоцци. Надо успеть опередить их, как, бывает, леопард пересекает дорогу тигру как раз в тот момент, когда тот прыгает за удирающей антилопой. И тогда останется только подхватить антилопу в зубы, затащить ее на дерево и вытрясти из нее все, что она знает, и даже то, чего не знает.

Глава четырнадцатая

Задача мужчины – выжить

Волин положил телефон на стол. Лицо у него сделалось озабоченным.

– Что-то Сергей Сергеевич на звонки не отвечает, – сказал он.

Совринтенденте удивился: зачем ему Сергей Сергеевич? Дженера́ле сделал свое дело, дженерале может уйти.

– Куда, по-твоему, он может уйти? – спросил Волин хмуро. – На тот свет?

Ирина поглядела на него с беспокойством: о чем он? Старший следователь отвечал, что они договорились связаться, а от Воронцова до сих пор ни слуху ни духу. Не похоже на Сергея Сергеевича.

– Думаешь, с ним что-то случилось?

– Бог его знает, – старший следователь в задумчивости постучал пальцами по столу. Стол в номере был деревянным, а не пластиковым, и стук вышел неожиданно громким. – Сергей Сергеевич сделал мне одолжение и ввязался в крайне опасную историю. Судя по всему, речь идет о десятках, может быть даже, о сотнях миллионов долларов. А что, если Фигурин рассказал про генерала своему дядюшке? Насколько я понимаю, дядюшка этот – крайне опасный человек. От такого можно ждать чего угодно.

Иришка предложила позвонить соседям Воронцова, пусть попробуют до него достучаться. Но Волин покачал головой: нет, не годится. Он и телефонов их не знает, и лично не знаком. Зато есть идея получше – позвонить парням в Следственный комитет, пусть разнюхают, что там и как.

– Гранди́ссимо! – прокричал совринтенденте. – Пусть твои парни займутся генералом, а мы займемся синьором Тоцци. У нас ведь теперь есть номер его нового телефона – остался по наследству от зверски убитого синьора Ди Маджио. Ты уже звонила по нему?

И он поглядел на Иришку. Так кивнула: она звонила, но телефон выключен.

– Дьяволо! – выругался Пеллегрини. – Он наверняка что-то почуял. Если так, мы не отследим его по номеру.

– Я послала ему эсэмэску от имени Ди Маджио. Когда он включит телефон, он увидит мое сообщение и, надеюсь, ответит…

– А это еще что такое? – вдруг перебил ее Волин, взглянув на работающий телевизор.

– Криминальная хроника, – начал было Серджио, но тут же воскликнул: – Вот черт!

Телекамера наехала на мертвого человека и крупно показала лицо Ди Маджио.

– Что они говорят? – спросил Волин.

– Да что они могут говорить, – с досадой отвечала Ирина. – Говорят, что неподалеку от автозаправки был найден мертвым синьор Рикардо Ди Маджио. В общем, сорвали они нам всю охоту.

– А чего ты хотела? – всплеснул руками комиссарио. – Ты в Италии, на родине скандалов, тут каждый немного папарацци.

– Может быть, Тоцци еще не видел этот сюжет, – с надеждой проговорила Иришка.

– Блажен, кто верует, тепло ему на свете, – проворчал старший следователь.

Как бы в ответ на эти слова телефон Ди Маджио тенькнул. Иришка подняла палец. Волин и Пеллегрини инстинктивно затихли. Мадемуазель Белью осторожно взяла телефон, ткнула пальцем в экран. Пришла эсэмэска от неизвестного номера – того самого, который переписывался с Ди Маджио накануне его смерти.

«Иди к черту!» – гласило сообщение.

– Он все понял, – пробормотал Волин. – Он видел репортаж.

– Звони ему! – взвился Пеллегрини. – Прямо сейчас!

Иришка ткнула пальцем в экран, но было поздно, Тоцци уже был не в сети. Наверняка отключил телефон, кивнул Волин. И вряд ли включит его в ближайшее время. Скорее всего, просто выбросит. А это значит, придется снова искать его вслепую.

Перспектива была крайне неприятной. Видимо, они совершили ошибку, надо было сразу обратиться к оператору – и тот определил бы местоположение Тоцци.

– Да ничего бы он не определил, – с досадой сказала мадемуазель ажан. – Он держал телефон выключенным, включал его раз в сутки. Ну, узнали бы мы, где он сейчас. Пока бы добрались до места, он бы уехал бог знает, куда.

Тут Волин заметил, что хорошо бы объявить Тоцци в розыск. Пеллегрини скептически пожал плечами: а какие у них основания объявлять его в розыск?

– Как – какие? – удивилась Ирина. – А синьора Ландольфи? Она ведь умерла. К тому же убит охранник Чезаре, который ехал вместе с детьми и, очевидно, с Тоцци. Оснований больше чем достаточно.

Совринтенденте скислился, но сказал, что постарается что-то сделать. Впрочем, найти Тоцци все равно будет нелегко: во-первых, итальянская система распознавания лиц еще далека от совершенства, во-вторых, слышали ли они о накладных усах и бороде?

Волин отвечал, что они слышали даже о накладных лысинах, но это не отменяет технического прогресса. Пеллегрини поднял руки, сдаваясь, повторил, что постарается сделать все, что можно. Правда, Тоцци может и не быть в базе данных фотографий, она еще неполна. Но он попытается, попытается…

Тут завибрировал телефон Волина. Старший следователь схватил трубку: звонили из Москвы.

– Да, – сказал он. – Слушаю.

В трубке что-то говорили, Ирина не разобрала, что именно, а Пеллегрини и не старался. Однако с каждой секундой лицо старшего следователя становилось все мрачнее и мрачнее.

– Ладно, – хрипло сказал он наконец. – Ладно, спасибо.

Он положил телефон на стол, сел на диван, наклонился и обхватил голову руками.

– Вот и все, – проговорил он. – Вот и все… Бедный Сергей Сергеевич!

Ирина посмотрела на него с тревогой. Волин молчал, глаза его слепо глядели в пол…

Сколько ему было, когда он увидел Воронцова в первый раз? Он и не вспомнит, кажется, он знал генерала с самого детства. Да, наверное, это было лет тридцать назад. Маленький Орест еще даже в школу не ходил. Он помнит, как моложавый, но тогда казавшийся ему страшно старым генерал принес мальчишке леденцового петушка на палочке. Время было трудное, только-только развалился Советский Союз, продукты из магазинов пропали, а в кооперативных ларьках они продавались по заоблачным ценам.

Долгое время Орест не мог понять, зачем к нему ходит этот старый дядя, пока, повзрослев чуть-чуть, не догадался, что дядя на самом-то деле ходит не к нему, а к его бабушке. Позже он узнал, что Сергей Сергеевич с бабушкой знаком с совсем еще молодых лет, и даже ухаживал за ней, но дорогу ему перебежал Орестов дедушка, которого за это генерал недолюбливал и называл Хохотуном. Дедушка действительно горазд был пошутить и посмеяться, как и положено артисту театра – а он был настоящим артистом. Больше того, отец Ореста стал довольно известным режиссером, а мать – театральным художником. Так вот и вышло, что вся семья у него была артистическая, и все думали, что он тоже станет чем-то вроде режиссера или, на худой конец, актера кукольного театра.

Один только Сергей Сергеевич так не думал.

– Расти, рядовой. – говорил он Оресту. – Вырастешь, тоже станешь генералом.

– Перестань ты морочить голову ребенку, – сердилась бабушка. – Никаким генералом он не будет, не надо нам этого.

– Ну, может, и не будет, – согласился Сергей Сергеевич. – Пусть просто растет. Вот только актером быть не советую – пустяшная профессия.

Надо сказать, что генерал вообще театр не любил. Был ли в том виноват дедушка Ореста – актер и хохотун, или это была общая генеральская нелюбовь к лицедеям, трудно сказать. Но мужчина, по мнению Сергея Сергеевича, должен был выбрать для себя что-то более основательное, чем выхаживать павлином по сцене в ожидании оваций и криков «брависсимо!».

– Имей в виду, – говорил он юному Оресту, – книги врут. Жизнь – это тебе не древнегреческий театр, где героя убивают враги, после чего над ним поют торжественные гимны. Жизнь – это жизнь. Героя здесь убивают его родные и близкие, закапывают потом в холодную землю и благополучно о нем забывают. Поэтому задача настоящего мужчины – пережить всех знакомых и родственников. А что лучше всего способствует долгожительству? Правильно, хорошая должность. И желательно при погонах.

По словам генерала, однако, выходило, что погоны погонам рознь. Одно дело погоны военные, и совсем другое – штатские.

– Быть, например, генералом в армии хорошо даже во время войны, – говорил он. – Потому что с большими звездами на передовую не пошлют. Будешь сидеть в штабе и натирать на заднице боевую мозоль. Но если не успеешь дослужиться до генерала или хотя бы до полковника, есть все шансы погибнуть на поле боя. Смерть, конечно, дело героическое, но мы уже говорили о том, что задача мужчины – не умереть, а выжить.

Именно по этой причине лучше всего, по мнению Воронцова, были погоны штатские. То есть милицейские, прокурорские, судейские или, как у него – спецслужбистские. Конечно, родственники Ореста эти разговоры всерьез не воспринимали. Не воспринимал их всерьез и сам Волин.

Каково же было удивление всех, когда после школы Орест Витальевич направился прямым ходом на юридический факультет. Сказать, что все были ошарашены, значит не сказать ничего. Один Воронцов был доволен.

– Правильно, – говорил он, – юридическое образование человеку с погонами всегда пригодится. Давай, Орестушка, дуй до горы!

Но Волин, как ни странно, ни до какой горы дуть не собирался. На самом деле не погоны ему были нужны – он хотел стать адвокатом, то есть бороться с беззаконием и защищать людей.

– Люди того не заслужили, чтобы их защищать, – говорил на это генерал, – ну, да со временем сам поймешь. Это знание грустное, для молодого человека лишнее и даже разрушительное. В общем, забудь про все, занимайся тем, к чему душа лежит.

Однако заниматься тем, к чему лежит душа, Волину не пришлось. Когда он учился на последнем курсе, от передозировки погиб его школьный приятель. Юношу эта история потрясла настолько, что он двинул в ФСКН – Федеральную службу по контролю за оборотом наркотиков. Однако там молодой специалист так рьяно взялся за дело, что, сам того не понимая, встал поперек дороги неким могущественным людям. Люди эти подвели Ореста Витальевича под монастырь, да так, что на него завели уголовное дело. Сидеть бы молодому юристу невесть сколько времени в российской тюрьме, которая по гуманности своей уступает только российскому суду, самому гуманному в мире, но тут на дыбы поднялись родственники Волина, а вместе с ними – и вся театральная общественность.

Парня надо было спасать, но никто не знал, как. Дело осложнялось тем, что нельзя было поднять шум в прессе. Со стороны история выглядела, как банальная уголовщина, так что обывателю могло показаться, будто артистическая богема защищает проштрафившегося мальчика-мажора. Вставал вопрос, что делать и как действовать в сложившихся обстоятельствах?

Толковый совет дал генерал Воронцов, к тому моменту уже давно вышедший на пенсию.

– Организуйте письмо театральных деятелей, распишите в нем все, как было, и отправьте прямо в администрацию президента. На мальчонку нашего такой дракон оскалился, что ему только в администрации голову смогут открутить.

Открутить, конечно, голову дракону не открутили, но дело закрыли, а Волин тихонько перевелся в Следственный комитет, где и работал теперь не на страх, а на совесть. Бабушка умерла, но Сергей Сергеевич уже любил Волина не из-за бабушки, а самого по себе. Да и старший следователь привязался к старому ворчуну, как к родному.

И вот теперь генерал лежал с простреленной головой в холодном московском морге, а он, Волин, не мог даже на похороны к нему прийти. Хотя почему не мог? Еще как мог. Черт с ним, с этим Корзуном и с этой «Венерой стар», дело подождет, а он хоть на день в Москву да слетает. Страшнее всего, что именно из-за него, Волина, и убили несчастного старика, достал-таки его проклятый фигуринский дядюшка…

Старший следователь не чувствовал, как по щекам его текут горючие слезы, а Иришка сидит рядом и обнимает его, прижавшись к нему всем телом. Ничего, он еще доберется до убийцы, и тогда он с ним такое сделает, что тот пожалеет, что на свет родился. Он криком кричать будет, он на коленях станет молить, чтобы Волин его правосудию отдал живым, даже если его потом на пожизненный срок законопатят…

Тенькнул мобильник старшего следователя – пришла эсэмэска. Иришка взяла мобильник, бросила на него беглый взгляд, и глаза ее округлились.

– Тебе, – сказала она неуверенно, – сообщение…

– Черт с ним, – отвечал старший следователь безнадежно, – подождет.

– Нет, это… – она сглотнула, – это от Воронцова сообщение.

Он поднял на нее тяжелый взгляд. От взгляда этого ей захотелось немедленно выбежать из комнаты. Но она все-таки справилась с собой.

– Сам посмотри, – сказала она робко.

Он взял телефон, поглядел.

«Я живой, – гласило послание. – Живой, не волнуйся».

Он снова поднял глаза на Иришку, но теперь в них горела робкая, какая-то детская надежда.

– Не может быть, – проговорил он. – Не может бы…

И стал лихорадочно тыкать пальцем в экран, никак не попадая в нужное имя. Наконец он все-таки соединился с Сергеем Сергеевичем. Один длинный звонок, второй, третий, четвертый… Когда стало окончательно ясно, что чуда не произошло, что все это – только дурацкий розыгрыш, трубку на том конце все-таки подняли.

– Алло, – сказал ворчливый голос Воронцова, – вот люди, в туалет не дадут отойти.

– Старый черт! – закричал Волин, именно так в сердцах звала генерала бабушка. – Все-таки живой?!

– Они не дождутся, – отвечал Воронцов, и слышно было, что он улыбается.

– Но как, как?! Кого же тогда убили у тебя в квартире?

Следующие три минуты Волин только молча слушал, открыв рот. Из рассказа генерала выяснилось следующее.

Незадолго до убийства к генералу нагрянул в гости его бывший сослуживец, такой же старый одёр, только в звании полковника. Воронцов оставил того дома, а сам побежал в магазин – печенья к чаю купить, и вообще. Убийцы, беспрепятственно войдя в дом (ну да, он же дверей не запирает) – так вот, убийцы, свободно войдя в дом, застали там старого полковника и, перепутав с хозяином квартиры, застрелили.

– Как же они могли перепутать? – спросил Волин. – Вы с ним что – близнецы?

– В нашем возрасте – все близнецы, – отвечал Сергей Сергеевич. – У нас не физиономии, а старые морщинистые жопы. В жизни одну от другой не отличишь, если лично не знаком.

Вернувшись домой и обнаружив старого товарища мертвым, а компьютер украденным, Воронцов живо смекнул, что охотится за ним не кто иной, как дядюшка Фигурина, начальник его охраны Соколовский.

Он, конечно, сам был виноват: недооценил Соколовского. Однако приходить к нему домой и расстреливать его гостей показалось генералу делом из рук вон выходящим. Стало ясно: если Соколовский узнает, что Воронцов остался жив, в покое он его не оставит. И тогда генерал решил не прояснять ситуацию. Пусть в ближайшее время все думают, что его убили. А он пока попытается подобраться к дядюшке поближе и отомстить за погибшего друга.

Волин был озадачен. Ну ладно, киллеры могли обознаться, но полиция?

– А что полиция? – усмехнулся генерал. – Документы приятель мой оставил в гостинице, телефон его забрали, убили его в моей квартире. Человек я одинокий, даже с соседями не вижусь. Так что опознать меня было некому. Тем более, я на горизонте появляться не спешу. В результате пошли по самому простому пути. Зато у меня появилось некоторое время на знакомство с господином Соколовским.

Волин молчал несколько секунд, потом вдруг сказал:

– Слушайте, Сергей Сергеевич, я вас очень прошу – не предпринимайте ничего в одиночку. Там, может, целая команда профессиональных убийц, и один вы все равно не справитесь, только голову зря сложите. Подождите, пока я вернусь, вместе что-нибудь придумаем. У вас есть пока, где спрятаться?

– Найду, – проворчал Воронцов. – На даче у знакомых скроюсь.

– Дача подойдет, – сказал Волин. – Как что-то прояснится, я вам позвоню.

Генерал положил трубку.

– Ух! – выдохнул старший следователь, глядя на Иришку бешеными глазами. – Еще пара таких новостей сегодня – и меня можно будет везти в больницу с инсультом. Или с инфарктом, на ваш выбор.

Иришка дернула его за ухо и сказала, что она бы на его месте не спешила. Вступил наконец и совринтенденте, который все это время молчал, меняя лицо с обыденного на скорбное, а потом – на радостное.

– Рагацци, – сказал он, – насколько я понимаю, случилось чудо, и старший друг нашего Арресто воскрес? Это, как говорят у вас в России, хорошо бы отметить. Тем более, что ты, Арресто, должен мне ящик пива.

– Ладно, – сказал Волин, – валяй, тащи свой ящик.

– Двадцать банок? – уточнил Серджио.

– С какой стати? – удивился старший следователь. – Шесть, не больше.

Пеллегрини возмутился. Синьоры, поглядите только на этого Гобсека! Такой день, второй подобный случай за две тысячи лет, к тому же пить это пиво будут все, а не один синьор комиссарио. И после этого он предлагает купить всего шесть банок! А еще говорят о широкой русской душе. Широкая душа, если хотите знать, начинается именно с двадцати банок пива. В крайнем случае – с шестнадцати. Но уж никак не с шести. Он бы еще предложил ящик из двух банок!

– Ладно, ладно, – махнула рукой Иришка, – покупай сколько хочешь.

– А кто платит? – осведомился Пеллегрини недоверчиво.

Ирина отвечала, что платит французское правительство и для ясности ткнула пальцем себя в грудь. Синьор комиссарио пришел в восторг: а еще говорят, что французы – прижимистые! Сегодня мадемуазель Белью реабилитировала в глазах мировой общественности всю французскую нацию. Если она еще позволит включить в набор некоторое количество закусок, она, без сомнения, может стать местночтимой святой французского происхождения.

– Ты это уже говорил, – заметил Волин.

– И повторю еще сто раз, – запальчиво отвечал совринтенденте. – Нини станет святой, и я лично буду приносить цветы к иконе с ее ликом.

– Валяй, – засмеялась Иришка. – Это даже интересно, никогда не думала стать святой.

Пеллегрини, морща круглое личико, важно заявил, что при его связях в Ватикане она может быть канонизирована еще при жизни. Впрочем, это дело будущего. А сейчас он, с их позволения, отправляется в магазин, поскольку доставке не доверяет, да и зачем переплачивать за то, что можно принести самому?

С этими словами совринтенденте выпорхнул из номера.

– Телефон забыл, обалдуй, – заметил Волин.

– Ничего, полчаса проживет без телефона, – отмахнулась Иришка.

– Точно, – сказал Волин. – А мы с тобой могли бы запереть дверь и заняться в эти полчаса чем-то полезным и приятным.

– Дверь тут запирается сама собой, – отвечала Иришка.

– Ага, – кивнул Волин. – Значит, могли бы не запирать дверь и сразу заняться чем-то полезным и приятным. Например…

И он потянулся к ней губами.

– Например, обсудить наши дальнейшие действия. – отвечала мадемуазель Белью, уклоняясь от поцелуя.

– Какая ты все-таки жестокосердная, – сказал старший следователь. – Нет, с таким характером не быть тебе святой, уж мне можешь поверить.

Она пожала плечами: неужели он не может подождать до вечера? А вот представьте себе! Сегодняшние события так взволновали его, так взволновали, что он тут же немедленно должен…

Но тут его страстную речь перебили самым нахальным образом: зазвонил телефон Пеллегрини.

– Возьмем? – спросил Волин.

– Конечно, возьмем, – отвечала Иришка. – А вдруг там что-то срочное. Или сам Серджио обнаружил пропажу телефона и теперь гадает, остался ли он в номере или просто украден кем-то.

И она подняла трубку.

* * *

Сидевший в той же гостинице, но в номере на другом конце коридора, Тень включил запись.

Что ни говорите, дамы и господа, а технический прогресс сделал жизнь шпионскую куда более легкой и приятной, чем это было, ну, скажем, во времена Ивана Грозного. Привесь ты себе на луку седла хоть три собачьих головы, но в тонком деле шпионажа рассчитывать приходилось только на свои собственные глаза, уши и ноги. Теперь же можно спокойно сидеть на некотором удалении и слышать все разговоры клиентов по телефону. И нужен всего только ноутбук и дублирующая базовая станция.

– Слушаю, – голос мадемуазель Белью звучал так отчетливо, словно она звонила ему, Тени, на его собственный телефон.

– Добрый день, – судя по манере говорить, на другом конце был явно не итальянец. – Могу я поговорить с синьором Пеллегрини?

– Он вышел ненадолго, – отвечала Ирина. – Попробуйте перезвонить через полчаса.

– Полчаса? – огорчился незнакомец. – Это невозможно, это слишком долго.

– А в чем дело? – спросила Ирина. – Может быть, я могу быть чем-то полезна?

– Если только вы полицейский и работаете вместе с синьором Пеллегрини, – уныло заметил голос.

Ирина подтвердила, что она полицейский и она действительно работает с синьором Пеллегрини. На том конце явно обрадовались.

– Ну, разумеется, как я не догадался. Ведь вы – мадемуазель Белью!

Иришка удивилась:

– А вы откуда знаете?

– Это не важно, – отвечал голос торопливо. – Я знаю, что есть интернациональная группа следователей, которая работает над делом покойного Корзуна. В нее входят господин Пеллегрини, вы и еще один агент с трудной русской фамилией… кажется, Вайолин.

– Так чего же вы хотите? – Ирина не стала ни подтверждать, ни опровергать слова незнакомца, но Тень услышал, что характер звука изменился. Видимо, она включила громкую связь, чтобы Волин тоже мог слышать разговор.

Незнакомец отвечал, что он – поручитель одного влиятельного человека. И этого самого влиятельного человека шантажирует некий синьор Джорджоне – само собой, имя выдуманное. Так вот, у них есть все основания полагать, что группа Пеллегрини сейчас охотится именно за этим самым Джорджоне или как там его на самом деле…

Голос на том конце ненадолго умолк.

– Я слушаю, – сказала Ирина.

– Мне кажется, у вас на линии какие-то помехи, – проговорил голос с некоторым сомнением.

Тень беззвучно чертыхнулся, но, к счастью, Ирина никаких помех не заметила.

– Впрочем, это не важно, – продолжал незнакомец. – Господин Джорджоне был настолько убедителен, что нам пришлось уступить его требованиям. Мы договорились, что ему передадут чемоданчик с наличными.

– И насколько велик чемоданчик? – полюбопытствовала Ирина.

Собеседник сухо отвечал, что чемоданчик достаточно вместителен. Речь идет о пяти миллионах евро – сумма значительная даже для его клиента. Так вот, они не уверены, что господин Джорджоне будет соблюдать договоренности и не захочет снова шантажировать их спустя какое-то время. Поэтому у него предложение: он говорит им место встречи Джорджоне и его человека, а группа Пеллегрини арестовывает Джорджоне с деньгами на руках.

После небольшой паузы Ирина полюбопытствовала, почему собеседник не обратился напрямую в центральное полицейское управление. Тот отвечал, что дело уж очень деликатное, официальные структуры захотели бы знать всю подноготную их отношений с Джорджоне, начали бы задавать неудобные вопросы, на которые никак нельзя ответить откровенно.

– А мы, значит, не будем задавать неудобных вопросов? – хмыкнула Ирина.

– Надеюсь, что нет, – отвечал незнакомец осторожно. – Вы сыщики, для вас главное – найти преступника и закрыть дело. И я могу вам в этом помочь.

– Ну, хорошо, – сказала Ирина, – предположим, мы арестуем этого самого Джорджоне. Что нам делать с вашим чемоданчиком, набитым миллионами?

Загадочный собеседник отвечал на это, что они могут делать с деньгами что хотят. Пусть считают это гонораром за хорошо выполненную работу. Так они готовы услышать адрес?

– Диктуйте, – сказала Ирина.

Оказалось, что передача денег состоится в этом же городе, где они сейчас находятся. Более того, до места ехать совсем недалеко. Вот только передача денег начнется через десять минут.

– Какого же черта вы не позвонили раньше? – взорвалась Ирина.

– Я звонил, но бюрократы из центрального управления не хотели мне давать телефон синьора Пеллегрини. Пришлось искать его самому, а это, как вы понимаете, быстро не делается. При том, что синьор Джорджоне назвал место встречи с ним совсем недавно. Мой человек, конечно, будет тянуть время, но вам надо поспешить…

Тень не стал дослушивать конец разговора, а просто рванулся к двери. Место известно, надо быть там раньше полиции. Во-первых, нужно взять Тоцци, во-вторых, пять миллионов евро ему и самому не помешают.

Спустя минуту Тень уже сидел в машине. Десять минут, вы говорите? Ну, это смотря как ехать, дамы и господа. Взревев мотором, его авто вынеслось с парковки и вылетело на дорогу, набирая скорость. Напуганные автомобили шарахались в стороны, пытаясь избежать столкновения. Ему вдруг стало очень весело, и он неостановимо жал на газ, подгоняя и без того бешено несущуюся «Ланча Дельту».

«Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? – зазвенел в ушах его голос школьной учительницы литературы Серафимы Ивановны. – Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи…»

– Зарябит в очи! – гаркнул Тень. – Пять миллионов долларов!

Но Серафима Ивановна не унималась, звенела в ушах:

«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства…»

Из-за поворота навстречу ему вывернула огромная фура. Тень еще удивился, что такая большая машина делает на двухполосной дороге, она ведь не проедет спокойно, непременно выедет на встречную полосу.

Фура между тем летела навстречу ему с чудовищной скоростью. Ишь ты, как разогналась, подумал Тень, и только в следующее мгновение понял, что это не фура разогналась, это он мчится, словно ракета. Фура, накатываясь на него, загудела долгим и страшным гудком, он судорожно вцепился в руль, но все никак не мог его вывернуть и вывалиться на обочину.

Накатывающаяся на него фура заслонила собой весь горизонт, так что потемнело в глазах. Пространство вокруг закричало дикими голосами, его подбросило вверх вместе с машиной, и Тень вдруг понял, что он наконец действительно стал тенью – но не по имени, а тенью настоящей, бесплотной и бесприютной…

Глава пятнадцатая

Рандеву с убийцей

Иришка уже стояла у двери, а Волин все еще сидел на диване, о чем-то думал. Она посмотрела на него вопросительно: что же он? У них совсем нет времени!

– Времени нет, – согласился Волин. – К тому же до сих пор не появился наш комиссарио. Он обидится, если мы пойдем на дело без него.

– Можем оставить ему записку – пусть догоняет…

Однако Волин сказал, что записка не нужна. Достаточно оставить на видном месте его телефон. Обнаружив, что в номере никого нет, он сам догадается им позвонить. Мадемуазель Белью кивнула нетерпеливо – теперь, наконец, можно ехать?

– Теперь можно, – все так же задумчиво отвечал старший следователь.

Они вышли из номера и Волин опять притормозил.

– Нет, все-таки надо написать записку, – сказал он. – Мы выйдем, дверь захлопнется – и он вообще до телефона не доберется. Повесим записку на дверь, что телефон его – у портье в лобби, пусть позвонит нам.

– Ну, так пиши скорее! – топнула ногой Иришка.

Старший следователь посмотрел на нее строго. Всякое дело требует внимательного к себе отношения. Пусть лучше она напишет, а то он не силен в итальянской грамматике.

Мадемуазель французский ажан, чертыхаясь, черкнула записку на стикере, стикер приклеила на дверь, и они стали спускаться в лобби. При этом Волин, завладевший телефоном совринтенденте, кажется, никуда не торопился.

– Ты специально так медленно идешь?! – вскипела Иришка.

Он только плечами пожал.

Отдав мобильный Пеллегрини администратору, они вышли на автостоянку. Здесь Волин потребовал, чтобы Иришка пустила его за руль.

– С какой стати? – удивилась она.

– Потому что я русский, – объяснил он. – А какой же русский не любит быстрой езды – Гоголя помнишь?

Она, между прочим, тоже русская и тоже любит быструю езду.

– Обсудим это в подробностях? – поинтересовался старший следователь.

Она только рукой махнула: черт с ним, пусть рулит.

Они уселись в машину, он велел ей пристегнуться, потом пристегнулся сам и не торопясь выехал на дорогу.

– Быстрей, – подгоняла она его, – быстрее!

Он, однако, не спешил и ехал точно с разрешенной скоростью. Иришка начала было браниться, но умолкла, когда Волин кивком головы указал ей на легковушку, лежащую в кювете.

– Вот именно это бы и случилось с нами, если бы мы мчались сломя голову, – сказал он назидательно.

– Но мы же упустим Тоцци! – проговорила она почти жалобно.

Он молчал несколько секунд, потом заметил раздумчиво:

– Как знать, может, это будет не худший вариант…

Она поглядела на него изумленно – что он имеет в виду? Волин отвечал, что звонок неизвестного показался ему подозрительным. Что значит – возьмите пять миллионов в качестве гонорара, что за бред? Скорее всего, деньги фальшивые. Вероятно, Тоцци предъявит претензии курьеру, начнется конфликт.

– Тут, по мысли неизвестного, как раз должны будем подоспеть и мы, – объяснял Волин. – Тоцци, конечно, решит, что это ловушка. Может быть даже, откроет стрельбу. Мы ведь не знаем, вооружен ли он. Зато мы знаем, что из нас двоих вооружена только ты, да и то травматическим пистолетом. Но звонивший мог этого и не знать, может быть, он просто хотел нашими руками убрать Тоцци. Нас, конечно, мог бы прикрыть Пеллегрини. Но он, по странному стечению обстоятельств, как раз отлучился в магазин. Одним словом, я не тороплюсь, потому что не хочу, чтобы нас перестреляли, как куропаток…

Тут зазвонил телефон. Волин бросил взгляд на дисплей: это был Пеллегрини. Иришка взяла телефон и продиктовала совринтенденте адрес, куда они сейчас ехали.

– Буду, – коротко отвечал комиссарио и повесил трубку.

– А вот теперь можно и поднажать, – заметил старший следователь и выжал педаль газа…

* * *

Встреча синьора Джорджоне с чемоданом денег должна была состояться в гостинице «Корона».

Всякий знает, что если вы оказались в Европе, даже в самом занюханном городишке можно найти гостиницу «Корона». И не потому, что это мировая сеть, охватывающая всю планету, а потому, что это именно то название, которое, как верно писал несостоявшийся бурлак Алексей Максимович Пешков, звучит не только величественно, но и гордо. Любой обыватель хочет звучать величественно и гордо, ну, или хотя бы жить в величественном и гордом месте. Именно по этой причине гостиницу «Корона» можно найти как в столице христианского мира, которой является Рим, так и в столице Рыбновского района городе Рыбное, который населяет двадцать одна тысяча человек.

Имелась своя «Корона» и в здешнем городке. Именно ее выбрал для встречи синьор Джорджоне, он же Романо Тоцци. Небольшое двухэтажное здание соединяло в себе черты разных архитектурных стилей и выглядело при этом настолько помпезно, насколько позволяли ему окрестности.

Волин и Иришка вышли из машины и быстро двинулись ко входу. Молча миновали портье, поднялись на второй этаж. Волин посмотрел на часы.

– Может быть, дождемся Пеллегрини? – шепотом спросила Иришка. – Два пистолета лучше одного.

Из-за двери раздался негромкий хлопок. Волин поморщился, как от зубной боли, и, выбив ногою дверь, бросился внутрь.

Номер люкс распростерся перед ними обширный, как волейбольная площадка. Обстановка была выдержана в кремовых тонах. Не только диваны, кресла, пуфики и громадный письменный стол, но и телевизор с холодильником и даже кондиционер имели в себе нечто благородное, розовато-желтое. Даже покрывало на огромной кровати, на которой в полном составе мог бы разместиться небольшой сиротский приют, и то было выдержано в том же кремовом тоне.

Но, как легко догадаться, Волину было не до того, чтобы разглядывать обстановку. Прямо на него смотрело дуло пистолета, который держал в руке человек с зализанными черными волосами и в неуклюжих очках, больше всего на свете похожий на рядового клерка. В левой руке у клерка был пузатый чемоданчик, за его спиной возле окна распростерся господин в сером костюме. Господин не шевелился, ничего не говорил и даже, кажется, не дышал, из чего ясно можно было сделать вывод, что хлопок был не хлопком, а выстрелом, и выстрел этот направлен был в серого господина. Крови, впрочем, видно не было.

– Добрый день, синьор Тоцци, – вежливо проговорил старший следователь по-французски.

– Руки вверх, – ровным голосом отвечал собеседник, держа Волина на прицеле.

Волин поморщился: видно было, что ему неприятна грубость собеседника.

– Я бы не советовал слишком уж размахивать оружием, – сказал старший следователь. – Как вы уже, конечно, заметили, я зашел к вам с голыми руками. Однако рядом со мной стоит мадемуазель Белью, и она, в отличие от меня, вооружена.

Это было правдой лишь отчасти. Иришка стояла не рядом, а выбрала удобную для стрельбы позицию за Волиным и чуть сбоку. Таким образом, чтобы обезвредить ее, Тоцци пришлось бы сначала уложить Волина, и только потом начать стрельбу по Иришке. За это время она вполне могла бы расстрелять врага из своего собственного пистолета.

– Это все только милые фантазии, – осклабился Тоцци. – Разница между пистолетом этой симпатичной барышни и моим состоит в том, что ее пистолет – травматический, а мой заряжен боевыми патронами.

– Вы явно недооцениваете травматические пистолеты, – начал было Волин. – Если, например, с близкого расстояния выстрелить из него в глаз…

Но тут Тоцци перебил его, заявив, что если Волин не прекратит свою болтовню, то он, Тоцци, как раз и выстрелит ему в глаз, а то и куда похуже. Если они сейчас же не уберутся с дороги, он убьет сначала сурового русского полицейского, а потом, как ни грустно, и очаровательную французскую мадемуазель. Если же они пропустят его, никто не пострадает. Кроме тех, кто уже пострадал – и он покосился в сторону, где неподвижно лежал человек в сером.

– Но для начала, – сказал Тоцци, со значением глядя на Иришку, – для начала я все-таки попрошу вас положить ваш пугач на пол. Так сказать, во избежание ненужных эксцессов…

– Неужели вы думаете… – снова заговорил Волин, но опять был перебит самым невежливым образом.

– Считаю до трех, – сказал Тоцци. – Терять мне, как вы понимаете, нечего. Итак, раз…

По остановившимся выпуклым глазам его, похожим на глаза какого-то морского чудовища, Волин понял, что тот выстрелит, не задумываясь.

– Хорошо, – сказал он. – Она положит.

Он повернул голову к Иришке и ободряюще улыбнулся.

– Милая, положи пистолет на пол…

Внезапно в глазах Иришки загорелся какой-то странный огонь.

– Нет, – протянула она, – не положу.

– Ты с ума сошла? – удивился Волин. – Бросай пистолет, он же нас застрелит.

Мадемуазель ажан упрямо тряхнула головой: нет и нет! Если она бросит пистолет, они останутся совсем без защиты. Тоцци сможет пристрелить их в любой момент.

– Он и так может пристрелить нас в любой момент! – зашипел Волин.

Говорили они по-русски, и Тоцци, конечно, не понимал, что именно они говорят. Однако было совершенно ясно, что барышня не торопится расстаться с оружием. По бесстрастному лицу итальянца пробежала судорога, он сжал свой пистолет сильнее.

– Раз, – сказал он решительно. – Два…

– Три, – ухмыльнулась Иришка.

По исказившемуся лицу Тоцци стало ясно, что сейчас грянет выстрел. Однако за миг до этого посыпались разбитые стекла, и в комнату из окна с грохотом ввалился какой-то крупный объект. Судя по силе удара, это было что-то вроде ракеты «земля-воздух». Впрочем, так могло показаться только на первый взгляд. На второй же взгляд с несомненностью становилось ясно, что это вовсе не ракета, а молодой человек атлетического сложения.

Тоцци повернул пистолет в сторону новоприбывшего, но опоздал буквально на полсекунды. От удара его швырнуло в стену с такой силой, что он буквально впечатался в нее. Любого другого такой удар расплющил бы в лепешку, однако Тоцци даже устоял на ногах. Глаза его полыхнули холодным огнем, он поднял свой пистолет, направляя его на невесть откуда взявшегося врага. Однако тот шагнул в сторону и вперед и мгновенным движением скрестил предплечья так, что осью их соединения стала рука Тоцци с пистолетом. Раздался тошнотворный хруст ломаемых костей, Тоцци взвыл от боли и повалился на пол.

Враг встал над ним на одно колено и занес руку для удара.

– Стой, – крикнула Иришка. – Маттео, остановись!

Волин не успел и глазом моргнуть, а она уже стояла рядом с Гуттузо и держала его на мушке своего травматического пистолета, который так и не отдала Тоцци.

– Нет! – крикнул Волин отчаянно. – Иришка, назад!

Но было поздно. Маттео стремительно отмахнулся рукой, и Иришка рухнула на пол. Бесполезный теперь пистолет отлетел под кровать. Маттео повернулся и навис над упавшей Иришкой.

– Стоять! – рявкнул Волин. – Маттео, стой! Никто не трогает тебя! Опасности нет! Не двигайся!

Но Гуттузо уже отводил кулак для последнего страшного удара. Волин, как тигр, прыгнул на него сзади. Маттео, не задумываясь, провел бросок, и Волин покатился по полу. Но через мгновение он уже стоял на ногах, глядя на врага с вызовом.

Маттео забыл о стонущем Тоцци, об Иришке, от жесточайшего толчка потерявшей сознание – теперь он глядел только на Волина.

– Ты не убьешь нас, – глухо проговорил Маттео, испепеляя противника безумным взглядом.

Он говорил по-итальянски, но Волин все понял.

– Спокойно, – отвечал он по-французски, – никто не хочет тебя убивать.

Но тот, кажется, не слышал его или просто не понял. Старший следователь услышал, как с хрустом сжимаются его огромные кулаки. Эх, черт, сколько же лет он не тренировался?! Когда-то, будучи совсем молодым, Волин дрался очень неплохо и мог бы со временем выступать на профессиональном ринге… Но что-то не очень хотелось ему бить людей по морде и получать от них ответные тумаки. Однако чему-то же он научился, а, говорят, мастерство не пропьешь… Вот только где оно, наше мастерство? Эх, муай-тай, выручай!

Он встал в стойку, собрав все тело воедино, наклонил голову чуть вниз, прикрылся руками, левую ногу выдвинул чуть вперед, готовый блокировать ею вражескую атаку и тут же ударить правой. Да, он был растренирован, но готов к бою, пусть даже бой этот окажется последним…

Однако боя не вышло. Маттео атаковал его с такой силой, что Волина буквально снесло с места. Где-то рядом раздался противный хруст. Старший следователь понял, что что-то сломалось, но не сразу понял, что именно…

В следующую секунду дикая боль пронзила его правую руку, и она повисла плетью. Волин попятился, но оступился и повалился на спину. Забарахтался, как жук, пытаясь подняться, но боль в руке парализовала его.

Маттео шагнул к поверженному противнику, глаза его горели безумным черным огнем. Волин скрипнул зубами. Он знал, что будет дальше. Перед глазами его встали трупы – Корзуна, черного человека, Чезаре. Сломанные руки и безобразно распухшие животы, с превращенными в студень внутренностями. Сейчас Маттео нанесет свой коронный удар, и он превратится в такой же точно почерневший труп. Но не это самое страшное. Гораздо страшнее, что, убив его, он возьмется за Иришку.

Нет, он так просто не сдастся. У него есть еще левая рука, у него есть ноги…

Левую руку, которой ударил Волин, метя в глаз врагу, Маттео даже не стал ломать. Он просто выкрутил ее так, что в глазах у старшего следователя побелело от боли. Превозмогая себя, Волин открыл глаза, чтобы взглянуть в лицо смерти. Зрачки у Маттео были расширены, как у демона, он поднял кулак для последнего, сокрушительного удара. Веки Волина дрогнули и закрылись сами собой…

И сразу вслед за этим раздался удар. Удар был звучный, но какой-то непонятный. Волин не почувствовал никакой боли, но услышал странное шипение, будто прохудилась гигантская шина. Затем что-то очень тяжелое и мягкое повалилось на старшего следователя.

Он открыл глаза и понял, что его накрыло обмякшим телом Гуттузо. Над ним стоял Пеллегрини со своей круглой физиономией и язвительно ухмылялся.

– Рагацци, – сказал он, – с вами невозможно иметь дело. Стоило мне отойти за пивом, как вы вляпались в неприятную историю. Если бы не я, этот бык отделал бы вас, как бог черепаху.

– Убери его, давит, – морщась от боли, проговорил Волин.

– Потерпи немного, я вызову «скорую» – отвечал Пеллегрини. – Тебя нельзя кантовать, у тебя может быть сотрясение мозга.

– У меня рука сломана, дуралей, – скрипнул зубами Волин.

– Интересное дело, – обиделся совринтенденте. – Рука сломана у него, а дуралей почему-то я.

Тут старший следователь вспомнил нечто такое, что у него снова побелело в глазах.

– Что с Иришкой? – спросил он хрипло.

– Эй-эй, не гони, все по порядку, – Пеллегрини наклонился над Ириной, та слабо застонала. – Все хорошо, она жива. Но вот у нее, похоже, точно будет сотрясение мозга.

– Вызывай полицию, – велел Волин, скрипнув зубами – сломанная рука снова ужасно заныла. – Если Маттео очнется, нам всем не поздоровится.

– Если очнется, у меня есть против него хороший способ, – сказал совринтенденте. – Шарахну еще раз, мне не жалко.

– Чем ты его?

– Пивом, – и Пеллегрини показал увесистую упаковку. – Когда пиво бьет в голову, оно валит с ног любого быка. Я же говорил, надо брать большую упаковку, шестью банками я бы такого бегемота не опрокинул…

Глава шестнадцатая

Ночной человек Маттео Гуттузо

Иришка отделалась легким сотрясением мозга, а вот рука у старшего следователя на самом деле оказалась сломанной. Перелом, по счастью, был несложный. Волину предложили сделать операцию, но он отказался, сказав, что пусть пока просто наложат гипс, приедем в Москву – будем разбираться.

Тоцци поместили в больничную палату под охраной карабинеров. Гуттузо отправили в камеру предварительного заключения. Надо было решить, с кого начать допрос.

– Я полагаю, разговор надо начать с синьора Маттео, – сказал Волин, почему-то лукаво улыбаясь. – У меня есть уже есть кое-какие версии, но хотелось бы услышать и собственное мнение господина убийцы.

Господин убийца, которого они навестили прямо в камере предварительного заключения, убийцей совершенно не выглядел. Его физиономия голливудской кинозвезды смотрелась как-то жалко: голова была обмотана белым бинтом, глаза глядели обиженно, и вообще он казался ребенком, которого без всякой вины поставили коленками на горох.

Учитывая особенную общественную опасность синьора Маттео Гуттузо, ему сковали не только руки, но и ноги, так что он смирно сидел на скамье, не делая никаких попыток подняться.

Когда Волин, Иришка и Пеллегрини вошли в камеру, заключенный поднял на них кроткие голубые глаза.

– Где я? – спросил он. – Почему меня здесь держат? За что на меня надели все это? – и он вытянул руки вперед, демонстрируя наручники.

Комиссарио хмыкнул, Иришка ничего не сказала, и только Волин с любопытством глядел на Маттео.

– Чудеса, – заметил он, – просто чудеса. Кто бы сказал, что этот русоволосый ангел зверски убил нескольких человек? Я бы в жизни этому не поверил, если бы он мне самому руку не сломал…

И он слегка качнул рукой на перевязи. Пеллегрини перевел его слова Маттео. Тот поглядел на старшего следователя со страхом.

– Я? – пробормотал он. – Вы хотите сказать, что это сделал я?

– Я ничего не хочу сказать, я просто констатирую факт, – отвечал старший следователь.

Совринтенденте перевел и эту фразу на итальянский. Маттео, как лошадь, замотал головой, как будто пытаясь избавиться от наваждения. Легче, судя по всему, ему после этого не стало, и он снова воззрился жалобными голубыми глазами на страшных гостей, говоривших какие-то удивительные и дикие вещи.

– Итак, восстановим ход событий, – сказал Волин, садясь напротив Маттео на специально принесенный стул.

Пеллегрини и Ирина так и остались стоять. Кажется, они опасались Маттео, даже когда тот был скован по рукам и ногам.

– Ты, Серджио, почти сразу заподозрил в убийстве синьора Гуттузо. Для этого, признаю, были некоторые основания. Главным мотивом наш дорогой комиссарио посчитал ревность. И если любовь, по мнению национального гения Италии Данте, движет солнце и светила, то ревность, очевидно, и солнца, и светила гасит. Попутно с ними ревность уничтожает и отдельных неудачников, которые встали у нее на пути.

Волин хмыкнул – однако он сегодня настроен на элегический лад, – потом продолжил.

– Мотив для убийства выглядел весьма правдоподобно. Я даже готов был принять эту версию за основную, тем более, что синьор Гуттузо оказался мастером боевых единоборств, а именно – традиционного каратэ. Вы, дороге коллеги, конечно, спросите, какая разница, какое каратэ – традиционное или спортивное? На это я вам отвечу, что разница принципиальная. Спортивное каратэ – это вид спорта, из которого изъяты наиболее травматичные приемы, потому что в спортивном поединке применять их категорически запрещено. Таким образом, и ревность, и смертоносные навыки – все безусловно указывало на синьора Гуттузо. Мне, правда, эта версия с самого начала показалась немного банальной и почти пошлой. Однако жизнь, дорогие коллеги, вообще штука довольно пошлая и часто не заботится ни о каком изяществе и оригинальности. Это только в книгах убийца вынашивает хитроумные планы и идет путем извилистым, как иероглиф.

Тут старший следователь посмотрел на Ирину.

– Госпожа французский ажан, – сказал он чрезвычайно церемонно, – сразу обратила внимание на необыкновенную жестокость, с которой был убит Павел Корзун. Она даже предположила, что применен был легендарный удар отсроченной смерти. Мне, однако, это больше напомнило несколько иную технику. Согласно легенде, знаменитый китайский мастер XIX века Го Юньшэнь, изучавший стиль Синъицюань, во время боя убил своего соперника, за что был посажен в тюрьму. В тюрьме он продолжал тренироваться, и внес в стиль некоторые нововведения. Среди прочего он приобрел манеру бить, подкладывая под удар собственную руку. Молва приписала этот метод гуманности мастера, который якобы больше не хотел никого убивать и таким образом смягчал удар. Однако люди, сведущие в боевых искусствах, сразу поняли, что дело тут не в гуманности. Благодаря подложенной руке усилие при ударе проходит в тело врага беспрепятственно и поражает его внутренние органы, приводя к мучительной смерти.

По словам Волина, хотя изобретение самого удара некоторые приписывали Го Юньшэню и вообще мастерам ушу, он вполне мог быть заимствован и каратистами. Каков механизм действия этого удара – здесь специалисты расходятся. Одни полагают, что в данном случае речь идет о таинственной энергии «ци» или, по-японски, «ки», другие считают, что энергия тут самая обычная – кинетическая, просто она очень большая и приложена хитрым способом.

Таким образом, несмотря на некоторую экзотичность убийства, само дело сначала показалось старшему следователю довольно простым. Однако первые серьезные сомнения возникли у него, когда на горизонте появился второй труп – а именно, черный человек, убитый точно таким же образом, что и Корзун. У него тоже была сломана рука, живот оказался вздутым, а внутренние органы – повреждены. Естественным образом встал вопрос о мотивах двух столь одинаковых и в то же время экзотических убийств.

– Наш дорогой Пеллегрини, – тут старший следователь вежливо поклонился в сторону комиссарио, – предположил, что черного человека убили потому, что он сделался свидетелем первого убийства, и этого свидетеля пришлось убрать. Однако это немного меняло первоначальную версию. Выходило, что синьор Гуттузо не просто убил своего любовника, но и в целом мыслит как профессиональный киллер. В таком случае, может быть, любовь – только ширма? Возможно, тут имеется какая-то другая причина?

И Волин посмотрел на Маттео. Тот, однако, только моргал голубыми глазами и явно ничего не понимал.

– Эта новая версия как будто подтверждалась тем фактом, что сидящий сейчас перед нами Маттео Гуттузо после второго убийства бежал в Рим и посетил помощника Корзуна, директора фирмы «Венере стар» господина Романо Тоцци. Этот визит, как мы знаем, зафиксировали камеры видеонаблюдения, – продолжал старший следователь. – Таким образом, нарисовалась уточненная версия. Синьор Тоцци решил прибрать к рукам фирму, для чего и убил ее хозяина. Правда, в этой версии были некоторые неясности. Почему Тоцци решил убить Корзуна именно сейчас, хотя до этого проработал с ним много лет? Что такого случилось, какие открылись перспективы, которые он не хотел упустить и ради этого даже подослал к хозяину наемного киллера-каратиста? Как говорил в таких случаях большой любитель итальянской пасты Николай Васильевич Гоголь, «Дай ответ! Не дает ответа…»

Дальше все стало еще запутанней. Прямо перед появлением в Риме синьора Гуттузо от неустановленных причин скончался Сильвио Капеллони – промышленник, финансист и кандидат в депутаты. По мнению римской полиции, к этой истории могла быть причастна некая Мария Витале, которая, судя по всему, работала на «Венере стар». Во-всяком случае, Капеллони почувствовал себя плохо именно у нее дома, и именно она сопровождала его в больницу.

После этих печальных событий Витале прямым ходом отправляется к синьору Тоцци, о чем-то с ним говорит, после чего Волин с коллегами находят ее в квартире Тоцци погибшей от взрыва. Поняв, что за ним пришла полиция, синьор Тоцци скрывается в неизвестном направлении.

– После этой истории Маттео отходит на второй план, и все наше внимание направляется на синьора Тоцци, – Волин, похоже, окончательно вошел в роль то ли Шерлока Холмса, то ли Эркюля Пуаро. – Становится очевидно, что мы имеем дело с криминальным синдикатом. Неясно было одно: чем же именно он занимается, помимо модельного бизнеса и услуг эскорта, что стало причиной целого ряда ужасных смертей?

Если принимать во внимание гибель Капеллони, можно было предположить, что Корзун и Тоцци ввязались в какие-то политические игры. Однако проверить это было довольно сложно в связи с тем, что и сам Капеллони, и Мария Витале оказались мертвы. Все опять уперлось в Тоцци, след которого был утерян. Что было делать в эти обстоятельствах группе ажана Белью?

– Ах, так, значит, у нас в группе главная – я? – подняла брови Иришка. – Приятно слышать.

– Нини будет главной в любой группе, – галантно заметил Пеллегрини. – Красота, ум, изящество – лично я не желал бы себе лучшего начальника.

– Зря стараешься, она все равно любит меня, – сказал старший следователь.

– Почему меня все время подозревают в поисках выгоды? – возмутился совринтенденте. – Могу я хоть раз в жизни что-нибудь сделать бескорыстно?

– Конечно, можешь, только не увлекайся, – успокоила его Иришка.

Волин поднял вверх палец, призывая коллег ко вниманию и продолжал.

– Итак, все уперлось в Тоцци, а Тоцци сбежал в неизвестном направлении. И тогда мы решаем, как говорят у нас в России, плясать от печки, то есть попытаться понять, чем занимался Корзун у себя на родине. Благодаря моему старинному другу генерал-майору КГБ Воронцову мы узнаём, что Корзун когда-то подложил малолетку своему старому знакомому, миллиардеру Петру Петровичу Фигурину, однако шантажировать его почему-то не стал. Почему? Ответ прост. Он работал на перспективу, о которой тогда знал только он один.

Пока суд да дело, Корзун уехал в Италию, где у него к тому времени было уже модельное агентство «Венере стар». Но на этом, однако, фигуринская история не закончилось. Совсем недавно Петр Петрович Фигурин почил в бозе или, если хотите, отошел в мир иной. И тут на горизонте снова появляется Корзун и объявляет о наличии у покойного незаконнорожденного сына, который, однако, имеет право на долю в наследстве. Учитывая, что Фигурин входит во вторую сотню российского списка Форбс, доля эта может быть чрезвычайно существенной. Речь, как минимум, идет о десятках миллионов – и не рублей, тугриков или юаней, а полновесных евро. Впрочем, сам Корзун как будто бы не настаивает на судебном разбирательстве. Он готов уладить дело миром и «по-семейному» договориться о разумных отступных.

– Постой, а Корзуну-то какая выгода от того, что незаконнорожденный сын Фигурина получит свои миллионы? – перебила его Иришка.

Волин улыбнулся: мадемуазель ажан задала очень точный вопрос. Как оказалось, Корзун не только организовал зачатие золотого ребенка, но и позаботился об особенных с ним отношениях. А именно – стал его опекуном. Если бы наследники олигарха заупрямились, он стал бы судиться с ними официально именно в качестве опекуна. Возможно, в России Корзун ничего бы не получил, но у покойного были активы и недвижимость в Европе. И вот они-то как раз и могли попасть под удар.

– А если бы Фигурин-младший согласился на отступные, что бы Корзун стал делать с незаконнорожденным? – полюбопытствовала Ирина.

– В нормальной ситуации, скорее всего, заставил бы его подписать бумагу об отказе от претензий, дал бы ему в зубы какие-нибудь деньги и отправил в свободное плавание. Но в данном случае, вероятно, этот номер не прошел бы. Наверняка Фигурин-младший потребовал бы более весомых гарантий. И, боюсь, такие гарантии Корзун бы предоставил, не задумываясь.

– То есть? – воскликнул Пеллегрини. – Что ты имеешь в виду, Арресто?

– Я думаю, что мальчишку могли бы продать на органы или просто убить, – холодно отвечал Волин.

На некоторое время все умолкли, переваривая сказанное, Маттео сидел смирно, опустив глаза в пол. Он, кажется, не понял из монолога старшего следователя ни единого слова.

– Однако, – заметил Волин, – события пошли по третьему пути. У Фигурина-младшего обнаружился криминальный дядюшка, которому стало жалко отдавать миллионы. Он решил разобраться с шантажистом по-своему и послал человека, который должен был убить Корзуна.

– И кто был этим человеком? – спросил Пеллегрини. – Маттео?

– Едва ли, – отвечал старший следователь. – Искать убийцу на месте хлопотно и опасно, если только ты раньше не имел с ним дела. Проще и вернее отправить кого-то, кому ты доверяешь. Видимо, так он и поступил.

До какого-то момента Волин допускал, что убийцей на самом деле мог быть Маттео. Но когда появился второй покойник, причем убитый таким же способом, что и первый, старший следователь предположил, что дело обстоит не так просто. Возможно, убийц было двое. После того, как был убит Корзун, второй киллер, заметая следы, убил также и своего напарника.

– Более того, я подумал, что криминальный дядюшка решил не просто убить шантажиста, – продолжал Волин. – Он мог заинтересоваться самим бизнесом Корзуна. Вероятно, он собрал материалы скандальных дел, связанных с наследованием, и установил в них некое общее начало. А началом этим была некая крупная и влиятельная фигура, могущественная и неуловимая одновременно. Фигура эта сообщала наследникам о наличии незаконнорожденных детей и требовала либо их долю в наследстве, либо отступные. Фигуры этой никто не знал, все переговоры брал на себя Тоцци, который тоже умело скрывался в тени, потому что через него можно было понять, с кем имеют дело наследники. Но с Фигуриным они оплошали. По обстоятельствам дела его наследники поняли, что за шантажом стоит не кто иной, как Корзун. С этого момента дни его были сочтены.

– Интересно, а все ли золотые дети поступали под опеку к Корзуну? – спросила Иришка.

– Нет, конечно. Это было бы сложно технически, а кроме того, вызвало бы серьезные подозрения. Именно поэтому Корзун не усыновлял всех и даже не брал их под опеку, но лишь устраивал детей в приемные семьи. Однако только он и еще Тоцци знали, кто из детей является отпрыском того или иного влиятельного человека. И когда приходило время, он предъявлял наследникам огромных состояний кровь незаконнорожденного ребенка, которая свидетельствовала, что он тоже имеет право на наследство. Впрочем, Корзун не настаивал на суде, а предлагал решить дело миром. Он получает отступные, выдает наследникам координаты ребенка, а там уж они сами решают, что с ним делать. Что называется, в меру своей испорченности. Иногда, однако, наследники требовали гарантий, что их больше не побеспокоят. И тогда…

– Что? – спросил Пеллегрини.

– И тогда, похоже, незаконнорожденный пропадал неизвестно куда…

– Вот же сволочь этот Корзун, – сказала Иришка.

Пеллегрини согласно кивнул. Волин продолжал свое повествование.

– Фигуринский дядюшка – кстати сказать, его фамилия Соколовский – понял, что все это не случайные эпизоды. Это вам не мелочь по карманам тырить, это большой и чрезвычайно выгодный, хоть и очень опасный бизнес. Сам Соколовский, состоявший на службе у Фигурина, был человеком небогатым. Все эти миллионы и миллиарды вскружили ему голову. И он решил не просто убить Корзуна, а отжать его дурно пахнущий бизнес.

– Гениально! – не сдержался Пеллегрини.

– Однако для этого нужно было понять, главное во всей этой истории, – Волин сурово поглядел на комиссарио, как будто это именно Пеллегрини решил отжать бизнес у покойного Корзуна. – А главное тут – сведения о том, чьи эти дети, кому из сильных мира сего приходятся они наследниками, и где они живут. Чтобы завладеть бизнесом, нужно было для начала изъять все эти сведения у Корзуна.

– А тебе не кажется, что глупо было убивать Корзуна, не вытряхнув из него сначала всю информацию? – спросила Иришка. – Ведь после его убийства поиски сведений и самих детей превращались в немыслимую головную боль.

Старший следователь кивнул: его это тоже смутило. Но он подумал, что, возможно, Корзун сопротивлялся, и его просто пришлось убить. С одной стороны, это снимало проблему фигуринского наследства, с другой – очень усложняло решение главной задачи. Так или иначе, задание входило в новую, решающую стадию, где первый киллер, которого мы звали черным человеком, только мешал бы. Я решил, что тогда, видимо, его и убил второй киллер, которого я условно назвал бы ищейкой и который по сути был интеллектуальным центром этой маленькой команды, посланной Соколовским в Италию.

– А как по-твоему, кто убил Капеллони – ищейка или Тоцци? – спросил комиссарио.

– Ни тот и ни другой, – отвечал Волин. – Я вообще полагаю, что в истории с Капеллони случился какой-то сбой. Ищейке совершенно незачем было убивать будущего депутата. Но и Тоцци убивать его тоже было бессмысленно. Зачем убивать Капеллони, если благодаря Марии Витале они только-только получили его генетический материал? Это могло бы навести полицию на лишние подозрения.

– Да, – кивнула Иришка. – Судя по всему, Тоцци – чрезвычайно опытный мошенник и не работает так топорно. Может быть, с Капеллони на самом деле произошел несчастный случай.

– Однако случай этот поставил под удар все предприятие, – продолжал Волин. – Марией Витале заинтересовалась полиция, и барышня могла привести ее к синьору Тоцци, который после смерти Корзуна оказался единоличным бенефициаром всего бизнеса. Из этого легко сделать вывод, что смерть Витале была организована синьором Тоцци и замаскирована под несчастный случай. Вероятно, он бы благополучно спрятал труп, но тут, как бог из машины [Deus ex machina (древнегреч.) – «Бог из машины». Это выражение использовалось в древнегреческом театре и означало неожиданное решение драматической коллизии], явились мы. Он запаниковал, вылез в окно и сбежал.

Старший следователь помолчал, изучая физиономию Маттео. Тот, казалось, просто уснул под мерное повествование Волина. Старший следователь улыбнулся и продолжил свой рассказ.

Разумеется, ни русская ищейка, ни команда Пеллегрини не могли просто так отпустить Тоцци. Неизвестно, понимал ли тот, что за ним по пятам идет убийца, но он, безусловно, знал, что его преследуют полицейские. И он подался в бега. Конечно, правильнее всего было бы залечь где-нибудь подальше от Рима, но он догадывался, что рано или поздно мы отыщем детей, и он останется ни с чем. И тогда Тоцци инстинктивно бросился к своему главному сокровищу – детям.

Впрочем, тут есть один нюанс. Как уже говорилось, большинство детей были разбросаны по приемным семьям в самых разных странах, и кроме Корзуна об их местонахождении знал только Тоцци. Но здесь, в Италии, все-таки было трое детей, чьим непосредственным опекуном являлся Корзун. Вероятно, они с точки зрения покойного были самыми многообещающими.

– Ты прав, Арресто, прав как никогда! – воскликнул Пеллегрини. – Тоцци решил их увезти и спрятать. Потом он либо сбежал бы за границу, либо пересидел бы тревожное время где-нибудь в укромном месте.

– Очень может быть, – кивнул Волин. – Но имелась одна серьезная проблема: после того, как мы отправились в погоню за Тоцци, он уже не мог пользоваться своей кредиткой, иначе его бы быстро засекли. А чтобы содержать детей, нужны деньги, И нужно в два раза больше денег, чтобы содержать их тайно и, если понадобится, перевозить с места на место. Поэтому Тоцци позвонил одному из своих клиентов и потребовал немедленной выплаты отступных. Точнее сказать, клиент этот был настолько высокопоставленным, что Тоцци позвонил не ему самому, а его представителю, премьер-министру одной европейской страны.

– Черт побери, Арресто, откуда ты все это знаешь? – с подозрением спросил Пеллегрини. – Вот это вот, про отступные, про премьер-министра, про детей за границей – откуда?

– Дедукция, – скромно отвечал Волин. – А также здравый смысл, интуиция – и никакого мошенства.

– Перестань, – сердито сказала Иришка. – Ты именно, что мошенничаешь. Никакая дедукция не может дать таких подробностей.

Старший следователь улыбнулся. Ладно, ладно, дело не в дедукции. Просто он успел перекинуться парой слов с Тоцци.

– Я пообещал запереть его в одной камере с Маттео, – сказал старший следователь. – Это подействовало. Тоцци настолько боится нашего томного друга, что не стал запираться и признался во всем.

– Вы только посмотрите на него! – в восторге закричал комиссарио. – И это нас, итальянцев, зовут жуликами. Русские – вот жулики первостатейные, гениальные, мы рядом с ними – просто дети малые!

Волин скромно поклонился: мерси за комплимент.

– Ладно, – сказала Иришка, – бог с ним со всем. Но зачем же Тоцци убил воспитательницу, синьору Ландольфи? Или это тоже был ищейка?

– Нет, – отвечал Волин. – Это был не ищейка. Это был Тоцци. Правда, как мы и думали, воспитательницу он не убивал. Она не позволила ему увозить детей неизвестно куда посреди ночи. И ему пришлось дать ей тот же нейротоксин, что и детям. Вот только Ландольфи была немолодой уже женщиной с больным сердцем. Сердце не выдержало, и она скончалась.

– А охранник? – спросил Пеллегрини. – Кто и зачем убил охранника?

– Я думала, что его убил ищейка, – сказала Ирина. – Почерк ведь тот же – сломанная рука, внутренности, превращенные в желе.

– Я тоже сначала так подумал, – сказал Волин. – Однако меня смутило, что убийца упустил Тоцци. Это на него совсем не похоже. А еще меня удивило, что рука у Чезаре была сломана не правая, как у прежних жертв, а левая.

– Он, наверное, был левша, – предположил совринтенденте.

Волин покачал головой: мысль хорошая, но охранник не был левшой. Старший следователь кое-что выяснил на его счет. Чезаре был боксером, причем обычным, правшой. Однако отличительная черта боксеров-любителей состоит в том, что они сначала в качестве разведки обычно пускают в ход левую руку, которая выставлена у них впереди. И только затем могут нанести уже более мощный удар правой. Если, конечно, повезет.

– Чезаре явно не повезло, – сказал Пеллегрини.

Старший следователь согласился: не повезло. Удар левой рукой был первым и последним, ее сломали на встречном движении. И ему, Волину, пришла в голову странная мысль. А что, если убийца не нападает первым? Что, если он только отвечает на агрессию?

– Ну, это бред, – сказала Иришка. – Такой убийца трех дней не проживет. Не обязательно же нападать врукопашную, можно просто из пистолета стрельнуть. И тут уж, извините, кто первый начал, тот и в дамках.

Волин опять кивнул. Рассуждение совершенно верное, если иметь в виду наемного киллера, вроде нашего ищейки. Но что, если убивал не киллер?

– Но если это не киллер, тогда зачем он убивал? – искреннее недоумение отразилось на лице Пеллегрини.

– Не зачем, а почему, – отвечал Волин. – У меня родилась весьма оригинальная идея – всякий раз убийца не нападал, а защищался. Именно поэтому всякий раз он ломал атакующую руку и только после этого переходил к нападению. Вообще, это распространенная практика в некоторых боевых искусствах. Боец ждет, пока противник пойдет в атаку и раскроется, и тут же контратакует его, нанося непоправимый ущерб.

– Но что должно твориться в голове такого убийцы? – с недоумением спросила Иришка.

Волина этот вопрос тоже заинтересовал. И он решил поподробнее изучить личность синьора Гуттузо, про которого к тому моменту все как-то уже подзабыли.

Маттео, услышав свою фамилию, встрепенулся и жалобно поглядел на Волина. Тот улыбнулся ему успокаивающе и продолжал.

– Выяснилась очень любопытная вещь. Оказывается, синьор Гуттузо был клиентом психиатрической клиники. Он страдал раздвоением личности или, как это сейчас называют, диссоциативным расстройством. Всех деталей его расстройства, разумеется, я не знаю. Но я имел смелость предположить, что в нем живут два человека. Первый, дневной, видный всем – это собственно Маттео, человек изнеженный, капризный, робкий, не способный постоять за себя, несмотря на все свое каратэ. Вторая персона, так сказать, ночная, скрывающаяся в глубинах подсознания – это своего рода телохранитель, жесткий, даже жестокий, способный на все, если вдруг первой личности грозит опасность. Обычно он прячется глубоко в подполе сознания, но выходит вперед при первой же опасности. Маттео дневной не способен никому принести вреда, Маттео ночной – воплощение жестокости. Именно ночной Маттео убил Корзуна, черного человека и охранника Чезаре, сломал руку Тоцци и пытался убить нас. Всякий раз он выходил на арену, когда ему казалось, что дневному Маттео угрожает опасность. При этом дневной, светлый Маттео часто даже не помнил, что было с ним, когда на первый план выходило его второе «я». Именно поэтому я пытался остановить Иришку, когда она захотела напасть на Маттео, именно поэтому до последнего момента не бил Тоцци, чтобы не давать повода его ночному двойнику проявить свое зверство.

– Ну, хорошо, – сказал Пеллегрини. – Предположим, ночной Маттео убил Корзуна, когда они поссорились. Предположим, дневному Маттео угрожал черный человек – ночной Маттео убил и его. Но почему он погнался за Тоцци, почему убил Чезаре?

– А вот это мы сейчас и выясним, – сказал старший следователь и попросил Иришку переводить его слова на итальянский.

Та кивнула, с интересом глядя на Маттео, который по-прежнему сидел на нарах, повесив голову.

– Как мне лучше к вам обращаться – синьор Гуттузо или просто Маттео? – спросил Волин, глядя на заключенного.

Ирина перевела. Маттео вздрогнул.

– Лучше Маттео, – сказал он со страхом. – Гуттузо не надо.

Старший следователь заметил, что, видимо, фамилия Гуттузо ассоциативно связана у арестанта с ночной, темной личностью. Главная же, дневная личность склонна отзываться на имя Маттео.

– Вы помните, как вы убили Паоло Корзуна? – продолжал Волин.

Маттео весь задрожал и с мольбой поднял на него глаза.

– Я не убивал Паоло, – сказал он робко. – Я никого не могу убить.

Но Волин продолжал допрос. Может быть, Паоло был жесток с ним, может быть, он его ударил?

– Я не помню, – с сомнением сказал Маттео. – Паоло разозлился, но я не помню… Впрочем, нет.

В глазах его отразилась какая-то мучительная мысль. Лицо его исказилось.

– Кажется, да, – вдруг сказал он внезапно охрипшим голосом. – Паоло хотел ударить нас. Но Гуттузо не позволил, Гуттузо защитник, он охраняет Маттео, что бы ни случилось.

– Ага, – заметил Волин негромко, – вот и Гуттузо появился на горизонте.

– Как-то очень легко он переходит от одной ипостаси к другой, – пробурчал Пеллегрини. – Может, он просто симулянт?

Волин покачал головой – это вряд ли. Видимо, переключение между личностями совершается скачком, одномоментно.

– Орест, – голос Ирины звучал предупреждающе, – Орест, осторожно.

Волин обернулся. Легко, словно пружина, Маттео поднялся с нар и теперь нависал над Волиным – огромный, страшный. Кандалы на руках и ногах, казалось, совершенно ему не мешали. Лицо его неуловимым образом изменилось, в нем жило что-то темное, опасное.

– Кто вы такие? – спросил он хрипло. – Что вам тут надо? Вы пришли за Маттео?

– Нет, мы пришли не за Маттео, – твердо отвечал Волин. – Мы, как и ты, хотим спасти Маттео. Но для этого нам нужно знать, кто и почему его преследовал?

Несколько секунд Маттео смотрел на него молча, потом сел.

– Все преследовали Маттео, – сказал он глухо. – Сначала Паоло хотел бросить его и размахнулся, чтобы ударить. Я защитил Маттео. Потом появился другой человек, вампир. Его звали Влади, как Дракулу.

– Видимо, это и был черный человек, – шепнул Волин Пеллегрини, пока Иришка переводила.

Лицо узника сделалось грубым и мрачным, его почти нельзя было узнать.

– Влади лез к Маттео со своей любовью, но он не любил Маттео. Это был обман. Он хотел ограбить и убить Маттео. Он искал что-то в его вещах…

Волин обменялся с Иришкой быстрыми взглядами. Очевидно, не найдя информации в гаджетах самого Корзуна, шпионы взялись за его любовника.

– Влади пришлось убить, а иначе бы он убил Маттео, – продолжал ночной человек. – Гуттузо понял, что придут новые убийцы, и велел Маттео бежать прочь. Паоло сказал, что если с ним что-то случится, пусть Маттео позвонит Тоцци. Маттео позвонил. Тоцци обещал помочь Маттео, обещал его спрятать. Но он обманул. Гуттузо понял, что Тоцци хочет заманить Маттео в ловушку. Надо было убить Тоцци. Пока мы с Маттео сидели в кафе, Гуттузо придумал, как выследить Тоцци. Он купил летающий дрон. Когда Тоцци бежал из дома, дрон полетел за ним. Маттео сел в машину и запустил дрон. Дрон был снабжен видеокамерой, и Маттео мог видеть машину Тоцци и направлять дрон за ней по пятам. Когда Тоцци ночью стал увозить детей, Гуттузо догадался, что он их убил. Он понял, что, убив детей, Тоцци убьет и Маттео. Надо было действовать быстро, без промедления…

Как следовало из дальнейшего рассказа, Гуттузо обогнал минивэн с детьми, перегородил дорогу и вступил в разговор с охранником. Охранник показался Гуттузо опасным, надо было сразу убить его. Но Маттео не позволял Гуттузо выйти вперед, пока на него не нападут. Однако охранник оказался раздражительным человеком. Удивленный, что Маттео не дает ему проехать, он оттолкнул Маттео и замахнулся на него. Пришлось его убить. Однако Гуттузо понимал, что Тоцци не оставит Маттео в покое. И потому, когда Тоцци бросился бежать, Гуттузо последовал за ним. Но Тоцци бежал очень быстро, Гуттузо не смог его догнать. Тогда он поднял в воздух дрон и отыскал Тоцци. Но Тоцци почти все время был на людях. Добраться до него стало можно, только когда он отправился в гостиницу «Корона». Гуттузо дождался момента, когда Тоцци отвлекся, и ворвался в номер. Дальнейшее они видели своими глазами.

– Хорошо, – кивнул Волин. – Очень хорошо. Теперь Гуттузо может быть спокоен, с Маттео ничего не случится.

Гуттузо кивнул и прикрыл глаза. Через несколько секунд он уже смотрел на них взглядом робким, ясным – взглядом Маттео.

– Не бойтесь, – улыбнулась ему Иришка, – мы все тут – ваши друзья. Вас никто не обидит.

– Благодарю, – сказал Маттео.

Он с недоумением посмотрел на свои скованные руки и спросил:

– А это обязательно?

– Мы попросим снять с вас наручники, – пообещал Пеллегрини.

Волин стукнул в дверь, вошел охранник, и они покинули камеру, оставив Маттео один на один с его ночным человеком.

Глава семнадцатая

Ария подмосковного гостя

Пеллегрини, Волин и мадемуазель ажан сидели все вместе в очаровательной уличной кафешке. Хозяин, жизнерадостный итальянец, из-за огромного носа отдаленно похожий на утюг, сам, лично выносил клиентам подносы с заказом. При этом он во все горло распевал «О соле мио» – весьма, надо сказать, немузыкально.

Хозяин и им тоже вынес поднос с тремя тарелками пасты и белым вином. И тоже спел, правда, не «Соле мио», а пару строк из «Подмосковных вечеров», безошибочным нюхом трактирщика угадав в старшем следователе русского.

– Май френд! – закричал он, широко улыбаясь Волину. – Я рад приветствовать здесь друга из далекой заснеженной России.

– Сейчас про белых медведей спросит, – шепнула Ирина и не ошиблась.

– Как поживают ваши медведи и президент Горбачев? – хозяин был сама любезность. – Я люблю Красную площадь и Большой театр, Пласидо Доминго – лучший русский тенор, а Депардье – ваш лучший актер. Привет от меня вождю вашей революции Троцкому!

И, продолжая петь «Подмосковные вечера», гордо удалился прочь.

– Я должен попросить прощения за своего соотечественника, – несколько высокопарно начал Пеллегрини, проводив трактирщика возмущенным взглядом.

Старший следователь махнул рукой: ладно, ничего страшного.

– Нет, не ладно, – кипятился совринтенденте. – Он позорит своим поведением всех итальянцев. Принято считать, что итальянцы – музыкальный народ. Но этот индюк скомпрометировал нас всех. Он не попал ни в одну ноту, ни в одну! Я покажу тебе, Арресто, как должна звучать эта ария на самом деле.

И хотя Волин как мог отбивался, и говорил, что он эту арию слышит с малых лет, но Пеллегрини все-таки настоял на своем и спел-таки визгливым фальцетом «Подмосковные вечера» от начала и до конца, давая высокие фиоритуры в самых неожиданных местах.

– Серджио, – сказала Ирина, с трудом вклинившись между куплетами, – давай уже есть пасту, она остыла.

Но остановить совринтенденте было совершенно невозможно. На просьбу Ирины он откликнулся не раньше, чем допел песню до конца.

– Вот так и только так должна звучать эта ария подмосковного гостя, – заключил он, чрезвычайно собой довольный. – А теперь друзья, самое время выпить за наше сотрудничество и за успешное раскрытие дела – пусть оно и обошлось нам в одну сломанную руку.

Они выпили и отдали должное пасте.

– Если бы я был писателем, знаете, как бы я назвал наше дело? – сказал Пеллегрини.

– Как? – с любопытством поглядела на него Иришка.

– Гибель Сатурна, – торжественно провозгласил синьор комиссарио.

Старший следователь одобрил: звучит хорошо, но при чем тут Сатурн?

– Ну как же, – удивился Пеллегрини. – Сатурн, точно так же, как и наш Корзун, пожирал своих детей. И тоже, как Корзун, плохо кончил.

– Да, но Сатурна убил его сын Зевс, а Корзуна убил его любовник Маттео.

Совринтенденте отмахнулся: это не важно, кто убил, ребенок или молодой любовник. Важен тайный смысл всей этой эпопеи.

– И какой же в ней смысл? – спросила Иришка.

– Смысл простой и грустный, рагацци, – отвечал Пеллегрини. – Время не стоит на месте, идет новое поколение, которое сожрет нас с потрохами и не подавится.

Иришка засмеялось:

– Ты мизантроп, Серджио!

– Я – реалист, – отвечал Пеллегрини. – Реалист всегда смотрит в самую суть вещей и не отводит взгляда даже перед самой ужасной перспективой. Вот, например, я. Я знаю, что меня никто никогда не полюбит по-настоящему, но я все равно живу и работаю.

– Ты говоришь ерунду, – нахмурилась Иришка. – Мы с Волиным очень любим тебя, правда, Орест?

– В общем, да, – промямлил старший следователь.

– Не в общем, а любим, – Иришка бросила на него суровый взгляд.

– Ну, конечно, любим, – согласился Волин. – Как можно не любить такого славного парня?

Тут в глаз Пеллегрини попала соринка, и он некоторое время тер его, не глядя на коллег. Иришка же тем временем откинулась на спинку стула и посмотрела на Волина. Он полагает, что дело раскрыто?

– В общем и целом – да, – отвечал старший следователь. – Остальное – технические детали.

– А кто убил Ди Маджио? – спросила Иришка. – Того парня на автостоянке – кто его убил?

– Тоцци считает, что это ищейка, второй из двух убийц, которых послали за ним. Тоцци обманул ищейку при помощи Ди Маджио, и тот со злости убил парня.

– Таким образом, на совести ищейки все-таки есть как минимум один труп, – сказала Иришка.

Волин кинул: есть, конечно, есть.

– В таком случае, неплохо бы поймать его и предать суду, – Ирина глядела на него серьезно,

Старший следователь отложил вилку в сторону.

– Ловить его не нужно, – сказал он. – Наш ищейка сейчас лежит в больнице с переломами ребер. Помнишь машину, которая свалилась в кювет, когда мы ехали в «Корону»?

– Помню, – сказала мадемуазель ажан, – конечно, помню.

– Так вот, в ней как раз и сидел наш ищейка. Он тоже ехал к Тоцци, надеясь попасть раньше нас, но слишком торопился, потерял управление и вылетел с дороги.

Ирина опешила. Откуда Волин знает, что это именно он?

– Ищейка прослушивал наши телефонные разговоры, – отвечал Волин. – В какой-то момент он потерял Тоцци. Но он знал, что мы выслеживаем синьора Романо, и решил сесть нам на хвост, чтобы, когда мы его найдем, взять его первым.

– Это тебе тоже Тоцци сказал? – прищурился Пеллегрини, который уже справился со своей соринкой.

– Нет, это я понял сам, – отвечал Волин. – Помнишь, как-то в гостинице ты шел по коридору, и тебе показалось, что ты слышишь голос Иришки. Причем шел он совершенно из другого номера.

– Помню, – кивнул совринтенденте, – как не помнить. Я тогда подумал, что у меня галлюцинации, но на всякий случай решил тебе об этом рассказать.

– И правильно сделал, – кивнул Волин. – Конечно, у тебя не было никаких галлюцинаций, я понял, что в том номере сидит человек, который слушает все наши телефонные разговоры. Технически это вполне возможно, если ты находишься на небольшом расстоянии. Я понимал, что ищейка должен появиться на горизонте, и полагал, что он нейтрализует Тоцци. Однако тут вмешалась судьба. Ищейка попал в аварию, и мы оказались беззащитны перед Тоцци. Но тут опять вмешалась судьба, и явился Маттео, точнее, его ночной человек Гуттузо.

– Значит, надо скорее арестовать ищейку! – воскликнул Пеллегрини.

– Надо, – согласился Волин. – Вот только неизвестно, где именно он находится.

– Больниц не так много, можно прошерстить все, – совринтенденте, похоже, воодушевился перспективой поймать еще одного преступника.

Старший следователь согласился с ним: вот завтра с утра этим и займемся. Совринтенденте кивнул и поднял бокал.

– Я хотел бы выпить за божественную Нини, – торжественно сказал он, – но мы за нее уже пили. Поэтому я выпью за моего друга, за моего брата, за лучшего русского следователя Арресто Волина! Знай, дружище, если тебя когда-нибудь выгонят из Следственного комитета за избыточную честность и другие злоупотребления, тебя всегда ждет теплое местечко в полицейском управлении Аосты!

Волин, Пеллегрини и Иришка дружно сдвинули бокалы.

* * *

Вечером, вернувшись в номер, Волин немедленно куда-то засобирался.

– Ты куда? – подозрительно спросила Иришка.

Волин отвечал, что простому французскому ажану он никогда бы на этот вопрос не ответил, но такой очаровательной девушке готов поведать все свои тайны.

– Не паясничай, – поморщилась Ирина. – Я серьезно.

Старший следователь улыбнулся и сказал, что он идет прямым ходом в больницу к ищейке.

– Так ты знаешь, где он?

– Конечно, знаю, – улыбка Волина стала прямо-таки ослепительной.

Мадемуазель ажан изумилась: а почему не сказал комиссарио.?

– Потому что комиссарио тут же возьмет его под стражу, – объяснил старший следователь, – а у меня на ищейку совсем другие планы.

Иришка глядела на него настороженно, авантюрный характер Волина был ей хорошо известен.

– И что же вы, товарищ майор, собираетесь делать с опасным преступником, которого мы зовем ищейкой?

О, ничего особенного. Во-первых, Волин явится к нему в больницу, что уже само по себе будет для ищейки крайне неприятно. Во-вторых, он представится. Он скажет, что его, Волина, наняли убить ищейку, чтобы замести следы.

Иришка глядела на него изумленно: что за бред? Наняли полицейского, чтобы он убил киллера? Кто в это поверит?

Старший следователь вздохнул: вот и видно, что она в России не живет. Он вкратце расскажет ей, как обстоят дела. Уже в девяностые годы прошлого века в органы милиции в каком-то количестве пошли служить представители криминальных сообществ. Кое-где, например, в уголовном розыске, они почти полностью вытеснили честных ментов, кое-где – частично, но везде, как говорится, держали руку на пульсе. В течение девяностых и в начале двухтысячных милиция постепенно перерождалась. Платили там мало, работа была тяжелая и рискованная. Таким образом, помимо криминальных элементов, шли туда либо провинциалы, которым нужен был просто кусок хлеба, либо те, кто рассчитывал обогатиться благодаря коррупции.

– А как же ваша эта… служба собственной безопасности? – Иришка глядела на него широко открытыми глазами.

– Самые громкие уголовные дела последних десятилетий в России были связаны именно со службами собственной безопасности разных силовых ведомств, – отвечал Волин.

Иришка все равно не могла поверить. Как, в таком случае, удержался в Следственном комитете сам Волин?

– Просто у меня хорошая крыша, – подмигнул ей старший следователь. – А если серьезно, в любой, даже самой коррумпированной структуре требуются рабочие лошадки. Кто-то же должен просто раскрывать преступления и ловить разную мелкую уголовную шелупонь. Вот на такой случай в органах и держат людей вроде меня – то есть честных бескорыстных дураков. Но ищейка об этом не знает. Наоборот, он очень хорошо понимает нашу российскую систему. И, конечно, он, не задумываясь, поверит в то, что я продажный мент и по совместительству убийца, который за лишние пару тысяч евро не только постороннего дядю – отца родного прирежет.

– Но зачем Соколовскому убивать ищейку?

Волин покачал головой: она француженка, а простых вещей не понимает. Убить надо из экономии. Главного – сведений о детях и их отцах – ищейка не добыл, следовательно, бизнес Корзуна Соколовскому не достанется. Но платить за задание ищейке все равно придется. При этом ищейка уже знает о планах Соколовского и может начать его шантажировать. Значит, проще и дешевле дать денег продажному менту, чтобы тот убил ищейку, не зная, за что и почему, чем возиться с самим ищейкой.

– Хорошо, а зачем ты тогда ему все это расскажешь? Почему не убьешь, как якобы попросил тебя Соколовский?

– Потому что я хоть и продажный, но все-таки мент, – подмигнул Волин. – Все взвесив, я решил, что мне выгоднее будет оставить ищейку в живых – с тем, чтобы он помог мне в расследовании дела.

– И ты думаешь, он согласится?

– Конечно, согласится. Ну, может быть, не сразу. Он плохо себя чувствует, ему надо подумать, собраться с силами. Я дам ему время до утра, а сам вернусь к тебе.

– И ты думаешь, он до утра не сбежит?

– Обязательно сбежит, – кивнул старший следователь. – Всенепременно.

Иришка несколько секунд ошеломленно молчала. Она не понимает, зачем все это нужно Волину. Зачем он отпускает разъяренного ищейку?

– А вот об этом ты узнаешь немного позже, – улыбнулся старший следователь, чмокнул ее в щеку и, набросив пиджак на плечо, легкой походкой вышел из номера.

* * *

Фиолетовый рекламный плакат «Лайково – город-событие» подрагивал под усиливающимся юго-западным ветром.

Не совсем понятно, что именно имели в виду подмосковные застройщики, разместившие этот странный слоган рядом с кладбищем Лайково, одно можно сказать точно – таких похорон на этом кладбище не видели давно. Вдоль узкой дороги, ведущей мимо магазина с ритуальными принадлежностями, выстроились два десятка дорогих машин, все, как одна, черной блестящей масти, будто лодки самого Харона привезли на берег Стикса ничего не подозревающих жертв.

Впрочем, судя по тому, что траурных автобусов было два, похоронный обол в рот сунули пока только двоим. Два гроба – один, обитый черной бязью, другой, пламенеющий красным, как адское пламя, кумачом, – медленно вытащили и повлекли на крутых плечах могучего вида добрые молодцы с жесткими, словно из булыжника вытесанными, физиономиями.

Две разверстые ямы, расположившиеся в десяти метрах друг от друга, жадно глядели на приближающуюся процессию. На подобающем расстоянии от могил – не слишком близко, но и не очень далеко – топтался Александр Петрович Фигурин в окружении охраны и присных. Угрюмо-неприязненное настроение присутствующих немного смягчали две средних лет женщины с дежурно заплаканными лицами.

Черная атмосфера похорон странным образом контрастировала с буйным летним цветением природы, заполонившей своими зелеными побегами все мироздание. Казалось, что произошла какая-то ошибка. Казалось, что при такой погоде умирать невозможно, можно только рождаться и радоваться жизни. А те, кто по недоразумению все-таки умер, обязаны немедленно воскреснуть, вылезти из гроба и пойти впереди процессии, славя бессмертную жизнь приветственными кликами.

– Ну, это уж был бы чистый цирковой номер, – заметил генерал Воронцов, неизвестно каким образом пропершийся через охрану и стоявший теперь совсем рядом с Фигуриным. – Лично я считаю, что если уж умер, так будь любезен, лежи и не рыпайся. А если каждый начнет воскресать, сами подумайте, какой это будет удар по Пенсионному фонду!

Фигурин растерянно посмотрел на генерала и вздрогнул.

– А вы, я извиняюсь, разве не умерли?

– Глупый вопрос, – сухо отвечал Сергей Сергеевич. – Как видите, я живее всех живых.

– А мне говорили, что вы умерли, – не унимался молодой олигарх.

Воронцов заметил, что умер, определенно, не он, а кто-то другой. Кого, кстати, они хоронят?

– Дядю Митю Соколовского хороним, – Фигурин попытался сделать скорбное лицо, но у него не слишком-то получилось. – И еще заместителя его, господина Груберова.

Генерал кивнул. Что ж, дело хорошее, пусть земля им будет пухом. А что же это они сразу-то вдвоем умерли? Приступ коронавируса, может, или другая какая иностранная хворь приключилась?

– Именно, что приключилась, и именно хворь, – согласился молодой человек. – Только вирус ни при чем. Расстреляли обоих в упор. И прямо, можно сказать, по месту службы.

– Что ж, бывает, – кивнул генерал. – А кто, за что – неизвестно?

– За что расстрелять – всегда найдется, – несколько туманно отвечал Фигурин. – А кто – этим как раз следствие занимается. Убийцу охрана прикончила, когда он уйти пытался. Судя по тому, как легко вошел внутрь, кто-то из своих был.

Воронцов кивнул – расстреливают всегда свои, чужим это без надобности. Что же касается идентификации, то наверняка установят. Наша доблестная полиция, как известно, охулки на руку не кладет. Главное, что умерли не только жертвы, но и убийца, а значит, мировая гармония восстановлена.

Помолчали с минуту.

– Что-то я при вас тросточки вашей не вижу, – вдруг сказал Фигурин. – Не тяжело без тросточки-то?

– Ничего, – отвечал Воронцов. – При мне пистолетик имеется. С ним даже сподручнее.

Фигурин возражать не стал, задумчиво глядел куда-то вдаль.

Гробы тем временем поднесли и поставили рядом с могилами.

– Ну, хорошо, – сказал генерал, – не буду вас отвлекать. Вам еще речь надгробную говорить.

– Да будь она неладна, эта речь, – поморщился молодой миллиардер. – Что говорить – ума не приложу.

Генерал даже удивился. Как это, русский человек – и не знает, что говорить на похоронах? Формула-то известная. Сегодня, дорогие товарищи, мы с вами хороним пламенного ревнителя нашего общего дела, надежду и опору государства дядю Митю Соколовского… Да если Фигурин хочет, он, генерал, сам может речь произнести.

– Да нет, пожалуй, – отвечал олигарх, – такую речь могут неправильно понять.

Ну ладно, нет так нет, генерал не настаивает. А вообще, в другой раз можно прямо к нему обратиться. У него писатели знакомые есть, чего хочешь написать могут. Хотите – погребальную речь, хотите – заздравную, хотите – политинформацию забабахать. Такие люди талантливые – все сделают. За деньги, разумеется, а не за красивое мерси.

– Да за деньги-то все могут, – горько вздохнул Фигурин, – а вот чтобы так, по доброте душевной, человеку помочь…

Генерал молча поднял руку в знак прощания и неторопливо, мелким старческим шажком двинулся прочь. Когда он уже выходил с кладбища, подъехало такси. Из него вышел старший следователь. Волин с загипсованной правой рукой. Минуту они с генералом смотрели друг на друга, потом Волин подошел к Воронцову совсем близко и приобнял его здоровой, левой рукой.

– Живой, – сказал он. – Как же я рад, Сергей Сергеевич, вам не передать…

– Ну, ладно, ладно, – заворчал генерал, высвобождаясь из следовательских объятий, – не люблю я этих сантиментов. Ты, между прочим, дитя богемы, как обычно, опоздал к самому интересному.

– Ничего, видел я это интересное не раз и еще не раз увижу, – отмахнулся Волин.

Генерал по-прежнему смотрел на него строго.

– Расскажи-ка, как ты это все дело так ловко организовал, – и он кивнул в сторону кладбища.

– Ну уж и организовал, – развел руками Волин. – Вы, Сергей Сергеевич, меня прямо за какого-то дона Корлеоне держите. Бандиты, они бандиты и есть, рано или поздно поссорятся и сами друг друга перестреляют. Как говорят китайцы, если долго сидеть в правильном месте, труп врага сам выйдет на тебя парадным шагом.

– Ну, так или иначе спасибо, – откашлявшись, сказал Воронцов. – Хотя, между нами говоря, я бы и сам мог с этим делом справиться.

Волин отвечал, что у Сергея Сергеевича уже не те годы, чтобы самому с делами справляться. Подросла молодая смена, пусть она поработает. Генерал неожиданно согласился: тоже верно. Как там дела с его французской мадемуазелью?

– Лучше некуда, – отвечал старший следователь, помогая Воронцову погрузиться в такси. – Звала меня к себе во Францию насовсем переехать. Твоя, говорит, империя зла сожрет тебя, как чушка своего поросенка, а у нас какая-никакая, а Европа, цивилизация, опять же.

– А ты чего?

– А чего я? – пожал плечами Волин, садясь рядом с генералом и захлопывая за собой дверь. – Куда я поеду, чем там займусь? Белой акации цветы эмиграции, пособие по безработице и ранний склероз? Эмигрант из меня, сами знаете, неважный. Как говорил Чжуан-цзы, я уж лучше тут буду живым тащить свой хвост по грязи, чем там на всем готовом медленно загибаться…

– И правильно, – кивнул Воронцов. – Как гласит старая пословица, где родился, там и помирай. А по заграницам этим пусть олигархи всякие ездят и валютные проститутки. Расскажи лучше, как вы дело-то расследовали? Вдвоем с Иришкой или еще кто-то был?

– Был там еще один смешной мужик, итальянец, фамилия Пеллегрини. В звании совринтенденте форестале…

– Кому соври? – не понял генерал.

– Да кому придется…

Такси постепенно разгонялось, преодолевая невысокий подъем, но таксист, кажется не слушал своих пассажиров – сухонького дедулю и его внука с рукой на перевязи. С востока наступали на них сумерки, окровавленное солнце садилось на горизонте, а под колеса неспешно катились пыльные километры необъятной русской земли.

Конец

Content

Анонимyс
Гибель Сатурна

Глава первая Мадемуазель французский ажан

Глава вторая Близкое знакомство с вампиром

Глава третья Никто, кроме нас

Глава четвертая Стероидная ярость

Глава пятая Одиночество беглеца

Глава шестая Пушной профсоюз и чудовище бездны

Глава седьмая Дом странных детей

Глава восьмая Тень на тропе войны

Глава девятая Его превосходительство в отчаянии

Глава десятая Три маленьких тела

Глава одиннадцатая Наследник больших денег

Глава двенадцатая Бегство

Глава тринадцатая Дядюшка вступает в дело

Глава четырнадцатая Задача мужчины – выжить

Глава пятнадцатая Рандеву с убийцей

Глава шестнадцатая Ночной человек Маттео Гуттузо

Глава семнадцатая Ария подмосковного гостя