Генри Уэйд

Капитан повесился! Предполагаемый наследник

(сборник)

Капитан повесился!

Глава I

Кавалерист-счастливчик

– Красивая пара, правда?

Сэр Джеймс Хэмстед задумался и меланхолично ответил:

– Да, пожалуй. Миссис Стеррон, позвольте заметить, обладает истинной красотой, которую, увы, редко видишь в наши дни. Вашему брату повезло.

Джеральд Стеррон улыбнулся. Его спутник был частым гостем в их доме, иначе бы три раза подумал, прежде чем выдать такое утверждение.

Мужчины стояли на невысоком пологом холме, спускавшемся к теннисному корту. А внизу, не подозревая о восхищении, которое вызывают, самозабвенно сражались двое, ведя игру, где мастерство сочетается с безрассудством. В основном игра сводилась к безукоризненно чисто исполненному обмену ударами, а заканчивалась, когда один из игроков пытался отбить низко летящий мяч и изо всей силы посылал его в сетку или же перебрасывал через решетчатое ограждение в конце корта. Мяч исчезал в густом кустарнике. Обычно так делала Гризельда Стеррон, пытавшаяся нанести сокрушительный удар, в то время как ее противник тактично старался продлить обмен подачами и его мяч завершал свой путь в центре поля.

– О господи, ну вот, опять! Джеральд, будь другом, а?

Смех Гризельды звучал заразительно. Конечно, предполагалось, что деверь неподвластен чарам ее разрумянившегося личика, но он расплывался в радостной улыбке, бросившись в погоню за мячом, отлетевшим в густые заросли жимолости.

Его спутник, сэр Джеймс Хэмстед, был слишком стар и неуклюж, чтобы принимать участие в матче или гоняться за мячом по кустам. Он лишь наблюдал за фигурами игроков, за тем, как они метались из стороны в сторону или бросались к сетке, чтобы нанести сильнейший удар. Да, безусловно, на них было приятно посмотреть. Гризельда Стеррон была высокая стройная и грациозная, как профессиональная танцовщица. Ее короткие каштановые волосы были убраны с высокого лба и волнами спадали на изящную шею, сейчас немного раскрасневшуюся. Карие глаза светились радостным возбуждением от игры, алые губы приоткрылись и обнажили ряд ровных белоснежных зубов, яблочно-зеленое теннисное платье эффектно оттеняло загорелые руки. В общем, Гризельда была способна привлечь восхищенный взгляд любого мужчины. Невозможно было поверить, что ей уже за тридцать, впрочем, когда сэр Джеймс впервые увидел женщину накануне вечером, ему показалось, будто вид у нее усталый и даже какой-то болезненный. И тогда разница в возрасте с мужем показалась не слишком большой; но, окажись Герберт Стеррон здесь и сейчас, она была бы очевидной.

Впрочем, Гризельда играла не с мужем. Ее противник обладал не менее эффектной внешностью – это был высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Черные коротко подстриженные волосы подчеркивали лицо, отражавшее незаурядный характер. Короткий сломанный нос борца, конечно, особой красотой не отличался, зато прекрасно сочетался с квадратным подбородком, прямыми бровями вразлет и жестким взглядом синих глаз – словом, он обладал мужской привлекательностью, перед которой женщинам устоять трудно.

– Удивительно легко двигается, несмотря на внушительные размеры, – заметил вернувшийся Джеральд Стеррон, встрепанный после удачной охоты за мячом.

– А кто он вообще такой?

– Карл Веннинг. Точнее, сэр Карл Веннинг, удостоился титула только в прошлом году.

– Ваш сосед?

– Теперь – да. Чьим только соседом не был в свое время – перекатиполе, если так можно выразиться. Однако же достиг своей цели. И на всем своем пути оставлял след.

– Похоже, молодой человек с характером.

Манера выражаться строгими рублеными фразами вполне соответствовала внешности сэра Джеймса.

– Да, характера предостаточно, – кивнул Стеррон. – Жизнь дала ему шанс сформировать и укрепить его. Учился в какой-то частной школе для мальчиков, затем отец, тоже человек с характером, забрал его оттуда, решив, что сын становится уж слишком стереотипным персонажем. И отправил гулять по миру – самостоятельно, даже без помощи агентства путешествий. Он пересек Атлантику простым матросом, продавал газеты в Чикаго, затем свалился от бронхита где-то на Западном побережье. Ну а потом каким-то образом перебрался в Австралию, стал золотоискателем. Даже сколотил небольшое состояние, когда ему еще и двадцати пяти лет не было, но однажды ночью, по дороге к побережью, его ограбили. А вскоре началась война. Карл Веннинг решил вернуться морем в Англию, но в Суэце его схватили. Ему удалось присоединится к Лоуренсу[1], затем они поссорился, и Карл бежал через Персию в Грузию, где его схватили красноармейцы и чуть не пристрелили. Всякий раз ему удавалось сбежать, и он присоединился то ли к Колчаку, то ли к Деникину и командовал интернациональным отрядом наемников – такими же, как он сам, солдатами удачи. Колчак потерпел поражение, год про Карла ничего не было слышно, но потом объявился в Лондоне. Никто не знает, чем Карл занимался весь этот год, но с тех пор он вроде бы остепенился да увлекся охотой на крупную дичь в разных частях света.

– Да, такого человека редко встретишь в вашей тихой провинциальной Англии, – заметил сэр Джеймс.

– Охота интересует его до сих пор, – усмехнулся Стеррон.

Сэр Джеймс бросил короткий взгляд на, но промолчал.

– Самое смешное, – продолжал Стеррон, – что местные воспользовались тем, что Карл приехал на похороны отца, и назначили его главным шерифом графства! Такая шутка, которую не ожидаешь неотесанных сельских мужланов.

Сэр Джеймс вопросительно приподнял брови:

– Неотесанные сельские мужланы? Странное выражение.

Стеррон пожал плечами:

– Ну, полагаю, это некая комбинация местных больших шишек и местных же мужланов. Во многом это одно и то же.

– А сами-то вы не… сельский мужлан?

– Нет, я торговец, предприниматель, точнее был им пару лет назад. Работал в Шанхае, но раньше других понял, что грядут перемены, и распродал все, пока еще было возможно и пока американцы с долларами готовы были платить.

– Но теперь-то вы живете в Англии? В городе?

– Нет, в маленьком доме в Хиндхеде, недалеко отсюда. И кем бы мы ни были, но мы точно не мужланы.

Стеррон рассмеялся, но на лице его спутника не возникло и тени улыбки.

– Назначение сэра Карла Веннинга… Почему вы считаете это забавной шуткой? Понятное дело, что должность эта – теплое местечко. Какие-никакие, а деньги и всего два или три судебных разбирательства в год.

– Да, однако номинально он отвечает за соблюдение закона и порядка! Такой-то человек!

– А что, сам сеет беспорядок? Или нарушает закон?

Стеррон открыл рот, чтобы ответить, но промолчал. И после паузы заметил:

– Мне недостаточно хорошо известны подробности его биографии и карьеры, однако одно могу сказать точно – он человек бесстрашный и действует без колебаний и сомнений. И всегда получает что хочет.

Сэр Джеймс кивнул:

– Да, физиогномика это подтверждает.

Матч закончился, и игроки, оживленно переговариваясь, направились через лужайку к скамье, возле которой был придвинут столик с прохладительными напитками. Сэр Джеймс Хэмстед, видимо, решив, что наблюдать за игрой еще дозволительно, но не за беседой тет-а-тет, развернулся и зашагал по лужайке к дороге.

– Нужно отправить несколько писем, – объяснил он. – Вот и прогуляюсь пешком до деревни.

– В холле есть почтовый ящик, как раз успеете к следующему приходу почтальона, – предложил Стеррон.

– Прогулка всегда на пользу, тем более и день выдался не слишком жаркий.

Пожав плечами, Джеральд Стеррон с легким сердцем отпустил его – этот старик, сделавший блистательную карьеру, был скучен и безнадежно старомоден. Он закурил и направился через сад к дому, по дороге стараясь осмыслить невинную реплику своего собеседника о том, как повезло его брату. И решил, что это было пусть и естественное, но поспешное умозаключение. Конечно, быть мужем столь прелестного создания, как Гризельда, да к тому же еще и владельцем поместья Феррис-Корт – это, пожалуй, достаточное основание, чтобы считать его счастливчиком.

Двадцать лет назад не было на свете человека, который не завидовал бы молодому Герберту Стеррону. В возрасте тридцати трех лет тот уже был бравым капитаном драгунского полка, богат, популярен, владел поместьем, мало того, в самом разгаре своей блистательной военной карьеры завоевал сердце красавицы Гризельды Хьют. Познакомились они на балу, то был первый триумфальный выход в лондонский свет молоденькой девушки, и Герберт увел ее из-под носа серьезных соперников – разных герцогов и торговцев бриллиантами. На протяжении трех лет молодая пара – а Герберт Стеррон был все еще молод, хотя и на пятнадцать лет старше своей жены – кружилась в бурном вихре предвоенной светской жизни. Они были абсолютно счастливы, пользовались успехом, весь мир, казалось, лежал у их ног. Затем Стеррон неожиданно подал в отставку, увез Гризельду в поместье Феррис-Корт – они уединились в глухой провинции, там, где находился его семейный дом. Пошли слухи о болезни, о финансовых проблемах, даже о ссорах между супругами, но никто ничего толком не знал – лишь то, что Стерроны вдруг исчезла. Еще одной из причин называли бездетность – в ту пору было принято, да и желанно, иметь детей, – но вряд ли это действительно стало причиной для добровольного заточения в глуши.

Началась война, и Герберт Стеррон вернулся в свой полк. Его старые товарищи даже не успели заметить в нем значительных перемен, как его признали непригодным к активной военной службе и перевели в маленький гарнизон на побережье Франции. Там он и оставался вплоть до перемирия, а затем вернулся в Феррис-Корт к своей молодой жене. Гризельда оставалась с ним, несмотря на все несчастья, принесенные добровольным заточением, хотя после войны их друзьям стало очевидно: остается она с ним лишь из принципиальных соображений, а не по зову души и сердца. Гризельда тоже изменилась, хотя и не утратила своей красоты: ее симпатии к друзьям стали непостоянны и переменчивы, а былая природная веселость сменилась приступами истерии.

Если не считать последних двух лет, то со дня свадьбы Джеральд Стеррон почти не виделся со своим братом и невесткой. Его бизнес после войны процветал, что вынуждало Джеральда находиться в Китае. Исполняя распоряжение старшего партнера по бизнесу, он защищал деловые интересы фирмы в Шанхае. Письма от родни были редкими и без подробностей, а потому, вернувшись два года назад в Англию, Джеральд испытал шок от того, как изменился брат, который был старше всего на год. Герберт превратился в изможденного старика, павшего духом, подверженного вспышкам беспричинного гнева, совсем непохожего на веселого бравого кавалериста, каким был в день женитьбы на красавице Гризельде Хьют.

Феррис-Корт, дом эпохи Тюдоров, где прожили двенадцать поколений Стерронов, был вторым поводом считать Герберта Стеррона везунчиком. Но сейчас одного взгляда на сад было достаточно, чтобы понять, в каком запустении находится это некогда прекрасное старинное поместье. Клумбы и тропинки заросли сорняками, кустарник давно не подстригали, и он превратился в непролазные заросли – все это свидетельствовало или о нехватке средств на содержание, или же о полном безразличии павших духом обитателей.

Джеральд вспомнил детство – тогда все лужайки и клумбы были безупречно ухоженны, кругом суетилась целая команда опытных садовников, наводивших порядок в каждом углу, в том числе и в теплице, где почти круглогодично зрел богатый урожай фруктов. Шагая по заросшей травой тропинке, Джеральд с грустью думал о прошлом. Сад был разделен на террасы, искусно отделенные друг от друга полосами цветущего кустарника, которые, однако, не закрывал общий обзор. Теперь же кусты, тянувшиеся к солнцу, разрослись сверх всякой меры, и каждая часть сада оказалась скрыта от другой – за исключением самой верхней террасы, откуда открывался вид на теннисный корт. Там Джеральд Стеррон и нашел своего брата.

Герберт Стеррон всегда был крупным мужчиной, что свойственно мускулистым и активным кавалерам драгунского полка; теперь же мышцы превратились в жир, плечи ссутулились, под глазами залегли круги, черты лица стали резче. Он носил густые кавалерийские усы еще по довоенной моде, но они уже не могли скрыть глубоких морщин в уголках губ и придавали некогда красивому лицу угрюмое выражение. Когда брат подошел к нему, в темных глазах мелькнула искорка гнева, что придало его лицу хоть какую-то живость.

Капитан Стеррон стоял на заросшей террасе и смотрел на жену и ее партнера по игре, которые сидели на маленькой скамейке, погруженные в интимную беседу. Капитан почти не обратил внимания на появления брата.

– Кустарник не мешало бы немного проредить, Герберт, – заговорил Джеральд, отряхивая серые фланелевые брюки от налипших сухих травинок.

Герберт окинул брата быстрым взглядом и снова уставился на теннисный корт, словно этот вид притягивал его как магнитом.

– Чертов авантюрист! – злобно пробормотал он.

Объект и сила чувств, которые он вызывал, были слишком очевидны, чтобы игнорировать их, пусть даже Джеральд старался проявить тактичность.

– Ты о Веннинге? Статный джентльмен, согласен?

– Статный? Боже! Посмотрим, насколько он будет выглядеть джентльменом, когда я с ним разделаюсь.

Джеральд рассмеялся:

– На твоем месте я бы оставил его в покое! Да он расправится с тобой секунд за тридцать!

Гневная искорка в глазах Герберта сменилась хитрым блеском.

– Не дам ему такого шанса, – процедил он. – Разделаюсь с ним, даже не прикоснувшись.

Джеральд аккуратно набил табаком и раскурил трубку, с отстранненым интересом наблюдая за выражением лица брата.

– Что ж, похвально, я бы даже сказал, целесообразно. Но как ты собираешься это устроить?

Герберт оценивающе посмотрел на брата, словно сомневаясь, можно ли ему доверять, и взвешивая все «за» и «против». Но затем «за» одержало верх, чему помогла и врожденная гордыня.

– Есть два способа. Оба хороши, но один устраивает меня больше.

– И какие же? – спросил Джеральд и подавил зевок, возможно, лишь изображая скуку.

– Развод! Он изображает респектабельного джентльмена – еще бы, главный шериф, вероятно, когда-нибудь получит титул лорда-наместника графства. А развод все это разрушит!

– Да, однако…

Но Герберт Стеррон не слушал брата:

– Надо заставить его жениться на ней. Веннингу нравится, когда она вьется вокруг него час-другой, но вряд ли он захочет, чтобы это длилось всю жизнь.

Джеральд смотрел на брата чуть ли не с отвращением.

– Верится с трудом, что некогда ты был офицером и… джентльменом, Герберт, – холодно заметил он. – В любом случае ты с ней не разведешься. Ты не сможешь бросить ее и не сможешь найти другую женщину, которая согласится выйти за тебя, уже не говоря о том, чтобы жить с тобой бок о бок.

Герберт поморщился, точно получив пощечину, и побледнел, но краска снова залила его лицо.

– Неужели?! Не смогу?! – воскликнул он. – Подожди, скоро сам… Да я… – Он осекся и, похоже, пожалел, что пустился в откровения.

– Ну а что за альтернативный план? – спросил Джеральд. – Надеюсь, он более эффективный, нежели первый?

На морщинистом лице Герберта Стеррона появилась злобная торжествующая усмешка.

– Настолько эффективный, что сам я от него не в восторге, – бросил он, развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Джеральд Стеррон провожал взглядом удаляющуюся фигуру брата, пока он не скрылся за углом. Затем тоже пошел к дому, озабоченно хмурясь – уж очень не понравились ему все эти признания. Задумчиво он поднялся по стертым каменным ступенькам террасы и прошел через розарий к боковому входу в старый дом. В темном коридоре – темном по контрасту с ярким солнечным днем – он едва не столкнулся с молодой женщиной, которая несла кипу каких-то бумаг.

– Мистер Стеррон, прошу прощения! – воскликнула девушка. – Вот, пытаюсь найти капитана Стеррона, он должен подписать несколько писем, а то отправить не успею.

– Он пошел к западному входу. Вероятно, найдете его на голубятне, мисс Наутен.

– Огромное вам спасибо. Побегу, иначе опоздаю с отправкой.

Женщина поспешила на выход, ее грациозность не осталась без внимания обычно равнодушного к женским чарам бизнесмена из Шанхая.

Секунду-другую Джеральд провожал ее взглядом с улыбкой на губах, но затем улыбка исчезла, и он снова стал хмурым и озабоченным, погруженный в свои мысли. Джеральд прошел через холл в библиотеку, просторную продолговатую комнату, занимающую значительную часть западного крыла старинного дома. Зеленая краска на стенах местами выгорела и растрескалась, но все равно была приятна глазу – особенно в такой ослепительно яркий солнечный день. Да и элегантные шкафы, наполненные сокровищами, – томами с темно-коричневыми корешками и поблекшим золотым тиснением – были призваны действовать умиротворяюще. Впрочем, на Джеральда Стеррона подобного воздействия эта обстановка не оказала: он беспокойно переходил от одного шкафа к другому, взял наугад один или два тома, тотчас вернул их на место, рухнул в кресло и поднял газету, которая валялась на полу. Читал ее какое-то время, затем опустил на колени и неотрывно смотрел на дверь прямо перед собой.

Довольно долго в комнате царила тишина, но вскоре ее нарушило жужжание шмеля, влетевшего в единственное открытое окно. Шмель облетел помещение по кругу, попытался вырваться на волю, однако лишь бился о стекла закрытых окон. Этот звук вывел Джеральда из оцепенения и придал новое направление мыслям. Он нахмурился, поднялся из кресла, поймал и выпустил на волю шмеля, незаконно вторгшегося в чужие владения, и вышел в холл. Здесь было совсем тихо – тишина эта скорее нагоняла уныние, а не свидетельствовала о покое. Стоя посреди холла, Джеральд огляделся по сторонам, словно в поисках хотя бы одной живой души, потом сделал шаг или два к кабинету, но передумал и медленно поднялся к себе в спальню на втором этаже. Но и там не мог успокоиться, бесцельно расхаживал по комнате, перебирал какие-то мелкие вещи, закурил и почти сразу выбросил сигарету в окно. Неожиданно его внимание привлекло происходившее за окном, и он взял с подоконника полевой бинокль. Джеральд направил его на квадратное кирпичное здание, просвечивающее через деревья в дальнем конце огромного сада, он наблюдал минуту, прежде чем опустить бинокль. Лицо его оставалось безучастным, вот только губы сложились трубочкой, словно он собирался присвистнуть.

– Так вот откуда ветер дует, – пробормотал он себе под нос.

Глава II

После ужина

Сэр Джеймс Хэмстед, увидев хозяйку дома за ужином, поразился изменениям в ее внешности. Куда делись румянец и радостный блеск в глазах? Она была бледна, а во взгляде читались усталость и скука. Возможно, сказывалось утомление от игры, тело уже не могло соответствовать порывам души – ведь миссис Стеррон нельзя было назвать молоденькой. В нынешние непростые и беспокойные времена люди стали слабее и быстро выматывались, слишком скудны были запасы сил. Печально видеть, подумал сэр Джеймс, как усталость и озабоченность портят это прелестное лицо. А вот карие глаза казались теперь еще больше – из-за залегших под ними темных теней.

Одежда миссис Стеррон тоже изменилась. Вместо яблочно-зеленого теннисного платья без рукавов на ней было черное вечернее платье с воротником-стойкой, почти монашески простого фасона. Лишь старинный кружевной шейный платок немного смягчал мрачность наряда. Впрочем, сэр Джеймс не преминул отметить красоту изящных белых кистей, видных из плотно прилегающих рукавов. Даже волосы у нее изменились: миссис Стеррон спрятала свои каштановые кудри под широкой лентой черного бархата. В сравнении с дневным макияжем губы казались бесцветными, хотя любая женщина на ее месте могла бы воспользоваться более светлой помадой, подчеркнув красоту и изящество рта.

Но никаких других женщин в обеденном зале Феррис-Корт не наблюдалось, и, похоже, сэр Джеймс был единственным человеком, заметившим эти перемены. Впрочем, от его внимания не укрылся взгляд, который Герберт Стеррон бросил на жену, и его усмешка. Беседа за столом сводилась к воспоминаниям, которыми обменивались сэр Джеймс и Джеральд Стеррон, и обсуждали в основном тонкости коммерции и дипломатии на Востоке. Речь Джеральда Стеррона была сухой и сдержанной, хотя слушать его было любопытно – ведь он был настоящим знатоком в этих вопросах, но ему редко выпадала возможность продемонстрировать свои знания. Сэр Джеймс говорил скорее как наблюдатель, а не эксперт, но неплохо ориентировался в теме и имел на все собственную точку зрения. Возможно, решил Джеральд, почти ничего не знавший о госте, сэр Джеймс был просто очень начитанным человеком и частенько беседовал с членами таких клубов, как «Атенаум» и «Ройал», и давно научился высказываться на любую тему самым безапелляционным тоном, не вставая из любимого кресла. «Хоть тут мне повезло», – подумал Джеральд, поскольку капитан Стеррон был молчалив и мрачен, а его жена, добросовестно выполняющая обязанности хозяйки, становилась рассеянна и невнимательна, как только они затевали очередную дискуссию.

Подали десерт, и миссис Стеррон поднялась со своего места. Улыбнулась сэру Джеймсу, который распахнул перед ней дверь, и протянула ему изящную руку.

– Хочу пожелать вам доброй ночи, сэр Джеймс, вы уж меня извините, – произнесла она. – Но мне надо написать два длинных письма, после чего лягу в постель с книгой. Единственная женщина в мужской компании – всегда обуза. Вы уж поверьте, я знаю.

Сэр Джеймс пытался возразить, но хозяйка дома уже вышла в холл, не дав ему возможности подобрать подходящие слова.

Еще какое-то время мужчины провели за столом, разговаривая и наслаждаясь замечательным портером из подвалов поместья. По крайней мере, наслаждались двое – Герберт Стеррон за обедом к вину не прикасался, а сейчас сидел и жевал шоколад, что было для него нехарактерно. И оставался трезв и молчалив. Гости же болтали и выпивали. Джеральд Стеррон не обращал внимания на очевидное нетерпение брата, и графин с портером так и продолжал курсировать между ним и сэром Джеймсом до тех пор, пока не опустел. Сэр Джеймс поднял бокал для последнего тоста, но неожиданно Герберт отодвинул стул и встал.

– Идемте, выкурите свою сигару у меня в кабинете, Хэмстед, – предложил он. – Буду рад перемолвиться с вами словечком.

Брата Герберт не пригласил, и Джеральд остался в гостиной, с улыбкой задул свечи на столе – единственный источник освещения в этой мрачноватой комнате.

Герберт провел гостя в соседнюю комнату и прикрыл за собой дверь. Выдвинул удобное кресло для сэра Джеймса и протянул ему коробку сигар. Хозяин вынул связку ключей из кармана, подошел к высокому шкафу и вставил ключ в замочную скважину одного из ящиков. Очевидно, он выбрал не тот ключ или же просто нервничал, потому что ящик никак не выдвигался, стойко сопротивляясь его усилиям. Наконец Герберт все же открыл его и вытащил большой портфель, который положил на стол.

Сэр Джеймс раскуривал предложенную ему сигару, наблюдая, как сизый дымок спиралями поднимается к потолку в свете лампы. Казалось, его ничуть не интересовали действия хозяина дома. Герберт откашлялся.

– Здесь собраны рисунки, – объяснил он, возясь с застежками портфеля. – Разумеется, я не эксперт, но верю, что они… Я всегда понимал, что это первоклассные, даже уникальные произведения искусства. Их собирал мой отец.

Сэр Джеймс выпустил сквозь ноздри облачко дыма. Он был невозмутим, как военный корабль на рейде.

– Любопытно, – вяло пробормотал он.

Наконец портфель открылся, и Герберт придвинул его к собеседнику.

– Вот это, как видите, список, – пояснил он. – Микеланджело, Тициан, Рубенс, Рейнольдс, Констебл, Сарджент. Имена известные, – с нервным смешком добавил он.

Сэр Джеймс принялся осторожно переворачивать листы бумаги. Некоторые из них были лишь набросками, другие – небольшими зарисовками и эскизами, сделанными углем и карандашом, сепией и акварелью. В каждом чувствовалась рука мастера.

Облачко дыма скрыло возбужденный и хищный блеск в глазах старика.

– Да, – кивнул он, – все это, конечно, очень мило, эскизы, наброски… намеки на конечное произведение. А теперь покажите мне сами картины или гравюры.

У Герберта челюсть отвисла.

– Но… но… – забормотал он. – Ведь это тоже произведения искусства, разве нет?

Сэр Джеймс посмотрел на него, вопросительно приподняв бровь.

– Понимаю… – произнес он после долгой паузы. – А я-то думал, что у вас имеется что-то стоящее.

– Но разве они не стоящие? Уверен, мой отец считал именно так.

– Не спорю, вещицы, конечно, любопытные. Для начинающего коллекционера, каким, очевидно, и был ваш отец. Полагаю, он начал собирательство ближе к концу жизни. А начинающий коллекционер падок на что угодно – выбор слишком велик. Мне следовало это понять с самого начала. Простите, что разочаровал вас.

– Значит, вы не… готовы сделать мне предложение?

Сэр Джеймс весело рассмеялся:

– Если вы так хотите с ними расстаться, я могу. Но речь пойдет о совсем незначительной сумме. Просто пустяковой.

На морщинистом лице Герберта Стеррона отразилось разочарование.

– И сколько же именно? – мрачно спросил он.

– Мне бы хотелось еще раз взглянуть на них, вдруг что-то пропустил. Найти действительно нечто ценное… Вы уверены, что здесь все? Не хотелось бы вас разочаровывать. – И он принялся перебирать листы бумаги. – Нет, боюсь, они не имеют большой ценности, Стеррон. Но советую все же попытаться продать их. Может, какой торговец заинтересуется. Или начинающий коллекционер.

– Значит, вы не станете покупать их?

– Этого я не говорил. Но кто-нибудь может назвать вам лучшую цену. Но раз уж вы настаиваете… Что ж, могу предложить за них пару сотен.

Лицо Стеррона исказилось отчаянием. И он начал медленно застегивать портфель.

– Ясно, – произнес он. – В любом случае спасибо. За то, что все-таки сделали предложение. Я подумаю. Не стану отрицать, это настоящий удар для меня. Я рассчитывал на большее.

– Очень сожалею, мой дорогой, но что поделаешь… Или вы соглашаетесь, или нет. Уверены, что больше ничего нет?

– Есть несколько миниатюр, однако расстаться с ними будет… трудно.

– Давайте же взглянем на них! Может, и отыщется что-нибудь любопытное, к нашему обоюдному удовольствию.

Подойдя к шкафу, Герберт Стеррон убрал портфель в ящик и вернулся со шкатулкой красного дерева, в которой лежали несколько небольших плоских предметов, завернутых в папиросную бумагу. Он развернул один и выложил на стол. То была изысканная миниатюра работы Сэмюеля Купера – портрет кавалера Стеррона в тонкой золотой рамке.

– Ага, – сказал сэр Джеймс, – очаровательная работа, просто прелесть. Уверен, Стеррон, у вас найдется здесь кое-что любопытное, за что можно выручить приличные деньги. Сам я не слишком интересуюсь данным направлением в искусстве, но подобные вещицы пользуются большим спросом на рынке и…

Дверь отворилась, в комнату вошел Джеральд Стеррон. Герберт бросил на миниатюру листок писчей бумаги, а папиросную скомкал в руке.

– Идемте, сэр Джеймс, – произнес Джеральд. – Вы обещали мне партию, я должен взять реванш. Фигуры уже расставлены, доска в библиотеке, там, где мы играли вчера вечером.

Хэмстед поднялся.

– Конечно! – воскликнул он. – Буду счастлив сыграть с вами еще одну партию. Мы с вашим братом очень похожи, Стеррон. Вчера я думал, что он наголову разгромит меня, но он совершил маленькую ошибку, и я не преминул ею воспользоваться. – Сэр Джеймс даже языком прищелкнул от удовольствия, вспомнив, как ловко это у него получилось. – А наш с вами разговор мы продолжим позднее, договорились? Пойду, пожалуй. Не хотелось бы засиживаться долго. Ну разве только если вы собираетесь продержать меня здесь до завтрака?

– Об этом можете не беспокоиться, сэр Джеймс. Уиллинг уже приготовил сэндвичи на случай, если партия затянется. Ну и графинчик. Я присоединюсь к вам через минуту, хочу договориться с Гербертом о машине. Кстати, я нашел старый номер журнала «Девятнадцатый век» со статьей Ли Хан Чана, о которой мы говорили. Он в библиотеке. Дорогу туда вы знаете. Надо пройти через маленькую прихожую.

Джеральд распахнул дверь перед своим будущим соперником, затем плотно притворил ее за ним и приблизился к письменному столу, за которым сидел его брат.

– Кто такой этот тип? – спросил он.

– Хэмстед? Мой друг, – ответил Герберт.

– Это я уже понял. Но когда он возник? Не припоминаю, чтобы видел его раньше. Он ведь не из местных?

– Нет. Член моего клуба.

– Кавалерийского?

Герберт сразу помрачнел:

– Я уже не в кавалерии. Пивная на Кинг-стрит – все, что я могу теперь себе позволить.

– Но Хэмстед не похож на человека из пивной. Чем он занимается?

– Почему бы тебе самому его не спросить? Я не хранитель его секретов.

Герберт тяжело опустился в кресло и взял газету. Было ясно, что он не в настроении, но Джеральд решил не обращать на это внимания. Он вытащил из коробки на столе сигарету, прикурил и сделал несколько затяжек, решая, как лучше задать вопрос, который вертелся у него на языке.

– Сегодня днем ты обмолвился о разводе, – наконец заговорил он. – Надеюсь, это не серьезно?

Герберт метнул в его сторону настороженный взгляд, затем снова уткнулся в газету.

– Почему, собственно, не серьезно?

– Ну, тому есть целый ряд причин. Но главная из них в том, что развод очень тяжело отразится на Гризельде. Она была предана тебе все эти годы, вела здесь не слишком веселую жизнь, была заживо похоронена в глуши. Да ты сам лучше меня знаешь.

– Предана мне? – Герберт гневно уставился на брата. – И это ты говоришь после того, как оба мы видели, сколь непристойно моя жена вела себя с типом по фамилии Веннинг?

– Да успокойся ты, ничего непристойного в том не было, просто легкий флирт. Должна же она хоть как-то развлекаться. Привлекательная женщина, на пятнадцать лет моложе мужа, что же, прикажешь ей ходить с опущенной головой?

Герберт поднялся и принялся расхаживать по комнате, затем резко развернулся и снова уселся в кресло.

– Твое и мое суждение о данной ситуации не совпадают, – заметил он. – Наверное, я старомоден. Мне нужна жена, которая предана всей душой и сердцем, которая думает обо мне, а не о развлечениях. Кстати, это не флирт. Думаешь, что такой ловелас, как Веннинг, этим удовлетворится? Если она еще не его любовница, то скоро ею станет. И я раздобуду доказательства, не сомневайся.

– Нельзя получить доказательства того, чего не существует. А лично я убежден, ничего не происходит. Советую тебе выбросить из головы злобную ерунду. Ты говорил или писал кому-нибудь об этом?

– Предпринял кое-какие шаги на всякий случай, чтобы опозорить мерзавца Веннинга до конца жизни.

Прищурившись, Джеральд взглянул на брата, словно прикидывая, насколько правдива его мелодраматичная речь.

– Какие же именно шаги ты предпринял? – спросил он.

Герберт сердито перевернул страницу газеты.

– Не буду ничего объяснять, – заявил он. – И вмешиваться тебе совсем ни к чему… Я уже все решил.

Джеральд пожал плечами, достал из коробки еще одну сигарету, постучал ею о стол и взглянул на часы. Было около десяти.

– Что ж, тогда пойду развлекать твоего товарища из пивной, – усмехнулся он и направился к двери. – Утром увидимся.

Герберт что-то проворчал в ответ.

Выйдя из кабинета, Джеральд остановился и задумался. Затем, глубоко затягиваясь сигаретой, медленно двинулся через холл к небольшой проходной комнате, ведущей в библиотеку. Целиком погруженный в свои мысли, он не заметил, как тихо отворилась дверь в противоположном конце холла.

Глава III

Официальные лица

Воскресное утро 28 августа выдалось ясным и солнечным – в такой день просто грех разлеживаться в постели. Впрочем, Джеральд Стеррон не успел предаться подобным размышлениям – еще не было и семи, когда его разбудил дворецкий Уиллинг, крепко ухватив за плечо.

– Прошу прощения, что разбудил, сэр, но я беспокоюсь о капитане. Он до сих пор у себя в кабинете. И вроде бы, сэр, дверь заперта изнутри… Я стучал, а он не отвечает.

Голос Уиллинга был не столь тверд, как его хватка, а взгляд утратил обычно присущее ему добродушие. Джеральд смотрел на него, еще не до конца проснувшись, пытаясь отделить реальность от сна, из которого его выдернули. Сон был довольно неприятный, но действительность оказалась еще хуже.

– В кабинете? – пробормотал он. – Может, рано встал? Сколько сейчас?

– Семь утра, сэр. Нет, сэр, капитан вообще не ложился. Постель нетронута, пижама – в том же виде, как я оставил ее вчера вечером. Думаю, он до сих пор в кабинете, сэр, и дверь заперта… изнутри. Одна из девушек сказала Генри, и он зашел ко мне в домик и позвал сюда. Я как раз собирался вставать, сэр, – извиняющимся тоном добавил дворецкий и дотронулся до своего небритого подбородка.

Джеральд Стеррон сел, свесив ноги с кровати. Роста он был небольшого, дюймов на шесть ниже своего брата, да и весил на несколько стоунов меньше. Для своих пятидесяти четырех лет он выглядел подтянутым и физически крепким мужчиной, почти без морщин на лице и седины в волосах. А тонкие черные усики делали его похожим скорее на кинозвезду средних лет, чем на бывшего бизнесмена из Шанхая. Накинув шелковый халат с вышивкой и сунув ноги в старые домашние туфли, Джеральд двинулся вслед за Уиллингом в коридор и прошел в большой холл. У двери в кабинет толпились, нервно перешептываясь, служанки, чуть поодаль стоял лакей.

– Пусть лучше займутся своей работой, Уиллинг, – спокойно произнес Джеральд. – Позовем, если кто-нибудь из них понадобится.

Слуги разошлись. Джеральд опустился на колени и заглянул в замочную скважину.

– Ничего не видно, – пробормотал он. – Похоже, вставлен ключ. – Затем он прижался губами к замочной скважине и громко крикнул: – Герберт! Герберт! – Ответа не последовало. Джеральд выпрямился. – Странно. Ну а окна? В них не заглядывали?

– Нет, сэр. Но они закрыты, и шторы опущены. Вы же помните, в этой части дома окна расположены высоко от земли, без лестницы не забраться.

– Да, точно. Что ж, Уиллинг, тогда, наверное, придется выломать дверь. Она не очень крепкая.

Джеральд отступил на шаг, тщательно примерился, занес правую ногу и что есть силы ударил пяткой возле замочной скважины. Дверь жалобно скрипнула.

– Хорошо, что я не надел домашние шлепанцы, – спокойно заметил он. – Боюсь, так мы разбудим весь дом. Да, кстати, а где миссис Стеррон?

– Миссис Стеррон еще не вставала, сэр. Ее служанка Тертон спросила меня, нужно ли ее разбудить. Но я сказал, что не надо.

– Правильно сделали. Беспокоить ее необязательно. Думаю, еще один удар, и будет готово.

Джеральд снова с силой ударил по двери правой ногой. Дерево треснуло, под замочной скважиной и выше появились трещины.

– Так, теперь плечами.

Мужчины навалились на дверь и дружно толкнули ее. Дверь подалась и с треском распахнулась. Комната была погружена во тьму, единственным источником света была небольшая настольная лампа, отбрасывающая тусклое красноватое сияние на письменный стол. Джеральд включил верхний свет – ахнул и отступил, едва не столкнувшись с дворецким. Оцепенев от ужаса, мужчины взирали на тело, висевшее на фоне шторы у самого дальнего окна, – тело Герберта Стеррона. Оба были настолько потрясены этим страшным зрелищем, что на несколько секунд словно приросли к полу. Джеральд опомнился первым: бросился через комнату, схватил брата за ноги и пытался приподнять его, но вес был слишком велик.

– Тащите сюда стул, Уиллинг! – крикнул он. – Встаньте на него и попробуйте перерезать веревку.

– Подождите минуту!

Мужчины обернулись. В дверях стоял сэр Джеймс Хэмстед, одетый в брюки и толстый домашний халат. Уиллинг наклонился, хотел поднять перевернутый стул, который валялся на полу прямо под ногами мертвого хозяина, но не стал этого делать.

– Здесь лучше ничего не трогать, все равно ему уже ничем не поможешь. – Сэр Джеймс пересек комнату и дотронулся до руки покойного. – Он мертв уже несколько часов. Лучше оставить все как есть до приезда полиции… и врача.

Джеральд Стеррон хотел было возразить, но в манерах сэра Джеймса появилось нечто его удивившее. Буквально вчера сэр Джеймс производил впечатление безобидного и бесхарактерного старичка; теперь же он излучал уверенность и властность, свидетельствовавшие о том, что он способен взять ситуацию под контроль.

– Может все-таки следует перерезать веревку и снять его?! – воскликнул Джеральд. – Откуда нам знать, умер он или нет? Разве в такой темноте что-то разглядишь. Уиллинг, раздвиньте все шторы на окнах!

– Нет! – остановил сэр Джеймс. – Ничего не трогать! Толку от этого никакого, а полиции важно оценить обстановку на месте происшествия.

Джеральд нехотя отпустил тело, которое пытался приподнять. Его усилия ослабили натяжение веревки, свисающей с карниза, и голова брата слегка склонилась к плечу, теперь же она снова выпрямилась, будто покойник ожил, и это движение пугало. Уиллинг бросился вон из комнаты, что-то бормоча насчет бренди.

– А теперь нам лучше покинуть комнату и закрыть дверь, – сказал сэр Джеймс. – Я заметил на столе телефонный аппарат, но отсюда лучше не звонить и вообще ничего тут не трогать. Мы должны вызвать полицию.

Джеральд, раздраженный тем, что старик столь уверенно распоряжается в чужом доме и говорит таким командирским тоном, понимал, однако, что тот прав и следует прислушаться к его советам. Бросив последний взгляд на своего несчастного брата, он вышел из комнаты, а сэр Джеймс последовал за ним, прикрыв за собой дверь. В холле они увидели Уиллинга – тот держал поднос с графинчиком бренди и несколькими рюмками. Похоже, сам он уже успел выпить. Сэр Джеймс от предложенной рюмки отказался.

– Будет лучше, если вы приготовите нам кофе и что-нибудь на завтрак, – строго проговорил он. – Но прежде всего найдите бумажную ленту и сургуч, я должен опечатать это помещение. Может, вы, мистер Стеррон, позвоните в полицию и врачу?

Джеральд с удивлением осознал, что готов выполнять все инструкции этого человека, и даже рад, что заботы в этой трудной ситуации можно переложить на чужие плечи. Вскоре он вернулся доложить сэру Джеймсу, что полиция и врач уже выехали. В это время старик аккуратно наносил сургучные печати на переплетенные полоски бумаги, прикрепляя их к треснувшей двери. Джеральд улыбнулся при виде того, как этот степенный джентльмен серьезно занимается делом, о котором, наверное, прочитал в детективном романе. В нем вдруг проснулся интерес к этому человеку.

По его прикидкам, сэру Джеймсу за шестьдесят, но выглядел он более старомодно, чем многие другие мужчины его возраста. Он носил густую седую бороду и очки в золотой оправе, и это старило его, а худые покатые плечи портили впечатление от довольно стройной и крепкой фигуры. Глаза за толстыми стеклами очков видели плохо и немного слезились, а вот очертания губ, хоть и скрытых отчасти под бородой, были четкими и складывались в жесткую решительную линию. Длинные гибкие пальцы, возившиеся с бумагой и сургучом, создавали ощущение силы и свидетельствовали о твердости характера.

Сэр Джеймс приложил кольцо-печатку к последнему кусочку сургуча и повернулся к Джеральду:

– А откуда они выехали, полиция и врач? Из Хайлема?

– Да. Суперинтендант сказал, что приедет сам, кажется, его фамилия Раули. Обещал по дороге заехать за доктором Тэнуортом. Вроде бы этот врач навещал Герберта.

– Медэксперт из полиции тоже прибудет?

– Я так понял, что да.

– Когда их можно здесь ожидать?

– До Хайлема около пяти миль, так что скоро появятся, хотя доктор, наверное, должен встать и одеться. Воскресное утро, время раннее, а все профессионалы мечтают выспаться в выходной.

– Тогда, вероятно, до их приезда остается примерно полчаса. Надо поставить под окнами кабинета охрану. Дворецкий вроде бы говорил, что в этом крыле дома они расположены высоко от земли, но лучше уж обезопаситься от разных неожиданностей. А вы, мистер Стеррон, ступайте и уведомите невестку.

Лицо Джеральда вытянулось. Во всей этой суете он совершенно забыл о Гризельде. Ему очень не хотелось являться к ней с такими плохими новостями, хотя невозможно было представить, кому, кроме него самого, можно поручить столь деликатное дело. Джеральд нехотя развернулся и начал подниматься по широкой лестнице.

– Прослежу за тем, чтобы вам сообщили, когда прибудет полиция! – бросил ему вслед сэр Джеймс.

Старый осел изображает тут сыщика, подумал Джеральд, что было не слишком справедливо с его стороны.

На лестничной площадке он наткнулся на группку служанок, которые возбужденно перешептывались. Среди них была Тертон, личная горничная миссис Стеррон. При виде Джеральда служанки разбежались, но Тертон, слишком гордая, чтобы бросится за ними вслед, осталась. Это была женщина средних лет, спокойная и доброжелательная.

– Миссис Стеррон еще не проснулась?

– Нет, сэр. Обычно по воскресеньям я не тревожу миссис Стеррон раньше половины девятого, но сегодня все же заглянула и увидела, что она еще спит.

Джеральд какое-то время колебался. Не лучше ли позволить ей выспаться хорошенько, прежде чем вламываться с такими жуткими новостями? Но одна мысль заставила его передумать.

– Думаю, вам лучше разбудить ее, Тертон, – попросил Джеральд. – Скоро приедет врач, возможно, ей он тоже понадобится. Просто передайте, что я хочу поговорить с ней.

– Хорошо, сэр.

Тертон скрылась в глубине коридора и отсутствовала минут десять. Наконец она вернулась и проводила Джеральда до двери в спальню хозяйки.

Комната была погружена в полумрак. На окнах висели тяжелые шторы, одна была немного отдернута, но широкая кровать с пологом на четырех столбиках все еще оставалась в тени. Там, опершись о подушки, полулежала Гризельда Стеррон, на плечах светлая шаль, на волосах – кружевной чепец. В полутьме лицо ее казалось хмурым и каким-то тяжеловесным. Она пригласила деверя присесть на край кровати.

– В чем дело, Джеральд? – сонным голосом спросила она. – Ты хотел меня видеть?

Неожиданно Джеральд заволновался, как провинившийся школьник. Но все же взял себя в руки.

– Боюсь, ты должна приготовиться к плохим новостям, дорогая. – Видя, что она молчит и лишь продолжает сонно смотреть на него, он добавил: – Герберт умер.

– Умер?

Казалось, Гризельда не осознала значение этого слова. Она все также хмуро смотрела на своего Джеральда, который даже растерялся при виде такой бесчувственности.

– Да, умер. Покончил с собой.

В глазах Гризельды мелькнул ужас. Она поднесла ладонь к губам, словно подавляя крик. Кровь отлила от ее лица, и оно превратилось в бледную, как у призрака, маску. Глаза закатились, голова безжизненно склонилась к плечу.

– Господи! – воскликнул Джеральд и вскочил. – Вот уж не знал, что в наши дни женщины способны на такое!

Он бросился к двери и распахнул ее настежь. Тертон деликатно ждала в нескольких шагах от спальни.

– Миссис Стеррон потеряла сознание!

Горничная быстро вошла в спальню хозяйки и захлопнула за собой дверь. Джеральд принялся медленно расхаживать по коридору и корить себя за то, что столь резко, прямо «в лоб», преподнес эту трагическую новость.

Судя по всему, «профессионалы» не стали залеживаться в постели в этот воскресный день. Едва Джеральд спустился с лестницы, как услышал, что у входной двери в дом притормозил автомобиль. Уиллинг уже ждал в холле и сразу впустил в дом небольшую группу официальных лиц.

Возглавлял процессию доктор Тэнуорт, медэксперт из полицейского участка в Хайлеме. Следом за ним вошел суперинтендант полиции – невысокий, плотный, широкоплечий мужчина. Он представился Джеральду, назвался суперинтендантом Даули. За ним следовал сержант. А два констебля остались у многострадальной полицейской машины, рассчитанной на нескольких крайне упитанных пассажиров (а иногда и одного-двух помимо них), в которую бы все залезли и вылезли – и без жалоб и поломок, которые бы точно случились с обычным автомобилем.

Доктор Тэнуорт оказался самоуверенным мужчиной небольшого роста, обычно он был шумлив и бодр, но в присутствии богатых и сильных мира сего замыкался в себе или же, напротив, становился болтлив сверх всякой меры. Конечно, Стерроны уже не были богаты, но до сих пор оставались одним из старейших столпов местного общества – данное обстоятельство подсказывало выбрать поведение скромное и тихое.

– Я постарался как можно быстрее откликнуться на ваш тревожный вызов, мистер Стеррон, – пробормотал он. – Ваш бедный брат… Не могли бы вы проводить меня к нему?

Суперинтендант Даули, зажав кепи в руке, молча стоял чуть поодаль, глаза его жадно осматривали все детали и обстановку дома, бывать в котором ему прежде не доводилось.

Прежде чем Джеральд успел провести их через холл до кабинета, у входной двери возник сэр Джеймс.

– Я сэр Джеймс Хэмстед, – обратился он к суперинтенданту. – Я опечатал дверь, которая была взломана, и возможно, вы захотите поставить одного из ваших констеблей под окна кабинета, я сам там дежурил вплоть до вашего прибытия. Следуйте за мной, я покажу, где это.

Сэр Джеймс вышел из дома, даже не оглядываясь, чтобы убедиться, принято ли его предложение или нет. Суперинтендант Даули невозмутимо пошел за ним, подав сержанту знак остаться в доме. Через минуту мужчины вернулись.

– Так, теперь насчет двери в кабинет. Ее взломал мистер Джеральд Стеррон с помощью дворецкого, когда убедился, что капитан Стеррон не откликается. Насколько мне известно, в комнате ничего не трогали. Если не считать того, что мистер Джеральд Стеррон слегка приподнял тело усопшего, пока я его не остановил. Об этом вам, разумеется, расскажут мистер Стеррон и дворецкий. Сам я в комнате ничего не трогал, только двери снаружи, чтобы закрепить печати.

Сэр Джеймс докладывал ровным, монотонным тоном государственного служащего. А закончив, наклонился и осмотрел сургучные печати.

– Здесь следы от моего кольца-печатки, – пояснил он. – Печати нетронуты. Передаю всю ответственность в ваши руки, джентльмены, и удаляюсь в библиотеку. Если от меня потребуется какая-то информация, я с радостью предоставлю ее.

Не ожидая комментариев, сэр Джеймс развернулся на каблуках и зашагал по короткому коридору в сторону кабинета. Все провожали его взглядами в почти благоговейном молчании.

– Так, доктор, пожалуй, пора войти, – наконец заговорил Даули и начал осторожно отдирать от двери бумажные ленты с печатями.

Дверь распахнулась, по контрасту с залитым солнечным светом холлом комната казалось темной, несмотря на включенный электрический свет. Суперинтендант обратился к Джеральду:

– Вы обнаружили все именно в таком виде, сэр? Я имею в виду освещение.

– Нет, тогда на столе горела одна лампа. Мы включили верхний свет, когда вошли.

– И больше ни к чему не прикасались?

– Я пытался приподнять тело брата, но вроде больше ничего не трогал. И не передвигал. А вы, Уиллинг?

Дворецкий, маячивший на заднем плане, шагнул вперед.

– Ничего не трогал, сэр. Ну разве что отодвинул стул, который мешал пройти.

– Ладно, спросим вас об этом чуть позднее, – сказал Даули. – И, разумеется, мне придется переговорить с вами, сэр, пока доктор Тэнуорт осматривает тело. – Он посмотрел на Джеральда.

Доктор Тэнуорт нервно кашлянул.

– Не возражаю, чтобы мистер Стеррон присутствовал при осмотре, если он, конечно, сам того пожелает, – тихо пробормотал он.

– Не сомневаюсь, что мистер Стеррон будет чувствовать себя комфортнее за завтраком, – безапелляционно заметил суперинтендант. – Я вскоре к нему присоединюсь.

Дверь прикрыли: официальные лица остались в кабинете, а Джеральд с Уиллингом – в коридоре. Однако почти сразу она вновь распахнулась, суперинтендант Даули направился через холл к входной двери. Вернувшись с констеблем, он оставил его дежурить возле двери, а сам зашел в кабинет. Сержант же, видимо, отправился выполнять какое-то поручение.

Джеральд наблюдал за всеми этими маневрами с лестничной площадки, затем пожал плечами и пошел узнать о состоянии своей невестки.

Глава IV

Полиция за работой

В кабинете суперинтендант Даули и доктор Тэнуорт стояли задрав головы, рассматривая мертвеца.

– Никогда бы не выбрал такой способ уйти из жизни, – заметил Тэнуорт с живостью, вернувшейся в отсутствии особо важных, по его понятиям, лиц. – Меньше всего хотелось бы, чтобы кто-нибудь застал меня в подобном виде, не говоря уже о жене.

– Как думаете, это он сам, доктор?

– Ни малейших сомнений. Ни один из убийц, о ком мне доводилось слышать, не выбрал бы повешение. Слишком сложно и еще… наводит на размышления, не правда ли?

– Что ж, сэр, по данному пункту мы с вами должны еще удостовериться. Не пора ли нам его снять, как вам кажется?

– Да, если вы уже все рассмотрели. Я подержу тело, если вы встанете вон на тот стул и перережете веревку.

– Думаю, сэр, этот стул пока стоит оставить на месте.

Суперинтендант Даули пересек комнату и взял стул, стоявший у двери. Он встал на него, внимательно осмотрел веревку, на которой висел покойник. То был кусок шнура, с помощью которого раздвигают и задвигают тяжелые шторы, достаточно толстый, но все же удивительно, как он выдержал вес столь крупного и тяжелого человека, как Герберт Стеррон. Шнур был перекинут через деревянный карниз, один конец плотно обхватывал шею мужчины, другой привязан к батарее у окна.

Суперинтендант Даули слез со стула и достал из кармана линейку длиной два фута. Он измерил высоту стула, который валялся рядом на боку, потом расстояние между ногами мертвеца и полом.

– Очевидно, стоял на цыпочках, пока обвязывал шнур вокруг шеи, а затем толчком ноги отбросил стул, – произнес он.

– Да. Смерть от удушения, а не от перелома шейных позвонков, этот человек избрал жестокий способ расстаться с жизнью, – заметил доктор. – Давайте же снимем его.

Суперинтендант снова залез на стул и, придерживая одной рукой тело, принялся за веревку. Даже несмотря на то, что доктор Тэнуорт держал труп снизу, Даули чуть не потерял равновесие, когда шнур был разрезан.

– Бог мой, до чего ж тяжелый! – воскликнул низкорослый доктор, который тоже едва устоял на ногах.

Даули осторожно, держа мертвеца под мышки, сошел со стула. Вдвоем они перенесли тело Герберта Стеррона к обитому кожей дивану, стоявшему у дальнего окна, и осторожно опустили его.

– Уф-ф. – Доктор Тэнуорт с трудом выпрямился. – Не возражаете, если мы раздвинем шторы, Даули? При дневном свете я вижу лучше.

Суперинтендант взялся за шнур, точную копию того, что он только что перерезал, и сильно дернул, чтобы шторы раздвинулись. Доктор Тэнуорт склонился над лежащим на диване телом и осторожно ощупал пальцами яркую отметину на шее.

– Врезался глубоко, – заметил он. – Был бы шнур не таким толстым, мог бы и разрезать. Ну, если бы только не лопнул.

Ощупав шею, он приподнял шнур.

– Я разрежу его здесь, – сказал он, – а затем уже вы сможете осмотреть узел, если он вас интересует.

– А что вызывает все эти изменения цвета, сэр? – спросил Даули, указывая на синевато-красное пятно над отпечатавшейся бороздой.

– Обширное кровоизлияние, сильное сдавливание, разрыв мелких кровеносных сосудов.

– Значит, смерть наступила от удушения?

– Несомненно. Взгляните на синюшность, посиневшие губы, пену с примесью крови, высунутый язык – самые явные признаки удушения. Нет, разумеется, если желаете, я проверю тело на наличие пулевых ранений и смертоносных ядов, – шутливо добавил Тэнуорт, – но, полагаю, моим вердиктом будет все-таки удушение.

– А время смерти, сэр?

Доктор Тэнуорт приподнял руку покойника, которая уже успела затвердеть.

– Трупное окоченение завершилось, хотя тело остыло еще не до конца. Чтобы сказать точно, нужен термометр, но тут обычный больничный градусник не подойдет, он не регистрирует низкие температуры. Суперинтендант, спросите, пожалуйста, может, в доме имеется термометр для ванной.

Даули вышел из комнаты и вскоре вернулся с термометром. Минут через пять доктор сделал заключение:

– Так, посмотрим, сейчас температура тела около восьми градусов. Значит, смерть наступила от восьми до двенадцати часов назад. Примерно посередине этого промежутка. Хотя нет, трупное окоченение ускоряется от тепла, а ночь выдалась очень теплая. Значит, от восьми до десяти часов назад.

– Благодарю вас, сэр. Что ж, сейчас организую отправку тела в морг. Вы сами переговорите с коронером, сэр, или это лучше сделать мне?

– Прежде всего с ним следует встретиться мне. Но уверен, с вами он тоже захочет перемолвиться словечком. Завтра проведем вскрытие, но его лучше назначить не раньше трех. Ко мне должен зайти на консультацию один из лондонских докторов, и мне придется угостить его обедом. Подкормить, так сказать, мозги, ведь никогда не знаешь, в какой момент они могут пригодиться. Что ж, если я больше здесь не нужен, позвольте удалиться. Успел, знаете ли, зверски проголодаться. Бог ты мой, да сейчас еще и восьми нет, а ощущение такое, будто наступило время ланча. Ваш водитель сможет отвезти меня домой, Даули? Спасибо, и до встречи!

Маленький доктор заспешил к двери, которую услужливо распахнул перед ним суперинтендант и заодно жестом подозвал к себе полицейского, дежурившего в холле.

– Подбросьте доктора Тэнуорта до дома, Моули, – распорядился он. – Но сначала принесите мою сумку и, если увидите сержанта Гейбла, пришлите его сюда. Попросите дворецкого принести мне стремянку. Простите, доктор, он сейчас за вами вернется.

Закрыв дверь, Даули снова подошел к дивану и стал рассматривать трагически распростертое на нем тело: наклонился и внимательно оглядел посиневшие губы, распухший язык и яркую отметину вокруг шеи.

– Жаль, что я мало смыслю во врачебном деле, – пробормотал он. – Все это о многом может рассказать. Врачи свое дело знают, но далеко не всегда понимают, что искать.

Взяв снятый с шеи покойного шнур, Даули осмотрел узел.

– Обычный затяжной узел, проще говоря, удавка. Ничего странного.

В дверь постучали. Суперинтендант приоткрыл ее. На пороге стоял сержант Гейбл со складной стремянкой в одной руке и подносом в другой. Даули впустил его.

– Вот, взял на себя смелость, сэр, и принес вам перекусить, – сообщил сержант и поставил поднос на стол.

Даули с благодарностью осмотрел чашку с дымящимся кофе и тарелку с сэндвичами с беконом.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – улыбнулся он. – А сам-то ел?

Сержант Гейбл, симпатичный молодой человек, кивнул:

– Да, спасибо, сэр. Плотно позавтракал, Коггзу и Моулеру тоже досталось.

– Что-нибудь удалось узнать у прислуги? – спросил Даули, впиваясь зубами в сэндвич.

– Немногое, сэр.

– Ладно, займемся ими позднее. Так, поставь стремянку у окна, задернутого шторами. Только осторожнее, ничего не задень, особенно перевернутый стул.

Открыв большую сумку, которую принес ему из машины сержант Моулер, суперинтендант достал электрический фонарик. Затем влез на стремянку и направил луч света на верхнюю часть карниза.

– Полно пыли, – пробормотал он. – И отпечатки пальцев тоже есть, но, боюсь, нечеткие из-за этой самой пыли. Если они окажутся отпечатками капитана, то дело ясное. Так, а это что такое?

Почесывая подбородок, Даули внимательно осмотрел потертость на лакированной поверхности карниза. Потом спустился и передал фонарик сержанту Гейблу.

– Залезь и скажи, что ты там видишь, – распорядился он. – Но ничего не трогай.

– Похоже, кто-то трогал пальцами карниз, сэр, – сообщил сержант.

– Да, знаю, что еще?

– Есть какая-то отметина на лаке, будто кто-то пытался стереть его и получилась потертость.

– Что думаешь?

– Неизвестно, что именно здесь произошло, сэр, но в доме говорят, что джентльмен повесился. Ну и тогда, наверное, это просто отметина от веревки.

Суперинтендант вопросительно взглянул на своего подчиненного, словно ожидал от него большего, но сержант Гейбл явно не годился на роль Ватсона.

– Ладно. Спускайся.

Осторожно, стараясь не сдвигать кольца на карнизе и не повредить отпечатки пальцев, суперинтендант Даули раздвинул шторы и посмотрел на большое окно. Рамы были закрыты, но не заперты на задвижку. Полицейский перешел к другому окну, где шторы уже были раздвинуты, и внимательно рассмотрел его. Окно было закрыто на задвижку.

– Тут надо прояснить пару моментов, Гейбл, – заговорил он. – Прежде всего отпечатки пальцев. Займись ими немедленно: я хочу, чтобы ты тщательно осмотрел упавший стул, ну и карниз, разумеется, и обе задвижки на окнах, и дверь – к ее ручке прикасались сегодня утром как минимум два или три человека, а вот дверная панель заслуживает пристального внимания – и косяки тоже. Мы и снаружи тоже все осмотрим. Главное, чтобы никто не мешал. И никаких разговоров с домочадцами! Пока вроде бы ясно: это самоубийство, но если вдруг окажется иначе, пусть все как можно дольше считают, что наша версия – самоубийство.

Сержант Гейбл кивнул, в глазах его светился неподдельный интерес.

– Твое дело – отпечатки, а я тем временем поговорю с людьми. Оставлю у двери Моулера, чтобы никто тебя не беспокоил.

Молодой сержант, недавно прошедший в Скотленд-Ярде специальные курсы по работе с отпечатками пальцев, немедленно приступил к работе. Во вместительной сумке суперинтенданта нашелся набор с порошком для обработки отпечатков и внушительного вида фотоаппарат – всему этому быстро нашлось применение.

Суперинтендант вызвал дворецкого Уиллинга, и тот проводил его до телефонного аппарата рядом с кладовой. Даули набрал номер и вызвал машину «Скорой помощи» для перевозки тела. Он помнил, что еще следует уведомить старшего констебля, но было слишком рано, и он решил позвонить позднее. Ему нужен был еще час, чтобы разобраться, что к чему. Даули попросил выделить ему комнату, где можно было бы провести допросы, и его проводили в небольшую проходную, через которую можно было пройти в библиотеку. Помимо помещений для слуг, на первом этаже располагались столовая, кабинет и малая столовая на южной стороне. Далее проходная, библиотека и гостиная, окна которых выходили на запад, а в северо-восточном углу находилась гостиная миссис Стеррон. Малая столовая была закрыта и использовалась как кладовая.

– Решил начать с вас, мистер Уиллинг, – заговорил суперинтендант, усевшись за стол в центре комнаты и достав блокнот. – Как долго вы проработали у капитана Стеррона?

– Вот уже почти десять лет, сэр. Поступил на службу в январе тысяча девятьсот двадцать третьего года.

– Да, довольно долгий срок, особенно в наши дни. В таком случае вы наверняка поможете мне, мистер Уиллинг. Вы первым подняли тревогу?

– Не совсем так, сэр. – И в самых мрачных тонах дворецкий описал ход утренних событий вплоть до прибытия полиции.

– Не припоминаете, прикасались ли вы к каким-либо предметам или, может, передвигали их, войдя в кабинет?

– Нет, сэр. Хотел поднять перевернутый стул, который валялся на полу, но сэр Джеймс попросил меня этого не делать.

– А когда вы последний раз видели своего хозяина… живым?

– Вчера вечером, сэр, ровно в десять часов. Каждый вечер в это время я приношу виски и получаю распоряжения.

– И он был в обычном своем настроении?

– О, да… если это вообще можно назвать настроением.

– Что, веселье – это не про него?

– Какое там, сэр!

– Ладно, оставим пока эту тему, хотя, может, и вернемся к ней позднее. В данный момент мне хотелось бы как можно больше узнать о привычках вашего хозяина. Ну, вот, к примеру: он всегда отдавал вам распоряжения в десять часов вечера?

– Почти всегда, сэр. Он был очень постоянен в своих привычках.

– Ну а затем, выпив виски, сразу ложился спать?

– Нет, не сразу. Обычно сидел еще с час или около того… Мне так кажется, меня самого в это время в доме нет.

– Вы не живете в доме?

– Я обитаю в коттедже, что у ворот на въезде, сэр.

– Видел его. Славный маленький домик, мистер Уиллинг.

Дворецкий склонил голову: очевидно, этот жест означал, что он оценил комплимент, хоть на него и не напрашивался.

– Итак, капитан обычно засиживался часов до одиннадцати, а затем отправлялся спать. А как насчет окон? Кто их закрывал?

– Если оба открыты, я закрываю одно, сэр, в десять часов вечера. Ну а другое всегда остается открытым, если капитан в кабинете. Он сам закрывал его, перед тем как лечь спать.

– И всегда закрывал?

– Ну, почти всегда, сэр. Мог, конечно, и забыть, но такое случалось нечасто. Да это и не опасно, на этой стороне дома окна высоко над землей. Чтобы залезть снаружи, пусть даже окно и открыто, понадобится лестница.

– Верно. А вы когда-нибудь замечали, чтобы хозяин прикрыл окно, но не запер задвижку?

– Не могу сказать, чтобы замечал, сэр, но я открываю окна утром. Это делает Этель, горничная. Однажды она говорила мне, что окно было открытым всю ночь, и я уведомил капитана. Но не припомню, чтобы она говорила, что окно было просто закрыто, но не заперто на задвижку. Могу спросить, если вы считаете, что это важно.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Даули. Он не хотел, чтобы по дому пошли разговоры. Позднее у него будет возможность расспросить саму Этель. – Скажите, ведь именно Этель обнаружила сегодня, что дверь в кабинет заперта?

– Да, сэр.

– Так, теперь еще немного о вашем хозяине. Уверен, вам не хочется обсуждать его с людьми посторонними, мистер Уиллинг, но коронер будет обязан задать вам некоторые вопросы, и вам все же лучше знать об этом заранее. Вы сказали, что он был человеком невеселым. Можно ли сделать вывод, что капитан страдал от депрессии? Настолько сильной депрессии, что мог бы подумывать о самоубийстве?

Дворецкий задумался перед ответом.

– Нет, я никогда не предполагал, что подобное может случиться. Но капитан временами хандрил, неважно себя чувствовал.

– И тому были какие-то объяснения?

Даули понимал – вот он, ключевой вопрос. И не сомневался в том, что у Уиллинга, прослужившего в доме капитана Стеррона десять лет, имеются на этот счет свои соображения. Пусть он даже не знает истинной причины депрессии своего хозяина, но какие-то догадки должны быть. Другое дело, захочет ли дворецкий поделиться ими с полицией?

– Сложный вопрос, сэр. Хозяин никогда не обсуждал свои неприятности. Видимо, здоровье у него подкачало, хотя он не так уж часто обращался к доктору. Ну, во всяком случае, не к местному. Доктор Тэнуорт иногда заходил, может, он что знает.

– Непременно спрошу его. А вот был ли он счастлив… Боюсь, это деликатный вопрос, мистер Уиллинг, но я просто обязан задать его. Был ли капитан Стеррон счастлив в браке?

– У меня нет причин предположить обратное, сэр. Капитан и миссис Стеррон прожили вместе… нет, не в одной комнате, я не об этом… все то время, что я служил здесь. И почти всегда придерживались одного направления в жизни, не то что другие пары в наши дни.

– И ни у кого из них не имелось причин для ревности?

– Ну, насчет этого не знаю.

«Определенно, знает, просто не хочет говорить, – подумал суперинтендант. – Придется пока оставить эту тему».

– У вас не было никаких оснований хотя бы предположить нечто подобное?

– Нет, сэр, совершенно никаких.

– Огромное вам спасибо, мистер Уиллинг. Не думаю, что мне придется еще раз побеспокоить вас. Скажите, могу ли я побеседовать с мистером Стерроном или с сэром Джеймсом Хэмстедом?

– Я постараюсь отыскать одного из них или обоих, сэр.

Оставшись один, суперинтендант Даули оглядел помещение. То была совсем небольшая и безликая проходная комнатка, и использовали ее, видимо, только чтобы попасть в библиотеку. Возможно, когда-то, в прежние времена, она служила своего рода приемной, в которой ожидали очереди просители, явившиеся к одному из влиятельных Стерронов, принимавшему в большой библиотеке за дверью. У стен теснились несколько стульев и два небольших шкафчика, посередине стоял маленький столик, за которым сейчас сидел Даули. Пепельница в форме медной чаши напомнила суперинтенданту, что ему очень хочется курить, но пришлось подавить это желание. В пепельнице лежали окурок и горстка пепла, суперинтендант рассеянно взял окурок, повертел его в пальцах и разглядел название – «Пертари», которое ни о чем ему не говорило, но он никогда и не был экспертом по части сигарет.

Вернулся Уиллинг и доложил, что мистера Стеррона пока найти не удалось. А вот сэр Джеймс находится совсем рядом, в библиотеке, и будет рад принять там суперинтенданта.

Библиотека оказалась просторным прямоугольным помещением с камином в дальнем конце и второй дверью, ведущей в холл. Сэр Джеймс Хэмстед стоял у одного из трех окон.

– Входите, суперинтендант, – произнес он. – Присаживайтесь. Готов поделиться с вами любой известной мне информацией.

Он жестом указал на кресло, но сам остался стоять. Свое заявление он сделал отчетливым и монотонным голосом и словно по писаному:

– Я сэр Джеймс Хэмстед. Являюсь старшим инспектором промышленного отдела министерства внутренних дел Великобритании. Знал капитана Стеррона на протяжении нескольких лет, впрочем, не слишком близко. Недавно он пригласил меня к себе на уик-энд. Помимо всего прочего, я интересуюсь архитектурой и слышал, что поместье является прекрасным образчиком дома эпохи Тюдоров. Вот и решил принять приглашение. Приехал сюда в пятницу вечером и намеревался остаться до завтра, то есть до утра понедельника. Естественно, что в такой момент мне хотелось бы избавить миссис Стеррон от необходимости развлекать малознакомого ей человека. Но, разумеется, это вам решать, могу ли я уехать немедленно.

Сэр Джеймс умолк, очевидно, полагая, что сразу получит ответ на этот вопрос.

– Вы можете уехать после нашего разговора, сэр Джеймс, и много времени он не займет. Просто необходимо прояснить несколько моментов. А затем уезжайте, никаких возражений с моей стороны. Ну разве что только старший констебль решит иначе.

– Конечно, старший констебль… Вы уже уведомили его?

– Пока нет, сэр Джеймс.

– Следует сделать это незамедлительно. Так что давайте, суперинтендант, а я вас здесь подожду.

Даули удивил безапелляционный тон, которым отдавался этот приказ, однако он чувствовал за собой вину и отправился к телефону. Вернувшись, он застал пожилого джентльмена на прежнем же месте. А сэр Джеймс продолжил свою речь, словно и не было никакого перерыва.

– Прежде я никогда не встречался ни с миссис Стеррон, ни с мистером Джеральдом Стерроном. И отношения между капитаном и миссис Стеррон показались мне учтивыми, однако сдержанными. Между супругами не чувствовалось настоящей близости, не говоря уже о любви. А вот в отношениях между капитаном Стерроном и братом, может, и было меньше учтивости, зато чувствовалась искренняя привязанность – впрочем, в последнем не совсем уверен. Я всегда знал, что капитан Стеррон не слишком разговорчивый, но за последние тридцать шесть часов убедился, что дело зашло дальше: ему стали присущи замкнутость и даже угрюмость. У меня нет оснований полагать, что он свел счеты с жизнью, как и нет никаких предположений, кому пришло в голову убить его. Хотя буквально вчера миссис Стеррон играла в теннис с джентльменом по имени сэр Карл Веннинг. И мне показалось, будто эта пара получает больше удовольствия не от игры, а от общения друг с другом, но это наблюдение никак не может свидетельствовать о намерении или желании совершить жестокие насильственные действия.

Последнее заключение заинтересовало суперинтенданта Даули, но, когда сэр Джеймс замолчал, он лишь пробормотал:

– Вы совершенно правы, сэр.

– Теперь что касается утренних событий. Обычно я просыпаюсь рано и несколько часов перед завтраком читаю или пишу. Так же началось и сегодняшнее утро. В домашнем халате и брюках я сидел и писал, как вдруг услышал, что в доме какая-то суета, беготня по коридору, приглушенные, взволнованные голоса. Я понимал, что всего лишь гость в доме и не вправе вмешиваться, но, когда раздались громкие удары по дереву, решил, что настало время. Я вышел из спальни, спустился по главной лестнице и увидел, что мистер Стеррон и дворецкий Уиллинг выбили дверь в кабинет и ворвались в комнату. Я поспешил туда и не позволил дворецкому поднять перевернутый стул, который лежал под ногами капитана. Я также не разрешил ему раздвинуть шторы на окне по приказу мистера Стеррона. Не на том окне, на фоне которого висело тело капитана Стеррона, а на другом. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться – капитан Стеррон мертв, причем мертв уже несколько часов. Желая сохранить помещение в том же виде, я велел ничего там не трогать, а затем закрыл дверь и опечатал ее. Печати оставались нетронуты до тех пор, пока не явились вы.

Суперинтендант Даули, быстро писавший что-то в блокноте, поднял голову и взглянул на собеседника с уважением и даже восхищением.

– Что ж, позволю себе заметить, вы дали очень четкие и исчерпывающие показания, сэр. Они удовлетворили бы и коронера.

На плотно сжатых губах сэра Джеймса промелькнула тень улыбки.

– Благодарю вас, суперинтендант. Готов повторить их на официальных слушаниях. Но не думаю, что мне будет что добавить.

– Есть один момент, который хотелось бы прояснить, сэр, простая формальность. Вы случайно не заметили, когда входили в кабинет, был ли вставлен ключ в замочную скважину с внутренней стороны двери?

Сэр Джеймс слегка нахмурился.

– Я как раз хотел вернуться к этому, – ответил он. – Да, я видел, что ключ торчит из замка с внутренней стороны двери. Специально обратил внимание.

– В таком случае была ли возможность у тех двоих людей, которые взломали дверь и первыми ворвались в комнату, вставить этот ключ в замочную скважину?

Сэр Джеймс окинул пристальным взглядом бесстрастное лицо суперинтенданта.

– По моему мнению, – медленно и многозначительно произнес он, – у них не было ни малейшего шанса это сделать. Ну разве в том случае, если один из них обладает уникальной ловкостью. Я вошел в кабинет не прямо следом за ними, но довольно скоро, и увидел их в глубине комнаты. Они стояли возле тела, когда я подошел к двери.

Глава V

«Я ответственен»

Майор Джордж Тренгуд, старший констебль графства, был младшим сыном троюродного брата местного лорда-наместника. Двадцать лет он отслужил в одном малоизвестном кавалерийском полку и, когда их командиром назначили офицера из другого полка, Тренгуд решил, что настало время искать средства к существованию в другом месте. Не имея должного образования и квалификации для устройства на гражданскую службу – ну, если не считать расхожей и маловразумительной фразы «имеется опыт администрирования и контроля над людьми», – он, естественно, подумал о полиции. Полиции графства… того графства, где его кузен Фредерик… В общем, подвернулась вакансия, плюс полученное одобрение от Объединенного комитета графства – все благоприятные обстоятельства. В возрасте сорока пяти лет Джордж Тренгуд занял должность старшего констебля графства. И сейчас он стоял в холле Феррис-Корта в нервном ожидании, понимая, что ему впервые придется выполнять по-настоящему трудную работу.

Тренгуд был немного знаком с Гербертом Стерроном, и он ему не нравился. За Гризельдой Стеррон он с восхищением наблюдал на развлекательных и прочих местных мероприятиях, даже зашел так далеко, что стал испытывать к ней легкие романтические чувства, конечно, сам не веря, что она ответит ему взаимностью. С Джеральдом Стерроном он никогда не встречался.

Дворецкий Уиллинг, которого вызвал к себе старший констебль, отправился выполнять его поручение: узнать у миссис Стеррон, сможет ли она принять посетителя. Джордж Тренгуд надеялся, что не сможет. Но его надежда не оправдалась. Сердце учащенно забилось, когда вернувшийся дворецкий пригласил его пройти в спальню миссис Стеррон.

Впрочем, миссис Стеррон с постели уже встала и, укутанная в черную шифоновую шаль, сидела на софе в стиле мадам Рекамье[2]. К тому же леди была не одна: рядом на маленьком стульчике пристроился священник, который сразу поднялся, как только вошел Тренгуд. Мужчины обменялись растерянными взглядами, после чего старший констебль вспомнил о своем долге:

– Миссис Стеррон, я был очень опечален, услышав о постигшем вас горе. Прошу, примите мои самые искренние соболезнования.

Гризельда, успевшая прийти в себя после визита деверя, улыбнулась.

– Благодарю вас, майор Тренгуд, – тихо проговорила она. – Я до сих пор не осознала случившегося. Все это так ужасно…

– Да, конечно, понимаю, шок… – пробормотал Тренгуд. – Однако боюсь, миссис Стеррон, по долгу службы мы обязаны задать вам несколько вопросов. Но обещаю, постараемся сделать это самым деликатным образом, чтобы беспокоить вас как можно меньше.

Священник шагнул к двери.

– Не уходите, святой отец! – воскликнула Гризельда уже более бодрым голосом. – Знакомьтесь, майор Тренгуд, это отец Спейд, не знаю, встречались вы прежде или нет.

Мужчины обменялись сдержанными поклонами.

– Он так мне помогает. Не уверена, что меня следует подвергать перекрестному допросу прямо сейчас… вскоре после… – Голос ее дрогнул, большие глаза наполнились слезами.

Тренгуд еле слышно чертыхнулся.

– Нет, разумеется, никакой спешки нет. Тогда, может, через полчаса или…

Гризельда кивнула и промокнула глаза кружевным платочком.

– Я постараюсь, – прошептала она.

Сильно сомневаясь, что выполнил свои обязанности должным образом, старший констебль удалился, оставив священника если не победителем, то хозяином положения. Спускаясь по лестнице с намерением отыскать суперинтенданта, Тренгуд столкнулся в холле с Джеральдом Стерроном. Представившись друг другу, мужчины прошли в библиотеку, где не было ни души, поскольку Даули твердо вознамерился продолжить допрос свидетелей и не хотел, чтобы его беспокоили.

В тот момент он допрашивал в проходной комнате горничную Этель. Она повторила все то, что сообщил ему Уиллинг, – и об утренних событиях, и об окне кабинета. Капитан иногда забывал закрыть его; нет, она не помнила, чтобы когда-либо видела окно закрытым, но не запертым на задвижку. Даули заверил ее, что все это особого значения не имеет.

– Есть еще один вопрос – о сигарете и сигаретном пепле в кабинете, – сказал он. – Подобные детали помогают проследить за перемещениями людей, в каком бы состоянии они ни находились.

Этель смотрела на него с благоговейным восхищением – видимо, разговоры о том, что в полиции работают люди умные, не выдумка.

– Пепельницу в гостиной чистят каждый день?

– Да, сэр, каждое утро, первым делом, как только открою окна. Иначе от этих окурков вся комната провоняет.

– Значит, пепел, который я обнаружил в кабинете, оставили вчера? Ведь утром попасть туда вам не удалось.

– Да, сэр. Последний раз я заходила сюда вчера, перед ужином. И тогда все прибрала.

– Что ж, это все объясняет. То же относится и к остальным комнатам в доме? Ну, взять хотя бы эту пепельницу. – Даули указал на медную чашу. – Как по-вашему, пепел в ней оставили вчера вечером или сегодня утром?

Этель покраснела.

– О господи! – воскликнула она. – Я такая рассеянная! Но сегодня в доме была такая суета, что я не выполнила и половины дел.

Даули улыбнулся:

– В любом случае это не так уж важно. Можете идти, Этель, пока у меня больше нет к вам вопросов.

Горничная вышла, унеся с собой оскорбляющую взгляд пепельницу.

Услышав голос старшего констебля в соседней комнате, суперинтендант Даули постучал в дверь и вошел. Майор Тренгуд приветствовал своего подчиненного дружелюбной улыбкой.:

– А, вот и вы, Даули. А тут мистер Стеррон как раз рассказывает мне о прискорбном происшествии.

– У меня пока не было возможности поговорить с мистером Стерроном, – заметил суперинтендант. – Могу я послушать, сэр?

– Разумеется. Продолжайте, мистер Стеррон. Мы остановились на том моменте, когда вы с дворецким выломали дверь.

Джеральд Стеррон кивнул.

– Как только дверь распахнулась, я включил свет. Мы увидели тело моего брата: он висел на фоне оконной шторы. Это было ужасное зрелище, от шока я замер. Затем бросился к окну и пытался вытащить его из петли. Велел Уиллингу встать на стул и перерезать веревку, но в этот момент в дверях возник сэр Джеймс Хэмстед и крикнул, чтобы мы оставили все как есть. Я и не заметил, как он появился. Он подошел, взглянул на тело и сказал, что Герберт мертв. Сразу стал командовать, взяв ситуацию под контроль. Понимаете, я был настолько потрясен, что мгновенно сдался под его напором. Сам от себя не ожидал. Но следует признать, он был совершенно прав.

Джеральд улыбнулся, словно извиняясь, и закурил, пригласительно протянув портсигар Тренгуду и суперинтенданту, которые из принципа отказались.

– Что вы можете сказать о сэре Джеймсе Хэмстеде? – спросил Даули. – Его личность мне не совсем ясна.

– Мне тоже. Он как-то здесь ни к месту, так мне показалось. Прежде я с ним не встречался. Брат говорил, что знаком с ним по клубу. Вообще сэр Джеймс интересный человек, я бы сказал, хотя и несколько старомодный. Прекрасно играет в шахматы.

– А вчера вечером вы играли с ним в шахматы, сэр?

– Да, и партия затянулась.

– Как долго вы играли?

– Не знаю во сколько начали, но закончили около двух часов ночи. Да этот старик на две головы выше меня в том, что касается шахмат.

– А когда вы в последний раз видели брата?

– После ужина. Встав из-за стола, они с Хэмстедом сразу направились в кабинет и пробыли там довольно долго. А мне очень хотелось отыграться – сэр Джеймс выиграл у меня накануне вечером, можно сказать, просто разгромил. Ну, я и выманил его из кабинета. А сам задержался на короткий разговор с Гербертом, потом пришел сюда, и мы сели за шахматную доску.

– Сэр Джеймс зашел сюда первым, я правильно понимаю, сэр?

– Да, – мрачно подтвердил Джеральд. – Так что я был последним человеком, видевшим бедного Герберта в живых.

– Вы не помните, когда вышли из его кабинета?

– Нет.

– Но это было до того, как дворецкий зашел за распоряжениями, или после?

– И этого тоже не знаю. Пока я был там, он не входил.

– Вы уж простите, что проявляю настойчивость, сэр, но нам важно установить время, когда его в последний раз видели живым. Кстати, вы не обратили внимания, шторы в кабинете были задернуты или нет?

Джеральд задумался.

– Кажется, они были открыты. Да, уверен в этом. И окна были открыты. Ночь выдалась теплая.

– Оба окна?

– Да, оба.

– Благодарю вас, сэр, все пока более или менее вписывается в общую картину. Наверное, это было до того, как появился Уиллинг.

– Вот как? Значит, он видел Герберта уже после меня?

– Несомненно, сэр. Ну а затем вы с сэром Джеймсом играли в шахматы и засиделись до двух часов ночи?

– Да. Уиллинг заранее принес нам сэндвичей. Я был готов просидеть хоть всю ночь – очень уж хотелось взять реванш.

– И за все это время вы не слышали… ничего необычного?

– Нет.

– Даже падения стула?

Джеральд Стеррон уставился на суперинтенданта.

– А-а, теперь понимаю, – протянул он. – Речь идет о стуле, который он отбросил. Господи, ужас какой! Да если бы мы слышали, то бросились бы на помощь. И, возможно, спасли бы его. Но нет, мы, то есть я, ничего не слышал. В той комнате толстый ковер.

– Да, сэр, я заметил.

Возникла пауза, суперинтендант Даули просмотрел свои заметки в блокноте, а потом поднял голову.

– Что ж, это все, о чем я хотел спросить мистера Стеррона относительно событий вчерашнего вечера, – Даули обращался к своему начальнику. – Но тут возникает еще один, гораздо более важный вопрос. Вероятно, вы предпочитаете задать его сами?

Майор Тренгуд пожал плечами.

– Лучше уж продолжайте вы, Даули, – сказал он. – Ведь мы, разумеется, хотим по возможности избавить мистера Стеррона и его семью от любых тягостных воспоминаний. Полагаю, теперь самое время спросить его о… мотиве?

– Да, сэр. – Суперинтендант обернулся к Джеральду. – Известна ли вам причина, по которой ваш старший брат решил свести счеты с жизнью?

Джеральд Стеррон помрачнел, подошел к окну и взглянул на залитый солнцем пейзаж. Но, похоже, это зрелище не произвело на него умиротворяющего воздействия.

– Мне трудно ответить на ваш вопрос, – наконец заговорил он, отвернувшись от окна. – Меня не было в Англии более двадцати лет, приезжал лишь изредка, когда удавалось вырваться в отпуск. И в это время редко виделся с братом, больше слышал о нем. Я вернулся в Англию два года назад, и мы стали видеться чаще, но, видимо, недостаточно, чтобы вернуть прежнюю близость – в детстве мы были очень дружны. – Джеральд закурил сигарету, глубоко затянулся. – Не вижу смысла скрывать тот факт, что жизнь моего брата была в некотором роде для всех загадкой. Когда двадцать лет назад он женился, ему прочили многообещающую карьеру в армии, кроме того, он был достаточно известной личностью и вполне обеспечен материально. А затем вдруг вышел в отставку и поселился здесь. Я так и не выяснил, почему это произошло. Но раз Герберт был признан негодным к дальнейшей военной службе, значит, его здоровье пошатнулось. Да и в финансах у него был полный бардак. Отец наш был весьма состоятельным человеком. Имелись небольшие долги по закладу поместья, но в целом ничего катастрофического. Теперь же, насколько мне известно, тут многое заложено и перезаложено – сами видите, нет денег поддерживать имение в порядке. Вероятно, он спустил деньги за азартными играми или еще какие-то спекуляции – просто потратить все, живя здесь, в Феррис-Корте, было невозможно. Достаточно ли этого для самоубийства? Не знаю. Может, причина в обоих факторах вместе.

– А больше вам ничего не известно, сэр? Например, семейные неприятности?

Джеральд приподнял брови:

– Семейные? О чем это вы?

– У него не было поводов ревновать свою жену, миссис Стеррон?

– Господи, нет, конечно! Как только это могло прийти вам в голову?

Тренгуд не преминул воспользоваться неловкой паузой.

– Ну разумеется, нет, мистер Стеррон, – сказал он. – Мы ни секунды не сомневаемся в порядочности миссис Стеррон. Да я сам… дело в том… всем известно, что миссис Стеррон была преданной и верной женой. Так что выкиньте это из головы, суперинтендант.

Даули закрыл блокнот.

– Слушаюсь, сэр.

Снова возникла неловкая пауза, и Джеральд Стеррон, похоже, не собирался помогать полиции как-то сгладить недоразумение. Положение спас старший констебль.

– Просто ради проформы, – проговорил он, – но мы обязаны задать миссис Стеррон пару вопросов. Нет, конечно, – поспешно добавил он, – ничего такого, что бы могло ее огорчить. Я сам поговорю с ней.

Он нервно косился то на Стеррона, то на своего подчиненного, лица которых оставались невозмутимы.

– Я уже выразил миссис Стеррон свои соболезнования, но в тот момент она была еще не готова…

Дверь распахнулась, и на пороге возник священник Спейд. Увидев троих мужчин, он прикрыл за собой дверь и быстро прошел в комнату. Фигура у него была удивительная: плотно облегающая сутана подчеркивала высокий рост и худобу, но в то же время было заметно, что этот жилистый человек обладает немалой физической силой. Лицо тонкое, даже изможденное, словно священник находился на грани полного истощения, а глубоко посаженные черные глаза и орлиный нос придавали ему некую романтическую красоту. Сейчас глаза его возбужденно сверкали, а на впалых щеках проступил румянец.

– Майор Тренгуд? – произнес он. – Вы, кажется, старший констебль? Хочу сделать заявление, прямо сейчас, немедленно! Это я ответственен за смерть этого человека.

Глава VI

Отец Спейд

Трое присутствующих в библиотеке мужчин взирали на священника в немом изумлении. Суперинтендант Даули опомнился первым. И громко откашлялся.

– Мой долг предупредить вас… – начал он.

– Я не хотел сказать, что убил его своими руками, – продолжал священник. – Я предупреждал о Божьей каре, которая непременно настигнет его, если он и дальше будет мучить это несчастное дитя. Я беседовал с ним – даже позволял себе повышать голос, – говорил со всем убеждением, на какое только способен, я призвал его отказаться от злых умыслов. Он выбрал тропу, по которой запрещено идти всем нам, но, по крайней мере, земной его путь теперь окончен. И ответственен за это я.

Сколь ни мелодраматично звучали слова священника, но они вполне соответствовали его внешности, и назвать их нелепыми было нельзя.

– О чем, черт побери, вы толкуете?! – сердито воскликнул Стеррон. – И кто вы вообще такой?

– Я отец Спейд. В Хайлеме меня хорошо знают.

Суперинтендант Даули подтвердил кивком его слова.

– Я не могу, не имею права вдаваться в детали. То, что мне известно, было сказано… конфиденциально. Наверное, мне вообще не следовало бы вмешиваться, но я опасался, что подобный акт саморазрушения будет неверно истолкован. Боюсь, мистер Стеррон, я огорчил вас. Ваш брат… Простите меня, если сможете, за мою эмоциональность.

Лихорадочный блеск в глазах отца Спейда исчез, и теперь он выглядел усталым и встревоженным. А голос звучал тихо и покаянно. Очевидно, он был подвержен быстрой смене настроений.

Стеррон продолжал гневно смотреть на него, но молчал. Майор Тренгуд попробовал разрядить неловкую ситуацию.

– Мы все весьма огорчены, – заметил он. – Смерть капитана Стеррона стала для нас тяжелейшим ударом. Очевидно, отец Спейд, миссис Стеррон была вашей… прихожанкой?

– Она посещала богослужения.

– И доверяла вам… ну, как это обычно бывает. Мы не собираемся злоупотреблять этим доверием. А теперь, мистер Стеррон, я должен поговорить с вашей невесткой. – И он вышел из комнаты, сделав знак Стеррону следовать за ним.

Суперинтендант Даули вопросительно взглянул на священника.

– Может, мне вы хотите рассказать немного больше, святой отец?

Спейд немного успокоился.

– Если уж кому и рассказывать, так это вам, Даули. Да, пожалуй, я наговорил тут лишнего. Порой увлекаюсь, эмоции захлестывают, вы, наверно, заметили. Но не заставляйте меня повторить на людях то, что я сегодня тут наговорил, это произведет неблагоприятное впечатление. Так вы, надеюсь, поняли? Всему причиной неблаговидные поступки капитана Стеррона.

– Да, – кивнул полицейский. – Полагаю, нет необходимости вызывать вас на официальное дознание. Но мне вы можете сообщить все то, что говорили капитану Стеррону.

– Вчера утром я решил, что должен с ним побеседовать. Здесь он меня никогда не принимал. Я приходил лишь однажды, когда только приехал в Хайлем, но Герберт был неприветлив со мной, даже нагрубил. А вчера утром я встретил его на окраине Хайлема. Я знал, что Герберт всегда приезжает в город в субботу утром, вот и поджидал его.

– Как он это воспринял? Я имею в виду, ваши упреки?

– Был потрясен до глубины души. Я это сразу почувствовал. Он ничего не ответил, предпочел побыстрее уехать.

– Что ж, большое вам спасибо. Будь я на вашем месте, не стал бы и упоминать об этом.

– Что ж, пора мне вернуться к своей пастве. Сегодня утром миссис Стеррон прислала за мной машину. Она в сильнейшем потрясении. – Священник вышел из комнаты, грустно качая головой.

Суперинтендант Даули знал отца Спейда лучше большинства обитателей Хайлема. Во время войны они служили в одной бригаде, где Спейд был капелланом, и он успел привязаться к этому вспыльчивому, но доброму сердцем молодому священнику.

Лишь после войны Спейд начал называть себя «отцом». Уйдя из армии, он почти сразу примкнул к экстремальному церковному течению и усердно посещал все их собрания, которые Даули иронично называл маскарадом. Теперь же Спейд состоял в небольшой общине «Отцы Хайлема»: она являлась неким ответвлением Оксфордского движения, но вскоре отошла от его основ и проповедовала более радикальные взгляды. Даули считал, что изменения не пошли Спейду на пользу. Бывший армейский капеллан, человек эмоциональный, отличавшийся непостоянством нрава, теперь превратился в истерика и личность крайне неуравновешенную. В общем, Даули решил не придавать особого значения всем этим вспышкам и скандальным заявлениям, свидетелем которых он только что стал.

Суперинтендант улыбнулся, подумав, как старший констебль ловко обошел его, отправившись самостоятельно допрашивать миссис Стеррон. Очевидно, Тренгуд счел его, Даули, человеком не слишком тактичным, а потому непригодным для столь деликатной миссии. Сам же он всегда считал, что старший констебль слишком уж опасается задеть чувства других людей – особенно занимающих «положение» в местном обществе. Даули предвидел, к какому заключению стремится прийти майор Тренгуд – к не подлежащим разглашению опросам свидетелей, замалчиванию всех сомнительных моментов и неизбежному вердикту: «помрачение рассудка». Что ж, пусть другие решают, а сам он продолжит расследование, оставаясь по возможности беспристрастным, и соберет свидетельства и улики, какие только удастся найти.

Теперь, подумал он, не мешало бы осмотреть окна кабинета снаружи, ну и, естественно, землю под ними. Выйдя из дома через главную дверь, Даули обогнул северное крыло, прошел вдоль западного фасада и спустился по ступенькам на террасу, за которой высился фасад, выходящий на юг. Окна кабинета находились на высоте примерно двенадцать футов над землей, так что – в отсутствие каких-либо труб или выступов – добраться до них без лестницы было невозможно. Однако можно было уйти этим путем, не прибегая к помощи лестницы. Просто спрыгнуть вниз, что, конечно, рискованно, но для человека физически подготовленного вполне реально.

Под окном было немного дерна, но земля была такой твердой, что вряд ли на ней могли остаться отпечатки. И все же Даули тщательно все осмотрел, послав дежурившего на улице капрала полиции Коггза за лестницей. В одном месте под не запертым на задвижку окном он обнаружил засохшую кучку земли, выброшенную червем, – она была растерта в пыль. Но ничего не говорило о том, что это произошло прошлой ночью и имеет какое-то отношение к делу.

Вскоре вернулся Коггз с лестницей из десяти ступенек.

– Молодец, – похвалил Даули. – Трудно было найти?

– Нет, если знать, где искать лестницы, – ответил Коггз и усмехнулся. – Стояла у стены сарая для садового инструмента.

«Эти сельские дома прямо так и напрашиваются на ночные грабежи, – подумал Даули. – Уж и не знаю, надо ли искать на этой лестнице отпечатки пальцев».

Задача почти безнадежная, однако Гейбл, энтузиаст своего дела, наверняка готов взяться за нее. Прислонив лестницу к стене дома, Даули полез по ней, и наконец голова его оказалась на уровне подоконника. Он тщательно осмотрел его, но не заметил ни царапин, ни других следов, свидетельствовавших о том, что кто-то влезал в окно или вылезал из него. Вряд ли кто-нибудь мог пробраться в кабинет через окно незаметно для человека, находившегося там, внутри, пусть даже шторы были задернуты. Впрочем, свидетели утверждали, что, пока капитан Стеррон был там, задернуты они не были. А выбраться из комнаты через окно было вполне возможно. Вот и все выводы, какие сделал Даули в результате этих изысканий.

Вернувшись в кабинет, он застал сержанта Гейбла за работой – тот все еще занимался отпечатками пальцев: наносил специальный порошок, фотографировал, что-то подсчитывал и записывал в блокнот. То была работа, требующая бесконечного терпения и аккуратности, ведь именно на ее результатах основывается мастерство криминального расследования в Англии; причем особых мысленных усилий она не предполагала – необходимы были лишь тщательность, старание и точное соблюдения методики. И всеми этими качествами в полной мере обладал сержант.

– Отвлекись на минутку, Гейбл, и расскажи, что удалось выяснить у слуг, – сказал Даули.

Сержант с облегчением распрямил ноющую спину.

– Фактов не так уж много, сэр, одна сплошная болтовня.

– Но хоть какие-то зацепки есть?

– Ну, нельзя сказать, чтобы совсем не было, хотя повторяю, все это лишь разговоры. Повариха проработала здесь какое-то время, но она молчит, чем, разумеется, вызывает только уважение. Горничные прямо-таки жаждут поделиться своими фантазиями. Они считают, что их хозяйка завела шуры-муры с джентльменом из Хай-Оукс, неким сэром Карлом Веннингом.

– Шуры-муры? О чем они толкуют? О флирте? Или о чем-то большем?

– Некоторые полагают, что это для нее просто развлечение. Капитан, похоже, был не слишком веселой компанией для этой леди. А вот одна из горничных утверждает, будто однажды утром видела грязный отпечаток ботинка в гостиной миссис Стеррон и якобы накануне вечером этого отпечатка не было.

– Грязный отпечаток в гостиной? Странно.

– В той комнате, сэр, есть французское окно. Открывается прямо в сад. Любой сможет войти или выйти через стеклянную дверь, и пользоваться главной дверью в дом вовсе не обязательно.

– Ясно. А может, след оставил сам капитан?

– Девушка говорит, что он никогда не заходил в ту комнату. И тем более вряд ли бы стал делать это ночью, в дождливую погоду, и разносить грязь.

– Вероятно, то был мистер Стеррон – ее деверь, или кто-то из гостей, оставшийся ночевать в доме.

– Она говорит, что в то время в доме у Стерронов никто не гостил.

– Да, ты не терял времени даром, Гейбл. – Суперинтендант Даули никогда не скупился на похвалы подчиненным. – Кто из горничных об этом рассказал? Случайно, не Этель?

– Вроде бы она назвалась этим именем, сэр.

– А тебя, если не ошибаюсь, зовут Джордж? – Суперинтендант усмехнулся, а сержант Гейбл покраснел.

– Любопытная история. Я сам должен расспросить ее.

– Сегодня вечером она свободна, – с невозмутимым видом сообщил Гейбл.

– Что ж, только без поцелуйчиков, молодой человек. Возвращайтесь к своим порошкам, а я займусь своим делом. Сколько предметов в комнате ты уже обработал? Не хотелось бы прикасаться к тому, что еще не сфотографировано.

– Обработал два окна, письменный стол и стул и упавший стул, сэр. Собираюсь заняться внутренней частью двери.

– Хорошо. Продолжай.

Даули подошел к небольшому столику у камина, на котором стояли графин с виски и стаканы.

– Одним стаканом пользовались, – заметил он. – И его тоже проверь на отпечатки, Гейбл.

– Непременно, сэр.

Затем суперинтендант подошел к письменному столу и начал с просмотра блокнота и корзин для корреспонденции. Вскоре он занялся выдвижными ящиками с таким видом, словно их содержимое не представляло никакого интереса. «Скорая помощь» уже увезла тело несчастного кавалериста, но суперинтендант Даули не забыл прихватить его ключи, и не только их – выгреб все из карманов покойного. Он отпер второй ящик снизу, и что-то привлекло его внимание. Чужие счета и бухгалтерские книги всегда занимали суперинтенданта Даули. Он вытащил гроссбух в черном переплете – эта книга обещала самые интригующие открытия. Записи были сделаны аккуратно, и даже беглый просмотр подсказал инспектору, что это сведения по биржевым транзакциям Герберта Стеррона. Даули отложил книгу в сторону для более тщательного изучения.

В ящике находились и другие гроссбухи, сведения в них относились главным образом к расходам по дому и содержанию поместья в целом. В другом ящике он обнаружил стопки писем, преимущественно деловых, в более тонкой пачке были письма личного характера. Они, конечно же, привлекли внимание Даули, но, пролистав их, он не нашел ничего такого, что могло бы пролить свет на трагедию.

Завершив осмотр ящиков, суперинтендант переключился на стол: он осмотрел письменный прибор, перетряс пару книг, лежавших на столе, в надежде, что из них выпадет письмо или какая-нибудь записка. Ничего этого не нашел, но заметил красные чернильные пятна на страницах справочника «Баронеты и поместное дворянство». Поначалу суперинтенданту показалось, будто красными чернилами забрызгали ее случайно, но затем он сообразил, что отметины резко обрываются в одном месте, словно часть книги чем-то прикрыли, чтобы не забрызгать. Он открыл книгу именно на той странице и увидел, что вся она испещрена красными чернилами. На полях скупыми штрихами был изображен человечек на виселице. От этой мрачной карикатуры тянулась длинная черта со стрелкой. Она упиралась в имя, указанное на странице справочника, – сэр Карл Веннинг, пятый баронет.

Даули даже присвистнул.

– Ты только взгляни, Гейбл! – воскликнул он. – Ну, что скажешь?

Сержант с интересом осмотрел страничку:

– Похоже, он знал не меньше, чем горничные, сэр.

– Но что он имел в виду под виселицей?

– Вряд ли нечто конкретное, скорее им двигали лишь раздражение и злость. Если бы он был уверен, что у них роман, то действовал бы… примитивнее, что ли.

Гейбл наклонился, еще раз взглянул на страницу и даже понюхал ее.

– Чернила совсем свежие, сэр. Думаю, нужно отправить книжечку в Скотленд-Ярд. Там у них есть опытный специалист по чернилам и бумаге.

– Хорошая идея, Гейбл. Любопытно было бы узнать, уж не сделал ли он эту зарисовку прошлой ночью?

– И еще, сэр, следует поискать тут отпечатки пальцев. Готов побиться об заклад, на этой страничке их вполне могли оставить.

Даули рассмеялся:

– Ох уж эти твои отпечатки! Ладно, попробуй.

Гейбл нанес на страницу тонкое облачко темного порошка, а потом осторожно сдул его. Несколько частичек прилипли к красным чернильным отметинам, но ни малейших признаков отпечатков пальцев не наблюдалось.

– Результат разочаровывает, сэр. Я был уверен, что остался хотя бы один отпечаток, а здесь вообще ничего.

– А знаешь, Гейбл, есть такая старая поговорка, что дыма без огня не бывает. У нас нет доказательств, что миссис Стеррон и Карл Веннинг большем чем друзья. Но все эти разговоры разожгли мой интерес. К примеру, я бы хотел знать, чем эта парочка занималась вчера между девятью часами вечера и двенадцатью ночи.

Сержант Гейбл с интересом посмотрел на своего начальника.

– Но не думаете же вы, сэр, что они…

– Пока я ничего не думаю, просто хочу знать. Человека нашли повесившимся. Это не несчастный случай, а самоубийство или убийство. Больше похоже на самоубийство, но почему он вдруг решил свести счеты с жизнью? Хотел расчистить дорогу для другого мужчины, которого, судя по всему, ненавидел? – Даули указал на исчерканный красными чернилами справочник. – Хотя у нас имеются вполне обоснованные подозрения, что уж скорее этот мужчина мечтал убрать капитана с дороги. Такая вот возникает дилемма. А чтобы удовлетворить наше любопытство, следует прежде всего установить, где именно находился Карл Веннинг и чем занимался во время смерти Герберта Стеррона. А потом, может, и о жене Стеррона удастся что-нибудь выяснить.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул капрал Моулер.

– Прошу прощения, сэр, с вами хочет поговорить один джентльмен.

Суперинтендант Даули вышел в холл и увидел сэра Джеймса Хэмстеда.

– Старший констебль любезно разрешил мне уехать, сказал, что в моем дальнейшем пребывании здесь нет необходимости. Ну и перед тем, как отправиться в путь, я решил узнать, суперинтендант, нет ли у вас ко мне еще вопросов.

– Очень благоразумно с вашей стороны, сэр. Пожалуй, есть один момент, который хотелось бы обсудить с вами. Будьте так добры, проходите, сэр.

Даули препроводил сэра Джеймса в кабинет и закрыл за ним дверь.

– Хотелось бы уточнить временны́е рамки событий вчерашнего вечера, сэр. Насколько я понимаю, вы с капитаном Стерроном беседовали здесь, в кабинете, после ужина. Затем вы ушли, а мистер Стеррон заглянул сюда, но ненадолго, а потом вы с ним играли в шахматы. Вы подтверждаете это, сэр? В какое именно время все это происходило?

– Безусловно, подтверждаю, а вот в какое время, не скажу, не уверен. Я не помню, когда вышел из этой комнаты после разговора с капитаном Стерроном. Мы закончили ужинать примерно в половине десятого, а наш разговор продолжался минут пятнадцать-двадцать. По-моему, мистер Стеррон присоединился ко мне в библиотеке без нескольких минут десять. Он сетовал на то, что мы припозднились, опасался, что партия затянется, и тогда я взглянул на часы. Ну а закончили мы нашу игру приблизительно в два часа ночи. Партия действительно затянулась.

– И все это время вы были вместе?

– Да.

– Не слышали ничего необычного?

– Нет. В доме было тихо. Если бы раздался какой-то звук или шум, мы бы его непременно услышали. Правда, мы оба были очень увлечены игрой.

– А миссис Стеррон не заходила в кабинет, когда вы разговаривали с капитаном? Или, может, в библиотеку, пока вы играли в шахматы?

– Нет. Она удалилась к себе сразу после ужина. Сказала, что ей надо написать несколько писем.

– Вечером вы не видели в доме никого постороннего?

– Нет, никого.

– Что ж, сэр, очень признателен, что вы уделили мне время. Могу я записать ваш адрес? На случай, если вдруг понадобится задать еще какие-то вопросы?

– Мой адрес есть в телефонном справочнике. Я обязательно приеду на официальное дознание, если вы сообщите мне время и место.

– Весьма полезный свидетель, Гейбл, – заметил суперинтендант, когда сэр Джеймс вышел из комнаты. – Отвечает на вопросы по существу. Надо бы еще раз побеседовать со служанками и выяснить, чем занималась хозяйка дома вчера вечером. И насчет писем, которые она якобы собиралась писать, тоже нужно узнать. Вряд ли она уже успела их отправить. Но если даже и так, проследить будет несложно.

Раздался звук гонга.

– Вот и отлично. Все пойдут на ланч, а у нас будет возможность пройтись по дому.

В холле прозвучали шаги, хлопнула дверь в столовую.

– Вроде бы двое прошли – мужчина и женщина. Похоже, проголодались и спешат подкрепиться.

– Кстати, в доме живет еще и секретарша, сэр. Наверное, это она.

– Вот как? Впервые о ней слышу. Нет, может, и слышал, просто вылетело из головы. Что о ней расскажете, Гейбл?

– Молоденькая, миловидная, так мне сказали. Ее фамилия Наутен.

– Так сам ты ее не видел? Ну, вряд ли она сильно важна для нас, но мы никого и ничего не должны упускать из вида. Ладно, идем, нужно заняться наружней частью двери.

Сержант Гейбл осторожно нанес облачко темного порошка на панели двери, а затем сдул его. Проявились пятна – частицы прилипли к смазанным отпечаткам пальцев. На дверной ручке и деревянной панели их было великое множество. Неудивительно, ведь люди чаще всего прикасаются к этим местам, чтобы открыть или закрыть дверь. Гейбл тщательно осмотрел поверхности.

– А вот тут любопытный отпечаток, сэр, – произнес он и указал пальцем.

Суперинтендант Даули внимательно оглядел его.

– Да, четкий отпечаток, – пробормотал он. – Похоже, у человека шрам прямо на кончике пальца… Или это дефект деревянного покрытия?

– Сэр, это шрам на подушечке большого пальца правой руки. Думаю, что владельца шрама установить будет несложно. Однако странное место для отпечатка, вам не кажется? Так высоко.

– Возможно, его оставил человек, пытавшийся рывком открыть дверь. Вот видишь, рука направлена вверх, а палец чуть в стороне. Сфотографируй отпечаток, а затем мы осторожно обведем его карандашом, чтобы знать, на какой высоте его оставили.

Как только сержант Гейбл проделал эту работу, Даули велел ему разузнать о перемещениях миссис Стеррон накануне вечером, а заодно и о письмах. Слуги уже наверняка закончили обедать, значит, теперь самое время задать несколько вопросов горничным. Даули пересек холл и вошел в коридор за дверью в библиотеку. Слева от него находилась гостиная, довольно мрачная: цветы в ней так и не поменяли на свежие. Напротив располагалась комната примерно тех же размеров и очертаний, и, заглянув в нее, Даули сразу понял, что это гостиная миссис Стеррон. Впрочем, ее обстановка в данный момент его не интересовала, хоть он и отметил, что неплохо было бы осмотреть письменный стол. Внимание суперинтенданта привлекло французское окно. Стеклянные двери выходили в сад, на тропинку, огибавшую дом. Очевидно, что через эту боковую дверь миссис Стеррон могла впускать и выпускать кого угодно, и никто из обитателей дома не заметил бы этого.

Даули осмотрел пол у стеклянных дверей, но погода не оставляла надежды найти хоть какие-то следы. Единственным его выводом после беглого осмотра комнаты, было то, что на диване сидели двое; оставалось предположить, что никто со вчерашнего вечера не заходил в гостиную, а горничные были слишком взволнованны с утра, чтобы заглянуть сюда и навести порядок. Он уже собирался уходить, когда в дверях возник сержант Гейбл.

– Никто не знает, чем занималась миссис Стеррон вчера вечером, сэр, – доложил он. – Ну разве что ее горничной это известно, но она будет молчать как рыба. А вот Этель сказала, что сегодня утром, когда она пришла открывать ставни, никаких писем в корзинке не было. И на столе, там, где миссис Стеррон обычно держит письменные принадлежности, тоже.

Глава VII

«Бросьте это дело!»

Суперинтендант Даули вернулся в Хайлем вместе со старшим констеблем, оставив свою машину сержанту Гейблу, который вместе с еще двумя полицейскими остался в поместье на случай, если известие о трагедии привлечет толпы зевак в Феррис-Корт.

Майор Тренгуд, как понял Даули, не слишком преуспел в получении информации от миссис Стеррон во время своего второго визита. Она все еще пребывала в шоке и даже, как показалось старшему констеблю, находилась на грани истерики. Говорила много, но, по сути, не сообщила ничего важного. Была удивлена и потрясена случившимся. Мысль, что муж может покончить жизнь самоубийством, никогда не приходила ей в голову. Она не знала ни единой причины, по которой он мог бы свести счеты с жизнью, – ну разве что страдал какой-то неизлечимой болезнью. Считала, что, несмотря на финансовый кризис в стране, ее муж в последнее время преуспел в приумножении своего капитала больше, чем за последние несколько лет. Нет, он определенно не беспокоился о деньгах, хотя тратил их весьма разумно («скупердяйничал», тут же сделал вывод старший констебль). В общем, ни единой зацепки. Не упоминался в разговоре и сэр Карл Веннинг, но Даули догадывался, что его начальник о нем и не спрашивал. На первом плане у него всегда была «тактичность», ну а информация – постольку поскольку.

По пути в Хайлем Даули и Тренгуд наскоро перекусили в придорожном кафе, а въехав в город, отправились к дому доктора Тэнуорта.

Врач как раз закончил воскресный ланч – ростбиф и яблочный пирог – и закурил свою воскресную сигару. В привычной домашней обстановке он был особенно весел и оживлен.

– Майор, рад вас видеть, какое бы печальное событие ни привело вас ко мне! Желаете сигару? Сам выбирал, это не чей-то там рождественский подарок. Нет? Ну а вы, суперинтендант? Что ж, прошу прощения, просто преступление не докурить такую отличную сигару. – И он сделал несколько затяжек. – Так чем я могу вам помочь? Вскрытием пока не занимался, сделаю сегодня позднее, хотя и не рассчитываю обнаружить что-то нам неизвестное.

– Значит, причина смерти вам ясна?

– Абсолютно. Все свидетельствует о смерти от асфиксии, вызванной удушением, – как косвенные улики, так и клинические показатели. Разумеется, я исследую содержимое желудка и мозг, но лишь ради проформы. И никаких сомнений тут быть не может.

– Вам известна причина, по которой капитан Стеррон мог свести счеты с жизнью? Вы же были его лечащим врачом, не так ли?

– Да. И еще он наблюдался у доктора из Лондона, и я навещал его не слишком часто. Но история капитана Стеррона мне известна. Да, думаю, что смогу дать кое-какие объяснения. Сам бы я ни за что не избрал такой способ покончить с жизнью – что правда, то правда. Но готов утешиться мыслью, что никогда не окажусь в такой ситуации. Капитан Стеррон страдал на протяжении многих лет… Вы, надеюсь, понимаете, джентльмены, что все это сугубо конфиденциальная информация. Ни один врач не имеет права разглашать ее, но поскольку я работаю в полиции, то по мере сил должен ей содействовать, я прав?

Майор Тренгуд не был уверен в правильности такого подхода, но в конечном счете делом полиции было получить информацию; а этика – это личный вопрос каждого.

– Капитан Стеррон страдал нервным истощением от сильных болей. Да, очень сильных. Они особенно обострились через два или три года после женитьбы. Нам кажется странным, что это могло случиться с таким человеком, но, поверьте, крупные, полнокровные мужчины порой подвержены данной напасти. В результате – полное расстройство здоровья, он ушел из армии и «похоронил» себя здесь. Такое часто случается. Удивительно, что она к нему так привязалась. Впрочем, люди, приверженные Высокой Церкви[3], отличаются некими особенностями.

– Вы хотите сказать, что Стеррон покончил с собой из-за этого… истощения?

– Мне кажется, да.

– Неужели его самочувствие было критическим? И жизнь превратилась для него в тягостное испытание?

Доктор Тэнуорт помолчал.

– Я бы не стал так категорично ставить вопрос, – наконец заметил он, – но людей чувствительных очень огорчают подобные ситуации. Особенно если это длится годами и давит на сознание.

– Но почему – раз вы утверждаете, что длилось это годами, – он вдруг предпринял столь экстремальный шаг именно сейчас?

– Да, действительно, почему? Знаете, майор, об этом мы никогда не узнаем. Почему люди совершают такого рода поступки, что ими движет? Придем к выводу, что, возможно, ни один из нас не способен на нечто подобное, и в то же время вдруг решаемся на такое… – Доктор Тэнуорт явно гордился тем, что способен на философские рассуждения. – Вероятно, некое из ряда вон выходящее событие или же обстоятельства, нам неизвестные, неожиданно включают этот механизм, и человек начинает мучиться угрызениями совести или же впадает в отчаяние… и заканчивает свою жизнь в петле. Наш мир странно устроен, но тут уж ничего не поделаешь.

Старший констебль обратился к суперинтенданту:

– У вас есть какие-нибудь вопросы к доктору Тэнуорту?

– Нет, сэр. По крайней мере, до тех пор, пока он не произведет вскрытие. Мне хотелось бы попросить его обратить пристальное внимание на наличие синяков на теле или же других следов борьбы или каких-то насильственных действий.

– Разумеется, суперинтендант! Вообще-то я уже провел беглый предварительный осмотр. Сами знаете, изменения в кожных покровах после смерти происходят быстро, и трупные пятна можно принять за синяки, особенно если тело долго пролежало в тепле. Но ничего подобного я не обнаружил. К тому же такого крупного мужчину, как Стеррон, невозможно было бы задушить, не применив насилия.

– Никаких ран на черепе, шишек? Его не могли задушить, предварительно чем-то оглушив?

– Нет, исключено.

– Ну а применив, например, хлороформ?

– Тогда бы им пахло в комнате, ведь дверь и окна были закрыты.

Суперинтендант Даули погрузился в молчание. Старший констебль поднялся.

– Весьма признателен вам, доктор, – произнес он. – Доложите сразу, как только получите результаты. А теперь мне пора. Надо повидать коронера и договориться с ним о предварительных слушаниях.

– Я уже пообщался с ним, майор, – сказал Тэнуорт, провожая гостей в маленькую прихожую. – Мы пришли к выводу, что слушания можно назначить на завтра, на три часа дня, если вы, конечно, не возражаете.

– Что ж, я все равно переговорю с ним. Всего доброго.

Суперинтендант Даули разделял мнение своего начальника о том, что этот доктор слишком много на себя берет. В его обязанности вовсе не входило обсуждать время слушания, пусть даже он и будет давать показания.

– Идемте к вам в контору, Даули, там и побеседуем, – предложил майор Тренгуд. – А уж потом я повидаюсь с Лавджоем.

Минут через пять они сидели в небольшом, скудно обставленном кабинете Даули, где царил безукоризненный порядок.

– Если только во время вскрытия не обнаружится нечто из ряда вон выходящее, думаю, можно считать дело раскрытым, вы согласны, Даули? К нашему обоюдному удовольствию, не так ли?

Суперинтендант молчал, наверное, с минуту, собираясь с мыслями.

– Сэр, давайте подождем, что покажет вскрытие, – наконец сказал он. – Хотелось бы убедиться, что в желудке покойного не найдется ничего такого, от чего он мог бы потерять сознание. И тем самым дать преступнику возможность повесить его.

– С чего вы это взяли?

– Окно не было заперто на задвижку, значит, кто-то мог выбраться из кабинета.

– Но кому понадобилось убивать капитана Стеррона?

– Лично меня смущает эта история с сэром Карлом Веннингом и миссис Стеррон.

Старший констебль усмехнулся:

– Всего лишь пустая болтовня слуг. Нужно ли обращать на нее внимание?

– Но сэр Хэмстед говорил, что он кое-что заметил.

– Он пробыл в доме всего сутки! Что такого он мог видеть?

– Ну, наверное, немного, сэр, но достаточно, чтобы понять, откуда ветер дует. Хочу поговорить с Карлом Веннингом и выяснить, чем он занимался вчера вечером.

На простодушной физиономии старшего констебля отразился испуг:

– Господь с вами, Даули, этого нельзя допустить! Вы представляете, какой начнется скандал? Ведь он главный шериф графства!

Оскорбление главного шерифа графства! А потом лорда-наместника, кузена Фредерика, и… кто там еще следующий?

– Лично я считаю, мы не до конца исполним свой долг, сэр, если полностью не разберемся с этим делом, – возразил суперинтендант.

– Нет, нет, Даули, я не могу этого допустить! Это приведет к самым неприятным последствиям, если всплывет наружу – а я уверен, непременно всплывет, – стоит только учинить допрос такому человеку. И потом, я не вижу в том необходимости, честное слово, не вижу.

– Что ж, хорошо, сэр. Вам решать.

Многозначительные нотки в голосе суперинтенданта напомнили Тренгуду о возложенной на него ответственности. Впервые за время назначения на данную должность он понял, что это нечто большее, чем просто интересная и хорошо оплачиваемая работа. Тут человек лицом к лицу сталкивается с вопросами жизни и смерти, правосудием и отсутствием оного – в общем, просто ужасная ответственность.

Минут пять он сидел, обхватил голову руками. Затем резко встал.

– Нет, Даули, – твердо заявил Тренгуд. – Только в том случае, если на слушаниях всплывет что-нибудь новенькое. А так я не могу разрешить полоскать в грязи имя человека на столь хлипких основаниях.

– Это относится только к сэру Карлу Веннингу, сэр, или же вы хотите, чтобы полиция полностью прекратила расследование?

– Какое еще вам нужно расследование? Ведь все ясно.

– Прошлой ночью в доме побывали и другие люди, сэр, и мотивов может быть множество. Например, мы пока ничего не знаем о завещании капитана Стеррона. Ну разве что он все оставил жене. Хотя возможно, что Феррис-Корт перейдет теперь к его брату, мистеру Джеральду Стеррону.

Глава VIII

Предварительные слушания

Слушание по делу о смерти капитана Герберта Стеррона, которое решили немного отсрочить, в итоге назначили на утро вторника, и проводилось оно в зале для совещаний местной городской больницы. Помещение было небольшое, и, когда там собрались представители власти, свидетели и родственники, для праздной публики почти не осталось места. Вопреки ожиданиям само дело не вызвало большого интереса, возможно, потому, что никакой нечестной игры никто не предполагал. Из предосторожности суперинтендант Даули постарался занять самое неприметное место и в то же время расположился неподалеку от судебного коронера – на тот случай, если вдруг тому понадобится. Он сидел и оглядывал полный зал. В первом ряду лицом к коронеру сидела миссис Стеррон. По одну сторону от нее расположился Джеральд Стеррон, по другую – незнакомый джентльмен, одетый по последней лондонской моде, из чего Даули сделал вывод, что это, наверное, адвокат. Рядом с Джеральдом Стерроном сидел сэр Джеймс Хэмстед. Гризельда Стеррон пришла в черном, но не в траурном одеянии, которое, несомненно, наденет, когда его пошьют. Она была в прекрасно скроенном жакете, юбке и маленькой черной шляпке, которая скрывала роскошные блестящие волосы и эффектно подчеркивала глубину ее глаз. Сидела она спокойно, время от времени наклоняла голову, прислушиваясь к шепоту соседей. У суперинтенданта Даули пока не было возможности поговорить с ней, но он получил от старшего констебля краткий отчет о его двух допросах. У Даули уже сформировалось свое, возможно, не слишком справедливое мнение о миссис Стеррон, основанное на собранных свидетельствах и собственных наблюдениях, и он с нетерпением ждал, как будет вести себя эта дамочка, вызванная в качестве свидетеля.

Ровно в одиннадцать часов утра пунктуальный коронер Роберт Лавджой занял свое место за кафедрой. Он проинформировал жюри присяжных, что лично видел тело и они тоже могут взглянуть на него, если возникнет необходимость, но это необязательно. Получив с их стороны заверения, что они счастливы предоставить данную печальную привилегию ему, коронер приступил к вызову свидетелей. Первыми должны были подтвердить личность усопшего его вдова миссис Стеррон и мистер Джеральд Стеррон, брат.

Даули сразу отметил, что Гризельда либо искренне потрясена смертью мужа, либо заранее решила, что выражать скорбь следует как полагается настоящей леди. Вместо драматичного представления, которого все от нее ожидали, она отвечала на сочувственные расспросы коронера тихим ровным голосом и словно не осознавала, какой огромный интерес у собравшихся вызывают не только ее слова, но и внешность.

Миссис Стеррон назвала свое имя и дату свадьбы, а затем заверила жюри присяжных, что опознала в покойном человека, за которым была замужем. Вкратце дала отчет о событиях вечера, предшествовавшего смерти мужа. По ее словам, после ужина она отправилась к себе писать письма. Она чувствовала себя усталой и даже приняла таблетку снотворного, чтобы как следует выспаться ночью. У них с мужем были отдельные спальни – они придерживались этого правила уже много лет. Нет, она не слышала никаких необычных звуков, что, несомненно, объяснялось воздействием снотворного. Коронер поблагодарил ее и попросил остаться в зале – на тот случай, если позднее возникнут еще какие-то вопросы.

Джеральд Стеррон, выглядевший в строгом черном костюме значительно старше, чем накануне, тоже прошел через эту формальность и подтвердил личность покойного. Коронер заявил, что и в этом случае свидетель тоже может остаться в зале и будет разумнее отложить его показания до тех пор, пока не поступит отчет патологоанатома.

Затем служанка Этель Стурт рассказала присяжным, как обнаружила дверь в кабинет запертой изнутри, почему это ее удивило, и о том, что она сразу поспешила уведомить об этом мистера Уиллинга.

Гарольд Уиллинг, дворецкий, поведал об осмотре запертой двери, о том, что разбудил мистера Джеральда Стеррона и они вместе взломали дверь, увидели тело хозяина, повесившегося на карнизе. Его описание этой сцены и реакция на нее были столь реалистичны, что вся публика – ну, по крайней мере, та ее часть, которая прежде не знала о происшествии, – была потрясена и заворожена повествованием. Женщина на задней скамье даже вскрикнула от ужаса, и мистер Уиллинг, вдруг осознав, что вкладывает в рассказ слишком много эмоций, а это в суде недопустимо, спохватился и дальше отвечал на вопросы кратко и монотонно.

Следующий свидетель кардинально отличался от предшествующих своим поведением и значимостью информации, какую должен был представить. Доктор Тэнуорт твердым шагом приблизился к стулу, который заменял кафедру для дачи показаний, уверенно произнес клятву, назвал свое имя и род занятий, всячески давая понять, что и имя его, и род занятий весьма уважаемы среди коллег.

– Пожалуйста, доктор Тэнуорт, перескажите нам отчет о ваших исследованиях своими словами, – вежливо попросил коронер.

– Разумеется. В воскресенье около семи часов утра мне позвонили домой. Суперинтендант Даули вкратце проинформировал меня о том, что случилось, и сказал, что заедет за мной на машине и отвезет в Феррис-Корт. Прибыв туда, я, вместе с суперинтендантом Даули, прошел в кабинет и увидел тело покойного, в котором опознал капитана Герберта Стеррона. Тело висело на шнуре, перекинутом через карниз. Другой конец шнура был прикреплен к батарее. Я определил, что капитан Стеррон мертв уже несколько часов. С помощью суперинтенданта Даули я перерезал шнур, снял тело и уложил его на диван. Затем осмотрел его. Конец веревки представлял собой скользящую петлю, и она глубоко врезалась в шею. Усопший был мужчиной крупным, по моим прикидкам, весил четырнадцать стоунов, да и шнур был не слишком толстый – это был кусок шнура, с помощью которого раздвигают шторы, – а потому он мог впиться глубоко в шею. Шнур также мог оборваться под весом капитана, но этого не случилось.

Внешний вид покойного, странгуляционная борозда вокруг шеи, обстоятельства, при которых было обнаружено тело, и результаты последующего вскрытия с осмотром легких и грудной клетки – все это соответствует признакам смерти от асфиксии в результате удушения. Но чтобы убедиться окончательно и исключить другие причины смерти, я обследовал желудок покойного. Он не содержал ничего подозрительного – лекарственных средств или каких-либо ядов. Кроме того, при осмотре поверхности тела мною не было выявлено никаких следов насилия. А потому я утверждаю, что смерть наступила от асфиксии, вызванной удушением, и этот человек покончил с собой.

– Благодарю вас, доктор Тэнуорт, все предельно ясно. – Мистер Лавджой сделал вид, будто перечитывает какие-то свои заметки, а на самом деле тянул время, размышляя над тем, как лучше перейти к дальнейшим вопросам, которые могут оказаться весьма щекотливыми.

– Джентльмены, – обратился он к присяжным, – думаю, было бы уместно попросить миссис Стеррон вернуться для дальнейших показаний. А вас, доктор, я больше не задерживаю.

Тэнуорт взглянул на часы, словно намекая, что дорожит своим временем, и вернулся в зал. А его место снова заняла Гризельда Стеррон.

– Итак, миссис Стеррон, – произнес коронер, – мне хотелось бы по мере возможности пощадить ваши чувства, но все же я вынужден задать вам пару вопросов личного характера. Вы слышали, как последний свидетель утверждал, что, по его мнению, ваш муж покончил с собой? Имелись ли у вас основания предвидеть его поступок?

Суперинтендант Даули, не сводивший взгляда с Гризельды, заметил, что она побледнела, услышав вопрос, но была готова к нему.

– Разумеется, нет.

– Тогда, может, вам известны причины, по которым он так поступил?

Миссис Стеррон подняла голову и посмотрела в дальний конец зала.

– Не знаю, что и предположить, – наконец тихо проговорила она. – Мой муж был подвержен приступам депрессии на протяжении долгого времени, еще до начала войны. Отчасти они объяснялись ухудшением здоровья и материальными затруднениями. Думаю, что-то из этого могло стать причиной.

– И ничего конкретного? Никаких особых проблем из-за сложившейся ситуации?

– Нет. Но муж был скрытным, даже со мной. У него могли возникнуть неприятности, однако мне он о них не рассказывал.

Мистер Лавджой заерзал на сиденье и откашлялся.

– А теперь, миссис Стеррон, боюсь, я вынужден затронуть еще один весьма деликатный момент. Вот вы только что говорили, во время первого своего выступления, что на протяжении долгих лет занимали с мужем отдельные спальни. Было ли это вызвано… охлаждением отношений между вами? Отчуждением?

Гризельда взглянула в лицо коронеру:

– Никакого отчуждения между мной и мужем не существовало, мистер Лавджой.

– Но ведь вы не пускали его в свою спальню?

Краска залила лицо Гризельды, и оно снова ожило и стало прекрасным. А в голосе прозвучало возмущение:

– Я всегда была хорошей женой.

– То есть… в… техническом смысле?

– Во всех смыслах.

– Благодарю вас, миссис Стеррон. Уверен, все мы были рады это услышать, – растерянно произнес мистер Лавджой. – И нет никаких оснований полагать, что этот его поступок продиктован вашим поведением?

– О чем вы? Не понимаю!

– Ну, может, тут сыграла роль ревность?

– Ревность к кому?

До чего же утомительные существа эти женщины, подумал мистер Лавджой. Он так бережно, тактично проводил ее через все деликатные стадии – к сожалению, неизбежные для подобного рода расследования, – а она с настырностью, достойной лучшего применения, стремится услышать прямой вопрос.

– Он ревновал вас, мадам? Возможно, вы уделяли внимание какому-то другому мужчине? – раздраженно спросил мистер Лавджой.

– Какому другому мужчине? С чего это вы взяли?

Теперь это была уже не бледная, поникшая вдова, а рассерженная, возмущенная женщина. Неужели, подумал Даули, это такой тактический ход и она с самого начала прикидывалась тихой овечкой, чтобы затем эффектно изобразить оскорбленную невинность? Если так, то проделано это было мастерски.

Коронер забормотал нечленораздельно:

– Я… Впрочем, у меня… нет никаких причин предполагать, что такое возможно. Я просто спросил… чистой воды формальность – имело место или нет.

– Нет!

– Кормит его баснями, – прошептал Генри, лакей, в розовое ушко Этель.

– Благодарю вас, миссис Стеррон. У меня больше нет вопросов, не смею вас задерживать. Ну разве кто-нибудь из присяжных захочет спросить вас о чем-то.

У присяжных было такое желание, но успешная контратака Гризельды заставила их молчать.

– Хотел бы напомнить, миссис Стеррон, что, если вы желаете удалиться прямо сейчас, я возражать не буду. Не сомневаюсь, что, в свою очередь, члены жюри присяжных хотели бы выразить вам самые глубокие соболезнования в связи с утратой, которую вы понесли. И я позволю себе присоединиться к ним.

– Благодарю.

Гризельда Стеррон в сопровождении деверя покинула зал с высоко поднятой головой и сверкающими глазами. Уход получился столь эффектным, что даже прозвучали неуместные попытки поаплодировать ей, тут же, впрочем, пресеченные судебным секретарем.

Мистер Лавджой облегченно вздохнул. Теперь, когда миссис Стеррон в зале не было, ему стало проще и спокойнее закончить допрос доктора Тэнуорта.

Вновь вызванный для дачи показаний врач попытался обставить второе появление в качестве свидетеля-эксперта столь же эффектно, что и первое, но вышло это у него плохо, поскольку уже не требовалось называть имя и должность, а также произносить клятву.

– Доктор Тэнуорт, раньше вы оказывали медицинскую помощь капитану Стеррону?

– Так точно, сэр.

– Миссис Стеррон поведала нам, что ее супруг страдал от заболевания, которое порой вызывает депрессию. Что вы можете пояснить на сей счет?

– Действительно, временами самочувствие у капитана Стеррона было скверное, и у него случались приступы депрессии. Точнее, он постоянно страдал депрессией, упадком духа, и временами эти приступы были весьма сильными.

– А какова природа его заболевания?

Доктор Тэнуорт достал записную книжку и извлек из нее листок бумаги.

– Возможно, будет удобнее, сэр, если вы прочитаете заключение в письменном виде.

Он протянул листок секретарю, тот передал его коронеру. Просмотрев его, мистер Лавджой передал листок присяжным.

– Полагаю, можно согласиться с вашими выводами, – заметил мистер Лавджой.

Листок бумаги переходил из рук в руки на скамье присяжных, но содержание его мало о чем говорило членам жюри. В конце концов его передали юристу капитана Стеррона, который тоже взглянул на него и сразу вернул коронеру.

– У присяжных есть вопросы? Если есть, можете задать через меня.

Со своего места поднялся пожилой худощавый мужчина – он был хорошо известен суперинтенданту Даули как неудавшийся химик.

– Вы что же, хотите сказать, – начал он, – этого достаточно, чтобы человек решил повеситься?

– Ну, человек чувствительный вполне мог, – ответил доктор Тэнуорт, почувствовав подвох.

– Все вопросы только через меня, мистер Лек, – произнес коронер.

Мистер Лек усмехнулся и сел на свое место.

Коронер взглянул на юриста, и тот покачал головой.

– В таком случае это все, доктор Тэнуорт, спасибо. И жюри присяжных, и я благодарим вас за свидетельские показания.

Мистер Лек громко и насмешливо фыркнул, и доктор Тэнуорт, бросив на него возмущенный взгляд, вышел из зала. Какой-то молодой человек, сидевший в заднем ряду, сложил ладони, пародируя молитвенный жест, еще двое или трое засмеялись.

– Тишина в зале! – прикрикнул судебный секретарь.

– Если кто-либо еще позволит себе подобную выходку, прикажу немедленно освободить помещение, – предупредил коронер.

– Мистер Джон Хафкасл!

Для дачи показаний был вызван мужчина, одетый по последней лондонской моде и сидевший рядом с Гризельдой. Он занял место свидетеля и произнес клятву.

– Вы мистер Джон Хафкасл?

– Да, сэр.

– Вы представляете адвокатскую контору «Хафкасл и Блетт», которая обслуживала покойного капитана Стеррона?

– Именно так.

– Вы слышали показания миссис Стеррон о том, что ее покойный муж впадал в депрессию при мысли о нехватке средств? Что вы могли бы рассказать по этому поводу?

Мистер Хафкасл, для которого двадцатилетнее членство в Линкольнс-инн[4] не прошло даром и помогло выработать несвойственные его возрасту основательность и осторожность, задумался, прежде чем ответить на вопрос.

– Да, я вправе предоставить информацию о финансовом положении покойного, – наконец произнес он.

Мистер Лавджой с трудом подавил улыбку – до чего же хорошо он и этот его свидетель знали все ходы этой игры.

– В таком случае будьте так любезны, мистер Хафкасл. Только, пожалуйста, кратко. А затем, если у меня или у присяжных вдруг возникнет необходимость уточнить или прояснить какие-то моменты, я задам вам вопросы.

Мистер Хафкасл достал из портфеля листок бумаги и поднес к глазам.

– В тысяча девятьсот седьмом году капитан Стеррон унаследовал от своего отца собственность, в том числе поместье Феррис-Корт. Оплатив все необходимые расходы, которые, следует заметить, в те времена были не столь велики, капитан Стеррон остался с приличным доходом: частично он поступал от сельскохозяйственной деятельности в поместье, но по большей части – от акций и собственности в Ливерпуле. Капитан Стеррон вознамерился увеличить доходы, поменяв свой трастовый фонд на другой, с более привлекательными процентами, но, по сути, менее стабильный. Ну, и потерпел ряд неудач, так что его финансовое положение пошатнулось. Во время войны оно временно улучшилось благодаря значительному сокращению расходов, чего он добился, закрыв Феррис-Корт. После войны нарастающая депрессия в сельскохозяйственном производстве довела доходы, которые он прежде получал от этой деятельности, до мизерных, и капитан Стеррон мог полагаться лишь на несколько оставшихся дивидендов и доход от собственности в Ливерпуле.

– Какого рода собственности? – спросил один из членов жюри присяжных.

– Недвижимость в Эвердейле.

– Трущобный лендлорд! – выкрикнули со скамьи присяжных.

– Мистер Лек, ну сколько можно? – сердито воскликнул коронер. – Я бы попросил вас контролировать себя. Прошу прощения, мистер Хафкасл, продолжайте, пожалуйста.

– На протяжении нескольких лет капитан Стеррон пытался восстановить финансовую стабильность, которую сам же и разрушил путем неудачных…

– Спекуляций, – подсказали со скамьи присяжных.

Коронер гневно сверкнул глазами.

– Полагаю, это слово точно подходит к характеру его транзакций, – с еле заметной улыбкой сказал мистер Хафкасл. – Актом от тысяча девятьсот двадцать четвертого года он переуступил доверенным лицам доходы от недвижимости в Ливерпуле сроком на двадцать один год, с тем чтобы они аккумулировались и инвестировались в фонд погашения[5]. Тем временем капитан Стеррон сократил свои расходы на поддержание всех построек и прилегающих земель до минимально возможного уровня. Остается лишь надеяться, что, когда закончится срок договора с фондом погашения, а произойдет это лишь в тысяча девятьсот сорок пятом году, там соберется достаточная сумма для обеспечения поддержания поместья в должном состоянии.

Мистер Лавджой выждал секунду-другую, полагая, что свидетель продолжит, но мистер Хафкасл молчал.

– Что ж, с этим все ясно, мистер Хафкасл, – сказал коронер. – Не могли бы вы сообщить, был ли капитан Стеррон удручен своим финансовым положением?

– Оно его тревожило, и еще, думаю, он испытывал угрызения совести, понимая, что во всех этих несчастьях, обрушившихся на семью, по большей части виновен он сам.

– Терзался этой мыслью?

– Возможно.

– Была ли финансовая ситуация столь серьезна, чтобы довести разумного человека до самоубийства?

– Не знаю, сэр. У меня нет критериев, опираясь на которые можно составить определенное мнение.

– Тогда сформулирую вопрос иначе: вы ожидали, что капитан Стеррон совершит самоубийство?

– Разумеется, нет.

– Удивились, услышав, что это произошло?

Мистер Хафкасл поднял брови:

– Я не знал, сэр, что уже точно установлено, что это было самоубийство.

Коронер покраснел:

– Вынужден извиниться, мистер Хафкасл. Полностью согласен с вашей поправкой. Я должен был спросить: «Удивились бы вы, услышав, что предположительно он свел счеты с жизнью?»

Тень улыбки промелькнула на пухлых губах мистера Хафкасла.

– Не имею привычки удивляться каким бы то ни было предположениям, – ответил он.

Мистер Лавджой нахмурился. Неужели этот лондонский щеголь имеет дерзость шутить над ним?

– Боюсь, вы не поняли мой вопрос, сэр, – резко проговорил он, – хотя смысл его очевиден. Вы сказали, что не ожидали, что капитан Стеррон совершит самоубийство. Теперь же я спрашиваю вас вот о чем: сама мысль, что капитан Стеррон решил совершить самоубийство, вас удивляет? Или нет?

– Нет, не удивляет.

– Благодарю вас. Итак, джентльмены, у кого есть какие-либо вопросы к мистеру Хафкаслу?

Снова встал мистер Лек:

– Если у него были такие трудности, почему он не продал поместье человеку, который бы мог привести его в порядок?

– Данный вопрос не имеет отношения к нашим слушаниям. И я не стану задавать его свидетелю, – язвительно произнес коронер.

– Я хотел бы ответить на него, сэр, если вы не возражаете, – вдруг заявил мистер Хафкасл. – Мой клиент счел бы несмываемым позором для семьи продать собственность, которая принадлежала ей на протяжении четырехсот лет.

– Исчерпывающий ответ. Благодарю вас, мистер Хафкасл. – Коронер взглянул на часы и обратился к присяжным: – Сейчас пятнадцать минут второго, а мы должны успеть выслушать трех или четырех свидетелей. Может, объявим перерыв до двух часов? Секретарь проводит вас в комнату, где вам подадут ланч. Должен напомнить: вы не имеете права общаться с посторонними из зала и обсуждать дело между собой.

Глава IX

Перерыв

Публика не спешила покинуть зал, за исключением тех, кому обещали ланч. Остались и те, кто боялся потерять свое место. Коронер сидел за столом и строчил какие-то заметки, но вдруг, услышав мужской голос, поднял голову.

– Мистер коронер, я должен был вернуться в город сразу после дачи показаний. Вы разрешите мне отдать последние почести своему старому другу прямо сейчас? Я сэр Джеймс Хэмстед.

– Рад познакомиться с вами, сэр Джеймс. – Мистер Лавджой поднялся со своего места. – Мне известно ваше имя. Сожалею, что не смог вызвать вас дать показаний раньше, поскольку должен был допросить миссис Стеррон. А затем еще двух свидетелей, которые могли прояснить, чем была вызвана депрессия. Насколько я понимаю, ваши показания лишь подтвердят те, что рассказала миссис Стеррон?

– До некоторой степени. Должен заметить, сэр, предварительное расследование вы проводите просто образцово.

Мистер Лавджой кивнул:

– Вы очень добры, сэр. Итак, вы хотели бы видеть покойного? Наверное, это немного необычно, но я готов лично проводить вас в морг. Ничего дурного или незаконного в том нет.

И он повел сэра Джеймса по длинному коридору, они поднялись на несколько ступеней, свернули за угол и вышли через боковую дверь на задний двор больницы, где стояли машины «Скорой помощи». Неподалеку располагалось приземистое кирпичное здание, ключ от которого был у мистера Лавджоя.

– Часовня справа, морг слева, – пробормотал коронер, вставляя маленький ключик в замочную скважину.

За спинами мужчин захрустел гравий под чьими-то ногами, и появился доктор Тэнуорт.

– Хотите зайти, мистер Лавджой? А я подумал, надо бы заглянуть и проверить, все ли тут в порядке. Тело сразу после слушаний отвезут обратно в Феррис-Корт?

– Да, – ответил коронер. – Вы знакомы? Это сэр Джеймс Хэмстед. А это доктор Тэнуорт, судмедэксперт из полиции.

Сэр Джеймс кивнул, доктор Тэнуорт раскланялся.

– Имел удовольствие, с учетом обстоятельств, видеть вас в поместье в воскресенье, сэр Джеймс. Печальная история. Насколько я понимаю, он был вашим старым другом?

Сэр Джеймс вздохнул, и мистер Лавджой, видя, что его спутник не заинтересован в общении с доктором Тэнуортом, распахнул дверь и вошел в комнату с низкими побеленными потолками. Свет просачивался через два окна с матовыми стеклами, заливая все тусклым зеленоватым сиянием, хотя день был ясный и солнечный. На столе в центре комнаты лежала неподвижная, покрытая простыней фигура. Мистер Лавджой приподнял ткань, и трое мужчин уставились на тело Герберта Стеррона. Его еще не подготовили к похоронам – присяжные теоретически имели право взглянуть на него, если вдруг возникнет необходимость. Бинты закрывали разрезы от вскрытия на груди, животе и черепе. Лицо уже не казалось таким перекошенным, как в тот момент, когда сэр Джеймс Хэмстед видел тело в последний раз, да и борозда от шнура почти не выделялась.

Сэр Джеймс наклонился и всмотрелся в неподвижные черты покойного, его действия привели в замешательство мистера Лавджоя. Доктор Тэнуорт давно привык к подобному, и его меньше впечатляли люди умершие, пусть и значимые, нежели они же, но при жизни. Он ходил по комнате, убирал грязные бинты и инструменты, которые оставил после вскрытия. В общем, наводил порядок. А затем присоединился к остальным, держа в руках кювету со вставной челюстью.

– А что прикажете с этим делать, мистер коронер? – спросил он. – Просто жаль хоронить их. Вы только посмотрите, какая хорошая работа! Причем дорогая. Любой дантист обрадуется таким протезам.

Мистер Лавджой болезненно скривился:

– Оставьте их на месте, если родственники не распорядятся иначе.

– Легче сказать, чем сделать, – заметил неунывающий доктор Тэнуорт. – Лично я не берусь вставить этот протез обратно.

– Почему? – вдруг оживился сэр Джеймс.

– У меня не получается. Сегодня утром пытался – ничего не вышло.

– Нижнюю пластину?

– Да.

– Позвольте взглянуть.

Властный тон, так впечатливший Джеральда Стеррона, заставил доктора Тэнуорта протянуть лоток. Сэр Джеймс взял нижнюю челюсть и внимательно осмотрел ее.

– Откройте ему рот, – распорядился он.

Доктор Тэнуорт повиновался, и сэр Джеймс, осторожно двигая тонкими длинными пальцами из стороны в сторону, попытался вставить протез на место. Мистер Лавджой наблюдал за ним с удивлением и интересом.

– Фонарик! – попросил сэр Джеймс.

Доктор Тэнуорт послушно достал тонкий электрический фонарик из кармана жилета и посветил покойнику в рот. Сэр Джеймс склонился еще ниже и продолжал терпеливо манипулировать упрямым протезом. В конце концов он вытащил его и снова внимательно осмотрел.

– Его погнули, – заключил он. – Интересно, кто?

– Уж, во всяком случае, не я! – возмущенно воскликнул доктор Тэнуорт. – Он уже не очень крепко сидел во рту, когда я впервые осматривал тело.

– Что? Протез болтался, а вы не доложили об этом?

Сэр Джеймс гневно взирал на несчастного доктора, который мямлил что-то и запинался.

– Н-ну, а с к-какой стати? К-какое это имеет значение?

– Значение? Бог мой, дружище, да вы в своем уме? – Сэр Джеймс обернулся к Лавджою: – Мистер коронер, это важный факт. Он полностью противоречит версии о самоубийстве. Надеюсь, вы понимаете.

Коронер растерялся:

– Не совсем. Вы имеете в виду, что сила, с которой…

– Я имею в виду, что, скорее всего, этот человек умер не от удушения.

Сэр Джеймс оттянул нижнюю губу покойного, взял фонарик из дрожащей руки доктора Тэнуорта и посветил.

– Вот, – сказал он, – так я и думал. Синяки и припухлость во рту – даже сейчас. Куда вы только смотрели, доктор Тэнуорт? Что входило в ваш так называемый осмотр? Похоже, вы даже не посмотрели под микроскопом на срез кожи у странгуляционной борозды. Так почему же вы уверены, что изменение цвета тканей вызвано обширным кровоизлиянием, а не отеком?

Доктор Тэнуорт всегда считал, что лучший способ защиты – нападение.

– Позвольте спросить, по какому, собственно, праву вы меня допрашиваете, сэр? Это чисто профессиональный вопрос. И ни один дилетант не должен говорить со мной в подобном тоне. – За его дерзким тоном чувствовалась плохо скрываемая тревога.

– Я не дилетант, доктор Тэнуорт, и вам следовало бы это знать хотя бы по долгу службы. Двадцать лет я был практикующим врачом, прежде чем меня назначили инспектором министерства внутренних дел Великобритании. Я написал немало статей по медицинской юриспруденции на базе собственного опыта, когда работал коронером в юго-западном районе Лондона. Хочу заметить, я редко сталкивался со столь небрежным отношением патологоанатома к своей работе.

Доктор Тэнуорт вмиг растерял весь свой пыл. Положение мистера Лавджоя было немного лучше: он слышал, имя Хэмстеда в связи с его работой на правительство, но не связал его с ныне почти забытым, а некогда столь знаменитым лондонским коронером.

Довольный произведенным впечатлением, сэр Джеймс заговорил чуть мягче:

– Лично у меня почти не осталось сомнений, что этого человека сначала задушили, а потом повесили. С целью инсценировать самоубийство, – добавил он. – Старый, как мир, трюк, и в наши дни следователи и патологоанатомы обычно не проводят детального осмотра, хотя, следует признать, в данном конкретном случае все было придумано и исполнено очень умно. Вне всякого сомнения, вы, мистер коронер, сочтете необходимым отложить слушания и назначить новое расследование, чтобы у полиции было время во всем разобраться.

Итак, едва заседание возобновили, как, к удивлению публики, было объявлено, что слушания откладываются на две недели из-за возникших новых и важных улик в деле.

Глава Х

Грейс Наутен

Суперинтендант Даули в почтительном и недоуменном молчании слушал, как его шеф и коронер обсуждают поразительное открытие, сделанное сэром Джеймсом Хэмстедом. Сейчас Даули оказался в выигрышном положении – ведь именно он настаивал на продолжении расследования, твердил о подозрительных моментах, не слишком определенных, однако подозрительных. Старший констебль предпочитал держать все в секрете и лишний раз внимания не привлекать.

Старшему констеблю в каком-то смысле повезло – новые улики были найдены до того, как присяжные успели вынести вердикт. Теперь все будут считать сделанное открытие исключительно заслугой полиции, добытое благодаря ее «неусыпным стараниям». А вот если бы полиция помалкивала, сидела тихо и позволила бы вынести вердикт «самоубийство», не подвергнув его ни малейшим сомнениям, тогда бы их обвинили в полном бездействии. Что, конечно, было бы несправедливо по отношению к суперинтенданту Даули, который хоть и упустил из виду столь важную деталь – для него показания свидетеля-эксперта стали громом среди ясного неба, – тем не менее с самого начала подозревал, что все в этом деле не так просто.

Теперь Даули имел полное право заявить своему начальнику: «Я же вам говорил!» Хотя он, разумеется, промолчал, но весь его вид демонстрировал превосходство.

– Разумеется, мы должны провести повторное вскрытие, причем безотлагательно, – сказал мистер Лавджой. – Со слов сэра Джеймса я понял, что Тэнуорт отнесся к своей работе поверхностно, в прямом и переносном смысле слова. Надо было исследовать под микроскопом срез ткани, взятый со странгуляционной борозды. Очевидно, это единственный способ определить, повесился ли он сам или его повесили уже после смерти, – выяснить, чем вызван данный кровоподтек, или обширное кровоизлияние, как его называют, над странгуляционной бороздой. Изменение цвета тканей, видное невооруженным глазом, просто могло быть вызвано посмертным гипостазом[6] – похоже, именно так и произошло в данном случае. Исследование тканей под микроскопом позволит определить, что произошло. Доктор Тэнуорт, похоже, решил, что все и так очевидно.

– Что ж, работать на полицию он больше не будет, – проворчал майор Тренгуд. – Но кто тогда займется всеми этими проблемами? Хэмстед?

– Нет, сейчас он не практикует. Да и его статус полностью исключает подобный вариант. Нет, нам лучше попросить министерство внутренних дел прислать кого-то из опытных патологоанатомов: Лэмюэла или Прайда. Тэнуорт, возможно, тоже будет присутствовать при повторном вскрытии. Доктора обычно щадят чувства друг друга.

– Черт бы побрал этого Тэнуорта! Плевать я хотел на его чувства! Это ж надо, так нас подвести!

Старший констебль обернулся к суперинтенданту Даули:

– Раз уж дело дошло до министерства внутренних дел, стоит попросить прислать кого-то и из Скотленд-Ярда.

Выражение лица Даули изменилось: теперь на нем вместо самодовольства читался испуг.

– Если вы так решили, сэр, – выдавил он.

– Формально надо сделать так, хотя сами понимаете, во что все это превратится. Если не обратимся к ним, министерство каждый день будет донимать нас расспросами о том, как продвигается расследование, и намекать, что надо было нам работать со Скотленд-Ярдом, ну и все такое. В общем, лучше их позвать с самого начала. В любом случае ситуация складывается неприятная; и пусть они таскают каштаны из огня… вне зависимости от того, есть там они или нет.

Мрачное молчание Даули вряд ли можно было принять за согласие, но старшего констебля это не волновало. После того как мистер Лавджой переговорил с людьми из министерства, за телефон взялся майор Тренгуд и через несколько минут объявил, что Скотленд-Ярд пришлет своего человека сегодня вечером.

– Советую приняться за работу прямо сейчас, Даули, – сказал майор Тренгуд. – Чтобы показать, когда он прибудет, что мы не сидим тут сложа руки.

– Прошу прощения, сэр, но я не совсем понимаю свое положение. До сих пор у меня не было опыта тесного сотрудничества со Скотленд-Ярдом. Приехавший будет напрямую подчиняться Скотленд-Ярду или нам?

– Теоретически, раз он отправлен нам в помощь, то номинально станет работать под моим началом. Но при этом непременно будет докладывать в Скотленд-Ярд. А с практической точки зрения это будет означать совместную работу… но в отношении него следует проявлять тактичность и все такое прочее. Полагаю, вы сразу поймете, знает ли он, как следует себя вести. Если пришлют инспектора, то он будет ниже вас по званию, Даули, но на вашем месте я не стал бы на него особо давить.

Суперинтендант решил, что подобного рода настрой выглядит весьма неопределенно и не слишком удовлетворительно, но ему ничего не оставалось, как пока пойти на уступку.

– Я могу побеседовать с сэром Карлом Веннингом прямо сейчас, сэр? – спросил он.

Майор Тренгуд нервно заерзал в кресле.

– Нет, черт побери, – проворочал он, – пусть этим лучше займется Скотленд-Ярд. Рискованно. Главный шериф графства, знаете ли. А вы поезжайте в поместье и займитесь опросом слуг. Теперь, когда мы знаем, что ситуация непростая, может, удастся выяснить что-нибудь важное.

Суперинтендант Даули не был уверен, что последнее замечание говорило по пользу его детективных способностей, но ему оставалось только подчиниться. Во всяком случае, подумал он, может оказаться, что юрист Стеррона до сих пор в Феррис-Корте, и было бы неплохо пообщаться с ним. Даули не собирался так просто отдать расследование в руки приезжего инспектора. Несомненно, Скотленд-Ярд объявит своей заслугой любую возникшую зацепку, вот тут-то он над ними и посмеется.

Впрочем, посмеяться над мистером Джоном Хафкаслом суперинтенданту сегодня не удалось. Подъехав к поместью, он увидел, как юрист выходит из дома и готовится сесть в машину Стерронов. Даули успел остановить уже отъезжающий автомобиль.

– Одну минуту, сэр, пожалуйста, – он сунул голову в окно, – я бы хотел перемолвиться с вами одним словечком, прежде чем вы уедете.

– Ну, разве только одним, – сказал мистер Хафкасл, взглянув на часы, – иначе я опоздаю на поезд.

– Просто хотел уточнить о завещании покойного, сэр. Надеюсь, вы расскажете мне, как он распорядился своей собственностью?

Мистер Хафкасл взглянул на Даули с подозрением.

– Не сейчас, – ответил он. – Придется подождать, когда завещание будет официально оглашено. А произойдет это после похорон. Поскольку мы не знаем, когда именно состоятся похороны, то ничего сделать нельзя. Коронер еще даже не выдал разрешения на захоронение тела.

У суперинтенданта Даули было мало опыта в действительно важных расследованиях. И похоже, сейчас он переоценил власть полиции и не учел сложности получения информации от ушлого лондонского юриста, не имевшего ни малейшего желания ею делиться.

– Нет, так дело не пойдет, сэр, – сурово заметил Даули. – Я должен заниматься расследованием и не намерен ждать до бесконечности. Мне нужна эта информация сейчас же, немедленно!

– Вы ничего не узнаете без согласия моих клиентов. И вообще, не советую разговаривать со мной таким тоном, дружище! Поезжайте, Хейман, иначе я опоздаю на поезд!

Водитель резко рванул машину с места, и суперинтенданту Даули пришлось отскочить в сторону, чтобы его не сбили. Красный от злости, он проводил взглядом скрывшийся за углом автомобиль, затем развернулся и увидел ухмыляющуюся физиономию лакея Генри, стоявшего в дверях.

– Передайте хозяйке, что я хочу поговорить с ней, – строго попросил Даули.

– Вряд ли миссис Стеррон сможет принять вас, сэр. Она уже легла спать.

Даули вспыхнул. Сегодня все сговорились против него!

– Могу я чем-то помочь вам, суперинтендант? – раздался у него за спиной приятный женский голос. – Сожалею, что миссис Стеррон не может вас принять, но вы должны понимать – день у нее выдался тяжелый. Думаю, она уже спит.

Даули посмотрел на изящную женскую фигуру, возникшую на дорожке, и гнев его исчез. В этот летний солнечный день Грейс Наутен была приятной противоположностью происходившему в душном зале заседаний под председательством коронера. На молодой женщине было серое муслиновое платье с короткими рукавами, оно облегало стройную фигурку и подчеркивало свежий цвет лица. Грейс казалась даже моложе своих двадцати девяти лет. Длинные светлые волосы, голубые глаза, приветливая улыбка… Хотя критически настроенный наблюдатель мог бы решить, что губы у нее тонковаты для настоящей красавицы. Но суперинтендант Даули критиком не был, и настроение у него моментально улучшилось. Он ответил улыбкой, может, и не такой обаятельной, но дружелюбной.

– Я хотел поговорить с мистером Хафкаслом, мисс, – произнес Даули, – но тот уже умчался. Затем попросил разрешения повидать миссис Стеррон, и мне заявили, что это невозможно. Так что, боюсь, напрасно приехал, а мне позарез нужна кое-какая информация.

– Может быть, я смогу вам помочь? Я секретарь капитана Стеррона. Что именно вас интересует?

Даули бросил взгляд через плечо – хотел убедиться, не подслушивает ли их Генри, но дверь в дом была закрыта.

– Мне хотелось бы знать, – понизил он голос, – кто унаследует Феррис-Корт.

Грейс Наутен внимательно смотрела на него.

– Возможно, я знаю ответ, – сказала она. – Только подождите секунду, мне надо поставить розы в вазу с водой. А потом прогуляемся по саду и поговорим.

И она вошла в дверь, которая оставалась незапертой. Секунда затянулась минут на семь, но наконец Грейс вернулась, держа в руке сложенный пополам листок бумаги.

– Идемте до голубятни, она в самом конце сада, и там нас никто не побеспокоит.

Кирпичное строение, изначально предназначенное для содержания голубей, было перестроено в беседку. Грейс Наутен взмахом руки указала суперинтенданту на широкую деревянную скамью, и они сели. Женщина протянула ему бумагу, и Даули развернул ее. На листке было напечатано несколько строк и цифр.

– Это примечания капитана Стеррона к новому завещанию, которое он составлял примерно полгода назад, – пояснила Грейс. – Неизвестно, подписал он его или нет, но примечания вместе с сопроводительным письмом были отправлены по почте в офис «Хафкасл и Блетт». Мистер Хафкасл приезжал сюда недели через две. Полагаю, он подготовил завещание и привез его на подпись.

– Но вы не видели, чтоб он его подписывал, мисс?

– Нет, но и не могла. Если вы посмотрите, я там тоже упоминаюсь.

Суперинтендант Даули с интересом изучал находившийся у него в руках документ, понять его содержание не составляло особого труда. Бездетный капитан Стеррон завещал Феррис-Корт и недвижимость в Ливерпуле, доходы от которой должны были инвестироваться в фонд погашения, своему брату, Джеральду Стеррону, его наследникам и правопреемникам. Ежегодное содержание в размере двух тысяч фунтов вместе с пожизненным правом проживания в поместье он оставлял своей жене, Гризельде Стеррон, но при условии, что дом и половина денежного содержания будут конфискованы в случае, если вдова вторично выйдет замуж. Капитан Стеррон и своих слуг обеспечил вполне приличным содержанием – двести фунтов в год секретарю, мисс Грейс Наутен, и по сто фунтов в год дворецкому Гарольду Уиллингу и поварихе Мэри Соун.

– Что ж, очень щедрое обеспечение, мисс, – заключил суперинтендант Даули.

– Капитан Стеррон вообще был щедрым человеком, ну, разумеется, в тех пределах, в каких позволяли обстоятельства, – тихо проговорила Грейс Наутен. – И он твердо решил возродить былое великолепие поместья.

– Да? Как интересно!

– Да. Не очень сочетается с тем, что вам могли уже рассказать, суперинтендант, – многозначительно заметила секретарь. – Но спросите любого, кто проработал на него подольше…

– А сами вы давно служите у него, мисс?

– Два года. И я очень удивилась, когда он сказал, что собирается включить меня в завещание. Поначалу я даже сомневалась, прилично ли принимать такое предложение, и хотела отказаться, но не стану отрицать – эти деньги много для меня значат. Да и потом, даже если бы я пыталась остановить его, он бы все равно настоял на своем.

– А может, и нет, мисс. Значит, мистер Джеральд, брат покойного, унаследует всю собственность?

– Да.

Суперинтендант Даули взглянул на часы.

– Боюсь, мне пора бежать, мисс, – сказал он. – Нужно встретить поезд. Вы, наверное, не разрешите мне хотя бы на время взять эту бумагу?

Грейс Наутен явно колебалась.

– Даже не знаю… – пробормотала она. – Мне вообще не следовало показывать ее вам. Просто я очень хочу, чтобы вы выяснили, кто убил капитана Стеррона.

– Почему вы так говорите, мисс? – спросил Даули. – Ведь пока никто и словом не упомянул об убийстве.

Грейс усмехнулась:

– Похоже, вы принимаете нас всех за простаков. Лично я никогда не сомневалась, что капитана Стеррона убили.

Глава XI

Сэр Карл Веннинг

Пассажиры третьего класса, выехавшие в Хайлем во вторник днем с лондонского вокзала Сент-Панкрас, удивились бы, узнав, что розовощекий молодой человек в пенсне, похожий на клерка, сидевший с ними в одном вагоне, был известным детективом Скотленд-Ярда.

Детективу-инспектору Лотту было уже за тридцать, но выглядел он, как это часто бывает с полицейскими, значительно моложе. Да и сам он по мере сил старался соответствовать этому облику молодого клерка и благодаря отлично отутюженному костюму с иголочки и пенсне на золотой цепочке вполне мог сойти за хорошо оплачиваемого сотрудника какой-нибудь правительственной структуры. Его репутация в Скотленд-Ярде была исключительной, если не считать одного небольшого промаха, случившегося два года назад, когда он позволил человеку, арестованному им за убийство муниципального советника из Куинсборо, совершить самоубийство прямо у всех на глазах. А в остальном Лотт успешно раскрывал дела одно за другим. И сейчас пошли разговоры о том, что он и его младший коллега, инспектор Джон Пул, лет через пять-шесть будут идти ноздря в ноздрю, добиваясь должности старшего инспектора.

Если у Лотта и были недостатки, то сводились они, пожалуй, к одному: избыточному чувству юмора. Он просто обожал подшучивать над коллегами, которых считал менее талантливыми, причем вне зависимости от их чина. Эта черта характера стоила ему немалых упреков со стороны начальства, но Лотт хорошо знал себе цену и понимал, что может и дальше так себя вести без серьезного риска.

Поезд подъехал к платформе вокзала в Хайлеме, и инспектор начал гадать, каким будет коллега, что будет встречать его и вряд ли с распростертыми объятиями. Опыт общения с провинциальной полицией подсказывал, что он неминуемо столкнется с проявлениями глупости, ослиным упрямством и даже с попытками чинить препятствия. Но Лотт, полагаясь на свой острый ум, твердо верил, что уж он-то со всем справится. Стоявший возле машины суперинтендант, плотный, невысокого роста, являл собой прекрасный образчик именно такого типа человека, что Лотт предполагал увидеть. Он подошел к полицейскому и приподнял шляпу:

– Я детектив-инспектор Лотт из Нового Скотленд-Ярда, сэр. Наверное, вы меня ждете?

Даули оглядел его с нескрываемым интересом.

– Рад познакомиться. Я суперинтендант Даули. – Он протянул руку, и Лотт вяло пожал ее.

– С нетерпением ждал возможности познакомиться с вашим прекрасным городом, сэр.

Даули взглянул с удивлением – Хайлем был далеко не самым привлекательным городом в центральных графствах.

– Что ж, садитесь, – сказал он и распахнул дверцу. – Отправимся сразу в участок.

Ехать было недалеко, и Даули даже не пытался посвятить инспектора в детали расследования во время короткой поездки. Но, оказавшись у себя в кабинете, он времени даром тратить не стал, и Лотт был вынужден признать, что этот местный служака умеет излагать суть дела. Он внимательно слушал Даули и, когда тот замолчал, спросил:

– Есть ли какие-нибудь трудности, о которых мне следовало бы знать, суперинтендант? Хотелось бы понять, почему пришлось привлечь к расследованию нас.

Даули опустил голову.

– То была идея старшего констебля, – признался он. – Лично у меня никаких особых трудностей пока нет.

– У вас возникло подозрение, что это убийство, а не самоубийство?

Даули потер подбородок:

– Не то чтобы подозрение… Но есть пара моментов, указывающие именно на убийство. Не запертое изнутри окно, например, отметина на карнизе.

– На карнизе? Какая отметина? Вы об этом не упомянули, мистер Даули.

– Да, наверное, не упомянул. Так вот, дело было так. Я велел приставить лестницу, хотел посмотреть, нет ли на карнизе отпечатков пальцев в том месте, где через него был перекинут шнур. Отпечатков полно, но все они были покрыты пылью, и когда мы попытались снять их, ничего не получилось. Однако осталась отметина в том месте, где шнур стер полировку с карниза. И это показалось мне странным.

– Вы считаете странным то, что шнур терся о карниз?

– Да. Один конец шнура был привязан к батарее отопления, а другой завязан в петлю, которая обвивала шею. Толчком ноги Стеррон отбросил стул – так мы поначалу подумали, – и петля затянулась, задушив его. Шнур не оборвался, не терся о карниз. А потому не было причины для появления этого следа на лакированной поверхности.

– Вы хотите сказать, что тело было подвешено на шнуре, перекинутом через карниз, и петля затянулась уже после?

– Да. Я полагаю, что кто-то придерживал тело одной рукой, а другой просовывал голову в петлю. Этого было достаточно, чтобы вызвать трение, а шнур не оборвался, не лопнул от веса жертвы. Теперь, после всего, что случилось, говорить, конечно, легко, но мне следовало бы обратить на это внимание с самого начала.

Лотта настолько заинтересовали эти соображения, что он даже забыл съязвить в адрес суперинтенданта.

– Большинство сыщиков просто не обратили бы на это внимания, сэр, – заметил он, и в голосе его послышалось восхищение.

– Вы найдете еще немало вещей, которые я упустил из виду, – с присущей ему скромностью произнес Даули.

– Разумеется, я постараюсь, – усмехнулся Лотт. – А теперь скажите мне вот что, сэр. Раз вы уверены, что это убийство, кто, по-вашему, мог его совершить?

Даули немного помолчал, а потом решился:

– Есть два человека, у которых имелись веские причины сделать это. Один проживает в доме, другой – неподалеку отсюда.

– Кто они такие?

– Первый – брат. Он наследник всего имущества – так, по крайней мере, мне сказали, официального подтверждения тому пока нет. Он был в доме и в кабинет тоже заходил незадолго до происшествия.

– А второй?

– Мужчина, который ухлестывал за женой покойного, вдовой. Вот вам и мотив – теперь он сможет ее заполучить.

– А его в доме не было в тот момент?

– Нет. Но он заходил днем. К тому же живет всего в нескольких милях отсюда. Сэр Карл Веннинг. Занимает должность главного шерифа. – Неожиданно Даули рассмеялся. – Да, кстати, возможно, именно поэтому вы здесь. Наш начальник просто испугался, решив, что не следует втягивать местную полицию в распри с главным шерифом. Сказал, что это было бы грубой ошибкой и мы бы имели дурацкий вид.

Глаза Лотта казались неестественно большими за стеклами пенсне.

– Понимаю, – кивнул он. – То есть это я должен совершить грубую ошибку и иметь дурацкий вид. Вот уж не думал, что могу считаться послушным орудием в чужих руках.

– Ничего не поделаешь. Мы позвонили в Скотленд-Ярд, и они прислали вас.

Лотт сообразил, что ради разнообразия местная полиция сможет вдоволь посмеяться и поиздеваться над ним.

– Придется мне действовать аккуратнее, – пробормотал он.

Еще некоторое время полицейские обсуждали расследование. Даули показал инспектору Лотту примечания Герберта Стеррона к завещанию, а также справочник, испещренный красными чернилами, и сыщики пришли к выводу, что все это многообещающие зацепки. Лотт взял на себя деликатное задание пообщаться с главным шерифом, а Даули решил еще раз поговорить с Джеральдом Стерроном. Однако суперинтендант полагал, что для расспросов время уже позднее, а инспектор Лотт был убежден: надо ковать железо, пока горячо. Он рассчитывал на то, что во время ужина сэр Карл Веннинг выпьет вина, язык у него развяжется, и он потеряет бдительность. Лотт взял машину и отправился к дому баронета.

Поместье Хай-Оукс, семейное гнездо Веннингов, было не таким большим, как Феррис-Корт. Построили его во времена правления короля Георга IV, ранее о существовании клана Веннингов никто и не слышал. С тех пор поместье три раза переходило от отца к сыну и представляло собой уютный, хорошо обставленный дом. Дверь отворил мужчина со строгим лицом – сразу и не поймешь, дворецкий или просто слуга.

– Сэр Карл Веннинг дома? – спросил Лотт с обворожительной улыбкой.

Но улыбка не помогла растопить лед – возможно, сердце мужчины было сделано из более прочного материала. Он внимательно оглядел незваного гостя с головы до ног, решил, что он какой-то мелкий клерк, и холодно сообщил:

– Сэр Карл Веннинг дома, но в такое позднее время никого не принимает.

– Он один?

– Не имеет значения.

– Полагаю, все же имеет. Просто не хотел беспокоить его, если он действительно занят. Может, вы передадите ему, что инспектор Лотт из Скотленд-Ярда был бы рад, если бы он уделил ему несколько минут для разговора.

Физиономия у мужчины вытянулась. Лотт с трудом сдержал смех при виде этой перемены.

– Разумеется, сэр! Будьте так добры, пройдите в холл. Я немедленно доложу сэру Карлу о вашем приходе.

В свое время этот человек успел побывать в переделках, подумал Лотт, когда слуга быстро исчез в глубине дома. Через минуту он вернулся и, попросив инспектора следовать за ним, провел его в уютно обставленную гостиную, где в камине ярко пылал огонь. Сэр Карл Веннинг стоял спиной к огню и пытался раскурить толстую сигару. Вспыхнуло пламя спички, озарив лицо, и Лотт разглядел выразительные черты, которые несколько дней назад так заинтриговали сэра Джеймса Хэмстеда.

– Добрый вечер, инспектор, – сказал сэр Карл и взмахом сигары указал на кресло рядом с камином. – Надеюсь, вам будет не слишком жарко. Сам я настолько привык к тропическому климату, что здешние летние вечера кажутся мне прохладными. Желаете сигару?

– Благодарю, сэр, я не курю, – солгал Лотт.

– Тогда, может, выпьем?

– Нет, спасибо, сэр. Я только поужинал.

– Я тоже. Надеюсь, вы не испортите мне пищеварения. Ну, что я натворил? Превысил скорость или что-то еще?

Сэр Карл громко расхохотался, но Лотт уловил нотки нервозности в его смехе и голосе. Этим он и решил воспользоваться.

– Простите, что потревожил вас в столь поздний час, сэр. Меня вызвали в связи со смертью капитана Стеррона, а я не привык тратить время понапрасну. Есть основания полагать, что у капитана Стеррона имелись причины для ревности. Он ревновал миссис Стеррон к вам. Что вы можете сказать по этому поводу?

У сэра Карла приоткрылся рот от удивления. Он не принадлежал к людям, которых легко напугать, но явно почувствовал себя неуютно.

– Господи, да с чего вы взяли? – воскликнул он. – Какое отношение это может иметь к смерти капитана Стеррона?

Первую часть вопроса Лотт проигнорировал.

– Причин много, сэр. Одной из версий было самоубийство. А раз самоубийство, то должна быть и какая-то причина свести счеты с жизнью. Так что ревность в данном случае подходит.

– К чему копаться во всей этой грязи? Ведь на предварительных слушаниях не было высказано никаких подобных предположений.

– А вы присутствовали на слушаниях, сэр?

– Ну, заглянул на минутку на тот случай… ведь капитан Стеррон был моим другом.

А суперинтендант Даули сообщил Лотту, что сэра Карла на слушаниях не было. Наверное, держался где-то в тени, хотел остаться незамеченным.

– Были и другие обстоятельства, сэр, – невозмутимо продолжил Лотт. – И в связи с ними мне хотелось бы знать, где находились все близкие и знакомые в момент смерти капитана Стеррона.

Карл Веннинг быстро встал с кресла и стряхнул пепел с сигары в камин.

– Послушайте, инспектор, вы выбрали неординарную тему для разговора. Вам вообще-то известно, кто я такой?

– Главный шериф графства? Да, мне известно. Но будь вы даже лордом-наместником, это бы меня не остановило. Я просто выполняю свой долг.

Сэр Карл смотрел на посетителя, но мысли его витали где-то далеко. Наконец он сосредоточился и похлопал себя по карманам.

– Хотите знать, где я находился в ночь с субботы на воскресенье? – спросил он. – Это ведь случилось ночью в субботу, верно? Что ж, тогда я должен сходить за своим дневником. Подождите минутку.

Он скрылся за дверью.

– Интересно, что он задумал? – пробормотал себе под нос Лотт.

Он осмотрел комнату. Гостиная была обставлена не очень стильно, но кресла удобные, полки плотно уставлены популярными и интересными книгами, стены украшали снимки сцен и пейзажей из различных частей света. На камине стояла подписанная фотография какого-то русского генерала в казачьей форме, а рядом – тоже с подписью – фотография известной французской актрисы в легкомысленном наряде. В гостиной было чисто, но царил беспорядок – типично мужская комната. Лотт уже начал подумывать, не предпочел ли дерзкий сэр Карл попросту удрать от него, но тут дверь отворилась, и баронет вошел с дневником в руках.

– Никак не мог отыскать этот чертов дневник, – объяснил он. – Так, сейчас посмотрим. Ага, вот оно: «Суббота, двадцать седьмое, теннис, Феррис-Корт». Да, я был в поместье днем и играл в теннис. Дальше: «Обед и пьеса, Бирмингем, Фрэнк Бойз». Это мой друг, капитан Бойз: мы с ним поехали в Бирмингем, отобедали в заведении «Хребет селедки», затем пошли посмотреть ревю Джека Халлибата, которое с успехом шло в Лондоне весь год, и он отправился с ним в турне. Представление называлось «Пощекочи мне лодыжку».

– Когда вы вернулись домой, сэр?

Веннинг задумался:

– Шоу закончилось около одиннадцати. Мы стали ловить машину возле парка и выехали из Бирмингема в одиннадцать тридцать. Расстояние сорок миль, так что вернулся я домой примерно в половине первого.

– Капитан Бойз все это время был с вами?

– Практически.

– Что значит «практически», сэр?

– Ну, нельзя сказать, что мы висели друг у друга на шее. Общались со знакомыми и в «Селедке», и на представлении, но вообще-то не теряли друг друга из виду.

– Ясно, сэр. Вполне удовлетворительный ответ. Но я вынужден задать вам еще один вопрос.

– Какой?

Лотт наклонился к нему:

– Вы позволите мне затронуть одну деликатную тему, сэр? О ваших взаимоотношениях с миссис Стеррон?

Сэр Карл вспыхнул от гнева.

– Нет! – воскликнул он. – Не было у нас никаких отношений! Просто друзья, вот и все. Я дружил с ее мужем.

– Вы были настоящими друзьями, сэр? Добрыми друзьями?

– Естественно.

– Тогда как, сэр, вы можете объяснить факт, что в день своей смерти капитан Стеррон подчеркнул в справочнике ваше имя красными чернилами и провел от него стрелку на поля, где изобразил вас висящим на виселице?

Лотт проговорил это спокойно и сухо, наблюдая за лицом баронета. Карл Веннинг поджал губы, его глаза потемнели, и в них мелькнул испуг.

Глава XII

Шаги

Суперинтендант Даули не последовал примеру инспектора Лотта и не стал разрабатывать порученное ему направление. День у него выдался долгим и утомительным, из Феррис-Корта он вернулся всего час назад и решил, что можно оставить этот несчастливый дом в покое хотя бы на время. Вместо этого он вместе с сержантом Гейблом просматривал аккуратно составленные таблицы с отпечатками пальцев и фотографии. Несколько отпечатков с внешней поверхности двери кабинета оказались смазанными, но и по остальным никаких сенсационных выводов сделать было нельзя, и это несмотря на то, что несколько отпечатков идентифицировать пока не удалось. На стакане, из которого пили виски, остались, как и следовало было ожидать, отпечатки пальцев капитана Стеррона, а ниже – отпечатки пальцев дворецкого. Сами того не подозревая, они просто осчастливили Гейбла, оставив ему отличные отпечатки, с которыми можно было сравнивать все остальные.

Даули пожалел, что у них нет снимков пепельницы, оставленной в проходной комнате. Этель, с запозданием вспомнив о своих обязанностях, не только вымыла пепельницу, но и натерла ее до зеркального блеска. Никаких узнаваемых отпечатков не было найдено ни на карнизе для штор, ни на перевернутом стуле. Отпечатки пальцев Герберта Стеррона и Уиллинга остались в нескольких местах на мебели и двери, но были там и другие, которые еще предстояло идентифицировать. А это означало, что нужно снять отпечатки пальцев у каждого, кто жил или бывал в Феррис-Корте и теоретически мог быть связан с преступлением – задача невероятно сложная. Обсудив эту проблему со своим подчиненным, суперинтендант отправился домой спать.

Утром в половине десятого он уже прибыл в поместье. Даули решил, что прямота и честность, по крайней мере иллюзия честности, – наилучший подход в данной ситуации, и попросил о встрече с Джеральдом Стерроном.

Бывший бизнесмен принял его в библиотеке. Он был в сером фланелевом костюме с черным галстуком. И все его манеры отличались прямотой и искренностью, но, может, как и у суперинтенданта, иллюзорной.

– Вы пришли сообщить, что обнаружились некие новые факты? – спросил Джеральд Стеррон. – То, что слушания отложили, стало неожиданностью, драматичным сюрпризом, как пишут в газетах. В чем, собственно, причина?

– Сэр, я не имею права разглашать данные факты, но было бы просто нечестно с моей стороны не сообщить вам главного – при условии строжайшей конфиденциальности, – что эти новые открытия позволяют усомниться в версии самоубийства.

Джеральд Стеррон нахмурился.

– Не самоубийство? – протянул он. – Вы хотите сказать, что произошло убийство?

– Я бы не стал заходить столь далеко и утверждать, что мы подозреваем нечто подобное, – осторожно заметил суперинтендант, – но нам придется провести дополнительное расследование, чтобы окончательно убедиться, что это было самоубийство.

– Все это… огорчительно, суперинтендант. Так я не должен ничего никому рассказывать?

– Вам решать, нужно ли сообщить миссис Стеррон. Но тоже строго конфиденциально, сэр. Разумеется, вы имеете полное право поделиться этими сведениями со своим адвокатом, на тех же условиях.

– Благодарю, думаю, я должен сделать это. Полагаю, было бы ошибкой беспокоить в такой момент миссис Стеррон, особенно если все, как я надеюсь, окажется заблуждением. Как я могу помочь в дальнейшем расследовании?

– Прежде всего, сэр, мне хотелось бы получить отпечатки пальцев тех, кто проживает в доме, чтобы сравнить их с уже обнаруженными. А поскольку лишние пересуды нам ни к чему, желательно получить отпечатки так, чтобы никто ничего не заподозрил. Это будет несложно, особенно со слугами, которые постоянно трогают предметы в доме. Но мне придется попросить вас помочь взять отпечатки у миссис Стеррон. Ну, и получить ваши, если окажете любезность.

Джеральд слегка скривился, но возражать не стал. Вскоре отпечатки его пальцев появились на пластинах из плотного картона с блестящей поверхностью, которые принес с собой Даули, а потом суперинтендант объяснил, как именно можно снять отпечатки пальцев у миссис Стеррон.

Затем он предпринял еще один шаг:

– Тут вот какое обстоятельство, сэр. На тех же основаниях нам хотелось бы узнать о перемещениях всех и каждого в доме той ночью. Вы предоставили мне полный отчет о своих действиях, но хотелось бы уточнить один момент. Который был час, когда вы вышли из кабинета капитана Стеррона?

Джеральд покачал головой:

– Не смогу ответить на ваш вопрос, суперинтендант. Я сам долго над этим размышлял, но так и не нашел ответа. Одни лишь догадки и прикидки, но, полагаю, они вам не нужны.

– Нет, сэр, это только еще больше все запутает. Есть какие-то идеи, чем вы можете нам помочь? Вы не заметили ничего необычного или подозрительного? Никаких звуков? Никого, кто бы делал что-то необычное? Когда человек узнает, что что-то было не так, он мысленно возвращается в прошлое и вспоминает подробности.

Джеральд улыбнулся:

– Вот вы только что сказали, что было что-то необычное, но не говорите что. Мне нужно время, чтобы подумать и вспомнить.

– Разумеется, сэр. А пока я хочу пообщаться с дворецким.

В ходе разговора с Уиллингом Даули удалось выяснить одно обстоятельство, показавшееся ему важным. В субботу в десять вечера дворецкий принес виски в кабинет хозяина и видел, как из комнаты выходил мистер Джеральд. Таким образом, время, когда Джеральд покинул кабинет, было установлено. Соответствовали тому и показания сэра Джеймса Хэмстеда – тот говорил Даули, что Джеральд присоединился к нему в библиотеке примерно в десять часов.

– Почему вы не сообщили этого, когда я опрашивал вас в первый раз, Уиллинг? – строго спросил суперинтендант.

– Вы меня не спрашивали, сэр, видел я кого или нет. Вы спросили, когда я в последний раз видел хозяина живым. Ну я и ответил, что ровно в десять, сэр, когда принес ему виски.

– Впрочем, не важно, – заметил Даули, вспомнив, что незачем будоражить слуг. – А после того как вы видели мистера Джеральда… Да, кстати, он-то вас видел?

– Вряд ли, сэр. Он шел спиной ко мне в сторону проходной комнаты.

– Ясно. А вы зашли в кабинет и получили указания от капитана Стеррона?

– Да, сэр.

– Чем же он в тот момент занимался?

– Сидел в кресле у окна и читал «Таймс».

– Капитан Стеррон отдал вам распоряжения?

– Да, сэр. Относительно костюма, который собирался надеть утром, и еще сообщил, что днем ему понадобится автомобиль.

– А он не говорил, куда собирается ехать?

– Нет, сэр, просто сказал, что ему нужна машина, но без водителя. Без Хеймана.

– Вскоре вы закрыли дальнее окно и ушли?

– Да, сэр.

Вот, собственно, и все, никаких отклонений от предыдущих показаний. Даули был разочарован при мысли об алиби, которое вдруг появилось у Джеральда Стеррона; алиби, которое он предоставил не сам (он ведь говорил, что не помнит, когда вышел из кабинета брата), а другой человек. У Джеральда был очевидный мотив для убийства, простейший из всех со времен Каина и Авеля. Ведь в случае смерти брата Джеральд получает все его имущество. Разумеется. У Карла Веннинга тоже был веский мотив – он смог бы получить Гризельду Стеррон. Но сейчас, когда лондонский детектив-инспектор расследует эту версию, Даули хотел, чтобы именно его теория оказалась правильной.

Суперинтендант вовсе не собирался сдаваться. Может, удастся как-то обойти возникшее препятствие. Он должен завершить начатое здесь, а затем вернуться домой в Хайлем и хорошенько все обдумать.

Пока же нужно было получить отпечатки всех обитателей поместья, и с помощью Джеральда Стеррона Даули справился с этим за час. Он подумывал побеседовать с миссис Стеррон, но решил, что из этой умной леди все равно ничего нового вытянуть не удастся, мало того, она еще больше насторожится. Лучше оставить ее на «растерзание» хитрющему инспектору Лотту и теории с Веннингом. К полудню Даули вернулся в Хайлем и провел полчаса в обществе сержанта Гейбла, занимающегося отпечатками пальцев. В результате проверок и сопоставлений выяснилось, что все отпечатки, снятые Гейблом, принадлежали людям, которые и должны были их оставить: капитану Стеррону, дворецкому Уиллингу, двум горничным, ну и еще пара отпечатков на двери в кабинет принадлежала Джеральду Стеррону. Неопознанным остался лишь один отпечаток большого пальца с внешней стороны двери. Вероятно, он принадлежал сэру Джеймсу Хэмстеду.

Необходимость получить отпечатки пальцев сэра Джеймса и проверка алиби Джеральда Стеррона стали поводом съездить в Лондон. Скорый поезд отправлялся в два часа дня – как раз достаточно времени перекусить и хотя бы полчаса подумать в тишине и покое: в поездах Даули никогда не мог сосредоточиться. На ланч он сжевал половину буханки хлеба с толстыми кусками сыра, запил все это пинтой пива и принился анализировать ситуацию. Доктор Тэнуорт полагал, что капитан Стеррон скончался в субботу ночью, между десятью и двенадцатью часами. А это означало, что смерть наступила, когда Джеральд Стеррон и сэр Джеймс Хэмстед играли в шахматы. Пусть даже выводы доктора Тэнуорта ненадежны – Даули, что вполне естественно, не слишком доверял ему после открытия сэра Джеймса, – вряд ли он мог ошибиться на целых два часа. И тогда в этот промежуток времени вписывалось алиби Джеральда, потому как капитан был, несомненно, еще жив в десять часов вечера – если, конечно, дворецкий не лгал, – а шахматная партия затянулась до двух ночи. Можно ли подстроить такое алиби? Да, но только в том случае, если оба свидетеля сговорились и лгали. Ведь это время называли и Хэмстед, и Уиллинг, а сам Джеральд этого не утверждал. Факт, что игра в шахматы завершилась в два часа ночи, подтверждали Хэмстед и сам Джеральд. Нет, конечно, мог иметь место и тайный сговор, но тайный сговор с целью убийства – всегда огромный риск и потому маловероятен. Так что от этого предположения Даули решил пока отказаться.

Что же тогда остается? Мог ли Джеральд Стеррон обмануть одного из свидетелей? Вряд ли он бы сумел ввести в заблуждение Уиллинга, поскольку дворецкий придерживался четкого расписания. Ровно в десять часов он видел, как Джеральд покинул кабинет, и сразу зашел туда сам, и его хозяин был жив и здоров. Потом Джеральд направился в библиотеку и оставался там до двух часов ночи. Но так ли это? Пошел ли он сразу в библиотеку? Ведь Уиллинг видел только, что Джеральд направляется в проходную комнатку, вторая дверь которой ведет в библиотеку. Может, он выжидал в этой комнатушке и вернулся в кабинет, как только Уиллинг вышел, и убил своего брата? Пепельница… В ней лежал не только окурок, но и много пепла, будто кто-то сидел и курил там довольно долго. А ведь эта комната не из тех, где приятно отдохнуть и подымить в свое удовольствие, – всего лишь проходная. Но если Джеральд действительно дожидался, пока Уиллинг выйдет из кабинета, то удобнее всего ему было расположиться именно там, да еще и с возможностью покурить и успокоить нервы. Была ли у Джеральд сигарета, когда он выходил из кабинета? Уиллинг этого не говорил, но ведь Даули и не спрашивал, а дворецкий не принадлежит к числу тех, кто добровольно делится информацией.

Даули резко вскочил. Это следовало прояснить немедленно. Он не любил пользоваться телефоном по конфиденциальным вопросам, но он так хотел узнать ответ, что решил рискнуть. Вскоре он услышал на том конце линии голос дворецкого.

– Уиллинг, – заговорил суперинтендант, – мне хотелось бы уточнить один момент, и связан он с пеплом, который я видел в кабинете. Вы не заметили, курил ли мистер Джеральд Стеррон, когда выходил из кабинета?

– Да, сэр, курил, я видел. Мистер Джеральд вообще много курит.

– Сигареты марки «Пертарис»?

– Эти сигареты капитан Стеррон держал для гостей. И мистер Джеральд часто выбирал их. А капитан Стеррон вообще не курил, но коробка стояла в кабинете, и он всегда носил с собой портсигар.

– Благодарю вас, Уиллинг. – Суперинтендант едва сдержал радостное возбуждение в голосе. – Это кое-что объясняет. Просто хотелось получить подтверждение.

Он повесил трубку, сел в кресло и продолжил размышления. Показания дворецкого свидетельствовали в пользу его версии о том, что Джеральд какое-то время выжидал в проходной комнате и вернулся в кабинет после того, как Уиллинг вышел. Но как тогда быть с показаниями сэра Джеймса, который сидел в библиотеке? Ведь старик назвал время – десять часов вечера.

Даули достал блокнот и начал просматривать свои записи. Да, вот оно. «Мистер Стеррон присоединился ко мне в библиотеке без нескольких минут десять. Я подумал, что время позднее, и взглянул на часы». Часы? Может, в них кроется объяснение? Например, они отставали? Или их нарочно перевели на несколько минут назад, чтобы сбить с толку сэра Джеймса? Это тоже необходимо проверить. Может, кто-то из горничных заметил, что часы отстают. Он должен это выяснить, только не по телефону – не следует доверять этому средству связи во второй раз, особенно когда собираешься поговорить с девушкой. Кроме того, пора на вокзал.

Путешествие из Хайлема в Лондон было довольно утомительным, даже на экспрессе, но для суперинтенданта Даули время пролетело незаметно. Вопреки его ожиданиям, он сумел сосредоточиться на расследовании и всю дорогу размышлял о нем. Он был почти уверен, что на правильном пути и нашел прореху в алиби Джеральда Стеррона.

Перед тем как выехать из Хайлема, Даули озаботился звонком в дом сэра Джеймса и предупредил о своем визите. Бывший коронер встретил его на вокзале.

– Ваш визит не стал для меня неожиданностью, суперинтендант, – произнес сэр Джеймс. – Теперь, когда стало понятно, что это убийство, вы, естественно, хотите копнуть глубже. Лично я сомневаюсь, что могу что-либо добавить к прежним своим показаниям, но буду рад ответить на любые ваши вопросы.

Они расположились в кабинете сэра Джеймса, в мрачноватом доме на Кромвель-роуд. Старинные высокие шкафы были заполнены солидными толстыми книгами, кругом высились горы документов, справочников и официальных докладов.

– Прежде всего, сэр Джеймс, – начал Даули, – мне бы хотелось уточнить вопрос времени в ту субботнюю ночь. Вы говорили, сэр, что не помните, когда точно вышли из кабинета после разговора с капитаном Стерроном и ушли в библиотеку. А мистер Джеральд Стеррон присоединился к вам там в десять часов вечера. Я не ошибаюсь?

– Без нескольких минут десять. Так я сказал, суперинтендант.

Даули посмотрел в свои записи.

– Прошу прощения, сэр, а вы уверены в этом? Другой свидетель сказал, что мистера Стеррона видели выходящим из кабинета брата ровно в десять часов.

– Часы не всегда точны. Но я прекрасно помню, что они показывали без нескольких минут десять, когда мистер Стеррон появился в библиотеке. Наверное, они отставали.

– Любопытный момент, сэр. Разве возможно, чтобы часы отставали так сильно? И если да, то скорее уже было минут пятнадцать одиннадцатого, когда мистер Стеррон присоединился к вам?

Сэр Джеймс глядел на своего гостя и медлил с ответом.

– Я не рассматривал подобную возможность, – наконец заговорил он. – Однако допускаю, что она существует. Я не сверял время с какими-либо другими часами. И наручных часов тем вечером при мне не было.

– А мистер Стеррон обратил ваше внимание на время, когда вошел?

– Вроде он извинился за то, что заставил меня ждать, и больше мы к этой теме не возвращались.

– Так, теперь о времени окончания игры. Вы сказали: «Примерно около двух часов». Но с чего вы так решили?

– Кажется, мы оба заговорили о том, что партия затянулась, и посмотрели на часы. Сейчас не помню, было ли тогда без нескольких минут два или начало третьего. Да и какую роль могли играть эти несколько минут?

– Если стрелки часов намеренно перевели назад, то время они показывали неточно.

– Вероятно.

– А вы, сэр Джеймс, не заметили ничего странного в манерах мистера Стеррона, когда он вошел?

– Нет, он был совершенно спокоен. Играл хорошо, хотя, на мой взгляд, долго обдумывал ходы.

– Благодарю, сэр Джеймс, больше вопросов у меня нет. Разумеется, вы понимаете, что наш разговор сугубо конфиденциален.

– Да. А теперь я…

Дверь отворилась, и вошла горничная сэра Джеймса с подносом.

– А вот и чай. Надеюсь, вы не откажетесь выпить со мной чашечку, суперинтендант?

Ароматный китайский чай и аппетитные тоненькие сэндвичи оказались приятным сюрпризом для Даули. Он не ожидал увидеть в этом строгом доме столь изысканную сервировку, в которой явно чувствовалась женская рука. Сэр Джеймс оказался гостеприимным хозяином, и с ним было приятно побеседовать. Вскоре он позвонил в колокольчик, пришла служанка и убрала поднос.

– Мистер Даули, – сказал сэр Джеймс, – я хотел бы кое-что добавить к прежним своим показаниям – уж не знаю, представит ли это для вас интерес. Когда факт убийства установили, я, как и вы, мысленно вернулся в тот роковой день и пытался припомнить нечто такое, что мог упустить. Вы спрашивали меня, не слышал ли я тем вечером что-либо необычное, и я ответил, что нет. В тот момент я подумал, что речь идет о каком-то шуме в доме. Но затем вдруг вспомнил, что после того, как началась игра, я действительно слышал шум, но не в доме, а снаружи. Звук шагов по тропинке, усыпанной гравием.

Глава XIII

Бирмингем

Внешность и манеры сэра Карла Веннинга впечатлили инспектора Лотта. Как ему показалось, баронет не принадлежал к людям, способным совершить хладнокровное убийство. Но если такой на что-то решился, страх последствий его не остановит. И еще сэр Карл определенно нервничал во время допроса, который устроил ему Лотт. Казалось, он понял, что оказался в опасности.

Но в какой опасности? Для детектива, все мысли которого сосредоточены на раскрытии преступления, ответ был очевиден. С ощущением, что ему удалось напасть на горячий след, инспектор Лотт покинул поместье Хай-Оукс и поехал обратно в Хайлем. По дороге он прикидывал, какие следует предпринять действия, и решил, что, перед тем как взяться и потянуть за ниточку клубок событий в Феррис-Корте, неплохо бы проверить алиби сэра Карла и чем именно он занимался в Бирмингеме, если вообще там был. Лотт заглянул в участок, перекинулся парой слов с дежурным и отправился спать в гостиницу.

Утром инспектор еще раз обдумал план действий. Он понял, что до наступления вечера нет смысла ехать в Бирмингем и проверять алиби подозреваемого – в ресторане и театре служащие появляются к концу дня. Зато имелся капитан Бойз, которого следовало расспросить, а поскольку этот джентльмен проживал в Дерби, будет достаточно времени потолковать с ним с утра, а после отправиться в Бирмингем. Отыскав телефон галантного капитана в справочнике, Лотт позвонил ему. Однако не учел, что вышедшие в отставку армейские офицеры имеют привычку долго спать утром, как бы компенсируя недосып, накопившийся за годы службы. Капитан все еще находился в постели, и Лотту пришлось несколько раз передать свою просьбу и неоднократно выслушать «подождите, не вешайте трубку», прежде чем он узнал, что у капитана Бойза была назначена встреча и он сможет принять его только в три часа дня.

Получалось, что утро пропадет даром, но инспектор Лотт не привык расслабляться, пока шло расследование. Хотя пока он не собирался совершить официальный визит в Феррис-Корт, не было причини мешавших провести предварительную рекогносцировку – с тактической точки зрения это точно не станет потерей времени. И вот, замаскировавшись под деревенского парня – а свелось это к тому, что Лотт сменил котелок на кепи, – и взяв напрокат велосипед, он тронулся в путь. Проехать пять миль под палящим солнцем августовским днем по сельской дороге – нелегкое испытание для горожанина, привыкшего к лондонскому транспорту. Но Лотт сдаваться не привык и не обращал внимания на усталость. Он взбирался на холмы, останавливался там отдышаться, любовался пейзажем и прибыл в Феррис-Корт даже несколько взбодрившись от физических упражнений.

Территория поместья была немаленькой: с одной стороны оно ограничивалось главной дорогой, тянувшейся через деревню Феррис, с другой – тенистой аллеей, густо заросшей неподстриженными деревьями и кустарником. Оставив велосипед под присмотром владельца паба, которому пообещал выпить потом кружку эля, Лотт направился по главной дороге, а затем свернул в аллею.

Лотт задумался, как можно было попасть в поместье и покинуть его, если Карл Веннинг действительно появлялся там с целью убить своего «друга» субботней ночью. Отправляясь на такое дело, баронет вряд ли приехал по главной дороге и оставил машину у входа. С другой стороны, вряд ли он рискнул бы бросить автомобиль на обочине – слишком приметно. Нет, скорее всего, он оставил бы ее в аллее, причем как можно ближе к дому, чтобы сэкономить время. Продвигаясь вперед, Лотт стал высматривать ворота или калитку – путь проникновения из аллеи на частную территорию, вдоль которой шла высоченная железная изгородь, краска на ней давно облупилась, но в остальном она была в приличном состоянии. Добравшись до конца аллеи – до южного края запущенного сада, – детектив обнаружил то, что искал, – небольшую калитку.

Лотт, высматривающий какие-либо следы проникновения на территорию, вскоре нашел их. Рядом с канавкой, на мягкой, влажной после недавней грозы и укрытой от солнца низко нависшими ветвями деревьев земле он различил четкий след протектора большой шины. Не будучи настоящим экспертом в этой области, Лотт все же часто сталкивался по работе со следами шин и разбирался в их рисунках. Эта, как он понял, была фирмы «Брастон» – дорогая, практичная шина, которую использовали владельцы мощных автомобилей. Он уже успел выяснить, что сэру Карлу принадлежал автомобиль «хайфлайер». Что ж, важное открытие – на него он и надеялся, – но полной ясности по-прежнему нет. Еще предстояло доказать, что обнаруженный след был оставлен именно машиной Веннинга.

Лотт решил, что стоит нарушить границу частных владений в надежде обнаружить что-либо еще. Кустарник здесь так разросся, что можно пробраться в сад незамеченным. Главное, случайно не столкнуться с кем-то из обитателей, а то придется объяснить, кто он такой, или же притвориться репортером. Инспектор осторожно шел по заросшей сорняками тропинке и осматривался по сторонам. Слева от него находился теннисный корт, за ним возвышение террасы, которая заканчивалась квадратным кирпичным зданием – очевидно, садовым домиком. Террасы возвышались одна за одной и поднимались почти до самого дома, стены которого виднелись сквозь деревья. Удобная позиция для наблюдения, подумал детектив.

Тропинка, по которой шел Лотт, поднималась вверх плавно, без ступенек и резких перепадов, – вероятно, по ней завозят тележки, решил он. С той стороны, где он сейчас находился, заметить его приближение к дому было практически невозможно. Так и не встретив никого на своем пути, инспектор вскоре поднялся на уровень последней террасы и остановился рядом с сараем, в котором, как рассказал Даули, как раз и хранилась подходящая лестница, приставив которую к стене ничего не стоило подобраться к окну кабинета. Но мог ли преступник сделать все незаметно и неслышно? Вряд ли. Лотт понимал, что это еще одно затруднение в его теории, и надо было хорошенько подумать, как преодолеть его.

Взглянув на часы, он решил, что дальше задерживаться не следует, иначе он опоздает на поезд до Дерби. Вернувшись к аллее, он шел по ней, пока не добрался до главной дороги в конце деревни. И вскоре уже наслаждался честно заработанной кружкой эля.

По дороге до Хайлема, а затем уже в поезде в Дерби Лотт планировал линию поведения с капитаном Бойзом. Конечно, многое зависит от типа человека, с которым приходится иметь дело, но по опыту детектив знал: зачастую лучше говорить прямо и избегать разных хитростей, хотя иногда они могли и пригодиться, если использовать их должным образом.

Со слов сэра Карла Лотт понял, что его друг «интересуется лошадьми» – очевидно, это означало, что капитан играет на скачках, чтобы раздобыть хоть какую-то прибавку к пенсии. Проживал он на окраине Дерби, и на заднем дворе маленького домика, к которому подвез его таксист, Лотт увидел тщедушного конюха и терьера, похожего на крысу. Сам дом был просто образчиком дискомфорта и беспорядка: маленький холл забит пальто, шляпами и тростями; воздух наполнен запахами готовящейся еды, табачного дыма и псины. А в кабинете или гостиной, куда его провели, было неубрано и холодно.

Похоже, когда объявился детектив, капитан Бойз дремал после ланча в продавленном кресле. Впрочем, он бодро вскочил, крепко пожал руку гостю и жестом пригласил его присесть на диван. Это был хрупкий худощавый мужчина с чисто выбритыми щеками и подбородком и очень светлыми, почти прозрачными, голубыми глазами. На вид ему было лет пятьдесят. Одет он был в бриджи для верховой езды с широким поясом, длиннополый клетчатый пиджак и полотняные гетры. Фил Мэй[7] мог бы изобразить его тремя штрихами.

– Рад видеть вас, инспектор, – поздоровался капитан Бойз, снова усаживаясь в продавленное кресло. – Хотя, признаться, немного удивлен. Вас кто прислал, Карл?

– Он просто подсказал, где вас найти, сэр. Я веду расследование в Феррис-Корте – смерть капитана Стеррона.

Глаза капитана Бойза округлились. Он даже выпрямился в своем кресле.

– Стеррона? Того человека, который повесился? Но я-то какое имею к этому отношение?

– Косвенное, сэр. В гибели этого несчастного джентльмена до сих пор остается много неясного, и мы обязаны проследить за перемещениями всех лиц, так или иначе с ним связанных. Вы были с ним знакомы?

– Нет. Вряд ли кто-либо из местных вообще когда-то его видел, ведь он не охотился и на скачки не ходил.

– Тогда расскажите, чем вы занимались в субботу вечером?

Капитан Бойз нервно заерзал в кресле.

– В субботу вечером? Ну я… это… заходил с Карлом Веннингом в Хай-Оукс.

– Вы все время находились там?

– Послушайте, инспектор, – сказал Бойз, – зачем вы все это спрашиваете? Я же ответил, что незнаком со Стерроном.

Лотт понимал, что давить в такой момент не стоит и лучше изменить тактику допроса:

– Просто проверяю то, что рассказал мне сэр Карл. Всегда полезно выслушать одну и ту же историю с разных точек зрения.

Пальцами в желтых табачных пятнах капитан Бойз затеребил верхнюю губу.

– Вообще-то тем вечером мы съездили в Бирмингем покутить и посмотреть шоу.

– Ужинали где-нибудь, сэр?

– Да, в «Хребте селедки».

– А после шоу отправились обратно в Хай-Оукс?

Возникла недолгая, но ощутимая пауза.

– Да, поехали обратно, – наконец ответил капитан Бойз и закурил.

– А по какой дороге вы возвращались?

Лотт произнес это, подавшись вперед и медленно и многозначительно выговаривая каждое слово.

– М? По какой дороге? Да там только одна дорога, чего тут мудрить. Нет, правда, я не заметил. Мы разговаривали.

– О чем именно, сэр?

– Ну, о шоу… и всяком прочем.

– Во сколько вы вернулись в Хай-Оукс?

Бойз заморгал бледно-голубыми глазками, словно в них попал сигаретный дым, и зашелся в сухом кашле.

– Примерно в половине первого, но точно не помню.

Грохнула дверь в дом, раздался визгливый голос:

– Фрэнки!

Бойз вскочил.

– Прошу прощения, инспектор. Как-нибудь в другой раз, хорошо?

И он выпроводил гостя в холл. Из комнаты – скорее всего гостиной – вышла женщина.

– А, вот ты где!

Она уставилась на Лотта, и первое, что тот отметил, как кричаще ярко была она одета и как вульгарно накрашена, отчего казалась гораздо старше своих лет. Судя по опущенным вниз уголкам губ, характер у нее был не сахар. Лотт от души порадовался, что в его обязанности не входит стоять за закрытой дверью и слушать этот пронзительный визгливый голос.

– Кто это был, Фрэнк? Почему ты не…

Но продолжения Лотт уже не слышал, он двинулся по тропинке в сторону калитки.

Кто она такая, эта желтоволосая дамочка? Ранее инспектор пришел к выводу, что капитан Бойз – закоренелый холостяк, о том свидетельствовал беспорядок, царивший в доме. Впрочем, кем бы она ни была, похоже, Фрэнк Бойз находился у нее под каблуком. Направляясь к железнодорожному вокзалу, Лотт уже не первый раз в жизни возблагодарил звезды за то, что у него всегда хватало ума не связываться с женщинами.

Поездом, отправляющимся из Дерби в шестнадцать пятьдесят, он доехал до Бирмингема и оказался там в семь вечера – утомительное и долгое путешествие, несмотря на то что расстояние составляло не более сорока миль. Зато у него было время поразмыслить над следующим своим шагом. Гости, судя по всему, завзятые театралы, только начали приходить в «Хребет селедки», когда Лотт вошел и устроился в укромном уголке. Он заказал себе гриль-ассорти и полбутылки красного сухого вина. Предвкушая трапезу, подозвал старшего официанта и показал свои документы, пояснив, что пытается встретиться с джентльменом, чьи свидетельства помогут раскрыть одно очень важное дело. Но имени джентльмена он, к сожалению, не знает. Зато ему известно, что тот ужинал здесь вечером в прошлую субботу. Лотт описал главного шерифа так точно, что старший официант сразу узнал в нем сэра Карла Веннинга, который был их клиентом. Подозвали еще одного официанта, и тот вспомнил, что сэр Карл с другом действительно ужинали здесь субботним вечером. Начали примерно в половине седьмого и вскоре после восьми ушли. Лотт поблагодарил официантов, закончил трапезу.

На улице он подошел к дежурившему полицейскому, который, после недолгих уговоров вспомнил сэра Карла Веннинга, которого хорошо знал. Он подтвердил, что джентльмен и его друг действительно приходили в ресторан и покинули его примерно в то время, что назвал официант. А затем джентльмены двинулись к Чэмпион-стрит – да, именно там находится «Пантодром», где на прошлой неделе показывали шоу «Пощекочи мне лодыжку».

Лотту понадобилось минуть пять, чтобы добраться до театра, куда рвались толпы, желающие посмотреть новую постановку популярной музыкальной комедии «Везучая маленькая леди». Все сотрудники были заняты размещением машин на стоянке и проверкой билетов, и Лотт решил подождать, пока схлынет первый наплыв театралов, и какое-то время с любопытством наблюдал за «сливками» бирмингемского общества. Вскоре один из охранников – высокий и крупный мужчина, увешанный медалями, – освободился от назойливых искателей удовольствий, и Лотт обратился к нему. Детективу в тот день определенно везло: мужчина сразу же вспомнил по описанию Веннинга, хоть имени его он и не знал. Сообщил, что джентльмен приходит посмотреть музыкальные шоу, хотя все же чаще зимой, чем летом. Да, этот джентльмен был в театре в субботу вечером. Они обсудили размер театров, где шли представления в постановке Джека Халлибата. Было это после того, как схлынул первый наплыв зрителей. Джентльмен точно входил в театр. Мужчина также помнил, что он вышел, похвалил представление и заметил, что подобные шоу должны показывать в театрах большой вместимости. Было это в половине двенадцатого; представление шло долго.

Затем Лотт обошел капельдинеров и прочий персонал, работающий внутри, стараясь вытянуть из них как можно больше информации о Веннигге и Бойзе. Но никто из них, похоже, не заметил тем вечером среди публики баронета-театрала, хотя один или два знали его в лицо. Но эти сведения не расстроили детектива, напротив, заинтриговали его – ведь согласно его версии Веннинг зашел в театр в пятнадцать минут девятого, а потом незаметно выскользнул через боковой вход у бара, сел в машину и помчался в Феррис-Корт. В половине двенадцатого вернулся и смешался с выходящей из театра толпой. Конечно, ему бы пришлось бешено гнать по дороге, чтобы успеть к концу спектакля, особенно если убийство произошло после десяти часов вечера. Но ночью на пустынной дороге расстояние в тридцать миль на таком мощном автомобиле, как у Веннинга, вполне можно покрыть за час с небольшим.

Надо бы, подумал Лотт, расспросить полицию Бирмингема – не заметили ли они той ночью автомобиль, ехавший на высокой скорости по дороге в Хайлем или обратно. А пока можно навести справки на стоянке перед театром. Но тут везение его покинуло: смотритель стоянки оказался на редкость тупым и ненаблюдательным парнем. Он заявил, что в прошлую субботу у него тут было целое море машин – разве упомнишь, какие когда прибыли и отъехали? Да, у него есть корешки талонов оплаты, но он не вписывал туда никаких подробностей, просто обозначал сумму. Разочарованный Лотт отправился обратно на вокзал и успел на последний поезд до Хайлема.

Но напоследок, уже в самом конце этого многотрудного дня, удача снова улыбнулась ему. Выйдя из поезда в Хайлеме, Лотт заметил массивную фигуру сэра Карла Веннинга – тот выходил из вагона первого класса. Стараясь держаться незаметно, Лотт последовал за ним, вышел на привокзальную площадь и увидел, как баронет садится в свой автомобиль. Дверца захлопнулась, Лотт совершил рывок из темноты и высветил фонариком одну из шин. Шина была марки «Брастон».

Глава XIV

Невыгодное наследство

На следующее утро Лотт явился в участок и застал там суперинтенданта Даули – тот был уже за работой, занимался рутинными делами своего подразделения. Покончив с бумагами, Даули поговорил с инспектором. Выяснилось, что Лотт спал крепко, и позавтракал хорошо, и вообще он излучал уверенность не без примеси снисходительности.

– Что ж, мистер Даули, – произнес инспектор. – Вряд ли я буду дольше докучать вам своим присутствием.

Суперинтендант удивился:

– Что? Вы сдаетесь?

– Как только передам убийцу вам в руки.

– Значительно продвинулись в расследовании? Что ж, в таком случае убийца в самом скором времени сядет в тюрьму. – Даули раскурил трубку. – Хотя это может оказаться не тот человеком, за которым вы охотились, – добавил он, попыхивая трубкой.

Лотт приподнял брови:

– Вам тоже удалось кое-что нарыть, мистер Даули? Поделитесь со мной информацией. Какие между нами могут быть секреты?

– С моей стороны – абсолютно никаких. У меня не та репутация, что вам следовало бы беспокоиться, – усмехнулся суперинтендант.

Представитель Скотленд-Ярда был обескуражен этим намеком, но ему хотелось узнать мнение суперинтенданта, и он изобразил добродушную улыбку, приготовившись внимательно выслушать версию Даули. Согласно ей, Джеральд Стеррон вернулся в кабинет – суперинтендант привел доказательства в пользу данной версии.

– Сколько было времени, когда сэр Джеймс услышал шаги? – наконец спросил инспектор.

– Он не знает, не смотрел на часы. Но считает, что они со Стерроном уже играли примерно час, когда он их услышал.

– Значит, в одиннадцать? Нет, невозможно, Веннинг не успел бы. Не смог бы домчаться из Бирмингема за полчаса. – Разочарование Лотта было очевидно, но он быстро взял себя в руки. – Однако он только считает, что они играли час. Если он был так поглощен игрой, то мог и ошибиться, не заметить, что прошло больше или меньше времени. Если тогда было половина одиннадцатого, Веннинг успел бы вернуться к половине двенадцатого, хотя гнать пришлось бы с бешеной скоростью. Но ехал он по главной дороге, в ночное время, движения почти никакого – вполне мог успеть. Мы должны выяснить, видел ли кто той ночью автомобиль, ехавшей с огромной скоростью.

– А вам не кажется, мистер Лотт, что вы, осмелюсь так сказать, выдаете желаемое за действительное? – Суперинтендант и откинулся на спинку стула. – И уж совсем невероятно, чтобы убийца стал топать по дому как слон.

– Насколько я понял, никто его не слышал, – возразил Лотт. – И Хэмстед отметил это лишь на подсознательном уровне, не отвлекаясь от игры. А Джеральд Стеррон и вовсе ничего не слышал. Возможно, убийце пришлось пересечь тропинку, усыпанную гравием. И сделать это бесшумно было невозможно, ведь он был в вечерних туфлях, а не в обуви на резиновой подошве.

– А зачем ему понадобилось идти вдоль этой стороны дома? Библиотека на западной стороне. Как-то не вписывается в вашу версию.

Физиономия у Лотта вытянулась:

– Я не знаю расположения комнат в доме. Вот и оказался в дурацком положении. Надо было пойти туда, мистер Даули, и взглянуть самому. Да, это не вписывается в мою версию. Наверное, он подошел к дому с нижней части сада и оказался на юго-восточном углу здания – там, кстати, и сарай, где хранится лестница. Ему не пришлось бы идти вдоль западной стороны – это в том случае, если он оставил машину там, где я предполагаю. Что скажете, суперинтендант? Есть какие-нибудь идеи?

– Есть одна, но нет повода ею гордиться, – ответил он. – Думаю, шаги были одного из наших сотрудников из Стайна. По ночам он обычно возвращается этой дорогой с дежурства. Как-то совсем выпустил это из виду. Нужно вызвать дежурившего и допросить.

– Стайн? Где это?

– Большая деревня в трех милях от Феррис-Корта. Есть там констебль Баннинг. Завел себе привычку возвращаться домой в Лэмбон, срезая дорогу через поместье. Надо бы мне съездить к нему сегодня. Все лучше, чем по телефону.

Инспектор Лотт скосил глаза на свой безупречной формы нос, однако у него хватило ума оставить без комментариев этот, как ему казалось, типичный пример провинциальной расхлябанности. Вместо этого он заговорил о необходимости наведаться наконец в Феррис-Корт. Суперинтендант Даули, чувствуя, что оплошал, не стал развивать эту тему, просто приказал констеблю подать ему машину.

– Кстати, сэр, что слышно о повторном вскрытии? Уже провели? – спросил Лотт, пока они шли к автомобилю.

– Пока нет. Из министерства собирались прислать сэра Халберта Лэмюэла, но вчера он не смог выехать. Доктор Тэнуорт будет проводить всю хирургическую работу, но под надзором Лэмюэла. Тот еще раз осмотрит тело – на случай, если Тэнуорт что-нибудь пропустил. Черт, совсем ни к чему нам эта отсрочка, нельзя посмотреть завещание до тех пор, пока его не похоронят.

– Но ведь юрист наверняка позволит вам взглянуть на него?

– Он отказался, хотя я и пытался, – пришлось признаться Даули.

Прибыв в Феррис-Корт, суперинтендант Даули спросил мистера Джеральда Стеррона, и их вместе с Лоттом снова проводили в библиотеку. Вскоре появился Джеральд Стеррон: спокоен и невозмутим, как и вчерашним утром. Даули понял, что если его версия правильная, то расколоть этого человека будет непросто.

– Хочу представить вам, сэр, детектива-инспектора Лотта из Нового Скотленд-Ярда, – заговорил он, глядя на Джеральда.

Тот слегка приподнял брови, но по-прежнему сохранял хладнокровие.

– Это означает, что вы отказались от версии самоубийства?

– Нет, сэр, пока не могу сказать ничего определенного. Но старший констебль считает, что надо как можно скорее внести ясность. Так будет лучше для всех заинтересованных сторон.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Стеррон. – Я не слишком хорошо знаком с полицейскими процедурами в этом графстве. Просто подумал: раз местная полиция вызывает человека из Скотленд-Ярда, значит, они в тупике. Но не можете же вы пребывать в тупике на протяжении четырех или пяти дней, или я ошибаюсь?

– Нет, сэр, иначе нас давно высмеяли бы в газетах. Хотя, конечно, такое случается, но в подобных ситуациях лучше поскорее обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Чтобы подключились сразу, пока не остыли следы.

Инспектор Лотт с трудом сдержал улыбку. В Лондоне в профессиональных кругах бытовало именно такое мнение. Правдой было и то, что власти на местах с быстротой, достойной похвалы, обращались за помощью в Скотленд-Ярд по любому, даже самому незначительному, поводу.

– Что ж, раз вы здесь, инспектор Лотт, чем я могу вам помочь? – спросил Джеральд Стеррон, обернувшись к нему. – Я уже рассказал суперинтенданту Даули все, что знаю о смерти брата.

– Уверен, сэр, – кивнул Лотт. – В данный момент хотел только попросить у вас разрешения побродить по дому и, если понадобится, расспросить кое-кого из слуг.

– Это не мой дом, инспектор, хотя, думаю, моя невестка не станет возражать против вашего пребывания здесь.

– Кстати, сэр, не могли бы вы сказать, кому теперь принадлежит дом?

Джеральд пожал плечами:

– Полагаю, что миссис Стеррон, по крайней мере до тех пор, пока не оглашено завещание. Может, мистер Хафкасл сможет вам помочь, он должен подъехать сегодня.

Лотт насторожился:

– Вот это удача, сэр. Я надеялся переговорить с ним. В какое приблизительно время вы его ждете?

– К ланчу. Он выезжает девятичасовым поездом и прибывает в Хайлем в половине первого.

– Хочу встретиться с ним, как только он прибудет. А пока пойду осмотрюсь.

На протяжении двух часов Лотт в сопровождении суперинтенданта Даули изучал место происшествия. Кабинет, где случилась трагедия, опечатали, все в нем оставалось как прежде – только тело отсутствовало и повсюду лежала пыль. Особое внимание Лотт обратил на окна: пытался отыскать след от обуви или отпечаток пальца в пользу своей версии проникновения в дом снаружи, но ничего не нашел. Однако он был уверен, что преступник покинул комнату через окно, хотя как именно попал в нее, оставалось загадкой – никаких следов он не оставил.

Суперинтендант Даули критично отнесся в версии, будто убийца взобрался по приставной лестнице, – жертва непременно услышала бы подозрительные звуки и насторожилась.

– Если он проник в дом снаружи, то, скорее всего, его кто-то впустил, – заметил он. – И если это был сэр Карл Веннинг, то миссис Стеррон могла это сделать.

– Но как? Через парадную дверь? Слишком рискованно.

– Через свою гостиную – у нее там французское окно, открывается в сад. А помещение находится с северной стороны.

– Я этого не знал!

– А разве я вам не говорил? Одна горничная заметила там грязный след от мужского ботинка. Похоже, у миссис Стеррон вошло в привычку впускать своих гостей именно через то окно.

«Вот старый дурак, – подумал Лотт. – Мог бы раньше мне это сообщить», но вслух сказал лишь:

– Мне бы хотелось взглянуть на ту комнату, сэр.

– Что ж, тогда идемте, – кивнул Даули и провел инспектора через холл и маленький коридор.

Он постучался в гостиную, и ему ответил женский голос. Они вошли и увидели Гризельду сидящей за секретером и что-то пишущей, а рядом с ней стояла Грейс Наутен. Даули обратил внимание, что, несмотря на черное траурное платье и темные круги под глазами, миссис Стеррон выглядела моложе и красивее, чем обычно. Потеря такого мужа, как Герберт Стеррон, наверное, стала огромным облегчением для этой женщины, решил он.

Лотт представился, выразил вдове свои соболезнования и спросил разрешения продолжить расследование. Он понимал: стоит начать допрашивать миссис Стеррон, и это может превратиться в затяжной и жесткий перекрестный допрос – вряд ли надо устраивать подобное испытание женщине при первой встрече. Он почти не обратил внимания на молчаливую секретаршу, выглядевшую бесцветной по сравнению с такой ослепительной красавицей, как миссис Стеррон.

– Что ж, весьма подходящее убежище, – произнес он, когда они с Даули вернулись в кабинет.

– Но выбраться этим путем он никак не мог, если учесть, что дверь была заперта изнутри.

– А вы уверены, что она была заперта?

– Сэр Джеймс сообщил, что специально пошел посмотреть. На удивление полезный и надежный свидетель. Коронер, что и говорить.

– Зато войти этим путем он мог, – заявил инспектор. – И таким образом она становится соучастницей преступления. Глаз с нее не спускайте, суперинтендант, нельзя допустить, чтобы они встретились и сговорились сбежать, например.

– Я не вчера родился, молодой человек, – сухо пробормотал Даули. – Еще со дня слушаний приставил наблюдать за Веннингом своего сотрудника. Никуда она без него не денется.

Лотт вытаращил глаза:

– Вы мне этого прежде не говорили, сэр!

– А вы не спрашивали. У нас, знаете ли, здесь, в деревне, не принято трепаться о своих делах.

То была откровенная грубость со стороны Даули, но уж очень достал его с самого утра своим скептицизмом этот столичный инспектор.

– Вам известно, где он был вчера?

– Да. И еще я знаю, что вчера вечером вы заинтересовались задней шиной автомобиля, хотя и не озаботились сообщить о причине подобного внимания мне.

Следует отдать должное Лотту – он оценил шутку в свой адрес и рассмеялся от души.

– Да провалиться мне на этом самом месте! – воскликнул он. – Отдаю вам должное, мистер Даули. Вы хорошенько проучили меня.

Суперинтендант смягчился и тоже улыбнулся:

– Все нормально, друг мой. Как-нибудь потом расскажете мне, к чему все это. А пока…

В глубине дома мелодично прозвенел звонок.

– Наверное, адвокат, – предположил Лотт. – Надо бы поговорить с ним, пока члены семьи его не перехватили.

Он выскользнул в холл – как раз в этот момент дворецкий Уиллинг принимал у мистера Хафкасла шляпу. Детектив подошел и показал ему свое удостоверение.

– Можете уделить мне пять минут, сэр? – спросил он.

Хафкасл посмотрел на удостоверение и помрачнел.

– Разумеется. Уиллинг, сообщите миссис Стеррон, что я загляну к ней через несколько минут. Идемте в библиотеку, инспектор.

В библиотеке никого, кроме них, не было, и Лотт коротко объяснил причину своего присутствия в доме. Хафкасл кивнул.

– Так и знал, что произойдет нечто подобное, когда они вдруг перенесли слушания, – заметил он. – И когда суперинтендант начал расспрашивать меня о завещании.

– Вы оказали бы нам поистине неоценимую помощь, если хотя бы в общих чертах ознакомили с сутью документа. Нет, конечно, я понимаю, вы имеете полное право не разглашать пока эту информацию, но, побеседовав с мистером Стерроном, я узнал, что он не возражает, даже горит желанием помочь нам.

Мистер Хафкасл задумался, затем все же принял решение:

– Что ж, хорошо. Вы можете взглянуть на завещание. Оно у меня с собой. – Он открыл черный портфель. – Признаюсь, я был немного груб с этим суперинтендантом, но ведь и он вел себя не слишком вежливо.

Лотт улыбнулся. Он представил, как прямолинейный Даули достал этого юриста.

В завещании были те же пункты и распоряжения, что и в записях, которые показала суперинтенданту секретарша Грейс Наутен, а тот, в свою очередь, рассказал о них инспектору.

– Значительная часть имущества отходит мистеру Джеральду Стеррону, я правильно понимаю, сэр? – тихо спросил Лотт.

Мистер Хафкасл не сводил глаз с инспектора, пока тот читал завещание. Он тоже отличался быстрой реакцией и сообразительностью.

– Да. И еще, как мне кажется, инспектор, это избавит вас от заблуждений, а всех остальных – от многих неприятностей, если я вкратце поясню, что подразумевают условия данного завещания. Давайте присядем?

– Сэр, вы не возражаете, если я попрошу суперинтенданта Даули присоединиться к нам? Сейчас он в кабинете, и ему, несомненно, будет интересно послушать, что вы собираетесь рассказать.

– Конечно. Сходите за ним.

Через минуту Лотт вернулся вместе с суперинтендантом Даули. Мистер Хафкасл протянул ему руку для рукопожатия.

– Я должен извиниться перед вами, суперинтендант. Не очень вежливо обошелся с вами во вторник.

– Вы очень добры, сэр. И, разумеется, то была целиком моя вина. Или же можно все свалить на погоду, – улыбнулся Даули.

Мужчины расположились возле одного из окон и как можно дальше от дверей. Суперинтендант тоже просмотрел завещание – выдавать Грейс Наутен он не собирался, – и мистер Хафкасл продолжил:

– Я говорил инспектору Лотту, что, вероятно, могу избавить его от неверных выводов. Вы уже составили общее представление о положении дел в этой семье из моих показаний на слушаниях, суперинтендант, но, наверное, мне все же надо кое-что уточнить и дополнить. Как я тогда говорил, владельцы поместья связаны по рукам и ногам долговыми обязательствами, и продлится такое положение еще много лет. Капитан Стеррон в молодые годы… надеюсь, все сказанное останется между нами… чрезмерно увлекался азартными играми и не лучшим образом распоряжался своими акциями. Намерения у него были самые лучшие – он старался упрочить финансовое положение поместья и занимался всеми этими рискованными играми не ради развлечения или удовольствия. Но каков бы ни был мотив, результаты оказались катастрофические. Да, от продажи акций капитан Стеррон получал выручку, но небольшую, потому как продавать их в ту пору было невыгодно. К счастью, он тогда не попытался продать недвижимость в Ливерпуле, которая являлась в ту пору основным источником его доходов. Если бы не война, семья могла бы вообще потерять Феррис-Корт, однако то время не только немного его взбодрило, но еще и позволило сэкономить немало средств.

Мистер Хафкасл вытащил из портфеля бумаги и продолжил:

– В тысяча девятьсот двадцать четвертом году капитан Стеррон начал восстанавливать и перестраивать разрушенное. Был основан инвестиционный фонд – договор у меня в руках – о накоплении и реинвестировании всех доходов от недвижимости в Ливерпуле сроком на двадцать один год. Стеррон рассчитывал, что к тысяча девятьсот сорок пятому году на счетах фонда накопится сумма, достаточная для полного восстановления поместья в прежнем виде. И в этот промежуточный период средства, поступающие владельцу, были строго ограничены. И теперь, когда капитан Стеррон мертв, его правопреемникам придется выплачивать налоги за вступление в наследство, а у них нет ни фонда погашения долга, ни страхового полиса, из которого можно было бы взять деньги и сделать это. Налог на право вступления в наследство выплачивается на протяжении восьми лет – это оговорено законом, – за это время мистер Стеррон не получит ни пенни дохода, лишь какие-то крохи для поддержания поместья в порядке. Земли вместе с домом придется сдать – если в наши дни это вообще возможно, поскольку находится все в плачевном состоянии и не соответствует элементарным современным требованиям. Даже после выплаты налога за право вступления в наследство пройдет немало времени, прежде чем поместье восстановится после этого нового удара. И последнее потребует от нового владельца огромных усилий, можно сказать – жертв.

– Прошу прощения, сэр, – произнес инспектор Лотт, – разве у мистера Джеральда Стеррона нет собственных источников доходов, не считая тех, которые он рано или поздно может получить от поместья?

– Да, доходы имеются, но их хватает лишь на самые насущные нужды. У него большая семья – жена, два сына и четыре дочери, учатся в школе или совсем еще маленькие. Доходов от бизнеса, которым он занимался, вполне достаточно, чтобы содержать семью и жить в комфортабельном доме в Хиндхеде, но не более, на остальное просто не хватит. Единственная его надежда в такой ситуации – сдать поместье в аренду сроком на двадцать один год. Если все пройдет гладко, тогда его снова можно будет привести в надлежащий вид.

Мистер Хафкасл замолчал и посмотрел на своих собеседников.

– Я говорю все это вам, джентльмены, – вновь заговорил он, – поскольку опасаюсь, что вы можете связать историю с наследством со смертью капитана Стеррона. Теперь, надеюсь, вы понимаете, насколько абсурдно подобное предположение. Да какой человек в здравом уме – отставим пока проблемы морали, чести, семейных уз и прочее – будет совершать убийство и подвергать собственную жизнь опасности ради весьма сомнительных надежд разбогатеть через двадцать один год? А также с учетом того, что покойному было пятьдесят пять лет и крепким здоровьем он не отличался. Брат получил бы наследство, и не прибегая к убийству, ведь капитан Стеррон мог скончаться по естественным причинам гораздо раньше, а не через двадцать с лишним лет. Уверен, вы согласитесь со мной, что данная версия не выдерживает никакой критики.

Он убрал бумаги обратно в портфель и поднялся.

– А теперь мне пора, должен встретиться с миссис Стеррон. Раньше четырех я отсюда не уеду. Если вдруг возникнут вопросы, я к вашим услугам.

Дверь за ним закрылась, полицейские переглянулись. Лотт расплылся в торжествующей улыбке:

– Думаю, это подрывает вашу версию.

Глава XV

Время смерти

Тем временем в Хайлеме случился небольшой кризис. Сэр Халберт Лэмюэл, эксперт министерства внутренних дел, изъявивший желание приехать днем и произвести повторное вскрытие, в результате целого ряда обстоятельств оказался в Хайлеме прямо с утра – прибыл тем же поездом, что и мистер Хафкасл. На вокзале его никто не встретил – ни старший констебль, ни суперинтендант, ни инспектор из Скотленд-Ярда, – и он был уже на грани нервного срыва, когда вдруг на глаза ему попался дежурный констебль с напарником, предложивший тотчас послать за встречающими. На это сэр Лэмюэл ответил, что наверняка все они заняты своим делом и их присутствие ему совершенно ни к чему, и попросил проводить его в участок, что и было сделано. Там он высказал все, что накопилось у него на душе, сержанту Гейблу, который просто из кожи вон лез, стараясь заменить отсутствующее начальство.

Во время этой суеты и неразберихи доктор Тэнуорт томился в морге в ожидании этого, как он был уверен, столичного сноба. Мало того, пользуясь служебным положением, к нему явился мистер Лавджой, сгорающий от любопытства и с нетерпением предвкушающий дальнейшее развитие событий. Ничто не могло заставить сэра Лэмюэла проявить грубость по отношению к коллеге перед представителем закона, а потому Тэнуорт, обнаружив, к своему удивлению и восторгу, что столичный эксперт сама любезность, успокоился и обрел присутствие духа.

Сдернув с трупа простыни, сэр Лэмюэл принялся обследовать каждый дюйм кожи – от черепа до кончиков пальцев на ногах. Особое внимание уделил конечностям, где кровь застоялась, пока тело находилось в подвешенном состоянии, ведь именно в этих его частях посмертное окрашивание было наиболее ярко выраженным и его можно было отличить от синяков невооруженным глазом. Раза два он просил доктора Тэнуорта сделать срезы в таких местах, которые затем исследовал под микроскопом. В каждом случае было очевидно, что кровь не образовала там экссудатов, то есть не перетекла из сосудов в ткань – она истекала с краев срезов и легко смывалась под тонкой струей воды даже в нынешнем ее свернутом состоянии. Никаких синяков или порезов на теле не было, лишь след от удавки на шее да легкое посинение на губах с внутренней их стороны. Лэмюэл обратил на это внимание присутствующих и заметил, что вызвано это давлением во время удушения.

Когда труп перевернули на живот, обнаружилась отметина на правом бедре, заинтересовавшая лондонского медэксперта: прямоугольное углубление размером в три квадратных дюйма, причем оно было более явным там, где ткани были плотнее, и почти незаметным над тем местом, где кость была ближе к коже.

– Результат какого-то давления, – произнес Лэмюэл. – Достаточного по силе, чтобы образовалась ямка, но недостаточного, чтобы остался синяк. Значит, оно имело место уже после смерти.

– Могу ли я узнать, что заставило вас прийти к такому выводу? – спросил мистер Лавджой, с интересом разглядывая повреждение.

– Если бы оно возникло до смерти, то приток крови заставил бы ткани и кожу распрямиться и принять свой обычный вид сразу после того, как давление прекратилось. И появиться это повреждение могло в любое время после смерти, вероятно, даже здесь, на хирургическом столе, если под тело подложили что-то твердое. Вы могли бы заняться данным вопросом, доктор Тэнуорт. Кстати, вы заметили это повреждение, когда проводили первичный осмотр?

Доктор Тэнуорт слегка покраснел.

– Нет. Тогда его не было, – ответил он.

– Но он явно лежал на чем-то с тех пор. Вряд ли это имеет большое значение, но советую уведомить полицию. Так, доктор Тэнуорт, теперь странгуляционная борозда. Надо бы сделать еще один небольшой срез – вот тут, будьте добры.

Сэр Лэмюэл указал место на шее, и доктор Тэнуорт снова принялся за работу. Выполнил он ее не слишком аккуратно, поскольку был расстроен после обнаружения этого непонятного углубления. Может, он все же видел его и не придал значения? Или совсем проглядел? Да и осматривал ли вообще это место? Конечно, он был обязан сделать это, но правда и то, что он был убежден, что произошло самоубийство через повешение, и исследовал тело на признаки насилия не столь тщательно, как требовалось. Хотя углубление вряд ли можно было отнести к признакам насилия. Это же не рана, не порез или синяк – лишь небольшое углубление, возникшее от надавливания. Тогда какое же это насилие?

– Готово, сэр, – сказал он и выложил тонкий срез на стеклянную пластину под микроскопом.

Лэмюэл долго исследовал образец, но результат был тот же, что и прежде. Ткань была повреждена сдавливанием, в результате которого образовался синяк, однако случилось это после смерти. Не было ни единого признака прижизненных повреждений. А обесцвечивание по краям углубления было вызвано посмертной гипостазой – она проявлялась и в других частях тела.

В тоже время срез, взятый с внутренней поверхности нижней губы, обладал признаками прижизненного образования синяка. Осмотр легких подтвердил наличие экссудатов и обширных подплевральных кровоизлияний, обнаруженных доктором Тэнуортом при первом вскрытии. Изучение под микроскопом также подтвердило повреждения легочной ткани и кровоизлияния в нее – все это было симптомами асфиксии, типичной при нехватке воздуха или повешении. Выходило, что причиной смерти стал первый вариант.

Объявив свое заключение и обсудив с коронером природу найденных доказательств, которые следовало огласить при возобновлении слушаний, Халберт Лэмюэл собрался уходить. Едва он успел выйти на улицу, как к нему подошел сержант Гейбл.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Минут десять назад я говорил с суперинтендантом Даули – до этого он был занят с адвокатом мистером Хафкаслом, и я не стал его беспокоить – сказал ему, что вы не хотели отрывать его от дел для встречи на вокзале, сэр, и он велел попросить вас кое о чем. Не могли бы вы высказать мнение о времени смерти? Доктор Тэнуорт уже изложил свои соображения, но мистер Даули был бы рад, если бы вы подтвердили его выводы.

Лэмюэл обернулся к доктору Тэнуорту:

– У вас есть вся информация? Мне сложно высказывать свое мнение, не ознакомившись с ней предварительно и с вашими, надеюсь, вполне обоснованными выводами.

Доктор Тэнуорт достал из кармана записную книжку.

– Вроде бы тут есть отметки о температуре тела, – пробормотал он, перелистывая страницы. – Ага, вот они. Температура в восемь часов утра составляла около тридцати градусов, да и на ощупь поверхность тела не совсем остыла. Трупное окоченение почти завершилось. Приняв все это во внимание, я пришел к следующему заключению: смерть наступила накануне от восьми вечера до двенадцати часов ночи. Затем я сократил промежуток – от восьми до десяти часов или же от десяти до двенадцати часов ночи, исходя из факта, что окоченение ускоряется при более высоких температурах, а субботняя ночь выдалась очень теплой. Можете положиться на это, тем более что в последний раз капитана видели живым в десять часов вечера, так что если существует погрешность в моих расчетах, то небольшая.

Доктор Тэнуорт был доволен своим объяснением. Ведь оно доказывало, что он отнесся к делу внимательно и вдумчиво, опираясь на научные знания. И сумел подтвердить это убедительными доводами.

Лэмюэл задумался, а потом произнес:

– Воздействие теплой ночи – непростой вопрос. Хотя тепло определенно ускоряет окоченение, оно же сохраняет и температуру тела, что скорее свидетельствует в пользу более раннего, а не позднего времени. Известно также, что тепло лучше сохраняется в случаях асфиксии, что указывает на ранний час. Двенадцать ночи – слишком поздно. Похоже, смерть наступила в одиннадцать или между десятью и одиннадцатью часами вечера. Ну, с учетом всех известных обстоятельств, десять – самое раннее.

Он обернулся к Гейблу.

– Вы все поняли? – спросил он.

Сержант не очень разбирался в подобных тонкостях, но общий смысл выводов был ему ясен.

– Сержант, передайте суперинтенданту, что завтра утром я передам свое письменное заключение старшему констеблю. Советую ему самому взглянуть на отметину на теле, о которой я непременно упомяну. А после этого, если, конечно, мистер Лавджой со мной согласен, не вижу причин откладывать похороны. Чем скорее его захоронят, тем лучше.

Эксперт распрощался с провинциальной «мелюзгой» и поспешил на вокзал, чтобы успеть на скорый поезд до Лондона. Сержант Гейбл направился к телефону – позвонить шефу и доложить ему, что получил всю необходимую информацию. Однако выяснилось, что суперинтендант уже уехал из поместья. Даули рассердился, узнав, что повторное вскрытие проводят без него, и собирался задать сержанту Гейблу взбучку за то, что тот не известил его. Хотя он и понимал, что подчиненный просто побоялся отрывать его от дел. К тому же медэксперт из министерства сам настоятельно просил сержанта не беспокоить понапрасну вышестоящее начальство.

Закончив разговор с мистером Хафкаслом и обсудив его результаты с инспектором Лоттом, Даули вызвал горничную Этель и расспросил ее о часах в библиотеке. Он был упрямым и, несмотря на то что сведения, изложенные мистером Хафкаслом доказывали, что мотив, на основе которого он собирался строить обвинение, мотивом уже не является, все равно стремился найти хоть какие-то доказательства в пользу своей версии. Но толку от Этель не было никакого. Часы в библиотеке ходили исправно и точно, утром в воскресенье их всегда проверял и заводил дворецкий Уиллинг. Да она своими глазами видела, как Уиллинг возился с этими часами, хотя в доме обнаружили труп. Вызвали мистера Уиллинга, он подтвердил слова Этель. В общем, если кто-то и перевел стрелки назад в субботу вечером, то перевели их обратно до наступления воскресного утра.

Глубоко разочарованный нестыковками в своей версии, суперинтендант Даули решил, что надо все хорошенько обдумать, прежде чем снова браться за дало. По дороге в Хайлем он решил навестить констебля из Стайна. Инспектор Лотт вызвался поехать вместе с ним.

Вскоре они добрались до деревни. Констебля Баннинга уже предупредили по телефону об их прибытии, и он встретил их в своем маленьком коттедже, заметно нервничая. Ведь суперинтенданты не так часто навещают констеблей, но, если навещают, обычно это сулит немалые неприятности. Впрочем, Даули не принадлежал к числу офицеров полиции, имеющих привычку взваливать свои неудачи на подчиненных.

– Я по поводу расследования в Феррис-Корте, Баннинг. Ты вроде находился тогда на ночном дежурстве?

– Так точно, сэр.

– Мне следовало поговорить с тобой раньше. Вряд ли ты заметил там нечто странное или необычное, иначе доложил бы нам. Ты был рядом с поместьем в субботу вечером?

– Да, сэр. У меня была назначена встреча с Хэммлом примерно на полпути между Феррис-Кортом и Лэмбоном в половине двенадцатого ночи. Ну и пришлось добираться через поместье.

– Все было в порядке?

– Да, сэр.

– А ты обошел южную сторону?

– Вокруг всего дома.

– А тебе известно, где расположены окна кабинета?

– Разумеется, сэр. Я хорошо знаю этот дом, жена работала там горничной.

Суперинтендант Даули был слишком поглощен своим расследованием, чтобы придать значение этому признанию констебля.

– А окна кабинета были открыты или закрыты, когда ты проходил мимо?

– Одно открыто, сэр, а другое – то, что ближе, – закрыто. Ну и свет горел в комнате, как обычно.

Даули и Лотт обменялись многозначительными взглядами.

– Послушай, Баннинг, – произнес суперинтендант. – Это очень важный момент, и ты не должен вводить нас в заблуждение. Если не уверен, так и скажи. Итак, если стоять лицом к дому, которое из окон было открыто? То, что справа или слева?

– То, что справа, сэр, оно у них всегда открыто, пока капитан не ляжет спать.

Суперинтендант Даули посмотрел на Лотта.

– То самое, возле которого он висел! – воскликнул он. – Значит, в десять сорок пять капитан был еще жив!

Глава XVI

Попробуй еще раз

Некоторое время оба офицера чуть ли не с ужасом смотрели друг на друга. Суперинтендант Даули первым нарушил молчание:

– Так в какое время, по словам вашего знакомого, видели Карла Веннинга выходящим из театра в Бирмингеме?

– В половине двенадцатого, – мрачно ответил Лотт.

– Успеть он никак не мог, – заметил Даули.

– Да, вы правы, сэр, – согласился инспектор.

– Загвоздочка…

Лотт провел пальцами по гладко выбритой щеке:

– Мы должны найти способ разобраться с ней.

Предупредив констебля Баннинга, чтобы никому не говорил ни слова, Лотт и Даули вернулись к автомобилю, сели в него и медленно двинулись по направлению к Хайлему. Лотт сидел молча, погруженный в свои мысли.

– Может, объясните мне, сэр, почему вы решили, будто между сэром Карлом и миссис Стеррон что-то есть? – наконец спросил он.

Даули рассказал все, что слышал. Напомнил о замечании сэра Джеймса Хэмстела о том, что «эта пара получает больше удовольствия не от игры, а от общения друг с другом», повторил показания других обитателей дома, в том числе прислуги. И слова Этель, что, мол, она видела отпечаток ботинка в гостиной миссис Стеррон, а это свидетельствовало о появлении в доме некоего тайного посетителя.

– Улики косвенные и не слишком определенные, – заметил Лотт. – Сам Веннинг испытал неловкость, когда я спросил его об этом, но категорически отрицал подобные предположения.

Инспектор снова погрузился в размышления, а потом сказал:

– Если я буду и дальше разрабатывать линию Веннинга, то должен убедиться, что дело того сто́ит. Нужно допросить эту женщину. Может, отвезете меня обратно?

Покинув Стайн, им все равно пришлось бы проехать через поместье, так что суперинтендант молча развернул автомобиль. Затормозив у ворот при въезде в Феррис-Корт, он обернулся к своему спутнику:

– Вы правы, каждую версию необходимо отрабатывать до конца. Надо убедиться, что вода течет в верном направлении, затем прыгнуть в нее и обойти препятствие. На моем пути целых два, нет, даже три препятствия. А потому я возвращаюсь в Хайлем. Нужно спокойно все обдумать.

Лотт зашагал по дорожке к дому и увидел ту же картину, которую два дня назад наблюдал суперинтендант Даули, – хорошенькая девушка возвращалась из сада с корзиной срезанных роз. Он узнал ее – эту девушку он видел несколько часов назад в гостиной миссис Стеррон – и удивился, отчего тогда не обратил внимания на столь прелестное юное создание.

– А я подумала, вы уже уехали, – Грейс Наутен улыбнулась.

– Я тоже так думал, мисс, – кивнул Лотт. – Но одно соображение заставило меня вернуться.

Мисс Наутен засмеялась, но сразу же замолчала, даже как-то зябко передернула плечами.

– Не сразу сообразила, что вы тут… на охоте, – тихо заметила она.

Лотт ощутил неловкость.

– Я всего лишь исполняю свой долг, мисс, – запинаясь, пробормотал он. – Боюсь, я должен задать вам несколько вопросов.

– Да, наверное, должны. Тогда идемте в сад. Ненавижу, когда меня допрашивают в помещении, мне вечно кажется, будто кто-то подслушивает.

Они пошли вдоль южной террасы, свернули в розарий и добрались до западного его конца – за этой частью сада явно ухаживали.

– Приходится самой следить за цветами, – сказала мисс Наутен. – Неприятно видеть цветник в запустении. И как прекрасные растения гибнут прямо на глазах.

– А все остальное так и продолжает пребывать в запустении? – спросил Лотт.

– Да. Капитан Стеррон пытался с этим бороться, и то была нелегкая борьба. Но он очень хотел победить.

Лотт заметил, как мисс Наутен сверкнула глазами. Очевидно, она питала неподдельный интерес к борьбе своего ныне покойного хозяина, к его намерению возродить поместье в прежнем виде.

– Вы решили, что никакое это не самоубийство, так мне сказал суперинтендант, – произнес Лотт.

– Да, я сразу поняла, что это не самоубийство.

– Позвольте узнать почему, мисс?

Грейс Наутен пожала плечами:

– Дело в том, что это противоречило его жизненным принципам. Капитан Стеррон старался возродить Феррис-Корт. А его смерть привела к провалу всего, что он планировал, и вот теперь все эти налоги на наследство и… расточительство.

Они долго шагали по тропинке через розарий, прежде чем Лотт спросил:

– А как вам кажется, мисс, может, капитан Стеррон ревновал свою жену? Осуждал ее дружбу с сэром Карлом Веннингом?

– Ревновал ли он или был ли у него повод ревновать?

– И то, и другое. Разумеется, меня больше интересует, был ли у него повод.

– Определенно, ревновал, ну, или, по крайней мере, сердился. А что касается остального… Думаю, вам лучше спросить саму миссис Стеррон. Вы с ней еще не говорили?

– Нет, мисс, но собираюсь, – мрачно ответил инспектор Лотт.

– Я бы на вашем месте обязательно это сделала. Хотя… разве мое мнение имеет значение? На свете всего два человека, которые действительно знают.

Инспектор Лотт внимательно посмотрел на свою спутницу.

– Если случается убийство, мисс Наутен, то чрезвычайно редко человек, совершивший его, испытывает чувство вины. А оно служит первейшим доказательством, на которое мы опираемся и выстраиваем обвинение, привлекая множество побочных улик и свидетельств. Однако же большинство убийц приговаривают к повешению, и не было ни одного известного мне случая, когда к казни приговорили бы невиновного. Однако я последую вашему совету и пойду добывать информацию у главного действующего лица. Не могу обещать, что не приду к вам снова, чтобы услышать ваше мнение.

– Хорошо, инспектор, так и договоримся, – спокойно сказала мисс Наутен. – Сейчас миссис Стеррон находится у себя в кабинете.

Инспектор застал миссис Стеррон за переговорами с дворецким: надо было уточнить все формальности и действия, связанные с похоронами. Лотт набрался терпения, выждал, когда дворецкий уйдет, и начал повторно представляться хозяйке дома.

– О чем это вы говорили с моей секретаршей? – вдруг резко спросила она.

Лотту всегда нравились такие лобовые атаки, его восхитило, как оживилась миссис Стеррон. Гнев шел Гризельде больше, нежели бледный, вялый вид или вымученная девичья веселость, которую она на себя напускала.

– Говорили о вас, мадам, – с вызовом ответил он. – Я спросил у мисс Наутен, были ли у капитана Стеррона причины ревновать вас.

Гризельда не ожидала подобного отпора, но восприняла слова инспектора хладнокровно.

– Что же ответила вам мисс Наутен? – надменно продолжала она.

– Посоветовала мне прийти и спросить об этом вас, мадам, – небрежным тоном ответил Лотт. – Поэтому я здесь.

Секунду-другую миссис Стеррон колебалась, затем указала на кресло.

– Объясните, что у вас на уме!

– Я приехал сюда расследовать обстоятельства смерти вашего покойного мужа. Поначалу все сходились во мнении, будто это самоубийство, но теперь появились предположения, что все-таки убийство. И в том, и в другом случае мы должны выявить причину – мотив, иначе говоря. Ну и люди поговаривали о том, что капитан Стеррон ревновал вас, считал, что вы вступили в отношения с другим мужчиной. Если так, то это могло послужить мотивом для самоубийства или убийства. А потому вынужден просить вас, мадам, честно сказать, имелись ли у него основания для ревности. И еще обязан предупредить: вам не обязательно здесь и сейчас отвечать на данный вопрос.

Гризельда не обратила внимания на грозное заявление инспектора. Лицо ее не выражало ничего; сейчас она определенно не актерствовала, отказавшись от прежних своих уловок.

– О каком именно мужчине вы говорите?

Детектив удивленно приподнял брови:

– Значит, речь может идти не об одном мужчине, я правильно понимаю, мадам?

– А вы, однако, наглец, – усмехнулась миссис Стеррон. – Уж не знаю, действуете ли вы согласно чьей-то инструкции или вообразили, будто имеете право разговаривать со мной таким тоном, но все же хотелось бы знать, о каком мужчине идет речь.

Разыграно это было безупречно. Лотт никак не мог понять, было ли ее возмущение искренним или напускным, или вообще служило прикрытием для каких-то других эмоций. Впрочем, пока он так ничего и не узнал и к цели своего визита не приблизился. Да, эта женщина ничуть не уступает ему в искусстве фехтования, придется, видимо, применить более тяжелое оружие.

– Я говорю о сэре Карле Веннинге, мадам, – произнес инспектор и посмотрел в ее красивое лицо. Но заметил лишь, как она слегка сощурилась, вот и все.

– Так я и думала. А ему известно, что вы высказываете подобные предположения?

– Это не ответ на вопрос, мадам, вы уж простите меня за прямоту, – парировал Лотт и вдруг почувствовал, что ничего хорошего из этого состязания не получится. – Я спросил, были ли основания у капитана Стеррона ревновать вас к этому джентльмену.

– Разумеется, нет. Досужие вымыслы, инспектор. Он меня не ревновал.

Гризельда достала сигарету из серебряного портсигара на столе, прикурила и выпустила изящную струйку дыма.

– Так вы отрицаете, что был повод для ревности? И саму связь тоже отрицаете?

– Не понимаю, о чем вы. Напоминает не слишком удачную рекламную кампанию по продвижению залежалого товара. – И миссис Стеррон улыбнулась, наблюдая за сероватыми колечками дыма.

– Постараюсь выражаться точнее, мадам. Итак, вы отрицаете, что ваши отношения с сэром Карлом Веннингом носили интимный характер и вас связывало нечто большее, чем дружеские отношения?

– Мы были друзьями. Возможно, даже близкими друзьями, но не более.

Снова тупик. Тогда Лотт нащупал пальцами острейшее лезвие сабли. И применил оружие, всем телом подавшись вперед.

– Вы впускали других своих друзей в эту комнату по ночам? – резко спросил он.

Его удар угодил точно в цель. Рука Гризельды с сигаретой с розовым фильтром так и застыла на пути к губам, затем медленно опустилась на колено. Ждать ответа не было смысла, самое время нанести следующий удар:

– Три недели назад вы, мадам, впустили в комнату какого-то мужчину, уже после того, как остальные двери в дом были заперты. На улице шел дождь, а потому утром возле окна обнаружили отпечаток его ботинка. Этим мужчиной был сэр Карл Веннинг? Снова предупреждаю: вы имеете право не отвечать на вопрос.

Но Гризельда Стеррон ответила. Лицо ее стало смертельно-бледным, резким контрастом смотрелись широко приоткрытые алые губы. Взгляд заметался, затем вновь остановился на лице инспектора. Женщина неспешно поднялась из кресла.

– Убеждена, что вы превышаете свои полномочия, инспектор. Я не собираюсь отвечать ни на один из ваших нелепых и оскорбительных вопросов.

Миссис Стеррон подошла к камину, тронула висевший рядом колокольчик, затем присела к письменному столу и взяла ручку. Однако ответ Лотт все же получил. И, не дожидаясь, когда кто-то явится на звон колокольчика, вышел из комнаты.

Хотя оба главных действующих лица категорически отрицали интимную связь и свидетельства в пользу ее существования основывались преимущественно на слухах, Лотт уже больше не сомневался: Гризельда Стеррон и Карл Веннинг – любовники. А вот могла ли их любовная связь стать причиной убийства – этот вопрос оставался открытым. В настоящий момент существовали убедительные доказательства в пользу обратного, ведь алиби Веннинга – факт, что он во время убийства находился в Бирмингеме, – подтвердилось. Однако детектив по опыту знал: подобные «железные» алиби частенько разлетаются в пух и прах в ходе дальнейшего расследования. А потому считал своим долгом тщательно все проверить, чтобы уж окончательно убедиться, что Карл Веннинг не имеет отношения к убийству мужа своей любовницы.

Но как именно можно проверить алиби? На чем оно основано? От чего зависит? От фактора времени. Иными словами, от промежутка, в пределах которого могло совершиться убийство, причем сейчас этот промежуток сократился почти до часа с небольшим, если, конечно, верить выводам лондонского медэксперта. Известно, что без пятнадцати одиннадцать вечера капитан Стеррон был еще жив, а смерть наступила около полуночи. И посередине данного временного отрезка – в одиннадцать тридцать – Карла Веннинга видели в Бирмингеме, то есть на расстоянии тридцати миль отсюда. Но действительно ли он был там? Это зависело от показаний одного человека, о котором Лотт не знал ничего. И их следовало проверить самым тщательным образом.

Значит, ему придется снова ехать в Бирмингем. Но прежде надо было прояснить два важных момента. Первый: установить время, когда Карл Веннинг вернулся домой в субботу вечером. Второй: выяснить, что делал этот джентльмен накануне в Бирмингеме. Что касалось последнего пункта, ему всего-то и надо, что расспросить человека, который занимался слежкой по приказу суперинтенданта Даули и по пятам ходил за шерифом. В утренней суете Лотт просто забыл узнать это у Даули, который с торжеством сообщил ему о своем предусмотрительном решении. Итак, пора съездить в поместье Хай-Оукс и попытаться получить информацию от прислуги сэра Карла.

Суперинтендант Даули обещал прислать за детективом автомобиль, и, выйдя от Стерронов, Лотт увидел, что машина уже ждет его у ворот. В ней он и отправился в Хай-Оукс, до которого было десять миль, как он узнал от дежурного констебля, сидевшего за рулем. Дом находился в противоположной стороне от Феррис-Корта и Бирмингема. А стало быть, если от Феррис-Корта до Бирмингема было тридцать миль, то расстояние до Хай-Оукс от Бирмингема составляло сорок миль. Веннинг говорил, что в субботу ночью вернулся домой «примерно в половине первого», что еще тогда показалось Лотту сомнительным. Правда, сэр Карл вел отсчет времени с того момента, когда вышел из театра «около одиннадцати» – в общем, в обычное время. Но он забыл, возможно специально, что субботним вечером представление затянулось почти на полчаса. Этот момент тогда казался Лотту неважным, ведь, по словам доктора Тэнуорта, капитан Стеррон скончался около двенадцати часов ночи. И тем не менее Лотт твердо вознамерился проверить все утверждения, имеющие отношение к алиби сэра Карла.

Детектив не видел смысла встречаться с Веннингом на данном этапе расследования, а потому оставил автомобиль на дороге и прошел пешком к задней двери дома, которую открыла неопрятного вида женщина – похоже, посудомойка. Лотт попросил передать мистеру Стейнеру – это имя он заблаговременно узнал в полиции Хайлема, – что с ним хочет переговорить один «джентльмен». Вскоре появился слуга с суровой физиономией. Стоило ему узнать в «джентльмене» инспектора, как он еще больше помрачнел и явно пожалел о том, что вообще пришел на зов.

– Сэра Карла нет дома, – буркнул Стейнер, оставаясь в тени заднего холла.

– Вот и хорошо, – кивнул Лотт. – Сегодня я пришел повидаться не с ним, а с вами. Могу я войти?

Было поздно искать какой-то убедительный предлог для отказа и уж тем более бессмысленно противодействовать полиции. Стейнер провел инспектора в буфетную и, плотно прикрыв дверь, ждал, когда тот объяснит цель своего визита.

– А у вас тут очень уютно и мило… э-э… Стейнер, если не ошибаюсь?

– Да, именно так.

– Мне бы хотелось получить от вас информацию о событиях прошлой субботы. Сколько было времени, когда ваш хозяин и капитан Бойз вернулись из Бирмингема?

– Не знаю, – пожал плечами Стейнер. – Я спал.

– А в какое время вы обычно ложитесь спать?

– По-разному. Но я уже спал, когда они вернулись.

– Как же вы тогда узнали, что они вернулись?

– Услышал бы шум, если бы не спал, да и то вряд ли. Окна моей комнаты выходят во двор.

– Любопытно. А если я скажу вам, что вернулись они в одиннадцать, то вы, значит, к тому времени уже уснули?

Стейнер подозрительно уставился на инспектора.

– Да, – после паузы ответил он.

– А если я скажу вам, что в одиннадцать вы не спали и что они еще не могли вернуться к этому времени? Если даже и говорили, что вернулись?

Стейнер стал переминаться с ноги на ногу.

– В одиннадцать часов я уже спал, – сердито буркнул он.

– Как же они тогда вошли?

– У сэра Карла есть ключ.

– И никто его не ждал и не встречал?

– Нет.

Лотт поднялся со стула.

– Боюсь, вы мне не слишком помогли, – сурово заметил он, не сводя взгляда с физиономии Стейнера, на которой отразилось явное облегчение при виде того, что полицейский собирается уходить.

– Ах да, и еще одно, – небрежно добавил Лотт, доставая блокнот и вынимая из него белую карточку. – Просто ради проформы. Был бы рад, если бы вы позволили мне снять у вас отпечатки пальцев.

Слуга отпрянул, будто его ужалили.

– На что вы намекаете? – воскликнул он. – У вас на меня ничего нет и быть не может!

– А как насчет поддельных документов на чужое имя?

То была лишь догадка, но опиралась она на накопленный опыт и потому сработала. Стейнер рухнул в кресло. Лицо его побледнело и осунулось.

– Никогда не докажете, – пробормотал он. – Отрицаю.

– Не стану ни в чем вас обвинять, если скажете мне всю правду, – заявил Лотт. – Итак, в какое время сэр Карл вернулся домой в субботу вечером?

– Не знаю. Я спал!

– Я вам не верю. Так, теперь послушайте меня внимательно, Стейнер. Мы расследуем убийство, и вам прекрасно известно, что, скрывая информацию или вводя полицию в заблуждение, давая ложные показания, вы автоматически превращаетесь в сообщника. А это грозит серьезными неприятностями. Отвечайте на мой вопрос!

Стейнер опустил голову и закрыл лицо руками:

– Умоляю вас, только ему ничего не говорите, иначе он меня убьет! Он вернулся в половине третьего ночи.

Глава XVII

«Время на размышления»

Высадив инспектора Лотта около поместья Феррис-Корт, суперинтендант Даули поехал обратно в Хайлем и прибыл как раз вовремя, чтобы успеть переодеться в новый и но уже тесноватый костюм для участия в церемонии закладки камня для памятника какой-то незначительной королевской особе, о деяниях которой он не помнил ничего. Даули долго стоял на изнуряющей жаре и проклинал себя за то, что он, человек занятой и ответственный, напрасно тратит время. Он даже не смог сосредоточиться на размышлениях о своей версии, поскольку его постоянно отвлекала бесконечная болтовня присутствовавших. Когда церемония закончилась, Даули с радостью избавился от костюма, приготовил себе чай и набил трубку табаком. После третьей затяжки почувствовал, что в голове у него проясняется и он снова обретает способность мыслить разумно.

Суперинтендант понимал, что его собственная версия развалилась на мелкие кусочки. И не только потому, что Джеральд Стеррон ничего не выигрывал от смерти брата, а напротив: оплатив все налоги за вступление в права наследства, ближайшие десять или двадцать лет будет едва сводить концы с концами или же вообще разорится. Вряд ли мужчина пятидесяти четырех лет будет кого-то убивать ради весьма призрачной перспективы разбогатеть лет через двадцать, пусть даже десять. А версия возвращения в кабинет Джеральда и отстающих часов теперь тоже не выдерживала критики, поскольку не имела смысла. Если Герберт Стеррон был жив без пятнадцати одиннадцать, то вряд ли его брат мог совершить преступление в десять или десять пятнадцать. А обмануть сэра Джеймса на целых сорок пять минут у него вряд ли бы получилось.

Что теперь делать, куда двигаться дальше? Неужели Лотту удалось взять верный след, несмотря на алиби этого хлыща? Или существовал кто-то третий и эту версию он упустил из вида?

Достав записную книжку, Даули методично перелистывал страницы в надежде, что, возможно, забыл что-то или не учел. На одной из первых страниц его внимание привлек грубый набросок отпечатка пальца со шрамом посередине, который был обнаружен на внешней стороне двери в кабинет. Идентифицировать его пока не удалось, хотя проверили отпечатки всех, кто находился или мог находиться в доме субботним вечером. Вероятно, он был оставлен на двери за несколько дней до трагедии: Даули не знал, как часто протирают двери в доме. Не знал он и того, сколько времени сохраняются отпечатки на дереве, если к ним не притрагиваться, – все это было в компетенции сержанта Гейбла.

Да, и еще, разумеется, гроссбухи: он толком ими не занимался, да и пачки с частной и деловой перепиской, найденные в ящиках письменного стола покойного, тоже не просмотрел. Даули с тяжким вздохом поднялся и двинулся к шкафу, где хранились вещдоки. Он просматривал папку, озаглавленную «Личное», когда вошел инспектор Лотт.

Суперинтендант внимательно выслушал отчет инспектора о встречах с двумя прелестными дамами в Феррис-Корте. И с еще большим интересом – откровения слуги сэра Карла Веннинга, который назвал точное время возвращения домой своего хозяина той ночью.

– Правда, не совсем понимаю, чем это поможет, – заметил Даули. – Доктор Тэнуорт заключил, что Герберт Стеррон скончался самое позднее в двенадцать ночи, а этот тип из министерства, как передал мне Гейбл, считает временем смерти одиннадцать часов вечера.

– Как?! – удивленно воскликнул Лотт.

– А, вы еще не слышали? Гейбл звонил нам, хотел сообщить, но мы уже уехали. Выяснилось, что сэр Халберт Лэмюэл определил самое позднее время смерти капитана как одиннадцать вечера. А не двенадцать ночи, как утверждал доктор Тэнуорт.

Лицо у Лотта вытянулось.

– Это осложняет дело, – вздохнул он. – Я думал, что сумею опровергнуть алиби Веннинга, доказать, что в поместье он мог оказаться к двенадцати, но теперь получается, что он должен был находиться там между десятью сорока пятью и одиннадцатью, а потом успеть вернуться в Бирмингем к половине двенадцатого, что, конечно же, невозможно. Конечно, если алиби на половину двенадцатого ночи фальшивка, это все еще возможно, хотя не понимаю, как сюда вписывается его возвращение домой в половине третьего.

Несколько минут Лотт сидел, погруженный в свои мысли, а Даули методично просматривал письма. Наконец Лотт поднял голову и произнес:

– Я должен вернуться в Бирмингем и еще раз проверить его алиби. Но что Веннинг делал в Бирмингеме вчера? Вы вроде бы говорили, что приставили следить за ним своего человека?

Даули рассмеялся:

– Забавно, что вы его не заметили. Шли по одному следу, но в разных направлениях. Сэр Карл прибыл в Бирмингем в половине шестого, заглянул в пару магазинов – я записал их названия на случай, если вам понадобятся, – и ровно в шесть часов зашел в бар «Голубая жемчужина». Покинул его незадолго до семи и направился к «Пантодрому», куда вошел через служебный вход.

– Служебный вход?! – воскликнул инспектор.

– Да, именно. Пробыл в театре почти до восьми часов, затем вышел через главный вход и поговорил с сотрудником театра. Вскоре отправился в «Хребет селедки» и, видимо, поужинал, поскольку торчал там до половины десятого. Далее отправился на вокзал и сел в поезд до Хайлема, в котором, насколько я понимаю, ехали и вы, мистер Лотт.

Детектив из Скотленд-Ярда слушал рассказ Даули с видимым неудовольствием.

– Значит, он говорил с сотрудником театра за пять минут до того, как я там появился?! Наверняка втолковывал ему, что надо говорить, если вдруг спросят. Черт бы меня побрал, хитро придумано! А ведь я клюнул на эту наживку! Послушайте, Даули, вы говорите, что примерно в восемь Веннинг вышел из «Пантодрома» и направился в «Хребет селедки». Как же получилось, что мы с ним не встретились? Ведь из ресторана я двинулся прямиком к «Пантодрому». По Чэмпион-стрит, вроде бы так называется эта улица.

Суперинтендант Даули улыбнулся:

– Вы с ним встретились, точнее, прошли по противоположной стороне улицы. Мой человек видел вас, вы шагали, задрав голову вверх, а глаза… Нет, не скажу, что они были закрыты, мистер Лотт, но раскрыты не очень широко. Тогда Коллендер не знал, кто вы такой, но позднее, заметив, как вы включили фонарик и рассматриваете шину автомобиля у вокзала в Хайлеме, вспомнил, что уже видел вас, и догадался.

Детектив из Скотленд-Ярда был удручен сверх всякой меры: нечасто доводилось ему так опозориться перед провинциальной полицией, но суперинтендант Даули был славным малым и не стремился показывать своего превосходства или издеваться над ним. Да и у Лотта не было повода издеваться над суперинтендантом, поскольку, следовало признать, тот показал себя опытным и проницательным сыщиком.

– Придется начать всю работу в Бирмингеме заново, – решил Лотт, – и уж на сей раз постараюсь действовать с широко раскрытыми глазами. Во сколько отходит следующий поезд?

– Собираетесь ехать сегодня? Да, в трудолюбии вам не откажешь. – Даули всегда умел вовремя сказать человеку доброе слово. Он достал из ящика стола расписание поездов. – Так, есть поезд в восемнадцать часов двадцать минут. Прибывает в девятнадцать пятнадцать. Надо бы перекусить перед дорогой. В Бирмингеме вам будет не до того.

– Вы правы. Да, заскочу в маленькое кафе на Хай-стрит и съем яйцо пашот.

Суперинтендант Даули взглянул на часы:

– Сейчас двадцать минут шестого, у вас почти час в запасе. Не желаете заскочить со мной в морг и взглянуть на тело, прежде чем приниматься за яйцо? Гейбл сообщил, что сэр Халберт обнаружил на теле какую-то странную отметину, а родственники спешат похоронить капитана.

Суперинтендант Даули снова переоделся в костюм и сунул трубку в карман.

– Сигареты при вас? – спросил он. – Там всегда почему-то хочется курить.

Дневная жара уже начала спадать, когда Даули и Лотт зашагали к больнице. По дороге суперинтендант отвечал на почтительные приветствия горожан, которые с любопытством поглядывали на его спутника и, судя по всему, догадывались, что тот коллега Даули. Гейбл умчался вперед на велосипеде и поджидал их у дверей морга с дежурным санитаром и ключами. К их огромному разочарованию, медэксперт из Лондона уехал сразу, закончив свою работу.

Тело перед этим визитом оставили лежать в том же положении, так что офицеры полиции были избавлены от неприятной необходимости переворачивать его со спины на живот. Не пришлось им и созерцать надрезы, сделанные во время двух вскрытий. Но несмотря на все это, добродушный суперинтендант испытал жалость к несчастному, которого даже после жестокой насильственной смерти никак не могли оставить в покое.

– Вот бедолага, – пробормотал он, попыхивая трубкой, – уж поиздевались над ним вволю.

Инспектор Лотт, чей сигаретный дым был слабее трубочного, испытывал иные ощущения. И предпочел промолчать. Сержант Гейбл, как всегда спокойный и собранный, указал на углубление прямоугольной формы в верхней части бедра, на которое обратил его внимание доктор Тэнуорт.

– Доктора говорят, что появилось оно после смерти, – сообщил он. – Но это не след от удара. Они считают, что покойный лежал на твердом предмете, хотя что именно это был за предмет, доктор Тэнуорт не знает.

Суперинтендант Даули наклонился и внимательно, сосредоточенно хмурясь, осмотрел отметину. А потом вдруг усмехнулся.

– А я знаю, что это такое! – воскликнул он. – Портсигар! Я сам достал его из кармана брюк, прежде чем тело увезли в морг. Вот так и получилось, что труп лежал на нем, после того как мы перенесли его на диван.

Лотт отвернулся и вышел на свежий воздух.

– Если это все, то дело того не стоило, – заметил он, когда Даули присоединился к нему. – Можете сами съесть мое яйцо пашот, суперинтендант, я предпочитаю прогуляться.

Даули рассмеялся:

– Какие вы, однако, чувствительные, лондонские полицейские! И все же вам необходимо что-нибудь съесть, иначе в следующий раз хлопнетесь в обморок. Не привыкли к подобным сценкам в Уайтчепеле?

Перед тем как вернуться к разбору писем покойного, Даули зашел домой к мистеру Лавджою и доложил, что следственные действия с телом закончены и покойного можно похоронить. Коронер согласился выдать письменное разрешение на похороны и уведомить семью.

По пути в полицейский участок Даули миновал старый дом, где нашли себе приют «Отцы Хайлема». Ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы зайти и перекинуться парой слов с отцом Спейдом – в частности, попросить его внятно объяснить, чем был вызван его бурный всплеск эмоций в воскресенье утром. Священник оказался дома и приветствовал Даули радушной улыбкой, сидя в небольшой, скудно обставленной комнате. Она, судя по всему, служила ему кабинетом. Несколько минут собеседники обменивались расхожими фразами о погоде, дневной церемонии закладки камня и прочих вещах, которые мало занимали обоих. Даули показалось, будто Спейд выглядит еще более нездоровым и изнуренным, чем когда они виделись в последний раз. Наверное, слишком долго постился и мало отдыхал. Да и какие у него могли быть развлечения?

– Я тут подумал, святой отец, что вы сможете побольше рассказать нам о взаимоотношениях капитана и миссис Стеррон, – перешел к делу Даули.

В выразительных глазах Спейда отразилась печаль при упоминании о столь деликатной и болезненной теме. Какое-то время он сидел молча, уставившись на пустой стол, а затем заговорил:

– Мне жаль, Даули. Понимаю, что сам на это напросился, всему виной та моя дурацкая выходка в воскресенье утром… Просто был очень расстроен, увидев миссис Стеррон в столь опечаленном и угнетенном состоянии. Нет, я не могу вам сказать. Иначе нарушу тайну исповеди, а она священна. Я не вправе поведать вам о том, что она мне говорила. И уж определенно не вижу смысла вытаскивать жизни не очень счастливых людей на публичное обозрение. Этот человек заплатил жизнью за свои грехи, и теперь его ждет суд Всевышнего – только Ему решать, простить или наказывать дальше. Почему бы не оставить все в Его руках?

Даули нервно заерзал в кресле: в своей работе он не привык оперировать такими категориями.

– Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, сэр, – заметил он. – Наверное, вы до сих пор думаете, будто он покончил с собой. Но это не так, капитана Стеррона убили.

Отец Спейд откинулся на спинку кресла, словно ему неожиданно нанесли удар. И без того бледное лицо обрело мертвенный серо-пепельный оттенок, и он закрыл его тонкими, изящными пальцами. Даули услышал, что Спейд бормочет нечто вроде молитвы. Наконец он отнял руки от лица и взглянул на суперинтенданта.

– Вы уверены? – спросил он надтреснутым, страдальческим голосом. – Вы точно знаете?

– Да, сэр. Я не вправе говорить вам сейчас все, что нам известно, но поверьте – это именно так.

Отец Спейд резко поднялся и вдруг улыбнулся. Он протянул руку своему гостю:

– Вы должны дать мне время подумать, Даули. Это неожиданная новость и нешуточная проблема. Я должен… мне нужно время. Если я почувствую… когда мне будет знак, а он непременно будет, и мне укажут, как исполнить свой долг, я смогу снова встретиться с вами и поговорить. А теперь простите меня. Вынужден попросить вас уйти. Я провожу вас до двери.

В маленькой прихожей стояла какая-то старуха с корзиной в руках. Ее глаза в густой сетке морщин радостно просияли, как только она увидела отца Спейда. И она поклонилась ему.

– Вот, принесла вам, отец, – произнесла она, сдергивая с корзины белую салфетку. – Совсем свеженькие, курочки снесли только сегодня, и еще тут салат-латук, тоже свежий, днем сняла с грядки. Вы должны питаться как следует, а то вон как исхудали, прямо страшно смотреть.

– Ну конечно, все съем, матушка, – ответил Спейд. – До чего мне повезло иметь такого доброго друга. А как чувствует себя Бидди?

– Плохо, отец мой, плохо. Вот к вам зашла – и скорее назад. Но она бы не успокоилась до тех пор, пока я не принесла бы вам яичек и салата. И еще сказала, чтобы без вашего благословения я домой не возвращалась.

Старушка опустилась на одно колено, и Даули со свойственным истинному англичанину смущением при виде разного рода эмоциональных сцен поспешно отвернулся. Но успел заметить приподнятую в благословении правую руку священника – прямо в центре большого пальца он разглядел шрам.

Глава XVIII

Мистер Готтс

Суперинтендант Даули покинул дом «Отцов Хайлема» в смятении. Он лишь мельком видел приподнятую руку отца Спейда, но у него не было никаких сомнений в том, что шрам на большом пальце священника идентичен отпечатку, найденному на внешней стороне двери кабинета в Феррис-Корте. Это, конечно, еще не доказывало, что оставлен он был на двери именно в субботу вечером – такой вариант пока казался просто невозможным, – но Даули помнил, что говорил ему отец Спейд на следующий день о том, что его еще ни разу не принимали в поместье со дня прибытия в Хайлем. А было это года два или три назад. Он мог оставить отпечаток в воскресенье утром, когда его вызвали в Феррис-Корт утешать миссис Стеррон, ведь до прибытия полиции никто не следил за дверью в кабинет, хоть она и была опечатана. Но для чего ему понадобилось прикасаться к этой двери, причем не просто прикасаться, а надавливать на нее с силой? У Даули возникла новая загадка, и он собирался обдумать ее, ведь пока назвать результаты расследования удовлетворительными было нельзя и следовало уделять внимание каждой мелочи, ничего не упуская из виду.

Даули бродил по улицам, не обращая внимания на то, что творится вокруг, и размышлял над тем, как распорядиться этим неожиданным открытием. Можно, конечно, расспросить отца Спейда (но сначала убедиться, что отпечаток пальца действительно его) о том, когда и при каких обстоятельствах он дотрагивался до двери. Однако чтобы сделать это, надо было поделиться со священником информацией, о которой Даули предпочел бы умолчать. Он вспомнил бурную реакцию отца Спейда и его крики: «Это я ответственен!» Можно ли расценивать это как признание? Признание, которое вдруг резко оборвалось и перешло в возбужденную и невнятную болтовню о Божьей каре и прочем. Но какие соображения могли скрываться за этим? Зачем отцу Спейду понадобилось убивать Герберта Стеррона, поведения которого он не одобрял, но чьи дела совершенно его не касались, и питал он к ним интерес, лишь обусловленный профессией? Сама эта идея казалась абсурдной. И все же Даули решил, что говорить отцу Спейду о своем открытии пока рано.

Как же тогда поступить? Он мог бы расспросить обитателей поместья, не заметил ли кто из них, как священник прикасался к двери в кабинет в воскресенье утром, но это привело бы к нежелательным рассуждениям и слухам. Аналогичный результат Даули получил бы, если бы стал интересоваться, заходил ли священник в Феррис-Корт не только воскресным утром. Те же самые нежелательные последствия будут от расспросов сподвижников и близких знакомых отца Спейда. Нет, самое главное – держать расследование в тайне.

Что же ему делать? Придется установить наблюдение за дальнейшими действиями отца Спейда – может, повезет и он совершит поступок, проливающий свет на эту тайну. Суперинтендант понимал, что рутинные методы зачастую лучше и надежнее остальных. А потому, вернувшись в участок, послал за сержантом Гейблом, которого сегодня освободили от дежурства на случай, если он вдруг понадобится при работе над делом. Даули знал: Гейбл не только опытный сотрудник, но и человек абсолютно надежный, а потому мог доверить ему тайну. Разумеется, сержант удивиться, услышав, что драгоценный отпечаток пальца можно идентифицировать, и согласился с начальником, что эту зацепку следует проработать. Он сам вызвался понаблюдать за священником, и суперинтендант дал добро.

– Но вам нужен помощник, – заметил Даули. – Не можете же вы следить за ним двадцать четыре часа в сутки. Нельзя предугадать, когда Спейд вдруг что-нибудь выкинет. Если священник действительно в этом замешан, то придется следить и ночью, так что вам лучше взять на себя ночь. А Моулера мы приставим к нему днем. Надеюсь, ему можно доверить задание и он не оплошает. Как мы это организуем?

После долгих обсуждений решили, что Моулер, предварительно договорившись с почтовым отделением, но не сообщая им о том, за кем именно ему предстоит следить, переоденется в форму телефониста и сделает вид, будто проводит ремонтные работы в ста ярдах от дома религиозной общины. Много дней продолжаться это не может, но хотя бы для начала достаточно. Сержанту Гейблу предстояло занять свой пост после наступления темноты в пустующем доме, откуда была видна задняя дверь общины, открывающаяся в сад, из которого можно было незаметно проскользнуть в боковой переулок. Обычно дверь держали запертой, и священники, насколько было известно полиции, никогда ею не пользовались. Но если отец Спейд действительно замешан в каких-то темных делишках, то он пойдет через черный ход, а не главный.

– Признаю, – сказал Даули, – затея эта кажется бессмысленной. Однако в данный момент других просто нет.

Сержант Гейбл отправился готовиться к ночному дежурству, а суперинтендант продолжил разбирать пачки писем из Феррис-Корта.

Тем временем инспектор Лотт добрался до Бирмингема и принялся вторично проверять алиби Карла Веннинга. Идти в «Хребет селедки» смысла не было, поскольку Веннинг вышел из гриль-бара вскоре после восьми, а в десять вечера капитан Стеррон был жив, вернее, точно жив и, возможно, все еще жив без пятнадцати одиннадцать вечера. Его интересовало лишь «театральное» алиби – действительно ли баронет находился там в половине двенадцатого? Кроме того, инспектор хотел узнать, о чем именно он говорил с охранником в среду вечером, минут за десять до того, как сам Лотт пообщался с ним, а также почему сэр Карл вошел через служебный вход в театр часом ранее и чем там занимался.

Инспектор Лотт не был поклонником театрального искусства, и особенно разных там мюзиклов и варьете. У него были смутные представления о том, что творится за кулисами храмов Мельпомены, но воспитывался он в твердом убеждении, что они являются сосредоточением всяческих неприличий и постыдных соблазнов. В неведении своем он полагал, будто все эти непотребства происходят там «между актами» и «по окончании шоу», а за кулисами толпится целый рой прыщеватых молодых людей с безвольными подбородками и огромными букетами цветов, в которых спрятаны записки тайного и непристойного содержания. Понимая, что до поднятия занавеса все сотрудники будут занят прибывающими на спектакль зрителями, Лотт решил воспользоваться этим временем и проверить, кто дежурит у служебного входа. Ему казалось, что там непременно должен кто-то быть. И он оказался прав. И дежурный был очень занят. Мистер Готтс всегда был занят, даже когда сидел в застекленной клетушке и читал вечернюю газету, ковыряя во рту зубочисткой и прихлебывая из кружки какой-то горячий напиток. Девицы из хора, очевидно неспособные явиться раньше чем за минуту до начала спектакля, но тем не менее находившие время поспорить с мистером Готтсом, были просто уверены, что «для них непременно что-то есть». Молодые джентльмены не стремились попасть в зал к самому началу спектакля и толпились группами, обсуждая с Готтсом результаты скачек, условия аренды, девочек, зарплаты и прочее. Сновали посыльные с пакетами, подбегали и требовали расписаться в квитанциях. Помощник режиссера желал знать, куда, черт побери, подевался его заместитель. И когда тот появился и услышал об этих расспросах, то хотел узнать, какого, собственно, черта помощник режиссера ищет его, неужели не помнит, что сам послал его в Лондон к боссу, а потому вернуться раньше, чем придет оттуда поезд, он, помощник помощника режиссера, не мог.

Опасаясь, что охранник может в любой момент покинуть свой пост, Лотт выскочил из служебного входа и, обогнув здание, выбежал на площадь перед театром. Как оказалось, вовремя: мужчина стягивал перчатки и, похоже, собирался заскочить в бар за углом. Лотт обратился к нему в официальной манере – она никогда не подводила, и полицейский получал нужные результаты, говоря с собеседником строгим, холодным и безжалостным тоном.

– Мне нужно переговорить с вами, – произнес инспектор, заметив, что на лице мужчины отразилось легкое беспокойство.

– Идемте со мной, – дружелюбным тоном предложил тот. – Есть тут неподалеку одно тихое местечко.

Они дошли до бара, но выпить Лотт категорически отказался и сразу приступил к делу.

– Прежде всего хотелось бы знать ваше имя, – сказал он, доставая блокнот.

– Эпплинг мое имя, что-нибудь не так?

– Пока ничего.

– Сержант-майор Эпплинг в отставке, из второго участка в Куиннсшире.

– Я и сам был военнослужащим сержантского состава, – признался Лотт. – Был капралом в спецотделе полицейского департамента.

Сержант-майор усмехнулся, но от дальнейших комментариев воздержался, вспомнив о разнице в нынешнем положении между собой и этим самоуверенным типом.

– Итак, Эпплинг, буквально вчера я расспрашивал вас о джентльмене, который находился в театре в субботу вечером. И вы сообщили мне, что видели, как он с другом приехал туда в двадцать пятнадцать и отбыл в одиннадцать тридцать.

– Все верно, – кивнул Эпплинг. – Как сейчас помню.

– Однако почему-то позабыли упомянуть, что общались с ним за десять минут до того, как подошел я и стал расспрашивать о нем, – строго заметил Лотт.

Румяный Эпплинг побледнел. И отпил пива из высокой кружки.

– А с какой стати я должен был вам это говорить? Вы же меня не спрашивали. В мои обязанности не входит вываливать первому встречному всю информацию.

Лотт пропустил оскорбление мимо ушей.

– Что он вам сказал? – спросил он.

– Да просто болтали, чтобы скоротать время…

– Так, давайте без этого! Он говорил с вами о том же, о чем я стал расспрашивать десять минут спустя. Что он сказал, ну?

– Если вам все известно, то и говорить не о чем, – заявил бывший сержант-майор Эпплинг, поднялся и теперь возвышался над Лоттом. – Я должен вернуться к работе.

– Нет. Никуда вы не пойдете до тех пор, пока не ответите мне. И на сей раз мне нужна правда, Эпплинг. Сколько было времени, когда вы видели Карла Веннинга в субботу вечером?

– Я уже вам отвечал. И вообще мне все это надоело.

– Надоест еще больше, только в другом месте, если не скажете правду. Предупреждаю, Эпплинг: если не хотите, чтобы вас обвинили в соучастии в убийстве, лучше выложить все как на духу.

– В убийстве? – Эпплинг в замешательстве посмотрел на собеседника.

– Да.

– Но вчера вы об этом ничего не говорили. Просто сказали, что следите за свидетелем.

– Я и теперь скажу то же самое. Ладно, хватит, говорите правду!

– Но я уже все сообщил. И мне нечего больше добавить.

– Так вы по-прежнему утверждаете, будто видели Веннинга выходящим из театра в половине двенадцатого?

– Да. Он действительно выходил в это время вместе с остальными зрителями.

Лотт ощутил разочарование. Ведь он так надеялся опровергнуть эти показания!

– Ну а вчера вечером о чем вы с ним беседовали?

– Он спросил меня, видел ли я его в субботу вечером. И в какое время это было. Мол, ему надо точно знать, потому что он поспорил с другом. Тот не верил, что было уже так поздно. Вот и все, больше он ничего не сказал.

– И еще он просил вас ничего не говорить мне?

– Нет, о вас он и словом не упомянул. Ну вот теперь я рассказал вам все. Хотите верьте – хотите нет. Я должен вернуться к театру, иначе потеряю работу.

Не было смысла и дальше давить на этого человека: или он уже сейчас говорит правду, или продолжит лгать. Наверное, понимает, что ничего, кроме ареста, ему не грозит, но и для этого оснований у Лотта не было. Однако инспектор был неудовлетворен показаниями Эпплинга. Неужели ни в чем не повинный человек станет проделывать путь до Бирмингема с целью задать столь незначительный вопрос? А спор с другом? Предлога глупее не придумать! Но опровергнуть показания Эпплинга будет сложно, если он продолжит настаивать на своем. Не мешало бы выяснить, что он за личность, каков его характер, насколько он правдив. В полиции наверняка есть люди, хорошо с ним знакомые.

Лотт отправился на поиски какого-нибудь полицейского и вдруг вспомнил, что выяснил не все на служебном входе. Но нужно ли возвращаться? Могли ли люди, прибывшие в Бирмигнем только на этой неделе, рассказать ему о событиях прошлой субботы? Ну, разумеется… Лотт резко одернул себя, понимая, что спорит сам с собой просто потому, что ему не хочется продолжать там расследование – он чувствовал себя чужаком в этой подворотне за служебным входом, просто робел. И все же инспектор вернулся туда и не обнаружил никого кроме мистера Готтса, который, по утверждениям многих, ел, пил, спал, молился и умер бы на этом своем посту, когда придет его время.

Лотт приблизился к застекленной клетушке.

– Прошу прощения, – произнес он, – не могли бы вы сказать, был здесь сегодня сэр Карл Веннинг или нет?

Мистер Готтс поднял покрасневшие глаза от вечерней газеты, которую изучал.

– А что, должен был?

– Просто хотел спросить, проходил он сегодня через эту дверь или нет?

– Нет. Может, прошел через главную.

– Но вчера вечером точно проходил?

Мистер Готтс устало глядел на инспектора.

– Ты на что намекаешь? – строго спросил он.

Скользкий вопрос. Интуиция подсказала Лотту, что удостоверением размахивать не следует, однако он не мог рассчитывать на получение хотя бы мало-мальски ценной информации без какого-либо объяснения.

– Я частный детектив, – тихо и доверительно сообщил он. – Моего клиента очень интересует одно театральное мероприятие, на которое положил глаз сэр Карл Веннинг. Вот только клиент не уверен, займет ли сэр Карл в этом представлении ведущих актеров. И ему хотелось бы знать…

– Да пошел ты! Занят я, занят, не видишь, что ли? – И мистер Готтс снова уткнулся в газету.

– Но эта информация очень ценна для моего клиента, – многозначительно добавил Лотт.

Газета слегка опустилась. Мистер Готтс взирал на банкноту в десять шиллингов, которую сжимал в пальцах Лотт.

– Что он хочет знать? – наконец спросил он.

– С кем вчера приходил повидаться сюда сэр Карл.

Мистер Готтс молча протянул руку и, ухватив банкноту, сунув ее в верхний кармашек жилета, откуда торчали ручка, карандаш и расческа.

– Повидаться с девушками, – произнес он.

– А не могли бы вы назвать их имена?

Мистер Готтс поскреб седеющие волосы, торчавшие из-под старой шляпы-котелка, в которой, как все считали, он ел, пил, спал, молился и прочее.

– Разве запомнишь тут имена всех девчонок, которые входят и выходят? – вздохнул он. Мистер Готтс явно поднаторел в искусстве создавать интригу. – Нет, точно не скажу, с кем он там приходил повидаться прошлым вечером. Строго говоря, посторонним сюда вход запрещен, ну разве что по какому важному делу. Но сэр Карл всегда был постоянным клиентом нашего театра, и директор лично приказал мне пускать его, когда он захочет. Я одно знаю: вчера вечером проводить его выходили две девушки. И было это перед самым началом представления. Я еще сказал им, чтобы быстрее бежали назад. Они были уже в костюмах.

Лотту такое и в голову бы не пришло, даже если бы он видел эту сцену лично, но общая картина начала проясняться.

– Как их зовут?

– Мисс Пил и мисс Уилтерс. – Мистер Готтс усмехнулся. – Актрисы. Отлично справляются с представлением, там, где надо наобещать и обмануть.

Лотт задумался о следующем шаге. Ему совсем не хотелось проводить еще один день в Бирмингеме, но позволить себе упустить возможный источник информации он не имел права – необходимо поговорить с этими девушками.

– А нельзя ли мне войти и пообщаться с юными леди?

Мистер Готтс с сожалением взглянул на него.

– Никак невозможно, – ответил он. – Я же место потеряю, если пропущу вас.

– Тогда как же я могу их увидеть?

– Можете увидеть, если зайдете с центрального входа и заплатите восемнадцать пенсов за билет.

– Да, но мне хотелось бы побеседовать с ними наедине!

– Тогда почему бы вам не пригласить их на ужин? Должны же девушки что-то есть.

Подобная мысль Лотту в голову не приходила, и он сразу занервничал от такой перспективы. Впрочем, идея была здравая.

– Но как это сделать? – спросил он. – Ведь я их не знаю.

– Пошлите им записку. Сам могу передать, за небольшое вознаграждение.

Вторая банкнота перекочевала из рук в руки.

– Вот и ладненько. Тогда вы идите, а я передам им сразу после спектакля. Теперь в Бирмингеме не так уж часто приглашают актрис отужинать, с тех пор как подняли налоги. А вот и звонок. Ладно, я пошел.

Глава XIX

Танцовщицы на подхвате

До конца спектакля еще оставалось время, а значит, до первого и, возможно, последнего ужина Лотта с актрисами театра тоже, однако инспектору было чем заняться. Сначала он отправился в городское полицейское управление. Но сотрудники уже разошлись по домам, и дежурный констебль посоветовал ему обратиться в участок на Гордон-стрит, где суперинтендант во главе центрального подразделения отвечал за территорию, на которой находился «Пантодром».

Лотт так и сделал, но оказалось, что суперинтендант на выезде – помчался расследовать ограбление большого ювелирного магазина, а дежурный сержант ничего не знал о бывшем сержант-майоре Эпплинге. Он, в свою очередь, посоветовал Лотту зайти прямо с утра: уж тогда суперинтендант непременно будет на месте. Раз инспектор собирался ужинать в Бирмингеме, ему и так предстояло переночевать в городе. Пока он решил вернуться к «Пантодрому», по дороге зайдя в небольшой отель, зарезервировать номер на одну ночь.

В течение следующего часа Лотт занимался тем же, что и вчера, – расспрашивал каждого служащего в театре в надежде узнать нечто новое о Карле Веннинге. Однако повезло ему не больше, чем прежде, за одним исключением: инспектор получил новую информацию, но не знал, имеет ли она отношение к делу. Продавщица программок в партере заметила, что часть представления два соседних кресла в одном из первых рядов пустовали, что было удивительно для столь популярного у публики шоу «Пощекочи мне лодыжку». К концу представления кресла заняли два джентльмена, к которым она не присматривалась, а потому не могла узнать по описанию ни сэра Карла Веннинга, ни капитана Бойза. Лотт хотел подробнее расспросить ее, но тут занавес опустился, и девушка вернулась к своим обязанностям.

Со смешанным чувством любопытства и нервозности Лотт прошел к служебному входу, возле которого собралась небольшая толпа зевак. Представителей «золотой молодежи» было немного, возможно из-за повышения налогов, о которых упоминал Готтс. Пара пожилых джентльменов не слишком привлекательной внешности ждали в узком проходе, общались с Готтсом и косо поглядывали друг на друга. Вскоре начали появляться участники спектакля, и дверь постоянно открывалась и закрывалась. Первыми выходили музыканты, работники сцены, электрики, затем самые молодые из актеров, они переговаривались и обменивались шутками. Потом показались актеры постарше: они шли с усталыми, даже мрачноватыми лицами – ни тени улыбки на блестящих после снятия грима лицах. Актрисы выходили последними: шли группками, хихикая и болтая, если это были девушками из массовки, или же вышагивали в гордом одиночестве, если их роли сводились больше чем к пяти репликам и одному танцу.

Лотт наблюдал за ними и гадал, кто же из них окажется мисс Уилтерс или мисс Пил. Делал он это со все возрастающим разочарованием, поскольку видел, как далеки все они от прелестных соблазнительных образов, которые он рисовал в воображении, и даже в свете рампы эти создания из плоти и крови выглядели значительно привлекательнее. А знака от Готтса все не поступало; пожилые джентльмены удалились со своими молоденькими избранницами, зеваки начали потихоньку расходиться, дверь перестала хлопать. Может, Готтс забыл об их договоренности? Или же девушки ответили отказом?

Но вот дверь распахнулась снова, и в коридорчик, громко щебеча, выбежали две девушки и остановились возле застекленного закутка. Мистер Готтс кивком указал на детектива:

– Прошу знакомиться, леди.

Лотт шагнул вперед и приподнял шляпу.

– Справа от меня – мисс Уилтерс, а слева – мисс Пил, похоже, не слишком торопятся, – пробормотал Готтс.

– Да будет тебе, Готтс, – сказала мисс Уилтерс. – Видишь, молодой человек покраснел.

И это было правдой. Лотт почувствовал, что краснеет, услышав эту ремарку. Ситуация была ему в новинку, но он твердо вознамерился воспользоваться предоставленной возможностью. Обе девушки оказались значительно моложе и как-то проще на вид, чем он ожидал. Мало того, судя по голосам и манерам, они были самыми настоящими простушками – неужели отпрыски знатных семей взяли себе в привычку жениться на таких? Может, они и добрые, и славные, но Лотт с трудом представлял их будущими герцогинями. Он не догадывался, что существует некая разница между кордебалетом, выступающим в шоу в Уэст-Энде, и кордебалетом, пусть даже известным, гастролирующим по провинциальным театрам, а спектакль «Счастливые маленькие леди» был из этого разряда. В нынешнем сезоне «Пантодром» не мог позволить себе часто приглашать труппы – и снова виной всему налоги. Неужели в министерстве финансов не понимают, как далеко могут разойтись круги по воде от заброшенных в нее шестипенсовых камушков?

Всего этого наш умный и проницательный детектив, конечно, не мог знать и продолжал считать себя кавалером этих не состоявшихся пока леди. Одна из них, мисс Уилтерс, была жизнерадостной брюнеткой, вторая – высокой блондинкой. Обе очень хорошенькие, с длинными красивыми ногами, что и позволяло им стоять в первом ряду кордебалета, пусть даже голоса и манеры оставляли желать лучшего.

– Леди, вы доставите мне огромное удовольствие, если согласитесь поужинать со мной, – произнес Лотт и вообразил, что подумали бы его родители из набожной семьи, увидев сейчас своего Берти.

– Рада познакомиться, мистер Лотт, – сказала мисс Уилтерс, отличавшаяся особой говорливостью. – Это Дульси, а я Роуз.

Все трое обменялись рукопожатиями, причем Дульси Пил сделала это, как ей казалось, в самой аристократичной манере, и получилось у нее довольно неумело.

– Итак, леди, куда пойдем? – спросил Лотт. – Посоветуйте, а то я плохо знаю Бирмингем.

Роуз Уилтер быстро прикинула, где можно поужинать. Ни «Хребет селедки», ни «Империал» не подходили – там молодой человек будет робеть и чувствовать себя не в своей тарелке, да еще беспокоиться, как бы не вышло слишком дорого. Лучше поужинать в каком-нибудь более дешевом заведении. Следует отдать должное Роуз Уилтерс – она думала не только о себе, но и старалась учесть интересы нового знакомого.

– А как насчет «Аванте Савойя»? – спросила она. – Новый итальянский ресторанчик, симпатичный, и еда там отличная.

– Хорошо, – кивнул Лотт. – Вы согласны, мисс Пил?

– Думаю, подойдет, раз уж вы так считаете, – ответила Дульси и скосила глаза на свой нос с горбинкой.

Роуз Уилтерс сразу поняла, что эта Дульси может стать настоящим шилом в заднице, поскольку считала всех мужчин одинаковыми, равно богатыми и равно глупыми. Роуз придерживалась иного мнения на сей счет, но ей не хотелось портить вечер.

– А у вас нет знакомого парня, который мог бы присоединиться к нашей компании? – поинтересовалась она. – Не надо быть эгоистом. Мужчина не должен ухаживать сразу за двумя девушками.

Лотт растерялся. Он слабо представлял, чем должен закончиться подобный вечер. Впрочем, неудивительно, с его-то воспитанием.

– Боюсь, что ни единой знакомой души в этом городе у меня нет. Поэтому я так рад познакомиться с вами, милые дамы, – галантно сказал он.

– Да ладно, ничего, нам все равно будет весело, верно, Дульси? Выше нос, дорогая, будешь сиять, как дождливым воскресным днем где-нибудь в Уигане[8]. Итак, в «Аванте Савойя», будем надеяться, у них найдется свободный столик. Лично я голодна как волк и готова слопать целую стайку куропаток. На них, да будет вам известно, как раз открыли сезон охоты.

Им повезло, и нашелся один незанятый столик, из-за которого только что поднялась какая-то пара. Бизнес в этом недавно открытом ресторане шел бойко, даже несмотря на позднее время. В уютном симпатичном заведении царила атмосфера веселья и раскованности, а его владелец, синьор Кантолини, расточал радушные улыбки.

– Я и сам проголодался. Сегодня успел лишь позавтракать, а после во рту не было ни крошки, – признался Лотт, когда они разместились за столиком и перед каждым положили отпечатанное на пишущей машинке меню. Интересно, что подумали бы девушки, если бы он сказал, что весь день вообще ничего не ел?

Блюда выбирали девушки, пользуясь советами синьора Кантолини. Лотт с живейшим интересом прислушивался к дискуссии, серьезной и обстоятельной, словно конференция в Скотленд-Ярде. Были выбраны hors doeuvres varies[9], потом следовало подать куриный суп с овощами, мелкую жареную рыбу, котлеты и чипсы. И на десерт – «неаполитанский лед», проще говоря, мороженое-ассорти, на нем настояла Дульси. Стало очевидно, что девушки из первого ряда кордебалета не слишком тратились на еду сегодня днем. Бутылку «Асти спуманте» тоже заказали по совету синьора Кантолини.

В компании не оказалось знатоков или ценителей шампанского, но напиток позволил заметно поднять настроение. Дульси напрочь забыла о том, что она не в «Империале», а Лотт перестал расстраиваться, что разбивает сердце матери, и почти не помышлял о том, чтобы найти зацепку в деле о повешенном человеке. Постепенно ресторан начал пустеть, и тут детектив наконец опомнился.

– А теперь, девочки, – он уже перестал называть их «леди», – у меня к вам небольшой деловой разговор. Этот ваш привратник в клетушке говорил вам, зачем я приходил?

– Старина Готтс? Нет, мы сразу сообразили, что вы явились не ради наших прекрасных глаз, дорогой. Это имеет какое-нибудь отношение к шоу?

– К черту все эти дела! – воскликнула Дульси, которая становилась все симпатичнее по мере того, как с нее слетала напускная аристократичность. – Идемте танцевать!

– Не глупи, дорогая. Мистер Лотт устроил нам роскошный праздник. Так о чем идет речь, дорогой? О комедии или ревю?

– Боюсь, что не о том и не о другом, – ответил Лотт и вдруг сообразил, что поступает некрасиво. – На самом деле я детектив.

Роуз Уилтерс, которая фамильярно опиралась на плечо инспектора, резко выпрямилась.

– Что? Так вот какой вы «деловой»?! – с ужасом воскликнула она.

Дульси с глупым видом уставилась на подругу.

– Да, к сожалению, так. Я слежу за перемещениями одного мужчины, и он вроде бы ваш друг. По крайней мере, вчера вечером приходил в театр повидаться с вами. Сэр Карл Веннинг.

Девушки переглянулись.

– А для чего это он вам нужен? – поинтересовалась Роуз и достала сигарету из пачки, которую протянул ей Лотт.

– Может, и вовсе не нужен. Расскажите мне, зачем он приходил повидаться с вами вчера?

Роуз выпустила дым из ноздрей.

– Не очень-то то вы любезны, как я посмотрю, – заметила она. – В основном парни приходят к нам, потому что мы им нравимся.

– И их вполне можно понять, – галантно согласился Лотт. – А теперь скажите, давно ли вы знакомы с сэром Карлом?

Роуз взглянула на подругу:

– Как давно мы знакомы, дорогая? Ну, пару лет, может, чуть больше.

– Как вы с ним познакомились? Ведь труппа у вас гастролирующая.

– Шоу – да, но сами-то мы местные. Мы с Дульси работаем в здешнем театре «Путешественник», но часть лета в отпуске. Вот и стараемся попасть в гастрольные спектакли, когда с ними приезжают в «Пантодром». Там сцена такая большая, что им обычно не хватает девушек, чтобы заполнить ее. И они всегда рады принять двух-трех девочек со стороны, если те умеют танцевать и смотрятся хорошо. «Танцовщицы на подхвате» – так называют нас агенты. Летом мы с тобой неплохо подзаработали, да, Дульси?

Дульси, из головы которой уже начало выветриваться шампанское, сонно кивнула.

– В таком случае, если вы уже какое-то время знакомы с Веннингом… – Лотт спохватился и сформулировал вопрос по-другому: – Когда вы видели его в последний раз, не считая вчерашнего дня?

– В субботу вечером! – без колебаний выпалила Роуз.

Лотт не сводил с нее взгляда:

– Вы выступали в шоу на прошлой неделе?

– Да. В «Пощекочи мою лодыжку». Вот был успех, доложу я вам!

– Значит, вы видели сэра Карла Веннинга в субботу вечером? В котором часу?

– Слишком много от нас хотите, вам не кажется, дорогой? – Роуз поджала пухлую нижнюю губку. – Вам-то какое дело, голубчик? Это личное.

Лотт не понимал, как следует говорить с такими свидетелями, это было для него в новинку, но он сообразил, что официальный подход тут не сработает. Надо подпустить нотки конфиденциальности.

– Это моя работа, – с улыбкой признался он. – Если получу результаты – тем лучше для меня.

– Ну, по крайней мере это я еще могу понять. – Роуз заметно смягчилась. – Я не против рассказать вам о Карло; тут мне стыдиться нечего. А что вы хотели узнать?

– Когда, где и как долго вы общались с сэром Карлом Веннингом в субботу вечером?

– Так вы хотите знать… э-э… О, вроде я это уже говорила, верно? – Роуз весело расхохоталась. – Ну, он посмотрел спектакль, правда, не весь, иногда выходил, а потом пригласил нас поужинать, верно, Дульси?

– В «Империал», – пробормотала та.

– Он заходил к вам за кулисы? – спросил Лотт, стараясь не показывать своего удивления.

– Да, дорогуша. Конечно, это запрещено, но мистер Сэмюэльсон иногда разрешает некоторым джентльменам зайти.

– Во сколько это было?

– Не помню. Вроде бы он зашел во время первого антракта и пробыл там до второго. Но сами мы почти все время были заняты на сцене.

– А во сколько у вас антракты?

– Спросите кого другого, я там никогда на часы не гляжу.

– Ну, хоть приблизительно? И сколько у вас обычно антрактов?

– Зависит от шоу. На прошлой неделе было два – один после первого акта, другой после второго. Все акты примерно одинаковые. Вычисляйте сами, вы уже большой мальчик.

Это означало от девяти до десяти. Но имело ли это какое-нибудь значение? Видимо, нет, раз убийство свершилось после двадцати двух сорока пяти.

– Во сколько он повел вас ужинать?

– После шоу. То ли в четверть двенадцатого, то ли в половину.

– А пробыл с вами до какого часа?

Роуз состроила гримаску:

– А вам не кажется, дорогой, что вы слишком любопытны?

Лотт снова покраснел.

– Вы закончили ужинать около двенадцати? – спросил он.

– Нет, конечно! Пробыли там до половины первого. Веселились, танцевали, верно, Дульси?

– Да, в «Империале», – пробормотала Дульси, явно не разделявшая строгих католических взглядов на мир.

Лотт расстроился. Поначалу он думал, будто девиц просто подкупили, чтобы они составили алиби для Веннинга, но вряд ли они могли выдумать ужин с танцами в таком месте, как «Империал». Это легко проверить. Неужели его версия рассыпается в прах? Он совершил ошибку, пытаясь поймать своих собеседниц на слове?

– А он находился один или в компании с каким-то мужчиной? – спросил Лотт.

Девушки быстро переглянулись.

– Да, с ним был Томми, – ответила Роуз.

– Кто он такой?

– Томми Трэттон, разве вы его не знаете? Один из наших поклонников.

– Славный парень. Водил нас в «Империал», – добавила Дульси.

– Как он выглядит?

– Стройный, синие глаза и усики как у актера Рональда Колмана. Душка.

А куда же подевался Бойз? Лотт пожал плечами. Сам по себе Бойз мало его интересовал, его целью был Веннинг. Теперь было ясно, что Веннинга видели в Бирмингеме между восемью и десятью часами вечера. И снова тем же днем между половиной двенадцатого и половиной первого ночи, и это в субботу, когда произошла трагедия. Неужели он смог проехать тридцать миль до Феррис-Корта, совершить там убийство, затем вернуться обратно, припарковать машину и присоединиться к толпе театралов – и все за полтора часа? Невероятно.

Лотт с мрачным видом попросил счет, сердито оплатил его – он сомневался, что принимающая сторона возьмет на себя расходы на ужин, даже если на этом настоял бы его шеф. Дульси зевнула во весь рот и грациозно потянулась. Роуз послала синьору Кантолини воздушный поцелуй, и вся компания вышла на свежий воздух. Они оказались на маленькой площади, где прежде находился сенной рынок.

– Что ж, очень благодарен, милые дамы, что вы составили мне компанию, – начал прощаться Лотт в своей прежней любезной манере.

Роуз приподняла бровки.

– Разве вы не проводите нас домой? – спросила она. – Мы живем вместе, отсюда недалеко.

О господи, помоги! Только этого еще не хватало!

– Я… Я не знаю… Мне… Я не могу, – забормотал Лотт.

– Чего вы испугались? Вы же не парень моей мечты, дорогой, – заметила Роуз. – Просто нам с Дульси неохота возвращаться домой в одиночестве. Мало ли что случится, а нас надо беречь, мы в театре на главных ролях. – Она взяла Лотта под руку. – Идем, Дульси, цепляйся за него с другой стороны. Не так уж часто доводится идти домой в сопровождении полицейского эскорта.

И вот поздней сентябрьской ночью Герберту Лотту, инспектору полиции и пуританину, пришлось совершить прогулку по улицам Бирмингема под ручку с двумя симпатичными дамочками не слишком строгого поведения. Он старался достойно исполнить роль провожатого, раз уж так получилось. Наконец они подошли к дому на какой-то узкой темной улице. Роуз отперла дверь ключом, Дульси, пробормотав на прощание что-то невнятное, скользнула внутрь.

– Доброй вам ночи, мистер Паркер, – произнесла Роуз и обвила шею изумленного инспектора мягкой рукой. – Вы не такой уж плохой парень, хотя и любите совать нос в чужие дела.

И мистер Лотт, которого бросило в жар от смущения и удовольствия, остался один. Его поцеловала девушка из кордебалета!

Глава XX

Временные отрезки

На следующее утро инспектор Лотт, все еще пребывающий в замешательстве и восторге после ночного приключения, отправился завершать свою миссию в Бирмингеме. Он заскочил в полицейский участок на Гордон-стрит, где нашел суперинтенданта Видала – тот был занят рутинной работой своего подразделения. Представившись и тактично расспросив о результатах расследования ограбления ювелирного магазина, Лотт рассказал о цели своего визита. Видал, являвшийся по совместительству старшим суперинтендантом и главным констеблем города, выслушал его историю с рассеянным и отстраненным видом, что показалось Лотту оскорбительным – создавалось впечатление, будто убийство в соседнем графстве сущий пустяк по сравнению с ограблением в пределах города Бирмингема. Послали за сержантом, который должен был предоставить нужную информацию. А суперинтендант Видал вернулся к чтению и разборке целой горы документов и корреспонденции.

К счастью, сержант-детектив Маскотт оказался человеком иного типа. Он был молод, внимателен, умен и радовался возможности пообщаться с человеком из Скотленд-Ярда. Ему было кое-что известно о сержант-майоре Эпплинге, дежурившем у театра «Пантодром». Он считал его человеком честным, хотя и склонным к бахвальству, и был знаком с констеблем полиции, который, в свою очередь, был хорошо знаком с Эпплингом. Детективы сели в трамвай, проехали несколько остановок, а затем пошли пешком к маленькому дому на окраине города, где проживал вышедший в отставку констебль полиции Холлокот.

Констебль Холлокот принадлежал к разряду честных, надежных и добросовестных служак, которые еще попадаются в полиции и в армии, но так и не получили продвижения по службе – отчасти по чьей-то глупости, отчасти из-за некой провинности в далеком прошлом, а порой просто из личной неприязни вышестоящего начальства к таким вот ответственным людям. Их можно встретить в любой кампании и в любом подразделении, и в самые тяжелые времена они являются надежной опорой начальства. Холлокот почти тридцать лет прослужил в городской полиции, заработал себе на пенсию, но срок службы ему продлили – к взаимному удовольствию самого констебля и наблюдательного комитета. Когда детективы позвонили в дверь, констебль полиции Холлокот, дежуривший до полуночи, сидел за поздним завтраком: на нем были форменные брюки, домашние тапочки и футболка. Побриться и причесаться он еще не успел. При виде сержанта Маскотта он сразу поднялся из-за стола.

Лотта и Холлокота представили друг другу, гостеприимная хозяйка дома, миссис Холлокот, поставила на стол две чашки чая, и начались расспросы. Холлокот был хорошо знаком с ситуацией у «Пантодрома» и часто обменивался о ней мнением с Эпплингом. Ему доводилось наблюдать за тем, как Эпплинг регулирует там движение – с этой задачей, по мнению Холлокота, бывший сержант-майор справлялся не просто успешно, а блестяще. Да, разумеется, Эпплинг не брезговал чаевыми, но всегда был вежлив со всеми, помогал и тем, кто не давал никаких чаевых или же мог дать, но совсем ничтожные. Именно «этим», как проницательно заметил Холлокот, «проверяется, что представляет собой человек». Нельзя утверждать, что Эпплинг не мог поддаться искушению – если сумма подкупа была достаточно велика, – но Холлокот склонялся к мысли, что вряд ли он стал бы связываться, отчасти потому, что был честен. Несмотря на склонность к бахвальству и болтливости, Эпплинг был не дурак.

– Как вы считаете, сэр, кто именно мог его подкупить? – спросил Холлокот.

Лотт старательно описал своего подозреваемого, и последние его надежды рухнули. Холлокот знал сэра Карла Веннинга, даже опознал его по описанию. Он также помнил имя этого джентльмена и сам видел его около театра субботним вечером и в тот же час, о котором говорил Эпплинг. Вечером на представление публика просто ломилась – съехалось множество людей на машинах, и Холлокот помогал регулировать движение. Он видел сэра Карла Веннинга в толпе, выходившей из театра, – сэр Карл мужчина представительный, такого проглядеть просто невозможно. Нет, он не заметил его спутника. Не обратил внимания, куда он дальше пошел, но, судя по всему, не к автомобилю или такси. Нет, у констебля полиции Холлокота не возникло сомнений в том, что это был именно сэр Карл: той субботней ночью он выходил из театра, и было это примерно в половине двенадцатого.

В общем, часть алиби Веннинга была подтверждена – в половине двенадцатого ночи он находился в Бирмингеме. А судя по показаниям девушек из кордебалета, он был там и позднее. Правда, все это противоречило словам самого Веннинга и его друга капитана Бойза – ведь оба утверждали, будто после спектакля поехали домой и вернулись в Хай-Оукс примерно в половине первого ночи. Впрочем, последнее утверждение было опровергнуто слугой Стейнером, тот назвал другое время – половина третьего ночи. Странная получалась ситуация. Если алиби было подстроено, почему расходятся истории, рассказанные Веннингом, с одной стороны, и девушками – с другой, ведь они должны были бы сговориться? Но факт остается фактом, показания сильно различаются, и тому должно быть какое-то объяснение. Единственный выход – тщательно проверить каждую историю, может, тогда удастся узнать истину.

Лотт разделил оставшиеся в Бирмингеме дела на две части. Надо было проверить период времени между двадцатью пятнадцатью и половиной двенадцатого вечера, а затем период с половины двенадцатого до половины второго ночи. Время двадцать пятнадцать было точно определено благодаря показаниям официанта из «Хребта селедки» и Эпплинга, дежурившего у театра. Что касается промежутка времени от двадцати пятнадцати до половины двенадцатого, тут у Лотта имелись лишь утверждения Роузи Уилтерс, что «Карло» и его друг несколько раз выходили из зала. Имелись также и показания девушки, продающей программки, о двух пустующих креслах в партере, но это вряд ли могло оказать существенное влияние на расследование. После половины двенадцатого Лотт снова мог полагаться только на утверждение девушек, что Веннинг повел их ужинать в «Империал». Эта история противоречила словам самого Веннинга, что после спектакля он сразу отправился домой. Для проверки показаний девушек придется расспросить служащих театра. Те, кто находился на выходе из театра по долгу службы, были опрошены уже дважды, причем безрезультатно. А о периоде времени после половины двенадцатого предстояло расспросить персонал «Империала».

Лотт едва сдержал стон при мысли, что ему предстоит провести еще один вечер или даже ночь в Бирмингеме. Но тут на выручку поспешил сержант Маскотт. Служащие сцены, как он заметил, входили в постоянный штат «Пантодрома», их не нанимали со стороны. Многие из них могли быть на работе даже сейчас, когда остальные разошлись. То же самое относилось и к персоналу «Империала». Если инспектор Лотт согласен принять его помощь, то он, сержант Маскотт, готов раздобыть нужные свидетельства и рассчитывает управиться до вечера. Лотт воспринял его предложение с благодарностью. Следствию очень помогло бы, если бы на руках у них имелась фотография сэра Карла Веннинга. Они объездили все фотосалоны Бирмингема, но результат был нулевой. Сэр Карл не испытывал доверия к бирмингемским фотоуслугам. Тут на выручку снова пришел сообразительный сержант Маскотт, и они отправились в архивный отдел местных периодических изданий, где художественный редактор нашел для них снимок сэра Карла, сделанный в тот момент, когда блудный сын возвращался в родительский дом после смерти отца. Хотя сэр Карл выглядел там значительно моложе, но был вполне узнаваем.

Вооружившись этим снимком, детективы принялись за работу. Правда, из-за первоначальных промашек их поход затянулся и уже не вписывался в рамки, определенные оптимистом Маскоттом. Хотя каждый потенциальный свидетель был опрошен, в целом результаты оказались неутешительны. Двое или трое работников сцены в «Пантодроме» знали сэра Карла в лицо, но ни один – по имени. Никто не был уверен, когда в последний раз видел этого джентльмена в театре. Один твердил, будто человек со снимка заходил в среду вечером, другой клялся, что видел его в субботу. За кулисы периодически заходят посторонние люди, хотя это и против правил, но никто не обращает на них внимания, поскольку работники сцены народ занятой. Итак, «Пантодром» почти ничего не дал. В «Империале» же сэра Карла опознали: портье из холла, уборщик туалета и две официантки. Баронет ужинал здесь в субботу вечером в обществе двух молодых дам и джентльмена. Этого джентльмена в ресторане раньше не видели. Портье охарактеризовал его как высокого, пожилого, с «военными» усиками; один из официантов – как гладко выбритого мужчину; второй – как мужчину с усами средних лет. А уборщик утверждал, что у джентльмена были модные черные усики, в точности как описывала Роуз Уилтерс. Компания просидела в «Империале» почти до часу ночи: они танцевали, ужинали и смотрели кабаре-шоу.

Итак, с половины двенадцатого до часу ночи Веннинг находился в Бирмингеме. Что же касалось более раннего периода – с восьми пятнадцати до половины двенадцатого, – то он вызывал большие сомнения. Но инспектора интересовал лишь конец этого отрезка времени. Точно известно, что капитан Стеррон был жив в десять часов вечера. С уверенностью можно сказать, что он был жив – если учесть, что преступник хотел представить его смерть как самоубийство, – в десять сорок пять. Неужели Веннинг успел вернуться из поместья в «Пантодром», умудрившись повесить капитана, затем добежать до своей машины, брошенной у дороги, проехать тридцать миль до Бирмингема, припарковаться там и снова зайти в театр? Даже допустив небольшую погрешность в показаниях капрала полиции Баннинга, а также Холлокота и Эпплинга у «Пантодрома», в распоряжении Веннинга было не более часа. Совершить все за час казалось невозможным, но единственный способ убедиться в этом – проделать тот же путь самому в аналогичных условиях. Лотт решил, что, если удастся раздобыть подходящий автомобиль, он постарается совершить путешествие за время, которое отводил Веннингу на преступление и возвращение обратно в город. Сержант Маскотт считал, что бессмысленно просить у начальника одолжить машину, принадлежавшую городской полиции, но он знал молодого человека, владельца скоростного автомобиля, который увлекался всякими криминальными историями, и решил, что тот будет счастлив предоставить машину для проверки алиби подозреваемого.

Маскотт отправился на поиски знакомого, а Лотт вернулся в «Пантодром» для заключительного этапа расследования, но не выяснил ничего нового, только всем изрядно надоел. В восемь часов вечера два детектива и Леонард Басс – владелец автомобиля – зашли перекусить в небольшой тихий ресторанчик, где, не называя имен и в качестве вознаграждения, ознакомили молодого человека с сутью проблемы. Мистер Басс был впечатлен, и около девяти часов эксперимент начался. «Ратталини» мистера Басса не уступал по мощности «хайфлайеру» сэра Карла, и сыщики понимали, что, если совершить пробег за три четверти часа не получится, алиби сэра Карла подтвердится. Тридцать миль за три четверти часа в ночное время – несложная задача для автомобиля с мощным мотором, но на практике вскоре выяснилось, что выжать среднюю скорость в сорок миль в час можно лишь при идеально гладких, пустых дорогах и минимуме препятствий. Стало ясно, что ни одно из этих условий соблюсти нельзя: движение в городе было неплотным, но улицы заполнены людьми, которые плевать хотели на собственную безопасность и ходили, не глядя на дорогу. Установленные на перекрестках автоматические светофоры тоже задерживали передвижение, а трамваи являли собой существенную помеху для скоростной езды. Путь от центра Бирмингема до его окраин занял десять минут.

Вырвавшись за пределы города, Басс вдавил педаль газа, и «ратталини» помчался по широкому шоссе со скоростью около восьмидесяти миль в час, яркие фары вырывали из тьмы ленту дорожного полотна. Какой-то полицейский соскочил со своего велосипеда и замахал руками им вслед. Лотт подумал, что сэр Карл, который несся с бешеной скоростью, тоже наверняка привлек к себе внимание. Ехавших навстречу водителей ослеплял свет фар, и они резко сбрасывали скорость. В деревне с кривыми ухабистыми улочками и сложным двойным поворотом в одном месте «ратталини» еле полз, ни о какой гоночной скорости и думать было нечего. За тридцать минут они доехали от Бирмингема лишь до дорожного столба с отметкой в шестнадцать миль, и хотя после деревни дорога снова была почти пуста, только через пятьдесят минут после старта пришлось сбросить скорость на подъезде к Феррис-Корту. Итак, пятьдесят минут после старта, и это без учета времени, необходимого для парковки, пешей прогулки в сто ярдов до машины, оставленной на дороге, неожиданных препятствий, которые могли возникнуть. А ведь дорога почти все время была свободна. Лотт убедился: Веннинг никак не мог убить Стеррона без пятнадцати одиннадцать, а затем вернуться в Бирмингем к половине двенадцатого. Сержант Маскотт и мистер Басс решили завезти его в Хайлем и обещали проверить, сколько времени может занять поездка от поместья до Бирмингема, и сообщить ему завтра о результатах. Но у инспектора уже не осталось ни малейших сомнений. Алиби Веннинга полностью правдиво.

Разочарованный Лотт разглядывал тени на дороге, яркие фары высвечивали на ней каждую выбоину и трещину. Вскоре машина замедлила ход и остановилась напротив ворот Феррис-Корта. Там маячила темная фигура велосипедиста с маленьким фонариком на шлеме. Он развернулся у ворот и двинулся по дорожке к дому.

– Лучше выключить фары, – заметил Лотт. – Не надо привлекать к себе внимания. – Он решил обойти дом по периметру в свете звезд.

Фары погасли, осталась лишь подсветка сзади, и на секунду сидевшие в салоне мужчины почти ослепли. И Басс, который резко развернулся в этот момент, едва избежал столкновения с еще двумя велосипедистами, бесшумно выкатившими из темноты.

– Где, черт побери, ваши фонарики? – возмущенно воскликнул он, но велосипедисты проехали мимо в полном молчании. Однако даже при этом сумеречном освещении инспектор узнал в них суперинтенданта Даули и сержанта Гейбла.

– Мистер Даули! – тихо окликнул Лотт.

Велосипед, на котором ехал мужчина более плотного телосложения, вильнул в сторону и остановился. Лотт выскочил из автомобиля.

– Что происходит? – взволнованно спросил он у подошедшего к нему суперинтенданта.

– Проверяем тут кое-что, – прошептал Даули. – Помните, я говорил вам об отпечатке пальца со шрамом на внешней стороне двери? Так вот, прошлым вечером выяснилось, кому он принадлежит. Отцу Спейду, священнику и духовнику миссис Стеррон. Вроде бы он не бывал в доме вплоть до воскресного утра. Но я взял его под наблюдение, и не далее как сегодня вечером он выехал на велосипеде из задней калитки своего сада, и Гейбл сразу позвонил мне. Я примчался и настиг их на выезде из поместья. Собираюсь выяснить, что он затеял. Буду признателен, если поможете мне.

Глава XXI

Признание

В гостиной поместья мужчина и женщина сидели, держась за руки, взгляды их были устремлены на дверь. Ручка медленно повернулась, тревога на их лицах сменилась оцепенением, а в глазах Люка Спейда мелькал страх. В дверь громко постучали. Переглянувшись со своим компаньоном, Гризельда Стеррон произнесла:

– Кто там? Не желаю, чтобы меня беспокоили.

– Это суперинтендант Даули, мадам. Мне необходимо с вами поговорить.

При звуке этого голоса отец Спейд тихо ахнул, замер и отпрянул от Гризельды. Глаза у него забегали – то были глаза загнанного в ловушку зверя.

– Нет, сегодня я вас принять не могу, пожалуйста, приходите утром, – сказала Гризельда как всегда строго, словно отдавала распоряжение своей горничной.

Спейд приблизился к ней и прошептал на ухо:

– Вы не сможете остановить его. Я должен исчезнуть. Снова через окно.

На секунду Гризельда задумалась, нахмурив тонкие брови, затем кивнула и, стараясь ступать бесшумно, подошла к французскому окну. Осторожно отдернула шторы и открыла его. Отец Спейд шагнул вперед, но тотчас отпрянул – в проеме возникла фигура мужчины.

– Простите, сэр, но я попросил бы вас задержаться, – проговорил инспектор Лотт.

Он вошел в комнату, быстро пересек ее и отпер дверь, впуская суперинтенданта Даули. Сержант Гейбл остался дежурить в коридоре. Полицейские не сводили глаз с отца Спейда, на лице которого отражалась целая гамма чувств – страх, сожаление, растерянность и стыд. Гризельда Стеррон, как обычно, сразу взяла себя в руки. Глаза ее возбужденно сверкали.

– Нам нечего стыдиться! – воскликнула она. – Чему быть, того не миновать. Речь шла о моем спасении, но я в равной степени несу ответственность. Мы готовы принять все, чтобы нам ни грозило!

Спейд даже отвернулся, чтобы скрыть искаженное страхом лицо.

– О, нет, нет…

Лотт расслышал, как он бормочет эти слова сквозь стиснутые зубы.

Суперинтендант Даули быстро принял решение. Он не знал, о чем говорила миссис Стеррон, а потому рисковал, истолковав ее слова ошибочно. В то же время Даули понимал: ему представилась прекрасная возможность разговорить этих мужчину и женщину, пока они пребывают в возбужденном состоянии и их захлестывают эмоции.

– Правильнее всего было бы допросить вас по отдельности, – произнес он. – Честь разговаривать с вами, мадам, я любезно предоставляю инспектору Лотту, сам же побеседую с отцом Спейдом в библиотеке. На данный момент вас никто ни в чем не обвиняет, однако обязан предупредить: вы вправе не отвечать на вопросы, если не захотите.

Спейд обернулся и с отчаянной мольбой взглянул на миссис Стеррон, но теперь она была глуха и слепа ко всему, кроме драматичного эффекта самой сцены. С высоко поднятой головой, красивая и гордая, она смотрела прямо перед собой. А священник, сгорбившись и шаркая, вышел в коридор. Сержант Гейбл проводил его до библиотеки, где Спейда собирался допросить суперинтендант Даули.

В библиотеке, кроме них, никого не было. Даули уже узнал от Уиллинга, что Джеральд Стеррон уехал в Лондон. Сержант Гейбл зашел следом за ними в комнату, затем по знаку Даули извлек из кармана несколько листов писчей бумаги и сел за письменный стол. Люк Спейд наблюдал за этими приготовлениями с несчастным видом.

– Итак, сэр, – официальным тоном начал суперинтендант Даули, – еще раз должен предупредить вас, что вы вправе не отвечать на мои вопросы, если не хотите. Но с учетом того, что скажет нам миссис Стеррон, я буду удерживать вас здесь до тех пор, пока не получу удовлетворительного объяснения. Все, что вы сообщите, будет записано сержантом Гейблом и зачитано вам, и я попрошу вас подписать эти показания.

– Я… я… – пробормотал Спейд, покачнулся и чуть не рухнул на пол. Но Даули успел подхватить его и бережно усадить в кресло. На лице инспектора отразилось сочувствие, и это придало бы сил Люку Спейду, если бы он это заметил.

– Сейчас принесу вам капельку спиртного, это не повредит, сэр, сразу станет лучше. Сидите тихо, не двигайтесь. – И Даули направился к двери.

Спейд поднял голову:

– Нет, нет, не надо. Я спиртное не пью. Немного воды, пожалуйста. Дело в том, что я… я сегодня ничего не ел. Потому что пятница.

– Тогда стакан теплого молока с печеньем, и не заставляйте нас кормить вас насильно, – заметил Даули с притворной строгостью. – Ишь, какую моду взяли – голодать. – Продолжая ворчать, он пошел в кухню.

Через несколько минут суперинтендант вернулся и стоял над своим подопечным до тех пор, пока тот не съел печенье и не запил молоком. Впалые щеки священника порозовели.

– Спасибо, Даули, – кивнул он.

Спейд хотел встать с кресла, но суперинтендант жестом остановил его.

– Теперь нет смысла что-либо скрывать, – сказал Спейд. – Это приведет лишь к дальнейшей лжи и непониманию, пострадают ни в чем не повинные люди. Я ужасный грешник, Даули, но не в том смысле, как вы это понимаете, а в духовном. Многие месяцы я вынашивал в своем сердце чувство любви к женщине – причем замужней женщине, – что строго запрещено членам нашей общины. А началось это вполне невинно, с момента первой ее исповеди, во время которой она поделилась со мной своими тревогами. По мере того как ей становилось все труднее жить под ревнивыми взглядами мужа, все труднее вести тот образ жизни, какой мил ее сердцу, регулярно ходить в церковь, я допустил роковую, непростительную ошибку. Стал захаживать к ней в дом, проводить утешительные беседы, давать советы, которые, надеялся, ей помогут. Постепенно все это переросло в чувство. Поначалу просто человеческой симпатии, затем самого искреннего сочувствия, дружбы, глубокой привязанности. И тут вдруг я понял, что в сердце моем возгорелось пламя страстной любви: негасимое, ненасытное, всепоглощающее.

Отец Спейд качнулся и закрыл лицо руками с тонкими пальцами. Минуту в комнате царила тишина, и сержант Гейбл спокойно перечитывал свои записи. Наконец отец Спейд поднял голову:

– Вы ни в коем случае не должны думать, Даули, что винить во всем надо ее. Для нее я был лишь другом, она не знала о глубине моих чувств к ней. Но она считает – Господи, помоги мне, – что я убил ее мужа! Что бы я ни говорил, разубедить ее не удавалось. Да и винить ее в том я не могу, поскольку лгал ей. Да, представьте, я, священник, пастырь страждущих и верующих, отец, выслушивающий исповеди, – я лгал. И не по какой-то крайней необходимости, не из-за сколько-нибудь сто́ящего мотива, просто из трусости. Моральной трусости. Не хотел выглядеть в ее глазах падшим человеком.

– Минутку, сэр, – пробормотал сержант Гейбл, – вы так быстро говорите, что я не успеваю записывать.

От осознания того, что все эти постыдные откровения записываются на бумаге, священник содрогнулся своим тощим телом. Но ему все же удалось взять себя в руки и продолжить:

– Я уже говорил вам, что взял в привычку приходить сюда, утешать и давать советы, но все это являлось лишь предлогом. Я хотел видеть ее, находиться рядом с ней. Поскольку муж ее меня не принимал, я вынужден был приходить тайно, с наступлением темноты. Вот и сегодня тоже. Наверное, вы заметили меня, когда я подъехал на велосипеде, а затем она впустила меня в комнату через окно. Прежде меня никто ни разу не видел, мы думали, что в безопасности. Я приходил и в субботу. Она сказала, что в доме гости, но она найдет удобный предлог и уйдет сразу после ужина. И еще говорила, что так дальше продолжаться не может – ее жизнь с мужем стала невыносимой. Она хочет бросить его… готова ради этого на все, на любую подлость, но разве вправе мы строго судить женщину, которая страдает?

– Минутку, сэр! – перебил Даули. – Не могли бы вы объяснить, от чего именно она страдала? Кого только об этом ни спрашивал, ответа так и не получил.

Отец Спейд печально покачал головой. Очевидно, ему было сложно подобрать слова к неким безобразным деяниям.

– Неужели вы не понимаете?! – воскликнул он. – Жить с человеком… быть женой человека… с его проблемами… который должен был бы дать обет безбрачия, разве это возможно? Что означало это для женщины утонченной, чувствительной? И потом, опасность…

Суперинтендант Даули сообразил, что ничего толкового от священника не добиться.

– Однако какое отношение все это имело к вам, сэр? – спросил он.

– Вы вправе задать такой вопрос, Даули. Я и сам часто себя спрашивал. Пытался поверить в то, что мой долг священника освободить хотя бы одну невинную овечку из своей паствы от тирании и жестокости. Но в глубине сердца осознавал причину, по которой стремился помочь ей… и она не имеет никакого отношения к моему пастырскому долгу. Всем сердцем, всей плотью своей я восставал против страданий, которые испытывала эта несчастная, принося в жертву свое достоинство. То было жесточайшим насилием над нежной душой и над…

Священник замолчал, но в глубоко посаженных глазах по-прежнему читалось страдание. Глядя прямо перед собой, Люк Спейд нервно теребил свои тонкие пальцы. Даули наблюдал за ним.

– И что же вы тогда сделали, сэр? – резко спросил он.

Спейд поднял голову:

– Я сказал ей, что еще раз поговорю с ее мужем. Постараюсь урезонить его, упросить, даже готов пригрозить ему… но нет, не наказанием в мире ином, которое он заслужил своей жестокостью… кажется, я уже говорил вам все это в воскресенье… риском вовсе потерять ее. По опыту я уже знал: у этого человека отсутствует страх, он думать не желает о том, что может произойти в будущем. Но я верил: он испугается настоящего, и мысль, что он может навсегда потерять ее, приведет его в чувство. Я сказал ей, что сейчас же, немедленно, пойду к ее мужу. Поначалу она умоляла меня не делать этого, но потом согласилась.

Спейд огляделся по сторонам, увидел кувшин с молоком, который принес и поставил на стол Даули, наполнил стакан и жадно отпил несколько глотков.

– Я открыл дверь ее комнаты и уже собрался выйти в коридор, а затем через холл пройти к кабинету, когда вдруг увидел, что дверь в кабинет распахнулась и появился брат покойного, Джеральд Стеррон. На секунду остановился – что-то сказать тому, кто находился в кабинете, и тогда я метнулся обратно, в ее комнату. Очевидно, он меня не заметил – ни разу не посмотрел в мою сторону. Я немного выждал, снова отворил дверь и…

– Прошу прощения, сэр. Как долго вы выжидали?

– Минуту или две, чтобы дать ему время пройти по коридору.

– А вы не заметили, куда он направился?

– Закрывая дверь, я заметил, что он свернул в коридор, который ведет… Я толком не знаю, куда именно, вероятно, вон к той двери? – Спейд указал на дверь в библиотеку, откуда можно было пройти в маленькую комнату.

Даули кивнул.

– В какое время это было, сэр?

Спейд покачал головой:

– Не помню. Я выехал из Хайлема, как только стемнело, около девяти часов. Езды оттуда на велосипеде до поместья полчаса, затем мы с миссис Стеррон беседовали. Полагаю, примерно около десяти.

– Продолжайте, сэр.

– Я снова отворил дверь и прислушался, но ничего не услышал. Я тихо прошел по коридору и через холл к двери в кабинет. Знаете, Даули, моя решимость вдруг исчезла, словно… Возможно, я просто оказался трусом, в отличие от многих других мужчин. Но то же ощущение временами охватывало меня и на войне, во время атаки, когда изначальный порыв и возбуждение начинают иссякать и на тебя обрушивается вал заградительного огня противника…

Даули было хорошо знакомо это ощущение, только он бы сравнил его с тем, как испаряется запах рома.

– Я приблизился к двери… и остановился. Если бы сразу вошел, все сложилось бы иначе. Я снова обрел бы храбрость, столкнувшись лицом к лицу с реальной опасностью, а не предвкушал бы ее. Но я колебался. А потом показалось, будто я слышу голос, и тут вдруг…

– В кабинете, сэр? – взволнованно спросил Даули.

– Думаю, да, но точно не скажу. Я глух на одно ухо – вы должны помнить, Даули, я едва не погиб в Невилле при взрыве большой мины, от которого у меня лопнула барабанная перепонка в левом ухе. Я не могу точно определить, откуда доносится звук. Вероятно, я ошибаюсь, но показалось, будто он раздается из этой комнаты. Звук напугал меня. Я вдруг сообразил, в каком положении нахожусь. Я был чужаком в этом доме, незваным гостем, посторонним человеком, который под покровом ночи тайно навещает жену хозяина, проникает к ней не открыто, а через окно. Разве имел я право предстать перед ним? Разве я мог попасться на глаза другим – его гостям, например? Только подумайте о положении, в каком я оказался, о скандале, который мог бы разразиться. И пострадал бы от этого не один я… но наша община и она сама в первую очередь.

Да, подумал Даули, нетрудно представить, что произошло бы. Удивительно, что отец Спейд не попался раньше. Но он принадлежал к разряду людей безрассудных, которые сначала действуют, а думают позднее. Наверное, поэтому в полку все любили его, с ним вечно случались разные истории, не без участия, впрочем, сослуживцев.

– Я уже повернул обратно, и тут снова раздался голос. Я не осмелился пойти к ней и признаться, что миссия моя закончилась полным провалом, я подвел ее, ничего не сделал, и теперь ей придется продолжать страдать и мучиться. Я оказался настоящим трусом, Даули. И тогда словно сам дьявол вмешался, стал внушать и нашептывать – он всегда так делает, когда человек напуган. Дьявол убеждал меня солгать, обмануть – то был самый простой способ. Я вернулся к ней не сразу, стоял в холле и размышлял… А потом зашел к ней и сказал, что ей нечего больше бояться, теперь все будет хорошо. Я сам с трудом понимал, что это означает, но мне хотелось поскорее уйти, побыть одному. Я вышел из дома тем же путем, через окно, и вернулся к себе. Всю ночь простоял на коленях, пытался молиться и думать… Но не мог. Слова молитвы не приходили, не ложились на уста, да и как они могли прийти к человеку, который грешен до глубины души?

Отец Спейд встал из кресла, его высокая тощая фигура нависла над остальными. Даули и Гейбл сидели и ждали. Спейд принялся расхаживать по комнате, нервно перебирая тонкими пальцами.

– А утром я получил от нее записку, она просила приехать как можно скорее. Закончив мессу, я сразу помчался в Феррис-Корт. На машине – она прислала за мной машину. Я тогда подумал, что он покончил с собой из-за того, что я наговорил ему накануне утром. Верил: Бог услышал наши молитвы, и это свершилось по Его воле. А затем начал понимать, вернее, догадываться. Пошли разные разговоры и пересуды… они достигли даже наших ушей. Не более чем слухи, скорее подозрения. Вскоре явились вы и рассказали мне… Ваши слова меня просто сокрушили. Я не представлял, что теперь делать. Понимал, что должен повидаться с ней, услышать, что она думает и знает об этом. Приехал сегодня ночью и выяснил – Господи, как это ужасно! – что она считает, будто это я убил его!

Отец Спейд продолжал нервно расхаживать по комнате, слова лились уже неиссякаемым потоком.

– Я пытался что-то объяснить, разубедить ее – ничего не помогало… Она лишь смотрела на меня, улыбалась и твердила, что я ее спас… Говорила так, словно я был рыцарем, неким героическим созданием из мифов, который вырвал ее из когтей дракона… спас… победил его, нанес удар мечом и убил. И это я, священник, призванный проповедовать добро и… целомудрие.

Нет, его болтовня, подумал Даули, не поможет продвинуться в расследовании, хотя он и сочувствовал этому запутавшемуся человеку, пребывающему в отчаянии. Ему нужны факты и только факты, а их пока нет.

– Присядьте на минуту, сэр, – попросил суперинтендант, – иначе вам опять станет плохо. А теперь позвольте задать вам пару вопросов о той субботней ночи. Вы говорили, будто видели, как мистер Джеральд Стеррон выходил из кабинета, и считаете, что было это часов в десять. Вам не бросилось в глаза нечто странное при виде его?

– Странное? В каком смысле? – Отец Спейд недоуменно уставился на суперинтенданта.

– Ну, может, он делал что-нибудь необычное, например… Нет, не стану подсказывать вам ответ, просто хочу проверить один уже известный мне факт. Он сморкался?

– Вроде бы нет. Не помню.

– Держал что-то в руках?

– Не заметил. Боюсь, я не слишком наблюдательный человек.

– Может, он держал газету? Книгу? Сигарету? Он курил?

В ответ на все эти вопросы священник лишь качал головой. Тогда Даули решил зайти с другой стороны:

– А эти голоса, что вы слышали… Что они говорили?

– Я не различил слов, не знаю даже, был ли то один голос или два. Я же сказал, может, звук доносился и не из кабинета. Он был очень слабый, тихий. Просто привлек мое внимание и заставил задуматься.

– Может, вы видели кого-либо еще в холле или в другом месте?

– Только миссис Стеррон.

– А Уиллинга, дворецкого?

– Нет.

– Вы долго простояли в холле после того, как услышали чей-то голос?

– Наверное, минут пять.

Уиллинг появился в кабинете сразу после того, как из него вышел мистер Джеральд Стеррон. Он закрыл одно окно и получил распоряжения от хозяина. Видимо, отец Спейд слышал именно его голос. Что ж, похоже на правду, хотя Даули понимал, что все это со слов Спейда, не более. Ах да, и еще отпечаток…

– Когда стояли у двери в кабинет, сэр, вы прикасались к ней?

Спейд задумался, а потом ответил:

– По-моему, даже взялся за ручку.

– А к каким-либо другим поверхностям прикасались?

– Каким образом?

– Просто подойдите к этой двери, сэр, – попросил Даули, – и попробуйте повторить свои действия. Покажите, как вы около нее стояли.

Спейд неспешно приблизился к двери и остановился. Он коснулся ручки двери левой ладонью, склонил голову набок, будто прислушивался к чему-то, затем приподнял правую руку и прижал ладонь к верхней панели.

Даули многозначительно кивнул:

– Что ж, благодарю вас, сэр, у меня нет больше вопросов. А теперь посидите здесь с сержантом Гейблом: он прочитает вам все, что записал, и вы подпишете, если, конечно, согласны с содержанием. Я пойду и перемолвлюсь словечком с миссис Стеррон.

Но пообщаться с миссис Стеррон суперинтенданту не удалось. Войдя в гостиную, он увидел Лотта – тот сидел за столом и просматривал свои записи.

– А где леди? – удивленно спросил Даули.

– Отправилась спать. Наговорила всякой высокопарной ерунды, подбросила пару фактов, заявила, что очень устала, и ушла спать. Если бы я хотел получить от нее больше, пришлось бы завтра с утра снова тащиться сюда. Но я услышал достаточно, а если вы хотите узнать от нее что-то еще, тогда завтра придется вам ее навестить. Не представляю, как отнестись к словам этой дамочки, а заходить к ней и уточнять что-либо сейчас боюсь. Но вы человек женатый, вам и флаг в руки.

Глава XXII

Напряжение спадает

– Она наговорила всякую ерунду, но понял я только две вещи, мистер Даули. Она считает, что мужа убил Спейд… и она в него влюблена!

На следующее утро Даули и Лотт проводили неофициальное совещание, решая, что же делать далее после встречи священника в Феррис-Корте. Настроение у обоих было плохое. Суперинтендант хорошо относился к отцу Спейду, и ему не нравилась перспектива записывать его в потенциальные убийцы. А Лотта приводила в бешенство мысль, что вся его работа в Бирмингеме не дала никаких результатов.

– Понимаете, Даули, – сказал он, – сама эта история разрушила версию, над которой я работал. При первой нашей встрече в поместье миссис Стеррон отрицала, что между ней и Веннингом что-то есть, но стоило мне упомянуть о грязном следе от обуви на полу в ее гостиной, как она выдала себя. Ну, во всяком случае, мне так показалось. В то время мы пришли к заключению, что след оставил мистер Веннинг. Если между ним и миссис Стеррон действительно что-то было, то у него был мотив убить ее мужа – именно исходя из этого допущения я и работал. Но теперь выясняется, что Веннинг тут ни при чем и не его она впускала в комнату, а Спейда! Версия рассыпается в прах!

– Подождите, – сказал Даули, который мыслил медленнее, чем Лотт. – Вы говорите, что миссис Стеррон считает священника убийцей мужа, однако любит его. Но он утверждает, что просто стоял в холле минут пять, а затем направился к ней и заверил, что все в порядке. Как она могла подумать, что за эти пять минут Спейд умудрился убить ее мужа и повесить, изображая самоубийство? Ведь это невозможно.

– Мы лишь с его слов знаем, что он простоял в холле пять минут, – заметил Лотт.

– Да, и по времени тоже не сходится. Тогда было десять часов вечера, а без пятнадцати одиннадцать Стеррон был жив!

– В десять часов Спейд видел, как Джеральд Стеррон выходил из кабинета брата, но потом он мог прождать не минуту или две, а целых четверть часа! И это больше похоже на правду. Спейд ждал, пока в доме наступят покой и тишина.

– Так вы считаете, это он?

– Не знаю. Но вы, похоже, уже решили, что это не он. Если он убил, у нее были все основания думать именно так.

Суперинтендант нахмурился:

– Может, удастся установить точное время, когда Спейд вернулся в дом общины. Если он говорил правду и насчет времени тоже не соврал, то должен был вернуться к одиннадцати. И если это так, он чист.

– Попробовать, конечно, можно, – скептически пробормотал Лотт. – Но если Спейд ускользал оттуда для тайных встреч с женщиной, а потом возвращался, то наверняка устраивал так, чтобы товарищи даже не подозревали.

– Но надо что-то делать. Что вы предлагаете?

– Вам надо проследить за ним. Он может чем-то выдать себя. Хорошо бы поговорить и с ней, но сомневаюсь, что вам удастся вытянуть из нее что-нибудь. Она прирожденная актриса. Непременно выкрутится. Сложно понять, когда говорит правду, а когда нет. Я пытался сбить ее с толку, запутать, но она очень умна и хитра, эта женщина. Далеко не дурочка.

– Сегодня утром я этим заниматься не буду, – покачал головой Даули. – Должен составить отчет о борьбе с коррупцией на местах, обещал юристу из казначейства выслать его к двум часам дня. Он хочет поработать над ним в уик-энд.

– А я съезжу в Феррис-Корт, поговорю с дворецким Уиллингом и горничными. Может, что и выплывет наружу. Должно. Хоть какая-то маленькая зацепка, если мы собираемся обеспечить убийце Стеррона казнь через повешение.

Все утро Даули трудился над отчетом, выстраивал доказательную базу, перечислял материальные вещдоки, отслеживал цепочку свидетельств, с помощью которых нечистого на руку госслужащего должны были упечь за решетку лет на пять. Примерно к половине второго работа была завершена. Он с облегчением вздохнул. Наконец-то можно пойти домой, спокойно пообедать и выкурить трубку. Осталось лишь доставить пакет с документами на вокзал. Суперинтендант запер дверь и проходил через приемную, когда главная входная дверь распахнулась и вошли два джентльмена.

– Суперинтендант, хорошо, что мы вас застали, – сказал один из них. – Можете уделить нам десять минут вашего драгоценного времени?

Даули с трудом сдержал стон. Эти десять минут означали как минимум полчаса, а то и больше, а значит, он останется без обеда. Но Даули не имел привычки отказывать посетителям.

– Разумеется, мистер Хафкасл, – ответил он и отпер дверь в кабинет. – Прошу, проходите, сэр. Доброе утро, мистер Стеррон!

Посетители были одеты строго и официально. Мистер Хафкасл в традиционном серо-черном костюме в полоску – обычно так одевались люди его профессии, на мистере Стерроне был двубортный костюм, тоже серый, но более светлого оттенка. Хотя галстук он надел черный, и Даули заметил, что в уголках его рта пролегли морщинки озабоченности, Джеральд Стеррон отнюдь не выглядел скорбящим родственником, и глаза у него как-то таинственно поблескивали.

Юрист откашлялся, придвинул к столу стул и принялся за свое дело, которое, как он понимал, будет не из легких.

– Я приехал сегодня утром вместе с мистером Стерроном. Хотел заглянуть к вам ненадолго, суперинтендант, и переговорить до отъезда. Но, услышав от миссис Стеррон о том, что произошло сегодня ночью, подумал: будет лучше, если… Короче, мы с мистером Стерроном посоветовались и решили, что лучше сразу вместе прийти к вам и… узнать, как обстоят дела.

Мистер Хафкасл вопросительно взглянул на Даули, но лицо суперинтенданта оставалось непроницаемым.

– Насколько мы поняли, суперинтендант, используя моральное давление, вы и еще два офицера полиции ворвались в дом моего клиента и прервали беседу миссис Стеррон с отцом Спейдом, который является ее… духовником. Ну и средствами, которые вряд ли можно назвать иначе чем агрессивными, получили от миссис Стеррон признание, какое она сделала в состоянии глубочайшей душевной скорби, настолько сильной, что теперь она почти не помнит, что именно вам наговорила. За эти слова она не несет и не может нести ответственности. Разумеется, я понимаю, вы сделали это по долгу службы. Однако, смею заметить, я склонен расценивать ваши действия как своевольные и даже, можно сказать… сомнительные.

Джеральд Стеррон, увидев, что суперинтендант никак не реагирует на эту атаку, подался вперед и спросил:

– Вы знали, что вчера вечером я собирался в город?

– Ваш дворецкий сообщил мне, сэр, когда я позвонил.

– Но до того как позвонили, не знали? Надо же, какое счастливое совпадение, иначе кое-кто получил бы вчера за подобную выходку хорошую трепку.

– Не нужно, поспокойнее, – попросил мистер Хафкасл.

– Ладно, не обо мне речь, – продолжил Джеральд. – Я все-таки в некоторой степени человек колониальный, незнаком с вашими английскими правилами. Но твердо знаю одно: и в Шанхае, и в Англии дом человека – его крепость. И даже японцы это признают.

– Дело расследуется в Англии, сэр, – спокойно заметил Даули, – и закон дает право на вход в жилище тем офицерам, которые исполняют свой долг.

– А я думал, у вас должен быть ордер, чтобы иметь это право, – возразил Джеральд. – Ордер у вас имелся?

– Нет, сэр. Он выписывается, когда это возможно, но в серьезных случаях, таких как этот, полиция наделена правом проводить и аресты, и обыски без ордера, если вопрос срочный. Но они обязаны дать отчет начальству, чтобы оправдать свои действия.

Ничем не примечательный маленький кабинет суперинтенданта Даули оставался таким же скучным, как и прежде, однако в комнате вдруг возникло ощущение страшного напряжения, отчего сцена стала выглядеть еще драматичнее. А мистер Хафкастал терпеть не мог драм.

– Мы отклонились от темы, – произнес он. – Лично я, суперинтендант, обязан заявить протест по поводу способа, которым были получены показания. Но если вы согласитесь со мной в том, что нынешнее состояние миссис Стеррон не позволяет принимать ее утверждения всерьез, тогда, вероятно, нанесенный ущерб не столь уж велик. Разумеется, если ее показания вдруг всплывут, тогда потребуется медицинское освидетельствование, доказывающее, что в тот момент миссис Стеррон была non compos mentis[10].

Суперинтендант Даули негромко похлопал ладонью по столу.

– Не понимаю, сэр, что дает вам основания утверждать подобное. Вам следовало бы помнить, что не только миссис Стеррон сделала заявление вчера вечером. Отец Спейд сделал такое же признание в моем присутствии.

Джеральд Стеррон усмехнулся:

– Да будет вам, суперинтендант! Разве можно обращать внимание на высказывания этого типа? Кто-кто, а уж он-то точно не в себе. Сами слышали, что он нес тут в воскресенье утром. Какую-то истерическую чушь, даже нервная школьница устыдилась бы.

– Но показания отца Спейда подтверждаются фактами, сэр, – спокойно заметил Даули.

– Какие еще показания?

– Я не имею права раскрывать тайну следствия, сэр, но суть данных показаний сводится к признанию.

– Что?!

– К признанию?!

Оба эти вопроса прозвучали одновременно, а потом Джеральд воскликнул:

– Но не хотите же вы сказать, что он признался в убийстве Герберта?! Разве мог этот хлюпик, похожий на пугало, задушить такого крепкого мужчину, как мой брат?

– А ведь вы правы, сэр, – заметил Даули. – Это аргумент.

Мистер Хафкасл, который уже жалел, что привез Джеральда Стеррона с собой, теперь пытался взять контроль над ситуацией.

– Я прекрасно понимаю, суперинтендант, – начал он, – что вы не вправе раскрывать подробности его признания или же версий, над которым работаете. Но смею напомнить вам, что семья покойного джентльмена до сих пор пребывает в неведении относительно того, что происходит. До перерыва на ланч, во время предварительных слушаний, у них создалось впечатление, будто вердикт «самоубийство» однозначен и неизбежен. Однако по неизвестным нам причинам дальнейшие слушания откладываются до бесконечности, и поскольку полиция продолжает проводить следственные действия, допросы, выслушивать какие-то непонятные признания и предположения, все это удручает моих клиентов. И сведения эти столь туманны и расплывчаты, что ни они, ни их советники не в состоянии адекватно оценить ситуацию. А потому я просто умоляю вас хоть как-то облегчить невыносимое с моральной точки зрения положение моих клиентов. Не могли бы вы выразиться более определенно?

– Я пока не получал инструкций от главного констебля, – заявил Даули.

– А это так называемое заявление миссис Стеррон… Вы передадите мне его копию?

– И по данному пункту мне следует получить указания от главного констебля, сэр, – ответил Даули, проявляя субординацию, которая привела бы майора Тренгуда в изумление.

– Насколько я понимаю, все эти показания должным образом подписаны и засвидетельствованы?

А вот тут начинается хождение по тонкому льду, подумал суперинтендант.

– Нет, сэр, присутствовали только трое. Я принимал показания от отца Спейда, а сержант Гейбл записывал их. Там все должным образом подписано и засвидетельствовано. Но инспектору Лотту пришлось снимать показания с миссис Стеррон одному, и подписаны они не были. Миссис Стеррон выразила желание лечь спать до того, как он закончил допрос. Я мог бы, конечно, взять у этих двоих показания по очереди, но тогда мы долго провозились бы. Мне не хотелось доставлять миссис Стеррон излишних неудобств и еще больше расстраивать ее, поэтому я и не настаивал. В общем, ее заявление формально нельзя назвать свидетельскими показаниями.

Даули не называл истинной причины, по которой решил проводить допросы одновременно, – то был старый испытанный способ ковать железо, пока горячо, иными словами, до того, как свидетель успеет успокоиться и получить время на размышления.

Мистер Хафкасл скроил недовольную мину:

– Вынужден повторить, суперинтендант, что я расцениваю данную процедуру как сомнительную. И сохраняю за собой право поднять вопрос на более поздней стадии, если вдруг эти показания всплывут в той или иной форме.

Возможно, это послужило мистеру Хафкаслу утешением, хотя бы с формальной точки зрения, однако он понимал, что от разговора толку нет и не будет. Сам он так ничего и не выяснил, да к тому же не без помощи мистера Стеррона рисковал вызвать раздражение со стороны полиции. Юрист поднялся и холодно попрощался:

– Признателен за то, что уделили нам внимание.

Джеральд Стеррон, следивший за этой юридической перепалкой с насмешливым и одновременно скучающим видом, улыбнулся и протянул Даули руку:

– Надеюсь, без обид, суперинтендант?

– Во всяком случае, с моей стороны, сэр, – ответил Даули и пожал протянутую руку. – Мы лишь исполняем свой долг, порой не слишком приятный.

– Идемте, Хафкасл, – сказал Джеральд и направился к двери. – Вы, наверное, умираете с голоду.

– Подождите секунду, сэр, – попросил суперинтендант. – Мне хотелось бы задать вам один вопрос.

Он подошел к шкафу, отпер выдвижной ящик и достал пачку писем, которую захватил из Феррис-Корта. Вскрыл конверт, лежавший сверху, достал листок бумаги.

– Я нашел это письмо между страниц другого письма, сэр, – пояснил он. – Хотелось бы…

В дверях возник Джеральд Стеррон:

– Так вы идете?

– Одну минуту, мистер Стеррон, – сказал юрист.

– Что-нибудь личное?

– Нет, просто обсуждаем один юридический момент, – ответил за Хафкасла Даули.

Джеральд не сдвинулся с места. Достал из кармана портсигар, вынул сигарету и закурил.

– Что ж, только не задерживайтесь, – буркнул он. – Жду вас на улице, в машине.

Как только он вышел, Даули плотно притворил за ним дверь.

– Капитан Стеррон сотрудничал не с одной юридической фирмой? – спросил Даули.

– Насколько я знаю, нет. А почему вы спрашиваете?

Суперинтендант по-прежнему держал листок бумаги в руке.

– Это пришло от одной юридической конторы, сэр. Похоже, с ней состоял в переписке Герберт Стеррон, но больше от них я ничего не нашел. Вот и подумал, может, вы объясните, о чем тут идет речь?

Мистер Хафкасл протянул руку:

– Вероятно, смогу разобраться, если увижу, что там написано.

Он развернул листок бумаги и нацепил пенсне. В правом верхнем углу страницы значилось:

«Клингем, Блэнд и Ко. 55А, Джаспер-стрит, В.К. 2»

Затем он прочитал:

23 июля 1932

Уважаемый сэр!

Мы получили ваше письмо от 21 числа. Все ваши инструкции были рассмотрены самым тщательным образом, данным вопросом займемся незамедлительно. Мы полностью разделяем ваше мнение, что следует соблюдать строжайшую секретность. Любые отчеты или письма, отправленные вам в дальнейшем, будут помечены словом «конфиденциально», а потому нет причин опасаться, что кому-либо станет известно о ходе нашего расследования.

Смеем вас заверить, что мы разделяем ваше мнение о строгой конфиденциальности и обязуемся обеспечить ее.

С искренним почтением,

«Клингем, Блэнд и Ко»

Лицо мистера Хафкасла вытягивалась по мере того, как он читал это послание, а когда отдал его обратно Даули, было мрачнее тучи.

– Вам известно, кто эти люди? – спросил он полицейского.

– Нет, сэр. Лишь одно очевидно – они юристы.

– Да, юристы, я бы сказал, с определенной репутацией. Данная контора специализируется лишь по одному вопросу, суперинтендант. По разводам!

Глава XXIII

Партия в теннис

– Он все-таки знал об этом?

Инспектор Лотт вернулся из Феррис-Корта, так и не выяснив ничего нового. Условие соблюдать «секретность» при расспросах слуг о взаимоотношениях отца Спейда и хозяйки дома превратило его задание в практически невыполнимое. Сам он, хоть убей, не понимал, отчего с виду вполне разумные люди никак не могли догадаться, на что он им намекал. Ведь наверняка в доме пошли сплетни и пересуды – а результат нулевой. И вот теперь Лотт слушал рассказ Даули о визите, который нанесли ему мистер Хафкасл и мистер Джеральд Стеррон, а также о сенсационном открытии, связанном с письмом из юридической конторы.

– Я нашел чертову бумажку вчера, просматривая корреспонденцию, – объяснил суперинтендант. – Собирался с утра поехать в эту контору, но из-за вечернего шоу это вылетело из головы. А потом занимался составлением отчета для казначейства. Сегодня у нас суббота, так что придется подождать полтора дня.

– Не думаю, что это трагедия, – заметил Лотт. – Лично я мечтаю взять выходной и со свежими силами приступить к работе в понедельник. А то сейчас в голове какая-то каша.

– А разве в Скотленд-Ярде бывают выходные? – с невинным видом спросил Даули.

– А как же? По четвергам два раза в месяц, и целая неделя на Пасху, ну и три месяца летом. Надо беречь свой мозг – это ценный и высокоорганизованный механизм, которому необходимо давать отдых.

Даули засмеялся:

– Что ж, в таком случае отпускаю вас, друг мой. Как-нибудь продержимся без вас до понедельника.

Инспектор Лотт посмотрел на него немного обиженно, его тщеславие было уязвлено.

– Суперинтендант, мы должны составить план дальнейших действий. И еще хотелось бы послушать, что вы думаете об истории со священником. Ну и о странном письме тоже.

– О письме пока не знаю, не решил, – уклончиво ответил Даули. – Но сегодня утром мистер Джеральд Стеррон упомянул об одном моменте, который меня заинтересовал. Он сказал: «Разве мог этот хлюпик, похожий на пугало, задушить такого крепкого мужчину, как мой брат?» Вас ничего не настораживает?

– Звучит как насмешка, это он вас подразнить хотел, – ответил он. – И потом, дело тут не в повешении, ведь он сперва задушил его. Однако все эти действия требуют немалой физической силы.

– Да-а, – протянул Даули и закинул ногу на ногу. – Вы не поняли, о чем я говорю. А суть вот в чем. Разве можно задушить человека, не производя при этом шума, без малейших признаков борьбы?

– Или следов насилия на теле! – подхватил Лотт. – Ведь хлороформа у него вроде бы при себе не было?

– Ну, во всяком случае, запаха хлороформа не чувствовалось, когда мы утром вошли в комнату, хотя, возможно, он выветрился. Однако в любом случае, даже с применением хлороформа, не так-то просто справиться с крупным мужчиной без борьбы. Он брыкался бы, сопротивлялся до тех пор, пока не вырубится. Вот вам и загадка, Лотт. Уверен ли я теперь, что он был задушен? Лично у меня появились сомнения в выводах медэксперта.

Лотт удивленно посмотрел на него.

– Бог ты мой, – пробормотал он, – какая чудовищная мысль! Мы привыкли полагаться на показания экспертов. Вот будет сенсация, если вдруг выяснится, что капитан Стеррон действительно покончил с собой. Ничего себе шуточки.

– Я и не думал шутить, – мрачно заметил Даули.

Лотт уже хорошо изучил своего напарника, поэтому от иронии воздержался.

– Было бы неплохо обратиться с этим вопросом к какому-нибудь врачу и узнать, можно ли задушить человека бесшумно, не оставляя следов насилия на теле. Жаль, меня не было в морге, когда сэр Халберт производил повторное вскрытие, я бы непременно задал ему этот вопрос.

Даули сидел молча, попыхивая трубкой, погруженный в собственные мысли. В такие моменты суровое лицо суперинтенданта принимало немного глуповатое выражение. А уж размышлять он умел: то было одно из его ценнейших качеств – вот только знать об этом начальству не следовало.

– Я знаю, чьего мнения мне сейчас не хватает, – произнес он и снова пыхнул трубкой. – Сэра Джеймса Хэмстеда. Сей джентльмен произвел на меня большое впечатление. Работал врачом, служил коронером, сейчас большая шишка в министерстве внутренних дел. Любопытно, что он думает по этому поводу?

Инспектор Лотт взглянул на часы. Ему пора было бежать, иначе не успеть на поезд до Лондона, на котором он остановил свой выбор. Ему хотелось вернуться в столицу, хотя бы ненадолго. В провинции можно неплохо провести несколько дней, но через неделю истинному лондонцу становилось там невыносимо скучно и одиноко. Лотт тосковал по шумным и людным улицам, по отсветам фонарей на мокрых тротуарах, по голосам и смеху прохожих – по миллионам людей, которые проживали вместе с ним в этом огромном городе.

– А как вам такая идея, суперинтендант: что, если я отправлюсь в город днем, сегодня вечером или завтра утром повидаюсь со своим боссом, перемолвлюсь словечком с сэром Джеймсом, а в понедельник утром доберусь до Джаспер-стрит и выясню все об этом письме? Как называется контора? «Клингем, Блэнд и компания»? Вроде я слышал о них, и, если водятся за ними грешки, об этом наверняка знают в Скотленд-Ярде. Как вам такой расклад?

Суперинтендант Даули ощутил раздражение. Он прекрасно понимал, что план разумен, сотруднику департамента уголовного розыска сподручнее получить ответы на все вопросы в Лондоне, нежели ему, а сам он может заняться своими рутинными делами здесь и, вероятно, еще раз съездить в поместье – вдруг что всплывет. И сколько ни старайся, Даули не смог бы придумать веский повод отвергнуть предложение Лотта. Он громко высморкался и почистил трубку.

– Хорошо, – кивнул Даули, – отправляйтесь на зов городских огней, а я останусь тут и попробую пошарить в местных болотах.

Лотт слегка смутился, хоть и был рад, что все так закончилось. Этот суперинтендант не эгоистичный и уж далеко не дурак, каким иногда выглядит. Однако времени терять нельзя, а то он не успеет на поезд. Лотт дружески распрощался с Даули и поспешил на вокзал.

У суперинтенданта осталось одно утешение, один козырь в рукаве на тот случай, если поездка в Лондон не состоится. Есть человек, с которым можно поговорить о переписке капитана Стеррона с юридической фирмой. И этим человеком была симпатичная молоденькая секретарша из Феррис-Корта. Даули был совсем не против побеседовать с ней еще раз. К тому же день выдался жаркий, и прокатиться в автомобиле с ветерком будет приятно.

Через полчаса он прибыл в поместье. Оставив машину у ворот, Даули приблизился к двери и позвонил. Ему открыл Генри, сообщил, что вроде бы мисс Наутен вышла, но он пойдет и проверит. И исчез, оставив суперинтенданта стоять у открытой двери. Впрочем, стоять долго не пришлось: в глубине дома он заметил Грейс Наутен, она спускалась по лестнице. Увидев Даули, Грейс вздрогнула, но затем подошла к нему с приветливой улыбкой.

– Ищете кого-то, суперинтендант?

– Если честно, то вас и ищу, мисс, – ответил он, любуясь хорошеньким личиком и радуясь звукам ее мелодичного голоса.

– Я как раз собиралась на прогулку, можем пойти и посидеть в беседке. Там сейчас красиво.

Именно на это и надеялся Даули. Однажды ему уже довелось провести в беседке приятные полчаса в той же компании.

– Не возражаете, если мы пройдем через кустарник? – спросила Грейс. – Просто мне не…

Из глубины дома донесся свист, и она остановилась на верхней ступеньке.

– Привет, Грейс! – раздался мужской голос. – Не хочешь стать четвертой?

Даули, стоявший за входной дверью и скрытый от глаз мужчины, увидел, как девушка покраснела. На лице ее читалось раздражение.

– Нет, мистер Стеррон, мне не хочется, – ответила она, захлопнула дверь и направилась к Даули.

Минуту они шли в полном молчании.

– Миссис Стеррон злится на меня за то, что я отказываюсь быть четвертой в партии в теннис, – наконец произнесла Грейс. – Они считают, что нельзя вечно пребывать в трауре, твердят, мол, люди должны держать себя в хорошей физической форме, а лично я нахожу это просто чудовищным! – Ее глаза гневно сверкнули, в голосе прозвучало негодование.

– Кто «они»? – поинтересовался Даули.

– Мистер Стеррон пригласил сэра Карла Веннинга поиграть с ним вечером. Полагаю, ничего плохого в том нет, но тут миссис Стеррон вдруг заявила, что тоже хочет играть, и попросила меня составить пару. Я отказалась, и тогда она сказала, что я испорчу им всю игру. Я ответила, что мне плевать, если даже и испорчу, и она была просто в ярости… – Слова так и лились потоком. Похоже, Грейс обрадовалась, что нашелся человек, с которым можно поделиться своими проблемами. – Из беседки отлично виден теннисный корт. И если мы будем говорить негромко, они нас не услышат. Звук идет наверх, а не вниз.

Они вышли из тени непомерно разросшегося кустарника на усыпанную гравием площадку перед беседкой, где было тепло и припекало солнце. По ступенькам главной террасы сбежал Джеральд Стеррон в спортивном костюме: в одной руке он держал ракетку, другой крепко прижимал к груди коробку с мячами. Дойдя до корта, он натянул сетку, достал мячик и начал тренироваться. Его невысокая плотная фигура странно смотрелась в этой грациозной игре. И Даули, не разбирающийся в теннисе, никак не мог понять, так ли хороши его резкие сильные удары с подкруткой.

Раздался шум подъехавшего автомобиля и сразу стих. Через минуту на дорожке в дальнем конце сада возникла высокая фигура. Джеральд Стеррон поспешил навстречу гостю. Их голоса отчетливо доносились до Даули и Грейс, сидевших в беседке.

– Рад, что вы приехали, – произнес Джеральд. – Мне захотелось размяться. Торчать весь день взаперти, как в тюрьме, в доме с задернутыми шторами – в метафорическом смысле, конечно, – это вам не шутки, особенно в такую погоду.

– Конечно, оно понятно… Я должен был позвонить, но… м… никогда не знаешь, будут ли тебе рады.

Сэр Карл Веннинг, судя по всему, свободнее чувствовал себя в женском обществе, чем в мужском.

Они скинули куртки, сняли шарфы, и игра началась – монотонное постукивание мяча о землю, крики, возвещающие о счете… Даули вернулся к интересующему его вопросу:

– Хотел спросить вас о переписке, которую вел капитан Стеррон с юристами фирмы «Клингем, Блэнд и компания».

Грейс Наутен удивленно приподняла тоненькие бровки:

– Первый раз о них слышу.

– Но письмо, о каком идет речь, получено недавно. Вы уверены, что не знаете, мисс?

– Совершенно уверена. О чем же там речь?

– Я толком не понял. Нашел лишь одно письмо, и сказано в нем немного: упоминаются какие-то инструкции, а также слово «следствие». Помечено оно штампом «конфиденциально».

Мисс Наутен резко повернулась к нему:

– Тогда я, наверное, не должна была его видеть. Я вскрывала все письма капитана Стеррона за исключением тех, что были помечены штампом «конфиденциально». Иногда он передавал мне корреспонденцию для ответа или же с какой-то иной целью, но мне ни разу не попадалось это название – «Клингем, Блэнд и компания».

Что ж, в очередной раз не повезло, хотя этого следовало ожидать. Даули смотрел вниз на теннисный корт, провожал взглядом летавший над сеткой мячик. Веннинг был крупным мужчиной, но быстрота его реакции и изящество восхищали. Он бросался из стороны в сторону, наносил удары, подпрыгивал, пригибался, скользил. По сравнению с ним игравший по другую сторону сетки Джеральд Стеррон, казалось, пребывал в летаргическом сне.

– Похоже, мистер Стеррон сильно уступает своему противнику, – заметил Даули. – Наверное, просто стареет.

Грейс Наутен тихо засмеялась:

– Вы не очень-то разбираетесь в теннисе.

– Нет, не разбираюсь, мисс. Но о чем вы?

– Понаблюдайте за ними.

Даули прислушался к совету. Поначалу увидел то же, что и прежде, но вскоре начал замечать, что атаки Джеральда заканчивались для Карла Веннинга не лучшим образом – он то не успевал добежать до мяча, то сильным ударом отправлял его прямо в сетку или в аут. И теперь Даули понял, что игра складывается далеко не в пользу сэра Карла, для этого не обязательно быть настоящим знатоком игры.

– Вы хотите сказать, мисс, что мистер Стеррон набирает очки, не прикладывая особых усилий?

Джеральду не приходилось бегать по корту. Это он заставлял носиться своего противника. Все зависело от точности и силы удара. Разумеется, мистер Стеррон не выстоял бы против по-настоящему сильного игрока; он был не слишком активен. Но сэр Карл и не являлся сильным игроком, он был просто хорошим спортсменом и атлетически сложен, но от игры он удовольствия не получал.

Теперь Даули видел, что лицо баронета раскраснелось, но не только от жары, губы сложились в тонкую линию, на лбу прямо над носом прорезалась глубокая морщина. В середине долгого обмена ударами он вдруг не попал по мячу, и Даули, проследив за направлением его взгляда, увидел, что с широких ступеней террасы спускалась Гризельда Стеррон. На ней было серое платье из тонкой ткани, широкополая шляпа того же цвета, но оранжевые отблески солнца придавали особую живость не только ее наряду, но и красивому лицу.

Сэр Карл быстро пересек корт и взял ее за руку. Слов Даули не расслышал, но никакой робости или сомнения в отношениях этих двоих теперь не наблюдалось. Джеральд Стеррон неспешно прошел к креслу, упал в него и закурил. Какое-то время парочка тихо переговаривалась, затем оба подошли к тому месту, где сидел Джеральд.

– Не хотите сыграть, миссис Стеррон? – уже более громким голосом осведомился баронет.

– Нет, Карл. Не могу… не сейчас. Иначе люди сочтут меня бездушным существом.

Даули обернулся к Грейс Наутен и произнес:

– Вы вроде говорили, что она хотела играть?

Девушка презрительно поджала губки:

– Да. Просто стесняется сказать ему, что не всегда получает то, что желает.

– Похоже, вам не нравится миссис Стеррон?

Грейс молча пожала плечами.

– Я говорил своему коллеге инспектору Лотту, что он сам сумеет выяснить все без вашей помощи. Может, мне вы дадите другой ответ, мисс?

Грейс Наутен продолжала невозмутимо смотреть на суперинтенданта:

– Думаю, вы сами найдете на все ответы.

– Конечно, мисс, но если вам известно что-нибудь, вы просто обязаны рассказать нам. Во время последней нашей встречи вы заявили, что желаете, чтобы мы поймали убийцу капитана Стеррона. Вы же не хотите, что мы его упустили?

Грейс отвернулась и тихо промолвила:

– Я не позволю вам упустить его.

– Вам известно, кто он?

– Нет, сэр, – ответила она. – Но мне хватит ума поразмышлять над этим, суперинтендант, как и вам, впрочем.

Даули разочарованно вздохнул. И увидел, как Карл Веннинг ринулся на корт, стараясь как можно эффектнее обставить свое возвращение. Джеральд Стеррон воспринял это спокойно, разыграл подачу, и высоко подброшенный мяч перелетел через сетку. Веннинг бросился к нему, отбил и послал за пределы площадки. Раздосадованный, он стукнул ракеткой по столбу, ее хрупкое древко переломилось.

– Да он рассердился!

До затаившихся в беседке наблюдателей отчетливо донесся смех Гризельды. Веннинг, умерив своей гнев, с огорчением рассматривал сломанную ракетку.

– Простите, Стеррон, – пробормотал он. – Мне не следовало этого делать.

– Я принесу вам другую, – спокойно ответил Джеральд. – Нет, нет, останьтесь. Можете пока пообщаться с Гризельдой. Я и напитки тоже принесу.

Он накинул фланелевую куртку и начал медленно подниматься по ступенькам. Веннинг расположился на траве рядом с креслом, в котором сидела Гризельда, поднял голову и что-то сказал ей. К сожалению, Даули не расслышал, что именно. Гризельда наклонилась, нежно погладила его по волосам и лбу.

– Ты весь взмок, – произнесла она. – Не надо сидеть в тени. Так можно простудиться. Бери мое кресло и тащи его на солнышко.

Карл Веннинг вскочил, со смехом поднял кресло вместе с Гризельдой и перенес на солнечную сторону.

Даули взирал на эту сцену с изумлением.

– Господи! – воскликнул он. – Нет, вы только посмотрите!

Глава XXIV

Уик-энд инспектора Лотта

Вернувшись в Лондон, инспектор Лотт сочинял отчет для своего начальства в Скотленд-Ярде. Возможно, суперинтендант Уилд захочет услышать, как продвигается расследование. И не только он, но и сам помощник комиссара. Но ни один из этих представителей руководства не был столь грозен по сравнению с главным инспектором Хазардом, под началом которого обычно работал Лотт. Он надеялся, что отчитываться выпадет перед суперинтендантом Уилдом, который тоже был суров, но это уравновешивалось пониманием и мудростью.

Лотт сознавал: ему понадобится и то, и другое, тем более что отчет его будет пустым и бессодержательным по сути. Целых четыре дня он усердно – детектив имел полное право именно так охарактеризовать свою работу – отрабатывал версию, основанную на слухах и собственных поспешных выводах, оказавшихся ошибочными. Лотт считал, что у миссис Стеррон была интрижка с сэром Карлом Веннингом, он видел, как она смутилась при упоминании о том, что на полу в ее гостиной нашли отпечаток мужского ботинка. Теперь же выяснилось, что этот след оставил не сэр Карл, а священник Спейд.

Сделав этот поспешный вывод, Лотт провел в Бирмингеме целых два дня. Выяснилось, что сэр Карл никак не мог оказаться в Феррис-Корте в то время, когда было совершено преступление. Это означало, что такой «возможности» ему не представилось, да и мотив лопнул как мыльный пузырь – ведь объектом страсти миссис Стеррон и объектом ревности капитана Стеррона оказался не Веннинг, а Спейд. Причем данное открытие не являлось заслугой Лотта, это удалось доказать презираемому в столице простому деревенскому полицейскому. В общем, отныне инспектор криминальной полиции будет уже не столь популярной фигурой в Скотленд-Ярде! Впрочем, что толку предвосхищать все эти неприятности? И не надо самому напрашиваться на них субботним вечером. Ведь он вернулся в свой любимый Лондон, может чудесно провести здесь вечер и морально подготовиться к неприятностям завтрашнего дня.

И вот, движимый этой целью, Лотт разыскал коллегу, питающего склонность к женоненавистничеству, и пригласил его перекусить в «Корнер-Хау». После этого приятелям удалось купить пару дорогих билетов в кинотеатр «Кингдом», где демонстрировался американский боевик из жизни разных подонков. Полтора часа просмотра детективы провели словно за работой, хотя временами хохотали от души. Особенно нелепой показалась им сцена, где полицейские и преступники открывают огонь в переполненном посетителями ресторане, а в результате лишь одна простреленная рука и окровавленная физиономия какого-то самодовольного франта. Попробовали бы они связаться с английскими профессионалами, и картина была бы иной. А уж финал, неизбежный триумф одного из злодеев в «Рае на земле», окончательно вселил в приятелей ощущение собственного превосходства.

Они немного расстроились, когда поняли, что к их приходу половина этого шедевра американского киноискусства подошла к концу. А затем на экране начали демонстрировать совершенно отталкивающее театрализованное действо – мюзикл с участием множества девиц и всяческим гламуром, как бы для утешения публики, в противовес предыдущему. В любом случае было уже поздно, да и денег маловато, чтобы пойти куда-нибудь еще. Два женоненавистника продолжали сидеть рядом в креслах и громко и ворчливо переговариваться – к собственному удовольствию и возмущению публики. Вскоре Лотт замолчал. Одна из полураздетых кордебалетных девиц напомнила ему Роуз Уилтерс, и он вдруг с удивлением поймал себя на том, что с нетерпением ждет нового появления этой актрисы на экране. Музыка была заводная, и Лотт машинально начал в такт похлопывать себя по коленке. А запах девушки, сидевшей по правую руку от него, показался зовущим и дразнящим. И его вдруг охватило непреодолимое желание – захотелось, чтобы соседом по левую руку оказался не мужчина, не ворчливый толстый полицейский, напрочь лишенный воображения и уж тем более шарма. Лотт резко поднялся.

– Ладно, пошли отсюда! – сказал он. – Нет больше сил смотреть на дурацкое дрыганье ногами.

Он начал бесцеремонно проталкиваться к выходу через ряд сидений, безразличный к раздражению зрителей и их сердитым возгласам. А затем вдруг его возмутило высказывание приятеля о том, что ему хватило ума покинуть столь «тошнотворное представление». Он отклонил предложение выпить кофе и съесть булочку в кафе при студенческом общежитии ХСМ[11], запрыгнул в автобус и поехал к себе домой в Пимлико.

Ранним утром в воскресенье Лотт отправился в Новый Скотленд-Ярд. Суперинтендант Уилд был на дежурстве и охотно согласился выслушать его историю. Вопреки опасениям детектива, он принял ее вполне благосклонно. Очевидно, суперинтендант Уилд разделял взгляды Лотта на это расследование, но своего мнения не озвучивал. И ограничился лишь конструктивным предложением, что пора забыть о «деликатности» и допросить каждого имеющего отношение к делу с пристрастием, постараться узнать обо всех их поступках, мыслях, отношениях. Настало время снять бархатные перчатки. Суперинтендант Уилд даже намекнул, что если главный констебль будет препятствовать такому ходу расследования, он сумеет надавить на него через министерство внутренних дел, а при необходимости может послать старшего инспектора Хазарда на место преступления, чтобы тот оказал необходимое давление. Последнюю реплику Лотт расценил как намек в его адрес.

Итак, что касается Скотленд-Ярда, то тут все было ясно. Инспектору осталось выполнить еще одну обязанность, а после до конца воскресного дня он будет волен распоряжаться своим временем. В половине первого – Лотт счел его наиболее подходящим, поскольку к этому часу утренние дела уже можно было выполнить, – он позвонил в дверь дома под номером 355 по Кромвель-стрит. И нашел сэра Джеймса Хэмстеда не в мрачной библиотеке, где бывший коронер угощал чаем суперинтенданта Даули, а в большой комнате в глубине дома, которая представляла собой переделанную надстройку над гаражом. В старину там располагались конюшни. Помещение освещалось сверху, все стены были увешаны картинами и гравюрами. Сэр Джеймс стоял у большого стола в центре комнаты и занимался каталогом, сверяя в нем названия гравюр, сделанных «сухой иглой».

– Да, я слышал о вас, инспектор, – произнес он после того, как Лотт назвал себя. – Если не ошибаюсь, вы работали по тому делу в Куинсборо, где муниципальные советники вдруг начали убивать друг друга? Наверное, интригующее было расследование?

– Да, сэр, но меньше всего мне хотелось бы вспоминать о нем. С самого начала я взял неверный след и позволил одному человеку застрелиться прямо у меня на глазах.

– Что ж, иногда это делается не без тайного умысла, не правда ли? Я имею в виду это ваше «позволил». Чем я могу вам помочь? Присаживайтесь. Не возражаете, если я продолжу свое занятие? На неделе просто не хватает времени для хобби. Я буду рассматривать гравюры и одновременно слушать вас самым внимательным образом.

Сэр Джеймс взял увеличительное стекло и стал разглядывать тончайшие линии гравюры.

– Великолепно, – пробормотал он. – И в прекрасном состоянии. Продолжайте, инспектор.

Лотт достал записную книжку и принялся перелистывать страницы.

– Мы не слишком продвинулись в расследовании, сэр. Суперинтендант просил меня проконсультироваться с вами относительно одного момента. Но прежде чем мы перейдем к нему, хотел бы спросить: у вас имеются какие-либо соображения, могущие пролить свет на историю в целом?

Сэр Джеймс покачал головой:

– Я долго размышлял о данном деле, и если не считать того факта, что я отчетливо слышал чьи-то шаги, о чем я уже говорил суперинтенданту Даули, мне нечего добавить к первоначальным своим показаниям. Кстати, вам удалось установить, чьи это были шаги?

– Да, сэр, – ответил Лотт. – Вы слышали шаги местного констебля, он совершал обход территории.

Сэр Джеймс приподнял брови. Очевидно, та же идея приходила ему в голову, как и Лотту, но он не принадлежал к людям, критикующим местные власти.

– Вероятно, суперинтендант был сильно разочарован. – Сэр Джеймс решил ограничиться лишь этим замечанием.

– Не совсем так, сэр. Выяснилось, что это был важный момент, поскольку он позволил нам с большей точностью определить предполагаемое время смерти.

И Лотт рассказал, что констебль Баннинг видел, что без пятнадцати одиннадцать вечера окно в кабинете оставалось незапертым и никакого трупа на его фоне не вырисовывалось. Сэр Джеймс внимательно выслушал его, даже отложил в сторону увеличительное стекло.

– Да, действительно, момент важный, – промолвил он. – А поскольку, согласно выводам медэксперта, смерть наступила в промежутке между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, то мистер Джеральд Стеррон и я не попадаем под подозрение. Ведь мы с ним обеспечили друг другу надежное алиби. Разумеется, в том случае, если вы не подозреваете нас в сговоре, – с улыбкой добавил сэр Джеймс.

Лотт кивнул.

– Такая возможность существует, сэр, – спокойно произнес он. – Но что касается вас, мы не способны найти сколько-нибудь вразумительного мотива.

Сэр Джеймс отвесил поклон.

– А о жажде славы вы не подумали? – спросил он.

– О жажде славы, сэр?

– Именно так. По своему опыту знаю – неукротимое желание прославиться является одним из сильнейших мотивов, толкающих человека на преступление.

Лотт улыбнулся:

– Да, сэр. Но мне и в голову не приходило соотнести ее с таким джентльменом, как вы.

Сэр Джеймс покачал красивой седой головой:

– Вы ошибаетесь. Тут нельзя исключать ни единой возможности, особенно когда речь идет о мужчине или женщине, ведущих скучную жизнь, как, например, я. И тем не менее готов заверить вас, что не имею ни малейшего отношения к данному преступлению. Ну и примерно по тем же соображениям полностью исключаю мистера Джеральда Стеррона, хоть и понимаю, что у него мог оказаться мотив посильнее моего. Ведь он получил бы прямую выгоду от смерти брата.

– Да, он наследует его собственность, сэр.

Сэр Джеймс окинул детектива беглым взглядом, затем снова взял гравюру и увеличительное стекло.

– Но, к сожалению, он от этого ничего не выигрывает, сэр. Положение в поместье хуже некуда, оно заложено и перезаложено, средства фонда на его восстановление можно использовать лишь через двадцать лет, к тому же придется заплатить большие налоги за права вступления в наследство, да еще нужны деньги на поддержание Феррис-Корта в должном состоянии. Так что, боюсь, и этот мотив тут не подходит, сэр.

– Тогда чем же я могу вам помочь?

Лотт отложил записную книжку.

– Это не официальный вопрос, сэр, – сказал он. – Дело в том, что суперинтендант Даули высоко ценит ваше мнение, ведь вы были и врачом, и коронером и хорошо разбираетесь в причинах смерти. У нас имеется заключение местного медэксперта, а также эксперта, присланного из Лондона, но мистер Даули просил меня узнать у вас: может ли один человек задушить другого так, чтобы тот не оказывал сильного сопротивления и на теле жертвы не осталось бы следов насилия? Капитан Стеррон был крупным мужчиной, однако его сначала задушили, а потом повесили, но на теле не осталось ни единой отметины от борьбы. Возможно ли такое?

Сэр Джеймс снова отложил увеличительное стекло и придвинул свое кресло к креслу Лотта. Он снял очки и стал старательно протирать их.

– Надеюсь, вы понимаете, инспектор, что это должно остаться сугубо частным мнением, – произнес он. – Я не являюсь практикующим врачом, и, если вам нужны свидетельские показания для суда, придется обратиться к официальному эксперту. Но готов поделиться своим мнением – уж не знаю, пригодится ли оно вам. Единственный способ задушить такого крупного мужчину, как капитан Стеррон, без отчаянной борьбы и шума сводится к тому, что сначала его надо было привести в бессознательное состояние. Или неожиданным ударом по голове, или же перекрыв доступ кислорода к легким. Полагаю, первый вариант можно исключить – в противном случае сэр Халберт Лэмюэл непременно обнаружил бы следы от удара, даже если бы его нанесли мешочком с песком. Заблокировать доступ воздуха можно с помощью подушки – в этом случае жертва и крикнуть не успела бы. Но она сопротивлялась бы, дрыгала бы ногами и стучала по полу – естественная реакция. Ну разве что напал на него более крупный и сильный человек, чем сам капитан Стеррон, который мог бы зажать ноги жертвы своими ногами и удерживать их какое-то время… Более эффективный способ – заранее пропитать подушку каким-либо анестезирующим веществом – нет, не хлороформом, он действует медленно. Скорее всего, хлористый этил… достаточно вдохнуть два-три раза, и человек теряет сознание.

– А как же запах, сэр? Ведь он должен остаться в помещении. Может ли он выветриться за восемь или десять часов?

Сэр Джеймс покачал головой:

– Пожалуй, может, при наличии сквозняка. Если оставить двери и окна открытыми или использовать электрический вентилятор – тогда, конечно, запах выветрится через час или два.

– Займусь этим вплотную, сэр, – сказал Лотт. – Двери и окна были закрыты.

– В таком случае даже вентилятор не поможет. Но существует и третий вариант. Можно обездвижить человека резким ударом по центру скопления нервов – солнечному сплетению, например, или же сбоку, по шее, по так называемому блуждающему нерву, который ведет к сонной артерии. Но, повторяю, в обоих случаях должен остаться синяк.

– Да, сущая головоломка, сэр, – пробормотал детектив.

Еще какое-то время они обсуждали ситуацию, а потом Лотт заметил, что сэр Джеймс все чаще стал коситься на оставленные на столе гравюры, и поднялся из кресла.

– У вас тут настоящие сокровища, сэр Джеймс, – он поднялся и взял шляпу.

– Интересуетесь изобразительным искусством? Тогда осмотритесь по сторонам, мне всегда было приятно разделить с кем-то радость от созерцания этих произведений.

Лотт медленно обошел комнату и замер перед очаровательным сельским пейзажем, написанным маслом.

– Похоже на Бонингтона[12], сэр, – заметил он.

– Это и есть Бонингтон. А вы настоящий знаток.

Лотт даже покраснел от удовольствия.

– Ну, до знатока мне далеко, сэр, но галереи посещаю, когда выдается свободное время. Однако странно, что на раме вы не указали имя. Обычно люди хотят знать, кто автор картины.

Сэр Джеймс рассмеялся:

– Если бы я сделал это, то кое-кто из моих друзей и знакомых выяснил бы больше, чем положено знать. Я сам собирал коллекцию картин и гравюр, инспектор, отбирал каждую. Смею заверить, тут имеется несколько настоящих шедевров. В то же время назвать меня человеком богатым нельзя. Зарплата инспектора при министерстве внутренних дел далеко не так велика, что бы там ни говорилось в газетах о несправедливом распределении бюджета. Картины я приобрел по весьма умеренной цене – просто смотрел внимательно, старался ничего не упустить и использовать свои знания. Конечно, допускал и ошибки, даже у искусствоведов с мировым именем они случаются. Зато я никогда не выкладывал огромных сумм за приобретение произведений и не считал серьезной потерей, если мое решение оказывалось неверным. Мне довольно часто удавалось отыскать настоящее сокровище, о чем владелец его даже не подозревал, и если он соглашался расстаться с ним за предложенную мною сумму… то и просвещать его на эту тему было незачем. В общем, заплатив умеренную сумму за картину, глупо было бы вешать под ней табличку «Бонингтон» или «Констебл». А если прежний ее владелец вдруг увидел бы подпись? Тогда бы он счел – с моей точки зрения совершенно несправедливо, – что я наглым образом обманул его. А потому я оставляю их в том же виде, в каком и нашел – за исключением чистки и реставрации. И от того, что под картиной нет имени художника, она хуже не становится.

Лекция по этике и моральным принципам коллекционирования не особо заинтересовала Лотта, к тому же он очень проголодался и поспешил откланяться.

Когда инспектор вышел из дома сэра Джеймса, солнце припекало так сильно, что даже такой убежденный сторонник городской жизни, как Лотт, счел, что это, пожалуй, слишком. Он пока не решил, чем заняться в воскресный день, и поначалу подумал о загородной велосипедной прогулке с одним из друзей, но вспомнил о своем неудавшемся эксперименте с ночными гонками по дорогам накануне и отказался от этой идеи. Лотт поехал в Балхем, где отвлек сестру и ее семейство от обычных воскресных ссор, а затем уговорил их отправиться в Ричмонд и устроить пикник у реки. И там впервые в жизни вдруг понял, что возня и крики детей раздражают его меньше обычного. Он даже смотрел на них с теплотой и думал: может, все же есть что-то в этой семейной жизни? Может, и ему самому… Лотт взглянул на свою располневшую сестру, и мысль, как он будет знакомить ее с Роуз, танцовщицей из кордебалета, представит ее как свою жену, показалась ему столь абсурдной, что он засмеялся и вздрогнул одновременно. И день прошел в мирной болтовне с родственниками, прерываемой глупыми мечтаниями да выходками и шалостями ребятишек. Вечер закончился ужином в пригородном доме сестры, причем на довольно веселой ноте.

На следующее утро инспектор посетил агентство «Клингем, Блэнд и Ко». Передал через секретаршу свою визитку, и буквально через пять минут его принял старший партнер фирмы. Мистер Блэнд оказался высоким мужчиной с военной выправкой. Он был светловолосый и с коротко подстриженными усиками. Похоже, он гордился своей нетипичной для юристов внешностью, но эффект портили водянистые глазки, бегающие из стороны в сторону.

– Благодарю за то, что согласились принять меня, сэр, – вежливо, но без особой теплоты произнес инспектор Лотт. – Мне бы хотелось узнать о переписке, которую ваша фирма вела в последнее время с ныне покойным капитаном Стерроном.

Мистер Блэнд хранил преисполненное достоинства молчание. Он прекрасно научился разыгрывать подобные партии и умел держать паузу.

– Корреспонденция, попавшая к нам в руки, оказалась неполной, – продолжил инспектор, не став углубляться в детали. – Я был бы признателен вам, если бы вы передали нам копии всех писем или же по крайней мере позволили мне взглянуть на документы и понять, к чему, собственно, сводилось дело.

Мистер Блэнд приподнял брови.

– Боюсь, это исключено, инспектор, – сказал он. – Дела, которые мы ведем с нашими клиентами, строго конфиденциальны и ни при каких условиях не могут быть преданы огласке, разве что по решению суда.

Лотт ожидал подобного ответа и успел к нему подготовиться. Прежде чем отправиться в юридическую контору, он рано утром зашел в Скотленд-Ярд и навел там кое-какие справки о Клингеме и Блэнде. И, к своему удивлению, выяснил, что эти джентльмены хорошо известны полиции, а потому вряд ли окажут долгое сопротивление, отказываясь выдать требуемую информацию. В ходе создания своего весьма прибыльного бизнеса фирма использовала незаконные методы. В частности, год назад они попались на подделке свидетельских показаний в пользу одного клиента, подавшего заявление о разводе, и избежали наказания лишь благодаря скандальному нажиму со стороны высокопоставленных политических деятелей. Клингему и Блэнду было прекрасно известно, что в полиции «на них есть что-то», а потому они вряд ли будут проявлять враждебность к ее представителю, скорее попытаются усыпить его бдительность. Факт, что старший партнер незамедлительно согласился принять Лотта, подтверждал правильность этих предположений.

– Вынужден напомнить вам, сэр, – проговорил он, – что мы расследуем дело об убийстве, и любая попытка скрыть информацию будет иметь серьезные последствия.

Водянистые глазки мистера Блэнда еще быстрее забегали из стороны в сторону. Конечно, ему хотелось оспорить все угрозы и провокации, однако интуиция бизнесмена подсказывала – надо сдаться.

– Думаю, инспектор, вам следует пояснить, что именно хотите знать.

Что ж, для начала неплохо, подумал Лотт. Будет проще понять, говорит ли этот юрист правду. Впрочем, вряд ли он осмелится солгать.

– Вы проводили для капитана Стеррона некое расследование. Пожалуйста, расскажите, в чем именно оно заключалось?

Мистер Блэнд непрерывно барабанил пальцами по листу бумаги на столе. Да, он нервничал, и это было непрофессионально, но ничего поделать он не мог.

– Расследование проводилось в связи с процедурой развода, которую затеял капитан Стеррон, – ворчливо произнес он.

– Кто еще был замешан?

– Э-э… Ну, да. Была одна сторона, показания которой капитан Стеррон собирался цитировать в ходе процедуры.

– Имя, пожалуйста, – Лотт достал записную книжку.

Но он поторопился.

– Нет, честное слово, инспектор, я просто не имею права делиться с кем бы то ни было конфиденциальной информацией. Понимаете, разглашение порочащих сведений… И мы должны защищать свои интересы… и репутацию.

Глаза Лотта сверкнули за выпуклыми стеклами очков.

– Вы говорите, репутация? – с невинным видом спросил он.

Мистер Блэнд покраснел, но сдаваться не собирался.

– Перед тем как назвать вам имя, я должен проконсультироваться со своим партнером, – заявил он.

Что ж, рано или поздно он должен был это сказать.

– Могу я спросить, сэр, насколько успешным было предпринятое вами расследование? – спросил Лотт.

– Весьма успешным. Причем провели мы его в кратчайшие сроки после получения инструкций.

– Полностью успешным? И доказательства в пользу клиента были получены?

– Нет, не совсем… Но мы от души надеемся… Вынужден заметить, теперь дело, разумеется, закрыто, а потому находится в незавершенном состоянии. Хотя нашей вины в том нет.

Вот чертовы упыри, подумал Лотт. Как можно говорить, что в том нет их вины, если они стравливали мужчин и женщин, чем доводили их до полного отчаяния?

– Определенных доказательств неверности вам раздобыть не удалось?

– Нет, ничего определенного. Так, тайные встречи, поздние ужины в отеле, посещение одного сомнительного танцевального мероприятия в Мэйденхеде, но никаких доказательств… интимной близости.

Лотт удивился. Чтобы отец Спейд посещал какие-то танцы? Маловероятно.

– О ком вы говорите? – быстро спросил он.

– Мой партнер…

– Оставьте, сэр, нет нужды ходить вокруг да около, – резко заметил Лотт. – Или вы немедленно назовете имя, или же прямо отсюда я иду в Скотленд-Ярд и доложу, что вы препятствуете проведению расследования.

Мистер Блэнд густо покраснел от злости, открыл рот, чтобы возразить… затем пожал плечами и выпалил:

– Речь идет о сэре Карле Веннинге!

Значит, все-таки Веннинг! Лотт чувствовал, что кровь так и закипела у него в жилах, а по телу прокатилась дрожь возбуждения.

– А капитан Стеррон знал, как далеко вы продвинулись в своем расследовании? – поинтересовался он.

– Разумеется. Мы регулярно докладывали ему.

Где же эти доклады? Видимо, уничтожены, случайно сохранилось лишь одно письмо.

– Ну а те двое, миссис Стеррон и сэр Карл, знали, что ему все известно?

– Этого я сказать не могу.

Лотт призадумался. Зачем понадобилось Герберту Стеррону затевать это так называемое расследование, устанавливать отвратительную слежку за женой? Ведь сам он пока не видел оснований, оправдывающих столь экстремальные действия. Кроме ненависти, ревности или же…

– По какой причине капитан Стеррон все это затеял? – спросил инспектор.

Облезлые брови мистера Блэнда снова поползли вверх – на сей раз в изумлении.

– Причине? Ну, причина самая банальная.

– Он ревновал жену?

Юрист рассмеялся:

– О господи, нет, конечно! Ревность редко становится поводом для развода. Свобода – вот чего ждут наши клиенты. Свобода действий и движений в любом направлении.

– Вы хотите сказать… он собирался жениться на другой?

– Да.

Для Лотта это была полная неожиданность. По некой непонятной причине подобная мысль до сих пор ему в голову не приходила.

– У него уже имелась избранница? Вам известно, кто она?

Мистер Блэнд выдавил сальный смешок:

– Ну, знаете, до такой степени доверительности мои отношения с капитаном Стерроном не доходили. Однако уверен, вам не придется искать долго.

Глава XXV

Портсигар

Майор Тренгуд сидел в кабинете суперинтенданта Даули в Хайлеме, мрачно посасывая пустую трубку. Они с Даули слушали отчет инспектора Лотта о его поездке в Лондон, в том числе и о беседах с сэром Джеймсом Хэмстедом и мистером Блэндом. Узнали они также и смягченную версию совета, который дал детективу суперинтендант Уилд из отдела криминальной полиции.

– Да, легко вашим людям из Скотленд-Ярда рассуждать таким вот образом, – заметил старший констебль. – Сидят себе спокойно, опутавшись красными ленточками, к ним и не подобраться. А мы здесь на местах живем рядом с этими людьми, и какие-то пижоны приказывают меньше «деликатничать» с ними.

– Они не приказывают, сэр, просто советуют, предлагают, – пробормотал Лотт.

– Знаю я эти официальные предложения, уже успел накушаться, – заметил майор Тренгуд и достал кисет негнущимися пальцами. – Неплохая работенка для местной полиции – попытаться схватить и вывернуть наизнанку человека, который является не только главным шерифом, но и заместителем председателя совета по делам территориальной армии… да к тому же стремится стать лордом-наместником графства! И если дело зайдет далеко… нет, вы только представьте! Получается, что графство подвергает уголовному преследованию своего главного шерифа!

– Да, сэр, это, безусловно, все осложняет, – сочувственно заметил Лотт, – но данное обстоятельство свидетельствует в пользу самого веского мотива. Ведь теперь нам известно, что капитан Стеррон подозревал его в связи с женой.

– Что? Но какое это имеет отношение…

– Самое прямое, сэр. Если мистер Веннинг мечтает стать наместником графства, то не может позволить, чтобы его имя фигурировало в скандальном бракоразводном процессе. В этом случае шансы его равнялись бы нулю.

– Наверное, вы правы, – мрачно кивнул Тренгуд. – Тогда почему бы ему не оставить дамочку в покое? Неужели человек готов пойти на убийство ради того, чтобы его имя не предавали скандальной огласке?

– Мне сложно об этом судить, сэр, – ответил Лотт. – У меня никогда не было подобного личного опыта. Однако я часто слышал, что некоторые мужчины, влюбляясь в женщину, не в состоянии контролировать себя, идут буквально на все, лишь бы ее добиться. В прошлом сэр Карл жил свободной и насыщенной приключениями жизнью и всегда добивался чего хотел. В общем, он не из тех мужчин, кого могут остановить сомнения или угрызения совести. Даже страх.

Какое-то время главный констебль сидел в полном молчании и, хмурясь, рассматривал свою трубку. Наконец он поднялся и произнес:

– Что ж, поступайте, как считаете нужным. Я высказал свое мнение, но готов последовать и вашим советам. Решайте с Даули, как все это обставить.

И он направился к двери. Суперинтендант Даули с почтением проводил его до машины и подождал, пока начальник уедет. Затем вернулся в кабинет и сел в кресло, которое только что занимал шеф.

– Ну вот, вы своего и добились, – заметил он. – Руки у вас развязаны. Что предлагаете делать дальше?

– Поехать к Веннингу и попросить отчитаться за каждую минуту его времяпрепровождения в субботу вечером и ночью. Теперь мне известно гораздо больше, чем во время нашей последней встречи, и я могу проверить практически все его показания, вплоть до последнего слова. Ну и еще я вправе задавать самые неудобные вопросы. Если он вздумает врать, всегда могу поймать его на лжи. Хочу, чтобы наш разговор протоколировался. Я могу рассчитывать на сержанта Гейбла?

– Разумеется. Вот только сегодня ехать к нему нет смысла – он отправился на обед по ту сторону Лэмбона, мой человек позвонил. Он будет следить за ним весь вечер и всю ночь, вплоть до завтрашнего утра.

Лотт нетерпеливо заерзал в кресле. Суперинтендант улыбнулся:

– Итак, Веннинг снова превратился у вас в главного подозреваемого. А я-то думал, вы переключились на отца Спейда.

– Я и переключился, когда считал, что у него роман с миссис Стеррон. Но история с «Клингем, Блэнд и компания» вновь заставила обратить пристальное внимание на Веннинга. Да и интуиция подсказывает, что он далеко не ангел. К тому же Веннинг уже солгал мне насчет субботнего вечера и пытался прикрыться намеками на девиц из кордебалета.

– А капитан Бойз?

– Возможно, он тоже в этом замешан или его подкупили, чтобы держал язык за зубами. Да на него достаточно однажды взглянуть – и понятно: капитан Бойз за деньги готов на что угодно.

– Но я полагал, что алиби Веннинга доказано.

– Между половиной двенадцатого и часом ночи Веннинг находился в Бирмингеме, а это означает, что он не мог оказаться в Феррис-Корте между половиной одиннадцатого и двумя часами ночи. Половина одиннадцатого, как нам теперь известно, – это слишком рано, но как насчет двух ночи? И вообще время смерти, заявленное медиками, кажется мне подозрительным. Мне доводилось читать о делах, где его специально подделывали – нагревали тело и использовали прочие уловки. И здесь могло произойти то же самое, и если мне удастся припереть этого быстроногого Веннинга к стенке, то, клянусь, созову консилиум из лучших врачей Англии, чтобы те доказали, каким образом удалось подделать время смерти.

Суперинтендант Даули улыбнулся:

– Смотрю, Веннинг заинтриговал вас не на шутку. Ведь с его алиби все вроде определилось, вы же лично проверяли его. И оно у него железное.

Лотт выдвинул вперед подбородок.

– Да. Но и Веннинг выверил все до последней секунды и все же где-то должен был ошибиться. Я на правильном пути и не собираюсь сворачивать с него до тех пор, пока алиби Веннинга не рассыплется в прах. Как говорит мой шеф – «терпенье и труд все перетрут».

Даули рассмеялся:

– Рад, что вы снова оживились, друг мой. Возможно, я вам помогу. Я тут поразмыслил немного в тишине, пока вы бродили по Лондону. А ну-ка встаньте, молодой человек!

Лотт с удивленным видом поднялся.

– А теперь снимите пиджак.

Инспектор повиновался.

– Повернитесь.

– Послушайте, суперинтендант, на что это вы намекаете? Хотите проверить, не пинал ли кто меня под зад или по спине?

– Повернитесь, скоро поймете.

Лотт развернулся к нему спиной, преувеличенно выражая недоумение и явно нервничая из-за того, что оказался в беззащитной позе.

– Ладно, – сказал Даули. – Прекрасно справились. И на сей раз я вас пинать не буду. Можете надеть пиджак.

– И это все, до чего вы додумались?

В голосе инспектора звучало разочарование.

– Нет, не все. Нам нужно съездить в Феррис-Корт и провести там маленький эксперимент.

Лотт был явно заинтригован.

– Уже интересно! – заметил он. – И в чем он заключается, этот эксперимент?

– Сами увидите, когда доберемся до места. Пока ехать рано. Давайте заглянем ко мне домой и перекусим.

Было девять вечера, уже стемнело, когда полицейские наконец подъехали к поместью. Оставив машину у ворот, они подошли к дому. Дверь открыл дворецкий, недовольный появлением незваных гостей.

– Мы не станем никого беспокоить, Уиллинг, – произнес Даули. – Нам просто надо на минутку в кабинет.

– Пойду спрошу разрешения у миссис Стеррон… – начал дворецкий, но Даули лишь отмахнулся и бесцеремонно прошел через холл к двери в кабинет.

Холл освещала большая люстра, висевшая высоко под потолком. Задрав голову, суперинтендант смотрел на нее секунду-другую, затем перевел взгляд на выключатель, находившийся на стене около лестницы.

– Это выключатель от люстры? – спросил он.

– Да, сэр.

Даули пересек холл и повернул выключатель, помещение тотчас погрузилось в темноту. Теперь холл освещался лишь маленьким подвесным светильником в коридоре, что вел к гостиной, да отдаленным тусклым светом лампочки, висевшей на площадке в верхней части лестницы. Даули снова повернул выключатель.

– А можно люстру включать или выключать откуда-нибудь сверху? – поинтересовался он.

– Нет, сэр, только с помощью этого выключателя. Проводка в доме очень старая, сам капитан так говорил. И никаких двухпозиционных выключателей тут нет, и контрольного переключателя тоже.

Даули кивнул:

– Ясно. Благодарю вас, Уиллинг, не будем больше вас беспокоить. Мы все опечатаем, когда закончим.

Дворецкий продолжал топтаться в холле, видимо, не желал оставлять непрошеных гостей без присмотра.

– И все же хотелось бы знать, разрешат ли хозяева вам войти в эту комнату, – пробормотал он. – К тому же она в ужасном состоянии, там давно не убирали, полно пыли.

– Да мы ненадолго, только заглянем, не беспокойтесь, Уиллинг, – спокойно ответил Даули, осматривая сургучные печати и срывая бумажные ленты.

Дверь, замок которой так и не починили, открылась от одного его прикосновения. Суперинтендант и Лотт включили свет и вошли в комнату. Затем закрыли за собой дверь и даже подперли ее стулом.

– Удивительно, как быстро накапливается пыль даже за городом, – заметил Лотт, проводя пальцем по письменному столу.

Но суперинтендант его не слушал. Он уставился на щель под дверью.

– Похоже, прилегает не слишком плотно? – пробормотал он, поглаживая подбородок.

– Что не прилегает?

– Дверь. Посмотрите снизу.

– Не хотите же вы сказать, что дверь заперли снаружи, а потом подсунули под нее ключ? – спросил он.

Даули покачал головой:

– Но не сам же он оказался в замочной скважине изнутри. Я специально спрашивал об этом Хэмстеда. Нет, я не о ключе думал. – Он повернулся к большому дивану, стоявшему у дальнего окна. – Вот сюда мы положили тело, – произнес суперинтендант, опустил ладонь на сиденье и крепко надавил на пружинистую, обтянутую тонкой кожей поверхность. – Оно пролежало здесь примерно час, – добавил он. – Вас ничего не удивляет?

Лотт, пребывающий в растерянности, покачал головой. Даули достал из нагрудного кармана белый носовой платок, свернутый в плотный пакетик. Развернул его и вынул серебряный портсигар.

– Вот что лежало у капитана Стеррона в заднем кармане брюк той ночью, когда его убили, – сказал он. – Я увидел, что портной, пошивший вам этот костюм, снабдил брюки таким же кармашком, хоть и выглядит он так, словно им ни разу не пользовались.

Лотт нащупал пуговицу в верхней части кармашка.

– Да, так и есть! – воскликнул он. – А знаете, я прежде его не замечал. Вы для этого заставили меня снимать пиджак?

– Да, мой дорогой Ватсон.

– А я все ломал голову, никак не мог понять. – Похоже, инспектор был не слишком доволен ролью, которую его заставили играть. – Я действительно никогда не пользуюсь им.

– Зато теперь придется. Вот, засуньте туда это. – Даули протянул портсигар Лотту.

Портсигар был узенький, тонкий и легко поместился в плотно прилегающем к телу и ни разу не использованном заднем кармане брюк инспектора.

– Так, теперь ложитесь на диван, на спину, ровненько. Что-нибудь чувствуете?

– Портсигар?

– Да.

– Ничего, потому что диван мягкий.

– Полежите так минут пять, может, что-то изменится.

Пять минут превратились в десять, но Лотт даже по прошествии этого времени не ощущал дискомфорта.

– Наверное, отметина все же осталась. Придется вам спустить брюки, мой друг, а я посмотрю.

Лотт покраснел, но повиновался. Портсигар не оставил отметин на теле.

– Наверное, потому, что я живой, а капитан Стеррон был мертв, – предположил он.

– Верно. Плоть его не обладала упругостью и не могла вернуться в изначальное состояние, когда давление прекратилось. Не было притока крови. Я расспрашивал об этом Тэнуорта. Но если сейчас давление все же оказывалось, то хоть какая-то отметина должна была остаться, не правда ли?

– Да, но ее нет.

– В том-то и дело. А теперь идите и ложитесь на спину на пол, вон там, у письменного стола, где нет ковра.

На сей раз Лотт выразил заинтересованность. И через минуту сообщил:

– Да, теперь я чувствую его, суперинтендант.

– Отлично. Полежите еще немного.

Прошло минут пять.

– Жестко и неудобно.

А через десять минут инспектор заявил:

– Все, с меня хватит. Портсигар давит на кость. Можно встать?

– Да, вставайте.

Едва Даули дал разрешение, как Лотт проворно вскочил, спустил брюки и даже задрал рубашку. В том месте, где портсигар давил на тело, образовалось ярко-красное пятно и небольшое углубление. Даули радостно потирал руки:

– Что ж, неплохо, очень даже неплохо.

У Лотта глаза сверкали от возбуждения:

– Что все это означает, суперинтендант? Вы уже поняли?

– В общих чертах. Разумеется, твердой уверенности пока нет. Меня, что называется, осенило прошлой ночью, и вот прямо с утра я пошел поговорить с Тэнуортом. А означает это следующее: тело достаточно долго пролежало на полу, прежде чем его повесили.

У Лотта от удивления глаза округлились.

– Но тогда… получается, что преступник вернулся через какое-то время и повесил тело?

– Вероятно.

– Значит, когда ваш констебль увидел, что окно открыто и в комнате горит свет, труп лежал на полу?

Даули кивнул:

– Возможно, однако никаких доказательств у нас нет.

– Но тогда алиби нет! Понимаете, суперинтендант? Оно на десять сорок пять вечера… Мы считали, что в это время капитан Стеррон был жив, а Веннинг никак не мог прибыть в поместье и совершить злодеяние.

– Да, понимаю, – сухо промолвил Даули.

– Прошу прощения, сэр. Ведь это имеет огромное значение! Если данная версия несостоятельна и он к тому моменту был уже мертв, Веннинг вполне мог находиться здесь между десятью и половиной одиннадцатого. Допустим, он убил капитана Стреррона именно тогда, а затем после двух часов ночи вернулся, чтобы повесить мертвеца. Сэр, теперь я точно знаю, именно так он и сделал!

Даули кивнул.

Неожиданно Лотт помрачнел:

– Но как же насчет этих пятен… трупных пятен, как называют их врачи? Если бы он пролежал на спине все это время, разве не образовались бы отметины на спине? Трупные пятна проявляются вскоре после смерти. Если капитан Стеррон лежал так долго – ведь Веннинг, судя по всему, вернулся сюда около двух часов, – разве не образовались бы на спине эти пятна? Они всегда возникают там, где застаивается кровь. Он лежал на спине, то есть прикасаясь лопатками и ягодицами к полу, а на них никаких отметин не наблюдается. Как это понимать?

– Действительно, не наблюдается, – произнес Даули. – Поговорю с доктором Тэнуортом. Но, думаю, для того чтобы кровь свернулась до такой степени, требуется значительное время. И если труп повесили в два ночи, возможно, она не успела свернуться, вот и перетекла под действием силы тяжести в руки и ноги. И спина, как мы убедились, вновь пришла в норму.

– Значит, с этим все ясно?

– Похоже, что так.

Лотт проворно вскочил.

– Лично я собираюсь взять за шкирку этого типа прямо сейчас, где бы он там ни находился, на обеде или нет! – воскликнул он.

Даули положил ему руку на плечо:

– Друг мой, не надо спешить. Как насчет того, чтобы покопаться в этом деле еще немного? Например, выяснить, сколько было времени, когда его повесили?

– Интересно, как мы сумеем это узнать?

Даули подошел к столу и нажал кнопку звонка. Затем, прежде чем на него ответили, шагнул к двери, отодвинул стул и выключил весь свет в комнате, за исключением настольной лампы на письменном столе. Через несколько минут появился Уиллинг.

– Вы звонили, сэр? – удивленно спросил он, словно намекая на то, что вызов дворецкого являлся неслыханной дерзостью.

– Будьте так любезны, узнайте у сэра Джеральда Стеррона, сможет ли он уделить мне пять минут. И скажите, чтобы зашел сюда, – произнес он.

Глава XXVI

Терпенье и труд все перетрут

Джеральд Стеррон появился сразу же: будучи человеком деловым, он не считал нужным заставлять людей ждать. Он был в вечернем домашнем костюме и, как всегда, с сигаретой во рту.

– Добрый вечер, суперинтендант. Вот уж не ожидал увидеть вас здесь, – проговорил он. – Вижу, вы вроде не в настроении, я не ошибся?

Джеральд протянул руку к выключателю, но Даули остановил его:

– Подождите, сэр, не надо включать свет. Простите, что побеспокоили вас в позднее время, но в деле возникло новое важное обстоятельство. И я надеюсь на вашу помощь.

Джеральд достал носовой платок, стер пыль с уголка стола и уселся на него:

– Готов помочь вам. Хотя я уже рассказал все, что мне известно.

– Уверен, что рассказали, сэр, ответили на наши вопросы, но тут открылась любопытная деталь. Полагаем, что смерть вашего брата наступила гораздо позднее, чем мы первоначально считали, скорее всего, в два часа ночи. Как вы думаете, сэр, это возможно?

Джеральд стряхнул пепел с сигареты в пустую пепельницу.

– Разве я могу ответить на этот вопрос, суперинтендант? – промолвил он. – Ведь он из области медицины, не так ли?

– Отчасти так, сэр, но не совсем. Той ночью вы засиделись допоздна. Вы слышали или видели что-нибудь подозрительное в два часа ночи?

– Я непременно сообщил бы, если бы слышал. С чего вдруг у вас возникла новая идея?

Даули проигнорировал его вопрос.

– Расскажите еще раз, чем закончилась ваша партия в шахматы с сэром Джеймсом Хэмстедом, – попросил он.

Джеральд раздавил окурок в пепельнице, достал новую сигарету и закурил. Задул пламя спички, глубоко затянулся и взглянул на инспектора Лотта с хитрой улыбкой.

– Хотите поймать меня на лжи? Суперинтендант, еще во время первого допроса я рассказал вам все, что знаю. Нет, конечно, могу повторить, если желаете, но ничего нового вы не услышите. Мы с сэром Джеймсом играли с десяти вечера примерно до двух часов ночи, может, даже до начала третьего. А потом отправились спать. Мы не слышали ничего подозрительного, во всяком случае, я не слышал. А насчет сэра Джеймса – не знаю. Господь свидетель, мне бы хотелось помочь вам больше, но…

Суперинтендант встал.

– Возможно, у вас это получится, сэр. Не возражаете, если мы выйдем в холл на минуту?

Джеральд Стеррон немного удивился, но слез с письменного стола. Лотт последовал за Даули, и рука его машинально потянулась к выключателю на стене возле двери, но ее резко перехватили. Суперинтендант с непроницаемым выражением лица затворил дверь, как только инспектор вышел из кабинета.

– Итак, сэр, – продолжил Даули, – вы утверждаете, будто, закончив партию в шахматы, отправились спать? А у вас, случайно, не возникло желания пожелать брату спокойной ночи, прежде чем подниметесь наверх?

– Нет, не возникло, – ответил Джеральд. – Что вполне естественно. Ведь я думал, что Герберт давно спит.

– Дверь в кабинет не пытались открыть?

– Нет.

– Хорошо, сэр. Теперь пройдемте в библиотеку. А затем вы выйдете оттуда и повторите все свои действия той субботней ночи, перед тем как отправились спать.

Джеральд поскреб в затылке, на лице застыла недоуменная улыбка.

– Задача не из легких. Как я могу помнить, куда ходил в доме ныне покойного брата неделю назад?

– Конечно, всего вы помнить не можете. Но могли запомнить главное. А именно: приближались ли вы к входной двери в дом, прикасались ли к ней? Уж это вы точно должны были запомнить.

– Я этого не делал, суперинтендант. Я был всего лишь гостем в доме, как и сэр Джеймс.

– Вы последний из всех членов семьи, кто лег спать той ночью, сэр. И перед тем как отправиться в постель, кое-что сделали, или я не прав?

– Я в недоумении и тревоге, суперинтендант. Что именно я сделал?

– Предлагаю вам, сэр, выйти и повторить все ваши действия.

Джеральд пожал плечами и свернул в коридор, ведущий к библиотеке. Прошел по нему, исчез за дверью библиотеки, через секунду появился снова и зевнул во весь рот.

– Великолепно сыграли, сэр Джеймс, – сказал он. – Устроили настоящее сражение. Надеюсь, не слишком задержал вас.

К этому времени он уже находился около лестницы. Сделал еще пару шагов и оглянулся на суперинтенданта.

– Вы имели в виду свет? – уточнил Джеральд.

– Я же не знаю, что вы сделали, сэр, потому и спрашиваю.

Джеральд выключил большую люстру под потолком. Холл погрузился в темноту, лишь площадка наверху была слабо освещена одной лампочкой. Джеральд начал подниматься по ступенькам.

– Я подождал, пока сэр Джеймс поднимется по лестнице, а сам пошел следом, когда выключил свет в холле, – объяснил он. – Там, на площадке, темновато.

– Допускаю, вы так и сделали, сэр. Но как насчет света в коридоре? Вы оставили эту лампочку гореть?

– Нет, ее я тоже выключил, пока мы шли к холлу.

– Тогда, сэр, спуститесь, пожалуйста, и повторите те же действия с самого начала.

Джеральд нетерпеливо и досадливо отмахнулся, однако выполнил просьбу Даули и включил люстру в холле. Проходя по коридору, ведущему из библиотеки, выключил там свет, затем люстру под потолком, и нижняя часть холла погрузилась во тьму.

– А теперь, сэр, обернитесь! – воскликнул Даули.

С лестницы донесся звук, словно кто-то тихо ахнул, и раздался голос Джеральда:

– Зачем?

Суперинтендант Даули быстро сделал три шага по направлению к тому месту, где стоял Джеральд.

– А как насчет двери в кабинет?

Лотт, стоявший в почти полной темноте, резко обернулся. Из-под двери в кабинет просачивалась полоска тускло-красноватого цвета. Так вот что задумал суперинтендант!

– Так было и в субботу?

– Нет, свет в кабинете не горел.

– Разве? Вроде вы сами говорили, что, когда утром взломали дверь в кабинет, свет там горел.

– О боже! – возглас прозвучал совсем тихо, но все расслышали его.

– Но этого никак не могло быть, суперинтендант. Наверно, брат выключил свет.

– И сидел в темноте?

Возникла пауза. А затем вдруг вспыхнула люстра. Даули снял руку с выключателя. Джеральд моргал, ослепленный ярким светом, и выглядел растерянным.

– Но ведь в действительности вы так не думаете, сэр?

– Я уж и не знаю, что думать, суперинтендант. Куда вы клоните?

– Давайте вернемся в кабинет, там можно спокойно побеседовать.

Джеральд, Даули и Лотт вошли в сумеречно освещенный кабинет, и суперинтендант прикрыл за собой дверь.

– Я уже говорил вам, сэр, что новые сведения дают нам основания полагать, что смерть вашего брата наступила значительно позже, чем мы изначально считали. Если свет в кабинете был выключен, когда вы ложились спать, и оказался включенным, когда вы ворвались сюда утром, что это означает?

Джеральд взирал на него с удивлением.

– Вы хотите сказать… кто-то снова включил его после того, как я отправился спать?

Даули кивнул и обратился к инспектору Лотту:

– Это совпадает с вашей версией?

– Вы об алиби? Да, он мог оказаться здесь вскоре после двух часов. Но не раньше.

– Он? Кто он? – Джеральд Стеррон переводил взгляд с одного полицейского на другого.

– Есть версия, сэр, – произнес Даули, – что той ночью по дороге из Бирмингема сэр Карл Веннинг мог пробраться в дом. Он выехал из Бирмингема в час ночи и вернулся к себе домой в половине третьего.

– Веннинг? – изумленно воскликнул Джеральд. – Но это невозможно. Как он мог пробраться в дом?

– Кто-то его впустил.

Удивление на лице Джеральда сменилось ужасом.

– Господи… – пробормотал он. – Не хотите же вы сказать…

– Да, сэр, похоже, дело обстояло именно так. Он проник через французское окно в кабинете миссис Стеррон.

– Но ведь вы сами говорили, что Спейд, священник, сознался?

– Да, сэр, говорил.

Джеральд прижал ладонь ко лбу:

– И все равно, хоть убейте, не понимаю! Они, что же, оказались там вдвоем?

– Давайте на время забудем об этом, сэр, и вернемся к истории со светом, который был тут включен в два часа ночи. Вы согласны, что он мог гореть?

– Ну, не знаю, наверное. Хотя тогда я бы заметил это…

– Получается, что, когда вы поднимались наверх, свет был выключен. А потом его включили. Кто?

Стеррон покачал головой:

– Брат к тому времени должен был уснуть.

– Или он спал, сэр… или был уже мертв.

– Мертв? Вы полагаете… до того, как я пошел спать?

Даули кивнул:

– Убийца вернулся после двух часов ночи, чтобы завершить свое гнусное дело.

Лицо у Джеральда Стеррона помрачнело и осунулось, он не сводил напряженного взгляда с суперинтенданта.

– Когда? – прошептал он. – Когда он… сделал это?

– Около десяти часов вечера.

– Но вы же сами говорили, что все произошло… значительно позднее?

– Да, сэр, но вашего брата убили и свет в комнате выключили сразу после этого, то есть около десяти часов. Примерно в то время, когда вы снова зашли к нему ненадолго, выкурив сигарету в проходной комнате.

Джеральд Стеррон медленно сполз с письменного стола, на краешек которого снова присел. Смертельная бледность заливала лицо.

– Это вы о чем? Да как только посмели! Свет горел в четверть одиннадцатого… уже после того, как началась моя игра с сэром Джеймсом.

Выражение лица Даули изменилось. Он удивленно посмотрел на него.

– Значит, так оно и было, сэр! Так и было, я прав, Лотт?

Инспектор кивнул, хотя, судя по всему, пребывал в замешательстве. Даули снова обернулся к Джеральду.

– А с чего вы взяли, сэр, – тихо и многозначительно произнес он, – что свет еще горел в четверть одиннадцатого?

В комнате повисло молчание.

Джеральд Стеррон приоткрыл рот, чтобы сказать что-то, но с пересохших губ слетел лишь хриплый стон. Он направился к двери, но Даули ухватил его за плечо.

– Нет, сэр! Ни ногой отсюда до тех пор, пока не ответите на мои вопросы.

Стеррон остановился:

– Не смейте ко мне прикасаться!

Даули покачал головой. И в следующую секунду почувствовал, что его руку схватили мертвой хваткой, а затем рывком завели за спину, и он сразу же отпустил Стеррона. От невыносимой боли суперинтендант согнулся чуть ли не пополам и едва устоял на ногах. А потом послышался хруст – казалось, он прозвучал на всю комнату, – и Даули отшатнулся к столу. Рука безжизненно свисала вдоль тела, от боли и тошноты он чуть не потерял сознание.

Стеррон проделал это с Даули за считаные секунды. Лотт, на мгновение онемевший от удивления, бросился к нему на помощь, но, когда Даули отбросило к столу, Стеррон успел развернуться, занес правую руку и ударил инспектора ребром ладони по горлу. Лотт упал как подкошенный. Стеррон бросился к двери, распахнул ее и исчез в холле. Сквозь кроваво-красный туман в глазах Даули проводил его взглядом, попытался преодолеть навалившиеся на него дурноту и слабость. Сделал несколько неверных шагов по комнате. Неожиданно дверь распахнулась, и в кабинете возникла Грейс Наутен. Глаза ее сверкали от возбуждения.

– Он побежал к гаражу! – крикнула она. – Быстрее, вот, держите! Я вас проведу.

Она сунула в руку Даули маленький револьвер, взяла его под руку и с трудом вывела из комнаты. Движение, похоже, помогло Даули. Несмотря на невыносимую боль в сломанной руке, ощущение дурноты и головокружения исчезло. Вместе с Грейс Наутен они прошли через вращающуюся дверь на половину прислуги, затем по выложенному плиткой коридору, где по обе его стороны в дверях застыли насмерть перепуганные горничные, а потом через заднюю дверь на улицу, в ночь.

Едва успев выйти из дома, они услышали в противоположном конце двора рокот мотора.

– Смотрите, он удирает! – воскликнула Грейс и посветила фонариком в сторону гаражной двери. – Стреляйте! Ну стреляйте же!

Из гаража вырвался ослепительно яркий свет фар, и машина выехала во двор. Когда она разворачивалась, фары ослепили Даули.

– Стой! – взревел он и вскинул руку с револьвером.

В ту же секунду прогремел выстрел, пуля ударилась о каменную кладку у него над головой. Почти одновременно Даули спустил курок непривычного своего оружия, раздался жуткий грохот, и накренившийся набок автомобиль врезался в стену дома. Грейс Наутен метнулась к машине, посветила фонариком в салон: луч выхватил из темноты фигуру мужчины, скорчившегося у руля.

– Быстрее! Быстрее! – крикнула она. – А то он снова начнет стрелять!

Но Джеральд Стеррон не двигался.

Глава XXVII

Графство побеждает

– Что, черт подери, здесь происходит?

Суперинтендант Даули отвел взгляд от раненого, зажатого в автомобиле. Кто-то включил свет над задней дверью, и в круге света он увидел мощную фигуру главного шерифа графства. Прямо за сэром Карлом стояла Гризельда Стеррон, взирая на происходящее со страхом и возбуждением.

– Он тяжело ранен, сэр. Мы должны перенести его в дом и вызвать врача.

– Что случилось? Из-за чего стрельба?

– Сейчас не о том речь, сэр, – спокойно ответил Даули. – Прежде всего мы должны позаботиться о нем. Помогите мне, пожалуйста, у меня рука сломана. Может, миссис Стеррон позаботится о постели, куда можно будет перенести пострадавшего?

Бросив на Джеральда последний взгляд, преисполненный любопытства и страха, Гризельда скрылась в доме. Вместо нее на пороге возник Лотт, дрожащий и бледный, но делающий над собой огромные усилия, чтобы решительно вступить в бой. Из-за его плеча нервно выглянул дворецкий, а горничные наблюдали за происходящим из окон второго этажа.

– Принесите пальто и две швабры, Уиллинг, – распорядился Даули. – Носилок у вас в доме, наверное, нет?

Сэр Карл осматривал раненого в свете фонарика, который держала Грейс Наутен.

– Он тяжело ранен, суперинтендант, – пробормотал он. – Похоже, удар пришелся в живот.

Джеральд Стеррон издал слабый стон. Сэр Карл многозначительно кивнул Даули.

– Мы должны переложить его, но очень осторожно, – произнес он, когда во дворе появились Уиллинг и Генри с импровизированными носилками. – Ноги выпрямлять не надо, пусть остаются в согнутом положении. Потихоньку. Вот так. А теперь поднимайте.

Процессия направилась в дом: они прошли через холл, затем внесли Джеральда Стеррона в спальню. Глаза у пострадавшего были открыты, он находился в сознании и, судя по всему, испытывал сильную боль. Его осторожно уложили на постель, и Веннинг склонился над ним.

– Врач скоро будет, Стеррон, – сказал сэр Карл. – Но я хотел бы осмотреть вас, если позволите. Надеюсь, хоть чем-то помочь. Боюсь, вы потеряли много крови. Мне доводилось лечить людей… когда я шатался по миру.

Стеррон слабо улыбнулся.

– Мне все равно конец, – прошептал он. – Вы… очень добры. Да, пожалуйста, можете осмотреть.

Аккуратно разрезав одежду, Веннинг обнажил живот пострадавшего и увидел рваную рану справа, откуда сочилась темная кровь.

– Надо перевязать, – тихо сказал он.

Его крупные и грубые руки двигались с удивительной ловкостью и осторожностью, пока он накладывал бинты, которые принесла ему Грейс. Устроив раненого поудобнее, сэр Карл сделал знак суперинтенданту Даули, и они вышли из комнаты, оставив Лотта и мисс Наутен присматривать за Стерроном.

– Очень плох, – сообщил сэр Карл в коридоре. – Возможен разрыв печени, внутреннее кровотечение. Чем вы выстрелили в него, Даули, разрывной пулей, что ли?

– Нет, сэр, это был маленький револьвер, который… кто-то сунул мне в руку. Я думаю, он был заряжен никелевыми пулями.

– Ну, во всяком случае, результат получился плачевный. К тому же машина перевернулась.

– Сначала пуля попала в ветровое стекло и разбила его.

– Ах, вот оно что, значит, срикошетила. Бедняга протянет всего несколько часов, не более.

– Может, это лучше для него, сэр.

– Вот оно что… – задумчиво протянул Веннинг и пристально взглянул на суперинтенданта. – В любом случае не мое это дело.

– Сэр, а он в сознании?

– Да.

– Тогда мне следует поговорить с ним, причем, безотлагательно. Сэр, не могли бы вы посмотреть мою руку? До приезда доктора. Она сломана и сильно болит.

– Да, конечно, нужно наложить временную шину. Подождите, скоро вернусь.

Сэр Карл быстро сбежал вниз по лестнице, а Даули зашел в спальню и обратился к Грейс Наутен:

– Настал мой черед подежурить у постели больного, мисс. Огромное вам спасибо за помощь. – Он выразительно покосился на дверь.

Грейс кивнула и вышла. Даули шагнул к постели.

– Джеральд Стеррон, – произнес он тихо, но отчетливо. – Я предъявляю вам обвинение в убийстве капитана Герберта Стеррона, произошедшем здесь, в этом доме, в субботу двадцать седьмого августа. Должен предупредить: сейчас вы не обязаны ничего говорить. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас на судебном процессе.

Джеральд слегка поморщился.

– Никакого суда не будет, Даули, – еле слышно прошептал он. – Уж кому, как не мне, это знать. Мне бы хотелось сделать заявление до того, как уйду… Не хочу… доставлять неприятности кому бы то ни было.

– Не лучше ли подождать врача? Вам, наверное, трудно говорить.

В дверь постучали. Появился сэр Карл и жестом попросил Даули выйти в коридор.

– Этот чертов доктор куда-то запропастился, никак не могут дозвониться, – сообщил он. – Думали, что он у миссис Ловуд, но там к телефону никто не подходит. За ним послали машину, однако доберется он сюда не раньше чем через полчаса.

– Тогда нам нужно выслушать заявление Стеррона, раз уж ему так не терпится сделать его. Ему становится хуже.

– Думаю, жить Джеральду осталось примерно час. Идемте, я займусь вашей рукой.

Веннинг где-то раздобыл деревянные планки, которыми для прочности обивают с четырех сторон картонные ящики для бакалеи. И с помощью этих планок и бинтов наложил на сломанную руку Даули шину и сделал перевязь. Суперинтендант вернулся в спальню и присел у кровати Стеррона.

– Доктора придется подождать еще немного, – сказал он. – Если вы действительно хотите сделать заявление, я выслушаю его. Но, повторяю, никто вас не заставляет.

– Хочу. Нет смысла ждать. Чувствую, с каждой секундой становлюсь слабее.

Даули посмотрел на Лотта, и тот нашел писчую бумагу и ручку.

– Может, сначала глоток воды?

Джеральд Стеррон отпил воды из стакана, который Даули поднес к его губам. А потом заговорил слабым, но вполне отчетливым голосом:

– Не хотелось бы доставлять больше неприятностей, чем я уже успел доставить, прежде чем вы меня схватили. Я умираю, хотя теперь это значения не имеет. И не желаю идти под суд. Я убил Герберта за то, что он сказал, что хочет развестись с Гризельдой… ну и намекнул, будто готов жениться на другой. Я поначалу не поверил, однако тем же днем увидел, как он занимается любовью с Грейс Наутен. Они устроились в садовой беседке, и я наблюдал это из окна своей комнаты, в бинокль. То был ужасный удар для меня.

Голос его задрожал, в горле пересохло. Даули снова поднес ему стакан воды.

– Это означало одно: риск, что она станет наследницей. Грейс Наутен – молодая, здоровая, симпатичная девушка, и, разумеется, они могли бы завести детей. А это конец всем моим мечтам и надеждам. Я видел на ее месте своего мальчика, сына, – я заботился не о себе, нет. Мой сын должен был прийти в поместье и создать семью, которая зажила бы полной жизнью. Я был убежден, что так оно и случится, но всегда боялся выходок брата. Герберт портил или распродавал ценные вещи. Большинство из них – фамильные реликвии. Были и совсем мелкие вещицы – миниатюры, гравюры и рисунки, которые он продавал без ведома близких. Брат воображал себя деловым человеком, но любой мелкий жулик мог обвести его вокруг пальца. Когда я узнал об идее повторной женитьбы… Ему выпал счастливый шанс… я не собирался упускать своего… все ради мальчика.

Вот я и подумал, что можно сымитировать самоубийство. Герберт часто рассуждал о самоубийстве – вообще был нытиком и слабаком. Организовать алиби было совсем несложно, поскольку большинство англичан живут по расписанию. Я знал, что дворецкий приносит Герберту выпивку ровно в десять, и подстроил все так, чтобы он видел меня выходящим из кабинета. А когда Уиллинг ушел, туда вернулся я. Приблизился к Герберту и вырубил его одним ударом, как только что вырубил вашего детектива… Старый прием джиу-джитсу, ему научил меня один японец в Шанхае. А вы, Даули, пострадали от другого, так что прошу прощения.

Суперинтендант выдавил улыбку.

– А потом я задушил Герберта подушкой. Пытался действовать аккуратно, чтобы не осталось синяков. Ума не приложу, как вы догадались, что он не сам повесился. Затем я уложил его на пол, за диван, чтобы никто не заметил, если случайно заглянет. Свет в комнате пришлось оставить – хотел, чтобы констебль видел его. Снова сыграла роль пунктуальность англичан: я знал, что каждую ночь констебль совершает обход в одно и то же время, между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Что также являлось частью алиби. Я решил, что его показания помогут зафиксировать самое раннее время смерти. Все это заняло минут десять. Я позаботился о том, чтобы отвлечь внимание сэра Джеймса – дал ему почитать журнал со статьей о Ли Хан Чане, которого мы обсуждали за ужином. Еще я заранее перевел стрелки часов в библиотеке и, когда вернулся, извинился перед сэром Джеймсом за то, что заставил его ждать. Это, естественно, заставило его взглянуть на часы и обратить внимание, что появился я без нескольких минут десять. Сэр Джеймс не понял, что я специально привлек его внимание к часам.

Лотт, торопливо записывающий показания, заметил, что на лице суперинтенданта Даули отразилось удовлетворение, когда Стеррон объяснил манипуляцию с часами.

– Мы начали играть в шахматы. В шахматах я гораздо сильнее Хэмстеда, но той ночью позволил обыграть себя. Старик был доволен, и, как выяснилось позднее, данное обстоятельство тоже сыграло положительную роль. Той субботней ночью я продержал его до двух часов, чтобы закрепить алиби. Надо признать, сегодня вы просто шокировали меня, Даули, заявив, что, по вашим последним прикидкам, смерть наступила после двух. Я уж подумал, что эти чертовы идиоты, докторишки, все испортили.

Джеральд горько улыбнулся и продолжил:

– Я проводил Хэмстеда до спальни и погасил свет в доме. Не помню, заметил ли я полоску света под дверью в кабинет. Правда, я знал, что свет включен, так что мне не показалось это странным. Я специально оставил настольную лампу включенной на всю ночь, чтобы в том же виде ее и нашли утром. Никто же не станет совершать самоубийство в кромешной тьме. Ну а потом я отпер заднюю дверь в кабинет и устроил «повешение». Он был очень тяжелый, пришлось использовать шнур и батарею, чтобы подтянуть его повыше. Я конечно опасался, что на карнизе останется след, но тут уж ничего не поделать.

И снова Лотт заметил, с какой гордостью смотрел Даули. В этом действе инспектору из Скотленд-Ярда выпала роль второй скрипки.

– Когда он уже висел, я выбрался из окна и, стоя на подоконнике, закрыл его снаружи. Разумеется, я не мог запереть окно на задвижку, но рассчитывал, что сумею сделать это позднее. Ну а потом повис на подоконнике и спрыгнул вниз. Для этого я достаточно ловкий, да и не особо высоко было. Земля пересохла, была твердой, никаких следов не осталось. Я прошел в дом через заднюю дверь и запер ее. Дверь в кабинет тоже заранее закрыл изнутри. Установил правильное время на часах в библиотеке. Мне оставалось сделать только одно, и, если бы не этот старый дурак Хэмстед, все бы прекрасно получилось.

Стеррон произнес эти слова с горечью, даже бледные щеки немного порозовели.

– Когда дворецкий Уиллинг позвал меня – а я знал, что он так и сделает, поскольку привык действовать по определенным стереотипам и не брать на себя ответственность, – мы с ним спустились вниз и взломали дверь. Поначалу я подумал, что надо вынуть Герберта из петли, но затем решил оставить его в том же положении, специально для полиции. Да и Хэмстед подоспел вовремя, сказал, что нужно оставить все как есть. Но он помешал мне осуществить еще одну задумку. Я собирался попросить Уиллинга раздвинуть шторы на втором окне и, пока он этим занимается, успел бы запереть второе окно на шпингалет; чтобы никаких сомнений в том, что это именно самоубийство, ни у кого не возникло. Но Хэмстед помешал, черт бы его побрал!

Рука Лотта, спешно записывавшая показания, начала болеть.

– Но пусть даже так. И все было нормально, как я и задумал, на этих слушаниях. До тех пор, пока не объявили перерыв. Что же случилось, Даули?

– Сэр Джеймс догадался, что капитана Стеррона задушили. Пошел в морг взглянуть на тело и обнаружил, что протез во рту погнут, и еще нашел синяки на внутренней стороне губ. С этого все и началось.

Джеральд Стеррон застонал:

– Господи! А я считал его старым дураком!

Даули понимал чувства этого человека. Если бы не вмешательство сэра Джеймса Хэмстеда, ему все могло бы сойти с рук.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел дворецкий Уиллинг.

– Доктор здесь, сэр, – тихо сообщил он, глядя на человека на постели с ужасом и любопытством.

Вслед за дворецким Даули покинул комнату. И увидел в коридоре доктора Тэнуорта и миссис Стеррон, чуть поодаль застыли сержант Гейбл и констебль. Даули вкратце поведал Тэнуорту о том, что произошло, и приказал Гейблу охранять арестованного до тех пор, пока его не перевезут в больницу. Гейбл сменил Лотта, и инспектор вместе с суперинтендантом спустились вниз. В холле стоял сэр Карл Веннинг.

– Я собирался домой, – сказал он. – Но прежде хотел бы перемолвиться с вами, парни, парой слов.

Суперинтендант Даули не обиделся, что его назвали «парнем», ведь заявление главного шерифа графства позволило бы окончательно закончить дело.

– Хорошо, сэр Карл. Пройдемте в кабинет?

В кабинете Веннинг сразу набросился на Даули:

– Хотелось бы знать, какого дьявола за мной велась слежка? Ваш чертов парень таскался по моему следу, как пес, куда бы я ни направлялся. А сегодня преследовал меня на мотоцикле.

– Да, сэр, – спокойно заметил Даули. – Вы находились под наблюдением.

– С какой стати? За что?

– За то, что не сказали нам правды с самого начала. Вы говорили инспектору Лотту, будто в ту субботу вечером отправились из театра прямо домой. Это не так. К тому же у вас был очевидный мотив для убийства, и мы подозревали вас, как и остальных. Почему вы солгали инспектору Лотту, доставив нам столько хлопот?

Сэр Карл выглядел растерянным.

– Хоть убейте, не понимаю почему. Я думал, смерть наступила между десятью и двенадцатью часами ночи. В это время я находился в Бирмингеме.

– Да, но вы могли вернуться сюда, а затем снова уехать в Бирмингем. Впрочем, не стану обременять вас деталями, если объясните, почему солгали.

Веннинг нахмурился. Он принадлежал к разряду людей, умеющих продумывать свои действия.

– Дело раскрыто, насколько я понял?

– Практически да, сэр. Будет суд. Если, конечно, он до него доживет.

– Но если я объясню вам, это всплывет на суде или нет?

– Не вижу причин, по которым может всплыть, сэр. Вы ведь уже не подозреваемый.

– Ладно, только с этим условием я вам расскажу. Дело в этом дураке Бойзе. Его угораздило жениться на совершенно жуткой женщине, такая душу из человека вытрясет. Она закатила мужу скандал из-за того, что он приехал ко мне на уик-энд, в то время как сама отправилась навестить мать. А если бы узнала, что бедный старина Фрэнк ужинал с двумя девицами из кордебалета, то устроила бы ему такую головомойку, он бы до конца жизни запомнил. В общем, мы подобрали Фрэнку фальшивые усики, чтобы никто его не узнал. После шоу зашли в театр со служебного входа. Подцепили там пару хорошеньких девушек, которых я знал, угостили их ужином, потанцевали, и Фрэнк поехал домой к одной из них. Мне пришлось дожидаться его, а потому я никак не мог вернуться домой раньше половины третьего.

Лотта бросило в жар.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к Веннингу, – но с какой именно из них?

– С какой девушкой ушел Фрэнк? С Дульси. А почему вы интересуетесь?

Лотт, испытавший облегчение, расплылся в улыбке.

– Просто мне довелось ужинать с теми же девушками через пару дней, – объяснил он.

Сэр Карл удивленно взглянул на него:

– Я знал, что вы станете наводить справки о той субботней ночи, вот и решил подготовиться, выдумать историю, которая спасла бы остатки репутации несчастного Фрэнка.

– Вы сильно рисковали, сэр. Я выяснил все, за исключением этой последней небольшой детали, о которой вы упомянули.

Сэр Карл поднялся из кресла.

– Что ж, мне давно пора спать, – промолвил он. – Засиделся я здесь у вас. Англия не слишком безопасное место для холостяка, который поздно вечером возвращается домой.

– Еще минуту, сэр, будьте так добры, – произнес Лотт. – Вы ходили на шоу в «Пантодром». Где вы там сидели?

– В партере. А что?

– Но я расспрашивал служащих, и никто вас не видел.

– Мы с Фрэнком несколько раз выходили. Я знаю театр как свои пять пальцев, а Фрэнк просил показать его. Ну, поболтали за кулисами с девушками, но значительную часть времени провели в кабинете Сэмюэлсона, владельца театра. Весьма любопытный персонаж этот Сэмюэлсон.

Владелец! Единственный в театре человек, которого Лотт и сержант Маскотт не догадались допросить.

– Благодарю вас, сэр Карл. Думаю, это все объясняет.

– Что ж, тогда я отправляюсь домой. И ради бога, умерьте пыл своей ищейки, суперинтендант! Просто до смерти надоело, что он топает за мной по пятам.

– Хорошо, сэр Карл. Теперь это возможно.

– Но с какой целью он оказался здесь сегодня? – произнес Даули, когда дверь за главным шерифом графства закрылась.

– Полагаю, ухаживал кое за кем, – ответил Лотт.

– Это объясняет, почему он тут задержался. Что толку думать о каких-то девушках из кордебалета, когда охотишься на крупную дичь?

– Она не какая-то девушка из кордебалета, а танцовщица!

Даули удивленно посмотрел на него:

– Вот оно что. И мысль о ней не дает вам покоя.

Лотт густо покраснел.

– А мисс Наутен – отважная молодая леди, исходя из того, что вы мне рассказали, суперинтендант, – сказал он, явно желая сменить тему разговора.

– Да. Не мешало бы поговорить с ней, но, боюсь, она уже спит. Вовремя она появилась! Наверное, узнала или почувствовала что-то, вот и ждала наготове со своим револьвером. В субботу она сказала мне, что не допустит, чтобы человек, убивший Герберта Стеррона, остался безнаказанным.

– Думаете, мисс Наутен любила его?

– Вероятно. Но почему она не рассказала мне, что между ней и капитаном что-то есть? Хотя мне следовало бы догадаться самому, ведь годовое содержание в двести фунтов…

Дверь отворилась, и вошел доктор Тэнуорт.

– Что у вас с рукой, суперинтендант? – спросил он.

– Перелом, сэр. Как он?

– Плох, очень плох, хотя пока в сознании. Никак не удается остановить кровотечение. Нельзя перевозить его в таком состоянии. Я вызвал медсестру, теперь это вопрос времени и должного ухода.

– Считаете, Стеррон выживет, сэр?

Доктор Тэнуорт покачал головой:

– Сомневаюсь. Однако мы должны постараться спасти его для вас. Давайте я посмотрю вашу руку.

– Сэр Карл уже перевязал ее.

– И все же позвольте мне взглянуть.

Работая, доктор Тэнуорт производил более благоприятное впечатление, нежели когда занимался пустой болтовней. Его быстрые умелые пальцы ощупали сломанную руку, при этом он не снимал ни бинтов, ни самой шины.

– Что ж, справился он неплохо, – заметил он. – Оставим все как есть вплоть до приезда в больницу, а там я еще раз осмотрю вас и уложу в постель.

Лицо у Даули вытянулось.

– В больницу, сэр? Не вижу необходимости ложиться в больницу.

– Тем не менее именно туда вы и отправитесь! Садитесь ко мне в машину. Сами вы вести автомобиль не можете, пусть инспектор Лотт устроится рядом с вами на заднем сиденье и в случае чего окажет посильную помощь.

– Минутку, сэр. Стеррон сообщил нам, что вырубил своего брата, перед тем как задушить, – ударил его ребром ладони по шее. Разве после этого не остался бы синяк? Вы вроде ничего похожего на теле не нашли?

– Нет, ни я, ни Халберт Лэмюэл. Куда именно он его ударил?

– Сейчас покажу, – вмешался Лотт. – Потому что он так вырубил и меня.

И он указал на шею, где сбоку виднелась ярко-красная отметина.

– Бог ты мой! Как след от удавки, оставленный шнуром! – воскликнул доктор Тэнуорт. – А когда я брал срез ткани, чтобы сэр Халберт мог исследовать его под микроскопом, случайно взял его с другой стороны шеи! Ну что ж, Даули, идемте.

Доктор, суперинтендант и Лотт вышли из дома и сели в машину, которая неспешно покатила в Хайлем.

– Черт бы побрал эту руку, – пробормотал Даули. – Не хочу в больницу, особенно сейчас.

– В каком-то смысле повезло, что это вы, а не я, суперинтендант, – заметил Лотт. – Пусть вы ненадолго вышли из строя, зато на пике славы. Интересно, когда вы стали подозревать Стеррона?

– С начала расследования. На первый взгляд он казался самым очевидным подозреваемым – у него были и мотив, и возможности. Но постепенно стали отпадать и то и другое, и пришлось его исключить. Однако меня насторожила одна его фраза, которую он произнес в субботу. Стеррон пришел ко мне со своим юристом Хафкаслом, мы говорили о Спейде, и тут он вдруг заметил: «Разве мог этот хлюпик, похожий на пугало, задушить такого крепкого мужчину, как мой брат?» Откуда он знал, что Герберта задушили, а потом повесили? Ведь о том было известно только нам с вами. И никому ни словом не упомянули об удушении, ну и о том, что его, вероятно, оглушили или вырубили каким-то иным способом. Помните, одно время мы даже считали, будто капитана Стеррона предварительно отравили каким-то веществом? А тут он говорит об удушении. Нет, конечно, ничего определенного в том еще не было, и его высказывание вообще не могло иметь отношения к делу. Однако оно заставило меня задуматься.

Лотт кивнул:

– Да, теперь понимаю.

– Ну и история с сигаретой, – продолжил Даули. – Уиллинг сказал, что видел мистера Джеральда Стеррона выходящим из кабинета в десять часов вечера и он курил. А отец Спейд утверждал, что Джеральд Стеррон в тот момент не курил или он просто не заметил, что курил. На самом деле все объясняется просто. Спейд видел Стеррона выходящим из кабинета во второй раз, уже после того, как тот убил брата. Если бы Спейд открыл дверь, к которой даже прикоснулся ладонью, то нашел бы капитана Стеррона мертвым – тело лежало на полу за диваном. И он мог не заметить его, подумать, будто в комнате никого нет. Конечно, я не понимал этого тогда, беседуя со Спейдом, до меня это дошло не сразу. Я, конечно, из разряда тугодумов. Да и вообще это были лишь намеки, ничего определенного, и никаких доказательств. Для получения доказательств я должен был спровоцировать Стеррона, заставить его выдать себя, что сегодня и произошло.

– Сэр, вы сделали это изящно, – восхищенно произнес Лотт. – Но не понимаю одного: с кем крутила роман миссис Стеррон – с Веннингом или со Спейдом?

Даули покачал головой:

– Друг мой, разве их поймешь, этих женщин? Если хотите знать мое мнение, я скажу так. Она сбежала бы с сэром Карлом, чтобы избавиться от опостылевшего мужа, но, думаю, на самом деле была влюблена в Спейда. А он, бедняга, воспринял это тяжело. Ушел из общины – говорит, мол, опозорился. Хотя лично я считаю, что Спейд не совершил ничего плохого, просто допускал мысли, свойственные простым смертным. Непредсказуемый и сумасбродный человек, не удивлюсь, если вдруг он возникнет перед нами в форме солдата Армии спасения.

Какое-то время они ехали в полном молчании, затем вдруг Даули хлопнул себя по коленке здоровой рукой.

– Черт побери! – с досадой воскликнул он. – Я не спросил его о справочнике!

– О чем, суперинтендант?

– О справочнике про английских баронетов, где были пометки красными чернилами. Интересно, кто их оставил, он или капитан Стеррон?

– Наверное, Джеральд. Хотел привлечь внимание к Веннингу, который, по его расчетам, должен был стать причиной самоубийства.

– Или к нему же, но как к убийце?

– Возможно, у него была такая мысль в качестве подстраховки, если бы версию с самоубийством отвергли. Кстати, сегодня он старался выставить сэра Карла убийцей. Да, вероятно, это был Джеральд, поскольку Гейблу не удалось обнаружить никаких отпечатков пальцев на справочнике, а значит, работал он в перчатках.

– А как вписывается во всю эту картину след от шины автомобиля сэра Карла, у обочины дороги, в нижней части сада? – спросил Лотт.

– Очевидно, он всегда парковал свою машину там, когда приезжал играть в теннис, – ответил Даули. – Приблизился к тем воротам и в ту роковую субботу, ведь от них до теннисного корта кратчайший путь, верно?

– Черт побери! Подобная мысль мне в голову не пришла. Накрутил бог знает чего из-за следа от шины!

– Что вполне естественно. Ведь это одна из зацепок, которых нам не хватало. – Какое-то время Даули сидел молча. – А вам не кажется странным, Лотт, – продолжил он, – что Джеральд Стеррон вызывает у нас смешанные чувства? Хладнокровно убил родного брата, а еще сумел запутать следствие, поскольку умен и действует расчетливо. И в то же время это вызывает даже восхищение, нечто вроде сострадания к нему, особенно теперь, когда он схвачен и находится при смерти. И еще знаете, Лотт, ведь Стеррон едва не соскочил у нас с крючка. Если бы не сэр Джеймс, ему бы все сошло с рук.

– Это моя вина, – мрачно пробормотал инспектор. – Я позорно провалил следствие.

– Ерунда, – поспешил утешить его Даули. – Мы работали в паре. С самого начала я говорил вам: главные подозреваемые – Джеральд Стеррон и сэр Карл. Мы решили, что вы будете разрабатывать версию с сэром Карлом, поскольку мой шеф нервничал, не хотел, чтобы местная полиция имела к этому отношение. А мне пришлось взять на себя Стеррона. И так уж вышло, что моя версия оказалась правильной. Вы отлично справились со своей работой, все делали правильно, вот только виновным оказался не Веннинг.

Лотт поймал себя на том, что завидует Даули, и сразу же устыдился.

– Спасибо, сэр, – произнес он. – Вы очень умны и благородны. Хотелось бы, чтобы мой шеф в Скотленд-Ярде был похож на вас.

Лотт с трудом подавил тяжкий вздох. Машина ехала по опустевшим ночным улицам на окраине Хайлема.

– Мне за это намылят шею, – добавил он с присущим ему насмешливым блеском в глазах. – Например, переведут в сельские констебли.

– Это великолепное продвижение по службе! – улыбнулся Даули. – Если понизят в должности, проситесь в провинциальную полицию. Что может быть лучше?

Лотт резко выпрямился на сиденье.

– А ведь это идея, суперинтендант, – заметил он. – В провинцию или небольшой город. Попрошу их послать меня на службу в Бирмингем.

– В Бирмингем? Почему именно туда?

– Ах, суперинтендант, это долгая история!

Машина подъехала ко входу в больницу.

Предполагаемый наследник

Глава 1

Смерть двух Хендэллов

– Привет, Юстас! Скверная вышла история с твоими кузенами.

– Кузенами? Какими кузенами?

Юстас Хендэлл посмотрел на говорившего – тот без интереса разбирал за столиком иллюстрированные номера. Юстас только что зашел в курительную клуба «Джермин» и ощутил на себе несколько любопытных взглядов из глубоких кресел.

– Ты же родственник старого Бэрреди, не так ли?

– Да. А что? Что он сделал? Хочешь сказать, наконец скончался?

– Нет-нет, скончался его внук, и правнук тоже. Говард Хендэлл и его сын. Утонули в Корнуолле.

– Боже мой!

– Соболезную вам, Хендэлл, – пробормотал пожилой член клуба. – Близкие родственники?

– Да нет, дальние. Не знаю точно, как мы связаны… Мы все потомки первого лорда Бэрреди. Как это случилось?

– Посмотри в вечерних газетах – самых поздних; в тех, что от шести тридцати, этого, скорее всего, нет.

Юстас Хендэлл взял пару вечерних газет и сел в углу, где никто не стал бы мешать чтению. Впрочем, обычно члены клуба и так не обращали на него внимания. Он нашел, что искал, на первой полосе «Ивнинг плэнет».

ШОКИРУЮЩАЯ СМЕРТЬ ПРИ КУПАНИИ

отец и сын утонули

«Трагическое происшествие случилось сегодня утром в бухте Кумба на южном берегу Корнуолла. Мистер Говард Хендэлл, внук и наследник лорда Бэрреди, и его единственный сын Гарольд утонули, купаясь после завтрака. Детали происшествия на данный момент не установлены. Было найдено тело мистера Говарда Хендэлла; тело его сына до сих пор не обнаружено. Дознание будет проведено завтра, а похороны пройдут в Кумбе в четверг или пятницу.

Мистер Говард Хендэлл был генеральным директором крупной машиностроительной фирмы на севере страны «Братья Хендэлл», председателем которой является лорд Бэрреди. Девяностолетний лорд Бэрреди – третий барон и правнук Эндрю Хендэлла, основателя фирмы, получившего титул по милости королевы Виктории в 1852 году; в том же году Эндрю Хендэлл скончался. Единственный сын лорда Бэрреди, достопочтенный Альберт Хендэлл, умер в 1893 году, и пэрство унаследовал ныне покойный мистер Говард Хендэлл. Теперь титул переходит к капитану Дэвиду Хендэллу, с 1913 по 1921 год служившему в Колдстримском гвардейском полку, ныне проживающему в поместье Клардж, в Маркет-Харборо. В 1914 году он женился на Берил, единственной дочери сэра Джона Фастингса Кутского из Денбишира. Его единственный сын, Дезмонд, родился в 1915 году».

Юстас Хендэлл отложил газету и задумался. Горя он не чувствовал. Со своим кузеном Говардом он виделся очень редко, а его сына помнил как надоедливого ребенка в костюмчике моряка – сейчас-то он, должно быть, уже повзрослел. Юстас всегда находил эту семейную ветвь старших сыновей кучкой снобов и прекрасно сознавал, что они, в свою очередь, высказались бы о нем в столь же неприглядном свете. Тем не менее новость стала для него легким потрясением, и он искренне сочувствовал Бланш, жене Говарда Хендэлла. Изящная Бланш была единственным человеком из «этой ветви», кто относился к Юстасу хорошо.

Хендэллы всегда строго следовали семейным традициям по отношению к старшим и младшим сыновьям. Эндрю Хендэлл начинал скромно – помощником монтера; основать крупный бизнес и накопить семейное состояние он успел уже потом. Эндрю гордился титулом и положил начало принципу поддерживать баронство на должном уровне величия, но как человек – и, что немаловажно, рабочий человек – сохранял твердую веру в то, что мальчики должны найти свое место в мире самостоятельно. Вследствие этого все деньги из поколения в поколение передавались вместе с титулом, младшим же сыновьям давали хорошее образование, скромную стартовую сумму и напутствие: ищите свое место в мире сами.

Таким образом, титул и скромное состояние унаследовал Бивис – первый сын Эндрю (см. фамильное древо). Фредерик обучался горной инженерии, одному из сегментов семейного дела, и погиб от взрыва в шахте в возрасте двадцати пяти лет. Август, прадед Юстаса, был врачом, с умеренным успехом практикующим в Ньюкасле. По «баронской линии» Бивиса титул и деньги перешли Чендесу, нынешнему лорду Бэрреди, а Генри, его младший брат, стал адвокатом (не заурядным сутягой, конечно, но и не многим выше). Что касается двух сыновей Августа, которые при любом раскладе могли рассчитывать только на очень скромные деньги, то старший, Кларенс, прожег маленькое наследство и ничего не оставил своему сыну Виктору, от которого Юстасу досталось не намного больше; Хьюберт, младший сын, распорядился наследством намного удачнее, и теперь его сын Уильям – весьма преуспевающий лондонский виноторговец.

Итак, при вступлении во взрослую жизнь у Юстаса было немногим больше, чем привлекательная внешность и совсем не посредственный ум. Он решил идти по стопам прадеда Августа, и отцовского наследия – Виктор погиб в заливе Сувла в 1915 году – хватило только на обучение врачебному делу и покупку небольшой доли в окружной практике. Ум и способности Юстаса, скорее всего, обеспечили бы ему сносный комфорт и тусклое, лишенное рисков существование, но тут ему пригодилось другое из его унаследованных качеств – привлекательность. К счастью или к сожалению, он привлек внимание богатой вдовы, которая однозначно намекала своему новоиспеченному любимцу на готовность приютить его на правах супруга, а когда это наконец произошло, она как раз вовремя умерла, оставив ему ошеломительную сумму в двадцать тысяч фунтов.

На этом «лишенное рисков и тусклое существование» Юстаса закончилось. Он бросил практику, продал библиотеку и инструменты и переехал в Лондон, где снял квартиру в Сент-Джеймсе и начал вести с каждым годом все более распутную жизнь, которая спустя восемь лет завела его, тридцатипятилетнего, в эту сегодняшнюю дыру.

Сидя в глубоком кожаном кресле в клубе «Джермин», Юстас не думал обо всей семейной истории, изложенной выше, но финал его размышлений был точно таким же. Он неспокойно задергался и бросил вечернюю газету на пол.

Как, спрашивал он себя, эта новость на него повлияет? Да и повлияет ли вообще? Конечно, Говард Хендэлл ничего ему не оставил; он даже не пытался скрыть своего отношения к Юстасу. Эти смерти означали только то, что в мире стало на двух Хендэллов меньше. Они могли бы иметь большее значение для тех, кто остался в живых, если бы умер и старый Бэрреди. Впрочем, повода рассчитывать на то, что глава семьи имел лучшее мнение о Юстасе, чем его внуки, не было; в его крови присутствовало североанглийское фрондерство целого рода, так что он, вероятно, даже еще больший сноб, чем Говард. В любом случае к настоящему моменту у старика, скорее всего, не все дома, а это значит, что ни одно его новое распоряжение не будет иметь силы.

Вот бы все они разом взяли да утонули! Не только Говард со своим сыночком, но и Дэвид со своим, да и старик тоже! Тогда бы все досталось ему, Юстасу. По крайней мере, так ему казалось. Он никогда особенно не разбирался в этих вещах; со всеми потомками по прямой линии шанс получить наследство казался мизерным, вот Юстас и не утруждал себя лишними вопросами. Однако он знал, что является потомком старого Эндрю, первого барона, по его третьему сыну, Августу. Второй сын, Фредрик, умер неженатым. Так что же – если линия Бивиса, первого сына, исчезнет, то титул перейдет к нему?

Нет, минутку; у старого Чендеса был брат, Герберт или Генри. Сейчас-то он уже мертв, но его потомки, должно быть, стоят в очереди прежде, чем дети старого Августа. Юстас никогда ничего не слышал о потомках Генри – или как его, Герберта? – но стоило признать, что они могут существовать и без его ведома. Наверное, что-то удастся выяснить на похоронах. Он должен туда пойти, пусть это и чертовски обременительно. Возможно, у него будет шанс вернуть расположение семьи – сейчас такое стоило хлопот. Что ж, пора вернуться домой и посмотреть, есть ли что в гардеробе по случаю траура. Как-никак, скоро одеваться.

Юстас Хендэлл поднялся с кресла и прошел к двери. Пожилой член клуба, который посочувствовал потере «близких родственников», дружески ему кивнул; как мило с его стороны – раньше старик не обращал на Юстаса внимания.

Уже в холле Юстас подошел к вешалкам, на которых висели шляпы с плащами, по большей части мрачные – синие или черные. В резком электрическом свете его серое в елочку пальто выглядело потрепанным до неприличия. Тут чья-то рука ухватила его за локоть.

– Привет, старик, праздновать идешь?

Юстас обернулся. Это был юный Пристли – он и сообщил ему новость. Один из немногих членов клуба, кто сейчас относился к нему дружелюбно, но Юстас – наверное, как раз по этой причине – не ценил дружбу очень высоко.

– Что праздновать? – резко спросил он.

У Пристли вырвался смешок.

– Не надо лицемерить, старик. На две ступени ближе к трону, не так ли?

Сердце Юстаса забилось чуточку чаще. Значит, что-то в этом все-таки есть?

– Что… что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Ну остались только Дэвид и Дезмонд. Дезмонд, считай, покойник, а Дэвид вряд ли женится снова. А значит, ты станешь лордом Бэрреди, верно?

– Не думал, что ты столько знаешь о моей семье, – сказал Юстас, не до конца понимая, отчего он так раздражен.

– О, в войну я был в Колдстриме – по призыву, конечно, в мирное время это совершенно не мое занятие. Немного побывал и в роте Дэвида.

– Правда? – Раздражение Юстаса поутихло. Этот разговор может быть полезен. – Напрасно я думал, что ты слишком молод для службы.

К этому времени двое мужчин уже вышли из клуба и вместе шли к Пикадилли.

– Ну на самом деле во Францию я так и не попал, – сказал Пристли. – Меня прикомандировали к кадетскому батальону дворцовой стражи в Буши. А Дэвид Хендэлл вернулся с ранением в Англию и командовал ротами, пока мог. Чертовски не повезло, что война кончилась, а я так никуда и не попал… А что насчет тебя? Кажется, мы ровесники.

– Я тоже все пропустил, – ответил Юстас сухо. – Учился на врача, а на это нужно время, даже если идет война. Мой автобус; ну что ж, наверное, за ужином увидимся.

Он запрыгнул в двадцать пятый номер и уехал прочь, оставив Пристли – «юного» лишь в сравнении с седыми ветеранами клуба «Джермин» – на тротуаре в одиночестве и в немалом удивлении.

В автобусе Юстас снова спросил себя, отчего же он настолько раздражен. Намерения у Пристли хорошие, да и сам по себе он довольно славный парень. Но все же было очевидно, что эта история про дружбу с «Дэвидом» – чистый вздор; сто к одному, Дэвид о нем и знать не знал – что может значить восемнадцатилетний кадет для измученного войной капитана регулярной армии? Да, у Юстаса промелькнула мысль, что Пристли может быть ему полезен – не совсем, впрочем, ясно, как и в чем, а тот банальный факт, что пользы от Пристли не будет никакой, и был причиной его раздражения.

Двадцать пятый автобус довез его до Холборна, откуда он пешком отправился в свою квартиру на Блумсбери – не в той, даже сегодня модной части района Блумсбери, а дальше, в куда менее респектабельном месте рядом с Финсбери. Эта квартира ярко обозначила спуск Юстаса по карьерной лестнице. Впрочем, даже несмотря на то, что переехал он туда вынужденно, выбор квартиры был тщательно обдуман. По мере того как уменьшался его доход, Юстас отказывал себе то в одном предмете роскоши, то в другом. Первыми ушли две лошади в Бистере – конная охота не была у него в крови, так что он даже тайно этому порадовался. Следующим в очереди стоял отказ от членства в охотничьем обществе Хэмпшира – пусть неприятно, но не страшно. Вскоре один за другим ушли двое дорогостоящих «друзей» (впрочем, в этом случае «отказ» инициировал не он); принесение же в жертву «Бентли» стало настоящим ударом – ведь чувство энергии и скорости зажигало его изнутри… Да, потеря этой быстрой и полной жизни машины – для Юстаса она была живее любой лошади – стала для него горчайшей из всех потерь.

Затем возник вопрос о жилье. Аренда хорошей квартиры в Сент-Джеймсе – неподъемная ноша для человека с сокращающимся бюджетом, а плохую и снимать не стоит. Когда доход пошел на спад, Юстас принялся повышать его при помощи «своего острого ума», стараясь произвести впечатление на богатеньких юношей и украдкой – впрочем, в рамках закона – избавлять их от избыточного богатства. Но чтобы вести такую игру, необходимо вселять доверие, а ничто не пользуется таким кредитом доверия, как хороший адрес – солидное и постоянное с виду жилье. Дорогие отели для этого не подходят; зеленая молодежь знает, что это не показатель респектабельности. А вот представительная квартира в «Олбани» или на одной из тихих улочек Сент-Джеймса с хорошо обученным слугой в порядке последнего мазка внушила бы доверие даже самому подозрительному простофиле.

О тихих партиях в бридж и покер, устраиваемых Юстасом в прежней квартире, разошлась молва – и, на его вкус, даже слишком широко, – но зато в «молокососах» никогда не было недостатка. Отказаться от нее значило потерять доход, но выбора не оставалось. Юстас разом лишился поставленного на широкую ногу дела, хорошо обученного слуги и всего остального. Заработок временно терпит долги, пускай и не бесконечно; но арендная плата за дорогую квартиру – нет. После месячного уведомления – еще повезло, что ему оказали такую любезность, – Юстасу пришлось искать что-то другое.

Он тщательно обдумал эту проблему и решил: раз уж надо отказаться от проживания в Сент-Джеймсе, он переедет в Блумсбери, но сохранит членство в клубе «Джермин». Юстас прочесал окрестности Рассел-сквер, рассмотрел гораздо больше вариантов по Грейс-Инн-роуд, чем хотел бы, и наконец нашел две комнаты, которые сдавала семейная пара: умелая кухарка жена и муж, очень ловкий и надежный гладильщик. Последнее – весомый аргумент, для человека с такой профессией, как у Юстаса, – имеется в виду его новая деятельность – жизненно важно иметь опрятный наряд. (Юстас много думал о хорошем адресе, но мысль вернуться к тяжелой врачебной практике никогда не приходила ему на ум.) Отъесться в разумных пределах на стряпне миссис Дрейдж – это удача; иметь должным образом очищенную, выглаженную и ухоженную ее мужем одежду – не что иное, как подарок с небес.

Его решение остаться членом «Джермин» было связано с вопросом: соблюдались ли им принципы клуба, которые оставались почти академическими. Слухи о маленьких карточных сходках Юстаса Хендэлла в конечном счете дошли и до совета попечителей «Джермин». Они обсудили, стоит ли лишать его членства, но, как люди благоразумные, пришли к заключению, что судить человека по одним только слухам несправедливо, и решили не предпринимать никаких действий; тот факт, что не так давно судья и присяжные вынесли приговор о возмещении убытков в почти аналогичном деле, в дискуссии, возможно, и не упоминался. Впрочем, если совет был вынужден обсуждать вопрос об исключении, обычных членов клуба этим не обременяли. Большая часть из них всегда недоумевали, как этот тип вообще «проскочил внутрь», и были с ним самое большее формально вежливы; теперь же они разом решили, что необязательно заходить так далеко. Джордж Пристли и еще несколько молодых членов оставались дружелюбны, Юстас же бывал в клубе, только чтобы написать письма да пообедать от случая к случаю, и общая холодность не особенно его волновала. Надпись «Клуб «Джермин»» на визитке – это все, чего он хотел, и пятнадцати гиней в год она стоила.

Глава 2

Поездка в Кумб

В удручающе раннее утро в пятницу Юстас Хендэлл отправился на вокзал Паддингтон. Настроение его было хуже некуда: в сущности, он был и зол, и напуган. Вечером в среду он, будучи в гостях у друзей за небольшой партией, проиграл около семидесяти фунтов, и большая часть их ушла к молодому человеку, который, как казалось поначалу, был у Юстаса на крючке. Конечно, время от времени полезно проигрывать – это укрепляет доверие; но, учитывая состояние его финансов, семьдесят – это слишком. Для раздражения довольно бы и среды, но четверг выдался еще хуже. Утренней почтой ему пришло отвратительное письмо от «частного банкира» с требованием немедленно выплатить проценты по займу либо явиться в ближайшие двадцать четыре часа на собеседование. У Юстаса не было денег; он рассчитывал жить на то, что собирался заработать прошлым вечером, но вместо этого потерял все, что наскоблил почти за три месяца. Говорить ему было не о чем, никаких предложений Юстас выдвинуть не мог, так что приглашение на переговоры он проигнорировал.

Вместо этого он отправился за утешением к своей девушке, но получил оплеуху по другой щеке. Джилл Пэрис откровенно заявила Юстасу, что любит его, но манной небесной питаться не может. Если Юстас не способен сделать свой доход более постоянным и существенным, ей придется вернуться на работу. Профессией ее была сцена; на данный момент Джилл «отдыхала» под его подобающим покровительством. Это была привлекательная девушка, хотя уже и не настолько молодая, как могло показаться из-за ее стройной фигуры, голубых глаз и пепельных волос. Из важных для актрисы черт у нее были талант и ноги, достойные первого ряда; из важных черт для протеже – нрав, неподдельные эмоции и ясное понимание этики игры. Юстасу она нравилась гораздо больше куда более дорогих и менее смышленых предшественниц – Сильвии Вон и Дениз Геррон. Мысль о том, что он мог ее потерять – а возвращение на работу неминуемо означало и появление нового друга, – сводила его с ума.

Наконец, после того как в начале восьмого утра Юстас проглотил вареное яйцо и обжигающий кофе, он небрежно вскрыл еще одно письмо от своего «частного банкира». Поэтому, когда оплачивал такси до вокзала Паддингтон, Юстас все еще не мог отойти от полученного шока.

Кумб, что на южном берегу Корнуолла, находился почти в трех сотнях миль от Паддингтона, и чтобы добраться туда хотя бы к трем, необходимо было сесть в очень ранний поезд – вернее, очень ранний для человека с таким образом жизни, какой вел Юстас Хендэлл. Поезд с отправлением в 8.30 утра достигает станции в пятнадцати милях от Кумба в половине третьего. К станции будут поданы автомобили, похороны назначены на 3.30. Естественно, вернуться обратно той же ночью не представлялось возможным, так что Юстас захватил с собой чемодан с ночными принадлежностями первой необходимости и вечерним костюмом на случай, если кто-нибудь предложит ему переночевать у себя (впрочем, всерьез он на это не рассчитывал). На платформе стояла небольшая группа людей в черном, и среди них Юстас заметил пару-тройку типично хендэллских носов – крючковатых, хищнических, которые выглядели куда более аристократично, чем то, что могла гарантировать фамильная история.

Вот в вагон первого класса садится, очевидно, представитель белокурой «баронской ветки». Этот человек с закрученными гвардейскими усами – скорее всего, Дэвид, брат Говарда и новый наследник титула. Странно, Юстас думал, что он уже давно уехал. Он не видел Дэвида много лет и, если бы не нос, мог бы его и не узнать. С ним была женщина лет сорока и мальчик около семнадцати. Кто они такие, Юстас не знал. Жена Дэвида умерла два или три года назад; его сын, без сомнения, старше, да и потом, он был хронически болен. Не желая терпеть небрежение в своем нынешнем расположении духа, Юстас молча прошел мимо вагона и забрался в вагон для курящих, где сидел только пожилой сухопарый мужчина профессиональной наружности.

Больше в вагон никто не зашел, и как только качающийся поезд вырвался из мрака Паддингтонского вокзала, пожилой мужчина отложил «Таймс» в сторону и посмотрел на Юстаса.

– Я совершенно уверен, что вы один из Хендэллов, – заговорил он, – а по темным волосам могу заключить, что вы из младшей ветви. Позвольте мне рискнуть и высказать догадку: вы Юстас, сын Виктора, внук Кларенса, правнук Августа – и так до первого лорда Эндрю.

Юстас рассмеялся.

– Вы о нас знаете больше меня самого, – сказал он. – Да, все верно.

– Меня зовут Уильям Кристендем, я старший партнер в адвокатской фирме «Кристендем и Бут». Моя фирма ведет дела старшей ветви вашей фамилии со дней Бивиса, второго барона.

Юстас навострил уши. Вот человек, который даст нужную ему информацию. Но действовать надо осторожно – семейные адвокаты не любят, когда их заваливают вопросами.

– Приятно познакомиться, мистер Кристендем, – сказал он. – Скверное дело, конечно. Вам известно, как это случилось?

– Скверное, мистер Юстас, скверное. Страшнее удара по старшей ветви такой выдающейся семьи и представить себе нельзя.

Мистер Кристендем тщательно протер свои очки в золотой оправе.

– Да, – продолжил он, – пожалуй, можно сказать, что я знаю о случившемся столько же, сколько и любая другая душа. Мистер Карр сразу же телеграфировал мне, и уже вечером во вторник я был на месте. Он…

– Карр? – спросил Юстас.

Мистер Кристендем посмотрел на него с удивлением.

– Генри Карр, – сказал он, – супруг Джулии, двоюродной сестры Говарда. Она приходится вам… дайте подумать… Джулия ваша четвероюродная сестра. Она правнучка Бивиса, как вы, в свою очередь, правнук его брата Августа. Ее мать – Луиза, которая вышла замуж за Джеймса Кидда.

От вихря родственных связей у Юстаса закружилась голова.

– Ах да, да, конечно, – пробормотал он.

– Говард с сыном гостили у Карров. – Адвокат откинулся на спинку и перевел взгляд на вентилятор. – Они, то есть Карры, сняли на летние каникулы дом в Кумбе, и Говард с мальчиком приехали к ним на неделю. Корнуолл был для них серьезной сменой обстановки. По меньшей мере для Говарда, привыкшего к индустриальному северу. Гарольд, который только год как вернулся из Кембриджа и проводил все время в цехах, к поездке отнесся с воодушевлением.

– Вы сказали, в цехах?

– Да, Гарольд хотел знать машиностроительное дело от А до Я, так что ездил в цеха – фабрики, если хотите, чертежные мастерские и так далее. Серьезно к этому подошел. Бедный мальчик.

Мистер Кристендем снова покачал головой.

– Что-то случилось с лодкой? – спросил Юстас.

– Нет. Они купались. Я, разумеется, присутствовал на дознании в среду. Осматривали тело мистера Говарда. Тело Гарольда так и не нашли. Тем же вечером мне пришлось вернуться: собрать различные бумаги, да и по другим делам. Долгое выдалось путешествие, очень долгое.

– Вам, наверное, уже дурно от этого всего.

– Это часть моей работы, мистер Юстас. Как я уже говорил, я присутствовал на дознании, где выяснилось, что мистер Карр и оба его гостя каждое утро перед завтраком отправлялись в бухту Кумба, купаться в которой совершенно безопасно и, как выразился мистер Карр, чрезвычайно скучно. Утром вторника, на пятый день их визита, мистер Карр остался дома с легкой простудой. Похоже, что оба Хендэлла, отец и сын, решили прогуляться и добрались до другой бухты. Это скалистое, опасное место, местные называют его обрывом Дэви – видимо, в честь Дэви Джонса[13]. В общем, место чрезвычайно опасное и пользуется дурной славой, там и в полную воду очень сильное отбойное течение. Как нарочно, эти двое отправились туда в начале отлива… Один пастух заметил с холма, как они заходят в воду. Он звал их, махал, но докричаться так и не смог. Пастух видел, что неприятности у них начались мгновенно, и со всех ног помчался вниз, но, когда добежал до берега, их уже не было видно. Хотя оба являлись сильными, опытными пловцами… Тело Говарда, ужасно изувеченное камнями, вымыло в бухту Кумба приливом, Гарольда так никто и не обнаружил; возможно, это объясняется тем, что он просто меньше весил.

– Боже мой, какая страшная история… А супруга Говарда? Она гостила вместе с ними?

– Да. Бедная женщина. Она повела себя чрезвычайно мужественно, по меньшей мере так кажется такому старомодному человеку, как я. Естественно, все произошедшее стало для нее страшным ударом, но я не видел ни малейшего признака того, чтобы она сломалась, – согласитесь, этого можно было ожидать.

– Да, Бланш – женщина высшей пробы, – тихо сказал Юстас. – Это Дэвид садился в поезд передо мной?

– Да, капитан Хендэлл ездил в Норвегию и буквально только что вернулся с дороги. Он с миссис Стоун и ее сыном Бернардом. Вы знакомы с ней?

– Увы. Кто она?

– В прошлом Пейшинс Уик; ее мать Эмили – дочь Генри Хендэлла, брата нынешнего лорда Бэрреди.

Юстас снова навострил уши. Генри. Именно этот человек его интересует больше всего – лично он и его потомки.

– Похоже, ни с кем из этой линии я даже не знаком, – проговорил он. – Сколько у Генри было детей?

– Только дочь Эмили, – сказал мистер Кристендем, не подозревая, в какое радостное волнение привел этим Юстаса. – Эмили, как я уже говорил, мать миссис Стоун, опять-таки единственного ребенка, у которой есть только один сын Бернард. Вы видели его с капитаном Дэвидом.

Значит, сына у Генри не было, а титул, разумеется, не может передаваться по дочери; наконец-то Юстас прояснил для себя этот вопрос. И что же? После Дэвида и его сына-инвалида идет он, Юстас! Подумать только: Юстас, лорд Бэрреди! Звучит! Титул, а вместе с ним и все деньги: огромное машиностроительное дело, угольные шахты, наличные – безусловно, старик хранил состояние только в гарантированных ценных бумагах… Сердце Юстаса забилось сильнее. Если что-то случится с Дэвидом и его сыном, как произошло с Говардом и его сыном, все это перейдет к нему!

В голове его возникали ярчайшие картины. Обратно в свою старую квартиру, в свое охотничье общество, к своему «Бентли» – а может, к двум «Бентли», спортивному и лимузину. Лошадей – нет, не нужно; этот пункт опустим; такая охота ему никогда не нравилась. Стрельба, езда на автомобиле – вот это по его части. Может быть, яхта – паровая, конечно, чтобы можно было путешествовать по всему миру – Средиземноморье с красотками в пижамах… Джилл! Она будет принадлежать ему – и только ему. А если захочется, можно и Сильвию с Дениз вернуть, а то и найти первоклассную куклу вроде Кэтрин Дон или Кантолины… Но ведь он любил Джилл. Она не того же сорта, что Сильвия, но стоила шести таких Сильвий, а то и больше. Он бы даже женился на ней, хотя вряд ли в этом была необходимость.

И тут Юстас заставил себя вернуться на землю. Какая польза от всех этих фантазий? Титул, деньги и все остальное унаследует Дэвид. Конечно, его сын, Дезмонд, ни на что не годен; вряд ли он что-то получит, и сына у него не будет никогда. Это совершенно точно. Но Дэвид все еще молод и по-дурацки, по-гвардейски привлекателен. Теперь, будучи наследником имущества, он обязательно женится снова – недостатка в кандидатках не будет.

С точки кипения настроение Юстаса опустилось до нуля. С ним так бывало постоянно: то чрезвычайно возбужден и полон энтузиазма, а в следующий момент что-то идет не так, и он попадает в сети черной депрессии. Сейчас Юстас мысленно вернулся ко всем своим проблемам: это треклятое письмо от Айзексона; где он, черт возьми, найдет деньги, чтобы выплатить проценты, не говоря уже о восстановлении сбережений? На что собирается жить, как поддерживать даже нынешнее, жалкое существование? Его сбережения сократились до пары тысяч фунтов; они приносят ему около сотни в год – достаточно только на одежду да табак. Остальное Юстас зарабатывает своим умом – картами и так далее. Только вот молокососов все меньше и меньше, и они уже не кажутся такими дураками, какими были раньше; один из них не далее как позавчера обыграл его на целые семьдесят фунтов. Его, Юстаса Хендэлла!

А ведь еще Джилл; она, считай, порвала с ним. Джилл! Юстас почувствовал, как при мысли об этом у него закололо в глазах. Черт, он не мог потерять Джилл; он любил ее!

Мистер Кристендем заметил, что внимание собеседника ушло от его выступления о фамильном древе Хендэллов в другие сферы, а потому прекратил разговор и погрузился в чтение «Таймс», оставаясь в блаженном неведении относительно отвратных мыслей, которые начали возникать в голове Юстаса Хендэлла. Поезд мчался мимо светлых деревень, и двое мужчин в вагоне первого класса были погружены каждый в свои проблемы; мистер Кристендем искал слово из семи букв – «Страшное… в Мейфэр», – не подозревая, что отгадка кроется в сердце его собеседника.

Глава 3

Погребение одного из Хендэллов

Лондонская группа прибыла в Кумб как раз вовремя, чтобы занять свои места в маленькой церквушке. Большая толпа сочувствующих зевак – местных и приехавших на каникулы – наблюдала последнюю сцену на церковном кладбище. Их внимание было сосредоточено на красивой женщине, которая переживала эту ужасную двойную потерю со скромным достоинством. Когда небольшая группа присутствующих на похоронах двинулась от могилы в поминальный зал, абсолютно посторонние люди сняли шляпы, а по щекам их покатились слезы – трагедия на море растрогала их до глубины души.

Автомобили, в которых лондонцы доехали от станции в Кумб, начали отвозить женщин в дом Генри Карра, мужчины же пошли пешком по деревенской дороге. На пути мистер Кристендем представил Юстаса Хендэлла красивому мужчине со свежей кожей и легкой проседью на черных волосах и подрезанных усах.

Генри Карр был юристом с обширной практикой в жилом пригороде Лондона. Ему перевалило за пятьдесят всего пару лет назад, но лишь легкая седина свидетельствовала, о его весьма тяжелой, полной испытаний судьбе. Через каких-то два года после войны фирма, в которой Генри Карр был младшим партнером, разорилась из-за финансового скандала, и в результате один его партнер покончил с собой, а другой просто исчез. Карр из кожи вон лез, чтобы исправить ситуацию, и даже пожертвовал собственными сбережениями в попытке компенсировать ущерб пострадавшим клиентам. К нему прониклись глубоким уважением, но репутация фирмы была безнадежно загублена, так что Карру пришлось основать новое дело и начать все сначала. Через четырнадцать лет он снова, что называется, «твердо стоял на своих двоих», и теперь лишь немногие понимали, сколько труда вложил Генри Карр вместе со своей супругой в то, чтобы поддерживать репутацию в бизнесе и одновременно дать обоим детям хорошее образование и шанс прожить достойную жизнь.

– Мистер Хендэлл сообщил мне, что не имел удовольствия познакомиться с вами раньше, – тактично объяснил мистер Кристендем полное неведение Юстаса.

Генри Карр улыбнулся.

– Это невезение для меня, и Юстас в этом ничуть не виноват, – сказал он. – Вы простите мне, что я назвал вас по имени? В конце концов, моя жена – не самая дальняя ваша кузина.

Юстас подумал, что это довольно нахально, но вслух согласился: обращение по имени способно растопить лед при знакомстве. Что ж, по крайней мере этот человек не страдает от треклятого чувства собственного превосходства, в отличие от семьи его жены.

– Я бы с радостью предложил вам переночевать у нас, – продолжил младший юрист, – но дом не такой уж большой, и даже если мы положим Дика и Элен на диванах, то сможем разместить разве что Дэвида с Пейшинс… да, ее мальчик переночует в моей гардеробной, – добавил он с ужимкой.

– Уверен, мистер Хендэлл с удобством устроится со мной в «Помощнике боцмана», где я уже останавливался во вторник, – тактично произнес мистер Кристендем. – А, мы уже почти на месте. Все это время миссис Говард держалась изумительно. Но сейчас ей лучше отдохнуть – надеюсь, она не сочтет необходимым присутствовать на чтении.

Однако Бланш Хендэлл принадлежала к поколению женщин, которые за четыре ужасных года научились не отступать перед трудностями. Она встретила Юстаса в саду летнего дома Карров и поблагодарила за то, что он проделал весь этот долгий путь ради похорон ее мужа.

– Как это мило с твоей стороны, Юстас, – сказала она. – Ведь мы почти не виделись последние годы, и я чувствую, что это во многом наша вина. Всегда говорила Говарду: нет у нас пресловутого семейного духа северян.

Юстас был тронут этим признанием и почти забыл о своей обиде. Впрочем, все-таки Бланш – не из Хендэллов; она всегда была к нему добра. Невыносимыми снобами был ее муж со своей семьей. В чем Юстас еще раз убедился, когда Бланш позвала его кузена: «Дэвид, здесь Юстас», на что тот ответил едва заметным кивком и проговорил: «Да, мы сюда вместе приехали». Бланш Хендэлл залилась краской, и Юстас решил избавить ее от неловкости и справился о сыне кузена.

– Дезмонд инвалид, – кратко ответил Дэвид. – Бланш, не пора ли тебе отдохнуть?

– Я в полном порядке, спасибо, Дэвид, – ответила она; в голосе ее чувствовалось раздражение. – Пойдемте к чаю; Джулия сказала, через минуту все будет готово.

В молчаливой неприязни двое мужчин прошли за ней в дом. Там Юстаса представили другой кузине, Джулии Карр, и ее детям – Ричарду, упитанному мальчику пятнадцати лет, и Элен, такой же плотной двенадцатилетней девочке. Джулия Карр тоже унаследовала хендэлловский нос, но зато у нее не было других, столь нелюбимых Юстасом семейных черт. Возможно, все трудности, через которые Джулии пришлось пройти, сгладили острые углы, и самомнение, столь явное у Дэвида и ее погибшего брата, исчезло. Ее телосложение «острыми углами» тоже не отличалось: она была низкорослой и полной, но это гармонично сочеталось с ее мягким, спокойным нравом. В первую очередь Джулия являлась матерью и домохозяйкой; Юстас окончательно убедился в этом, наблюдая, как она начальствовала над своим превосходным корнуоллским чаем и нежно переглядывалась со своим супругом и двумя веселыми детьми… Все-таки забавно, что ее отбросило обратно в среду североанглийского рабочего класса, откуда некогда вышла ее семья, думал Юстас с презрением.

Наконец чайник убрали со стола. Генри Карр обменялся взглядами с Дэвидом Хендэллом и учтиво предложил мистеру Кристендему кресло во главе стола. Пожилой адвокат извлек из ручного чемодана, с которым никогда не расставался, плотную стопку бумаг, развязал ее, прочистил горло и начал:

– Составляя завещание в тысяча девятьсот двадцать девятом году, мистер Говард Хендэлл отменил содержание предыдущего документа и приложений к нему и выразил желание, чтобы после собственной кончины его зачитали тем членам семьи, которые будут присутствовать на похоронах. Я согласен с ним в том, что это чрезвычайно уместная процедура, хотя она очень быстро выходит из употребления. Завещание не длинное; имущество, как многим из вас, без сомнения, известно, было завещано вторым лордом Бэрреди его сыну Чендесу, а после – его наследникам. В тысяча восемьсот девяносто третьем году, после смерти сына Чендеса, Альберта, его сын, покойный мистер Говард Хендэлл, стал собственником заповедного имущества. Если бы прямая линия не прервалась, имущество перешло бы к сыну Говарда Гарольду, но в нынешних трагических обстоятельствах оно автоматически переходит ко второму сыну мистера Альберта Хендэлла – капитану Дэвиду Хендэллу.

Мистер Кристендем сделал паузу и церемонно кивнул в сторону Дэвида, отчего тот вспыхнул и неловко поежился.

– Конечно, – продолжил адвокат, – определенная часть личного имущества завещана частным образом, о чем и идет речь в завещании, которое я собираюсь вам прочесть.

Мистер Кристендем поправил очки и погрузился в специфическую терминологию «последней воли» Говарда Хендэлла. Как и всякий уважаемый человек, Говард завещал существенную сумму своей жене, однако большую ее часть следовало держать в трасте для ежегодной ренты и после смерти Бланш вернуть обладателю заповедного имущества. Доверенным лицам этого фонда, Дэвиду Хендэллу и Ричарду Кристендему (сыну и партнеру Уильяма Кристендема), полагалось выдать по 500 фунтов каждому. Наследство в размере 2000 фунтов перешло к Джулии Карр; 500 фунтов – Дезмонду Хендэллу (больному сыну Дэвида); 500 – Пейшинс Стоун (правнучке Генри Хендэлла); 500 – личному секретарю Джорджу Пардису; 200 – Реджинальду Стотуорси, секретарю компании «Братья Хендэлл»; 50 – Юстасу Хендэллу; 50 – Альберту Уильяму Таггу…

Дальше Юстас перечень не слушал. Он почувствовал горячий приток крови к лицу, словно вся она, до последней капли, ушла туда, оставив его тело холодным и одеревенелым. Пятьдесят фунтов! Приравнять его к прислуге и кучке клерков!.. Пятьдесят фунтов! Ему, Юстасу Хендэллу с квартирой в Сент-Джеймсе, лошадями в Бистере, «Бентли» за тысячу гиней, Сильвией Вон и Дениз Геррон – ему, так отчаянно нуждающемуся в пяти сотнях или тысяче, чтобы сохранить отношения с Джилл Пэрис и остаться на плаву… Пятьдесят фунтов! Плевок в лицо! Он упомянут среди всех этих Таггов, Стотуорти и прочих щелкоперов и чистильщиков ботинок! Нет, ведь это специально. Преднамеренное оскорбление. Говард, пропади он пропадом, прекрасно понимал, что дела у него идут плохо, и не упустил возможность подчеркнуть это своей жалкой подачкой. Милостыня… Пятьдесят фунтов!..

По деревянному полу заскрипели стулья, тут и там развязались языки. Формальные вопросы были закрыты. Бланш Хендэлл наконец дала волю своей усталости и пожелала всем спокойной ночи.

– Юстас, останься с нами на пару дней. Здесь такой хороший воздух, да и после стольких лет я хочу хоть немного побыть вместе. Сейчас Джулия с тобой поговорит.

Очень мило с ее стороны. Ни позы, ни манерной болтовни – сказала, что хотела. Юстас снова ощутил, как уходит его злость. Он был бы рад остаться, но не желал терпеть ненавистного Дэвида.

– Юстас, заедешь к нам завтра на день-другой? Дэвид уедет утренним поездом, Пейшинс тоже не может остаться. Поможешь мне с детьми; если любишь гольф, тут есть поле. Ну и купание, конечно… Ой!

Это говорила Джулия. Дурочка, так бестактно оступиться и потом еще привлечь к этому внимание…

– У Генри завтра дела, – поспешно продолжила она. – Будет очень мило с твоей стороны – с Диком и Элен столько хлопот… Мы с Бланш будем очень рады твоей компании.

Особой теплоты в ее голосе не было. Конечно, это Бланш подбила ее на приглашение. И все же идея неплохая – смена обстановки и все такое прочее… И с Бланш побыть приятно: она хорошая женщина – и настоящая красавица.

– Это ужасно мило, – пробормотал Юстас, – но… в общем, у меня есть только этот костюм и кое-что из ночного.

– Ой, об этом не волнуйся.

Тут Генри Карр по-дружески положил ему руку на плечо.

– Я дам вам какие-нибудь брюки, фланелевую рубашку и свитер. Соглашайтесь на все; буду рад познакомиться поближе.

Так и порешили. Вскоре Юстас вместе с мистером Кристендемом отправился в «Помощника боцмана». Тактичному разговору с адвокатом он особого внимания не уделял. Старик заметил, какой эффект произвело чтение завещания на его собеседника, и, в общем-то, сочувствовал этой вполне очевидной реакции. Сейчас он вовсе не затрагивал эту тему и вместо этого говорил о Бланш Хендэлл и Джулии Карр с детьми. Двух крепких ребят пугала торжественность события, но они не могли совладать со своей живостью и любопытством, чем и приглянулись пожилому юристу. Он без умолку говорил о магнетизме юности и здоровья; Юстас же угрюмо пребывал в состоянии возникшего ранее недовольства.

В «Помощнике боцмана» людей набилось битком, но там все равно было довольно уютно, а еду подавали превосходную. После ужина двое мужчин распили бутылку марочного портвейна в маленькой приватной гостиной, которую мистеру Кристендему чудом удалось зарезервировать. Расслабившись от вина, Юстас позабыл о своей обиде и попытался расспросить адвоката о семейных делах. Мистер Кристендем тоже был навеселе, но, как закаленный годами человек, не дал развязаться языку. Он продемонстрировал энциклопедические познания в фамильной истории, но уклонялся от не самых искусных попыток Юстаса разузнать побольше о заповедном имуществе Хендэллов. Юстаса это разочаровало, но не испугало: раз этот старый сухарь молчит, он потянет за другой шнурок. Генри Карр наверняка в курсе всех этих дел, и не должно быть ничего сложного в том, чтобы вытянуть из него информацию в ближайшие пару дней.

Глава 4

Заповедное имущество

Красивое, ясное утро однозначно предвещало полуденную жару. Во время бритья настроение Юстаса улучшилось. Окно в его комнате выходило на светло-зеленую морскую гладь, усеянную судами всех мастей. Если не считать редких корабельных рейсов, Юстас не был на море уже много лет, и сейчас он ощутил, как в нем снова пробуждается юношеское волнение перед лицом стихии, которого он не знал с отроческих времен. По деревенской улице ехала машина; когда она поравнялась с Юстасом, он мельком увидел холодное, неулыбчивое выражение красивого лица Дэвида Хендэлла. А так как Юстас был в приподнятом настроении, ему стало почти жаль кузена, пусть он и был заносчивым ослом: много ли радости приносит жизнь такому угрюмому и гордому человеку?..

Юстас позавтракал и отправился к Каррам, где его снарядили парой фланелевых брюк, фланелевой рубахой и старыми сандалиями. Телосложение Генри Карра было почти таким же, как у Юстаса; пару лет назад он не смог бы застегнуть эти брюки, но понижение жизненных стандартов сказалось в том числе и на его фигуре. Подростки требовали разрешения пойти к морю, с детской непринужденностью считая, что они заслужили его после потраченного впустую вчерашнего дня. Джулия переживала из-за постигшего ее родственников несчастья и не отпустила бы детей без взрослого. Генри Карр в это время решал затянувшиеся денежные вопросы, связанные с дознанием, похоронами и продолжавшимися поисками тела Гарольда. Новоприбывший Юстас пришелся как нельзя кстати – прошло немного времени, когда троицу нагрузили корзинками, полотенцами и приказали глядеть в оба и не возвращаться до ужина, а уже в следующее мгновение Дик и Элен подгоняли неторопливого Юстаса вперед.

– Вечно мама нервничает попусту, – заявил Дик, когда компания отошла достаточно далеко, и их никто не мог услышать.

– Не стоит ее винить, – сказал Юстас. – Естественно, она боится, что и вы, не дай бог, утонете. А вы для нее кое-что значите, как считаешь?

– Ну мы же не такие дураки, чтобы купаться в обрыве Дэви, – ответил Дик. – Не знаю даже, что спровоцировало дядю Говарда туда пойти.

– «Спровоцировало» – хорошее слово; где ты его услышал? – спросил ужасно далекий от современных детей Юстас.

– В школе Дик выиграл конкурс по длинным словам, – восхищенно объявила Элен.

– Да не по длинным словам, дурочка, – почти злобно возразил ее братец. – Это был конкурс на лучшее сочинение. Английский нам в Хейлборо преподают.

– Странное, должно быть, местечко, – сказал Юстас.

– Да нет, вполне приличное. – Иронию мальчик не почувствовал. – Ну а вообще, странно, что папа не рассказал им про обрыв. То есть тогда, когда они без него ходили.

– Ему это и в голову не приходило, – торжественно объявила Элен.

– Почему? Ты-то откуда знаешь?

– Слушала.

Дик тряхнул сестру за плечо.

– Объясни нормально, ну, – сказал он. – Когда это ты слушала? Кого?

– Следователя. В школе это было. Я у окна стояла и слушала. А ты в гольф играл с мамочкой.

Для Дика это было слишком. Он прекрасно понимал, что мать отвела его на поле, чтобы держать подальше от дознания, на котором ему страшно хотелось побывать. Элен же в тот день притворилась больной, и ей разрешили остаться дома и почитать книжку. Вот вам и результат. Нет у девочек чувства чести.

– Нельзя было так делать, – сурово сказал он. – Ты же честное слово дала.

– То есть?

– Забудь. И что ты услышала?

Праведное негодование отступило перед любопытством.

– О, много-много… Но все забыла.

Женщины!

– А что ты хотела сказать… ну про папу, что он не сказал дяде Говарду про обрыв?

– Ой, сейчас ты про это заговорил, и я вспомнила. Кто-то спросил: «Вы говорили им не купаться у обрыва?», а папа сказал: «Мне это и в голову не приходило».

– А до этого ваш отец каждое утро ходил с ними к морю? – спросил Юстас.

– Да. А тогда почувствовал себя нездоровым…

– Живот заболел, – заявила Элен, предпочитавшая точность.

– Это же пошло, Элен!

– Так Джонс сказал мистеру Маршу.

– Простак твой Джонс. Это было несварение желудка.

– Одно и то же, – заявила Элен.

– Ну а вы что? – спросил Юстас. – Не купаетесь перед завтраком?

– Купаемся, конечно, но во вторник мы из школы вернулись только вечером. А у папы каникулы начались на неделю раньше – он сказал, это как-то с работой связано.

– Что ж… Повезло.

– Ой, я так не думаю, дядя Юстас. Если бы мы были здесь, этого бы не произошло.

– Нет, конечно, нет. А вы уже бывали здесь раньше? Знаете места?

– Да, два раза, – сказала Элен. – Тут красиво. А давайте спустимся к обрыву и посмотрим, может, дядю Гарольда вымыло на берег.

Спору нет, предложение заманчивое. Вскоре решили сначала искупаться в спокойных водах бухты Кумба, пообедать у скал, а потом пойти к обрыву и исследовать окрестности, пока еда не усвоится и не наступит пора для послеполуденного купания.

Юстас искренне наслаждался последующими часами: горячее солнце, плескание в воде с детьми, прекрасный пикник у скал (Джулия Карр приготовила изумительный ланч), а после, во время отлива, – приятное волнение от поиска между теми самыми скалами. Ведь это и правда очень соблазнительное для купания место. Над глубокими водами высились огромные камни – с них так и хотелось отчаянно нырнуть в глубину; безлюдье на фоне переполненного людьми пляжа бухты смотрелось особенно приятно; отвесные, почти вертикально растущие из морской воды скалы величаво обрамляли обрыв Дэви с обеих сторон. Юстас запросто мог представить себе пылкого пловца, не знающего о сильном отбойном течении, который не раздумывая отправился бы купаться именно сюда. Понять, как произошло несчастье, тоже не составляло труда, но все-таки странно, что здесь нет никакой предупреждающей таблички… Ну не суть, лить крокодиловы слезы Юстас не собирался; Говарда он не любил, а Гарольда, можно сказать, и вовсе не видел. Ох, если бы и Дэвид со своим сынком Дезмондом решили окунуться вместе с ними, какое бы для Юстаса появилось раздолье! Какая бы все-таки это была удача! Или нет? Надо побольше разузнать об этом заповедном имуществе. Ведь он не знал точно, кто идет в очереди после Дезмонда. Сам-то Дезмонд не в счет – вряд ли у него когда-нибудь появятся дети.

Эти мысли не покидали Юстаса до самого вечера. Унаследовать титул и имущество! Как же прекрасно это звучало! Джилл, комфорт, деньги и положение – палата лордов! Боже мой, какие перспективы! Если бы только Дэвид… – так мысли его раз за разом ходили по кругу.

Довольно назойливые попытки детей найти дядюшкино тело закончились ничем, и троица отправилась домой на ужин. Бланш Хендэлл что-то писала под деревом в саду. Юстасу показалось, что выглядела она куда более усталой, чем вчера. Конечно, Бланш радостно поприветствовала компанию, но он заметил, как она содрогнулась, увидев их купальные принадлежности.

Тем вечером Юстас не поднимал тему наследования. Он собирался остаться здесь еще на два или даже три дня и решил, что будет не слишком умно выказывать по этому поводу чрезмерное любопытство. Вопреки не самому хорошему первому впечатлению, Генри Карр оказался довольно приятным человеком. Он был дружелюбен и интересовался еще кем-то, помимо своей семьи и собственной персоны, что было, по опыту Юстаса, довольно редким качеством. Генри избегал разговора о ветви старших сыновей, по-видимому считая, что для его гостей это больная тема, но расспросил Юстаса о его жизни, отце, дяде Уильяме и кузене Джордже. Юстас очень уважал своего дядю-виноторговца – тот всегда был добр к племяннику и никогда не учил его жизни и не осуждал за мотовство. В те славные деньки пресловутого расточительства Юстас часто покупал дядино вино, да и сейчас время от времени захаживал к нему пропустить стаканчик шерри или мадеры. Его сын Джордж только-только начал заниматься семейным делом после трех лет в Оксфорде и еще двух во Франции и Испании. В общем-то, он был славный малый, но, поскольку для партий в покер по очевидным причинам не подходил, Юстас не особенно поддерживал это знакомство. Последнее он, конечно, хозяину дома не озвучил.

В воскресенье Юстас впервые за много лет отправился в церковь. Похоже, что Карры находили поход в церковь с гостем чем-то самим собой разумеющимся, так что и один из костюмов Генри тоже пошел в дело. А дальше снова – купание днем и вечером, затем ужин, после которого Юстас все-таки решился затронуть не выходящую у него из головы тему. Генри Карр принес бутылку хорошего портвейна, и, пропустив два бокала, Юстас сделал свой первый пробный заход.

– Вот этот порядок наследования, о котором рассказывал старик Кристендем… – начал он. – Что за система? Для чего она нужна?

Генри Карр улыбнулся.

– Система нужна для того, чтобы наследство не выходило из семьи, – заговорил он. – Среди старых семей с серьезным имуществом это довольно распространенная вещь. Без подобного акта владелец, если он, конечно, совершенно безответственен и не имеет понятия о семейной чести, может, как говорится, списать все своему повару, или, что более вероятно, какой-нибудь привлекательной дамочке, или закадычному дружку. А когда порядок наследования установлен, наследник получает лишь пожизненное право на имущество; далее оно должно перейти к следующему наследнику. В «нашем» случае второй лорд Бэрреди пожизненно завещал наследство своему сыну Чендесу, а далее – уже его наследникам. Это значит, что Чендес, нынешний лорд Бэрреди, имел лишь пожизненное право на завещанное имущество, и оно, так же как и титул, должно было перейти к его прямым потомкам. Вышло, что сын Чендеса Альберт, первый в очереди собственник заповедного имущества, умер раньше своего отца, и его место занял его сын, Говард; тот тоже умер раньше своего деда, и эту смерть успел застать его сын Гарольд. Он, можно сказать, стал законным наследником на те недолгие минуты или секунды, на которые ему посчастливилось пережить своего отца. Ну это все теория, после смерти обоих наследство перешло к Дэвиду.

– А от него должно перейти к Дезмонду?

– Да – если только он не остановит порядок наследования. С согласия нынешнего собственника наследник может прервать этот порядок, но я уверен, что лорд Бэрреди согласия на это не даст. Это семейный закон со дней Эндрю, и мне не верится, что его вот так возьмут и нарушат. По факту, это возможно и без согласия нынешнего собственника – надо оформить подчиненное резолютивному условию право; ты-то, пожалуй, во все эти юридические хитросплетения вникать не захочешь… Я правильно понимаю, тебе хочется знать, что будет с имуществом?

– О, нет-нет, – Юстас держал себя в руках и не хотел проявлять чрезмерный интерес. – Просто любопытно, как все это работает. «Передача по мужской линии» и все такое прочее. Столько раз об этом слышал, но никогда не узнавал, что это все-таки значит.

Генри Карр пристально посмотрел ему в глаза и приоткрыл рот, но тут же закрыл и так ни слова и не произнес. Юстас немного помолчал и обдумал услышанное. Теперь-то, кажется, все понятно. Карр сказал, что наследство, так же как и титул, переходит по прямой линии. И если Дэвид и Дезмонд умрут, титул должен перейти к нему – ведь старшая ветка, ветка Бивиса, угаснет, по крайней мере, по мужской линии; Бернард Стоун не считается, все-таки он продолжает род по матери, а в Англии, слава богу, все еще действует Салический закон[14] – уж это Юстас со школы помнил. Фредерик, второй сын Эндрю, умер бездетным, так что следующей в очереди стояла ветвь третьего сына, Августа, которую Юстас сейчас и возглавлял.

Он был так поглощен своими мыслями, что совершенно забылся и не думал, как долго длится затянувшаяся тишина; не понимал он и того, как забавляют его раздумья хозяина дома, с улыбкой наблюдавшего за ним. И когда Генри Карр подвинул к Юстасу графин, он невольно содрогнулся.

– Если бы я был Шерлоком Холмсом, то сейчас же рассказал бы, что у тебя на уме, – заговорил адвокат. – Нет, не волнуйся, не буду. Лучше долей портвейна – еще один бокал тебе не повредит.

Юстас больше не собирался пить, но от возникшей неловкости повиновался.

– Любопытно это все, – сказал он. – Значит, за Дэвидом идет Дезмонд?

– Титул получит Дезмонд, да, а вот имущество – необязательно. Как собственник, Дэвид сможет прервать порядок наследования, но я уже говорил, это маловероятно. – Несколько секунд Генри Карр молча наблюдал, как дым от его сигары поднимается в тусклом свете свечи. – Если не женится еще раз, – наконец добавил он.

Юстас мгновенно пал духом.

– Хочешь сказать, у него еще могут быть дети.

Карр кивнул.

– Скорее всего, бедняге Дезмонду недолго осталось жить. И если у Дэвида родится сын от второй жены, он сможет переписать наследство на младшего сына, чтобы избежать лишних налогов на наследство.

– Понял.

Юстас молча выпил третий бокал и вежливо отказался от четвертого. Генри Карр встал из-за стола и потушил свечи.

– Может, он, конечно, и не женится, – сказал адвокат, – но жених-то завидный.

Глава 5

Джилл Пэрис

Юстас вернулся в Лондон утром вторника, и настроение у него было намного лучше, чем в пятницу, когда он покинул столицу. Вновь обретенные родственники были к нему очень добры; он вдоволь накупался, наслаждался игрой в теннис и узнал массу воодушевляющих сведений, которые могли пригодиться в будущем. Лишь две жизни стояли между ним и состоянием – не говоря уже о титуле! К тому же одну из этих жизней можно было не принимать в расчет; учитывался только Дэвид – при условии, что он не женится снова. В общем, достаточная почва для размышлений. Кое-какие странные мысли приходили к нему еще в поезде, когда он был гораздо менее уверен в том, как обстоят дела… Странные, коварные мысли.

Генри с Джулией довезли его до станции и там попрощались. Бланш, которую он за все это время видел меньше чем хотел бы, была так мила, что при прощании настояла, чтобы он навестил ее, как только она приведет все в порядок, где и когда бы это ни произошло. Юстас посчитал, что она сказала это не из пустой вежливости, и действительно собирался приехать. Дети же настойчиво просили приехать к ним на следующие каникулы. Такое дружелюбие было для Юстаса Хендэлла в новинку, и он надолго позабыл о своих отвратительных мыслях.

Когда Карры возвращались к своему «воксхоллу», Джулия взяла супруга под руку.

– Бедняга, – сказала она. – Такая выпала судьба… Мерзавец папаша, а потом еще все эти деньги после смерти той ужасной женщины…

Генри Карр рассмеялся.

– На такое несчастье с радостью подписался бы каждый второй, – сказал он. – О нем самом ты что думаешь?

– Ой, если бы он водился с приличными людьми, то и сам вполне бы соответствовал. Но чтобы жить в лондонской квартире без работы! Ему надо жениться; мы можем подыскать хорошую девушку…

– Старая сводница!

Карр уже отъехал от станции и вел машину в гору.

– Мне кажется, в нем есть что-то хорошее, – заговорил он. – И что-то гнилое тоже. Какой-то немного неуравновешенный. Я бы ему не доверял.

– Ну, Генри, ты несправедлив. Ты же его почти не знаешь. Мне он понравился, правда. И все-таки, я надеюсь, он ничего не получит.

Генри Карр быстро бросил взгляд на свою жену.

– Не получит? С чего бы ему что-то получить? А, ты про титул?

– Ну да, и все остальное. Все это только за Дэвидом.

Карр улыбнулся.

– Мне кажется, он думает об этом. Но Дэвид-то еще не умер… и, скорее всего, снова женится.

Джулия сразу посветлела.

– Ой, очень на это надеюсь! – воскликнула она. – Эта девушка – Хоуп-Фординг… По-моему, прошлым летом она ему очень понравилась – в Каннингтоне, помнишь?

– Думаешь?

Свободной рукой Карр достал из кармана футляр и ловко вынул, а затем зажег сигарету.

– Конечно, они виделись всего пару дней, но я уверена, она положила на него глаз. А Дэвиду никто не нравится, но к ней он относился получше.

– Ну вряд ли этого достаточно, чтобы она бросила жениха, – с улыбкой сказал юрист.

– Нет, но…

– Да знаю. Женская интуиция. Ну подождем, что из этого получится. Нет, ну посмотри, как легко шесть цилиндров идут в гору!

В квартире на Блумсбери Юстаса ждал еще один неприятный сюрприз. Миссис Дрейдж ворвалась к нему в гостиную и решительно закрыла за собой дверь. На ее обычно мирном лице красовалось мрачное выражение.

– Вчера сюда приходил мужчина с повесткой, – сказала она.

– Повесткой?

Это был первый раз, когда Юстаса лично затронуло это угрожающее слово. «Знакомство» с ним вышло шокирующее.

– Айзексон, так он представился.

«Частный банкир»! Значит, он это всерьез. Кажется, дело принимает серьезный оборот.

– Осел, – сказал Юстас, стараясь сохранять спокойный тон. – И все лишь из-за того, что я забыл выслать ему чек и на пару дней уехал.

Миссис Дрейдж это не убедило.

– Мне здесь никаких кредиторов не нужно, – твердо сказала она. – Репутацию только испортит. Аренду вы платите исправно, мистер Хендэлл, тут вам ничего не предъявишь. Но повесток и кредиторов здесь быть не должно. Это без вариантов.

– Конечно, нет. Немедленно решу этот вопрос. Не волнуйтесь, миссис Дрейдж.

Домовладелица шмыгнула носом, заколебалась и наконец сдалась.

– Ну так и быть. Порешили, значит, – сказала она. – Ну, вы побыстрее сдайте Дрейджу одежду, мистер Хендэлл, вся измялась-то. И шляпу тоже.

Миссис Дрейдж заботилась не только о своем домашнем уюте, но и об уюте постояльцев. Это была одна из самых ценных ее черт.

Но одно дело – унять хозяйку, и совсем другое – заплатить Айзексону. Можно было, конечно, взять часть из без того уже скромных сбережений, но это значило уменьшение дохода и, как следствие, дальнейшее ухудшение условий жизни: еще более дешевые комнаты, никакого камердинера, а в результате – снова уменьшение заработка. Чтобы играть в карты с богатенькими юношами, нужно хорошо одеваться и выглядеть в их глазах прилично. «Порочный круг» бедности и похудевший кошелек очень быстро начнут играть против него самого, если он позволит себе опуститься еще ниже.

Так что же делать? Быстрая и успешная партия – вот что могло его спасти. Выгоднее всего – покер; в отличие от других игр, умение и опыт в нем действительно играли большую роль. В покере легче всего извлечь максимальную выгоду из чужой неудачи, продлив ее до победного конца. Но чтобы делать ставки, при которых можно выиграть солидную сумму, нужно быть готовым и к поражению. Нужны деньги. Фальшивый чек равносилен самоубийству – потом репутацию уже не восстановить. А денег – достаточной суммы – у него не было. Юстас уже не раз бывал в таком положении и выходил из него одинаково: занимал денег у Айзексона, а после победы отдавал долг. Поначалу он всегда платил вовремя, а позже удача от него отвернулась, крупные же проценты не уменьшились ни на йоту, и Юстас так и не смог их нагнать. А дальше – хуже: долги его неуклонно росли. Айзексон довольно быстро понял, что к чему. Вот и пошел в наступление.

Были, конечно, и другие ростовщики, но этим паршивцам всегда известно слишком много; как будто у них есть свое информационное бюро, что-то типа Скотленд-Ярда. Да, может быть, они обмениваются информацией. Как бы то ни было, раз уж он у Айзексона на ноже, все ставки в этом деле против него – ни на какой заем рассчитывать не приходится. Юстасу нужно было расплатиться с Айзексоном и начать все заново. Но как?.. Он снова вернулся к тому, с чего начал. Лучше всего обсудить это с Джилл: мозги у нее на месте, может быть, она что-то для него придумает. Об этом он с ней говорить не хотел – на прошлой неделе она и так достаточно сомневалась на его счет, а подобный разговор только ухудшит положение. И все же Джилл питала к Юстасу чувства. Они не виделись уже целую неделю, и она могла быть в более подходящем для сочувствия настроении. Надо повести Джилл куда-нибудь; в какое-нибудь местечко, которое ей по душе и лучше заведений, где она обычно бывает. В конце концов, для этого у него достаточно денег, а если Джилл подаст какую-то идею, то предприятие полностью себя окупит.

Юстас переоделся – возвращаться из Корнуолла ему пришлось в трауре – и пошел к Джилл, жившей неподалеку от Кембридж-серкес. Она говорила, что живет в «своей квартире», но это было не совсем так. Горничной она не имела, но вместе с двумя другими актрисами, также снимавшими комнаты в этом доме, пользовалась помощью домохозяйки, жившей на цокольном этаже. Юстас сознательно поддерживал с миссис Холлбоун хорошие отношения, всегда давал ей хорошие чаевые и «общался с ней любезнейшим образом». В иных же условиях его интрижка с Джилл была бы попросту невозможна, ведь его хозяйка миссис Джейдж наотрез отказывала пускать к себе домой молоденьких красавиц. Долгий опыт научил ее тому, что красотки, захаживающие в гости к джентльменам, провоцировали сплетни, которые плохо влияли на репутацию ее дома. К счастью, в Лондоне проживали самые разные хозяйки, и миссис Холлбоун в своем жилье диктовала совсем другие правила. Конечно, нужно было вести себя прилично, никаких случайных, беспорядочных и вульгарных отношений. Но если все было достойно манер настоящей леди, не возникало никаких вопросов.

Итак, этим вечером миссис Холлбоун с улыбкой поприветствовала Юстаса, но затем покачала головой.

– Боюсь, ее нет дома, мистер Хендэлл, – сказала она. – Последнее время часто куда-то уходит. Лично мне кажется, что она ищет работу – с агентами общается, ну вы понимаете. Я слышала, как вчера вечером она беседовала с мисс Уилбрэм с третьего этажа; они говорили о новом шоу Ланберга в «Космополитен». Утром мисс Уилбрэм ходила на прослушивание; по-моему, мисс Пэрис тоже об этом подумывала. В общем, с утра она так и не вернулась.

Плохие новости. Да, после разговора на прошлой неделе этого следовало ожидать, и все же для Юстаса новость стала ударом. И что ему, черт возьми, оставалось делать? Если Ланберг даст Джилл работу… Даже если закрыть глаза на его личную репутацию, «Космополитен» был излюбленным лондонским «рыбным местом» – всякий развратник, желавший себе новую девочку, ходил рыбачить именно туда.

– Лучше «Космо» мисс Пэрис вариантов не найти, – продолжала миссис Холлбоун, явно читая мысли Юстаса. – Такая фигура и ножки, голос – в общем, неплохой, но главное – характер, личность – вот что запоминается, так я ей и говорю. Будь я на ее месте, то уже давно бы… а, вот и она!

Снаружи донеслись голоса, а вскоре на лестнице показались девушки.

– Ну привет, мальчик мой! Какими судьбами?

Юстас страшно ненавидел это выражение, а Джилл говорила так, когда была сильно чем-то раздражена.

– Привет, Джилл. Только что вернулся из Корнуолла.

– Хм, не думала, что ты столько там пробыл. Холли, дорогая, убегаю на ужин. Мы все идем в «Решофе».

– А я пришел пригласить тебя на ужин со мной, – упрямо сказал Юстас.

– Поздновато, тебе не кажется? Мне уже надо собираться.

Джилл пошла к лестнице и быстро поднялась наверх. Юстас медленно последовал за ней.

Дверь в гостиную на втором этаже была открыта. В комнате царил беспорядок, стены пестрели фотографиями невозможно красивых девушек и темноглазых мужчин с тонкими усами. Юстас не обратил на них никакого внимания; дверь во внутреннюю комнату – очевидно, спальню – тоже была открыта. Туда заходить он не стал, хотя не раз бывал в этой спальне, но сейчас Джилл в таком настроении, что голову ему оторвет за подобную дерзость. Он хмуро ждал и слушал обрывки комедийной песни, доносившиеся из комнаты. Тут девушка показалась снова; она расчесывала свои густые светлые волосы. У Юстаса замерло сердце. Ее красота и изящество всегда переполняли его чувством восторга до краев. Джилл Пэрис давно было за тридцать, но она заботилась о своей внешности, а фигура ее по-прежнему оставалась идеальной. На первый взгляд ее голубые глаза никак не выделили бы Джилл из толпы, но ей хватало ума не испортить свои брови, и она выглядела совсем не так, как можно было подумать, услышав слово «хористка». У нее был аккуратный, красиво очерченный носик. Слабым местом являлись тонкие губы – даже умелое использование помады не могло скрыть этот недостаток.

– Джилл, ты прекрасна.

– Знаю, дорогой; так мне Ланберг утром и сказал.

– К черту его; ты же не пойдешь в этот кукольный домик?

– Могу и пойти. Мне пора.

– А я хотел пригласить тебя в «Вальтано».

Рука с расческой замерла. Джилл быстро на него посмотрела.

– Наследство получил?

– Нет, но мы не виделись целую неделю. Хочу поговорить.

Девушка засомневалась.

– «Вальтано» – как же хорошо звучит, – сказала она. – И нечасто. Ну хорошо. Не против, если позову Китти Лавлейс с нами?

– Конечно, против, – осклабился Юстас. Теперь уже можно себе такое позволить. Джилл на крючке – жадный чертенок, не может устоять против хорошей еды.

– Свинья. Так, ладно; скажу Кит, что позвонили из «Виконта» – тут она возражать не станет. Наверное, уже ждет снаружи или с Холли болтает. Подожди минутку, пойду избавлюсь от нее.

Юстасу даже не пришло в голову, как, впрочем, и Джилл Пэрис, посмотреть на это предприятие глазами девушки, чей вечер был испорчен. Они жили для себя, а не для других. Неустойчивое настроение Юстаса снова улучшилось. Из-за своего недельного отсутствия и усиливающегося страха потерять Джилл он начал с гораздо большей ясностью понимать, что эта девушка для него значит. Да, она красива, но Юстас знал и других красивых девушек. Порой она вела себя грубо – как он ненавидел это «мальчик мой»! – и все же это была Джилл, та самая Джилл, которую он любил. Как сказала миссис Холлбоун, «самое главное – это личность, вот что запоминается».

Ужин в «Вальтано» был безоговорочным триумфом. Невысокий итальянец-официант обладал бесценным даром внушать каждому посетителю, что его присутствие в ресторане приносит ему личное удовольствие. Он посоветовал паре, что пить с превосходной пищей, которую скоро принесет. Цена тут значения не имела – официант вовсе об этом не думал, как, впрочем, и Юстас; надо отдать ему должное: если он обеспечивал чье-то веселье, то никогда не мелочился.

Джилл была в лучшей форме: она, как чудесно выразился Джек Поинт, «кипела остроумием», проявляла нежность, искренне интересовалась, чем эту неделю занимался Юстас и, как думал бедняга, была красивой как никогда. А вот думать о том, что он мог ее потерять… нет, эти мысли надо отбросить; довольно для каждого дня своего удовольствия[15].

После ужина пара вернулась в квартиру Джилл на Перл-стрит. Юстас уже рассказал ей почти все о гибели своих родственников, но не стал распространяться в заполненном ресторане о своих «мечтах». Развалившись же в маленькой неприбранной гостиной на диване и обнимая Джилл одной рукой, Юстас спустил пса с цепи. Он не стал вдаваться в подробности с фамильным древом и заповедным имуществом, но сказал, что между ним и состоянием – не говоря уже о титуле – стоит всего одна жизнь. Юстас не знал, сколько это состояние составляет, но оно должно быть существенным: машиностроительные фабрики, угольные шахты, различные дочерние компании и, без сомнения, огромные суммы в ценных облигациях; старому расчетливому северянину можно было довериться в том, что деньги он вкладывал и хранил надежно. Юстас плохо себе представлял, как мировой кризис последних лет мог повлиять на такую компанию, как «Братья Хендэлл»; баронской ветви всегда были присущи деньги, и он не сомневался, что это по-прежнему их счастье, а не обуза.

Джилл слушала его очень внимательно. Если бы во время своего монолога Юстас посмотрел в ее лицо, то не нашел бы его выражение таким же привлекательным, как обычно. Джилл Пэрис жаждала не только хорошей еды. Но взор Юстаса был устремлен в будущее. Прекрасный ужин и вино разогрели его кровь, и он быстро воспрянул духом. В его нынешним настроении состояние и титул Хендэллов как будто бы уже принадлежали ему; сильное желание способно преодолеть почти любые преграды – по крайней мере, в воображении мечтателя.

Джилл Пэрис была более практичной натурой, и, как только оптимистичный словесный поток Юстаса утих, она не стала тратить время на пустые мечты и сразу перешла к делу:

– И что за человек стоит у тебя на пути? Сколько ему лет? Он женат?

– Дэвид? О, ему за сорок. Бывший гвардеец, после войны ушел в отставку и сейчас занимается только тем, что охотится, палит из ружья и все такое прочее. Я так понимаю, он уже достаточно богат, но это не идет в сравнение с его будущим состоянием – если наследство перейдет к нему, конечно.

– Так он женат? Почему у такого мужчины нет детей?

– Нет, ну у него есть сын – Дезмонд. Он…

– У него есть сын?! И как же тогда получается, что на пути только один человек?

Юстас почувствовал, как Джилл немного отстранилась, и обнял ее крепче.

– Насчет Дезмонда не волнуйся, – тихо рассмеялся он. – Считай, что он мертв; у бедняги рак позвоночника. У него детей не будет, да и сам он долго не проживет. Если наследство все же перейдет к нему, это обернется кое-какими неприятностями – еще один налог на наследство и все остальное… Но после него все должно перейти ко мне.

Юстас уже начал забывать менее удобные нюансы наследования, в которые его посвятил Генри Карр.

– Но могут же появиться и другие сыновья? Его жена жива? Она слишком стара для этого?

– Нет, в этом-то и загвоздка. Она умерла. А Дэвид может жениться снова. Как сказал Генри Карр, жених-то завидный.

– Кто этот Генри Карр?

Юстас рассказал. Настроение у него немного ухудшилось, а может, он просто протрезвел, вспомнив о несподручной реальности. Какое-то время девушка молчала. Вскоре Юстас осознал это и спросил, что случилось; тут Джилл внезапно подскочила и, сидя рядом с ним, повернулась так, чтобы видеть его лицо.

– Юстас, – резко выпалила она, – ты хочешь быть со мной?

– Боже, ты же знаешь, что хочу, Джилл, – сипло проговорил Юстас; поводов сомневаться в его искренности не было.

– Тогда сделай с этим что-нибудь.

– С чем «с этим»?

– С твоим кузеном, Дэвидом. Допустим, ты прав насчет состояния. На твоем месте только сумасшедший позволил бы ему жениться снова… и обзавестись новыми детьми, чтобы не оставить тебе шансов. Сейчас ты почти на мели; я знаю это так же хорошо, как и ты, и не собираюсь идти с тобой на дно. Если ты хочешь меня, получи эти деньги.

Юстас в недоумении тупо уставился на нее. Темное, красивое лицо Джилл порой портил ее рот, и особенно это впечатление усиливалось, когда она заставала его врасплох – как сейчас.

– Смеешься? Что я, запрещу ему размножаться, что ли? Я не могу…

– Сможешь, если захочешь. Подсыпь что-то ему в чай, или что там он пьет.

У Юстаса отвисла челюсть.

– Хочешь сказать… я должен убить его?

– Естественно.

Юстас снова уставился на Джилл. Он и сам об этом думал – и в поезде, и у моря, – но когда мысль озвучили, и притом в таком спокойном тоне, она звучала по-настоящему страшно – словно приблизилась к реальности.

Минуту-другую двое продолжали смотреть друг другу в глаза. А затем что-то – быть может, осознание красоты и глубокое неприятие того, что ее можно потерять, – прорвалось сквозь нерешительность Юстаса. С едва не сорвавшимся на крик вздохом он притянул Джилл к себе и осыпал ее лицо страстными, жадными поцелуями. Девушка ответила взаимностью, но после отпрянула; ее глаза возбужденно сверкали.

– А какой титул? – спросила она.

– Чертенок, – рассмеялся Юстас, снова притягивая Джилл к себе.

Девушка ласково потрепала кончик его галстука.

– Отпразднуем, – сказала она.

Глава 6

Приглашение

Одно дело – сгоряча принять решение, и совсем другое – хладнокровно все спланировать и привести намеченное в действие. Именно это Юстас Хендэлл и уяснил для себя в последующие недели. Его не терзали сомнения; воспитание не сформировало в нем твердых принципов, но привило инстинкт самосохранения и эгоизм. Он не был трусом, понимал все риски и представлял, что преступление могут раскрыть и последует наказание. Несмотря на свои слабости, например, очевидные перепады настроения или легкость, с которой Юстас мог последовать за более сильной личностью, натуре его были присущи упрямство и решимость. Он решился довести дурное дело до конца, но для этого следовало преодолеть практические трудности.

У Юстаса было одно серьезное преимущество. Он работал врачом и имел специальные знания о самых разных лекарственных препаратах. Кроме того, знал точное местоположение жизненно важных точек человеческого организма. Каким бы решительным ни был обычный, неквалифицированный убийца, у него могли возникнуть серьезные сложности с тем, чтобы определить, где именно находится сонная артерия, яремная вена, печень и даже сердце – любая мишень для ножа или пули; перед врачом такой проблемы не стояло. И потом, врач знал, как и где раздобыть недоступные для непрофессионала яды, по крайней мере, ничем серьезно не рискуя. Были и книги, которыми обладала большая часть докторов; к сожалению, свою библиотеку Юстас продал вместе с медицинскими инструментами, когда в 1926 году получил деньги миссис Фотеруэйт. Теперь ему, в силу сложившихся обстоятельств, приходилось бегать по букинистическим лавкам в поисках «Медицинской юриспруденции» Хольта; проще всего получить экземпляр у букиниста с медицинской литературой, но это, подумал Юстас, было бы неосмотрительно. Он избегал медицинских книжных магазинов, а потому никак не мог найти искомую книгу и в конце концов отправился в букинистический на Юстон-роуд, где в дни его молодости постоянно толпились студенты-медики. Ну это было двенадцать или пятнадцать лет назад, и сейчас его уже никто не узнает.

Приобретя книгу, Юстас рассмотрел способы убийства. Если обобщить, их было пять: стрельба, лезвие, «тупой предмет», удушение и яд. У каждого имелись свои преимущества и определенные минусы. Удушение надо отмести сразу – сложно представить обстоятельства, при которых столь крепкий мужчина, как Дэвид Хендэлл, позволит себя задушить или задохнется сам, даже во сне – если, конечно, не накачать его чем-то заранее. В таком случае яд или лезвие намного проще сами по себе.

Выстрел – широко распространенный вариант, но так можно наделать много шума, а значит, это небезопасно. Юстас понятия не имел, где можно достать глушитель, и даже сомневался, существуют ли они на самом деле или это все выдумки из криминального чтива. Пистолета у него не было, и его опять-таки нельзя было приобрести втайне. У него было ружье. Похоже, инсценировка несчастного случая на охоте – единственный возможный для него вариант. Но есть ли хоть какие-то шансы, что он вообще когда-нибудь пойдет охотиться с Дэвидом Хендэллом?

Лезвие; для врача в этом была определенная привлекательность. Знание анатомии играло Юстасу на руку – он мог применить минимум усилий, когда дилетанту пришлось бы рубить да колоть, и не факт, что это привело бы к фатальному концу. И потом, существует ли на свете оружие лучше хирургического ножа?

«Тупой предмет»… Пробитие черепа, или, выражаясь научно, перелом его основания, имел определенные и вполне очевидные преимущества перед другими способами. Встречается гораздо чаще, чем огнестрельное оружие или колотая рана, а потому и сцену с «несчастным случаем» при тяжелой домашней работе инсценировать будет нетрудно. Оружием может быть любой тяжелый предмет, какой попадется под руку, а найти следы будет не так-то просто. Так легче всего застать врасплох; атака – один удар из-за спины. С хирургическими познаниями Юстаса можно будет без труда рассчитать вес предмета и направление удара.

Все вышеперечисленные способы, однако, требовали одного условия: нужно находиться в непосредственной близости к жертве. Очевидно, это и есть основная сложность. Как подобраться к Дэвиду, чтобы нанести ему смертельный удар? Юстасу осуществить это сложнее, чем кому бы то ни было. Вот если бы он был с кузеном на короткой ноге, то рано или поздно оказался бы с ним в одном доме; а если бы они вовсе не были знакомы, он бы подобрался к нему, не привлекая особого внимания… Но Юстас не мог сказать о себе ни того ни другого, и любая попытка приблизиться к Дэвиду, за исключением недолгой случайной встречи, сразу же показалась бы подозрительной.

И, наконец, яд. Только так можно совершить убийство, не контактируя с жертвой напрямую. Это казалось непросто, но на самом-то деле можно отправить яд по почте или просто «забыть» его в определенном месте в отсутствие Дэвида. Отравить кого-то было чрезвычайно просто – в определенных обстоятельствах, конечно. Достаточно жить с кем-то в одном и том же доме, чтобы незаметно подбросить отраву и не вызвать никаких подозрений. А если жертва больна или страдает ипохондрией, а значит, имеет привычку принимать лекарства или ограничивает себя определенной едой, открывается бездна возможностей «подсыпать» яд, не попадаясь бедняге на глаза. Но разве такой здоровый с виду малый, как Дэвид, вынужден принимать какие-то лекарства или питаться полезной для здоровья пищей? Разве что от случая к случаю… Да и возможно ли, что они когда-нибудь поселятся под одной крышей? Один из ста; может быть, Бланш пригласит их обоих «на новоселье» – она ведь подыскивает новое жилище, не так ли?.. Всего один из ста – Юстас окончательно это понял и впал в уныние.

Он последовательно отмел одну возможность убийства за другой, а осуществимого метода так и не нашел – если не считать отправки яда по почте, но и тут не все так просто. Подавленный Юстас немножко поиграл с мыслью бросить всю эту затею, но тут на сцену вышло его упрямство: он не мог признаться Джилл в том, что проиграл – по крайней мере, до того момента, пока не попробует совершить то, о чем ей говорил.

Сама Джилл вела себя спокойно и бесстрастно. Она была готова дать Юстасу шанс восстановить свое положение, но обеспечить это могло только успешное достижение цели. Джилл уступила Юстасу и не стала идти на работу в «Космополитен» Ланберга, но попросила агента подыскать другое место, с более уважаемым управляющим, и даже говорила о том, что готова принять предложение из кабаре на осенний сезон. Юстас злился и нервничал, но так как он не мог повторить угощение в «Вальтано», то был бессилен. Сейчас… пока он не избавился от Дэвида.

Конечно, смерть Дэвида сразу вопрос не решит. Кроме его сына, был еще старик, лорд Бэрреди, еще полный энергии и для своих девяноста лет имеющий не так уж много причуд. Такие люди часто живут очень долго, и может быть, Юстасу придется ждать еще добрый десяток лет, прежде чем титул и собственность попадут ему в руки. Но как только порядок наследования будет установлен, с деньгами проблем уже не возникнет. Тут уж не только ростовщики, но и банки легко одолжат ему деньги – гарантии ведь железные. А эта сволочь Айзексон начнет из кожи вон лезть, чтобы дать ему новый заем, только на совсем уже других условиях – не то что сейчас… Пошел он к черту, не дождется. Тут Юстас вспомнил, что ростовщик не посылал ему повестку повторно; почуял что-то, конечно; понял, что Юстас может получить наследство, и не хотел восстанавливать против себя, вероятно, ценного клиента.

Юстас развивал эту мысль и воспрянул духом. Нечего сомневаться – все так и есть; этот тип пожалел, что повел себя так подло, и решил залечь на дно, подождать и понять, куда ветер дует на самом деле. И тут, естественно, есть важный психологический момент: самое время обратиться из защиты в наступление и в свете новых перспектив смело потребовать нового займа.

Юстас сразу же решил воплотить эту идею в жизнь. Он надел свой лучший костюм, направился к Джермин-стрит и вскоре вошел в дверь напротив галереи Пикадилли. Это был старый дом, без лифта, однако чистый и ухоженный; на аккуратных черно-белых табличках красовались имена жильцов с двух первых этажей; обитатели этажей выше свое присутствие не афишировали.

Юстас поднялся на второй этаж и позвонил в звонок у двери с надписью «С. Айзексон, личный банкир». Дверь была открыта; аккуратно одетая девушка провела Юстаса в небольшую приемную, пригласила присесть и записала его имя. Юстас думал, что его в знак неуважения заставят ждать, и был немало удивлен, когда девушка почти сразу провела его в кабинет начальника. Айзексон поднялся с места и учтиво кивнул на стул. Еврея в ростовщике можно было определить безошибочно, однако он совсем не напоминал расхожий карикатурный образ. Это был низенький, чисто выбритый седой мужчина в очках в золотой оправе. Лицо Айзексона не выдавало почти никаких эмоций, и когда он говорил, его маленькие красивые руки спокойно лежали перед ним ладонь к ладони.

– Мистер Хендэлл, рад вас видеть, – сказал он. – Я надеялся, вы позвоните мне после моего письма от двадцать четвертого июля.

– Не мог при всем желании, – небрежно ответил Юстас. – Нужно было поехать на похороны родственников в Девоншир. Задержался, хотя и не рассчитывал.

– Ах да. Получается, вы были слишком заняты, чтобы подтвердить получение письма.

– Нет-нет, не то что слишком занят, но на тот момент мне, скажем так, нечего было ответить по существу, так что и писать было не о чем.

– А теперь вам есть что ответить по существу?

Тон Айзексона не изменился – он говорил спокойно и почти без интереса.

– Да, определенно. Ситуация полностью изменилась.

Юстас постарался, чтобы это прозвучало как можно увереннее.

– Рад это слышать, – тихо ответил еврей.

– Полагаю, вы видели новость о смерти моего кузена.

– Мистера Говарда Хендэлла? Да. Страшное дело.

– Погиб и его сын тоже. А это серьезно меняет ситуацию.

– Видимо, вы получили существенное наследство? То есть мне стоит вас поздравить?

– Наследство? Нет. Жалкие пятьдесят фунтов. Но я хочу, чтобы вы приняли во внимание мои виды на наследство и оформили новый заем.

Мистер Айзексон лишь приподнял брови.

– Новый заем? Под какие гарантии, мистер Хендэлл?

– Ну что за… Черт возьми, приятель. Теперь у меня большие шансы получить все наследство. Но самое главное, – добавил Юстас, разгорячившись от спокойствия и безразличия ростовщика, – самое главное, что вам это прекрасно известно. Иначе с чего бы вам отзывать повестку?

Айзексон едва заметно пожал плечами.

– Мне кажется, она уже произвела необходимый эффект, мистер Хендэлл, – ответил он. – Я не люблю доходить до крайностей, особенно если этого можно избежать, но вы проигнорировали два моих письма, и мне показалось, что вы решили не принимать мои намерения всерьез. Было необходимо показать вам, что это не так. Как я уже сказал, вы это поняли.

Юстас очень смутился. У него сложилось впечатление, будто он с дубиной побежал на ловкача, вооруженного рапирой.

– Ну пусть так; но что насчет всей ситуации? Я проживу на пять сотен в год, хотя, конечно, не на таких условиях, которые вы предложили мне в последний раз.

– Но я не понимаю, мистер Хендэлл. Вы говорите о перспективе наследования; чего, собственно? Титула?

– Да, именно. Дэвид Хендэлл не женат, и у него только один сын. А после него иду я.

– Но титул не является гарантией для дачи займа, мистер Хендэлл, кроме случаев, когда к нему прилагается имущество, движимое или недвижимое. Боюсь, если у вас нет доказательства, что вы можете унаследовать имущество, то ситуация практически не изменилась.

– Но я знаю…

Юстас внезапно замолчал, сообразив, что чуть не совершил безумно глупый и опасный поступок. Если что-то случится с Дэвидом и Юстас получит наследство, то Айзексон сможет подтвердить подозрения, сказав, что он, Юстас, рассчитывал на это задолго до всех событий. Повернуть время вспять и отменить то, что он успел наговорить, нельзя, но о нюансах наследования лучше не упоминать.

– То есть я хотел сказать, – вяло продолжил Юстас, – тот факт, что между мной и титулом теперь всего два человека, а не четыре, должен иметь какой-то вес. Шансы выше наполовину, не так ли?

– Вряд ли, мистер Хендэлл, – спокойно сказал ростовщик. – Да, какое-то значение это имеет, но в целом не такое уж существенное. Пожалуй, вы забываете, что, хотя сыну капитана Дэвида Хендэлла, к сожалению, не позавидуешь, сам капитан может вступить в брак во второй раз.

«Чертовы ростовщики, – подумал Юстас, – знают все обо всех».

А Айзексон продолжал:

– В силу этих, по сути, не таких уж значительных обстоятельств я готов продлить нынешний заем на следующий год на тех же условиях и при этом не буду требовать от вас немедленного погашения долга, но на большее, к сожалению, пойти не могу.

С этими словами он поднялся, и Юстас автоматически последовал его примеру, чувствуя, что разговор с ним окончен. Все играло против Юстаса, и он вышел без дальнейших препирательств.

По крайней мере, он получил отсрочку в погашении долга; а до следующей выплаты что-нибудь да подвернется. Но, как ни крути, утешение это спорное; ситуация, в которой он оказался, как никогда серьезна. Он живет не по средствам и даже в таком положении может не найти денег, чтобы удержать Джилл. Заработок от игр уменьшался, без сомнения, потому, что искать простаков уже не так легко, как раньше, а без подходящего для этого жилья и подавно – так уже почти никого не проведешь. И, наконец, он должен денег ростовщику, и может случиться так, что денег на выплату процентов не окажется.

Подавленный, погруженный в мрачные мысли Юстас решил, что поднять настроение поможет выпивка, особенно если найдется веселая душа, которая с готовностью выпьет вместе с ним. У площади Пикадилли он свернул в американский бар «Джулиан» и осмотрелся: увы, ни одного знакомого; Юстас мрачно проковылял к угловому столику и заказал двойную «Мечту Джулиана». Этот коварный коктейль содержал в себе массу ингредиентов, которые были известны одному лишь Джулиану, но основой его, как и большинства заслуживающих уважения напитков, служил джин, и как бы вы ни старались скрыть это мягким ароматом, двойной джин всегда мог положить на лопатки любого. Закончив с «Мечтой», побеседовав с «Генри» и обменявшись остротами с юной дамой по левую от него сторону, Юстас заказал вторую порцию, выпил ее и наконец увидел все в новом свете. Неотложные проблемы отошли на второй план, будущее его предстало великолепным, а дух воспарил на крыльях отваги. Он был готов вернуться к себе, составить план – надо же убрать этого… Дэвида с пути, а затем пригласить Джилл на ужин. В какое-нибудь роскошное заведение – «Вальтано» или любое другое, лишь бы ей нравилось.

Оставив в баре большую часть имеющихся при себе банкнот, Юстас вышел на солнечную улицу, где у него сразу же закружилась голова от рева снующих туда-сюда автомобилей, но вскоре свежий воздух привел его в чувство. Юстас направился на Блумсбери. Легкое головокружение, впрочем, никуда не делось, но он прекрасно знал дорогу и мог ни о чем не волноваться. И действительно, ни разу не сбившись с курса, Юстас прибыл домой и сразу же направился в свою гостиную, достал из комода «Медицинскую юриспруденцию» Хольта и упал в кресло. И тут обратил внимание на каминную полку: к часам был прислонен адресованный ему конверт. Юстас нечасто получал письма, но если они все же приходили, миссис Джейдж клала их именно туда, на полку к часам. Подниматься не хотелось, к тому же теперь это было не так просто, но «Мечта Джулиана», кроме всего прочего, вселяла в него и любопытство.

Конверт был плотный и выглядел богато, а незнакомый почерк явно принадлежал человеку, который с канцелярскими делами имел не так уж много общего. Юстас открыл конверт, достал большой, сложенный вчетверо лист и начал читать. В какой-то момент у него отвисла челюсть, и на письмо в своих руках он глядел в чистом изумлении. Затем встряхнулся, пришел в себя и прочитал следующее:

Поместье Клардж,

Маркет-Харборо

14 августа 1935 г.

ДОРОГОЙ ЮСТАС,

Боюсь, что я слишком рано покинул Кумб и потому забыл с тобой попрощаться и поблагодарить тебя за присутствие на похоронах Говарда. С нашей последней встречи прошло немало времени, и мне искренне жаль, что мы с тобой не смогли узнать друг друга получше. Хотел бы ты приехать ко мне в следующем месяце и неделю вместе пойти на оленя? У меня есть небольшой лесок, Гленэллих, на западном побережье, к северу от Маллейга. Домик там совсем маленький, но это не должно тебя смущать; местность там прекрасная, и поохотиться можно на славу. Приглашаю, скажем, со 2 по 8 сентября; олени тогда будут на том месте, а вот после не останется, считай, ни одного. Неподалеку горы – некоторые выше 3000 футов, и, разумеется, олень будет как раз на вершинах: надеюсь, легкие твои к таким подъемам готовы. Если у тебя нет ружья и бинокля, я одолжу свои. Конечно, может быть, ты ненавидишь горную охоту; боюсь, куропатки не водятся, но зато есть небольшая речка с морской форелью и одно-два озера, так что захвати с собой удочку, если хочешь. Будет Бланш и, скорее всего, еще одна женщина.

Надеюсь, у тебя получится приехать.

Твой,

Дэвид Хендэлл.

Глава 7

Печальный крик

Поначалу Юстас сидел в кресле и тупо глядел на письмо в руках. Затем поморгал, встряхнулся; может, перепил и заснул? – он был готов в это поверить. Ведь это просто невероятно: целую неделю, если не больше, он ломал голову над тем, как подобраться к Дэвиду на расстояние удара, и вот парень как на ладони; тот самый Дэвид Хендэлл, который раньше не подавал и намека на дружелюбие – да буквально две недели назад он был к нему холоден и груб, – а теперь приглашает к себе!

Юстас откинулся в кресле и громко захохотал. Боже, если бы этот малый знал!.. Сам подставляет щеку для удара… Шею свою вытягивает под нож!

Чувствовал ли Юстас угрызения совести? Нисколько. Его отношение к гостеприимному автору письма ничуть не изменилось. Дэвид этого не заслуживал. А что произошло на самом деле, было ясно из предпоследнего предложения. Бланш, благослови ее бог, сказала Дэвиду, что он должен проявить немного уважения к своим родственникам; наверное, извела его, поскольку он был чертовски груб в Кумбе. Естественно, Дэвид, как и все остальные, ценил Бланш; и вполне понятно, он не хотел ей перечить так скоро… Короче говоря, дабы ей угодить, Дэвид сделает что угодно. Скорее всего, сейчас она в Клардже; это было бы вполне в порядке вещей.

В определенном смысле Юстас сожалел, что Бланш будет там, когда он… сделает то, что должен. Будет очень неприятно, конечно. Для нее это станет большим потрясением – в довесок к смерти мужа… Но что поделать? Упускать такую возможность нельзя. Отношение Дэвида к нему не изменилось ни на йоту; пригласил он его из одной вежливости, и как только Юстас уедет домой, его больше никогда и никуда не пригласят – на этот счет не должно быть никаких иллюзий. Ну да и черт с ним – повторного приглашения не потребуется. Дэвид совершил ошибку, и последствия не заставят себя ждать.

В яростном волнении Юстас бросил книгу на буфет и, не переодеваясь в вечерний костюм, нахлобучил шляпу и отправился на Перл-стрит. Джилл была в гостиной. Она лежала калачиком на диване с книгой Эдгара Уоллеса в руках; ковер был усыпан сигаретным пеплом. Джилл поприветствовала Юстаса ленивой улыбкой, которая сменилась искренним интересом, когда она обратила внимание на его выражение лица.

– Что случилось, дорогой? Кажется, ты очень собой доволен.

Она подвинулась, и Юстас жадно ее поцеловал, а после торжественно сунул в руку письмо Дэвида:

– Что ты об этом думаешь?

Джилл быстро прочитала и с женской проницательностью спросила:

– Кто такая Бланш?

– Кузина. Жена человека, который недавно утонул.

– Что она собой представляет?

Юстас рассмеялся.

– Прекрасная женщина. Высокая блондинка с идеальной фигурой и кучей денег – «и меня просто обожает».

Юстас не был специалистом по Шекспиру, но «Двенадцатую ночь» знал.

– Трепло, – спокойно сказала Джилл. – Сколько ей лет?

– Моя ровесница, – соврал Юстас, – но какое это имеет значение? Суть в том, что теперь я могу подобраться к этому джентльмену.

Джилл жестко посмотрела ему в глаза.

– Ты действительно собираешься это сделать?

– Конечно. Я же сказал тебе, что сделаю.

Не сводя с него взгляда, Джилл сделала глубокую затяжку.

– Я не думала, что у тебя хватит на это духу, – проговорила она, спокойно глядя на медленную струйку дыма перед собой.

Юстас пришел в ярость.

– Не понимаю, к чему ты это говоришь, – решительно начал он. – Я перебрал все возможные способы, а теперь собираюсь покончить с этим. Самым сложным было подобраться к нему; теперь проблема решена.

– Как именно ты это сделаешь?

– Пока не решил; зависит от обстоятельств. Наверное, возьму снотворное или что-нибудь растительное.

– «Растительное»? О чем это ты?

– О растительных ядах. Но говорю же, это зависит от того, что я о нем узнаю. Если он принимает какие-то лекарства, то мне, естественно, будет гораздо проще все устроить; сейчас многие принимают снотворное, но по нему не скажешь.

Джилл Пэрис удивленно и с некоторым восхищением посмотрела на своего компаньона.

– Но, дорогой, откуда ты все это знаешь?

– Откуда знаю? А с чего бы мне… – Внезапно Юстас себя одернул. Ведь о том, что работал врачом, он никогда не рассказывал Джилл и никому из своих лондонских друзей. В глубине души Юстас, как бы нелепо это ни звучало, верил, что абсолютно праздная жизнь куда более изысканна и более подобает истинному джентльмену. В любом случае сейчас лучше об этом не распространяться, даже Джилл… Он расскажет ей только в крайнем случае.

– О, я прочитал об этом книгу, – сказал он как ни в чем не бывало. – Страшно любопытно.

– Интересно, пожалуй, но я не верю, что можно научиться чему-то по книжкам. Да и где ты достанешь нужные вещества? Мне кажется, несчастный случай просто безопаснее. – Джилл снова взяла письмо Дэвида и пробежалась по нему глазами. – Что тут сказано насчет ружья?

– Это для охоты. На оленя. Взрослых самцов.

– Я думала, их загоняют собаками.

– Кое-где так и делают – в Девоншире, например. Но в Шотландии их выслеживают с ружьем.

– О Шотландии тут ни слова.

– Как же… Ну вот, смотри: «на западном побережье» – это Шотландия имеется в виду. Маллейг, в конце концов, чего тут гадать.

– Никогда о нем не слышала, – сказала Джилл. – Но обрати на это внимание, малыш: если вы пойдете охотиться с ружьями, то почему бы тебе не попасть в него по ошибке?

Юстас никогда не охотился на оленя и знал об этом очень немного, но считал, что ситуация, в которой один охотник случайно заходит на линию огня другого, попросту маловероятна. Это не то же самое, что охотиться на зверя попроще, когда каждый бредет в свою сторону и неизвестно откуда выскочит. По крайней мере, так казалось Юстасу. Но рассмотреть такой вариант стоило. По-видимому, можно найти литературу и об охоте на оленя, как и о любой другой охоте… и других способах убить человека.

– Ладно, идем поедим, – сказал он, поднимаясь на ноги, а затем помог встать Джилл.

С минуту девушка стояла напротив, держась за лацканы его пальто, вглядываясь в его темное красивое лицо так, словно пыталась найти в нем что-то, чего прежде не замечала. Затем Джилл резко притянула его лицо к своему, страстно поцеловала в губы и, хохотнув, побежала в спальню; она расчесывала волосы, и до Юстаса доносилось ее радостное пение.

Позже Джилл проявила неожиданную сдержанность и не позволила Юстасу повести ее в дорогой ресторан. Она объяснила это тем, что поездка в Шотландию будет стоить недешево и они не могут позволить себе сейчас жить на широкую ногу. Если дело действительно окупится, то время и средства на роскошные обеды по первому желанию тогда найдутся. Юстас с облегчением согласился. Они отправились в кафе «Рояль», где превосходно поужинали, выпили немецкого пива, встретились с несколькими друзьями, а когда распрощались, были довольны собой и миром.

Следующим утром Юстас провел еще несколько часов в букинистических, но так и не нашел что хотел. Он обнаружил, что книги об охоте на оленя – довольно большая редкость, и подержанные экземпляры стоили даже больше, чем новые книги. В конце концов он зашел в «Хэтчардс», где нашел и старые, и новые работы на эту тему и приобрел себе «Среди высоких холмов» сэра Хью Фрэйзера. После ланча Юстас развалился в кресле и вскоре глубоко погрузился в пленительную теорию оленьей охоты. Он читал с таким увлечением, что уже и вправду начал предвкушать, когда получит возможность поохотиться за дичью, и почти забыл, с какой целью купил эту книгу, но глава под названием «Опасность для охотника» быстро привела его в чувство. Юстас читал о несчастье, постигшем фаннихского охотника Дункана, и чувствовал, что растет его волнение: сердце его забилось так быстро, что он слышал глухой стук в груди, и как только глава закончилась, бросил книгу, вскочил на ноги и принялся мерить комнату быстрыми шагами из стороны в сторону.

С Юстасом Генделем подобное происходило постоянно: возбуждение приводило его в такое безрассудное и мощное оптимистичное чувство, что все проблемы у него на пути бесследно исчезали; но как только он спотыкался, настроение его резко ухудшалось, а планы рушились. Сейчас это продолжалось целый час, если не больше: Юстас метался между надеждой и отчаянием, но под конец в его голове сформировался расплывчатый, но выполнимый план. Он зависел от условий, которые могли никогда и не возникнуть; при своем неведении в вопросах охоты на оленя Юстас не знал наверняка, есть ли шанс, но если уж повезет…

И тут он понял, что так и не ответил кузену, и с этой мыслью отправился в «Джермин», где на превосходной почтовой бумаге клуба поблагодарил Дэвида за приглашение, которое он с удовольствием принимает, выразил сожаление, что практически ничего не знает об искусстве охоты на оленя, но ведь это огромное наслаждение – вступить в клуб посвященных, и он с нетерпением ждет встречи с Бланш, а под конец попросил написать поподробнее, как добраться до Гленэллиха.

Запечатав письмо, которое он считал превосходным – дружеским, но не подобострастным, – Юстас поздравил себя с тем, что предусмотрительно остался членом клуба «Джермин»; было бы чертовски неудобно писать такому малому, как Дэвид, на обыкновенной бумаге, да еще и в конверте с адресом – и каким адресом!.. Эта мысль закономерно побудила его задаться не приходившим ранее в голову вопросом: а откуда Дэвид узнал, куда нужно было отправить письмо? Теперь уже можно сказать, не сомневаясь (да и стоило ли сомневаться раньше?): на приглашении настояла Бланш, ведь только ей Юстас оставил свой адрес, больше никому. Значит, никакого сожаления; нельзя надругаться над гостеприимством, к которому человека, без сомнения, вынудили.

Следующие две недели Юстас делал все, что было в его силах, дабы довести свой план до совершенства, ведь дело полностью зависело от неподвластных ему обстоятельств. Следовательно, он должен быть уверен, что при случае сможет привести план в действие. Твердая рука, необходимые знания и умения и холодная решимость перед лицом затруднительных обстоятельств – все это у него имелось, ну или появится – ведь Юстас прекрасно понимает, что стоит на кону. А что до рисков – сама дерзость этого плана должна отвернуть от него любые подозрения.

Каждый день Юстас уделял час тренировкам в первоклассном тире. Твердая рука – главный атрибут хорошего стрелка, и хотя сейчас рука Юстаса не настолько тверда, как во времена, когда он был практикующим хирургом, но она не подведет. Стоило Юстасу научиться плавно нажимать спусковой крючок, как процент попаданий сразу же вырос; что ж, по крайней мере, он не выставит себя на посмешище перед своим надменным кузеном.

Что до одежды, тут Юстас посоветовался со старым членом клуба «Джермин», который случайно услышал их разговор об охоте с Джорджем Пристли. К счастью, Юстас еще не успел избавиться от пары охотничьих костюмов: один из них неописуемого желто-зеленого цвета – как раз для холмов; другой же, более яркий, сойдет для отдыха. Окованные ботинки у него тоже имелись, так что купить пришлось только легкий макинтош – не хотелось промокнуть до нитки, а затем часами валяться на диком высокогорном ветре. Если уж придется лежать, то лучше оставаться сухим. Все остальное, например, ружье и бинокль, одолжит Дэвид. Удочки у Юстаса не было, но он никогда не питал страсти к рыбалке и не собирался беспокоиться по этому поводу.

А вот что его взволновало, так это описания лазанья по вершинам и передвижения ползком, которые он обнаружил в литературе. Юстас не был в подходящей форме и никогда в жизни не проходил пешком лишний ярд, если этого можно было избежать. Он полагал, подобное перемещение станет для него одним из самых больших испытаний, но что поделать – придется с этим столкнуться.

Вскоре пришло второе письмо от Дэвида, отправленное уже из Гленэллиха. В нем был описан маршрут, а также сказано, что хотя самцы еще в бархате, их головы будут что надо; интересная фраза, конечно, но для Юстаса – натуральная тарабарщина.

В 7.30 вечера в воскресенье первого сентября Юстас покинул Кингс-Кросс в вагоне первого класса, чему был обязан проводившей его Джилл Пэрис.

– Как знать, может, кто из них тоже будет в поезде, – сказала она. – Ты же не хочешь с самого начала составить плохое впечатление?

В поезде не оказалось ни одного знакомого Юстаса, хотя несколько имен из отпечатанных на машинке списков, висевших на окнах спального вагона, были известны ему из спортивных колонок и светской хроники; любопытно, что некоторые из них значились как пассажиры третьего класса – впрочем, это были люди, чьи имена хоть и мелькали в сводках, но никогда не появлялись на иллюстрированных страницах. Поначалу Юстас был слишком возбужден и не мог заснуть; он лежал и думал, окупится ли билет в спальном вагоне или это бессмысленное мотовство с его стороны: некоторое время спустя понял, что серая полоса под занавеской – это дневной, а не лунный свет. Он приподнял занавеску и обнаружил, что поезд мчит сквозь укрытые вереском холмы, на которых тут и там вырисовывали странные узоры ручьи. Юстасу стало любопытно, куда они успели доехать. На часах – начало восьмого. Стоило ему задремать, как вагон качнуло и поезд остановился, а вскоре послышался заунывный крик шотландца-проводника: «Кррианларрих, Крррианларрих». А затем, после едва заметной паузы – отдавшийся эхом птичий крик: «Курл, курл».

С внезапной нервной дрожью Юстас закутался в одеяла и попробовал снова заснуть. Сон к нему не шел. Что-то в этом печальном крике тронуло его, и теперь он погрузился в мрачное уныние. В холодном утреннем свете он наконец-то полностью осознал, на что собирается пойти. Убийство! Бесчеловечное, хладнокровное убийство родственника и хозяина, пригласившего его погостить. От такого нельзя просто отвернуться и забыть. И все чуть ли не на глазах у женщины, которая занимала в его жизни далеко не последнее место, – женщины, только что пережившей страшную личную трагедию. Ужасный, зверский поступок.

Дрожа от отвращения, Юстас уткнулся лицом в подушку. Он попытался восстановить в памяти свою золотую мечту о богатом и знатном будущем, которое компенсирует ему то самое ужасное мгновение; постарался вспомнить светлое, красивое лицо Джилл, которая будет с ним навечно. Все это так и не предстало перед его взором – фантазии были туманны, нереальны, бессмысленны. Реальным оставался только кошмар. Юстас почти все отдал бы, чтобы избавиться от кошмара, от этого ужасного выбора между нищетой, потерей Джилл – и убийством!

А поезд мчал по темным равнинам Ранноха, оставляя позади Черные долины Гленко.

Глава 8

Гленэллих

Завтрак и пробивающееся сквозь утренний туман солнце привели Юстаса в более-менее нормальное расположение духа. Он все еще был подавлен – грозные тучи, висевшие над его ближайшим будущим, никуда не делись, – но решил не останавливаться, по крайней мере, пока не сориентируется на месте. Назад можно будет повернуть вплоть до самого последнего, решающего момента – в чем, собственно, состояла одна из главных прелестей плана.

Поезд шел на запад от Форт-Уильяма, и Юстас все сильнее и сильнее поддавался красоте пейзажа, мерно разворачивающегося по обе стороны от него. Тихие воды Лох-Эйл, покатые холмы, окружающие Кона-Глен, широкие кресловины, ставшие приютом для оленей, узкая излучина Лох-Шил – один вид из окна сменялся другим, еще более прекрасным. А затем все это резко сменилось морем – бескрайним простором Атлантического океана. Сейчас на нем не было волнений, но в любой момент могли возникнуть яростные волны, закрутиться бурным вихрем который, протиснувшись между островов, зверски бросится в узкий пролив Слейт. Однако сейчас океан был спокоен и нежно убаюкивал невысокий остров Эгг и великолепно очерченный Рам. Наконец, когда поезд повернул на север к Маллейгу, Юстас впервые увидел остров Скай и грозные пики Черного Куллина, одного из истинных чудес света.

Протрезвев, немного просветлев от бесконечной красоты вокруг, Юстас Хендэлл продолжал молча сидеть и смотреть в окно, даже когда поезд въехал в небольшой вокзал Маллейга и остановился. Он чувствовал себя совсем крошечным, а свои дела – несущественными, ничтожными. Проводник открыл дверь вагона, и помятый после долгого сидения Юстас неуверенно вышел наружу. На платформе царила суета, а в центре внимания находился «семейный экипаж», приехавший из Крианлариха, который только что привез к вокзалу группу высоких мужчин и светловолосых женщин из Уэльса. Проводник потащился к багажному вагону, и Юстаса тут же поприветствовал юный рыжий великан в синем свитере.

– Мистерр Хендэлл? – спросил он, произнеся его имя более высоким голосом и отчетливее, чем продолжение фразы.

– Да. А вы… вы от?..

Не дав договорить, у Юстаса вынули из рук макинтош и ручной чемоданчик.

– Джок отнесет ваш чемодан к лодке. Если мистер Хендэлл соблаговолит пройти сюда.

Юстас покорно последовал за своим проводником. На этой незнакомой, почти чужой земле он чувствовал себя совершенно беспомощным. Маленький порт кипел жизнью. Так бывало два или три раза в неделю – рыбацкий флот готовился к выходу в море. В конце недели он вернется, и тогда суматоха будет еще сильнее. Порой буря могла заставить флаг вернуться в бухту в четверг или, скажем, среду; все остальное время городок спал, жарился на редком в этих широтах солнце, впитывал в себя проливные дожди или кутался в плотные тучи тумана. Сейчас как раз сияло солнце, и крепкие мужчины медленно шагали туда и обратно, полногрудые девушки таскали инструменты и вещевые мешки, а над их головами кружили пронзительно кричащие чайки. У небольшой пристани напротив деревянного трапа покачивалась открытая белая красивая лодка примерно тридцать футов длиной с безвольно висевшим красным флагом на кормовом флагштоке.

Гленэллих располагался на основном острове, но добраться к нему можно было только по морю, о чем и сообщил Дэвид в своем втором письме. К нему не имелось ни шоссе, ни даже торной дороги, что в нынешнюю эпоху путешественников и молодежных гостиниц являлось одним из главных преимуществ заповедника. Впрочем, порой преимущество обращалось в недостаток – если море бушевало несколько недель кряду, то ни одна маленькая лодка не могла покинуть бухту точно так же, как ни одно крупное судно не могло подойти к берегу. В такие времена немногочисленные и удаленные друг от друга дома Гленэллиха и соседних областей были отрезаны от доктора, почты и всего остального. В распоряжении проживающих имелось только то, что они успели собственноручно вырастить и заблаговременно запасти; здесь были свои священники и акушерки; потребности жителей поражали простотой, а их выносливость – своей неистощимостью. Но приезжих из Англии или Америки, арендовавших на несколько недель, а то и месяцев рыбацкие или охотничьи домики, бури ставили в поистине затруднительное положение.

Юстас всего этого так и не узнал. Сейчас море оставалось спокойным, и лодка качалась на нем с легкостью приземлившейся на воду чайки, сияло солнце, а молодой лодочник был крепок и явно знал свое дело; если бы не темная туча, жизнь казалась бы беззаботной и радостной.

– Хорошая лодка, – сказал он, гадая, насколько общительным будет его перевозчик.

– Да, она такая, да, – ответил лодочник и с любовью провел рукой по крышке мотора. – Хотя в море немного воды наберет.

На причале над ними показался носильщик. Он передал вниз чемодан Юстаса так, словно это была легкая сумочка.

– Не забудь про подвязь для миссис Маки, Дональд, – сказал он, поблагодарив Юстаса за шиллинг резким движением руки.

– Да, не забуду. А ты скажи мистеру Шэнду, что капитан надеется вырезку ему выслать завтра или послезавтра. Я его возле станции так и не встретил.

– Он в Форт-Уильям уехал женушку в лазарете навестить, бедняга такой.

– Скверно, Джок, скверно, – покачал головой Дональд. – А это ж денег каких стоит.

Носильщик тоже покачал головой и посмотрел на небо.

– Находит, – проговорил он. – Ты отплывал бы уже, Дональд.

В спокойных прежде водах началось едва заметное волнение. Дональд дернул ручку, и мотор, заикаясь, пробудился к жизни. Лодка стремительно шла вперед, и Юстас надел свой макинтош – на быстром ходу вода будет брызгать во все стороны, а мокнуть нет смысла.

– Под сиденьем штормовка лежит, сэр, – сказал Дональд, кивнув на корму, где сидел Юстас.

– Да все в порядке, спасибо, – ответил Юстас уверенно.

– Сейчас она воды может набрать, – сказал Дональд и больше пассажира не уговаривал, а на себя набросил плотную черную штормовку.

В последующие полтора часа Юстас понял несколько базовых сведений о западном побережье Шотландии. В частности, он узнал, что мыс, который, как кажется, всего в двух шагах, на самом деле находится отсюда в миле, если не больше; и лодка, довольно быстро рассекающая волны, преодолевает эту милю за шесть-семь минут. Следующий мыс – это он понял еще через полчаса – находится так же далеко, как и предыдущий, и если на виду несколько мысов, которые разделяет не больше пяти миль, за поворотом обязательно появится еще один, а за ним – еще. Он понял, что незначительная, на его взгляд, перемена ветра может раскрутить водяную мельницу буквально за пару минут, а за полчаса взволновать укрытый белой пеной океан, тогда маленькую открытую лодку будет швырять из стороны в сторону, как яичную скорлупу, но она так и не пойдет ко дну. При этом желудок, который выворачивает наизнанку от легкой пароходной качки, в открытой лодке способен выдержать любое испытание. Он убедился, что шотландцы молчаливы и невозмутимы, хотя причалить к узкой каменистой пристани – довольно рисковое дело. Вдобавок Юстас понял кое-что и о себе и был немало удивлен – он оказался очень пугливым человеком, но в то же время – чрезвычайно храбрым. И он был очень рад ступить на твердую сухую почву.

На пристани его ждала Бланш Хендэлл в твидовой юбке и джемпере.

– Дэвид в горах, – сказала она. – Ужасно, наверное, было добираться… Такого никто не ожидал.

Домик, укрытый от юго-западных ветров мысом, образующим маленькую бухту, был в двух шагах от берега. За ним поднимался густой бор, а дальше – горные склоны, укрытые травой и лиловым вереском. Это было небольшое каменное здание, построенное с суровой простотой; рядом стояли небольшие постройки из гофрированного железа. Вскоре Юстас выяснил, что помещение состоит из двух жилых комнат, большого зала для ружей, четырех спален, ванной, двух комнат для прислуги и нескольких кабинетов. В доме работали один слуга и две горничные, а с ними Дональд, лодочник, – он помогал с освещением, ботинками и, по случаю, в охоте. Слуга по имени Хардинг ночевал вместе с Дональдом в одной из внешних построек. Вдобавок имелся охотник по фамилии Макшейл, обитавший в сторожке в горной долине, в самой сердцевине леса, и юный помощник охотника Йен Кэмерон из маленькой деревушки, состоящей из домов, раскиданных у самого берега небольшой бухты.

Юстаса глубоко поразила некая убогость здешней обстановки. Может, он и не рассчитывал на настоящий «замок шотландского барона», но думал, что увидит, по крайней мере, солидный каменный дом с несколькими ванными, полноценным штатом прислуги и всеми удобствами. Трудно понять, почему такой богатый человек, как Дэвид, решил поселиться в этой дыре, пусть даже на пару месяцев. Мнение Юстаса о бывшем гвардейце заметно понизилось, и его уверенность в себе укрепилась.

Снова вышло солнце, и Бланш предложила «пообедать снаружи», что на практике означало поглощение объедков, хранившихся в холодном буфете, на твердой лавочке над берегом. Как жена старшего сына, Бланш должна была привыкнуть к даже более высокому уровню жизни, чем Дэвид, однако она принимала то, что есть, как вполне нормальную вещь и даже откровенно получала от этого удовольствие. Она поговорила с Юстасом о лесе, рыбалке и охоте; рассказала ему, что вчера Дэвид подстрелил «про запас небольшого оленя с шестиконечными рогами», а сегодня водил Джоан Хоуп-Фординг на ее первую охоту. Сама Бланш на оленя еще не ходила и вообще не была уверена, что хочет убивать животное, хотя из ружья стрелять немножко умела и вчера за компанию поднималась в горы.

– Два дня я бы не выдержала, – рассмеялась она. – Страшно тяжело. Вот Джоан и огонь и воду может пройти – даже бровью вчера не повела. Юстас, интересно, как она тебе понравится; по мне, Джоан очень хорошенькая и милая; хотя я человек старомодный, и по-моему, в ней слишком уж много мужского. Но, похоже, Дэвиду это нравится.

Юстас задумался: что именно значит последнее замечание? – но не успел продолжить тему – Бланш тут же заговорила о другом:

– Дэвид хотел проверить твое ружье. Пойдем на стрельбище, а потом погуляем с собаками. После чая можем попробовать поудить форель или макрель, если море успокоится, конечно.

«Стрельбищем» оказалась береговая полоса, а мишенью – большой коричневый олень, грубо намалеванный на большом валуне. Вскоре Юстас обнаружил, что стрелять здесь и в крытом тире в черное на белом яблочко – вещи несопоставимые. Уже на расстоянии всего в сотню ярдов этот коричневый олень загадочно сливался с фоном, если смотреть на него, прицелившись. Даже после того как Бланш посоветовала «вести от передней ноги, пока не увидишь коричневое пятно», Юстасу было трудно понять, целится ли он в сердце или в широко растянувшееся брюхо искусственного оленя. Ему самому в живот вонзались камни, на неровной почве было сложно закрепить руку, а вдобавок отвлекала дрожащая на ветру трава. К вящему разочарованию, Юстас обнаружил, что из десяти выстрелов «смертельными» оказались только два: одна пуля вошла в сердце, другая – в печень, две оцарапали брюхо под сердцем, одна вошла в спину над ним, одна – в скалу над мишенью, а оставшиеся четыре – «в кишки».

– Дэвид этого не любит, – сказала Бланш, – не выносит раненых животных. Все эти пули оленя убьют, но не сразу; на самом деле он может еще очень долго мучиться. Поэтому-то я и не уверена, хочу охотиться или нет. Давай поупражняемся.

Из-за валуна достали банку с краской, усеянную белыми пятнами, после чего началась тренировка. К раздражению парящих в небе чаек и бешеной радости выпущенных из будок спаниелей, которых приходилось насильно сдерживать – после каждого выстрела собаки рвались искать подстреленную дичь, – Юстас и Бланш упражнялись около часа. Если не считать отдельных промахов (одна пуля даже в валун не попала), Бланш стреляла уверенно и метко. Стоило же Юстасу освоиться в непривычных условиях, как он начал раз за разом попадать по банке, и из следующих десяти выстрелов только два прошли мимо, хотя и вплотную к цели. В конце концов он был полностью поглощен стрельбой и с большим трудом заставил себя пойти на прогулку; впрочем, даже эту ненавистную забаву скрасили упражнения с биноклем. В начале сезона все олени уходили вверх по склонам и были скрыты от них предгорьем, однако Юстасу и Бланш удалось найти стайку пасущихся в низинах ланей; пленительное зрелище – коричневые точки, внезапно обретающие черты живых существ – нужно всего лишь поднять к глазам бинокль и подождать, пока глаз привыкнет к новому фокусу.

В шесть часов вернулись охотники – мисс Хоуп-Фординг верхом на пони, а рядом с ней шел Дэвид Хендэлл. Позади на небольшом расстоянии Йен, помощник охотника, вел вторую лошадку, нагруженную оленьей тушей, а замыкал шествие старый Макшейл с обуглившейся трубкой в зубах, перекинувший через плечо чехол с ружьем. На Дэвиде был старый твидовый пиджак, заплатанные бриджи от другого костюма и обветшалая кепка неопределенного цвета. Он шел в расстегнутой рубашке и с закатанными рукавами пиджака. Джоан Хоуп-Фординг тоже была в бриджах, впрочем, поновее и элегантнее. Она оказалась высокой и представительной девушкой с золотисто-каштановыми волосами, карими глазами и белоснежной улыбкой. Говорила Джоан громко и уверенно; это она подстрелила своего первого оленя – красивого самца с десятиконечными рогами весом около пятнадцати стоунов[16], и ей, естественно, было о чем рассказать. На Юстаса Джоан почти не обратила внимания; привлекательной он ее не нашел. Дэвид же вполне радушно его поприветствовал, хотя и не выказал особого восторга, – судя по всему, кузен был пленен мастерством своей Дианы, и только это его и занимало.

После ужина, состоявшего из макрели, оленины и сыра, женщины отправились в гостиную, а Дэвид подвинул к Юстасу портвейн и развязал язык. Впоследствии Юстас очень удивился тому, до чего горд своим лесом ветеран Колдстрима. Дэвид сказал, что ему адски повезло выхватить это место из рук старого Родштейна после обвала на Уолл-стрит; в лесу было только около тридцати оленей, но зато вдоволь пастбищ, тут и там постоянно бродят стада, а при западном и северо-западном ветрах сюда стягивается вся лучшая дичь из лесов внутренней части страны. Как правило, он охотится сам; старина Макшейл здесь скорее за лесничего. Охотиться можно только в одно ружье, разве что в конце сезона, когда олень спускается на низины, или при определенном ветре получается пойти со вторым – главное, как можно дальше отойти от моря. Дом что надо, и соседей нет – никто не докучает. В общем, он надеется, что Юстас отлично проведет время.

Все это было сказано на одном дыхании; Юстас успел опрокинуть три бокала портвейна и под конец видел это жилище в новом свете, отличном от первого впечатления, а вскоре начал гадать, сможет ли уговорить Джилл пожить в таком стесненном положении, если…

Медленная, монотонная речь Дэвида никак не заканчивалась, но Юстас его не слушал. Мысленно вернулся к своим личным проблемам и со вновь обретенной уверенностью пытался понять, как это он мог буквально пару часов назад впасть в такое уныние. Зачем вообще было сомневаться?.. Свой собственный лес! Конечно, он бы отремонтировал дом и нанял нормальную прислугу, но в целом-то – до чего все это прекрасно!

Глава 9

Смерть оленя

Почему состоятельные люди ставят в своих охотничьих домах такие жесткие и бугристые кровати – ведь на них не уложишь спать даже посудомойку с кладовщиком? Вопрос был непостижимым; по крайней мере, так казалось ворочающемуся Юстасу, которому совсем не удалось нормально выспаться. Естественно, наутро он экипировался для подъема в горы через силу; впрочем, одна вещь принесла ему облегчение: Юстас услышал, что обе дамы собираются провести весь день на рыбалке. Значит, будет возможность выяснить, подходят ли обстоятельства путешествия для приведения своего плана в жизнь или нет. Слова Дэвида о том, что он, «как правило, охотится сам», наполнили Юстаса оптимизмом, однако нужно посмотреть, чем во время охоты занимаются Макшейл и Йен.

В девять утра Йен привел двух пони, и Дэвид с Юстасом оседлали лошадок. Макшейл, скорее всего, был у себя дома в горной долине, откуда мог наблюдать за большей частью здешних мест. Не успела группа отойти на приличное расстояние от дома, как Юстас почувствовал, что готов отдать все, лишь бы спешиться – он никогда не сидел в таком широком и жестком седле, и это было сущей пыткой для его непривычных к езде ног. Однако Дэвид – ружье в чехле лежало на седле перед ним – шел рысью совершенно невозмутимо, Йен тоже, кажется, как ни в чем не бывало замыкал шествие в нескольких сотнях ярдов от них… Что ж, придется потерпеть. Лошадиная тропа шла по долине вдоль реки Эллих, почти точно на восток по направлению к вершине Сгурра. К северу, слева от группы, возвышалась Бен-Фан – сравнительно низкая гора в 2300 футов высотой, а неподалеку от ее подножия виднелся дом Дэвида; далее стоял Бен-Ронн (2900 футов), сливающийся с восточной стороны с пологим Сгурром (3300 футов). К югу от долины (см. карту) лежал долгий ровный хребет Бен-Маул-Дух, набирающий максимальную высоту 2500 футов у своего восточного окончания[17].

Преодолев около четырех миль медленной изнуряющей рысью, группа добралась к охотничьему дому, который стоял у пересечения Эллих с ручьем поменьше, спускающимся с северной горной гряды. Старый Джеймс Макшейл полулежал в вереске, откинувшись на небольшой холмик, а перед ним стояла его трость, на которую он опирался рукой, уравновешивая вес бинокля. Он смотрел на вершину Бен-Маул-Дух. Дэвид соскользнул с пони, и охотник тут же поднялся на ноги и коснулся кепки.

– Доброе утро, Джим. Это мистер Юстас Хендэлл.

Старик коснулся кепки еще раз. Не зная, как следует поступать в таких случаях, Юстас коснулся своей. Дэвид упал в вереск рядом со своим охотником и быстро взглянул на ползущую по небу тучу.

– Юго-восток? – спросил он.

– Верно. Думаю, уйдет дальше, к солнцу.

Дэвид кивнул, погрузился в молчание и медленно повел бинокль по северному склону Бен-Маул-Дух. Он был уверен, что бинокль Макшейла исполосовал каждый дюйм склона вдоль и поперек, но не стал задавать никаких вопросов. А через семь-восемь минут отвел свой бинокль от глаз.

– Маленькое стадо у вершины с этой стороны. Дальше, примерно в полумиле, один олень; для охоты он не подходит. По пути несколько стад ланей, ближе к подножию.

– Ага, и большое стадо у ближайшего склона Сгурра, – сказал Макшейл.

Дэвид снова поднял бинокль.

– С этой стороны у осыпи?

– Да, сразу под просветом.

– Вижу. Полагаю, то же стадо, что мы видели вчера. Не хотелось бы их тревожить, да, может, и не придется. При таком ветре они пойдут в проход. Надо взглянуть поближе на этих животных на Бине.

С этими словами Дэвид спрятал бинокль в футляр и поднялся. Юстас последовал его примеру; до этого он прилежно прочесал горы во взятый взаймы бинокль, но так и не увидел ни одного животного, будь то олень или лань. Йена оставили с пони, остальные свернули с тропы и направились к югу, а вскоре начали подъем. Дэвид медленно и широко шагал во главе колонны – кажется, это давалось ему без особых усилий. Юстас шел следом и старался не отставать; за ним поднимался Макшейл со все еще зачехленным ружьем под рукой. Каждый из них опирался на длинную трость, у каждого через плечо висел бинокль, а у Юстаса вдобавок его макинтош. Они поднимались около получаса. Юстас тяжело дышал и истекал потом, но мужественно следовал за Дэвидом по пятам. Он расстегнул свой жилет, воротник рубашки, кепку засунул в карман, закатал рукава и уже начал думать, что человеческие легкие не способны выдержать еще и пары шагов, когда Дэвид остановился у обрыва и снова достал свой бинокль. С минуту он просматривал местность, а затем достал сигарету и зажег ее.

– Видишь их, Юстас? – спросил он.

– Э… пока нет.

Дэвид указал тростью на пятнышко яркой травы на склоне примерно в полумиле от них; похоже, там лежали несколько бурых валунов. Юстас поднес к глазам бинокль и увидел стадо оленей – они были так близко, буквально в двух шагах. Юстас инстинктивно перешел на полушепот.

– Прекрасно, – сказал он. – А они… подходят для охоты?

Дэвид кивнул.

– Двое из них. Какой красавец с десятиконечными рогами, мясистый, да, Джим? Он ведь молодой еще?

– Ага, похоже на то.

– Тогда оставим его; может, на следующий год будет королевский[18]. А мелкого лучше убить – вон того, узколобого, с шести– или семиконечными рогами.

– Семи, – пробормотал Макшейл. – Ну и уродец.

Дэвид спрятал свой бинокль.

– Увидел, Юстас?

– Кажется, да.

Он снова начал задыхаться, но теперь от восторга.

– Тогда пойдем. Джим, останешься здесь, хорошо?

Сердце Юстаса забилось чаще. Значит, они пойдут вдвоем. Может быть, это шанс?.. Но Макшейл не убрал свой бинокль; он будет за ними наблюдать.

Дэвид взял у Макшейла ружье, вынул его из чехла, зарядил пятью патронами и небрежно засунул обратно в чехол. На спуске он немного сбавил шаг, а потом снова прибавил, и вскоре они уже стояли на плоской и голой вершине. На пике их обдало ледяным ветром – холод насквозь пронзил разгоряченные подъемом тела. Юстас поспешно застегнул жилетку и плащ и нацепил на голову кепку.

– Держись как можно тише, – пробормотал Дэвид. – Обходи камни с трещинами и, ради бога, не стучи по ним тростью.

Они неторопливо двинулись вдоль вершины. Ветер дул справа, и Юстас почувствовал, как начинает слезиться его глаз. Пройдя около пятисот ярдов, Дэвид отошел к северной вершине, снова достал бинокль и посмотрел вниз, а через тридцать секунд кивком подозвал к себе Юстаса.

– Рассмотри его как следует, – прошептал он. – Вон тот, худосочный. Его ни с кем не спутаешь, но сделать все нужно чисто.

Юстас посмотрел в бинокль Дэвида. Олени находились в каких-то трех сотнях ярдов, примерно в ста футах под ними. Сквозь бинокль был различим каждый волосок на их шкуре. Сердце Юстаса рвалось из груди, а преступные мысли выветрились из головы.

– Дальше идти по вершине я не осмелюсь, – прошептал Дэвид. – Они могут почувствовать наш запах. Нужно все сделать отсюда.

Отсюда? То есть он хочет отсюда стрелять? Без бинокля олени были едва заметны. Впрочем, нет, он говорит о другом.

– Оставь здесь бинокль, трость и этот плащ, – снова прошептал Дэвид, откладывая свою трость. – Бо́льшую часть пути мы будем на виду. Держись за мной, носом у моих ботинок; не поднимайся даже на дюйм и работай руками. Если я остановлюсь, останавливайся. Двигайся только вместе со мной.

С этими словами он опустился на живот и пополз. Юстас сделал то же самое, чувствуя себя голым и беззащитным под враждебным взглядом оленей. Но Дэвид бесстрастно полз вниз по склону, затем свернул направо. Что ж, это было легче, чем ожидал Юстас… Однако они все ползли и ползли, – кажется, прошла уже целая вечность… бам! Юстас врезался носом в подбитую гвоздями подошву Дэвида – охотник остановился. Сдерживая крик и стараясь унять одышку, Юстас замер. Казалось, прошел целый век (хотя на самом деле – не больше пяти минут), как вдруг ботинки ведущего снова зашевелились; начался небольшой подъем. Дэвид обернулся и кивнул, чтобы Юстас стал с ним вровень. Охотники были вне поля зрения – перед ними возвышалась маленькая горка, покрытая крошечными камнями.

– Восемьдесят ярдов, не больше, – выдохнул Дэвид Юстасу на ухо. – Я поднимусь посмотреть; когда кивну, подходи справа.

Он достал ружье из чехла и медленно уполз вперед. Вскоре Дэвид уже был у края и наблюдал, а затем подал знак рукой. Юстас начал ползти, пока не поравнялся с кузеном. Тогда он осторожно приподнял голову. Менее чем в шестидесяти ярдах от него стоял величественный олень. Голова его была увенчана рогами с бесчисленным количеством отростков. Животное спокойно питалось и не замечало никакой опасности. Худой олень стоял вдалеке, за стадом, хвостом к Юстасу – куда стрелять, непонятно…

– Подожди, пока он не повернется боком. Не торопись, – прошептал Дэвид, медленно передавая ружье Юстасу.

Затаив дыхание от волнения, слыша биение своего сердца и шум в ушах, Юстас ждал… Это даже хорошо – он успокоился, руки перестали дрожать. Животное слегка повернулось… У Юстаса пульс снова участился; он медленно поднял ружье, и… олень опустился на колени и лег.

– Черт его дери, – выдохнул Дэвид.

Сердце Юстаса снова успокоилось, мышцы расслабились. Олень лежал наискосок от линии прицела, горделиво жевал свою жвачку, подергивал ушами и смотрел куда-то в долину. Скоро лег еще один олень, за ним другой; на ногах оставался только красавец с десятиконечными рогами – он спокойно ел рядом с остальными и выглядел так, словно был готов пойти прямо на них. Юстас ощутил непреодолимое желание сменить цель и взять это величавое животное, ведь оно так близко – один простой и точный выстрел… Он взглянул на Дэвида, но на неподвижном, грубом лице кузена не отражалось никаких эмоций. Шли минуты; красавец-олень отошел; еще чуть-чуть, и будет поздно. Еще один взгляд на Дэвида. Хмурится; передумает ли?

– Он встал!

Тише шепота, но достаточно слышно, чтобы Юстас повернулся обратно к желтому оленю. Поднимается; грациозно вытягивает ноги и поворачивается боком. Ружье Юстаса поднято; тух! тух! – звучит его сердце; мушка ходит сужающимися кругами; сейчас она на теле у лопатки, нет, на ребрах по центру; черт, да когда же она остановится?

– Быстрее! Он тебя заметил.

Красавец-олень вскинул голову и глядел прямо на ружье. Взгляд Юстаса нерешительно перешел на желтого. Надо стрелять, иначе – все. Мушка все качалась, сейчас она на… бах!

По долине разнеслось эхо. Юстас увидел, как олень сгорбился, как подогнулись его задние ноги. Шатаясь, животное сделало пару шагов.

– Быстрее! Еще раз!

Одичав от возбуждения и тревоги, Юстас выстрелил снова, не дождавшись, когда выровняется прицел. Олень развернулся, сделал еще пару шагов и сорвался на рысь.

Бах! Бах!

Юстас потерял голову и палил вдогонку исчезающему оленю, из-под копыт которого поднимались клубы пыли.

– Хватит, чтоб тебя! Дай сюда!

Дэвид схватил ружье, но было уже слишком поздно.

Бах!

Магазин был пуст, а раненый олень вместе со стадом уже исчез за горным уступом. Дэвид зарядил ружье еще пятью патронами, тут же вскочил на ноги и ринулся вперед. У уступа он остановился, быстро осмотрелся и полетел дальше. Задыхаясь, Юстас мчал следом, но смог догнать кузена, только когда тот остановился у пригорка.

– Мне очень жаль, Дэвид, – проговорил он, с трудом ловя воздух. – Он ранен? Где…

Дэвид обернулся через плечо – Юстас увидел его сердитое и решительное лицо.

– Держись за мной, – выпалил кузен. – И чтоб тихо!

Почти плача от унижения, Юстас замедлил темп. Нет, бежать дальше было почти невозможно. Он посмотрел вниз на холм. Пять оленей бежали вдоль него в долину; желтого с ними не было. С другой стороны холм был полностью укрыт мчащимися оленями и ланями – животные в панике бежали от неизвестного им ужаса; раненого не было и среди них. Где-то сзади прокричал кронштеп; Дэвид остановился и оглянулся. На горизонте энергично махал рукой Макшейл.

– Поднялся сюда. Молодец, Джим, – пробормотал Дэвид и поднялся по склону. Юстас с трудом последовал за ним. Их снова пронизывал холодный ветер, но Юстас был слишком несчастен, чтобы обращать на это внимание. Из-за массивной скалы Макшейл указывал на южный склон. Юстас посмотрел вниз и увидел движущийся силуэт.

– Вот же он! – прокричал он и помчался вперед.

– Стой, дурак!

Дэвид схватил его за руку и едва не повалил на землю.

– Если он нас заметит, мы его потеряем.

В этот момент олень остановился, завертел головой, наконец обернулся и посмотрел прямо туда, где прятались охотники, словно пытался разглядеть своих преследователей. Однако ничего не увидел и в попытке достать языком до темного пятна на брюхе вытянул шею еще сильнее. Вскоре олень снова побежал навстречу ветру. Через некоторое время он скрылся в небольшом овражке. Дэвид тут же рванул за ним. Он быстро и уверенно сбегал вниз по предательскому каменистому склону. Юстас не хотел сдаваться и упрямо следовал за ним; на уме у него было только одно: не прекращать бег до тех пор, пока не остановится Дэвид. Олень показался снова, на этот раз гораздо ближе; оба бросились на землю. Животное спускалось по склону медленно, постоянно оступаясь. На дне оврага олень остановился, оглянулся, лизнул свой бок, сделал пару нетвердых шагов; колени его подогнулись, и он упал наземь. Олень глядел вперед, по ветру, время от времени оборачиваясь и оглядывая путь, по которому сюда пришел.

Дэвид осторожно крался к оленю, Юстас не отставал. В ста ярдах они остановились в небольшой ложбине.

– Дай мне ружье, – прошептал Юстас. – На этот раз я не промажу.

– Нет, – резко ответил Дэвид. – Он у самой границы. Оставайся здесь.

Юстас угрюмо подчинился. Он глядел, как его кузен крадется к оврагу, опускается на колени, затем на живот, ползет фут-другой, а потом медленно поднимает ружье.

Бах!

Секунду Дэвид продолжал целиться, а потом поднялся на ноги и пошел вперед. Когда Юстас спустился в овраг, тот уже снял свой плащ и отстегивал висевший на поясе длинный нож. Юстас восхищенно наблюдал. Вдруг Дэвид перевел взгляд на кузена.

– Ты можешь подняться и показать Йену, куда идти, – холодно сказал он. – А там возьмешь пони и поедешь домой.

Юстас стоял в нерешительности. Боже, как он ненавидел этого человека! Презрительное, недосягаемое животное; сейчас он с удовольствием убил бы его. Если бы не этот чертов охотник с биноклем…

– Может, за ним Макшейл сходит? – в глупой надежде спросил Юстас.

– Макшейл уже сигналит, но он нужен мне здесь.

«Сигналит»? Что он имеет в виду? Может, охотник их не видит? Скорее всего. Но как долго он будет сигналить?

– Иди же, ну что ты? И так уйма времени уйдет, чтобы вытащить его отсюда. Пони сюда довести нелегко. Если вообще получится…

С этими словами Дэвид нагнулся и резким движением вонзил нож в оленье горло. Хлынула темная кровь. Юстас был зачарован этим зрелищем – и скован от нерешительности. Если бы они остались наедине, хотя бы на день! Дэвид наступил оленю на плечо и надавил, стараясь выцедить из раны на шее больше крови; но вышло немного.

– Черт; внутреннее кровотечение; это портит мясо. Да быстрее ты, бога ради…

Раздосадованный Юстас резко отвернулся. Он хотел помочь; почему Макшейл не может привести сюда мальчика с лошадьми? Он хотел видеть, как все это происходит, но грубость кузена не оставляла ему такой возможности. Наконец Юстас с неохотой стал подниматься по холму.

– Вот, возьми ружье, ладно? Если пони застрянет, нам придется тянуть его самим.

Юстас взял ружье и задрожал от силы – смертельной силы, которая оказалась у него в руках. Как теперь все это легко! Отойдя, он оглянулся. Дэвид сгорбился и умело вел ножом по брюху оленя. Как это было бы просто с такого расстояния! Промазать невозможно. Но придумать подходящее не удастся. Нет, надо подождать; и теперь он знал, чего; может быть, шанс не заставит себя ждать. Губить свою жизнь нет смысла.

Медленно поднявшись на холм, Юстас увидел Макшейла – тот стоял на вершине и наблюдал за черепашьим ходом пони. В руках у него были трости, бинокль, плащ Юстаса и чехол для ружья. Охотник молча протянул Юстасу его вещи. Что это в его холодных серых глазах – презрение или философская отчужденность?

– Капитан Хендэлл хочет, чтобы вы спустились и помогли ему, – сказал Юстас. – А я покажу Йену, куда идти.

– Без меня Йен пони сюда не затащит, – ответил Макшейл. – Камни, спуск ни к черту; и капитан прекрасно это знает.

Юстас вспыхнул. Мерзавец! Послал его сюда, чтобы избавиться от докучливого кузена! Ему не нужна ни его помощь, ни его общество! Так, значит!

Макшейл взял у него из рук ружье.

– Я и сам справлюсь, – резко ответил Юстас.

Макшейл открыл патронник, извлек оттуда четыре гильзы и невозмутимо положил к себе в карман.

– Наверно, пусть лучше будет незаряженным, – сказал он и передал ружье обратно.

Очумев от ярости и унижения, Юстас наблюдал, как охотник пошел к мальчику с лошадьми и принялся руководить спуском к убитому оленю, а вскоре резко развернулся и зашагал в противоположном направлении.

Глава 10

Опасность для охотника

Весь день Юстас был подавлен. Он вернулся домой вскоре после обеда и обнаружил, что женщины все еще у моря, так что времени на смакование своей обиды было предостаточно. Рыбачки вернулись поздно вечером и страстно желали узнать, как все прошло. Юстасу, как человеку, страдающему комплексом неполноценности, было нелегко рассказать свою историю. Бланш проявляла сочувствие и старалась его утешить, но уверенная в своей удали Джоан смотрела на него свысока. Юстас отметил про себя: характер у нее почти такой же, как у Дэвида, – эта отвратительная итонская поза… Дэвид принес оленя как раз к ужину. У него хватило времени принять душ, но и только. Об охоте он говорил очень мало, критиковать Юстаса не стал и вообще был исключительно вежлив, однако неудачливый новичок подумал, что снести издевательства оказалось бы гораздо легче – в воздухе витал дух чужого превосходства, который он терпел из последних сил.

Наутро Юстас почувствовал такую ломоту в мышцах, что с трудом мог двигаться. Дэвид взял женщин с собой в горы, а он был рад остаться дома и бездельничать. Компания вернулась в шесть, стрелять никому из них не довелось, но все трое были счастливы и очень довольны собой, из-за чего Юстас больше не ощущал себя рядом с ними как дома. Через день Дэвид спросил кузена, не хочет ли тот пойти на охоту с Макшейлом – ему самому надо разобраться с письмами, да и вообще накопилось много дел. Джоан Хоуп-Фординг сразу же сообщила, что и ей нужно написать кучу писем. Бланш, понимая, что Юстас может почувствовать себя лишним, спросила, не станет ли он возражать, если она присоединится к походу. Юстас с радостью на это согласился и впоследствии от души насладился охотой, хотя стрелять ему так и не пришлось – он отказался палить в оленя с двух сотен ярдов (Макшейл сказал, что ближе к нему подобраться не получится). «Ну это как пожелает мистер Хендэлл», – тихо заметил охотник; от этой фразы в Юстасе снова могла пробудиться утихшая недоверчивость, но Бланш добавила: «По-моему, ты прав, Юстас», и тем самым примирила его с собой и миром в целом.

По пути домой Юстас хотел выпытать у Бланш, не кажется ли ей, что Джоан Хоуп-Фординг положила на Дэвида глаз. Бланш высказалась очень сдержанно, но Юстас в своей догадке почти не сомневался. Он даже почувствовал дикое, жестокое удовольствие, оттого что задуманный план – если, конечно, появится шанс его осуществить – скажется и на этом деле тоже. Однако была одна проблема – время неумолимо шло вперед; уже четверг, а уезжать надо в понедельник. Не стоило надеяться, что Дэвид пойдет с ним в горы трижды – максимум еще один раз. Но как остаться с ним наедине?..

Конечно, коль скоро они поддерживали контакт, открывались и другие возможности, но ни одна из них не была надежной. Вчера, когда Юстас остался дома, он воспользовался случаем и обследовал комнату Дэвида. Никаких лекарств и особой еды, куда можно что-то подсыпать, – иначе как убедиться, что вещество проглотит именно Дэвид, а не кто-нибудь другой? Были, однако, и другие возможности: например, если они с Дэвидом снова окажутся у того крутого обрыва на Сгурре, то, может быть, получится подстроить что-нибудь в короткий промежуток времени, когда за ними никто не будет наблюдать. В общем, оставалось только надеяться: что-нибудь да подвернется.

Пятница разрушила все планы компании. С утра долину затянуло туманом, который держался до самого вечера, и об охоте пришлось забыть. У Юстаса оставалась только суббота, и он был уверен, что Дэвид захочет пойти на оленя с этой Хоуп-Фординг – ей с понедельника не доводилось стрелять из ружья. И только ближе ко сну в пятницу вечером Юстас понял, что погода играет ему на руку: случилось чудо! Дэвид зажег свечи и озвучил свои планы: завтра Джоан и Бланш должны подняться вместе с Макшейлом в долину, а они с Юстасом поплывут на лодке к северным склонам Бен-Ронна и Сгурр. Поскольку северного ветра не предвидится, обеим группам выпадет шанс поохотиться. Кроме Макшейла, с дамами будет Йен и две лошадки; а если они с Юстасом добудут оленя, то без труда дотащат его к лодке.

Той ночью Юстас почти не спал. Сначала из-за воодушевления, а затем из-за нервов его глаза оставались открытыми. Желанная возможность сама пришла ему в руки; лучших обстоятельств для выполнения задуманного не придумаешь; но хватит ли у него наглости? А ведь она потребуется. Все это долгое время будет страшно обременительно. «Обременительно» – в самом лучшем случае, а то, пожалуй… Юстас полночи проворочался в постели, а наутро проснулся без сил и в глубоком унынии.

Ветер не «испортился» и дул с юго-востока. У Макшейла в распоряжении была вся долина, весь Бен-Маул-Дух и Сгурр, не считая северной стороны; он был уверен – олень найдется. Дэвид с Юстасом сначала осмотрят Кор-Бех с берега, и если ничего не увидят, то поплывут дальше, к Кор-Эсдейл, на вершине которого обязательно будут олени. А если не на нем, так на Бен-Ронне. Мужчины наблюдали, как группа с лошадьми, многократно пожелав им «хорошей охоты», удалилась, а затем сели в лодку. На обратный путь они запаслись плотными плащами, зная, что после утомительного и жаркого дня в горах за два-три вечерних часа в открытой лодке можно легко замерзнуть. Рулевым был Дональд. Плыли в тишине; Дэвид был по натуре молчалив, и к нервозности Юстаса, который рядом с ним никогда не чувствовал себя в своей тарелке, добавилась робость.

На то, чтобы доплыть до Кор-Беха, ушло пятьдесят минут; с лодки никаких оленей не было видно, но у берега стояло небольшое возвышение, и Дэвид забрался на пригорок, чтобы осмотреть оттуда северо-западный склон Бен-Ронна. Почти у самой вершины собралось стадо оленей; впрочем, они постоянно были в движении, объедая растительность у самого верха горы. Дэвид заметил тучи и, вернувшись в лодку, посоветовался с Дональдом. Ведь когда дело доходило до ветра, лодочник редко ошибался; сейчас он сказал, что через пару часов ветер резко переменится на западный.

– Значит, плывем на Кор-Эсдейл, – объявил Дэвид, и они поплыли.

В одиннадцать часов они достигли далекой кресловины, уходящей в грозную тьму Сгурра. Двое мужчин высадились на берег. Вдобавок к привычному снаряжению каждый из них нес по мотку толстой веревки для туши; через плечо Дэвида висело зачехленное ружье. Дональд отправился на лодке в Маллейг за какими-то покупками – в лучшем случае его не будет пять часов, однако он обещал посматривать на северные вершины, чтобы вовремя обратить внимание на дымовой сигнал, если таковой, конечно, поступит.

Подъем на Кор-Эсдейл был для Юстаса чрезвычайно трудным и казался бесконечным. На самом же деле они меньше чем за полчаса достигли точки, с которой можно было как следует рассмотреть Бен-Ронн и Сгурр. Там мужчины молча сели на землю, откинулись на валуны и неторопливо подняли к глазам бинокли. К своему удовольствию, Юстас заметил на Сгурре большое стадо оленей. Он указал на них Дэвиду, но тот только крякнул в ответ. Впрочем, вскоре охотник снизошел до объяснения: многие из обнаруженных Юстасом оленей подходят для охоты, однако все они стоят на каменистой почве; тащить тушу оттуда – очень непростая задача; к другому же стаду, там, на Бен-Ронне, подобраться гораздо легче, и они все пасутся на поросшем травой спуске к морю – «так что давай действовать разумно».

Нужно было незаметно пройти мимо нескольких группок ланей. Одна из них стояла прямо на пути, и пришлось мучительно ползти по крошечному ручью. Чтобы избавиться от другого стада, охотники нарочно дали ланям почувствовать свой запах. Юстас, по своей неопытности, не мог оценить мастерство своего кузена. И потом, сегодня он был уже не так воодушевлен – отчасти из-за того, что это была уже не первая вылазка, но в основном – из-за своих зловещих планов. Он был взвинчен, но в то же время холоден и до жути спокоен.

Наконец ланей обошли, и все стало намного проще; очень скоро мужчины лежали в четверти мили от оленей, невозмутимо выбирая жертву. Дэвид понимал, как важно в присутствии неопытного гостя выбрать животное, которое можно легко отличить от остальных; впрочем, слишком легко – и даже прискорбно – стрелять по изувеченному или уродцу. А поскольку подходящего оленя, более темного или светлого, чем остальные, не было, они выбрали ближайшего самца с восьмиконечными рогами, который весил добрых пятнадцать стоунов, если не больше. Начали красться; подойти так близко, как в прошлый раз, не удалось, однако некоторое время спустя они оказались на очень выгодной позиции у вершины.

– Отсюда попадешь? – прошептал Дэвид. – Примерно сто сорок. Времени предостаточно.

Юстас кивнул. Он был спокоен и уверен в себе. Он подождал пару минут, отдышался и прицелился; мушка – точно над лопаткой, остановилась и…

Бах!

Зверь зашатался, сделал несколько шагов и остановился, качаясь на ослабевших, широко расставленных ногах.

– Похоже, в шею, – сказал Дэвид, – но лучше дай еще раз, за лопаткой, если получится.

Пока он говорил, передние ноги оленя подкосились – он рухнул на бок и замер. Юстас облегченно выдохнул.

– Ну слава богу, – сказал он. – Думал, опять дел наделаю.

Дэвид рассмеялся.

– Он немного повернулся, как раз когда ты выстрелил, – сказал он. – Ты все сделал как надо; подняться он уже не сможет.

Мужчины подошли к животному и остановились. Над лопаткой виднелось маленькое кровавое пятнышко. Олень еще не умер – он изредка хватал воздух, каждый вдох сотрясал его тело, но других признаков жизни не было; глаза его остекленели.

– Кажется, порвало трахею, – сказал Дэвид, – и лопатку тоже. Удивительно, что он еще живой.

Он резко ткнул тростью в олений рог; никакой реакции.

– Без сознания. Нож все закончит.

С этими словами Дэвид похлопал Юстаса по плечу.

– Молодец. Прицел у тебя что надо, но олень повернулся, из-за этого пуля вошла под углом – в сердце ты не попал, но зато попал в трахею. Сейчас пустим ему кровь…

Юстас содрогнулся. Сердце его заколотилось; пора.

– Я бы хотел… Я бы хотел сам его освежевать, если покажешь, как это делается, – сказал он.

Дэвид удивленно посмотрел на него.

– Правда? Это грязная работа, знаешь ли. Нож при себе?

Юстас покачал головой. Тогда Дэвид снял с пояса свой нож и открыл его.

– Сними плащ. Закатай рукава, – заговорил он, подавая пример.

Юстас провел большим пальцем по лезвию ножа и коснулся его кончика. Идеально. Глаза его загорелись, но он постарался не выдать себя. Дэвид взял оленя за рога и оттянул голову для «кровопускания».

– Здесь, над грудиной, – сказал он.

Юстас сделал шаг вперед, наступил на камень и споткнулся, всадив нож Дэвиду в пах. Кузен тут же отскочил назад.

– Боже! Ты меня резанул! – заорал он. – Вынь нож!

Юстас дернул рукой, и не очень глубоко вошедшее лезвие вышло наружу. На его сжатый кулак плеснуло кровью. С криком боли Дэвид упал в вереск и схватился за бриджи.

– Боже мой! Дэвид! Я… прости! Какой ужас… Что я наделал?

Юстаса переполняла радость: он ударил ножом именно так, как хотел; разрезал бедренную артерию, как раз между животом и бедром. Остановить кровотечение практически невозможно, даже если бы он захотел это сделать. Теперь Юстас обрел такую уверенность в себе, что превосходно отыгрывал свою роль. Он уронил нож, упал на колени рядом с кузеном и в ужасе уставился на текущую кровь. Дэвид резко обратил к нему свое смертельно бледное лицо.

– Ты что, черт возьми, делаешь? Вот, надо остановить кровотечение. Сверни свой платок! Рви рубашку! Быстрее, ты!.. Перевязывай! Надо сделать жгут, иначе мне конец.

Ослабевшими руками он расстегнул свои бриджи и спустил их, а затем крепко прижал к ране свернутый носовой платок. Тем временем Юстас стащил с себя рубашку и начал рвать ее на лоскуты, которыми Дэвид изо всех сил стягивал бедро. Руки Юстаса сами тянулись сделать все как положено, хотя он не мог не восхищаться тем, как непрофессионал делает эту работу, – уж очень много знают эти старые солдаты. Однако рана оказалась слишком высоко на бедре, и было трудно перевязать ее таким неподходящим материалом. Все же он ударил низковато. Юстас намеревался попасть в артерию у основания бедра, тогда из-за брюшных мышц пережать артерию было бы невозможно. Но рана была прямо на брюшной складке; перевязать ее можно, но даже со жгутом сделать это чрезвычайно сложно.

– Отломи короткий кончик трости и просунь под бинты. Вот так, а теперь крути. Боже! А теперь завяжи снизу и сверху. Это максимум, что мы можем сделать. Не знаю, получится ли остановить кровь… И как мне отсюда спуститься?..

– Я сам спущусь и позову на помощь, – сказал Юстас в тревоге.

– Да некого звать; надежда только на лодку, а она прибудет через несколько часов. Не оставляй меня одного. Кровотечение может начаться снова, а я уже слишком слаб. Могу не справиться. Останься здесь. Когда увидишь Дональда, дай три дымовых сигнала; бумага и спички у меня в кармане; набери орняка и вереска, все должно быть готово заранее. Он посмотрит на них в бинокль, и тогда ты дашь сигнал. Ты знаешь как?

– Нет, – солгал Юстас, – боюсь, что нет.

– Я научу. СОС – это все, что нам нужно.

Упрямый ветеран показал Юстасу жесты для изображения двух жизненно важных букв, научил, как сделать дымовой сигнал и отправил его за водой, а затем съел свой ланч и сделал пару глотков виски из фляги.

– Сейчас это все, что мы можем, – сказал он. – Боже, Юстас, ты что задумал?

– Я… я споткнулся. Потерял равновесие.

– Быть такого не может. Почему ты держал нож так высоко, словно специально в меня метил?

– Мне ужасно, ужасно жаль, Дэвид, прости… Передать не могу… Никогда не прощу себя за это.

Дэвид нахмурился и грозно посмотрел на него…

– Не понимаю… – начал было он, но вдруг потерял сознание.

Юстас тотчас склонился над ним, сунул пальцы под бинты, прямо в рану, и растянул края. Пальцев его коснулась теплая кровь. Он слегка подвинул ногу, чтобы усилить кровотечение. И вдруг Дэвид ни с того ни с сего открыл глаза и уставился на него. От неожиданности Юстас со вздохом отшатнулся. Дэвид не без труда сел, поглядел на испорченную повязку, затем снова на Юстаса, в глазах его загорелось подозрение.

– Боже! Ты специально! Ты пытаешься меня убить! Чертов убийца, если я дотянусь до ружья…

Юстас отпрыгнул назад и поднял ружье. Но у Дэвида и так ничего бы не получилось – он снова упал в обморок. Юстас не решался подойти ближе, боялся неожиданного нападения отчаянного, умирающего человека. Он поднял нож и спрятал его за камень. Время шло; уже было два часа дня. Дэвид снова открыл глаза; он посмотрел на Юстаса в холодной ярости и попытался привести повязку в надлежащий вид. Юстас знал, что кровопотеря только увеличивается – это лишь вопрос времени, осталось ждать час или два. Однако он не мог смотреть в эти свирепые, безжалостные глаза; он обошел Дэвида и оказался у него за спиной; умирающий повернул голову, словно ждал удара сзади. Но Юстас поднялся на вершину, сел и стал смотреть на море.

Теперь, когда дело было сделано, Юстас задрожал. Все это ужасно. Кровь и страх от приближающейся смерти были для него привычны, однако он думал, что никогда не сможет забыть глаза Дэвида. Пока тот жив, Юстас не сможет стать с ним лицом к лицу. «Пока тот жив»? Боже, что, если Дэвид это переживет? Юстаса охватила паника. Он тут же вскочил с места и подкрался к краю, чтобы посмотреть… Дэвид исчез!

С приглушенным криком Юстас стал оглядываться по сторонам. Невозможно, чтобы… А, вот же он, в десяти ярдах ниже, лежит лицом к земле. Должно быть, пополз и снова упал в обморок. Юстас осторожно подошел к нему, сжимая в руке ружье. Возможно, это хитрость и Дэвид так пытается до него добраться? Нет, сомнений быть не может – он без сознания. Еще не умер – чувствуется слабый пульс; однако капитан уже не очнется. Юстас взял тяжелое тело за подмышки и потащил его к изначальной точке у туши, а тогда попытался придать ему максимально удобное положение; затем исследовал рану – да, кровь еще сочится, хотя и слабее.

Юстас оправился и начал думать. Уже почти три часа; Дональд вернется совсем скоро, но пока здесь никого нет, нужно все как следует обставить. Прежде всего олень – он напрочь о нем забыл. Юстас обнаружил, что несчастное животное умерло само, без помощи ножа, который был нужен для другой цели. Что ж… Все равно. Нужно резать – слегка, так, чтобы можно было подтвердить историю. Сделано. Юстас стер свои отпечатки с рукояти ножа, прижал ее к ладони Дэвида и затем позволил ножу выпасть из нее. Затем он обследовал землю и нашел кровавые пятна на траве и камнях – там, где полз Дэвид, – и избавился от них. На этом все закончилось. Осталось сидеть и ждать. Четыре часа – лодки не видно. Пульс у Дэвида еще был, но теперь его мог обнаружить только врач. 4.30. А вот и лодка, как раз вовремя. Юстас тут же зажег три сигнала. К небу потянулись три дымовые колонны, гнущиеся по ветру. В бинокль он увидел, как Дональд тянется к своему и направляет взгляд на дым. Юстас подскочил и дал сигнал. Руки его повторяли: СОС… СОС… Дональд тоже подпрыгнул и дал ответный сигнал, а потом повернул лодку к ближайшей точке берега, бросил якорь, вскочил в шлюпку и принялся яростно грести к суше.

Юстас наблюдал за тем, как лодочник, широко шагая, поднимался на гору, и понял: настал поворотный момент. Убедит ли их его история?

– Боже правый, сэр, что случилось с капитаном?

Дональд, весь в поту, тяжело дыша, стоял и смотрел на бледное безжизненное лицо и окровавленную перевязку.

– Несчастный случай, Дональд, просто кошмар, – заикаясь, произнес Юстас; настоящее волнение помогало ему играть роль сочувствующего. – Дэвид хотел выпустить оленю кровь, но нож попал ему в ногу. Повредил артерию, я даже не знаю… Мы так и не смогли остановить кровотечение.

Дональд обследовал перевязку.

– Перевязали вы как положено; должно было сработать. Он не умер?

– Нет, не думаю, но он несколько раз терял сознание. Боюсь, все очень плохо. Надо отнести его вниз.

Они сделали из двух тростей и плащей убогие носилки, повесили ружье и бинокли на плечи и начали медленно спускаться. Дональд подобрал нож, сложил его и спрятал в карман. К счастью, спустились они спокойно, иначе их хилые носилки не выдержали бы. На то, чтобы добраться до берега, ушел час; они положили носилки в шлюпку, а через пару минут – в покачивающуюся на воде лодку. Когда Дональд отвернулся завести мотор, Юстас пощупал пульс – ни малейшего удара.

Глава 11

Прокурор

Путешествие обратно в Гленэллих стало для нервов Юстаса ужасным испытанием. Чего стоил укрытый одним только брезентом мертвец на дне лодки… Однако хуже всего были настойчивые вопросы Дональда – лодочник едва не свел его с ума. Не то чтобы Дональд выказывал какие-то подозрения – он просто был взволнован и живо интересовался произошедшим. При первой встрече Дональд показался Юстасу спокойным, даже хладнокровным, но сейчас он говорил без умолку, снова и снова желал услышать, как все произошло, одну за другой высказывал собственные теории на этот счет и подробно излагал чужие истории, словно пересказывая некий «свод несчастных случаев» западного побережья.

Они вернулись в небольшую бухту почти в семь вечера, и, к дальнейшему своему волнению, Юстас увидел Бланш, Джоан и старика Макшейла, которые ждали их у причала. Охотник наблюдал за ними в бинокль. Внезапно Юстас понял, почему – Дональд приспустил красный флажок на середину флагштока, и Макшейл сразу же это заметил. Высадка, объяснения, перенос тела Дэвида в дом – все это оказалось для Юстаса долгим, изнуряющим кошмаром, а он и без того был измучен всем, через что ему пришлось пройти. Побледневшая Джоан Хоуп-Фординг впала в истерику, Бланш вела себя гораздо спокойнее, хотя и была потрясена до глубины души. Макшейл вел себя уважительно и проявляя искреннее сочувствие, но его чересчур интересовали детали; в конце концов Юстасу удалось переключить его на Дональда.

Бланш взяла на себя все заботы. Прежде всего нужно было позвать врача, а поскольку телефона в Гленэллихе не имелось, то Дональд поплывет за ним в Маллейг. Кроме того, следовало сообщить полиции. Она не знала шотландских порядков, представления не имела, есть ли у них коронеры, но полицейские должны с этим разобраться. Бланш посоветовала Юстасу принять ванну и поесть перед тем, как его начнут мучить расспросами. Он уже наскоро описал ей случившееся и был безумно благодарен за то, что его на время оставят в покое. Юстас полчаса пролежал в жаркой горчичной ванне – он страшно замерз в тяжелом пальто, но без рубашки и жилета, во время плаванья назад), и нервы его потихоньку успокоились, и можно было нормально подумать. Он понимал: расспросы врача и полиции окажутся суровым испытанием, но верил, что сможет их перехитрить. Главное, что он совершил то, зачем сюда приехал, – и это поистине его триумф. Дэвид больше не стоит у него на пути, и, как только старого Бэрреди и инвалида Дезмонда постигнет неминуемая участь, он пожнет богатый урожай, семена которого посеял сейчас.

В десять часов в доме услышали звук возвращающейся моторной лодки Дональда. В ярком лунном свете Юстас разглядел и вторую лодку покрупнее, которая шла вслед за первой. Через пару минут на берег ступили две фигуры, одна из них в полицейской форме. Второй коренастый мужчина сразу же подошел к Юстасу и представился.

– Доктор Кеннеди, – сказал он. – Вы, должно быть, мистер Юстас Хендэлл. Дональд о вас рассказывал. Ужасная история, сэр. Со мной констебль окружной полиции Лэнг. Вы же понимаете, что будет проведено расследование. Мы постараемся сделать все так, чтобы не ставить вас, родственников и друзей капитана Хендэлла в затруднительное положение, однако ряд формальностей необходимо уладить, тут уж ничего не поделаешь.

Юстас кивнул полицейскому и повел новоприбывших в оружейную комнату, где находился покойник. Двое мужчин стояли и смотрели на несчастного. Доктор Кеннеди нагнулся и размотал перевязку, которую до этого никто не трогал.

– Вы все сделали отлично, – сказал он. – Если бы была возможность остановить кровотечение, это сработало бы.

– Он показал мне, как это делается, – сказал Юстас. – Держался изумительно.

Голос его по-настоящему сорвался – сейчас, когда Дэвид был мертв, он искренне им восхищался.

– Да, естественно. Я знаю таких людей. Дональд рассказал нам, что произошло, но Лэнг, конечно, захочет услышать историю от вас. Я быстро осмотрю тело; потом, конечно, сделаем вскрытие. Однако скажите мне вот что: как долго нож оставался в ране? И как глубоко он вошел?

– Не могу сказать, – ответил Юстас. – Я был в паре ярдов от него. Видел, как он нагнулся к оленю, и вдруг животное лягнуло его передней ногой. Потом Дэвид упал и схватился за ногу. Он отбросил нож. Видно, пришлось его вынимать.

Доктор Кеннеди кивнул.

– Похоже на то, – сказал он. – Для такого маленького ножа рана прескверная, хотя и не такая уж глубокая…

В свете своего фонаря доктор внимательно обследовал рану и цокнул языком.

– Повреждена бедренная артерия и мышцы живота. Будь рана на полдюйма ниже, ваша перевязка спасла бы ему жизнь. Ну что ж, со своей стороны я все сделал. Лэнг, вы бы хотели услышать, что произошло, я правильно понимаю?

Констебль достал большой блокнот.

– Если мистер Хендэлл даст мне подробное описание для моего отчета… – сказал он.

Юстас начал медленный рассказ, прерываемый долгими паузами, во время которых констебль поспешно записывал его слова. Юстас кратко описал плаванье, слежку и стрельбу в оленя.

– Мой кузен снял свой плащ, чтобы освежевать тушу, – продолжал он. – Я был в нескольких ярдах, разряжал ружье. И увидел, как я уже говорил, как он нагнулся над оленем, чтобы вогнать нож ему в шею и…

– Минуточку, – сказал доктор Кеннеди. – Олень к этому времени был уже мертв? Сам я на оленя не хожу, не знаю, как это бывает.

– Я думал, что мертв, – сказал Юстас, ощущая, что дело принимает опасный оборот, – но, как оказалось, он был еще жив, потому что, когда нож вошел ему в горло, он ударил ногой. Он был полуживой, так скажем.

– Ну не обязательно, – сказал доктор. – Не так давно неподалеку мужчина сдирал кожу с быка и был убит ударом копыта. А еще я слышал, как хирург делал вскрытие и получил от мертвеца удар прямо в глаз.

Он хохотнул, не думая о теле, которое завтра ему придется вскрывать самому.

– Ага, дело со скотобойни помню, – сказал Лэнг. – И еще слыхал о похожем деле, там охотника ранил олень, а он тоже как раз собирался ему кровь пустить. Вот Макшейл вспомнит, как его звали.

В коридоре послышались шаги, дверь отворилась, и в комнату вошел охотник с двумя ружьями, которые он только что смазал. Доктор Кеннеди подмигнул Юстасу: мол, какое совпадение!

– Мы как раз вспомнили то дело про охотника, почти то же самое там произошло, – сказал Лэнг. – Джеймс Макшейл, помните вы, кто это был?

Прежде чем ответить, Макшейл убрал ружья на место.

– Это был Ангус Макдональд из Глепфаррана, он оленя за ногу взял, а тот лягнул его прямо в лицо. А был еще Адамс, ну этот совсем дурак. Помощничку своему в запястье нож всадил.

– Нет, Джеймс, я не про них. Давным-давно было дело, отец рассказывал. То же самое, что и здесь, олень охотнику в ногу нож вогнал.

Юстас не знал, радоваться ему этим воспоминаниям или беспокоиться. Лэнг, несомненно, вспомнил случай фаннихского охотника из книги. Но Макшейл об этом не слышал, и Юстасу наконец дали закончить его историю.

– Я видел, как дернулась оленья нога, и Дэвид отшатнулся. Он стоял ко мне вполоборота. Затем он отбросил нож на землю и упал. Я подбежал к нему и увидел, что он прижимает руки к ране. Мы как могли перевязали ногу – вы это видели, доктор, – но кровотечение остановить не удалось. Лодка уже ушла в Маллейг; я хотел как-то вернуться и позвать на помощь, но Дэвид попросил меня остаться. Мы ждали лодку. Он понемногу слабел и потерял сознание. Потом вернулся Дональд. Мне кажется, к тому времени он уже умер – когда мы уложили его на борт, пульса не было. Боюсь, это все, что я могу вам рассказать.

– Вы изложили все очень четко, – сказал доктор Кеннеди. – Лэнг, если у вас нет вопросов, я бы хотел отправиться домой. Сегодня ночью ожидаются роды.

Констебль Лэнг закрыл свой блокнот.

– Сейчас я ничего не собираюсь спрашивать, – сказал он. – Завтра из Форт-Уильяма приедет инспектор, и, скорее всего, с ним будет прокурор. Может быть, у них появятся какие-то вопросы. Мистер Хендэлл, вы понимаете, наверно, что тело будет под нашим присмотром, пока в регистратуре не выпишут свидетельство, а это произойдет, только когда прокурор даст добро. Сейчас мы возьмем его в лодку и подготовим к завтрашнему вскрытию.

– Я рассчитываю на то, что прокурор приедет с патологоанатомом из Форт-Уильяма, – сказал доктор Кеннеди. – Это обычная практика. Но я, конечно, буду присутствовать.

– А что с оленем, мистер Хендэлл? – осведомился обеспокоенный Макшейл. – Вы его выпотрошили?

– Нет, боюсь, что нет. Тогда я думал только о кузене. Да и потом, я не умею.

Джим поцокал языком:

– Хорошее мясо пропадает. Я туда утром прибуду первым делом, хотя как бы не было поздно…

– Нет, нет, Джеймс Макшейл; вы его не трогайте, – заговорил констебль. – Труп должен оставаться in loco[19], пока его не осмотрят инспектор и прокурор.

– Я буду там утром первым делом, – повторил Макшейл. – Если хотите, подожду, пока вы приедете. Конечно, уже будет воскресенье, но я же это для капитана сделаю, так что священник не станет возражать.

– Это вы славно придумали, Джеймс. Ну мне пора уже возвращаться в Маллейг, отвезти тело, уведомить инспектора. Другого констебля в округе нет, только в Форт-Уильяме. Если не станете трогать оленя, то для прокурора с инспектором все будет в лучшем виде.

Так и порешили. Через четверть часа большая лодка отошла от берега, рассекая лунные блики. Юстас и Джим Макшейл стояли у воды и смотрели, как она исчезает из виду. Старый охотник покачал головой.

– Всегда говорил капитану быть с оленем поосторожнее, – сказал он. – Жалко, что вы его не выпотрошили. Хорошее мясо пропадает.

На следующий день лодка вернулась около половины второго, на борту находились констебль Лэнг, инспектор в форме и двое джентльменов в штатском. Старший из этих двоих был капитан Бьюкенен, начальник полиции Инвернесса, а сопровождал его худощавый и гладко выбритый местный прокурор.

Мужчины представились, после чего глава полиции и инспектор предоставили право прокурору вести допрос. Он же подошел к заданию со всей ответственностью. Юстасу пришлось заново пересказать всю историю, и он осознал, что именно сейчас его испытание достигает критической фазы. Никто не собирался принимать его утверждения как есть или обходить стороной неуклюжие факты; ускользнуть от вопроса не было никакой возможности. В задачи мистера Хеннэя входило установление причины смерти: он был чрезвычайно вежлив, но не принимал на веру ничего и никого. После жесткого получасового перекрестного допроса Юстас подумал, что пошатнуть рассказанную им историю так и не удалось. Впрочем, его мучили сомнения: прокурор свои мысли и чувства никак не выказал. Закончив с Юстасом, он опросил Бланш, затем Джоан Хоуп-Фординг, после – Хардинга, Дональда и даже помощника охотника, Йена. На все ушло почти два часа. Наконец прокурор объявил, что пришло время осмотреть место происшествия. Все забрались в лодку и вскоре, около половины шестого, присоединились к Макшейлу, который неотступно находился возле мертвого оленя на Бен-Ронне.

Именно там Юстас осознал, с какой скрупулезностью шотландцы ведут расследование. Инспектор Уэйнрайт принес камеру; мертвое животное сфотографировали с нескольких ракурсов. Юстаса попросили стать на место, где он был, когда Дэвид Хендэлл приблизился к оленю; затем показать, в какой позиции находился Дэвид, когда его лягнул олень, после чего Юстаса сфотографировали в этой позиции с точки, где он на тот момент стоял сам. К счастью, до допроса Лэнга он успел все это продумать; если сейчас Юстас совершил ошибку, камера обнаружит, что Дэвид не мог стоять так, как он это описал. Затем Юстас показал, где лежал Дэвид и где он сам стоял на коленях, перевязывая рану. Почву осмотрели, и Юстас поблагодарил судьбу за то, что вовремя стер все следы. Спросили и о том, с какой позиции он стрелял; Макшейл уже нашел это место – в доказательство он показал пустую гильзу и даже точку, в которой оленя поразила пуля – на земле были отметины от неуверенных шагов животного.

Наконец прокурор позволил Макшейлу выпотрошить тушу, в чем охотнику помог констебль Лэнг – в юности он был помощником охотника. Извлекли трахею оленя – и тоже сфотографировали! На этом этапе вмешался капитан Бьюкенен. В отличие от прокурора, он имел опыт охоты на оленя. Юстаса спросили, как двигалось животное после ранения. Мистер Хеннэй скептически воспринял рассказ о том, что олень с раздробленной лопаткой и поврежденным дыхательным горлом был способен оставаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы пройти значительную дистанцию, но начальник полиции заверил его, что такая живучесть для оленя не просто возможна – это вполне в порядке вещей. Олень, сказал он, не мог жить слишком долго, однако мог лягнуть врага в качестве самозащиты до своего самого последнего вздоха.

Юстас был чрезвычайно благодарен за эти неожиданные слова поддержки. И радовался тому, что в отношении оленя придерживался правды. Если бы он солгал или начал увиливать, его обман тут же бы раскрыли.

Наконец мистер Хеннэй закончил с допросом, и Макшейл с констеблем, привязав к голове и передним ногам оленя веревки, принялись тащить его вниз по склону. Все остальные двинулись им вслед; у берега Юстас заметил, что они вместе с прокурором немного отстали от группы. Мистер Хеннэй остановился, чтобы зажечь сигарету.

– Мистер Хендэлл, как я понимаю, – заговорил он, старательно утрамбовывая спичку в землю, – в вашей семье в живых осталось не так уж много мужчин старшей ветви?

Сердце Юстаса екнуло.

– Старый лорд Бэрреди жив, – ответил он, – и еще есть Дезмонд Хендэлл – сын капитана. Также сыновья по женской линии.

– Да, конечно, но они наследство не получат… ну или по меньшей мере титул.

Кто подбил его на это? Нет, Бланш не могла. Значит, эта Хоуп-Фординг. Конечно, кто же еще.

– Я не очень хорошо во всем этом разбираюсь, – безразлично сказал Юстас.

– И все-таки, если что-то случится с мистером Дезмондом Хендэллом, честь носить титул лорда Бэрреди выпадет вам.

– Правда? Пару месяцев назад их было пруд пруди. Дикая ситуация, не так ли?

Юстас пришел в отчаяние: допустить такую неосторожность!..

– Это трагедия, – тихо проговорил мистер Хеннэй. – Отец утонул вместе с сыном… Вас там не было?

Юстас внезапно остановился.

– Чего вы, черт возьми, добиваетесь? – яростно спросил он. – Естественно, меня там не было. Я не видел Говарда много лет – и даже не знал, где он живет.

Неправдоподобно? Вряд ли. В любом случае подтвердить факты было проще простого.

Дальше они шли молча. Уже у лодки Юстас спросил:

– Когда начнется дознание?

Мистер Хеннэй улыбнулся.

– В Шотландии такой практики нет, – сказал он. – Я уже веду расследование.

Юстас уставился на него:

– То есть не будет…

– Вердикта? Нет, мистер Хендэлл. Тут либо уголовное обвинение… либо ничего.

Глава 12

…Пока не поднесут на блюдечке

Ужин для Юстаса, Бланш и Джоан Хоуп-Фординг в субботу вечером выдался неописуемо мрачным. Бланш изо всех сил старалась вести себя естественно, однако это был уже второй шок, который ей довелось пережить за считаные недели, а вдобавок на подробном допросе прокурор ясно выразил свои подозрения. Бланш хотела дать Юстасу понять, что лично она полностью принимает его объяснения. С Джоан Хоуп-Фординг все было по-другому; девушка выглядела угрюмой, почти все время молчала и ни разу не заговорила с Юстасом. В том, кто внушил мистеру Хеннэю подозрения, можно было не сомневаться. Юстас же был истощен после двухдневной встряски – нервы его не успокаивались ни на минуту. Он настолько устал, что его даже не хватало на тревогу – а повод тревожиться был.

Женщины ушли из-за стола, а Юстас допивал свой третий бокал портвейна и размышлял о том, что произошло за день, и чем больше он об этом думал, тем меньше ему это нравилось. На лжи его не поймали, поколебать рассказанную им историю не смогли, и все же пристальный взгляд прокурора говорил о ее неубедительности. Да, порой случаются необычайные происшествия – это неоспоримый факт, как и то, что существовали случаи серьезного ранения вследствие реакции умирающего оленя, и даже повреждения бедренной артерии охотничьим ножом. Учитывая отсутствие доказательств, Юстас полагал – по крайней мере, после трех бокалов портвейна, – что его история, пусть и неохотно, будет принята властями. Хорошо уже то, что ее принимала Бланш; значит, и молва о нем тоже не разойдется – вряд ли эта Хоуп-Фординг сможет привлечь к себе всеобщее внимание одними лишь слухами.

В общем, отправляясь в гостиную, Юстас воспрянул духом. В комнате он застал Бланш.

– Джоан ушла спать, – сказала она, – у нее разболелась голова. Честно говоря, я рада… Хотела поговорить с тобой, Юстас.

Юстаса это встревожило. К еще одному допросу он был не готов.

– О Дэвиде… Бедняга! – продолжала она. – Я написала Дезмонду, спросила о похоронах. Мне лично кажется, что раз уж у них нет дома – в Клардже они всего пару лет, – лучше всего было бы похоронить Дэвида здесь. Он любил Гленэллих; кажется, только здесь он чувствовал себя свободно. Не хочу наговаривать на семью мужа, но иногда они бывали слишком властными – и Говард, и Дэвид. Я ни разу не видела их отца, но, разумеется, лорд Бэрреди точно такой же. А здесь Дэвид от всего этого освобождался.

Юстас подумал, что у него сложилось другое впечатление, однако был готов признать, что не видел Дэвида в благоприятных для него обстоятельствах; хотя когда они убили второго оленя, он вел себя вполне прилично.

– Согласен, Бланш, – сказал Юстас. – А Дезмонд приедет сюда, как считаешь?

– О нет, вряд ли он выдержит такую поездку. Бедный мальчик. Знаешь, большую часть времени он проводит в Лондоне, ближе к врачам. Ужасная доля ему выпала.

– Да, очень жаль… Я с ним так и не познакомился. Думаешь, мне стоит его навестить?

– Конечно, Юстас, он будет благодарен! Мне кажется, мальчик очень одинок. У него есть сиделка; она мила, но… Дезмонд редко встречается с мужчинами. Знаешь, он пишет стихи.

– А что насчет Дэвида? Странно, что он оставил мальчика одного.

– Не стоит его за это винить, Юстас. После войны он терпеть не мог Лондон; его заботили только охота и рыбалка – особенно после смерти Берил. Он всегда проявлял доброту к Дезмонду, но… Наверное, вполне естественно, что он был разочарован. Ему хотелось сына, который мог бы составить ему компанию. Пожалуй, они друг друга не понимали.

Юстас подумал, что в мире не так уж много людей, которые «понимали» других так, как их понимала Бланш. Она видела хорошую сторону в любом человеке и о каждом могла сказать доброе слово. Наверное, именно поэтому он здесь и оказался – какая ирония!

– Надеюсь, с этим вскрытием быстро покончат, – сказал он. – Неприятно думать, что Дэвид лежит где-то на холодной кушетке в Маллейге.

Той ночью Юстас лег пораньше и спал на все том же мучительном матрасе так крепко, что наутро сам не мог в это поверить. Следующий день выдался совершенно пустым – рядом с Гленэллихом не появилось ни одной живой души. Полиция «освободила» оленью тушу еще вчера вечером, после того как животное освежевали и тщательно осмотрели. Все утро Макшейл провел за его разделкой, а потом по распоряжению Юстаса раздал мясо арендаторам, снимавшим домики вдоль берега. В субботу Джоан Хоуп-Фординг тоже убила оленя. Его можно было употребить дома или куда-нибудь отослать, даже несмотря на то, что одно из бедер оказалось испорчено пулей; впрочем, Макшейл сразу же сделал все, что было в его силах. Юстас по-детски радовался рассказу охотника о том, как ему пришлось выхватить «у леди» ружье и повалить животное выстрелом в шею как раз перед тем, как оно успело скрыться за горизонтом.

Во вторник появился констебль Лэнг. Он привез свидетельство регистратора и спросил, как быть с покойником. Почтовая лодка, в которой прибыл Лэнг, привезла также телеграмму от Дезмонда – он был согласен с Бланш насчет похорон, – и телеграмму от мистера Кристендема, сообщавшего, что он отправился на север и надеется быть в Гленэллихе на следующий день. Это слегка взволновало Юстаса – он помнил о своих неосмотрительных попытках выведать у старого адвоката информацию о семейных делах.

Однако когда мистер Кристендем появился в Гленэллихе, он был с Юстасом вежлив и глубоко ему сочувствовал; очевидно, у него вообще не было никаких подозрений. К счастью, Джоан Хоуп-Фординг уехала за день до этого, и ни Юстас, ни Бланш не лили по ней слез. От прокурора и полиции не поступало никаких сигналов – разве что Лэнг старался помочь с похоронами и делал все, что было в его власти.

Дэвида похоронили в среду. Юстас с Бланш были тронуты, наблюдая за тем, как абсолютно все мужчины, женщины и дети, обитавшие в Гленэллихе, обрядились в «пристойный траур» и пришли посмотреть, как владелец поместья обретал вечный покой под руководством пресвитерианского пастора. Юстас чувствовал, что сам стал едва ли не главным объектом народного любопытства, однако он не встречал на себе враждебных взглядов; было ясно, что эти люди безоговорочно приняли его историю; естественно, воспоминания Дональда, Макшейла, доктора Кеннеди и констебля Лэнга сыграли в этом значительную роль. Юстас был благодарен прокурору и начальнику полиции за то, что они держали свои подозрения при себе.

На похоронах другие родственники не присутствовали; впрочем, их никто и не ждал. Лорд Бэрреди и Дезмонд не могли приехать в силу старости и болезней, Генри Карр послал телеграмму, что на данный момент он один на службе и не может надолго отлучаться, а остальные… слишком уж далеко ехать на запад Шотландии. Юстас был единственным мужчиной, представлявшим семью на похоронах, и оттого острее ощущал важность роли «главы семьи», которую ему предстоит сыграть в будущем.

Бланш помогала Хардингу, Дональду и двум горничным собирать вещи – на все ушло двое суток. В четверг все, включая мистера Кристендема, покинули Маллейг в 2.15 дня, а рано утром вышли из поезда на Кингс-Кросс.

Юстас заскочил домой, бросил вещи и поспешил на Перл-стрит. Джилл еще спала, но тут же поднялась и через десять минут уже завтракала, набросив кимоно на пижаму. Завтрак миссис Холлбоун любезно приготовила на двоих.

– Прямо как муж с женой, – сказала добродушная хозяйка, с нежной улыбкой глядя на свою любимую квартиросъемщицу. – В толк не возьму, почему… а, ладно; им, глядишь, виднее.

Джилл жадно слушала историю Юстаса и отмахнулась от мнения прокурора.

– Если бы они и вправду решили, что это сделал ты, то не дали бы тебе уехать, – объявила она. – А теперь им до тебя уже не добраться – по крайней мере, без экстрадиции, или как это там называется.

Юстас рассмеялся.

– Шотландия – не такая уж заграница, – сказал он, – хотя и делают они все по-своему. По уму, как мне кажется, – сказал он с ужимкой. – Ну, на самом деле, думаю, ты права. Но все равно пару недель мне надо быть осторожным – может быть, за мной шпионят… И вот еще что: не распространяйся об этом, моя милая – ни в «Вальтано», ни где-нибудь еще.

Джилл страстно его поцеловала.

– Дурак. Естественно. Больше мы об этом не вспоминаем. Просто расслабимся и будем ждать, пока нам не поднесут все на блюдечке. Но раз уж ты вспомнил про «Вальтано»… отпразднуем?

Обе идеи Юстас нашел замечательными; отпраздновать в «Вальтано» можно было, не отвлекаясь на лишние раздумья, и они так и поступили. А что касается ожидания – кроме него, ничего не оставалось; но как протянуть до того момента, когда блюдечко действительно принесут? Пятьдесят фунтов, которые достались Юстасу от Говарда, уже растрачены, и пока не умрет бедняга Дезмонд, ожидать, по сути, нечего. За дату его смерти Юстас поручиться не мог. Зато мог последовать совету Бланш и нанести племяннику визит – чтобы и самому посмотреть, как обстоят дела. Однако вопрос о деньгах оставался нерешенным. Перед Юстасом открывалось большое будущее, а потому он не хотел продолжать зарабатывать обманом, но о Джилл нужно как-то позаботиться, иначе ей придется устроиться на работу…

Был, конечно, его маленький счет в банке, откуда он брал только фиксированную прибыль. А раз будущее обеспечено (или почти обеспечено), счет этот можно разморозить и пустить на насущные нужды, пока не принесут «блюдечко». Но… характерная для северян предусмотрительность была у него в крови, и сейчас она подсказывала, что не стоит трогать свой единственный источник нормального существования. В конце концов, сказать, что будущее «почти обеспечено» – не то же самое, что знать это наверняка, когда на то есть основания в виде, скажем, документа, в котором черным по белому написано: будущее обеспечено, и в этом нет никаких сомнений. Неизвестно, когда появится такой документ – это зависит от продолжительности жизни Дезмонда Хендэлла, а Юстас по собственному опыту знал, что бессовестные умирающие цепляются за жизнь исключительно долго.

Нет, тратить сбережения – это просто неумно; куда лучше взять новую ссуду. Теперь, когда Дэвид мертв, Айзексон сумеет найти основания для займа. Другие-то проныры их уже разглядели: когда Юстас вернулся из Шотландии, он обнаружил дома два письма с предложением выдать заем на любую сумму. Впрочем, в последний раз подобные предложения ему делали несколько лет назад; эти ростовщики – ребята проницательные и перемену обстоятельств обнаруживают мгновенно. Да, репутация адресантов говорила сама за себя: все эти письма рассылали назойливые корыстники со старинными шотландскими фамилиями, предлагая возмутительную процентную ставку. Такие шагу не дадут ступить, если хоть что-то пойдет не так. Айзексон совершенно другой – он честен и порядочен… До известной степени.

Впрочем, от Айзексона вестей не поступало. Юстас был разочарован. Что ж, нужно самому к нему зайти. Он не привык затягивать дела, а потому в следующий же понедельник по возвращении из Шотландии отправился на Джермин-стрит и выяснил, что мистер Айзексон занят; ничего, он подождет; мистер Айзексон сожалеет, однако он будет занят до самого вечера… Ошеломленный и рассерженный Юстас вылетел вон и понесся по улице. Как это понимать, черт возьми? Быть такого не может, чтобы ростовщик был занят до самого вечера и не нашел бы минутку, чтобы договориться с ним о встрече в другое время. Даже намека на это не было. Но почему? Неужели он подозревает… Невозможно!

Заказывая себе двойной виски и подбирая со стола вечернюю газету в клубе «Джермин», Юстас волновался, но после виски все стало намного лучше. Он прошел к небольшому бару – старые члены клуба до сих пор возмущались этому нововведению – и заказал сухой мартини. У стойки сидел Джордж Пристли и ему подобные. Компания горячо поприветствовала Юстаса и начала подхалимничать – конечно, Джордж знал, что произошло. Как он там говорил, когда в газетах появилась новость о смерти Говарда и Гарольда? «На две ступени ближе к трону»? Что ж, теперь он поднялся на еще одну ступень. Джордж это понял и приятелям своим рассказал. А впрочем, в глазах этих людей Юстаса поднял один только факт, что он гостил у Дэвида – гвардейца! – и даже ходил с ним на оленя.

Что ж, все это приятно… но и опасно. Самую малость, но опасно. Юстас не хотел болтать о наследовании титула – нечего было привлекать к этому лишнее внимание. Разговор с прокурором на эту тему оказался столь неприятным, что снова попадать в такую ситуацию не хотелось. Лучше молчать, уйти в тень, пока не умрет Дезмонд. Юстас надеялся, что это произойдет не завтра и не послезавтра – и он получит наследство самым естественным образом.

И вообще, сколько бы они его ни нахваливали, быстрых денег это не принесет. Впрочем, с какой стороны посмотреть: может быть, сплетни привлекут подходящих молодых людей, которые захотят перекинуться в покер, а затем без лишних затруднений выложат свои кровные. Об этом нужно поразмыслить, однако для игры нужны деньги – сотня или хотя бы пятьдесят фунтов. За такой маленькой суммой можно пойти даже к приславшим письма хапугам: «Ангусу Макфамишу» или к управляющему Дж. Леви в «Британское займовое общество взаимопомощи».

Липовому шотландцу Юстас предпочел организацию с претенциозным названием: он написал мистеру Леви и вскоре получил вежливое приглашение на собеседование. Оно прошло настолько хорошо, а ставки были такими приемлемыми, что у Юстаса разыгрался аппетит, и в итоге он вышел из кабинета ростовщика с пятью сотнями фунтов в кармане, которые, к приятному удивлению банковского служащего, сразу же положил на хранение.

Юстас и Джилл устроили новый праздник, а после принялись планировать будущее. О браке Юстас не сказал ни слова – всерьез он об этом не думал; Джилл, в свою очередь, была слишком умна, чтобы заводить об этом разговор так рано; это можно и нужно будет сделать потом, когда появится подходящая возможность. Сейчас ее все устраивало. Деньги – это все, что Джилл было нужно; много ей не надо, к расточительности она не склонна – дорогие украшения и меха ее не интересовали; главное, чтобы хватало на праздную жизнь, пристойную одежду, славные обеды, конечно, и вечера в свете. Джилл Пэрис была слегка ленивой и чуточку жадной – в других грехах она себя уличить не могла.

А вот Юстас замахивался на большее. Возвращение в пристойную квартиру необходимо, пожалуй, в самую первую очередь. Ведь если он собирается зарабатывать и дальше, то хорошее жилище просто необходимо, комфорт же – дело десятое. Но не на Сент-Джеймс, нет; так скоро он туда возвращаться не намерен – слишком подозрительно, сразу привлечет внимание, которого он хотел избежать; может, Блумсбери – но не на углу с Финсбери, где он живет сейчас, или в районе Ковент-Гарден – и удобно, и подозрений не вызовет. Необходима новая одежда – ходить в обносках ему не с руки. Слуга. Да, нужно снова зажить как джентльмен – только этого Юстас и хотел. После всего, что ему пришлось пережить, это не так уж и много.

Глава 13

Лорд Бэрреди

На следующее утро после приятного собеседования в «Британском займовом обществе взаимопомощи» Юстас нанес обещанный визит своему племяннику Дезмонду Хендэллу. Мальчик жил в квартире, выходившей на Риджентс-парк, с сиделкой миссис Тумлин. Она встретила Юстаса и провела его в небольшую гостиную. Это была высокая худощавая женщина, уже разменявшая пятый десяток, с добрыми глазами и ласковым голосом. Однако по ее сжатым губам Юстас понял, что подчас миссис Тумлин может быть строгой и непреклонной. Некогда она работала медсестрой в больнице, затем вышла за врача. Недавняя смерть мужа заставила ее снова зарабатывать себе на жизнь, впрочем, найти такую хорошо оплачиваемую работу, как здесь, ей не составило труда. Ее доброта, профессионализм и опыт делали ее незаменимым спутником для больного человека.

Юстас представился, и миссис Тумлин, которая, по всей видимости, слышала о нем от Бланш Хендэлл, сразу же заговорила с ним о Дезмонде. На данный момент он чувствует себя довольно хорошо. Смерть отца, конечно, стала для него потрясением, но он уже так давно отрезан от внешнего мира, что чужая жизнь для него не так реальна и осязаема, как для нормального, здорового мальчика – жизнь и смерть, успехи и несчастья людей проходят мимо него, почти не трогают его в этом тихом пристанище. Дезмонд всегда скучал по отцу, но смерть эта, по сути, никак на него не повлияла. Его материальное положение может серьезно измениться, но миссис Тумлин кажется, что он даже не думает об этих переменах. Здесь Дезмонд счастлив – ему хватает своих книг, радио, собственных стихов и нескольких друзей. Сейчас мальчик глядит на парк, находясь на балконе. Учитывая такую возможность, эту квартиру и выбрали. Балкон выходил на юго-запад и был идеален для инвалида; если Дезмонд не чувствовал себя плохо, он сидел там до самого вечера, наслаждаясь видом и таким редким в здешних краях солнцем.

Эта короткая фраза – «если Дезмонд не чувствовал себя плохо» – была едва ли не единственным упоминанием болезни Дезмонда. Спрашивать что-то напрямую Юстас не хотел. Жаль, что мальчик на балконе; Юстас больше хотел осмотреть его спальню. Впрочем, он зайдет позже, когда стемнеет. Итак, миссис Тумлин провела Юстаса на широкий балкон, и все его тревоги разом испарились. Для этого было достаточно одного взгляда на бледное, истощенное лицо лежащего на кровати мальчика – Юстас видел, что смерть уже нависла над ним и с каждым часом будет опускаться все ниже и ниже.

Любопытно, однако, как быстро это первое впечатление отошло на второй план после обаятельной дружелюбной улыбки Дезмонда Хендэлла. В свои двадцать лет он был достаточно вежлив и умен, дабы понять, что гостей смущает комната для больного, и умел избавить их от неловкости. Пока он говорил об отце, Гленэллихе, где никогда не был, о Бланш, которую он явно любил, его лицо посветлело, и Юстас уже не видел прежнюю маску смерти. Перед его глазами сияло красивое лицо с хендэлловскими чертами, не испорченное характерным для старшей ветви высокомерием, на нем застыло мягкое и задумчивое, а потому безгранично притягательное выражение.

Родственники проговорили больше часа, главным образом о семье. Оба смотрели на нее несколько обособленно; да, они исходили из разных позиций, но впечатления их во многом сошлись. Кроме Бланш, Дезмонд чаще всего виделся с Генри Карром. Адвокат часто навещал его, особенно летом, когда он на часок-другой убегал со службы ради крикетного матча. В эти драгоценные часы Карр всегда находил время, чтобы подбодрить больного. Обычно он приносил ему книги или рассказывал о новинках, беседовал с Дезмондом о том, что происходит в мире, и самое главное – относился к нему как к мужчине, и это получалось у Генри совершенно естественно, без намека на ту едва скрываемую жалость, которую инвалиды терпеть не могут. Карр редко сообщал о своем приезде заранее, так как боялся, что дела не позволят ему порадовать себя и Дезмонда еще одной встречей. Юстаса немало удивило его поведение – лично ему адвокат показался эгоистичным, хотя и довольно гостеприимным и дружелюбным человеком.

Юстас покинул квартиру племянника, искренне сожалея о том, что этот милый, такой храбрый и вопреки всему жизнерадостный молодой человек должен уйти до того, как им с Джилл «поднесут все на блюдечке». Слава богу, за это трагическое дело примется сама природа – он бы до такого не дошел. Даже устранение такого неприятного типа, как Дэвид, было достаточно гадким поступком; совершить то же самое с Дезмондом… нет, ну зачем вообще забивать себе этим голову?

Юстас вернулся к себе и обнаружил письмо, написанное незнакомым неровным почерком. Конверт был из плотной, хорошей бумаги; он напоминал другое письмо, которое Юстас получил каких-то пять недель назад от кузена Дэвида Хендэлла – его собственноручно подписанный смертный приговор. Теперь Юстас, открыв конверт, обнаружил не менее удивительное письмо от деда Дэвида, старого лорда Бэрреди, с которым ни разу не встречался и который прежде никак не выказывал то, что знает о существовании Юстаса.

В письме было сказано следующее:

Поместье Деррик,

Бэрреди-на-Тайне,

18 сентября 1935 г.

Дорогой Юстас!

Я буду очень тебе благодарен, если ты возьмешь на себя труд и отправишься на север повидать меня. Есть пара вопросов, которые я непременно хотел бы с тобой обсудить. Если ты сообщишь мне, когда и в котором часу прибудешь в Ньюкасл, я отправлю водителя тебя встретить. Это будет долгое путешествие, а потому я надеюсь, что на ночь ты останешься у меня.

С почтением,

Бэрреди.

Читая письмо, Юстас приходил во все большее возбуждение. Вот оно, доказательство, что положение его изменилось и отныне он играл в семье важную роль. Старый Бэрреди имел репутацию тяжелого и прямого человека, не разменивающегося на вежливость и семейные порядки. Раньше он Юстасом не интересовался вовсе. А теперь не только признал его существование, но и снизошел до написания чрезвычайно любезного и гостеприимного письма. Все меняется! Джордж Пристли сразу бы сказал, как понимать это письмо, если бы Юстас показал его. Но с какой, спрашивается, стати…

Однако он показал письмо Джилл, и она загорелась так же, как и он, и сразу потребовала сесть в первый же поезд до Ньюкасла, рассказала, что надеть и что взять с собой. Она даже вызвалась собрать для него вещи, если только Дрейдж пустит ее к нему домой (увы, Юстас прекрасно знал, что такого она не допустят). Расписание поездов до Ньюкасла было неудобным – поездка занимала слишком мало времени, чтобы по-человечески выспаться; например, «ночной поезд» отправлялся в 22.45 и прибывал в Ньюкасл в невыносимые 5.10. В конце концов они с Джилл решили, что Юстас должен ехать со всеми удобствами в «Летучем шотландце», и утром в пятницу он сел в поезд, который в 15.08 должен был оказаться на вокзале Ньюкасла.

Поездка выдалась скучная. Даже мечты о прекрасном будущем не скрасили эти утомительные пять часов. Охотник мог бы развлечь себя изучением мелькающих лугов, рек и изгородей, но Юстаса не увлекала охота – стоит вспомнить хотя бы двух лошадей, которые некогда принадлежали ему и от которых он не без удовольствия избавился; к тому же стоял сентябрь, так что высматривать было особенно нечего… Время шло, и мечты о будущем неизбежно сменялись тревожными картинами из прошлого. Четыре мрачных дня в Шотландии ни для кого не прошли бы даром – даже для такого переменчивого человека, как Юстас Хендэлл.

Юстас боялся, что воспоминания о допросе спокойного и непреклонного Хеннэя не выйдут у него из головы до самой смерти. История, которую он рассказал, добавляя подробности под шквалом вопросов и вспышкой прокурорского фотоаппарата, казалась ему надуманной и подозрительной; невозможно, чтобы полиция приняла ее на веру. И все-таки они ничего не предприняли; прошло две недели после инцидента, и что же? После выдачи регистратурой свидетельства о смерти Дэвида от полиции не было вестей. Видимо, его рассказ подтвердила экспертиза, а прокурор доложил кому положено: дело можно считать закрытым. Ну и слава богу; хватит с него беспокойства.

Поезд остановился в Йорке. Юстас посмотрел на часы – половина второго. Снова тронулись. Под послеполуденным солнцем сияли два одинаковых соборных шпиля. Еще через час перед Юстасом открылся единственный действительно стоящий вид за все двести семьдесят миль путешествия: величественный, огромный Даремский собор и не менее величественный Даремский замок, словно висевший в воздухе над ущельем реки Уэр. А еще через двадцать минут поезд прибыл в Ньюкасл.

Расторопный водитель в накрахмаленной рубашке и коротком пальто поприветствовал Юстаса, как только тот вышел вслед за проводником на большой крытый вход на станцию. Роскошный лимузин «Даймлер» провез его по узким улочкам, после – в гору, мимо глубоких обрывов, на открытый простор к северу от реки Тайн. Через полчаса езды его проводили к квадратному каменному особняку с видом на реку, а затем через огромную галерею в просторную уставленную книгами комнату с большим камином, в котором уютно потрескивало пламя.

Его светлость, сказал елейным голосом черноволосый дворецкий, просит прощения у мистера Хендэлла: все утро он был в Ньюкасле по делам и сейчас отдыхает. Он надеется увидеться с мистером Хендэллом за обедом. Однако не откажется ли мистер Хендэлл от чая? Мистер Хендэлл подумал, что не отказался бы от виски с содовой… На минутку Юстаса оставили одного, и он осмотрелся – обратил внимание на тяжелую мебель красного дерева, плотные бархатные занавески, гравюры на темно-красных стенах – пускай все это мрачновато, старомодно, но выглядит хорошо. Теперь, увидев надменного дворецкого, всех этих молчаливых, дрессированных лакеев, Юстас пожалел, что не нашел время на покупку новой одежды. Костюм у него был вполне сносным, но нижнее белье поистрепалось, увы… Слуги замечают такие вещи и склонны судить по ним о человеке. Его будущему это не соответствовало… Жаль!

Следующие пару часов Юстас бродил по обильно засаженному и ухоженному саду. Все свидетельствовало о том, что в нем вложены большие деньги: как следует подрезанные фруктовые деревья, дорожки без сорняков, длинное и чистое стекло, золотистая виноградная лоза… Юстас облизнулся. Впрочем, он не знал, переходит ли поместье Деррик по наследству, и задумываться не хотел – ведь ни за что не стал бы здесь жить; и тем не менее все вокруг свидетельствовало о богатстве; в наши дни содержать превосходных садовников может только тот, кто купается в деньгах, и этот факт, несомненно, отразится на наследстве.

В первый раз Юстас занервничал, когда одевался к обеду. Кто этот старый барон, глава огромного бизнеса и деспот гордой семьи, каков он собой? И о чем он хочет поговорить? Юстасу следует быть вежливым и предупредительным – важно создать хорошее впечатление. Если он понравится старику, тот может сразу же передать что-то Юстасу, дабы его предполагаемый наследник смог занять подобающее положение… Наследник? Нет, рановато – формально это Дезмонд, но… Скажем так, будущий глава семьи Хендэллов. Скорее всего, об этом и будет идти речь. Ну конечно, ради этого старик его и пригласил – странно, что Юстас не подумал об этом раньше. В глазах его блеснули искры; в глубоком воодушевлении Юстас поднялся в библиотеку по устилающему лестницу густому ковру.

Лорд Бэрреди сидел в жестком кресле с высокой спинкой; камин был в противоположной стороне комнаты. Он смотрел на дверь, но когда Юстас открыл ее и вошел, старик словно вовсе его не заметил – не улыбнулся и не поприветствовал гостя. Лорду Бэрреди уже исполнилось девяносто лет; невысокий старик с теперь уже немного изогнутой спиной; у него был типично хендэлловский крючковатый нос, но жидкие седые волосы и морщинистая кожа смазали другие характерные для старшей или младшей ветви черты; его лицо было исполосовано глубокими бороздами, кожа на худых руках сморщилась; казалось, живыми на его теле остались только серые глаза – теперь их острый взгляд старик направил прямо на Юстаса. Тот протянул ему руку и неловко пробормотал: «Как поживаете, сэр?» Лорд Бэрреди будто бы не сразу это заметил, но спустя мгновение медленно поднял свою ладонь, коснулся чужой и заговорил:

– А вы-то как? Утомительная выдалась поездка?

Голос был резкий; неужели изможденный возрастом человек способен говорить так громко? Юстас подумал, что говорит с мумией, в которую встроен динамик, – чувство неловкое и жуткое.

– Ничуть, сэр. Хорошее у вас здесь местечко.

Сказав так, Юстас допустил ошибку – как будто он уже начал присматриваться… Однако ситуация очень неловкая – непонятно, что вообще надо говорить.

Похоже, лорд Бэрреди не обратил на это внимания. Послышался гулкий звонок. В комнату вошел дворецкий. Он помог хозяину подняться и провел его по холлу в столовую, завешанную портретами в полный рост – Юстас ни секунды не сомневался, что это были Альберт, сам Чендес, Бивис и старый Эндрю, первый лорд Бэрреди. Схожесть их сразу бросалась в глаза. Белокурые Хендэллы старшей ветви, темноволосые же отпрыски Августа комнату не портили – за исключением самого Юстаса, нервно утопающего в большом кожаном кресле у массивного блестящего стола красного дерева.

Трапеза оказалась суровым испытанием – второй такой же Юстас не выдержал бы. Это был полноценный обед: бульон, тюрбо, седло барашка, пропитанный вином бисквит, устрицы, завернутые в ломтики ветчины, – все богато, хорошо приготовлено и образцово подано. Сам лорд Бэрреди к этому изобилию даже не прикоснулся – перед ним были серебряная миска с какой-то кашей, гренка без масла и полстакана воды, в то время как Юстасу дворецкий принес херес, рейнвейн и бургундское вино. Юстас изо всех сил старался начать хоть какую-то беседу. На разговор о семье у него не хватило духу; вместо этого он заговаривал на злободневные темы, о которых читал в газете. Лорд Бэрреди отвечал не сразу, не всегда и часто невпопад. Он мог проскрипеть какую-то фразу или просто молчать и смотреть прямо перед собой. К счастью, из-за постоянного присутствия слуг напряжение можно было выдержать – их скорые и бесшумные движения хоть как-то оживляли обстановку; без этого Юстасу было бы просто невыносимо.

Наконец стол опустел. Гостю предложили фрукты и орехи, он ответил отказом. Перед лордом Бэрреди стоял поднос с тонкими бисквитными вафлями, большие бокалы для портвейна наполнили из большого граненого графина и поставили его перед хозяином. Слуги погасили весь свет, кроме ламп, освещающих картины, поставили на стол свечи и покинули столовую. Попивая портвейн, старик начал понемногу пробуждаться к жизни. Юстас уже бросил все попытки начать разговор и молча смотрел на него, смакуя букет высококлассного вина.

– Кокберн девяносто шестого года, – гаркнул старик; голос его, как показалось Юстасу, уже повеселел от вина. – Не пьешь; налей-ка.

Старик указал на графин. Юстас наполнил свой бокал и поставил графин на место. Лорд Бэрреди не без труда поднял его и наполнил свой бокал. Пока он сидел и потягивал портвейн, его сухим щекам вернулся цвет. Вскоре большие бокалы наполнили еще раз. После чего лорд Бэрреди слегка приподнялся в кресле и пристально посмотрел на своего гостя. Юстас поразился, до чего проницательными и живыми были сейчас его глаза.

– Значит, ты Юстас, а? Внук Кларенса, сын этого развратника Виктора.

Голос его уже не был таким скрипучим и обрел силу.

– Видали мы обоих, всю эту гнилую ветку. Язык без костей; распущенность. Я тебя знаю. Дамочки, а? И вино.

Он ткнул пальцем в графин. В злобном смущении Юстас бросил на барона ответный взгляд.

– Я послал за тобой, потому что подумал: вдруг ты отличаешься? Времена меняются, ветви меняются, порой всякое бывает. Но ты не отличаешься. Ты такой же. Никуда не годный, распущенный, пропащий. И ты будешь лордом Бэрреди, а? А этот бедный мальчик, сын Дэвида… Они сказали мне, что он умирает. Все мертвы; только я остался да этот бедный мальчишка. А потом – ты.

Это «ты», испепеляющее презрение, вложенное в это слово, тяжелым ударом откинуло Юстаса на спинку кресла. А старик тут же нагнулся вперед и с силой ударил по столу сухими кулаками.

– Но думать не смей, что раз тебе быть Бэрреди, то ты получишь и семейные деньги. Не обманывайся, Юстас. Тебе лучше узнать об этом сейчас. Титул будет твоим, тут я ничего сделать не могу. Но не больше. Не больше.

Истощенный старик упал в кресло, кровь отлила от его лица. Юстас кипел от ярости и, не зная, как быть со стариком, наблюдал за ним и гадал, потеряет он сознание или нет. Такой бледный и неподвижный, словно безжизненный… В голове Юстаса промелькнула тревожная мысль. Боже правый, не собирается же он… Это было бы… ужасно, чертовски неловко. Юстас потянулся к электрическому звонку, расположенному перед владельцем дома. Появился дворецкий. Он быстро взглянул на своего хозяина, тихо подошел к нему и осторожно помог подняться с кресла. Не взглянув на Юстаса и ничего ему не сказав, лорд Бэрреди медленно прошаркал к двери.

Глава 14

Джордж Хендэлл

В тот вечер взволнованный Юстас хозяина дома больше не видел и отправился в библиотеку, куда через некоторое время подошел дворецкий. Он принес расписание поездов и осведомился, на каком из них Юстас хотел бы уехать утром. Юстас очень не любил рано вставать, а потому выбрал поезд в 9.15. Он был готов на все, лишь бы избежать встречи с престарелым маньяком. В 8.45 Юстас уже ехал прочь в роскошном «Даймлере», оставив необычайно щедрые чаевые. Это была капитуляция. Но как еще мог поступить уважающий себя человек?

Путешествие на север оказалось скучным, а поездка обратно – тягостной. Выспавшись в исключительно удобной постели, Юстас почти забыл о тревоге, смог убедить себя, что вчерашние угрозы были пусты – только ярость, которую не умел сдержать старый маразматик, осознавший свое бессилие, но не желающий расставаться с былым могуществом. Ведь и Кристендем, и Генри Карр прямо сказали, что старый Бэрреди – всего лишь пожизненный владелец заповедного имущества; он не имел права распоряжаться им как заблагорассудится. Хотя у него, конечно, должно быть солидное личное имущество, которое теперь Юстасу не достанется – это раздражало, но не более; основная часть была завещана и неминуемо должна перейти вместе с титулом.

И тут Юстас слегка встревожился. Так ли все на самом деле? Неминуемо ли заповедное имущество переходит вместе с титулом? Как там сказал Генри Карр? «Лорд Бэрреди имел лишь пожизненное право на завещанное имущество, и оно, так же как и титул, должно было перейти к его прямым потомкам». Ведь так, ведь все сходится? Разве этого не достаточно? Титул должен достаться ему, а значит, и имущество… Нет, подождите. Точно ли? То, что сказал Карр, относится и к последующим потомкам или только непосредственно к старому Бэрреди?

Юстас изо всех сил старался вспомнить, что именно сказал Генри Карр, и страстно желал иметь хоть какие-то знания в области юриспруденции – может, поискать литературу? Сейчас опасно задавать вопросы. Надо постараться вспомнить. Карр говорил что-то еще, упоминая об «остановке порядка наследования». Как же он выразился? «С согласия нынешнего собственника наследник может прервать порядок наследования». Так ли? Кажется, он все вспоминает правильно. Тогда что же это значит? Наследником сейчас является Дезмонд. Следовательно, именно Дезмонд может прервать порядок наследования с согласия лорда Бэрреди; а Бэрреди заявил что…

Весь в поту, охваченный тревогой Юстас резко откинулся на спинку сиденья в попытке разрешить этот загадочный юридический вопрос. Но зачем Дезмонду прерывать порядок наследования? Зачем ему удалять его, Юстаса, от дел? Он был так дружелюбен, казалось, Юстас ему понравился. И потом, кому должно достаться наследство, если не ему? Главным правилом Хендэллов, как говорили и Карр, и старый Кристендем, было не дать наследству выйти из семьи; в этом, собственно говоря, и раскрывалась вся суть порядка наследования. Так кто, если не он, оставит наследство в семье? Потомки Хендэллов по женской линии? Нет, они фамилию Хендэллов не носят. Юный Дик Карр, сын Джулии, или Бернард Стоун, который был на похоронах вместе с матерью – как там ее звали-то… Точно, Пейшинс. Они тоже никакие не Хендэллы, только он сам, Юстас… А, ведь есть еще кузен Джордж! Он совсем о нем забыл; Джордж и его отец, Уильям Хендэлл, виноторговцы! Совсем забыл…

Поезд мчал сквозь Питерборо, и Юстас невидящим взглядом смотрел на высокие дымовые трубы кирпичного завода. Но почему старый Бэрреди предпочел Джорджа ему? А Дезмонд-то? Из-за послужного списка? Что с ним не так? Да, он уже получал деньги, жил независимой жизнью и вполне заслуживал уважения – какие могут быть претензии? Кто-кто, а старый Бэрреди в своем Ньюкасле и Дезмонд с его постельным режимом ничего не могли ему предъявить. А что насчет Джорджа? Он хороший мелкий виноторговец. Этим никого не удивишь; по сути, к ним обоим нечего предъявить, и выбрать между ними лучшего тоже затруднительно. Правда, один аргумент в пользу Юстаса все же имеется – он старший, и поэтому получит титул лорда Бэрреди.

Так из-за чего же старый барон взъелся на него? Бог его знает. Похоже, причина проста: Юстас – выходец из ветви младших сыновей, «всей этой гнилой ветки» – такой приговор вынес этот старый дурак. Но ведь сюда и Джордж относится, не так ли? Хотя… Минуточку. Старик сказал: «Внук Кларенса, сын этого развратника Виктора». До Августа, общего предка Юстаса и Джорджа, он в своем обличении не дошел. Значит, мерзавцы – это сын Августа, Кларенс, бедный папа и он, Юстас. Непонятно только, чем Кларенс и его сын Виктор должны были заниматься. Ну тратили деньги, ходили порой на скачки, иногда охотились за юбками… Так уж настолько провинились…

Второй сын Августа, Хьюберт, насколько было известно Юстасу, такого осуждения со стороны семьи не знал, а его сын Уильям стал уважаемым виноторговцем. Джордж следует по отцовским стопам. Ничего не скажешь: уважаемые, достойные люди; видно, таким старый Бэрреди и хотел завещать чертово семейное имущество, с горечью подумал Юстас, – людям, которые не имеют ни малейшего понятия, что делать с деньгами, когда они оказываются у них в руках.

Поезд несся по пригороду Лондона, и Юстас начал собирать вещи, а заодно попытался собраться с мыслями и восстановить боевой дух. В конце концов, он все это надумал – подозревать в чем-то Дезмонда причин не было. И с ним стоило поддерживать связь.

Выходные, которые они с Джилл задумали с роскошью прогулять в Брайтоне, дабы как следует отпраздновать триумфальный прием Юстаса главой семьи в качестве своего окончательного наследника, не удались. Узнав, как все прошло, Джилл приуныла, хотя и старалась выразить сочувствие, а Юстас так и остался со своими проблемами.

В результате в понедельник утром он отправился повидать Дезмонда, но горничная сообщила, что мистер Хендэлл плохо себя чувствует и никого не принимает; Юстас справился о миссис Тумлин – ее сейчас не было. Разочарованный и немного встревоженный Юстас вернулся в свой район Лондона и принялся без какой-либо особой цели искать новую квартиру. Прогулкки по тихим улочкам (знающий человек найдет таковые в Ковент-Гарден и сейчас), улучшили его настроение; поиск жилья всегда развлекал его. У него было живое воображение, что позволяло обставить своей собственной мебелью даже пустую или просто безвкусно обустроенную комнату. После сэндвича и бокала мюнхенского пива в «Аппенродт» Юстас решил пригласить Джилл составить ему компанию, и это окупилась сполна. До этого момента Джилл была подавлена – она все гадала, станут ли фантазии Юстаса правдой, а если да, то удастся ли ей добиться от него постоянства. И вот он, оказывается, ищет квартиру – это воскресило веру Джилл, и она принялась за дело с жаром, который вскоре передался и Юстасу.

Поначалу их энтузиазм не приносил достойных плодов: большая часть квартир выглядели мрачными и неопрятными, на улицах было слишком шумно, а когда и то и другое отсутствовало, плата за аренду постоянно оказывалась непомерно высокой. Они уже подумывали закончить на сегодня, и именно в этот момент на глаза им попалось подходящее жилье – довольно современный многоквартирный дом в нескольких минутах от оперного театра. Квартира была отремонтирована всего год назад нынешней жилицей миссис Олифант – может быть, это сделали специально для нее, а может, она сама этим занималась, – так или иначе, сейчас миссис Олифант срочно съезжала по каким-то личным причинам и готова была переписать свой трехгодичный договор об аренде без надбавки. В квартире имелась одна гостиная, две спальни (одна из них довольно просторная), ванная, кухня и все остальное, в том числе и отдельное место для горничной или слуги на верхнем этаже. Она была обустроена вполне современно и с хорошим вкусом, так что никаких дополнительных расходов не предвиделось.

В своем воображении Юстас сразу же заполнил квартиру превосходной мебелью, которая украшала его квартиру на Сент-Джеймс, но теперь уже два-три года пылилась в хранилище. Джилл, в свою очередь, сразу почувствовала достаточно свободную «атмосферу» многоквартирного дома, что позволяло ей проявлять по отношению к ведению хозяйства мистера Юстаса Хендэлла не только академический интерес. Она была почти уверена, что раньше миссис Олифант кто-то обеспечивал и «держал при себе», а теперь не был в этом заинтересован, что означало: хозяева жилья «не такие уж разборчивые и все из себя».

Без надбавки плата за квартиру все равно была больше, чем планировал Юстас, однако оставалась в пределах разумного. Вечером он как следует подумал и на следующий день окончательно обо всем договорился, уладил необходимые юридические и финансовые вопросы и распорядился доставить свою мебель к утру понедельника. Получалось, что на поиск слуги у него была почти целая неделя, но он справился с этим меньше чем за двадцать четыре часа. В первом же бюро, куда Юстас обратился с просьбой просмотреть записи в поисках «нужного человека», прошло собеседование, и Джеймс Гамильтон, некогда камердинер лорда Кокспура, позднее занявшийся небольшим частным предприятием, которые, увы, так и не начало процветать, произнес присягу на верность и устроился в опустевшей комнате на верхнем этаже Брэндфорд-Мэншнс.

В четверг снова воодушевленный изменением обстановки Юстас решил пропустить со своим дядей Уильямом бокал хереса и воочию убедиться в том, каковы могут быть преимущества юного Джорджа в глазах старого Бэрреди и Дезмонда, на случай если они действительно предпочтут этого щеголя будущему пэру.

Офис «Хендэлл и сын, виноторговцы» находился в деловом центре Лондона. Стоял сентябрь, и центр этот еще не ожил после летних каникул, так что дела шли соответствующим образом. Мистер Уильям Хендэлл не был занят; он принял своего племянника в небольшом кабинете с окнами на задний двор. Виноторговец унаследовал тот самый хендэлловский нос и темные волосы по линии младших сыновей, в свои пятьдесят с небольшим он был полон сил и добродушен – для его дела это являлось совершенно необходимым.

– Юстас, заходи! – воскликнул он, протягивая свою пухлую руку. – Уже месяц тебя не видал, если не больше. После всех этих трагедий по «баронской линии» – ни разу, ведь так? Эта шотландская история – просто ужас, и лично для тебя тоже. Ты расскажи мне об этом. Хересу-то тебе налить? Чтобы не слишком сухой? «Амонтильядо»? Если хочешь, есть «Олоросо» восьмидесятого года, только что сам пробовал. По сути, послеобеденное вино, но по случаю его можно и днем с удовольствием выпить.

Юстас предпочел «Амонтильядо» и за парой бокалов снова пересказал историю смерти Дэвида. Постепенно он ее развил, и теперь история звучала довольно убедительно: но Юстасу было тревожно, оттого что она неизбежно принимала несколько другое толкование из-за перемены его положения. Так или иначе, мистер Уильям Хендэлл был тактичен и не позволил себе хоть как-то выразить свое недоверие, если таковое вообще у него имелось. Напротив, он посочувствовал Юстасу и справился о сыне Дэвида. Юстас рассказал все, что знал, но преуменьшил серьезность болезни Дезмонда и ничего не сказал о том, что он может умереть молодым, а затем сам справился о Джордже. Виноторговец просиял.

– А, Джордж, – сказал он. – Его ждал очень приятный сюрприз. Лорд Бэрреди любезно пригласил его в свое поместье. Вчера в одиннадцать двадцать он отправился на север. Если честно, это самый первый раз, когда кузен Чендес дал понять, что ему о нас хоть что-то известно. И письмо такое обходительное, дружелюбное… Уж ты-то, Юстас, с ним знаком, да?

Гордый отец делился новостями… Юстас почувствовал, как лицо его налилось краской. Значит, это всерьез; его мысли о Джордже имели под собой какие-то основания. Да к черту все, что вообще может… Тут Юстас взял себя в руки. Старина Уильям не должен заметить его раздражение.

– Да, конечно, – беспечно сказал он. – На самом деле я сам был в поместье на прошлой неделе. – Это должно охладить дядюшкин пыл. – Мне кажется, старик уже совсем плох. Ну неудивительно – потерять двоих внуков, а затем еще и правнука… Поэтому-то он и попросил Джорджа приехать; хочет посмотреть, что собой представляют младшие.

Юстас и сам подивился своей невозмутимости. Дядя Уильям, конечно, не понял, каким потрясением для него стала новость о Джордже. Да, это был шок. Отмахнуться от него не получится. Все это подтверждало, что у его фантазий на обратном пути из Ньюкасла были основания. Удастся ли старику убедить Дезмонда не передавать ему, Юстасу, заповедное имущество? Главное – стало понятно, куда дует ветер. Ситуация принимает опасный оборот.

Юстас попрощался с дядей и вернулся в Уэст-Энд, снова погружаясь в неприятные мысли, которые беспокоили его в поезде из Ньюкасла.

После обеда он руководил уборкой новой квартиры, которую уже покинула миссис Олифант, а затем начал думать, как расставит мебель и куда развесит картины, которые доставят сюда в понедельник. Вечером он отправился в «Джермин», где договорился о партии в покер в следующую среду. Джордж Пристли пообещал прийти, а с ним еще один член клуба, Фредди Галлатер; у каждого на примете был свой рисковый юноша. Такое новоселье Юстасу по душе: уже пора начать новый сезон, который даст ему возможность нормально существовать… пока на горизонте не появится пресловутое «блюдечко». Если вообще появится, конечно; черт, теперь уже в этом нет никакой уверенности.

Вечером вторника ожидалось новоселье другого сорта. Джилл созвала своих друзей – актрис, актеров и разного рода нахлебников. Ее друзья Юстаса нисколько не волновали, вообще люди театра не казались ему привлекательными, за исключением разве что пары звезд. Хотя Джилл не являлась звездой в общепринятом смысле, однако вместе с миллионами других ярких звездочек она составляла Млечный Путь театрального мира. И именно Джилл, по его мнению, была из всех этих звездочек самой яркой. Конечно, ей нужна своя вечеринка – лишь бы не слишком шумная, жизнь на новом месте надо начинать поскромнее, и Джилл пообещала позаботиться об этом. На новоселье же в среду ее быть не должно – женщин на него не приглашали; там будет чистый бизнес.

Так или иначе, первая вечеринка была запланирована на вторник, а обставить к этому времени квартиру не получалось. Юстас пожалел, что не заказал доставку мебели раньше – он не ожидал, что миссис Олифант съедет так скоро.

Так как в пятницу он сидел без дела, то решил снова отправиться к Риджентс-парку и узнать, как поживает Дезмонд. Во-первых, он выяснит, какие там настроения; во-вторых, постарается найти возможность нейтрализовать дурной эффект, который, вероятно, возник из-за мнения старого Бэрреди; да и вообще, мальчишка ему понравился, так что он с радостью постарается его подбодрить. После ланча Юстас сел в пятьдесят третий автобус и вскоре оказался у входа в дом. Он подошел к лифту; открылись железные двери, и в проход вышел Генри Карр.

Поначалу Юстасу показалось, что адвокат сильно постарел – на его лице отражались мучившие его заботы, но стоило ему узнать Юстаса, который стоял спиной к свету, как лицо его прояснилось от добродушной улыбки.

– Юстас! Вот так удача. Рад тебя видеть! – воскликнул адвокат. – Боюсь, после нашей последней встречи тебе пришлось несладко; даже хуже, чем мне в Кумбе. Расскажи мне об этом поподробнее. Как-нибудь поужинаем в клубе, а? Ты к Дезмонду? Только что с ним пообедал. Ну не стану задерживать. Как насчет понедельника? Я как раз буду в городе.

– С удовольствием, – сказал Юстас и уточнил время и адрес. – Как Дезмонд?

Генри Карр покачал головой:

– Боюсь, не очень хорошо… Бедный мальчик. Но он не унывает. Храбр как лев. Так, ладно, увидимся в понедельник.

Юстас зашел в лифт и поехал на шестой этаж. Дверь в квартиру открыла миссис Тумлин; кажется, появление Юстаса стало для нее неожиданностью. Она загородила собой проход.

– Здравствуйте, миссис Тумлин, – сказал он. – Я хотел бы навестить Дезмонда.

– Мне очень жаль, мистер Хендэлл, но боюсь, что я должна ответить отказом. Дезмонд очень плохо себя чувствует.

Юстас с любопытством посмотрел на нее. Что ее так смутило?

– Мне жаль это слышать. Однако на Генри Карра у него нашлись силы, не так ли?

– Да, но… именно поэтому я и вынуждена вам отказать. Мистер Карр отобедал с нами, и хотя Дезмонд его очень любит, он все равно очень устал. Визиты его ужасно радуют, а мистер Карр так весел… Но у этого общения всегда одни и те же последствия.

– Понятно. Что ж, раз вы говорите «нет», я должен уйти. Однако мне бы очень хотелось повидать Дезмонда. Когда будет подходящее время?

Пару секунд миссис Тумлин постояла в нерешительности, а затем произнесла:

– Сможете в воскресенье утром? В половине первого. Только ненадолго.

С этими словами она решительно закрыла дверь.

Глава 15

Тяжелый удар

Обескураженный Юстас медленно спустился по лестнице. Дело было не столько в том, что за последние два дня ему дважды отказали в визите к Дезмонду – впрочем, это тоже странно, особенно учитывая недавний обед Генри Карра с мальчиком; самое неприятное – это странный взгляд миссис Тумлин. Почему ей было так неловко? Юстас пожал плечами и решил попробовать еще раз через пару дней. Он уже был в последнем пролете, ведущем в холл, когда заметил, что Генри Карр так никуда и не ушел.

– Привет, – сказал он. – Почему…

– Я подумал, что тебя могут к нему не пустить, – ответил Генри, опережая его вопрос. – А если так, то ты, может, согласишься прогуляться со мной по парку.

В следующий момент они уже шли под ярким солнцем к ближайшему входу в Риджентс-парк.

– Так почему ты решил, что меня могут к нему не пустить?

– А что тебе сказала миссис Тумлин?

– Сказала, что Дезмонд плохо себя чувствует, что ты его утомил, – резко ответил Юстас; он был раздражен тем, что Карр все знал заранее.

– Возможно, это так, – тихо проговорил адвокат. – Время есть? У меня встреча в Темпл в половине четвертого; если хочешь прогуляться, то лично у меня времени навалом.

У Юстаса тоже было времени навалом, и воспитание не позволяло ему делать вид, будто это не так. К тому же будет возможность выведать что-то у Карра о порядке наследования – только сделать это нужно с умом.

Ярко светило сентябрьское солнце. Было жарко, и вскоре Карр предложил немного посидеть; под колючим деревом стояли два стула – можно было отдохнуть в тени и побеседовать с глазу на глаз. Не касаться истории о смерти Дэвида было сложно. Юстас не хотел ее рассказывать: рядом с ним сидел юрист, который может задать такие же каверзные вопросы, как и тот бесчеловечный прокурор… Юстас считал, что он готов к любым непредвиденным ситуациям, но предпочел бы просто обо всем забыть; в любом случае отказаться не получится. Генри Карр прервал его монолог парой вопросов о ходе расследования, разъяснил порядок проведения действий, рассказал, чем занимаются шотландская канцелярия прокурора, судья-адвокат, его заместители и местный прокурор, посочувствовал по поводу всего пережитого и умолк.

А через пару минут обернулся и сказал с улыбкой:

– Что ж, Юстас, скажу прямо: последние два месяца отчасти изменили твое положение. Полагаю, ты понимаешь, что, когда бедняга Дезмонд уйдет из жизни, ты станешь наследником титула семейства Бэрреди?

Сердце Юстаса забилось быстрее. Он кивнул.

– Да, понимаю. Удивительно, правда? Я и предположить такое не мог.

– Естественно; их было так много.

Генри глубоко затянулся сигаретой, набрал дым в легкие и выдохнул носом.

– Скажи, – начал он после небольшой паузы, – могу я рискнуть и дать тебе совет? Как друг, но и как опытный юрист тоже.

Он посмотрел на Юстаса. Тот кивнул, ожидая, что же последует дальше.

– Когда Дезмонд умрет, тебя завалят письмами кредиторы и зазывалы всех мастей. Они будут предлагать тебе все на свете без какого-либо залога. Эти господа умеют соблазнять.

– Полагаю, что так, – сказал Юстас. – Но почему бы этим не воспользоваться? В конце концов, старому Бэрреди уже девяносто; не будет же он жить вечно… А я уже достаточно долго живу в меблирашках. Пора перебраться в квартиру поприличнее.

Генри Карр тщательно потушил пяткой сигарету.

– Вот тут-то сложности и начинаются, – сказал он. – Мне просто стать в позу юриста и сказать: не надо ни у кого ничего занимать. Ты, естественно, отреагируешь простым вопросом: почему нет? Что ж, у меня есть причины говорить об этом… Дело не только в адвокатском желании предостеречь. В общем, вопрос заключается в следующем: хочешь ли ты это слышать и должен ли я тебе это рассказывать? Понимаешь, мне это сказали вроде как по секрету. Речь не о профессиональной тайне, нет, тогда бы вопрос был решен. Обычно мне нужно вести себя осторожно и держать рот на замке, но ты можешь попасть в беду и… Короче говоря, я бы не хотел, чтобы это случилось.

– Ты говоришь очень загадочно, – сказал Юстас. – Раз это касается меня, я хочу знать, в чем дело.

– Хорошо. Давай попробуем. Итак, в чем заключаются твои ожидания?

Юстас уставился на адвоката.

– Как же, ты сам мне только что сказал. В том, что я, скорее всего, получу наследство лорда Бэрреди.

– Допустим, а что именно ты получишь в наследство?

– Титул и… полагаю, заповедное имущество тоже. Ты же рассказывал об этом в Кумбе. Меня это не касалось, ты говорил о родовом имуществе в целом. И сказал, что оно переходит вместе с титулом.

– Неужели? – проговорил Карр. – Это вовсе не обязательно, хотя так, как правило, и происходит. Если не вдаваться в подробности, дела обстоят следующим образом: лорд Бэрреди – пожизненный владелец недвижимости, а Дезмонд – собственник заповедного имущества. В порядок наследования сам лорд Бэрреди вмешиваться не может, но его может изменить Дезмонд: то ли он прервет его, то ли установит совершенно новый порядок, получив для этого с определенными поправками согласие нынешнего владельца имущества. Понимаешь, Юстас? Ты унаследуешь титул, но это еще не значит, что вместе с ним перейдет и недвижимость. Твои друзья-кредиторы могут знать об этом, а могут и не знать. Но те, кто узнает, сразу же ужесточат свои условия, поверь.

Карр замолчал и начал новую сигарету. Юстас понял, что его прежние опасения подтверждаются, и угрюмо тыкал в землю зонтом.

– Я понимаю, – наконец сказал он, – но ведь это чисто гипотетически, правда? Да, Дезмонд может изменить порядок наследования, но станет ли он так поступать? Старик Кристендем был практически уверен, что порядок наследования останется неизменным и лорд Бэрреди никогда не даст своего согласия на то, чтобы что-то менять.

Генри Карр едва заметно улыбнулся.

– Думаю, сам Кристендем был бы в шоке, услышь он такую интерпретацию своих очень предусмотрительных пояснений на тему… Юстас, что бы он тогда ни сказал, обстоятельства были иные. Сейчас ситуация изменилась. Тогда же прямой переход наследства по старшей ветви был, можно сказать, обеспечен; Дэвид был жив и мог жениться снова; появился бы новый наследник, не говоря уже о Дезмонде. А теперь Дэвид мертв, и прямого наследника среди старших сыновей не осталось – только Дезмонд, но, увы, беднягу нельзя всерьез принимать в расчет.

– Ты хочешь сказать, что практически я стал наследником, – сказал Юстас, напрочь забыв об осторожности, – но они могут вывести меня из игры? Переписать наследство на кого-нибудь другого?

Генри Карр пристально посмотрел на него. Это был оценивающий взгляд. Затем адвокат принял решение:

– Утром Дезмонд сказал мне, что прадед прислал ему письмо, в котором посоветовал переписать наследство на твоего двоюродного брата Джорджа.

Юстас почувствовал, как кровь отлила от лица и застучала в ушах, деревья у него на глазах ушли в какую-то дымку; стало дурно, силы покинули его. Словно его отправили в нокаут ударом в челюсть – неожиданный и сильный удар полностью его парализовал.

В таком состоянии Юстас Хендэлл пробыл пару секунд, не больше. Он вцепился в Карра, смутно сознавая, что тот не должен заметить, как эти слова на него повлияли. За этой мыслью мерцала другая: «Все зря, все зря… Убийство – впустую». Наконец рассудок вернулся к нему, и он понял, что эта новость являлась всего лишь подтверждением его собственных страхов, однако она шокировала Юстаса не меньше. Это была катастрофа: если Дезмонд изменит порядок наследования, спишет все на Джорджа, какой смысл в титуле? Титул без денег – это очередная помеха; нет, не совсем – его можно использовать как приманку, но… Юстасу была отвратительна эта мысль. Неужели это все, что он получит после того, что сделал, после этой ужасной поездки в Шотландию, после дикого риска, на который пришлось пойти?..

Все эти мысли мелькали у него в голове, пока он пытался взять себя в руки, а кровь постепенно приливала обратно к его щекам. Похоже, Генри Карр ничего не заметил – он наблюдал за нянькой, пытающейся поймать снующего туда-сюда двухлетнего ребенка.

– Но зачем ему это делать?

Юстас говорил спокойно, уверенно – он держался достойно.

– Очевидно, Бэрреди хочет, чтобы наследство переходило по мужской линии, но конкретно против твоей ветви у него есть сильные предубеждения. У этих северян есть очень жесткие понятия… Бэрреди воспитывался именно в такой атмосфере, и у него очень строгие принципы; с детства ему внушали, что твой дед Кларенс – его ровесник, кстати говоря, – чуть ли не исчадие ада. Твой отец Виктор тоже не разделял его строгие принципы. Ты оказался жертвой чужой репутации. А брат Кларенса, Хьюберт, стал олицетворением всех добродетелей, и теперь Бэрреди считает, что лишь его потомки достойны наследия Хендэллов; отнять у тебя титул он не в силах, но может позаботиться о том, чтобы имущество унаследовал Джордж.

– Точно? Разве Дезмонд пойдет на поводу у старого маразматика? – злобно сказал Юстас.

Генри Карр пожал плечами:

– Боюсь, все складывается именно так. Он уважает старика как главу семьи, его слово для него – закон. Дезмонд сказал, что ты ему понравился. Но он сделает так, как скажет ему Бэрреди.

Юстас с трудом боролся со своим возмущением. Он задыхался от бурлящей в нем ярости. Но зачем демонстрировать это Карру? Ничего не попишешь… Или все-таки еще можно что-то изменить? Карр нравился Дезмонду, он мог повлиять на мальчика. Так может ли…

– Все-таки тяжело это слышать, – начал Юстас, стараясь сохранять спокойствие. – Значит, все решено? А ты… Как думаешь, Генри, это справедливо? Если ты так не считаешь, может быть… поговоришь с Дезмондом?

Он беспокойно посмотрел на адвоката. Тот покачал головой.

– Конечно, я сделаю все что смогу, – ответил Карр, – но официально я за это не отвечаю. Как ты знаешь, семейными делами занимается Кристендем, а он… В общем, у него о тебе осталось не самое приятное впечатление.

Юстас опешил:

– У старого Кристендема? Но почему? Что могло… что я… ох!

– Представления не имею. Наверное, предубеждение старика по отношению к безработной молодежи, – сказал Карр, не заостряя внимание на том, как Юстас закончил свою реплику. Несчастное «ох!» вырвалось у него, когда он понял, на чем может основываться впечатление Кристендема. Ведь адвокат присутствовал на похоронах в Гленэллихе и мог… говорить с полицией! Может, проклятый прокурор хотел выкачать из семейного адвоката информацию, и тот наговорил ему всякую ерунду!

Эта мысль снова воскресила все худшие страхи Юстаса. Может, сам Кристендем навел прокурора на подозрение? Нет, это вряд ли; подозрения ему выказали еще до того, как адвокат прибыл в Шотландию, – это все Хоуп-Фординг, да, это ее рук дело – решила отомстить за своего желанного муженька! Но Кристендем мог рассказать прокурору о заповедном имуществе – Джоан Хоуп-Фординг об этом ничего не знала. Но почему тогда Хэнней ничего не сделал? Почему он позволил Юстасу уехать из Шотландии? Может, понял, что у него нет на руках достаточных доказательств, а может…

Юстас содрогнулся от этой ужасной мысли:

…может, Хэнней ждет, когда у него появятся доказательства? Что, если прокурор наблюдает за ним, ждет, когда он совершит ошибку? Что, если и сейчас за ним следят?!

Юстас с трудом сдержался, чтобы не осмотреться по сторонам, и вернулся мыслями к собеседнику.

Карр посмотрел на часы.

– Пора расходиться, – сказал он, – а то опоздаю на консультацию. Я бы хотел тебе помочь, Юстас. Ты очень понравился Джулии, и детям тоже. Мы бы все хотели, чтобы ты получил наследство. Но сомневаюсь, что я действительно смогу повлиять на Дезмонда. Нам не так-то просто понять, какое влияние имеет лорд Бэрреди на старшую ветвь. Он очень долго был главой семьи, и для старших его слово – закон. Так они воспитаны. И если он решил, что заповедное имущество должно перейти к Джорджу, боюсь, так и будет.

В пекло старого дурака! В пекло его! А я тем вечером испугался было, что он умрет! Боже, если б Бэрреди сдох, всего этого не произошло бы!

Глава 16

Смертный приговор

Все зря. Все впустую. Ужасный день. Смотреть, как умирает Дэвид… Ужасное плаванье в лодке… Прибытие в Гленэллих с телом. Настоящий кошмар. А потом полиция; вопросы, реконструкция, фотографии. Как все это было тяжело… Ожидание следующего дня. Тупое ожидание. Ничего не происходило! Ждать полицию, чтобы… а чем занималась полиция? Шпионила за ним?

На этот раз Юстас инстинктивно оглянулся. Никого. Он в одиночестве возвращался домой, шел мимо «Голден-Сквер». А с чего это он рассчитывал кого-то увидеть? Какой смысл следить за ним сейчас? Какие доказательства хочет получить полиция? Они могут сколько угодно сомневаться в его истории, но единственным стоящим доказательством будет только свидетельство человека, который видел, как он вогнал нож в ногу Дэвида. В Лондоне такого свидетеля не найдешь; возможно, рыбак с телескопом где-нибудь в проливе Слейт да браконьер с биноклем, прятавшийся в лесу, – вот только они могли свидетельствовать против него.

Тогда к чему волноваться? Если прокурор не поверил в его историю, он бы сразу же это продемонстрировал и выдвинул обвинения – может, лично, а также через канцелярию или полицию – кто там должен этим заниматься? Но нет. Или они решили поверить ему на слово, или у них не было достаточных для обвинения доказательств.

Однако это не отменяло того, что если Дезмонд сделает так, как ему прикажет старик, тогда все усилия были тщетны. Не говоря о том, что он уже занял огромную сумму денег, снял престижную квартиру, нанял дорогого слугу. И как все это оплачивать? Как он выплатит проценты по займу, восстановит свои сбережения? Это конец. Катастрофа. Потеря Джилл… Он камнем пойдет на дно и уже никогда не поднимется обратно. Ну нет. Пока у него есть мозги и отвага, этому не бывать. Он не пойдет ко дну, будет сражаться до последнего вздоха. Можно… Боже, зная об этом заранее, он убил бы старого маразматика до того, как тот успел написать свое чертово письмо Дезмонду. Он уже убрал одного человека ради наследства, избавится и от другого – сознательно, не размениваясь на страхи, – пойдет на все, лишь бы не дать наследству уйти у него из рук.

Или уже слишком поздно? Если старый Бэрреди умрет сейчас, Дезмонд может передумать. Но почему же я ничего не предпринял тогда, в Ньюкасле? И как это сделать сейчас? Если бы я был в поместье, то смог бы усыпить его, а затем ввести морфин или кокаин; человеку в летах хватило бы и мизерной дозы. А теперь как вернуться в поместье? Отправить ему письмо, попросить уделить время для разговора? Бэрреди откажет. В любом случае это плохой вариант – чтобы убить старика и не попасть под подозрение, нужно поселиться в поместье на долгий срок. Но даже тогда это будет непросто, тем более что его уже подозревали в убийстве Дэвида. Лучше проникнуть в поместье тайно – вломиться туда и убить старика во сне, – для этого хватит и одного укола. Но как он собирается туда вломиться? Такие дома обычно полностью запечатывают на ночь… Если бы он подумал об этом заранее, то мог бы разведать местность, найти безопасный вход или по меньшей мере узнать, где старик спит и есть ли кто-нибудь в соседних комнатах; но даже этого Юстас не знал. Нет, ну понятно, что у человека, который уже одной ногой в могиле, должна быть сиделка, а возможно, у него в комнате спит собака – да что угодно может быть… Без должных знаний это был огромный риск.

Но на риск нужно пойти. Награда слишком велика, а поражение… Оно даже хуже, чем раскрытие преступления, думал Юстас в самые мрачные приступы депрессии. Лучше уж быть повешенным и покончить со всем, чем идти ко дну, наблюдая за безотрадной сменой дешевых квартир, все более плохой еды и обветшалой одежды – и так до неизбежного, наводящего ужас конца.

Однако нужно выпить. Он больше не мог оставаться один на один со своими гнетущими мыслями. К Джилл идти незачем – чего ее расстраивать. В клуб тоже нельзя – чтобы Джордж Пристли увидел его в таком настроении… «Джулиан» – да, подходящее место. Хорошая выпивка и занятные люди вокруг.

Это было правильное решение – по крайней мере, Юстаса покинула депрессия в своем худшем проявлении. К тому же он начал мыслить более рационально, хотя мысли его, вероятно, были чересчур оптимистичны. Он слишком быстро представил себе худший расклад, позволил Карру напугать себя; все эти юристы одинаковы – пессимисты до мозга костей, видят только темную сторону. Десять к одному, что Дезмонд не собирается подчиняться своему слабоумному… прадеду. Да, прадеду. Ну в любом случае он узнает кое-что об этой ситуации в воскресенье, когда навестит мальчика.

Суббота длилась долго. Волшебство «Джулиана» развеялось, и депрессия вернулась обратно, хотя уже такая мрачная, ее вполне можно было перетерпеть и даже контролировать… однако это все же депрессия. Наконец настало воскресенье, и Юстас был счастлив, что может пойти к Дезмонду и самому выяснить, куда дует ветер.

Ровно в половине первого он стоял у двери в квартиру на шестом этаже. Его встретила миссис Тумлин.

– Девушка еще не вернулась из церкви, – объяснила она. – Раз в месяц я отпускаю ее на утреннюю службу, а когда их бывает пять, то я разрешаю пойти на последнюю.

«Меня это каким боком касается? – вопрошал Юстас. – Почему она нервничает? В пятницу было то же самое. А в первый раз она вела себя нормально».

– Боюсь, я не могу позволить вам остаться надолго, – продолжала миссис Тумлин. – Дезмонду всю неделю очень плохо. Он раздражителен и быстро устает. Вы, конечно, не говорите с ним об этом; зачем Дезмонду знать, что, ему плохо? Если позволите, я намекну, когда нужно будет уйти, – высморкаюсь, например. Идет?

Господи, как раздражают эти женские уловки… Они никогда не срабатывают, когда хочется что-то скрыть, ведь люди всегда начинают подозревать, что дела идут гораздо хуже, чем на самом деле. Куда лучше быть откровенным. Ну придется сделать так, как она хочет.

Юстас проследовал за раздражающей дамой в гостиную, а затем на балкон. Дезмонд, как и в прошлый раз, лежал на диване, ноги его были укрыты легким пледом. Юстаса поразило, до чего он изменился – мальчик осунулся, его глубокие фиалковые глаза запали глубже, они были беспокойны и не останавливались на одной точке в умиротворении, как тогда, в его предыдущий визит.

Юстас был раздражен еще сильнее, когда миссис Тумлин села рядом с Дезмондом и принялась за шитье, чем, видимо, занималась до появления гостя. Чего ей стоит убраться отсюда и дать ему поговорить с Дезмондом наедине, как в прошлый раз? В ее присутствии выяснить что-то стоящее будет практически невозможно. Так как от нее избавиться? Тактично ли? Хитростью? Или грубо, напрямую?

В растерянности Юстас переводил взгляд от одного присутствующего к другому. Перед его глазами мелькали проворные пальцы миссис Тумлин, нервно дергающиеся руки Дезмонда с набухшими синими венами. Он обратил внимание на стол с книгами и цветами; атрибутов больного нет – ни баночек, ни коробок для пилюль, ни градусника, только пачка сигарет – для гостей, конечно, сам Дезмонд не курил; для него там лежала коробка шоколадных конфет.

Миссис Тумлин успокоилась и начала разговор – мужчинам, похоже, сказать было нечего. Она была из тех женщин, которые считали, что важно «уметь говорить на мужские темы»: сиделка припомнила положение в Абиссинии, финансовую обстановку в стране, скачки, собачьи бега, охоту, а поскольку ни Юстас, ни Дезмонд ни на одну из этих тем не реагировали, переключилась на правительство и выборы. Юстас, на удивление старомодный в отношении к женщинам, раздражался все сильнее и сильнее; эта болтовня невыносима – нужно сейчас же от сиделки избавиться.

На минуту он, скрипя зубами, со вниманием слушал миссис Тумлин, а потом задушевно сказал:

– Миссис Тумлин, почему бы вам не прогуляться перед ланчем? Таким прекрасным утром грех не размять кости. Я присмотрю за Дезмондом.

На мгновение руки миссис Тумлин остановились, но затем снова принялись за работу, от которой она так и не отвела глаз.

– Благодарю вас, мистер Хендэлл, – сказала она, – но я уже ходила на прогулку перед тем, как Глэдис ушла в церковь. Как думаете, Франция откажется от золотого стандарта?

Черт! Она не собирается уходить; ясно как божий день. И к психологу не ходи. Когда эти сиделки упрутся, то становятся хуже десятка баранов. Что ж, пускай. Оставайся. А он вернется потом, когда ее не будет, и поговорит с Дезмондом. Мальчик будет рад спокойной беседе; при женщине нормальный мужской разговор завязаться не может. Нужно только выяснить, когда старая курица отправляется на прогулку – тогда-то и получится проскользнуть в квартиру; этой Глэдис следует дать на чай. А сейчас надо сделать все, чтобы развлечь беднягу Дезмонда.

Однако попытки его провалилась – Дезмонд был как на иголках и совершенно не похож на улыбчивого мальчика, с которым Юстас встречался в прошлый раз. Вскоре миссис Тумлин достала свое «кашне» и продудела в него. Мстительный Юстас проигнорировал сигнал, вынул из пачки новую сигарету, зажег ее и начал лекцию о венгерской кухне, о которой не знал ровным счетом ничего. Миссис Тумлин протрубила в платок еще раз, сказала: «Кажется, меня продуло; тянет из-за угла, ей-богу», а затем встала. Теперь Юстас был вынужден подчиниться, и через мгновение его проводили к выходу. Достигнув под конвоем миссис Тумлин узкого коридора, Юстас обратил внимание на приоткрытую дверь напротив гостиной – когда он пришел, она была заперта. Видно, горничная, Глэдис, вернулась из церкви – если, конечно, не провела свое утро «пятого воскресенья» как-нибудь поинтереснее.

– Ну что ж, до свидания, миссис Тумлин, – сказал Юстас. – Я зайду через пару дней, а вам, может быть, удастся как следует отдохнуть. Я понимаю, как тяжело оставлять Дезмонда одного; другое дело, если с ним будет знакомый человек.

Миссис Тумлин протянула ему руку.

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Хендэлл, – сказала она, – но, понимаете, сейчас вам лучше не навещать Дезмонда. Вы же сами видели, как ему нехорошо; я очень волнуюсь за него и думаю даже вызвать сэра Хораса для консультации. Такой добрый человек, и очень мудрый!

Опять от него хотят избавиться.

Это провал, говорил себе Юстас, спускаясь по лестнице. И дело не только в присутствии этой Тумлин – сам Дезмонд изменился, поэтому-то все так и получилось. Очевидно, он был смущен из-за письма старого Бэрреди; бедный мальчик, наверное, чувствует вину за то, что делает… точнее, собирается сделать… Он намеревается разрушить планы Юстаса! Неудивительно, что ему было не по себе; это свинство по отношению к любому человеку, а уж к тому, который тебе, по сути, симпатичен, – тем более. Ну в следующий раз, когда он увидится с Дезмондом, то постарается перевести все в другое русло, поговорит по-дружески и, скорее всего, поможет ему выбросить из головы мысли о переписывании наследства. А от Тумлин он избавиться не сможет. По какой-то причине она держит на него зуб. Но он ее еще обставит – нужно только узнать, когда она уходит и когда возвращается.

Отходя от дома, Юстас глубоко погрузился в мысли и едва не сбил опрятно одетую девушку, выскочившую из-за угла. Ее лицо было ему знакомо, и он машинально приподнял руку: девушка нервно улыбнулась и поспешила дальше. Кто же это? Ну как же, горничная Глэдис. Значит, в квартиру она вернуться не успела, когда… Так, насчет двери он ошибся. Стоит ли догнать ее, окликнуть, спросить, когда миссис Тумлин уходит на прогулку? Нет, все это очень неудобно: бежать за ней, звать ее на улице… На что это будет похоже? Лучше подождать и поговорить с ней позже, в квартире.

Юстас не растрачивал себя на пустое разочарование от бесплодного визита – маленькой неудачей его не отпугнуть. Он был зол и готов к борьбе. Стоило ему отойти от шокирующей новости Генри Карра и побороть – не без помощи зелий «Джулиана» – черную депрессию, как он вдохнул полной грудью и был готов снести на своем пути любую преграду. План был таков: сначала действовать хитростью – найти момент для разговора с Дезмондом, затем выяснить, что же у него на уме; и, наконец, использовать мастерство, обаяние, все что угодно, а также помощь Генри Карра и, вполне возможно, Бланш, чтобы поставить шах и мат престарелому маньяку из Ньюкасла. На худой конец, Юстас лично с ним расправится – впрочем, это чревато последствиями, а он не хотел рисковать больше необходимого.

Завтра – ужин с Генри Карром. Неплохой парень этот Генри. В нем странно смешались осторожный юрист и приветливый, сердечный товарищ. Конечно, ему посчастливилось увидеть обе его стороны – большинству, пожалуй, видна только одна. К тому времени Генри будет знать больше и подскажет, как быть. Значит, до понедельника…

Клуб малых университетов Англии был наименее привилегированным и в то же время самым преуспевающим университетским клубом Лондона. Из-за низких членских взносов туда стремилось большое количество мужчин из самых разных университетов, для которых по разным причинам были закрыты двери в более престижные клубы. Там имелось три сквош-корта, бассейн, неплохой бар, множество спален, гриль-бар и столовая; к счастью, никаких коридорных. Клуб был популярен еще и тем, что там подавали превосходную еду, чем не могла похвастаться заносчивая братия из других клубов, воротившая носы от этой молодой плебейской компании.

– После разорения фирмы в двадцать первом пришлось покинуть старый клуб, – объяснил Генри Карр, проводя Юстаса в устланную белой плиткой с хромовым покрытием уборную. – В другой я не вступал без малого пять лет, но представь себе, как это было неловко. А потом кто-то предложил вот этот, я присмотрелся, подумал, что потяну взносы… и не пожалел. Могу поиграть и поплавать, а я люблю и то и другое. Еда здесь хороша. Если нужно где-то переночевать, тут всегда найдется свободная спальня. Конечно, большая часть членов клуба – это тихий ужас, но несколько хороших парней тоже имеется.

Генри Карр умел принимать гостей. Он понимал, что после пятничных известий для Юстаса наступило нелегкое время, и полностью посвятил себя тому, чтобы развлечь его: как-никак, полезно позабыть о своих тревогах хотя бы на час. Ужин был великолепен – достойно уровня лучших ресторанов, не то что клуба.

– Как насчет кофе и сигары на террасе? – спросил Карр по окончании трапезы. – Там довольно тепло, но и не жарко, так что людей будет немного. А нам неплохо бы поговорить с глазу на глаз.

Именно этого Юстас и хотел, а потому незамедлительно перешел к сути дела. Он откровенно рассказал адвокату, что после смерти Дэвида Хендэлла надеялся получить и недвижимость и титул, что поэтому уже взял несколько займов и навлек на себя, исходя из былой уверенности, непредвиденные расходы, но новость о письме старого лорда Бэрреди Дезмонду стала для него настоящим ударом.

– Это можно как-то остановить? – пылко спросил он. – Уверен, ты сумеешь отговорить Дезмонда от изменения порядка. Сумеешь, правда? И Бланш поможет… Почему все должно перейти к Джорджу? Ты же не считаешь, что это правильно? Нет, я знаю, ты так не думаешь. И Бланш, наверное, тоже. Мне кажется, я ей по душе; она была очень добра ко мне и в Кумбе, и в Гленэллихе; мне кажется, это она уговорила Дэвида пригласить меня к себе. Дезмонд ее любит, как и тебя. Уверен, если вы поговорите с ним, он откажется от этой мысли.

Он тревожно смотрел на Карра, пытаясь разобрать в темноте выражение его лица. Внезапно разгоревшийся кончик сигары бросил на лицо адвоката слабый свет; Юстас увидел едва заметную улыбку – но чему тут улыбаться?.. Оба долго молчали; затем Карр нагнулся и аккуратно сбил с сигары пепел.

– Юстас, сомневаюсь, что из этого что-нибудь получится, – тихо сказал он. – Я тебе искренне сочувствую, но факты есть факты. Я навещал Дезмонда сегодня днем. Он сказал, что уже окончательно решил исполнить желание лорда Бэрреди и переписать недвижимость на твоего кузена Джорджа.

Надежда в сердце Юстаса умерла в одно мгновение, оптимистичные грезы последних трех дней испарились навсегда. Он окончательно понял – это конец. Понял по тону Генри Карра. Словно доктор вынес ему смертный приговор.

Минуты набегали одна за другой свинцовыми тучами. Юстас сидел без движения, сигара в его пальцах потухла и исчезла в холодной тьме – точно так же, как потухла его надежда. Юстас даже не пытался заговорить, скрыть свои чувства. Это был нокаут. Он проиграл.

Генри Карр смотрел на него – его губы, теперь уже скрытые в темноте, по-прежнему кривила улыбка. Наконец он заговорил:

– Но есть одна вещь, которая смягчает то, что я тебе только что сказал. Дезмонд не может изменить порядок наследования до того, как станет совершеннолетним. Двадцать один год ему исполнится пятнадцатого ноября.

Глава 17

Трата времени

Значит, это должен быть Дезмонд. В голове Юстаса кристаллизовался прозрачный, как лед, факт. Дезмонд должен умереть, тогда он не сможет переписать наследство. И это единственный выход. Убеждать его слишком поздно. Он принял решение; так сказал Генри Карр. Следовательно, Дезмонда нужно остановить. На альтернативу нет времени – в запасе было только шесть недель. Бедный, больной и страдающий Дезмонд должен умереть до своего совершеннолетия, до того, как он сможет переписать наследство на Джорджа. Джордж! Черт возьми, почему Джордж? Чем он их так привлек? Какой-то молодчик, щеголь из портвейновой лавчонки!

При мысли о нечеловеческой несправедливости, которую собирались совершить эти двое – старый Бэрреди и Дезмонд, – Юстаса охватила вспышка ярости. Даже Дезмонду не избежать его гнева. Всю эту историю Юстас воспринял почти с удовольствием – убийство Дезмонда становилось не таким отталкивающим, как раньше. Да, он сразу отнесся к Дезмонду с теплотой, поэтому мысль о том, что бедный мальчик должен умереть, была ему глубоко неприятна. Но ведь тот в конце-то концов все равно скоро умрет, так что это будет милосердием – убрать его сейчас, спокойно и быстро. Хотя Дезмонд проявлял оптимизм, но жизнь была ему в тягость. Да, Юстас проявит милосердие; здесь не о чем жалеть.

Самое странное, что он не думал об этом раньше. Зачем-то обременял себя мыслями об убийстве престарелого дурака в Ньюкасле, выдумывал всю эту белиберду. Что бы он поимел с того, что устранил бы его? Уже слишком поздно… А убийство Дезмонда решает проблему. Очень странно, что он не понял этого раньше. Почему? Интересный вопрос для психолога, а Юстас, как врач, знал кое-что о психологии. По-видимому, причина проста – он хотел убить старого Бэрреди и с радостью ухватился за повод отомстить престарелому безумцу, который был с ним так груб. С такой же радостью он убил Дэвида, которого возненавидел с первого взгляда. А вот Дезмонд ему понравился – поэтому-то мысль о его убийстве и не пришла ему в голову! Любопытно.

К тому же устранение Дезмонда не только более эффективно – его гораздо легче совершить. Ведь сейчас ситуация с мальчиком обстоит так, что имеются все необходимые для его смерти благоприятные условия. О них он размышлял, обдумывая убийство Дэвида. Дезмонд тяжело болен; у него должна быть масса лекарств, в том числе и какое-то снотворное; подменить безвредную дозу смертельной будет не так уж сложно; осталось только выяснить, что это за снотворное и как он его принимает.

Но даже если выяснить это невозможно, вполне реально догадаться, что к чему: при саркоме позвоночника используют не так уж много способов лечения. Это определенно лучевая терапия, и важно то, что мальчику, без сомнения, надо часто принимать снотворное – скорее всего, морфий, хотя есть врачи, которые любят выписывать веронал или люминал в виде микстуры, часто с добавлением опиума для усиления снотворного эффекта. Юстас знал пациентов, раковых больных, ненавидевших наркотическое опьянение при инъекции морфия; их, безусловно, больше устраивал регулярный прием микстуры. Если Дезмонд принимал подобное лекарство, то ему достаточно дополнительной дозы; лучше всего, конечно, убедиться, что он будет принимать микстуру вместе с последней дозой снотворного до наступления эффекта – такой концентрации ослабевший организм противостоять не сможет, даже если в нем выработался какой-то иммунитет в силу постоянного приема препарата. Именно это и было нужно Юстасу – постепенное, хотя и довольно быстрое угасание, что безопаснее, чем введение одной смертельной дозы, которую и организовать будет гораздо сложнее.

Однако к Дезмонду необходим доступ – без него он ничего не сможет сделать. Довольно легко предположить, что мальчику прописано снотворное, однако важно выяснить, как именно он его принимает. Если лекарство вводится подкожно – чем, скорее всего, и занимается сестра-сиделка, – то подменить дозу практически никак нельзя. В случае приема микстуры нужно выяснить, где хранится бутылочка и как к ней подобраться. Необходимо все тщательно разведать. Основной помехой была миссис Тумлин – пройти незамеченным мимо этой сторожевой собаки будет не так-то просто.

На все потребуется время, а его в запасе не так уж много – каких-то шесть недель. Придется проявить чрезвычайную осторожность. Не должно быть ни малейшего намека на подозрение – после Шотландии это слишком опасно. Юстас не знал, насколько тесно сотрудничают шотландская и английская полиция и поступали ли какие-то сообщения о деле Дэвида в Лондон. Наверное, нет, однако английская полиция обладала невероятной сноровкой и знала все обо всех, так что если его заподозрят в убийстве Дезмонда, то подумают и о Дэвиде – а тогда сразу все сообразят!

После ошеломительной новости от Генри Карра Юстас не задерживался в клубе малых университетов Англии. Он не пытался скрыть, каким потрясением для него стало известие о том, что Дезмонд уже принял окончательное решение, Карр повел себя подобающим образом – он оставил Юстаса в покое, принес пару стаканов бренди и не пытался уговорить его остаться, когда Юстас выказал желание пойти домой. Да, Генри Карр – славный малый, но пользы от него сейчас никакой; Юстасу нужно действовать самостоятельно. Возвращаясь домой – это был первый вечер в новой квартире, – он подумал обо всех последствиях, вытекающих из новости Карра, и пришел к выводу, что только смерть Дезмонда может спасти положение.

Когда Юстас задумал убить Дэвида, он понял: прийти к такому решению – одно дело, а совсем другое – его осуществить. Нужно как следует обдумать все сложности убийства и сопутствующие риски. Шагая в мрачном, сером свете раннего утра, Юстас понял, как боится этого второй возложенной на себя ужасной миссии. Он бы все отдал, чтобы избавиться от нее, но альтернативой был неминуемый крах!..

На утро у Юстаса было запланировано важное дело, которое нельзя откладывать. Нужно выяснить, как попасть в квартиру Дезмонда, тщательно там осмотреться и никому не попасться на глаза. Разумеется, в квартире не должно быть миссис Тумлин, и единственный способ выяснить, когда она уходит из дома, – устроить за ней слежку. Скорее всего, она помогает Дезмонду разместиться на балконе и идет за покупками. Юстас не знал, какие покупки требовались и куда она за ними отправится, однако почему-то был уверен, что слугам она ничего не доверяла – такая женщина даже брюссельскую капусту будет выбирать самолично. Что ж, уже девять часов – времени терять нельзя.

Через час Юстас сидел на лавочке на церковном погосте неподалеку от многоквартирного дома с окнами на Ридженс-парк, закрывая лицо свежим номером «Дейли телеграф». Хотя подъезд не был ему виден, но и дураку понятно, что если кому надо в магазин, то он пойдет по этой дороге. В любом случае это был лучший вариант – сновать у входа в дом он не мог, там его сразу бы заметили. К счастью, погода стояла хорошая, и на лавочках сидело несколько человек: один читал, другие размышляли или просто бездумно отдыхали, так что в глаза он не бросался. Когда церковные часы пробили одиннадцать и его терпение начало подходить к концу, он увидел бодрую фигуру миссис Тумлин с двумя книгами в корзинке – она вышла из-за угла, а через минуту села в автобус, который шел в южные районы Лондона.

Лучше не придумаешь. По книгам можно заключить, что миссис Тумлин зайдет в библиотеку, по корзинке – что отправится за покупками, а по автобусу – что уезжает достаточно далеко, следовательно, на довольно долгое время. Юстас подождал пять минут, а затем вручил газету соседу и пошел к дому. Швейцар уже знал его в лицо – он коснулся своей фуражки и без лишних вопросов сопроводил на шестой этаж. Дверь отворила Глэдис; в лице ее отразилось все то же беспокойство, которое проявляла в его последний визит миссис Тумлин. Что не так с этими женщинами? Ведь Дезмонд не говорил им о том, как Юстас не понравился его прадеду? Конечно, нет. Впрочем, какой смысл гадать; сейчас ему нужно полностью сосредоточиться и без промедления решать поставленные им задачи.

– Доброе утро, – сказал Юстас. – Могу я увидеться с миссис Тумлин?

Юстас прекрасно понимал, что внешность его соответствует вкусам большинства женщин – такой мужественный типаж был очень востребован в кино о любви. Он изобразил самую обаятельную свою улыбку и был вознагражден: девушка, непривлекательная сама по себе, залилась краской и потупила взор.

– Боюсь, миссис Тумлин нет дома, сэр, – сказала она тихо.

– Какая жалость! А я непременно хотел застать ее на месте. Она всегда отлучается в этом часу?

– Чаще всего в одиннадцать, сэр; но к двенадцати она уже будет на месте.

Разыграно превосходно! Куда уж естественнее?

– Что ж, тогда я, пожалуй, могу увидеться с мистером Дезмондом, не так ли? – спросил Юстас.

Краска ушла от лица, и на нем снова отразилась неловкость.

– О нет, сэр, боюсь, это невозможно. В свое отсутствие миссис Тумлин не позволяет мистеру Хендэллу принимать гостей.

К черту эту даму со всеми ее предписаниями и правилами. Ну что ж, идти против правил не впервой. Юстас легонько позвенел серебром в кармане и снова улыбнулся.

– Но меня это не касается, правда, Глэдис? – спросил он доверительно.

Однако девушка сжала губы – менять позицию она не собиралась.

– Боюсь, это касается всех, сэр, – сказала она решительно.

Еще одна преграда. Сменим тактику.

– Что ж, значит, я подожду ее. Полагаю, вы не будете возражать, если я войду внутрь и присяду?

Глэдис засомневалась. Очевидно, эта проблема выходила за рамки инструктажа. Наконец взяло верх ее природное гостеприимство – она не могла отказать в такой безобидной просьбе.

– Я… что ж, боюсь, не могу пригласить вас в гостиную или столовую, сэр, – эти комнаты выходят на балкон, и мистер Хендэлл заметит, что вы здесь.

– Ничего страшного. Я посижу в коридоре.

Юстас вошел и надежно уселся на один из деревянных стульев. Коридор – то, что нужно: в спальню Дезмонда – а значит, и к буфету с лекарствами – отсюда проникнуть проще простого. Как и в спальню миссис Тумлин, если лекарства стоят там.

Все еще неуверенная в том, верно ли она последовала своим обязанностям, Глэдис покрутилась на месте, а затем прошла по коридору – судя по всему, на кухню. Оттуда до Юстаса донеслось какое-то бормотание, и вскоре Глэдис вернулась.

– Я сообщу миссис Тумлин о вашем визите, сэр, – сказала она. – Мне кажется, я знаю, куда она поехала.

Девушка подступила к телефону.

– О нет, пожалуйста, этого не нужно. Не хочу ее беспокоить раньше времени, пусть спокойно решит все свои дела. Я никуда не спешу, поверьте.

Нет, это просто невыносимо. Почему они не оставят его в покое?

– Все в полном порядке, сэр. Уверена, миссис Тумлин хотела бы знать, что вы пришли. Уэлбек три-семь-восемь-один, пожалуйста. Нет, три-семь-восемь-один.

– Да послушайте же…

Юстас почувствовал себя беспомощным. С мужчинами еще можно как-то справиться, но с упрямыми женщинами…

– Это книжный клуб? У меня сообщение для миссис Тумлин; она придет поменять книгу для мистера Хендэлла. Да, постоянный подписчик. Передайте ей, пожалуйста, что мистер… э-э-э… э-э-э… – Горничная отвела трубку и неуверенно посмотрела на Юстаса. – Мистер Юстас Хендэлл, правильно, сэр?

Юстас угрюмо кивнул.

– …что звонил мистер Юстас Хендэлл, он ждет ее возвращения. Да, это все, спасибо большое.

Глэдис повесила трубку.

– Думаю, она скоро будет, сэр. Там за углом останавливается пятьдесят третий автобус. Может быть, принести вам газету, сэр?

– Да, спасибо.

Что ж, шанс еще оставался. Тумлин не будет еще минимум четверть часа. Главное, чтобы эта дурочка вернулась в свою кладовую…

– Спасибо. Не беспокойтесь на мой счет, пожалуйста. Все в полном порядке.

Юстас раскрыл газету и наблюдал из-за нее, как горничная скрылась за дверью напротив гостиной – по-видимому, в кладовой. Однако Глэдис не закрыла за собой дверь – она оставалась открытой, так же, как и в его прошлый визит. Что с этими слугами, не могут научиться закрывать за собой? Надо подождать пару минут – пусть Глэдис примется за работу, а тогда… начать разведку.

Но никаких звуков не было слышно – ни звона тарелок, ни бегущей в раковину воды. Наверное, она шьет или полирует серебро. Юстас тихо сложил газету и положил ее на пол, поднялся и на цыпочках пошел к комнате, которую принял за спальню Дезмонда, но тут заметил, как в видимом ему уголке кладовой двинулась тень. Он замер, задержал дыхание и внимательно всмотрелся. Да, было еще одно движение – едва заметное, однако и его оказалось достаточно, чтобы понять: кто-то – очевидно, Глэдис – стоит прямо за дверью и слушает. Видеть она его не могла – открытая дверь закрывала коридор, – но тем не менее горничная была настороже; стоит ей услышать звук, как она выглянет из-за двери и увидит, что он встал со стула и куда-то ушел. Нет, так не пойдет. Слишком рискованно. А он не мог позволить себе пойти на риск.

Юстас снова опустился на стул, поднял газету и проклял всех назойливых женщин разом. Какой-то особой причины шпионить за ним у Глэдис не было; просто она любила совать нос не в свои дела.

Он смотрел невидящими глазами на страницы «Морнинг пост», его одолевали сомнения. От отчаяния его отделял всего один шаг. И как он собирался перехитрить этих сторожевых собак? Одной было предостаточно, но тут их целых две – пара орлиц, охраняющих свое драгоценное дитя. Конечно, это достойно восхищения – чтобы так самозабвенно охранять покой тяжелобольного человека, но в данном случае они явно переусердствовали. Так как избежать их надзора? Как попасть в комнату Дезмонда, как найти…

Из коридора слабо донеслось жужжание лифта, лязгнули двери, за окошком входной двери появилась чья-то тень, а затем послышался скрип ключа в замке… Наконец в коридоре появилась миссис Тумлин. Она вся запыхалась, лицо ее алело, но при виде Юстаса – он поднялся со своего жесткого стула с газетой в руках – тут же взяла себя в руки. Уголком глаза Юстас заметил, как Глэдис высунулась из комнаты и сразу же исчезла, закрыв за собой дверь.

– Простите за ожидание, мистер Хендэлл, – сказала миссис Тумлин, опустив на пол книги и по-прежнему пустую корзинку.

– Это я прошу прощения, что вам пришлось из-за меня торопиться, – вежливо ответил Юстас. – Я говорил Глэдис, что могу подождать.

– Глэдис все правильно сделала. Извините, что не приглашаю вас в гостиную, мистер Хендэлл. Не хочу тревожить Дезмонда.

– Миссис Тумлин, он серьезно болен?.. Я хочу сказать, ему стало хуже?

– Кажется, нет, но… мне нужно следить за тем, чтобы он не переутомлялся.

– Вы позволите мне немножко с ним поговорить? Обещаю, я не стану его тревожить.

В очередной раз Юстас почувствовал беспомощность, сталкиваясь с женским упрямством. Пустая трата времени…

– Мистер Хендэлл, мне очень жаль, но это невозможно. К ланчу Дезмонда навестят гости, так что сейчас ему нужно как следует отдохнуть.

– Гости?

– Да, его родственники, мистер Уильям Хендэлл с сыном.

Глава 18

Смерть еще одного Хендэлла

Первое из запланированных новоселий – вечеринка Джилл – Юстаса не радовало. Он делал все, что необходимо: радушно встречал гостей, распределял напитки, флиртовал с девушками, успешно удерживал себя от того, чтобы не выгнать прочь молодых людей; но все это время Юстаса одолевала мысль, что перед ним стоит невыполнимая задача: как пройти мимо тех двух женщин – сиделки и горничной. Ему поставили мат – или, по крайней мере, было близко к этому.

Силу в ход пустить нельзя, о насилии не может быть и речи. Даже пассивный метод убеждения, к которому он прибегнул утром, пытаясь подкупить Глэдис, был чрезвычайно опасен и не привел ни к какому результату. Миссис Тумлин уже была настроена к нему враждебно – бог знает, почему; нет, пробить себе дорогу силой он просто не посмел. Нужно залечь на дно, пока эта неудача не забудется. Однако часы тикали, драгоценное время шло. В запасе всего шесть недель, а ему уже приходится припасть к земле, спрятаться, словно он лиса, за которой мчится стая охотничьих собак. Впрочем, это преувеличение. Никто за ним не охотился. Но нельзя привлекать внимание к тому, что в данной ситуации он – лиса!

В половине второго ночи разошлись даже самые шумные и назойливые гости, и Джилл присела рядом с ним, чтобы выпить по последней перед собственным уходом.

– Что тебя мучит, дорогой? – спросила она, проведя рукой по его волосам. – Тебе не понравились мои друзья?

– Нет, – сказал Юстас, – с ними все в порядке. Дело в том, что… все очень непросто.

Он как мог описал трудности, с которыми ему пришлось столкнуться. Джилл слушала молча, а когда он сказал, что решил на время залечь на дно, крепко сжала губы.

– Юстас, ты решил отступить? – спросила она, когда он закончил свой рассказ.

– Конечно, нет, но…

– Что «но»?!

Джилл выпрямилась и, взяв его обеими руками за лацканы пальто, хорошенько встряхнула.

– Если ты решил отступить сейчас, между нами все кончено, – резко сказала она. – Сегодня утром я отказалась от хорошего предложения в кабаре, потому что думала, ты затеял эту игру всерьез. Но если ты…

– Естественно, я всерьез, – раздраженно возразил Юстас. – Просто сейчас мне непонятно, как к нему подобраться. Эти дамы глаз с него не сводят.

– «Эти дамы»! Как ты мне надоел!

Глаза Джилл гневно сверкнули.

– Почему бы тебе не включить мозги? Ты что, рассчитывал заявиться к нему и всучить стакан с этой дрянью? За тобой наблюдают; тебе нельзя к нему приближаться.

Юстас тупо уставился на нее.

– Наблюдают за мной? – произнес он, заикаясь.

– Ну конечно! Разве это не очевидно? Ты просто голову в песок засунул… Если сейчас что-то случится с Дезмондом, подозревать будут тебя.

– Тогда как я, черт возьми…

– Как-как, отправь ему посылку! Какие-то готовые лекарства, фрукты, шоколад. Да есть масса путей. Ты что, книжек не читал? Этим занимаются постоянно. Разве Ллойду Джорджу не посылали отравленные конфеты?

Шоколад! Перед глазами возник стол Дезмонда: пачка сигарет для гостей и шоколадные конфеты для мальчика. Поначалу Юстаса это удивило, но потом он понял, как много некурящих мужчин питают страсть к шоколаду. Мятные шоколадные конфеты «Дюдвиллз» – большие, круглые, со знаменитым кремом, в золотых коробках. Точно такая же лежала сейчас перед ним на столе среди остатков от закусок.

Юстас встал, голова его закружилась от возникшей идеи.

– Джилл, тебе лучше уйти, – отрывисто сказал он, подавая ей пальто.

Джилл с любопытством посмотрела ему в глаза. Ее губы медленно растянулись в улыбке. Она притянула его к себе, поцеловала, а затем, не сказав ни слова, ушла. С минуту Юстас слушал удаляющиеся шаги, потом подошел к столу и взял в руки коробку конфет. Эту двухфунтовую коробку купили только вчера; сейчас в ней осталось около дюжины конфет – жестких и мягких, а посередине – еще одна мятно-кремовая. Юстас поднес ее к глазам и пристально изучил. Сделано на славу – конфета была гладкой, почти глянцевой; незаметно вскрыть ее и заменить содержимое будет нелегко. Придется поэкспериментировать, но делать это нужно на конфетах подешевле – было бы глупо покупать еще несколько коробок «Дюдвиллз», если можно заменить марку.

Теперь оставшаяся мятная конфета приобретала особую ценность; на виду у Гамильтона ее оставлять нельзя – он еще не успел проявить себя как мелкий воришка, но всякое может быть. Вместо того чтобы вернуть конфету в коробку, Юстас закрыл ее в ящике письменного стола, в котором также хранилась маленькая стеклянная баночка. Настроение у Юстаса немного улучшилось, но он смертельно устал, а потому сразу же отправился спать.

Несмотря на усталость, Юстас заснуть не мог. Это была вторая ночь в новой квартире, а ему всегда требовалось время, чтобы привыкнуть к смене обстановки. Юстас слышал непривычные звуки, окно было в другой стороне; даже кровать казалась ему странной – конечно, он годами спал на ней в квартире на Сент-Джеймсе, однако она долго была на складе, и это время не прошло для нее незаметно. Однако хуже всего было то, что его голова снова заработала как раз тогда, когда ему следовало отключиться. Шоколад, смертельная доза, замена содержимого – мысли переплетались и перекрывали друг друга, сбивали с толку, а усталость продолжала расти. Серые прямоугольные окна пропускали свет с улицы, нарастал шум внешнего мира, пока Юстас наконец не ушел в глубокое забытье.

Поняв, что происходит что-то необычное, он с большим трудом пришел в сознание. Поначалу казалось, что это лишь видение и он снова провалится в сон; но вскоре беспокойство стало невыносимым, и Юстас понял, что его толкают. Он с трудом открыл глаза и увидел перед собой знакомое лицо нового слуги Гамильтона.

– Проснитесь, сэр! – воскликнул он и монотонно повторил: – Проснитесь, сэр.

Господи, что этот дурак удумал?

– Уйди, – прорычал Юстас. – …спать.

Он закрыл глаза, но Гамильтон возобновил свои попытки.

– Проснитесь, сэр.

Толчок.

– Проснитесь, сэр.

Юстас проснулся и сел на кровати.

– Что, черт возьми, случилось? – раздраженно произнес он и по выражению лица слуги понял: произошло что-то серьезное.

– К вам полицейский, сэр.

– Полицейский?..

Быстрее Юстаса не пробудил бы и холодный компресс к телу. Он уставился на Гамильтона.

– Что за полицейский?

– В штатском, сэр. Звание не озвучил.

Слуга был весь на нервах. Но демонстрировать ему свое волнение нельзя.

– Ладно. Сейчас я к нему выйду. К чему вся эта суета… Подай-ка мне халат.

Юстас расчесал волосы, зажег сигарету и прошел в гостиную.

– Где же он?

– В коридоре, сэр. Очень настойчивый господин, – пробормотал Гамильтон.

– Пригласи его сюда.

Гамильтон открыл дверь и слегка кивнул гостю, чтобы тот прошел в комнату, но при этом дал понять, что он его не представит, как поступил бы в случае с любым другим джентльменом. В гостиную вошла тучная фигура в темной одежде с котелком на голове.

– Доброе утро, сэр.

Дородный полицейский на мгновение замолчал, перевел взгляд на дверь и не сводил с нее глаз, пока Гамильтон неохотно ее не закрыл. Юстасу полицейский мало понравился – массивное телосложение, мрачноватое выражение лица – кажется, бояться нечего, если, конечно, дело не зайдет дальше состязания в остроумии.

– Простите за беспокойство, сэр. Я участковый инспектор Уэннесси.

С этими словами он достал удостоверение и показал его Юстасу.

– Мне дали указание проинформировать вас о том, что ваш племянник, мистер Дезмонд Хендэлл, скончался сегодня в семь часов утра.

Дезмонд! Скончался! Полностью скрыть радость от этой великолепной новости было невозможно. Юстас сделал глубокую затяжку и выдохнул дым через нос. Затем подошел к камину и потушил сигарету о решетку. А когда он повернулся к полицейскому, то уже мог полностью контролировать и свое выражение лица, и голос.

– Бедный парень, – сказал он. – Это очень грустно, хотя и ожидаемо… Только мне не совсем ясно, почему вам приказали сразу же явиться сюда и доложить мне об этом.

Полицейский невозмутимо посмотрел на него.

– Смерть мистера Хендэлла не была ожидаемой, сэр, – сказал он. – Врачи считают, что он умер от передозировки лекарства.

Затем полицейский замолчал, ожидая какой-то реакции. Сердце Юстаса забилось глухо и быстро. Передозировка лекарства! Что это должно значить? Там же не было…

– Я не совсем понимаю, – сказал Юстас. – Какое лекарство?

– На данный момент неизвестно, сэр, но мы выясним после вскрытия. Возможно, это лекарство, которое он употреблял в связи со своим недугом. Вы не знаете, о каком веществе идет речь, сэр?

– Я? О веществе? С чего бы вдруг?

– Просто я подумал, что вам это может быть известно, сэр. Вы ведь довольно часто навещали мистера Хендэлла, не так ли, сэр?

– Да, бывало. В конце концов, он мой племянник.

– Верно, сэр. Но начали совсем недавно, не так ли? Я имею в виду, его навещать.

С виду полицейский по-прежнему был совершенно невозмутим, но Юстас почувствовал небольшую тревогу. К чему все эти вопросы? Наверное, произошел всего лишь несчастный случай – или смерть от болезни. Его-то об этом зачем спрашивать?

– Да, я начал приходить совсем недавно, – ответил Юстас. – Но мне непонятно, какое это имеет отношение к нынешнему делу. Собственно говоря, я с детства не видел никого из этой семейной линии. И встретил кое-кого из них на похоронах мистера Говарда Хендэлла и его сына.

– Ах да, сэр; печальное дело, я помню. Несчастный случай, конечно.

– Конечно. Они утонули в Корнуэлле.

– Значит, вы увиделись с мистером Дезмондом Хендэллом на похоронах, сэр?

– Нет, нет. Он ведь был прикован к постели. Я встретил его отца и других родственников, а с Дезмондом познакомился уже после.

Тучный полицейский достал из кармана блокнот и долистал до чистой страницы.

– Мне нужно кое-что записать, сэр, с вашего позволения.

– Пожалуйста. Только я никак не возьму в толк, к чему все это.

Инспектор не стал утруждать себя пояснениями и продолжил задавать вопросы:

– А когда вы познакомились с мистером Дезмондом Хендэллом, сэр?

– Дату я не помню; примерно две недели назад. В общем, когда вернулся из Шотландии.

– Видимо, после смерти отца молодого человека, верно?

– Да, – коротко ответил Юстас.

– И это тоже был… несчастный случай, сэр?

Мрачное опасение вызвало у Юстаса холодную дрожь. Что-то скрывается за такими бесцельными вопросами, это очевидно. Но что же? Смерть Дезмонда – не иначе как несчастный случай, если он действительно не умер от болезни. Зачем полиция задает ему такие вопросы? Слава богу, скрывать ему нечего; он чист, по крайней мере в отношении Дезмонда. Юстас не ответил, но, судя по всему, инспектор Уэннесси на это и не рассчитывал – повторять вопрос он не стал.

– Вернемся к вашим визитам к мистеру Дезмонду Хендэллу, сэр, – продолжил полицейский. – Кажется, вы сказали, что в первый раз были у него девятнадцатого сентября.

– Ничего такого я не говорил. Точной даты не помню. Это было примерно две недели назад.

– Точной даты не помнит, – пробормотал инспектор Уэннесси, записывая что-то в свой блокнот. – А после, сэр? Вы навещали его регулярно?

– Не регулярно, нет. Я был у него два или три раза. Скажите только, зачем вам это знать?

– Просто следую установленному порядку, сэр, – отрешенно ответил инспектор. – Теперь скажите, пожалуйста, вы были у него в понедельник двадцать третьего, в пятницу двадцать седьмого, в воскресенье двадцать девятого и вчера, все верно?

Юстас опешил.

– Боже, откуда у вас все эти даты?

– Сэр, была получена информация… Все ли верно?

– Я виделся с племянником всего дважды. В воскресенье был второй раз. Я заходил к нему еще раз или два, но он слишком плохо себя чувствовал и не принял меня.

– Понятно, сэр; вы, конечно, беспокоились о здоровье молодого человека, не так ли?

Хам! Да к чему он ведет, черт возьми?

– Так, и в обоих случаях сиделки не было дома, верно, сэр?

– Вчера ее не было. Другого раза не припомню. И то она пришла вскоре после меня.

– А до ее возвращения вы находились в квартире один?

У Юстаса выступил холодный пот – он покрылся испариной с головы до пят. Это опасный вопрос. Стоит ли рассказать о том, что он чувствовал за собой слежку? Ведь тогда даст понять, будто его совесть не чиста. Что же случилось с Дезмондом? И почему его вот так расспрашивают?

– Нет, я не был один. Кроме самого мистера Хендэлла, в квартире была горничная, которая пригласила меня внутрь, и, полагаю, еще одна служанка. Слышал их разговор. Я ждал возвращения миссис Тумлин в коридоре, так как горничная посчитала, что мой племянник не может принимать гостей в ее отсутствие.

– Очень хорошо, сэр. Значит, вы ждали в коридоре. А горничная? Полагаю, она вернулась на кухню?

– На пару минут, да. Потом она вернулась ко мне и позвонила куда-то – оставила сообщение для миссис Тумлин. А после ушла в другую комнату дальше по коридору – полагаю, в кладовую.

– Понятно, сэр. И вы до возвращения миссис Тумлин оставались в коридоре?

Юстас кивнул.

– Как долго, сэр?

– Около десяти или пятнадцати минут.

– И в другие комнаты вы не ходили, сэр? Например, в спальню мистера Дезмонда Хендэлла?

Юстас сердито нахмурился.

– Я же вам сказал, что ждал в коридоре.

– Верно, сэр. Просто проверил, может быть, вы что-то забыли. Тогда у меня все, не буду вас больше беспокоить, сэр. Думаю, дознание начнется завтра. Офицер коронера сообщит вам, когда и куда нужно будет явиться.

– Но у меня нет никаких сведений для коронера.

– Ну, заранее никогда не скажешь, сэр. Уверен, ему будет любопытен ваш интерес к молодому человеку, частые визиты и все остальное. Позвольте мне дать вам небольшой совет, сэр: мне кажется, вам лучше освежить в памяти даты – когда вы навещали мистера Хендэлла, в какое время сиделки не было дома и так далее.

Нервы Юстаса были на пределе – сдерживаться он больше не мог.

– Я без понятия, в каких числах все это происходило, – резко сказал он. – Дневник не веду.

Инспектор Уэннесси закрыл блокнот и внимательно осмотрелся.

– Хорошее у вас жилище, сэр. Но переехали вы совсем недавно, я правильно понимаю?

– Я здесь всего два дня и хотел бы позавтракать, если вы покончили с неуместными вопросами.

Детектив поднялся на ноги.

– О, прошу прощения за беспокойство, сэр, – сказал он. – Сам-то я уже позавтракал, потому и невнимателен.

Инспектор направился к двери. Юстас хотел сделать все как положено: вызвать Гамильтона и попросить его проводить гостя, но побоялся, что соседи начнут болтать лишнее. Поэтому он сам вышел в коридор и открыл входную дверь. Инспектор Уэннесси остановился на пороге.

– Вы ничего не хотите добавить, сэр? – спросил он; его маленькие глаза просверливали Юстаса насквозь.

– Я рассказал вам все, что знаю… и все это не имеет значения.

– Очень хорошо, сэр. Доброго утра.

Он не пошел к лифту, а тяжело зашагал вниз по лестнице. Юстас убедился, что инспектор ушел, закрыл дверь в квартиру и вернулся в свою гостиную.

Глава 19

Заветные мечты

Юстас не знал, тревожиться ему из-за поразительной новости и последующего допроса инспектором Уэннесси или радоваться. Главным было то, что теперь дорога к наследству Бэрреди свободна, а последнее препятствие ликвидировалось само собой, без каких-либо усилий с его стороны. В смерти бедняги Дезмонда Юстас был неповинен, и это стало для него большим облегчением. Все-таки ему понравился парнишка, и мысль об убийстве, пусть даже из милосердия, являлась глубоко отвратительной. Теперь же он освободился не только от этой дрянной задачи, но и спасен, чудом избавлен от ужасающего риска.

Но так ли это было на самом деле?.. Визит полицейского внушал серьезные опасения. За ним, за всеми его вопросами стояло что-то неприятное, даже зловещее. Сам инспектор, несомненно, болван и действовал, скорее всего, в соответствии с приказом. Но в чем же дело? Что на уме у этих ищеек?

Юстас брился и в это время еще раз все обдумывал. Вскоре он сообразил, что же все-таки произошло. Дезмонд встретил свой неизбежный конец, который рано или поздно настигал всех несчастных жертв ужасной болезни. При этом ни один организм, а тем более с подорванной потрясениями и постоянной болью психикой, не может долго сопротивляться воздействию снотворных веществ, с какой бы осторожностью они ни принимались. По-видимому, его смерть наступила внезапно, раньше, чем ожидалось. Но миссис Тумлин сама говорила, на прошлой неделе мальчику стало хуже – это, без сомнения, являлось признаком приближающегося конца. Смерть была естественна и неизбежна, но полиция решила – за этим кроется что-то дурное. Но почему? Очевидно, из-за предшествующих событий. Меньше чем за два месяца семью Хендэлл постигли четыре внезапные смерти, а в результате он, Юстас, не имевший никаких шансов на наследство, вырвался в фавориты. Теперь все ставки на него. Это совершенно точно. И вот полицейская бестолочь сделала заключение, что он – хотя бы отчасти – причастен к произошедшему.

Вопиющая несправедливость, которая Юстаса очень тревожила. Очевидно, полиция Шотландии подозревала его в убийстве Дэвида, хотя и решила, что за неимением доказательств дело открыть нельзя. Похоже, они сообщили о своих подозрениях английской полиции, и в Скотленд-Ярде, как того не раз боялся Юстас, пришли к абсолютно ложному выводу. Сразу четыре смерти! И этот болван инспектор спрашивал его о несчастном случае в Корнуолле! Нелепость. Абсурд! В этом нет никакой опасности, доказать, что он годами их не видел, – раз плюнуть. Опасность крылась в истории с Дезмондом. Юстас был невиновен, однако у них, по-видимому, имелись какие-то основания для подозрений…

Юстас проклял себя за настойчивость – зачем было проникать в квартиру Дезмонда? Пять раз за последние две недели. Это немало и довольно странно, учитывая, что до этого он мальчика ни разу не видел. Конечно, у этих его визитов были вполне приличные и чистые основания, однако Юстас обладал достаточно широким кругозором, чтобы отдавать себе отчет: полиции есть чему удивляться.

Почему же он не подождал? Боги ниспослали ему дар, а он как последний дурак, засуетился, запрыгал по сторонам, привлек к себе ненужное внимание и сам засунул голову в петлю. Кто просил это делать?..

У него закралась тревожная мысль: а что, если они начали подозревать его еще до этой смерти? Юстас припомнил, как странно вела себя миссис Тумлин, когда он виделся с ней последние два раза. В первый его визит она чувствовала себя совершенно нормально, была довольно мила, а потом от нее начало разить тревогой и фальшью. В тот день, когда Юстас встретил выходящего из квартиры Генри Карра, она была сконфужена, нервничала и сказала, что Дезмонд плохо себя чувствует, из-за чего увидеться с ним нельзя. Так же она вела себя и в воскресенье, во время его второй беседы с Дезмондом. Она не отходила от него ни на секунду и при первой же возможности выставила Юстаса вон. Но почему? Она его в чем-то подозревала? А полиция?..

Тут Юстас с ужасом вспомнил открытую дверь в кладовую. Когда он пришел, она была закрыта, а когда уходил – оказалась распахнутой. В тот момент он подумал, что горничная вернулась из церкви, но потом она встретилась ему на улице. Он предположил, что дверь открыла кухарка, хотя обычно поварам нечего делать в кладовой воскресным утром. Так есть ли этому другое объяснение? Возможно ли, что миссис Тумлин предостерегла полиция, и потому она сообщила им о запланированном визите Юстаса; тогда они на всякий случай приставили к Дезмонду своего человека? Это была очень, очень тревожная мысль. Если полиция действительно его подозревала, то он все это время ходил по краю пропасти. Господи, какой счастливый поворот судьбы – Дезмонд умер сам, а Юстас не успел приложить к этому руку и никак себя не запятнал!..

Он облегченно вздохнул, допил вторую чашку кофе и встал из-за стола. Лучше забыть об ужасном риске, через который ему пришлось пройти, и сосредоточиться на выпавшей ему фантастической удаче. Теперь Юстас – наследник одного из богатейших пэров Англии и законно получит все заповедное имущество! При условии, что он переживет лорда Бэрреди! Но старику уже девяносто – есть на что ставить! О, как его начнут донимать ростовщики! И как Айзексон будет корить себя за то, что не дал ему заем, пожалеет о своей грубости! Разойдется молва о наследстве, и ростовщик чуть ли не приползет сюда на коленях… Что ж, Айзексон, для тебя дорога сюда закрыта. Да, ростовщики Юстасу больше не нужны – его банк с радостью выпишет ему любой кредит под любую ставку.

Юстас с наслаждением потянулся. Восхитительные перспективы. Бесконечные деньги, роскошь… и Джилл. Джилл нужно рассказать без промедления – он сейчас же отправится к ней и поделится радостными новостями. А глупыми вопросами инспектора ее волновать не стоит. Следствие расставит все по своим местам, экспертиза покажет истинную причину смерти. Дорогая, любимая Джилл, он не будет попусту ее беспокоить. Лучше дарить ей лишь любовь и счастье, и, слава богу, у него теперь этого было в достатке.

Когда Юстас наполнял футляр сигаретами из только что открытой пачки, взгляд его случайно упал на полупустую коробку «Дюдвиллз», лишь чудом пережившую вчерашнюю вечеринку. Он вспомнил о закрытой в ящике стола мятной конфете, над которой сегодня планировал провести эксперименты. Слава богу, необходимости в этом больше нет. Безумная идея. Такое могло прийти в голову только ночью и в состоянии подпития. Утром такие мысли неизменно отбрасывались. Это было, пожалуй, чересчур сложно и рискованно. Слава богу, что теперь и пробовать не нужно. Тем не менее, вспомнив о конфете, Юстас вспомнил и о втором предмете, закрытом в столе, – о маленькой стеклянной пробирке с таблетками морфия.

Юстасу стало не по себе. Полицейский сидел всего в паре футов от письменного стола; если бы он знал о содержимом ящика, то Юстасу пришлось бы несладко. По крайней мере, он не был в комнате один… кажется… Юстас вспомнил, сколько у Гамильтона ушло времени на то, чтобы его разбудить; полицейский ждал в коридоре, но в эти минуты он мог пройти в гостиную и начать вынюхивать. Ящик был закрыт на замок, но у детективов, во всяком случае по рассказам, всегда имеются при себе отмычки…

Юстас быстро открыл ящик и с облегчением вздохнул: и баночка, и конфета на месте. Он сунул баночку в карман – нужно избавиться от этой штуки, рисковать лишний раз нет смысла. Конфету Юстас положил обратно в коробку, но потом с испугом подумал: а если Джилл съест что-то отравленное?.. Тогда он снова достал конфету из коробки и бросил ее в корзину для бумаг. Затем взял коробку «Дюдвиллз» под мышку – Джилл обожала эти конфеты – и отправился на Перл-стрит.

Джилл до сих пор лежала в постели. В руках у нее был свежий номер «Дейли миррор», на тумбочке стояла кружка утреннего чая и тарелка с тостом. Юстаса привел в восторг тот нескрываемый интерес, с которым она выслушала его новости. А когда страсти поутихли, они принялись обсуждать свое славное будущее. Джилл приглянулся один летний домик у реки в Мейденхеде, и Юстас, решивший забыть о тревоге, возникшей во время визита инспектора Уэннесси, охотно принял правила игры и пообещал сегодня же взять напрокат машину и поехать. Затем зашла речь об одежде, и Юстас понял, что для увеличения счета в банке в ближайшее время ему необходимо назначить несколько встреч. Он сомневался, увидит ли банковский служащий достаточные основания для выдачи ему кредита. А рассказывать о том, что ему известно, как идут дела у старшей семейной ветви, просто глупо. Сначала нужно переговорить с Генри Карром – он увлечен этим делом, знает, в каком положении находится Юстас, и относится к нему хорошо, а значит, даст полезный совет.

Вскоре счастливая пара приехала в автомобиле в Мейденхед и отобедала в местном отеле. Домик они так и не нашли – всех подходящих вариантов уже не осталось, но агенты считали, что, в принципе, с этим не возникнет никаких сложностей. Ни Джилл, ни Юстас ни слова не сказали о браке, но было очевидно – дело к этому идет; ведь будущий лорд Бэрреди должен следить за собой и соответствовать статусу. Если он не решит бросить Джилл, то непременно на ней женится. Почему нет? Он искренне любил ее и хотел быть только с ней. Кроме того, была еще одна немаловажная деталь, о которой он не хотел признаваться даже самому себе, – Джилл слишком много знала о нем и его недавних делах, чтобы настраивать ее против себя.

Юстас отвез Джилл на Перл-стрит, вернулся к себе и начал подготовку ко второму новоселью – холостяцкому мероприятию, устроенному исключительно из деловых побуждений. Джордж Пристли и Фредди Галлатер из «Джермин» приведут с собой двух юных приятелей, которые любили покер, но не были слишком в нем сведущи. Молодые люди такого сорта два или три года обеспечивали Юстасу комфорт в его квартире на Сент-Джеймсе; беды его начались, только когда их ряды поредели вследствие запущенных недоброжелателями слухов, помноженных на всемирные финансовые проблемы. Сейчас к нему возвращался успех, и все говорило о том, что вскоре у него появится новая клиентура.

Поначалу Юстас планировал поесть в ресторане, в кафе «Ройал», но потом решил не привлекать общественное внимание. У Гамильтона была репутация хорошего повара, и теперь он имел шанс продемонстрировать свои способности; что ж, все как обычно – черепаховый суп из «Фортнамс», жаркое-ассорти и сырное суфле. Винный погреб Юстас организовать не успел, но его поставщик вин – нет, не дядя Уильям! – должен был доставить ему декантированное бордо и «породистый» портвейн. Добавив к этому не слишком старый и мягкий бренди, можно достичь нужного результата.

Джордж Пристли, которого веселило попрание общепринятых норм, а точнее, элементарная бестактность, начал раздражать Юстаса с самого начала: например, он представил его своему компаньону Селвину Бэтти как «будущего лорда Бэрреди». Именно этого Юстас на данном этапе хотел избежать. Джордж, впрочем, находил такое высказывание смешным, а после второго бокала бренди 1893 года и с неплохого выигрыша он совсем распоясался.

– Знаешь, Юстас, – сказал он, перемешивая колоду, – тебе просто невероятно повезло… (Фредди, ты заходишь?) Сколько там потенциальных баронов зачахло на твоем пути, а? Четверо, не меньше?

– Сдавай, Джордж. Три. И это не смешно.

– Бэтти, перед тобой сидит человек, – невозмутимо продолжал Пристли, – который в буквальном смысле прошел вброд через реку крови своих родственничков. (Дилер берет две карты и… черт, стрейт!) И это в буквальном смысле непристойно, вот что я скажу. Странно, что Скотленд-Ярд еще не взял тебя за шиворот. (И пятьдесят; твой ход, Фредди.) Знаете, когда я только сюда пришел, то заметил, как в проходе прятался огромный мужлан в котелке. Вот так.

На мгновение сердце Юстаса замерло. Скорее всего, этот недоумок сочиняет на ходу, но последняя реплика вызвала у Юстаса не самые приятные мысли – ведь все может пойти по плохому сценарию…

Юстас не без труда прогнал от себя тревожные мысли и сосредоточился на игре. Все шло как надо. Он все время по мелочи проигрывал, как и было задумано. Джорджу Пристли везло, но тот слишком много болтал, явно переигрывая, и если он не замолчит, то будет иметь неприятности. Джордж играл неплохо, однако воображал, что способен заболтать кого угодно, и в этом переоценивал свое мастерство. Селвин Бэтти потихоньку шел вверх и был откровенно собой доволен. Фредди Галлатер выходил в ноль и имел все шансы на небольшую долю, а молодой биржевой маклер по имени Торнтон Раш, которого он привел с собой, очевидно, большим опытом игры не обладал, но не успел проиграть слишком много, чтобы Фредди начал за него беспокоиться. Судя по всему, пара запланированных неудач Юстаса уже обеспечила ему радостные воспоминания об этой партии.

Словом, благоприятное начало. Юстас был уверен, что эти двое сюда еще вернутся и приведут с собой других. Естественно, в конечном счете ему не понадобятся их деньги, но пока старый Бэрреди жив, отказываться от них нет никакого смысла.

Вскоре после полуночи вечеринка подошла к концу. Молодые люди надевали свои пальто, и молодой биржевой маклер спросил Юстаса, не приходится ли он родственником виноторговцу Джорджу Хендэллу.

– Я сразу решил, что это так, – сказал он. – Семейное сходство налицо. Мы часто видимся в центре, иногда играем в гольф. Последнее время он собой очень доволен.

Юстас улыбнулся. Он знал, чему тот радовался, – бедный Джордж, ему никогда не унаследовать семейное состояние Бэрреди. Горькое разочарование этих щеголей добавляло наследству особую пикантность.

Юстас проводил своих гостей на улицу и прошелся с ними до угла дома. Никакого «мужлана в котелке» видно не было. Очевидно, Джордж Пристли просто дразнил его. Да и с чего бы здесь вообще взяться какому-то мужлану?

Юстас вернулся домой и приготовился ко сну праведника, невинного и благословленного свыше.

Глава 20

Начало дознания

Утром Юстаса вызвали на дознание. В зале суда он сидел рядом с Генри Карром, а за ним были его жена Джулия, Бланш Хендэлл и виноторговцы Уильям и Джордж. Все они поприветствовали его грустной улыбкой, а мистер Уильям Кристендем – строгим кивком. Коронер Эллинстоун сидел в окружении присяжных; он сообщил, что осмотрел тело, присяжные при желании могут сделать то же самое. Желания никто не выразил. Тогда мистер Эллинстоун объяснил, что сегодня он намеревается получить лишь формальные свидетельства для установления личности, поскольку полный отчет патологоанатома – из министерства внутренних дел – поступит несколько позже. В этот момент у большей части людей, находившихся в суде, естественно возник вопрос: зачем же их в таком случае вызвали сегодня на дознание; один из них, пожилой мужчина с седыми усами, в качественном лондонском костюме, решил высказаться по этому поводу.

– Меня зовут сэр Хорас Спевидж, – сказал он, поднявшись на ноги. – Я был лечащим врачом покойного и хотел бы дать свои свидетельства сегодня. Со дня на день я ожидаю вызова в Шотландию по делам… э-э… королевской особы. Перенос дознания для меня чрезвычайно неудобен, и, боюсь, я не сумею присутствовать на нем в другое время. Мои свидетельства имеют существенное значение, однако они довольно формальны, так что я не вижу причин, по которым не могу сделать это прямо сейчас.

Сэр Хорас, очень довольный эффектом, который его речь произвела на присутствующих, и на прессу в частности, сел на место. По листам бумаги зашуршали карандаши. Мистер Эллинстоун посмотрел на сидевшего неподалеку суперинтендента – тот едва заметно пожал плечами, что означало скорее отсутствие возражений, нежели согласие.

– Хорошо, сэр Хорас, – спокойно сказал коронер. – Ваша занятость будет принята во внимание. Я вызову вас, как только мы получим свидетельства, достаточные для идентификации личности. Суд вызывает Джулию Карр.

Генри нежно пожал жене руку, и та направилась к месту свидетеля, дала клятву и присела.

– Итак, вы – миссис Генри Карр, ближайшая родственница покойного мистера Дезмонда Хендэлла? – спросил в вежливом тоне коронер.

– Да, я ближайшая родственница, за исключением его прадеда лорда Бэрреди.

– Именно так. Лорд Бэрреди, – обратился мистер Эллинстоун к присяжным, – джентльмен уважаемого возраста, в связи с чем путешествие сюда из графства Нортумберленд ему не по силам. За его исключением, вы ближайшая родственница, верно, миссис Карр?

– Да. Я его двоюродная тетя. Единственная ныне живая правнучка лорда Бэрреди.

– Вы видите мертвое тело, по поводу которого ведется расследование. Вы можете опознать его?

– Да. Этой мой племянник Дезмонд Хендэлл.

– Благодарю вас, миссис Карр.

За Джулией последовал Уильям Кристендем – семейный адвокат подтвердил ее свидетельство.

– Сэр Хорас, пожалуйста.

Сэр Хорас Спевидж произнес клятву, без лишней скромности рассказал, кто он такой, и начал говорить следующее:

– Я был лечащим врачом мистера Дезмонда Хендэлла со времени выявления первых симптомов болезни, которая и привела его к смерти.

– Это еще не доказано, конечно, – пробормотал коронер.

Сэр Хорас нахмурился.

– Конечно-конечно, формально – нет. Первые симптомы обнаружили в июле 1933 года. Некоторое время мальчик жаловался на боль в бедре; наблюдалась потеря веса и ухудшение самочувствия. Я сразу же предположил, что это саркома бедра, и после рентгеновских снимков посоветовал капитану Хендэллу проконсультироваться у моего коллеги и профессионала высочайшего класса – сэра Джона Филлидора, главного хирурга в больнице Святого Кристофера.

– Рука руку моет, – прошептал Генри Карр.

– Сэр Джон подтвердил мой диагноз и согласился со мной в том, что болезнь перешла стадию, когда рост опухоли можно было остановить лучевой терапией. Единственной надеждой на спасение жизни мальчика была ампутация бедра. Операция, проведенная, разумеется, сэром Джоном…

Сэр Хорас сверился с медицинской картой.

– … в сентябре того же года. Операция была осуществлена успешно. И следующий год прошел очень хорошо. Конечно, из-за пережитого шока у пациента наблюдался некоторый упадок сил, его немного беспокоило сердце, но спустя какое-то время он пошел на поправку, и я очень надеялся на то, что болезнь удалось победить. К сожалению, в октябре прошлого года произошел рецидив в области позвоночника. Как только это подтвердилось, мы поняли, что надежды на выздоровление нет. Естественно, было сделано все необходимое, однако…

Сэр Хорас пожал плечами.

– Я посчитал, что он проживет один год, самое больше – восемнадцать месяцев. Мальчик был очень смел и держался с поразительной стойкостью. Я начал думать, что стоит подкорректировать прогноз и отодвинуть дату, но, как это часто бывает, совершенно неожиданно пришел конец.

Мистер Эллинстоун подождал, не добавит ли великий терапевт что-нибудь к своей речи, а после начал задавать вопросы.

– Сэр Хорас, вы сказали, что было сделано все необходимое. Имеется в виду непосредственно лечение болезни или же прием обезболивающих средств?

– Лечение было, если я правильно понял то, что вы хотели сказать. Мы применяли лучевую терапию. На исцеление я не рассчитывал, но в интересах пациента и… родственников сдаваться было нельзя.

– И в интересах… профессии, – пробормотал Генри Карр.

– Вероятно, выписывались и медикаменты, – предположил коронер.

– Разумеется. В течение дня пациент каждые четыре часа принимал микстуру, в состав которой входило снотворное веронал, а перед сном в ней содержался опиум.

– Эти лекарства принимались для… чего?

– Для обезболивания и сна.

Мистер Эллинстоун на какое-то время задумался, а затем продолжил:

– Сэр Хорас, вы сказали: как только была обнаружена опухоль в позвоночнике, вы сразу поняли – надежды на выздоровление нет, и предположили, что пациент проживает самое большее восемнадцать месяцев. Предположу, что вы ожидали наступление смерти в течение этого времени. Не могли бы вы объяснить суду присяжных, какие причины приводят к смерти при нормальном ходе болезни?

Сэр Хорас Спевидж поправил пенсне своими ухоженными руками и, нахмурившись, задумался.

– Насколько я понимаю, присяжным не нужен подробный доклад специалиста, – сказал он наконец. – Но если выразить это простыми словами, смерть наступает в результате истощения жизненно важных центров нервной системы.

– А что провоцирует это истощение?

– Главным образом болезнь, конечно же. Злокачественная опухоль неуклонно истощает резервы организма.

– А лекарства? Они влияют на истощение?

– В определенном смысле да. Их эффект в известной степени противоречив: с одной стороны, склоняя ко сну, они стабилизируют жизненно важные центры, но с другой – подавляют их.

– В целом вы можете сказать, что снотворные препараты пагубно сказываются на организме?

– Такого общего заключения я делать не буду.

Коронер слегка улыбнулся. Он знал, что задает непростой медицинский вопрос, но сам имел на этот счет твердое мнение, основанное на долгом опыте.

– Тогда давайте сосредоточимся конкретно на этом деле, – сказал он. – По вашему мнению, подавляло ли снотворное, которое вы прописали больному, жизненно важные центры, что и стало, по вашим словам, причиной смерти?

Сэр Хорас гневно нахмурился.

– Сэр, ваш вопрос поставлен неправильно и вводит в заблуждение, – сказал он. – Вы игнорируете тот факт, что без подобных препаратов пациент испытывает ужасные мучения; было бы просто жестоко отказать ему в этих облегчающих боль лекарствах.

– Я нисколько не игнорирую этот факт, сэр Хорас, – спокойно возразил мистер Эллинстоун. – В подобных случаях я с пониманием отношусь к приему снотворных препаратов, однако у меня есть причины ставить вопрос именно таким образом. Скажите, пожалуйста, можно ли утверждать, что такое снотворное приводило к истощению организма и в конечном итоге к смерти?

– Да, да, – резко ответил сэр Хорас. – Снотворное в необходимых при подобных заболеваниях дозах оказывает отравляющий эффект на организм и также истощает его.

– Благодарю вас, сэр Хорас. Могу ли я спросить вас… видели ли вы покойного после его смерти?

– Я присутствовал при его смерти. Меня вызвала сестра-сиделка покойного.

– Речь идет о миссис Тумлин?

– Совершенно верно.

– И у вас было мнение по поводу причин смерти?

– Определенно. На этот счет не может быть сомнений. К смерти привело истощение организма вследствие саркомы позвоночника. Я должен был дать заключение о смерти, но вы, сэр, отправили тело на патологоанатомическое исследование, следовательно, выдавать заключение уже не в моей компетенции.

– Да. Насколько я понимаю, причиной смерти вы считаете все ту же болезнь и ожидали этого с самого начала.

– Совершенно верно.

– У вас нет причин для сомнений?

– Ни малейших.

– Благодарю вас, сэр Хорас. У меня все, однако… – Он повернулся к присяжным: – Есть ли у кого из присяжных вопросы к свидетелю?

Крупный краснолицый мужчина, который уже некоторое время выражал нетерпение, наконец взорвался бурной речью.

– Эти снотворные, – начал он, сверля терапевта глазами, – по-моему, они – причина всех этих самоубийств, о которых много пишут в газетах. Когда такие доктора, как вы…

– Сэр, я сказал «вопросы», – решительно прервал его коронер. – Это не вопрос и не имеет отношения к делу.

– Ну я хотел сказать, мистер коронер, что он сам признал, что они стали причиной смерти – снотворное, да? И вот я хочу знать, скажите, пожалуйста, почему все эти модные докторишки по три гинеи за сеанс выписывают всю эту дрянь?

– Полагаю, сэр Хорас ясно дал понять, что в данном случае лекарство было необходимо для облегчения страданий пациента. Все вопросы должны касаться данного дела. Спасибо, сэр Хорас, мы вас больше не задерживаем.

Раздраженный врач вышел из зала суда, а коронер что-то прошептал суперинтенданту и после короткой задержки собрал свои бумаги.

– Итак, дознание будет продолжено через две недели, когда будет доступен отчет от специалиста из министерства внутренних дел. – С этими словами он повернулся к присяжным и серьезно добавил: – Вынужден напомнить господам присяжным о том, что обсуждать это дело с посторонними людьми и общаться с прессой запрещено. Всем спасибо.

– Если это все, то зачем, спрашивается, нужно было нас созывать? – спросил Юстас, когда они с Генри Карром садились в такси. Джулия и Бланш в это время отправились за покупками.

– Так у них заведено, – ответил адвокат. – Коронеры ведут дела так, как им вздумается. Впрочем, порядки скоро ужесточат – на этот счет уже проходят заседания ведомственной комиссии.

Юстас задумался. Пока дознание не вселяло в него никаких опасений, однако полностью тревога не уходила.

– Но почему он перенес заседание на целых две недели? Неужели этому специалисту нужно так много времени?.. Сомневаюсь, – сказал Юстас и сразу же понял, до чего опрометчивую бросил фразу.

Генри Карр с любопытством взглянул на своего собеседника.

– Задержка вполне обыкновенная, – сказал он, – если полиция решит навести кое-какие справки.

Юстас похолодел. Вот в чем дело, значит. Полиция будет настойчиво стучаться не по адресу. Волноваться, конечно, не стоит, ведь у Спевиджа сомнений по поводу причины смерти не возникало. И все-таки как-то… тревожно.

Мужчины зашли на ланч в «Джермин». Еще никогда Юстасу не был так симпатичен муж Джулии. В нем не было ничего наносного. Он не притворялся, что в упор не видит ни настигшей Юстаса невероятной удачи, ни неудобств, которые ее сопровождали. Генри Карр был очень дружелюбен и полон сочувствия. Юстас спросил его, как быть с новым банковским займом, и Карр посоветовал подождать, пока не кончится дознание. Тогда уж его статус наследника, скорее всего, будет полностью подтвержден без всяких на то усилий.

Здравый совет принес Юстасу облегчение. Он вернулся к себе в хорошем настроении, но дома его ждали не самые приятные новости: Гамильтон сообщил о послеобеденном визите еще одного полицейского. Слуга объяснил ему, что на данный момент хозяин на дознании и вернется ближе к вечеру. Инспектор Дарнелл – так полицейский представился – ответил, что предпочел бы подождать, пока мистер Хендэлл не вернется отобедать. Гамильтону так и не удалось спровадить его; полицейский прождал в квартире целых полчаса, а затем ушел, пообещав зайти снова.

Юстас снова ощутил беспокойство. Еще один полицейский; но почему другой? Черт возьми, какие сведения они хотели получить? Очевидно, достаточно важные, по их мнению, иначе этот человек не стал бы ждать его так долго. Но какой смысл во всех этих домыслах? Вскоре он все узнает из первых рук. И не будет точно так же ждать возвращения полицейского. Юстас дал Гамильтону распоряжения об обеде, затем открыл входную дверь и наткнулся на невысокого опрятного мужчину.

Тот снял котелок.

– Мистер Юстас Хендэлл? – справился он.

Неприятно! Это обещанное своевременное прибытие выглядело так, будто парень специально его поджидал, а то и следил за ним.

– Да. В чем дело?

– Всего на пару слов, сэр. С глазу на глаз. Если разрешите войти.

Глава 21

Старший инспектор Дарнелл

Против своей воли Юстас вернулся домой, а вскоре оказался в гостиной. Он рассмотрел инспектора получше – теперь тот вовсе не казался коротышкой; по-видимому, из-за его безупречного внешнего вида.

– Старший инспектор Дарнелл, сэр, уголовный розыск. Вот мое удостоверение.

В документе было так и написано: «старший инспектор Дарнелл». Юстас не очень хорошо разбирался в полицейских званиях и рангах, но, кажется, это высокая персона. Он подчеркнуто небрежно передал удостоверение обратно.

– Я должен задать вам пару вопросов в связи со смертью вашего племянника мистера Дезмонда Хендэлла, сэр, – сказал инспектор.

– Но ко мне уже приходил один из ваших людей, – сказал Юстас.

– Ах да, сэр… Это был участковый инспектор. Я из Скотленд-Ярда.

Отвратительное, угрожающее известие.

– Не могу понять, что вы желаете от меня услышать. Я знал Дезмонда всего две недели. И о болезни его ничего не знал.

– Ничего не знали, сэр?

– Ничего, кроме того, что мне рассказывала миссис Тумлин и что я услышал сегодня на дознании.

– Однако, насколько я понимаю, в эти две недели племянник очень вас заинтересовал, сэр.

Это были простые слова, однако они имели крайне неприятный подтекст. Было ясно, что перед Юстасом сидел человек, являющийся полной противоположностью туповатому участковому инспектору. Старший инспектор Дарнелл был проницателен и понятлив. Увиливать от его вопросов не имеет смысла – лучше взять быка за рога.

– Вы задаете мне такие же вопросы, что и ваш коллега вчера, – сказал Юстас. – Однако довольно очевидно, что за ними что-то стоит. Полагаю, я имею право спросить, что именно?

Старший инспектор Дарнелл кивнул.

– Это справедливая мысль, сэр, – сказал он, – и я буду с вами совершенно откровенен. Старшую ветвь вашей семьи за последние два месяца постигло четыре смерти, и притом внезапные. В результате которых вы, если мои сведения верны, прошли путь от человека с определенными финансовыми трудностями до наследника внушительного семейного состояния. Это может быть вполне естественным ходом вещей, которому нельзя ничего предъявить, но некоторые обстоятельства вынуждают нас начать расследование. Вас никак нельзя связать с несчастьем, постигшим ваших родственников в Корнуэлле. Однако вы единственный, кто присутствовал при исключительной, по сути, гибели капитана Дэвида Хендэлла в Шотландии, случившийся за две недели до смерти его сына, мистера Дезмонда Хендэлла, которому вы неоднократно наносили визиты, пытаясь застать его одного. Последний факт чрезвычайно показателен, а потому мы не можем не расследовать сопутствующие обстоятельства. Вот так, сэр; я полагаю, сделал то, о чем вы попросили – без обиняков выложил свои карты на стол.

С этими словами старший инспектор Дарнелл откинулся на спинку стула и приятно улыбнулся Юстасу. Последний же был немало удивлен, поскольку, узнав, как обстоят дела, чувствовал себя совершенно спокойно и уверенно.

– Понятно, – сказал он. – Спасибо за откровенность. Прошу меня извинить, но мне кажется, ваши слова не более чем вздор, однако вы, полагаю, просто следуете приказам.

– Совершенно верно, сэр. А теперь, надеюсь, вы будете со мной так же откровенны, как и я с вами.

Разговор и близко не походил на то, как представлял себе его Юстас. По своим ощущениям он был буквально в шаге от приятного времяпрепровождения в хорошей компании.

– Но разве вы не должны предупредить о том, что все, что я скажу, будет зафиксировано и использовано против меня в суде? – спросил он.

– Не «против вас», нет, сэр; сейчас это звучит как «будет использовано в качестве доказательства»… О нет, сэр, еще раз нет – мы до такой стадии дела еще не дошли и, я надеюсь, не дойдем вовсе. Предупреждение выдается только в случае, если лицу решено выдвинуть прямые обвинения. Сейчас я просто веду предварительное расследование, так что предупреждать вас нет надобности.

Какая все-таки хладнокровная процедура. Юстас не был уверен, по душе ему все это или нет; слишком уж отчужденно. Впрочем, предупрежден – значит защищен. С этой мыслью он настроил себя на допрос. Однако старший инспектор Дарнелл, похоже, никуда не торопился; он неспешно осмотрел комнату.

– Когда я ждал вас утром, то взял на себя смелость просмотреть ваш книжный шкаф, сэр, – сказал он. – Я и сам люблю книги, а кроме того, всегда можно многое узнать о человеке по тому, что он читает.

Да что за чепуху он болтает? Почему не перейдет сразу к делу?

– Я заметил, что у вас есть «Медицинская юриспруденция» Хольта; признаться, я этой книги в глаза не видел, хотя и слышал о ней. У нас, в Скотленд-Ярде, есть книги Тэйлора и Смита, но Хольта – увы, нет.

Проклятье! Как же он мог забыть об этой чертовой книге? Он напрочь забыл о ней после Шотландии… А при переезде загрузил в старый грузовик все свои книги и не глядя поставил их в новый книжный шкаф; Хольт ему на глаза не попался. И как теперь его объяснить?..

– Я обратил внимание, что экземпляр не новый, – невозмутимо продолжал детектив. – Полагаю, он у вас давно?

Что же ответить?

– Да, какое-то время. Это…

Но старший инспектор сам вывел его из затруднительного положения:

– Видимо, со студенчества, я правильно понимаю, мистер Хендэлл?

Юстас похолодел. Они знают! А как по-другому, раз уж они серьезно принялись за расследование… Хорошо, что он не успел об этом наврать. По крайней мере, этот детектив играет честно; не будет пытаться поймать его в ловушку.

– Для меня это так давно, – сказал он, изо всех сил стараясь держаться спокойно. – Я закончил учебу в тысяча девятьсот двадцать шестом и занимался практикой всего один год.

– Понял, сэр. У вас, без сомнения, до сих пор хранятся старые медицинские инструменты и книги.

– Очень немногое осталось.

– А лекарства?

Опасный ход. Дарнелл совсем немного сменил свой тон, но Юстасу этого было достаточно, чтобы понять – инспектор готовится к атаке.

– О нет. Мне незачем их хранить.

– Совершенно никаких нет, сэр?

Вопрос озвучен спокойно, но… очень настоятельно. На ошибку права нет. Внезапно Юстас вспомнил о баночке с таблетками морфия. Она до сих пор была в кармане его жилета, если только Гамильтон не умудрился ее куда-то убрать. Он хотел избавиться от нее еще вчера, но, занимаясь составлением планов на будущее с Джилл, забыл об этом. Баночка была такой легкой, что он, похоже, вовсе ее не заметил, когда вчера перед ужином выворачивал карманы. Сейчас на нем та же одежда – нового костюма пока не было. В случае немедленного ареста таблетки найдут в его собственном кармане! После того как он все отрицал! К тому же полиции уже может быть известно о том, что у него имелась эта баночка. Купить ее было несложно: Юстас заказал лекарство напрямую, и его имя до сих пор значилось в реестре. Если полиция действительно к нему присматривается, то они уже давно это отследили. Лучше говорить начистоту – может быть, так он обойдет ловушку стороной.

Все эти мысли пронеслись в голове Юстаса очень быстро, и он почти сразу же ответил:

– Только морфий. Он у меня всегда при себе. Нельзя знать заранее, когда он понадобится, – всякое может случиться, а доктор еще не приехал. Может спасти кого-то от страшных мучений.

Юстас говорил, не волнуясь. И так же спокойно сунул руку в карман жилета. Да; вот она; неудивительно, что вчера вечером он ее не заметил. Он достал маленькую баночку и передал ее инспектору. Тот осторожно взял ее и внимательно изучил.

– Таблетки в четверть грана, сэр. Баночка полная. Как давно она у вас?

– Совсем недолго. Старую я где-то потерял… Эту приобрел примерно месяц назад.

– Ясно, сэр.

Старший инспектор Дарнелл вернул баночку Юстасу.

– Кроме этого, у вас имеются какие-то лекарства?

– Никаких.

Детектив кивнул и принялся рассматривать свои ногти.

– Вы же имели кое-какие дела с ростовщиками, не так ли, сэр?

Боже, да он все знает!

– Да. Но ведь это не преступление?

Дарнелл проигнорировал ироничность вопроса.

– Мне известно, что вы были в долгу у ростовщика по фамилии Айзексон, и он как раз перед смертью вашего кузена мистера Говарда Хендэлла требовал погасить задержку выплаты. Все верно, сэр?

– Да, верно, – угрюмо ответил Юстас.

– Далее, мне известно, что вскоре после смерти обоих ваших родственников в Корнуэлле вы просили Айзексона дать вам новый заем на основании того, что ваши шансы на наследство лорда Бэрреди возросли.

Проклятье! Этот Айзексон распустил свой язык… От ростовщика такого ждешь в последнюю очередь. С чего бы это он стал болтать? Увы, ответ был прост – и устрашал даже больше чем то, что Айзексон мог рассказать. Полиция надавила на него, и он испугался, что его самого вовлекут в дело об убийстве! Юстас вспомнил, что после смерти Дэвида ростовщик отказался с ним встречаться. Тогда он спрашивал себя, не мог ли Айзексон чего-нибудь заподозрить. Затем Юстас вспомнил, как неосторожно он говорил о наследстве после смерти Говарда, когда задумал убить Дэвида. Как же глупо было делать заявления, которые Айзексон непременно мог вспомнить, случись что-нибудь с Дэвидом… И он действительно вспомнил! И все рассказал полиции.

Тут Юстас понял, что детектив пристально за ним наблюдает и уже некоторое время ждет ответа.

– Да, так и было, – сказал он. – Но никакой загадки здесь нет. Я был в затруднительном положении, а когда случилось несчастье, я решил им воспользоваться… Я блефовал с Айзексоном. Безуспешно. Вот и все.

Старший инспектор Дарнелл кивнул.

– Ясно, сэр. А после смерти капитана Дэвида Хендэлла вы снова искали встречи с Айзексоном.

– Он не стал меня принимать, – поспешно сказал Юстас.

– А вы хотели подать новое заявление на заем на основании того, что ваши шансы возросли.

– Да. – Глупо было это отрицать; лучше признаться смело и напрямую. – Мои шансы действительно возросли, и ощутимо. Любой дурак бы это понял. Вот я этим и воспользовался.

– Понимаю, сэр. Айзексон пошел вам навстречу?

– Нет.

– Сэр, почему?

– Не знаю. Он вообще отказался со мной встречаться.

– И вы пошли к другому ростовщику, сэр.

– Почему вы так считаете?

Старший инспектор пожал плечами.

– Через пару дней вы, сэр, сняли весьма достойную квартиру и наняли слугу. Это говорит о чем-то посерьезнее простых ожиданий – о наличных.

Юстас был достаточно умен, чтобы понять: старший инспектор Дарнелл начал строить догадки. Он не знал о пяти сотнях фунтов, которые ему выписали в «Британском обществе взаимопомощи». Ну так и нечего ему об этом знать: Юстас вспомнил, что довольно откровенно говорил с мистером Дж. Леви – его допрос полиции ни к чему.

– Похоже, все факты уже у вас на руках, инспектор, – сказал Юстас. – Боюсь, больше я ничего не могу сказать.

Детектив внимательно на него посмотрел и пожал плечами.

– Я полагал, мы с вами довольно откровенны друг с другом, сэр, – сказал он. – Так, прошу вас, расскажите мне немного о вашей дружбе с мистером Дезмондом Хендэллом. Насколько я понимаю, началась она совсем недавно.

– Да. До поездки на похороны родственников в Корнуэлл я об этой ветви практически ничего не знал. Однако они были очень добры ко мне, в частности миссис Говард Хендэлл, мистер и миссис Карр. Полагаю, пригласить меня в Шотландию, о чем вам, судя по всему, известно, капитану Хендэллу предложила именно миссис Говард Хендэлл. Естественно, после случившейся трагедии я был очень подавлен, а потому расспросил миссис Говард Хендэлл, которая тоже находилась там, о сыне Дэвида, с которым я прежде ни разу не виделся. Она рассказала о нем и посоветовала навестить его по возвращении в Лондон. Так я и сделал. Вот, собственно, и все.

– В этот период вы навещали его довольно часто, не так ли, сэр? На это была какая-то особая причина?

– Дезмонд мне понравился. И я думаю, что он был одинок. Мне казалось, я мог его как-то развлечь. Другие члены семьи делали для него то же самое, например, миссис Говард Хендэлл и мистер Генри Карр.

– Да, верно. Я так и понял. Мистер Дезмонд просил вас навещать его почаще?

– Не то чтобы просил, но мне показалось, ему нравится со мной беседовать.

– Вы беседовали с ним наедине?

– В первый раз да. Во второй с нами была миссис Тумлин.

– И вы решили, что лучше прийти в ее отсутствие?

Еще один опасный момент. Это критический вопрос. Сказать ли напрямую, или сделать вид, будто это была случайность?

– Я дважды приходил к Дезмонду, и миссис Тумлин дважды сообщала мне, что он слишком устал и не может принимать гостей. Я решил, что она ведет себя нелепо, и однажды пошел туда, когда она должна была отправиться за покупками.

– Так, значит, вы признаете, что преднамеренно выбрали время, чтобы застать его одного.

Тут Юстас вспыхнул.

– Вы несправедливо интерпретируете мои слова, – резко возразил он. – Речь не о «признании» и не о желании «застать его одного». Я говорю вам следующее: да, я пришел туда, когда миссис Тумлин могло не быть дома, потому что хотел поговорить с Дезмондом; мне казалось абсурдным, что она так с ним нянчится.

– Ясно, мистер Хендэлл, – спокойно сказал Дарнелл. – И я полагаю, что коль скоро вы прикипели к своему племяннику, вы начали дарить ему небольшие подарки, верно?

– Подарки?

– Книги. Сигареты. Может быть, конфеты.

Конфеты! Юстас ощутил, как залился краской. Значит, в полиции тоже об этом подумали – о том, чего он едва не воплотил в жизнь? Он инстинктивно осмотрелся – где же эта коробка «Дюдвиллз»?! Ох, забыл; он же отнес ее Джилл вчерашним утром. Повезло, ничего не скажешь. Но та единственная мятная конфета?.. Он ее выбросил – в корзину для бумаг или в камин. Вчера его зажигали, так что если она и была в корзине, то Гамильтон наверняка бросил ее в огонь. Наверняка? Нет, тут нельзя быть полностью уверенным, а этот проклятый детектив торчал утром в комнате и целых полчаса что-то вынюхивал…

– Я не дарил ему никаких подарков.

– Никаких подарков.

Старший инспектор Дарнелл задумчиво погладил подбородок. Через какое-то время он поднялся на ноги.

– Полагаю, на данный момент у меня все, сэр. Если только вы, конечно, не хотите уточнить что-то из сказанного.

– С чего бы это?

– Вы могли что-то забыть, сэр. Например, вы абсолютно уверены в том, что морфий – это единственное лекарство, которое вы держите при себе?

– Абсолютно уверен.

– Может, раньше у вас хранились другие лекарства? Должен напомнить вам, сэр, что дача ложных показаний – это довольно серьезное дело. Вы поймете, что мы способны сами выйти на информацию о том, что вы приобретали какие-то другие лекарства.

Юстас нетерпеливо покачал головой:

– Я же вам сказал: после того, как бросил практику, у меня нет ничего, кроме морфия.

– Очень хорошо, сэр. Теперь мы знаем, как действовать. Хорошего дня, и прошу прощения, что отнял у вас так много времени.

Инспектор подошел к выходу, но, коснувшись дверной ручки, рука его замерла.

– Если позволите, я дам вам дружеский совет, – сказал он. – Возможно, для отсроченного дознания вам лучше нанять адвоката.

Глава 22

Консультация

Юстас проводил старшего инспектора Дарнелла и вернулся в гостиную, где налил себе крепкого виски с содовой, хранящегося на подставке для графинов в красном лакированном серванте в углу комнаты.

Последние слова детектива стали для него огромным потрясением. Они звучали искренне, а Юстас знал, что полиция бывает особенно опасной и серьезной в моменты своей абсолютной честности. По какой-то причине в Скотленд-Ярде решили, что он ответственен за смерть Дезмонда, хотя они, если верить Дарнеллу, еще не дошли до стадии, когда есть основания выдвинуть обвинения, однако сделают все, чтобы открыть против него дело.

Юстас понимал, что хотя против него и не было никаких доказательств, у полиции могли зародиться подозрения. А раз так, то было бы правильно последовать совету Дарнелла – по крайней мере, проконсультироваться у адвоката. Но у кого? Юстас не имел никаких дел с юристами уже десять лет; в последний раз он решал с ними вопросы, касающиеся всех тех денег, которые завещала ему Берил Фотеруэйт. Этим занималась небольшая местная контора из провинциального городка, в котором он на тот момент практиковал, и для нынешней ситуации она не подходили.

Объяснить адвокату, в каком он оказался положении, будет непросто. В конце концов, массу вещей никому говорить нельзя, раскрывать дополнительные детали дела будет очень затруднительно. Например, любой адвокат, к которому Юстас пойдет за консультацией, захочет знать, почему он так часто навещал Дезмонда в последние две недели. Объяснение, которое Юстас дал полиции, неубедительно, а настоящую причину нельзя никому раскрывать. Здесь был один мотив, не вполне правдивый, но и не совсем ложный, который являлся бы убедительным для человека, знающего всю эту историю целиком. Но в нее Юстас не желал посвящать незнакомца.

Был только один человек, которому он мог рассказать свою версию правды, и тот бы понял его мысли и действия, – Генри Карр, Он адвокат. И уже знал, на что Юстас надеялся и чего боялся. Знал и сочувствовал. Карр поймет, если Юстас скажет ему: «Я хотел видеться с Дезмондом наедине как можно чаще, чтобы произвести на него хорошее впечатление. Тогда он мог бы передумать и не делать того, что ему советовал лорд Бэрреди». Постороннему адвокату объяснить это было бы чрезвычайно сложно: Юстасу пришлось бы подтвердить, что ему было известно, как желанное наследство могло уйти у него из рук, а это почти то же самое, что признать мотив убийства Дезмонда до его совершеннолетия.

Объяснять это в суде нельзя – слишком опасно. Поэтому и нужен совет опытного юриста, а к кому Юстас прислушался бы в первую очередь, если не к Генри Карру? Он был умен, трезв и благожелателен. Юстас считал, что он нравится Генри, а то, что адвокат не верил в слухи о смерти Дэвида, которые, несомненно, до него дошли, – очевидный и неоспоримый факт.

Облегченно вздохнув, Юстас принял решение, сразу же пошел к телефону и позвонил в пригородную контору Карра. Позже тот перезвонил и сообщил: сегодня он занят до самого вечера, но с радостью отужинает с Юстасом у него дома.

Полдня Юстас думал над тем, что нужно говорить Генри Карру, а что – нет. Таблетки морфия – об этом он должен знать; купится ли Карр на объяснение, которое Юстас дал полиции? То, что он приобрел их вскоре после того как услышал о наследстве и незадолго до внезапных смертей Дэвида и Дезмонда, наводило на определенные мысли, к пущей тревоге Юстаса. Скорее всего, убедить присяжных будет сложно и замену эфемерной предыдущей баночки с морфием доказать невозможно. Время покупки книги «Медицинская юриспруденция» от полиции скрыть тоже не получится; а если ее связать с таблетками морфия… черт возьми, это серьезное доказательство. Так стоит ли говорить об этом Карру?

Юстас не ходил к Джилл, хотя с радостью навестил бы ее. Теперь он начал понимать, какая серьезная опасность крылась за тем, что она знала о его планах и действиях. Если полиция до нее доберется, то заранее не угадаешь, расскажет она что-нибудь или нет. Да, Джилл достаточно умна но женщины, по опыту Юстаса, часто распускают язык, перед тем как подумать. Сейчас лучше держаться от нее подальше и надеяться, что полиция о ее существовании ничего не узнает.

Генри Карр объявился как раз вовремя и в хорошем расположении духа. До того как закончился ужин и на стол не поставили бутылку портвейна, ни один из них не сказал о деле ни слова – Юстас не хотел, чтобы их разговор был услышан, и отпустил Гамильтона на вечер отдохнуть. Но стоило убедиться, что Гамильтон покинул квартиру, Юстас разлил портвейн по бокалам и без лишних предисловий начал:

– Полиция допрашивала меня в связи со смертью Дезмонда. И я буду рад, если ты посоветуешь, как быть, Генри. Не возражаешь, если я буду обращаться к тебе по имени?

– Конечно, нет. Мне даже не было понятно, что ты этого не делаешь – я-то давно зову тебя Юстасом. – Карр приятно улыбнулся и отпил портвейна. – Насчет полиции сочувствую, однако я ничуть не удивлен.

Это неприятно удивило Юстаса, но он постарался скрыть свою реакцию.

– Да? А из-за чего ты… ожидал этого?

– Прежде чем ответить, скажи, пожалуйста, с чем я должен тебе помочь.

– А, тут все просто. Сегодня приходил человек из уголовного розыска, он сказал, что я буду отвечать перед присяжными на дознании. Я хотел бы, чтобы ты помог мне с этим.

Карр кивнул.

– Ясно, – сказал он. – Это мило с твоей стороны, Юстас. Ценю твое доверие. А теперь откровенно тебе скажу, почему я не удивлен. Во-первых, после смерти Дэвида мне стало известно, что шотландская полиция не вполне уверена, что это был несчастный случай. Там считают, что тебе это уж очень на руку, и хотя случайность можно допустить, им такая версия не кажется убедительной.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Юстас с любопытством.

– Во-первых, от Бланш. Она сказала мне, что девушка, которая была там с вами…

– Эта стерва Хоуп-Фординг. Я так и думал.

– Да, речь о ней. Она изо всех сил старалась убедить шотландскую полицию, что это сделал ты – я имею в виду, ранил Дэвида. Она сказала им, что ты хочешь получить титул Бэрреди и все остальное по списку. Дэвида считаешь единственным препятствием у тебя на пути, потому что Дезмонд тяжело болен.

– Она ведь хотела выйти за Дэвида замуж, – с горечью сказал Юстас. – Вот и слетела с катушек.

Генри Карр рассмеялся.

– Я примерно так себе это и представлял, – сказал он. – А еще кое-что слышал об этом от друга, он стряпчий в Глазго.

– Стряпчий?

– Присяжный стряпчий. В Шотландии, это в общем, юрист. Сам он слышал об этом деле от своего приятеля из Эдинбурга, у которого есть какой-то друг в канцелярии прокурора – что это такое, ты знаешь. Все это, конечно, против правил, но информация просочилась. Начальника полиции Инвернесса все вполне устраивало, а вот местного прокурора – нисколько. Ну, похоже, они решили, что, как бы подозрительно это все ни выглядело, нет ни малейшего шанса найти против тебя какие-то доказательства, и генпрокурор закрыл дело на основании отсутствия доказательств. Вот, собственно, и все.

– А генпрокурор – это…

– Главный прокурор Шотландии по гражданским и уголовным вопросам. Если брать нашу систему, то это что-то вроде ведущего юриста и директора гособвинения в одном лице. Как он скажет, так и будет. Однако по факту вдаваться в детали и консультировать генпрокурора положено его помощнику. Ну как бы то ни было, они решили закрыть дело, но сделали кое-что сверх того – уведомили Скотленд-Ярд.

Юстас слушал это со страхом – перед ним открывались ужасные перспективы. Дрожащей рукой он налил себе третий бокал портвейна. Карр воздержался, но не стал отказываться от стакана бренди.

– Боже мой, – сказал Юстас. – Генри, для меня это страшное потрясение. Я знал, что они не берут ничего на веру, но не понимал, насколько далеко это зашло… Местные жители – охотники, да кто угодно – ничуть во мне не сомневались. Но как же я мог… боже, это просто бред!

– Что ж, сейчас нам нужно волноваться не об этом, – сказал Карр. – Да и я только недавно узнал о том, что шотландская полиция связывалась на этот счет со Скотленд-Ярдом. Вскоре после этого Ярд направил своего человека к миссис Тумлин. Ей посоветовали не подпускать тебя к Дезмонду или, во всяком случае, не оставлять вас наедине. Объяснять они ничего не стали, но предупредили, что рассказывать об этом никому нельзя. Естественно, бедная женщина потеряла голову, и меня удивляет, что ты ничего не заподозрил. Помнишь, я сказал тебе: по-моему, тебя не пустят к Дезмонду? Причина этого мне тогда не была известна, но я догадался: она против тебя что-то имеет, но решил подождать с рассказом об этом.

– Ясно, – проговорил Юстас. – Но как давно тебе это стало известно? О том, что ее предупредили из полиции?

– Я узнал только сегодня. После смерти Дезмонда бедная женщина вывалила все это Бланш, а та рассказала мне по дороге в суд.

– Перед тем как мы с тобой отобедали? Спасибо тебе, Генри, я очень ценю этот жест. Ты же запросто мог решить, что лучше держаться подальше от человека, которого подозревают в убийстве.

– Мой дорогой друг. – Генри Карр нагнулся вперед и похлопал Юстаса по плечу. – Не против, если я закурю?

– Боже, прости, что я… Что у тебя? Сигара?

– Трубка, если не возражаешь.

– Пожалуйста… Может, перейдем в другую комнату? – спросил Юстас со смехом, предлагая усесться в два больших кресла перед камином – Юстас мог похвалиться только одной гостиной, но зато какая это была гостиная!

– Юстас, пора перейти к дознанию. Но для начала я должен задать тебе один формальный вопрос: ты как-то причастен к смерти Дезмонда?

– Нет, – с искренним жаром отрезал Юстас, благодаря небеса, что вопрос этот не касался смерти Дэвида.

– Хорошо. В уголовных процессах я взял за правило спрашивать об этом напрямую и никогда не защищал виновных, за исключением двух исключительных случаев… Конечно, сейчас мы еще не «защищаемся», и я не думаю, что до этого дойдет, но мой принцип касается и стадии «ответа». Теперь расскажи мне, о чем у тебя спрашивала полиция, как тебе кажется, что они уже знают и что у них на уме.

Юстас был рад, что днем уделил время тому, чтобы обдумать адресованную Генри Карру речь – без подготовки он бы точно наделал ошибок. О Шотландии он не сказал ни слова – чем меньше лжи, тем меньше риск. Вместо этого Юстас рассказал о своих частых визитах к Дезмонду, объяснил их тем, что он стремился быть в хороших отношениях с мальчиком и хотел говорить с ним наедине. Сообщал о вопросах детективов по этому поводу, о своих делах с ростовщиками. Он хотел, чтобы смерть наследников Говарда и Гарольда, а затем и Дэвида, произвела впечатление на Айзексона и Леви. Юстас признался Генри Карру в том, что является квалифицированным врачом, а тот ответил, что всегда это знал. Затем Юстас заговорил о баночке с таблетками морфия, и в этот момент адвокат впервые помрачнел.

– Ты правильно сделал, что честно об этом рассказал, – сказал Генри, – но это неудобный факт. Конечно, сейчас мы не знаем, что у них на уме… Вскрытие может показать, вернее, совершенно точно покажет, что смерть произошла по естественным причинам… то есть из-за того, о чем рассказывал Спевидж. Больше ты ничего не можешь сказать?

– Ничего. Разве что инспектор Дарнелл довольно настойчиво спрашивал меня, храню ли я еще какие-то лекарства, кроме морфия.

– Полагаю, за этим стоит лишь допущение… Юстас, пока я не вижу причин для волнения. По всей видимости, полиция раскроет свои карты, если им, конечно, есть что сообщить на дознании. Тогда мы и определимся, какую тактику выбрать. Сейчас ничего решить не удастся, но мне кажется, что тебе лучше отвечать на вопросы честно. Я так понимаю, ты ничего не утаил и рассказал мне все. Верно?

Юстас кивнул с неприятным чувством – этим кивком он сжигал все мосты.

– Говорить честно даже о том… почему я хотел видеться с Дезмондом с глазу на глаз? – спросил он.

– Даже об этом. Но я еще подумаю, все взвешу и поделюсь с тобой соображениями до заседания. Будет немного неловко, но пойми одну простую вещь – честность часто снимает чужие подозрения. Для тебя это желание было вполне естественно – этого не признает только лицемер. На твоем месте я бы попробовал выбросить все это из головы, пока нам ничего точно не известно, – понимаешь, все может сойти на нет.

Юстас кивнул.

– Мудрый совет, но последовать ему не так-то просто, – сказал он. – Еще виски с содовой?

– Спасибо, с удовольствием.

Юстас встал из кресла и взял с красной лакированной подставки графин, сифон и пару стаканов.

Генри Карр рассмеялся.

– А ты умеешь о себе позаботиться, Юстас, – сказал он. – Не удивляюсь, что детектив хотел знать, откуда вся эта роскошь.

Глава 23

Отсроченное дознание

Второе заседание по делу Дезмонда Хендэлла прошло в четверг 17 октября. Коронер начал с сообщения: полиция и заинтересованная сторона выразили желание, чтобы их интересы представлял адвокат.

– Пожалуй, всем известно, – сказал мистер Эллинстоун, – что, когда дело касается непосредственно судебного процесса, полномочия коронера почти не ограничены. Те из вас, кто знаком с законом о коронерах, непременно столкнулись с размытостью его формулировок, из-за которых нам приходится самим интерпретировать положения закона по своему усмотрению. Некоторые толкования могут показаться общественности весьма странными. Например, в последние годы некоторые коронеры допускают, чтобы их расследования принимали вид некоего предварительного суда. В таких случаях лица, которым не было выдвинуто никаких обвинений, обнаруживают, что фактически они находятся под судом – проводится дознание, перекрестный допрос. Затем происходит вторичное рассмотрение дела, и все это совершается не коронером, а другими людьми, вследствие чего у широкой публики формируется предвзятое мнение о человеке, в отношении которого такое абсолютно несправедливо. Я не намерен превращать дознание в подобного рода процедуру и не буду возражать против присутствия здесь адвокатов, о которых говорилось ранее, и считаю необходимым позволить им задавать допрашиваемым самые разные обоснованные вопросы, которые должны прояснить дело, ради чего мы здесь и собрались. Однако я должен напомнить о том, что мои полномочия практически неограниченны, а потому им следует принять любые правила, которые я сочту необходимыми установить, решив, что на данный момент существенно и допустимо, а что нет.

Мистер Эллинстоун сделал паузу и окинул взглядом зал. Два адвоката, о которых он говорил, – мистер Джастин и мистер Генри Карр, представляющие интересы полиции и Юстаса Гендэлла, соответственно, – едва заметно кивнули в знак согласия с замечаниями коронера.

Затем коронер вызвал сэра Халберта Лэмюэла.

К месту свидетеля направился высокий, начисто выбритый мужчина во фраке. Он сказал, что был нанят министерством внутренних дел в качестве судебного эксперта. В запечатанных емкостях ему отправили для анализа некоторые органы, взятые из тела мистера Дезмонда Хендэлла при вскрытии. Он проанализировал их по обычной методике и выделил несколько веществ, которые находились в органах покойника в разных количествах.

– Сэр Халберт, прежде чем вы поясните, какие именно вещества вами обнаружены, я должен обратиться к присяжным и сообщить, что мною было направлено эксперту заключение сэра Хораса Спевиджа, лечащего врача ныне покойного, который не может присутствовать сегодня в здании суда по разъясненным две недели назад причинам. Сэр Халберт, вы ознакомились с этим заключением?

– Разумеется, сэр. Я обнаружил, что в органах содержатся два вещества: опиум и веронал, которые фигурируют в показаниях сэра Хораса Спевиджа как принимаемые пациентом лекарства; оба вещества содержались в количествах, предписанных сэром Хорасом.

– И на этом все? – спросил мистер Эллинстоун.

– Нет, сэр. Было обнаружено еще одно вещество. Следы его имелись практически во всех внутренних органах, но главным образом в желудке, из которого я смог выделить около трех пятых грана. Количество вещества в печени, почках и кишечнике несущественно. Я полагаю, что покойный принял по меньшей мере один гран за восемь часов до наступления смерти.

– И что это за вещество?

– Скополамин.

Скополамин! Юстас содрогнулся в ужасе. В зале суда воцарился шум. Большая часть публики догадалась, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном. Юстас, а вместе с ним и все остальные, поняли: это означало только одно – убийство!

– Скополамин? Насколько я понимаю, вы не рассчитывали обнаружить это вещество, учитывая известные обстоятельства дела, ведь так?

– Совершенно верно, сэр.

– Вы сказали, что был принят по меньшей мере один гран вещества. Это токсическая доза?

– Именно так. Сам по себе один гран скополамина может оказать на здорового человека сильное отравляющее действие и даже привести к летальному исходу. Совместно с другими веществами, которые, как нам известно, принимал покойный, скополамин практически всегда приводит к смерти, притом за сравнительно короткое время.

– По вашему мнению, это и привело к смерти в данном случае?

– Да, самым непосредственным образом. Имелись и предрасполагающие факторы. Одним из них, несомненно, является саркома, от которой страдал покойный. Медицинские препараты – веронал и опиум – являются другим фактором.

– Благодарю вас, сэр Халберт. Не могли бы вы предположить, по какой причине покойный принял скополамин? Было ли это самоубийство или убийство?

– Вещество в виде гидробромида могли назначить в качестве болеутоляющего, однако о такой дозе не может быть и речи.

– Учитывая, что покойный уже принимал веронал и опиум, было ли, по вашему мнению, оправданно и… законно назначение скополамина?

– Нет, сэр, не было.

Мистер Эллингтон чувствовал себя прекрасно. Ему было приятно слышать это регулярное «сэр» от такого высокопоставленного человека, как сэр Халберт Лэмюэл. А кроме того, он был очень доволен своей содержательной и логично выбранной вступительной речью.

– Сэр Халберт, пожалуйста, расскажите присяжным вкратце о скополамине, – сказал он.

Судебный эксперт министерства внутренних дел повернулся к присяжным.

– Скополамин – один из растительных ядов атропиновой группы, – начал он. – Более того, в этой группе скополамин – самый сильный яд. Его фармакологическое действие заключается в стимуляции высших центров коры головного мозга, которое впоследствии вызывает депрессию и паралич. Применение скополамина в качестве орудия убийства в этой стране получило распространение не так давно, но на Востоке его столетиями используют в самых различных формах.

– Мы хотим знать, зачем это вещество нужно и где его можно достать, – перебил специалиста краснолицый здоровяк, которому давали слово на прошлом заседании.

Мистер Эллинстоун нахмурился.

– Я как раз собирался спросить об этом сэра Халберта, – сказал он. – Если у присяжных появятся вопросы, они могут задать их с моей помощью уже после того, как я закончу допрос свидетеля. Полагаю, вы можете дать нам ответ, сэр Халберт?

Судебный эксперт министерства внутренних дел задумался.

– Сэр, вопрос довольно общий, – сказал он после небольшой паузы. – Скополамин – это, разумеется, наркотическое вещество; его применяют при бессоннице или вместе с обезболивающими. Обычно скополамин принимается при различных маниях, которые он позволяет контролировать особенно эффективно. Кроме того, иногда его используют для погружения в так называемое «сумеречное состояние» при родах. По-видимому, это все, что я могу сказать существенного по первой части данного вопроса. Что же касается второй, а именно: где его достать? – ответ будет ровно тот же, что и в отношении любых других отравляющих веществ, указанных в списке первой части закона об аптеках и ядах. Есть строгие предписания, касающиеся распространения подобных веществ. Например, продать их можно только по личному знакомству или ручательству, а все данные о сделке заносятся в аптекарскую учетную книгу о продаже ядов.

– Крайне справедливые предписания, сэр Халберт, – сказал коронер. – А теперь скажите нам, пожалуйста, в каком виде распространяется скополамин. Жидкость ли это или, может быть, порошок?

– Как правило, скополамин гидробромид распространяется в виде легкорастворимых белых кристаллов.

– А в каком виде его применяют? То есть что с этими кристаллами делает врач?

– Препарат принимается в жидкой форме – либо перорально, либо подкожно. Второй способ более распространен.

– Сэр Халберт, как вы считаете – обращаю ваше внимание, это существенно важный вопрос, – возможно ли, что скополамин прописали законно как лекарственный препарат?

– Нет, сэр. Если показания сэра Хораса Спевиджа точны, это невозможно. Он сообщил нам, какие препараты прописал. Скополамина в списке не было.

– И именно скополамин стал причиной смерти?

– Несомненно.

Толпа в зале суда снова зашумела. Все почувствовали, что теперь дознание перешло к делу.

Тут с места поднялся мистер Джастин.

– Сэр Халберт сообщил нам, – начал он, – как можно заполучить этот яд при соблюдении закона. Но можно ли сказать, что любой врач может выписать его как лекарство и таким образом ядом овладеет неспециалист?

Сэр Халберт улыбнулся:

– Я не могу ответить за всех докторов, однако сложно представить обстоятельства, в которых врач поступил бы таким образом, и, разумеется, неспециалисту без рецепта врача вещество продать не могут.

– Следовательно, неспециалисту практически невозможно приобрести это лекарство?

– Может быть, и возможно, но с большим трудом.

– А доктор может заполучить лекарство без каких-либо трудностей.

– Да, однако это нельзя сделать тайно.

Очевидно, присяжные не понимали, к чему нужны эти вопросы, но Юстасу было ясно – и очень хорошо.

Тогда с места поднялся Генри Карр.

– Сэр Халберт сообщил нам, сэр, – сказал он, – что в рассматриваемом случае лекарство не могло быть выписано законно, то есть для лечения пациента. Однако, насколько я это понимаю, есть достаточно много незаконных случаев для приема данного препарата. Например, имеется ли хоть один довод, свидетельствующий, что лекарство не было принято умышленно, с целью совершить самоубийство?

– Медицинских доводов в пользу этого предположения нет.

– Это был бы действенный способ для достижения данной цели?

– Да, при условии, что вам удастся заполучить скополамин.

Однако коронер по-прежнему не был удовлетворен.

– Давайте на время отложим возможность самоубийства, – сказал он, – и посмотрим на это как на убийство. Не до конца понятно, почему вообще нужно было использовать скополамин. Со стороны можно предположить, что для отравителя было бы гораздо безопаснее использовать передозировку лекарства, которое уже принимал покойный. Обнаружение во внутренних органах скополамина – лекарства, которое больной не принимал, – напрямую указывает на убийство или, во всяком случае, исключает возможность несчастного случая. Можно сказать, что для убийцы «несчастный случай» был бы наиболее удобным вариантом.

– Но он мог и не знать, какие лекарства принимал покойный, – предположил мистер Джастин.

Это был очень неприятный момент. Юстас почувствовал, что некоторые люди в зале суда стараются на него не смотреть, а сам он с трудом держался, стараясь не проявлять свое смущение.

– Что ж, полагаю, на этом все, сэр Халберт, – сказал коронер. – Больше мы не смеем вас задерживать. Вызывается миссис Тумлин.

Миссис Тумлин была одета скромно, соблюдая траур, держалась же она, как казалось Юстасу, в высшей степени спокойно. Сиделка рассказала о том, что провела с покойным два года, до этого за ее плечами был восьмилетний опыт аналогичной деятельности; до замужества она работала медсестрой. Она всегда выполняла указания сэра Хораса Спевиджа, помогала покойному принимать прописанные врачом лекарства – микстуру, которая как ей было известно, содержала снотворное и болеутоляющее, с четырехчасовым интервалом, а также ежедневно в десять часов вечера отдельную дозу перед сном. Мистер Хендэлл чрезвычайно настойчиво сопротивлялся болезни, однако в последние два месяца у него начали проявляться признаки усталости.

– И от выписанных лекарств тоже? – спросил коронер.

– Может быть. Я не могу точно назвать причину, но он начал сдавать.

– Его смерть удивила вас, миссис Тумлин?

– Нет, не удивила. Я не ожидала, что она наступит так внезапно, но мне всегда казалось: он может уйти из жизни в самом скором времени.

– Понимаю. Миссис Тумлин, пожалуйста, расскажите нам, что произошло.

Тут сиделка в первый раз выказала признаки беспокойства.

– Вы хотите, чтобы я пересказала вам весь день? – спросила она. – Или только то, что случилось ночью?

– Только то, что касается смерти вашего подопечного.

Миссис Тумлин быстро посмотрела на старшего инспектора Дарнелла, который сидел рядом с мистером Джастином. Он не подал ей никакого знака, а потому она решилась говорить так, как считала нужным.

– Во вторник примерно в девять часов вечера я обратила внимание, что происходит что-то… необычное. Поскольку горничная отсутствовала, я помогала кухарке мыть посуду – так было довольно часто, – но оставила дверь в гостиную открытой, на случай, если мистер Хендэлл меня позовет. Мне показалось, что он действительно меня позвал, и я пошла в гостиную. Он был чем-то очень возбужден и иступленно говорил сам с собой. Раньше я никогда этого за ним не замечала. Я…

– О чем он говорил, миссис Тумлин?

– Я не могла этого понять. Что-то о лорде Бэрреди. Он несколько раз сказал слово «дедушка» – так он называл лорда, хотя на самом деле тот приходится ему прадедом.

– Упоминал ли он других членов семьи? – спросил мистер Джастин.

– Я этого не слышала. – Миссис Тумлин пытливо взглянула на коронера; тот кивнул. – Я подумала, что он просто слишком устал за день – на ланч к нему приходили гости, а позже было еще несколько визитов… Так что я сразу же дала ему вечернюю дозу микстуры в надежде на то, что она его успокоит. Я уложила его в постель и убедилась, что он чувствует себя хорошо. Вскоре он притих и выглядел очень сонным. Только этого и можно было ожидать. Затем, в десять часов, я проведала его снова. Мне показалось, что у него озноб, и я померила ему температуру – градусник показывал 101[20]. Дезмонд был очень сонный, практически уже спал; мне все это не понравилось. Я заволновалась и сразу же позвонила сэру Хорасу, но его не оказалось дома. Мне все-таки удалось найти его, но это заняло какое-то время… Он сказал, что сейчас же прибудет, и примерно в одиннадцать был у нас. В это время… мистер Хендэлл пребывал в коматозном состоянии и в сознание так и не пришел. Он умер в начале третьего. Сэр Хорас был так добр, что остался со мной до самого конца, но сделать уже ничего не мог.

Миссис Тумлин говорила спокойно, однако было видно, что рассказанная история ее глубоко волновала.

– Благодарю вас, миссис Тумлин, – сказал коронер. – Это был очень ясный рассказ. На заседании вы слышали, что последний свидетель обнаружил в отправленных ему органах покойного следы скополамина. Вы можете это объяснить?

– Нет, никак.

Мистер Эллинстоун сверился со своими записями.

– Вы сказали, что за день мистеру Хендэллу наносили несколько визитов; пожалуйста, расскажите о них поподробнее.

Миссис Тумлин нервно окинула взглядом зал суда. Юстасу показалось, что взгляд ее на мгновение задержался на нем, однако быстро перешел на других Хендэллов, которые сидели рядом.

– Утром приходил мистер Юстас Хендэлл – полагаю, около одиннадцати. Я в это время ходила за покупками, и горничная, Глэдис, сказала мистеру Хендэллу, что я распорядилась… не беспокоить мистера Дезмонда.

Генри Карр тут же вскочил с места.

– По какой причине? – резко спросил он.

А Юстас сделал резкий вдох. Страшно опасный вопрос, не так ли?

– Потому что… – Миссис Тумлин в нерешительности замолчала. – Потому что ожидались гости к ланчу.

– А вы посчитали, что ему не стоит видеться со многими людьми… поскольку он находился в не лучшем состоянии, о чем вы говорили прежде?

– Нет. То есть да, по этой причине.

– Ну что ж, благодарю, миссис Тумлин.

Вот же ловчила, подумал Юстас. Карр, зная, что полиция запретила миссис Тумлин рассказывать об их предостережении, сыграл на ее чувствах. Теперь, после своего подтверждения, она не сможет говорить обратное.

– Пожалуйста, миссис Тумлин, продолжайте, – сказал коронер, бросив холодный взгляд на Генри Карра.

– Мистер Юстас Хендэлл выразил настойчивое желание увидеться с Дезмондом, тогда горничная позвонила мне, и я вернулась обратно. Я все объяснила мистеру Хендэллу и он, конечно же, ушел.

– Так и не встретившись с мистером Дезмондом Хендэллом?

– Да, именно так.

В этот момент мистер Джастин снова поднялся и выразил желание задать миссис Тумлин пару вопросов. Коронер дал свое согласие.

– Миссис Тумлин, вы сказали, что мистер Юстас Хендэлл не виделся с вашим подопечным, но правильно ли я понимаю, что до того, как вы вернулись, он некоторое время пробыл в квартире?

– Это наводящий вопрос, сэр? – быстро спросил Карр.

– Полагаю, что да. Миссис Тумлин, пожалуйста, не отвечайте.

– Прошу прощения, сэр, – залился краской мистер Джастин. – Сколько прошло времени с прибытия мистера Юстаса Хендэлла до вашего возвращения, миссис Тумлин?

– Около двадцати минут.

– И где мистер Юстас Хендэлл находился все это время?

– В…

– Как свидетель может ответить на этот вопрос, если ее не было месте? – перебил Карр.

– О, Глэдис сказала мне…

– Миссис Тумлин, вы не должны рассказывать нам то, что вам кто-то сказал. Это не прямое показание, – сказал коронер. – Мистер Джастин, пожалуйста, поточнее задавайте вопросы.

– Еще раз извините, сэр, – раздраженно выпалил мистер Джастин. – Где вы встретились с мистером Хендэллом, когда вернулись в квартиру, мадам?

– Он был внутри, в коридоре.

– Благодарю вас. Он был один?

– Да.

– Он находился один в коридоре.

– Когда я вернулась, так и было.

– Какие комнаты выходят в коридор?

– Да, в общем-то, все: столовая, гостиная, обе спальни – моя и мистера Хендэлла, – кладовая, лучшая из ванных и уборная.

– Когда вы вернулись, хоть одна из дверей была открыта?

– Нет, мне кажется, нет. Трудно вспомнить.

– Мог ли человек, находящийся в коридоре, попасть в одну из комнат так, чтобы никто в доме этого не заметил?

– Вряд ли. Дезмонд был на балконе. Думаю, он почти наверняка заметил бы, зайди кто-то в столовую или гостиную – они выходят на балкон. И потом, в доме две служанки; насколько мне известно, кухарка была на кухне, а горничная – в кладовой.

– Дверь, отстоящая всего на нескольких футов от стула, на котором сидел мистер Юстас Хендэлл, не так ли? – спросил Генри Карр.

– Это наводящий вопрос, сэр? – жеманно спросил мистер Джастин, и по залу пронесся смешок.

Генри Карр улыбнулся.

– Как далеко находится дверь в кладовую от места, где сидел мой клиент?

– Ну она довольно близко – примерно в шести футах дальше по коридору.

– И вы уверены, что дверь была закрыта?

Миссис Тумлин засомневалась.

– Теперь я задумалась об этом и вспомнила, как Глэдис выглянула из-за двери, когда я вернулась, и затем закрыла ее.

– Благодарю вас, миссис Тумлин.

Генри Карр снова присел.

Мистер Эллинстоун немного забеспокоился.

– Джентльмены, боюсь, что мы отклоняемся в сторону, о чем я прежде предупреждал, – сказал он. – Не хочу мешать вашей работе, однако полагаюсь на понимание и помощь.

Оба адвоката кивнули.

– Итак, миссис Тумлин, перейдем к следующим гостям.

– Днем на пару минут зашел мистер Карр.

– Мистер Карр? Вы имеете в виду…

– Да, – сказала миссис Тумлин и кивнула на Генри.

– Его тоже не пустили?

– О нет. Мистер Карр с Дезмондом были близкими друзьями. Кого-кого, а его эти правила не касались.

– Понятно, – сказал мистер Эллинстоун с сомнением в голосе.

Юстаса эта новость немало удивила. Он не помнил, чтобы Генри рассказывал ему о том, как он навещал в тот день Дезмонда.

Мистер Джастин встал, но Генри Карр его опередил.

– Этот мистер Карр говорил с вашим подопечным наедине? – осведомился он.

– Да, – сказала миссис Тумлин, одарив Генри лучезарной улыбкой.

– Боже-боже… Как зловеще, – пробормотал тот, опускаясь на стул.

– Давно ли мистер Карр начал ходить в гости к вашему подопечному? – спросил мистер Джастин.

– Очень давно. Не знаю даже, что бы Дез… мистер Хендэлл без него делал.

– И на этом все?

– Нет. К ланчу приходили мистер Уильям Хендэлл с сыном, какое-то время они пробыли в квартире.

Публика разом посмотрела на виноторговцев – те как по команде залились краской и с виноватым видом вжались в сиденья.

– Так, а им удалось побыть с мистером Хендэллом наедине?

– Да, как раз после ланча. Я оставила их вместе, а сама вышла подышать свежим воздухом.

– Была ли у них в это время возможность пройти в любую часть квартиры? – спросил Карр.

– Да, думаю, что так.

– Просто прекрасно, – прошептал адвокат Юстасу на ухо.

– Миссис Тумлин, полагаю, на этом все, однако если у кого-то из присяжных…

Но тут мистер Джастин снова вскочил с места:

– Есть всего один нюанс, который я хотел бы уточнить, сэр… Позволите?

Коронер кивнул.

– Миссис Тумлин, сэр Халберт сообщил нам, что скополамин горький на вкус, а потому хотелось бы узнать, как покойный мог принять этот яд и не заподозрить ничего необычного. Принимал ли мистер Хендэлл что-то очень горькое или острое? Скажем, лекарства – какие они на вкус?

– Микстура горькая, но совсем чуть-чуть.

– Тогда, может быть, что-нибудь еще? Крепкий напиток? Может, какие-то сладости?

– Он очень любил ликер «Крем де Мент».

– Ага, у него ярко выраженный вкус?

– Да, это мятный ликер. Ах да, и мятные шоколадные конфеты – это была его слабость.

– Так.

Юстаса пронзило глубокое чувство тревоги.

– Значит, он питал слабость к мятным шоколадным конфетам. Какой-то конкретной фирмы?

– Да. У него всегда была под рукой коробка «Дюдвиллз».

– А кроме него, кто-то их ел?

– Нет. Я не люблю мяту и уверена, что служанки тоже к ним не притрагивались. И потом, когда он ложился спать, я всегда их прятала. Конечно, он мог делиться с гостями, но на моих глазах этого ни разу не было.

– Как часто он ел эти конфеты?

– Обычно он брал одну после еды.

– Так же, как некоторые мужчины курят трубку?

– Да, полагаю, что так.

– Он ел такие конфеты в ночь перед своей смертью?

– Не знаю. Сразу после ужина я оставила его одного. Он мог съесть конфету после того, как я ушла.

– Благодарю, миссис Тумлин. Это все, что я хотел спросить, сэр.

Тут встал Генри Карр.

– Сэр, разговор о конфетах вышел долгий, – сказал он. – Если полиция считает, что они были отравлены, могу ли я спросить, обследовали ли содержание коробки на наличие скополамина?

Коронер посмотрел на старшего инспектора Дарнелла, тот что-то прошептал суперинтенданту в штатском. Последний поднялся.

– Да, сэр, обследовали, – сказал он.

– Имеется ли отчет о содержании ядов?

– Да, сэр. Результат отрицательный.

– Едва ли это означает, что скополамин не был применен именно таким образом, – сказал мистер Джастин.

– Не означает, однако в таком случае это лишь догадка, – ответил Карр.

– Пожалуйста, джентльмены. Мы здесь собрались не для дискуссии, – сказал мистер Эллинстоун. – Спасибо, миссис Тумлин, на этом все. Заседание прерывается на обед, продолжим в два пятнадцать.

Глава 24

Собственник заповедного имущества

В обеденный перерыв Генри Карр не сказал почти ни слова, и Юстас решил, что, по мнению адвоката, все идет не самым лучшим образом. На обеде присутствовали и другие люди, поэтому он не заговаривал о деле, но, когда они вдвоем возвращались в суд, Юстас спросил, как все-таки идут дела.

– О, все в порядке, не волнуйся, Юстас, – сказал адвокат, выходя из задумчивого состояния.

– Но тебя что-то беспокоит.

Карр бросил на собеседника быстрый взгляд.

– Разумеется, один факт никак не укладывается в общую картину, – сказал он.

– Да? И какой?

– Как же? Ведь Дезмонда убили.

– Ты имеешь в виду… скополамин?

– Да. Кто-то ведь его принес. А мы не знаем, кто и почему. И пока не узнаем… повод для беспокойства никуда не денется.

– То есть самоубийства ты не допускаешь?

– Это невозможно. Где он достал бы эту дрянь?.. Однако намек на это я еще сделаю.

– Но, Генри, даже если его убили… почему это должен был сделать я? Пока что ничего серьезного против меня не сказано.

Генри молчал.

– Пока что ничего не говорилось о возможном мотиве, – тихо произнес он после паузы. – Конечно, может, и вовсе ничего не скажут, но если мотив все-таки всплывет, вывод сделать будет… довольно трудно.

Юстас вспыхнул:

– Но это нечестно! Я… я не делал этого!

Генри Карр похлопал его по плечу.

– Я знаю, старик. Не хотел тебя волновать; мне просто нужно обдумать возможные риски.

Дальше они шли молча.

Заседание было возобновлено, и коронер снова вызвал миссис Тумлин, чтобы спросить ее, откуда в доме появлялись шоколадные конфеты. Миссис Тумлин ответила, что сама заказывала их в «Дюдвиллз» напрямую, когда содержимое коробки заканчивалось. Это всегда были одни и те же конфеты, и никто посторонний в дом их не приносил.

Затем вызвали горничную Глэдис Мейсон. Ее спросили о том, что случилось в ночь смерти Дезмонда Хендэлла. Ее показания подтвердили слова миссис Тумлин. Она не видела, как хозяин брал конфету после ужина, но какой-то особой причины на то не было. Как можно было по-другому произвести отравление, горничная не знала. Впрочем, на тот момент она также ничего не подозревала и о самом яде.

У коронера больше не было вопросов к Глэдис Мейсон, но тут снова проявил инициативу мистер Джастин. Как себя вел мистер Юстас Хендэлл, когда появлялся в квартире в отсутствие миссис Тумлин, в понедельник, двадцать третьего сентября, и во вторник, первого октября? Настаивал ли на встрече со своим племянником, несмотря на указания миссис Тумлин?

– В первый раз нет, сэр, – сказала Глэдис. – Сама я дату не помню… А во второй раз, в день смерти мистера Дезмонда, он был довольно настойчив.

– Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее? – спросил мистер Джастин. – В чем проявлялась его настойчивость?

– Э-м, он был очень мил, сэр, и… дружелюбен. Улыбался и все такое… ну, казалось, он меня немного обхаживал, чтобы я пустила его к мистеру Дезмонду.

Мистер Джастин подался вперед.

– Мисс Мейсон, пытался ли он каким-то образом подкупить вас?

Глэдис залилась краской.

– Э-м, нет, сэр, не совсем… Но мне подумалось, что если я подам ему знак, то он это сделает.

Карр сразу же подскочил на ноги.

– И что же это значит? – спросил он. – Мистер Хендэлл достал и предложил вам деньги?

– О нет, сэр…

– Он как-то показал вам деньги?

– Нет, сэр.

– Тогда что же он сделал?

– Что же… Мистер Хендэлл держал руку в кармане и, кажется, позвенел монетами.

– Позвенел монетами! – Генри Карр повернулся к присяжным и пожал плечами. – И на этом основании нам говорят о подкупе.

С этими словами он тяжело опустился на место. Но мистер Джастин упрямо продолжил:

– Вам дали указание не пускать мистера Хендэлла к хозяину, верно?

– Да, сэр.

– Так что же произошло дальше?

– Он сказал, что подождет, пока не вернется миссис Тумлин. Я сказала, ему придется ждать в коридоре, а то мистер Дезмонд заметит, что он здесь. Мистер Хендэлл ответил, что это не имеет значения, и присел. Тогда я позвонила в книжный клуб и оставила миссис Тумлин сообщение о том, что он ждет в квартире, а потом дала ему газету и вернулась в буфетную.

– И как долго мистер Хендэлл был в коридоре?

– Не могу сказать точно, около четверти часа.

– И все это время он был в коридоре один?

– Да, сэр.

– Спасибо, мисс Мейсон.

Карр снова встал.

– Вы сказали, что он был один. А где находились вы?

– В буфетной.

– Вход в которую всего в паре футов от места, где сидел мистер Хендэлл?

– Да, сэр.

– Дверь в буфетную была закрыта или открыта?

Глэдис покраснела и ничего не ответила.

– Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, – грозно сказал Карр. – Дверь была закрыта или открыта?

– Открыта, сэр.

– Вы могли видеть мистера Хендэлла в проход?

– Нет, сэр.

– Но вы бы услышали, если бы мистер Хендэлл встал, открыл дверь и вошел в другую комнату, не так ли?

– Думаю, да, сэр.

– Так он сделал это?

– Тогда мне так не казалось, сэр.

– «Тогда не казалось»? Полагаю, вас навели на мысль, что на самом деле он все это проделал, и теперь вы засомневались, я правильно понимаю? Мисс Мейсон, помните о судебной клятве, которую вы произнесли, и скажите: хоть раз вы по-настоящему сомневались в том, что мистер Хендэлл никуда не ходил?

Воцарилось молчание, а затем Глэдис произнесла:

– Нет, сэр.

– Благодарю.

Юстас облегченно вздохнул: горничная ответила твердо, и это, по его мнению, обязательно повлияет на присяжных. И тут он услышал собственное имя. Юстас вздрогнул от мрачного предчувствия предстоящего ему испытания и прошел к месту свидетеля.

– Ваше полное имя, пожалуйста…

– Юстас Хендэлл. По профессии врач, но не практикую с тысяча девятьсот двадцать шестого года.

По залу суда пронесся непонятный слабый шум – возможно, люди оживились и зашептались? Информацию эту Юстас выдал добровольно по совету Генри Карра. «Хочешь не хочешь, а это все равно всплывет, – говорил он. – Будет лучше, если ты сразу об этом скажешь, а не в ходе допроса. А то и полиция сделает заявление…»

Мистер Эллинстоун спрашивал Юстаса о его отношениях с покойным. Он рассказал, что в первую очередь его заинтересовал сам молодой человек – Юстас надеялся, что сможет отвлечь его от забот. Он честно сознался, что первого октября хотел поговорить с Дезмондом наедине по причине неприятного разговора с главой семьи, лордом Бэрреди. Как слышал Юстас, в своем письме лорд посоветовал Дезмонду исключить Юстаса из завещания, которое тот мог готовить ввиду своего нового статуса бесспорного наследника титула и заповедного имущества. Юстас заявил, что он считает мнение лорда Бэрреди несправедливым и предвзятым из-за опалы, которой семья много лет назад подвергла его отца и деда. Он, Юстас, не собирался спокойно сидеть и смотреть на такую несправедливость и намеревался обсудить это с Дезмондом напрямую. Когда горничная сказала ему, что миссис Тумлин не желает пускать его к Дезмонду, он ответил: в таком случае подождет, пока она не вернется. Вопреки высказанной ранее догадке он не собирался подкупать девушку и все те условные пятнадцать минут оставался в коридоре и читал газету, пока миссис Тумлин наконец не вернулась.

Эта откровенная тирада лишила полицию едва ли не всех козырей. Мистер Джастин долго шептался со старшим инспектором Дарнеллом, и, когда коронер спросил все, что хотел, полицейский адвокат задал лишь один вопрос:

– Мистер Хендэлл, вы понимали, что если ваш племянник Дезмонд проживет достаточно долго, то он составит завещание, которое пойдет вразрез с вашими интересами?

Вопрос был компрометирующий Юстаса, и после всего ранее сказанного ему ничего не оставалось, как согласиться с тем, что он знал о возможности составления Дезмондом такого завещания, но вот мысли «если он проживет достаточно долго» у него в голове не было. Коронер с присяжными сразу поняли, что это не самый убедительный ответ. Впрочем, когда мистер Джастин сел, Юстас понял, что в целом ему очень повезло: не было вопросов ни о морфии, ни о «Медицинской юриспруденции», ни о делах с ростовщиками. Но самое главное – никто даже не вспомнил о том, что произошло в Шотландии, ведь именно здесь и крылась настоящая опасность – в этом-то он был виновен.

Юстас вернулся на место в зале; коронер какое-то время сверялся со своими записями, а присяжные прокашливались и перешептывались между собой.

– Он в тупике, – пробормотал Генри Карр.

– В смысле? – спросил Юстас.

– Мне кажется, из-за скополамина; они его так и не отследили.

Вскоре догадка адвоката подтвердилась. Коронер вызвал старшего инспектора Дарнелла.

– Вы возглавляете расследование по данному делу? – спросил мистер Эллинстоун.

– Так точно, сэр.

– Вы предпринимали попытки отследить скополамин, обнаруженный в органах покойного?

– Предпринимал.

– Попытки увенчались успехом?

– Пока нет, сэр.

Тут старший инспектор Дарнелл едва заметно улыбнулся:

– Уверен, что у меня получится отследить это вещество, сэр.

Мистер Эллинстоун повернулся к присяжным.

– Я должен напомнить вам, – сказал он, – что целью дознания является не только установление причины смерти, но и последующий вывод: есть ли основания полагать, что смерть наступила в результате преступных действий другого лица. Далее необходимо определить, кому следует выдвинуть прямые обвинения. Я уже объяснял, что на данный момент никто не предается уголовному суду; возможно, вы вынесете следующий вердикт: «убийство неизвестным лицом или группой лиц» – это зависит от вас. Я всегда находил эту формулировку самым простым способом уйти от трудноразрешимых вопросов и считаю, что действительной пользы она, увы, не несет. На основании же имеющейся на данный момент информации при полном отсутствии доказательств в отношении скополамина практически невозможно указать на конкретное лицо, ответственное за смерть молодого человека. Поэтому я считаю, что будет правильно перенести заседание еще на две недели, чтобы дать полиции время и возможность продолжить расследование. Господин старший инспектор, вас устраивает подобное решение?

– Вполне, сэр, – вежливо ответил детектив. Было ясно, что ему, по большому счету, все равно, как поступит коронер. Управление уголовных расследований волновало только, как судьи ведут дело.

– Что ж… Ах да, мистер Дарнелл, я хотел задать вам еще один вопрос. Полагаю, таким образом мы проведем черту под сказанным ранее. Вы уже сформировали мнение о том, каким способом было произведено отравление скополамином?

Детектив слегка нахмурился – он бы предпочел закончить заседание на своей последней реплике.

– У меня есть мнение на этот счет, сэр, – сказал он. – Однако нет прямых доказательств.

– Каково же ваше мнение?

– Вещество находилось в мятных шоколадных конфетах, сэр: у них достаточно резкий вкус, чтобы заглушить вкус скополамина. О привычке покойного многим было известно. Приобрести их можно без труда, как и подменить. Все, что требовалось от отравителя, – это заполучить идентичную конфету из другого источника и в свободное время извлечь ее содержимое, смешать крем со скополамином, поместить обратно, «запечатать» конфету и подбросить ее в доступную для ныне покойного коробку. Все это вовсе не обязательно было проделано в день смерти.

Коронер кивнул.

– Да, это звучит вполне правдоподобно. Полагаю, другой источник вы так и не нашли?.. Имеется в виду другая коробка конфет.

Старший инспектор Дарнелл снова нахмурился. Теперь он был по-настоящему раздражен: на данном этапе ему не хотелось делиться этой информацией. Однако утаить ее инспектор не мог – в дальнейшем это вызвало бы затруднения.

– Я нашел другую такую же конфету, сэр, – сказал он.

Присяжные разом выпрямились и навострили уши. Юстас задержал дыхание.

– В квартире мистера Юстаса Хендэлла, сэр.

В зале послышался общий изумленный вздох. Генри Карр ожесточенно посмотрел на Юстаса, но сразу отвел взгляд. Юстас смотрел прямо перед собой.

– Вот как?.. Пожалуйста, господин старший инспектор, расскажите поподробнее.

– Я был в квартире мистера Юстаса Хендэлла в четверг, через день после смерти мистера Дезмонда. Мистера Юстаса не было дома – в это время он как раз присутствовал на дознании, сэр. Так вот, в его квартире я нашел такую же мятную шоколадную конфету, которую любил мистер Дезмонд Хендэлл…

– Как вы определили, что это именно та самая конфета?

– Сэр, на всех конфетах «Дюдвиллз» есть буква «Д».

– И где эта конфета?

– Я могу предъявить ее.

– На следующем заседании вы должны показать ее присяжным. И коробку конфет, отправленную на анализ.

Старший инспектор кивнул.

– Так… Где вы нашли эту конфету?

– На самом деле мне дали ее, сэр.

– Кем?

Когда дело доходит до сути, даже коронеры делают простые речевые ошибки.

– Мне дал ее слуга мистера Хендэлла, сэр.

Гамильтон! Черт бы его побрал! Предатель! Ютсас задрожал от злости и страха.

– Почему же он это сделал?

– Я попросил, сэр. То есть спросил, есть ли в доме мятные шоколадные конфеты. Он нашел одну в корзине для бумаги, оставшейся со среды, – получается, со дня после…

– Сэр, я протестую… – Генри Карр быстро встал с места. – Это показания, основанные на словах, и не более. Как может старший инспектор Дарнелл утверждать, что была найдена конфета, и когда… да и найдена ли она вообще?

– Вы правы, мистер Карр. Этот слуга… Как его зовут?

– Гамильтон, сэр.

– Необходимо вызвать Гамильтона. Тем не менее, господин старший инспектор, вы утверждаете, что в определенном источнике, то есть в определенном месте нашли конфету и готовы предъявить ее по нашему требованию?

– Именно так, сэр.

– Тогда заседание переносится на две недели.

Тут с места встал старшина присяжных.

– Сэр, мы все обсудили, – начал он, – и пришли к выводу, что перед тем, как заседание продолжится через две недели, необходимо узнать подробности касательно этого самого завещания, где, видимо, речь идет о семейном имуществе. Нам кажется, что так мы сможем установить мотив.

– За две недели уйдем далеко, – писклявым голосом с кислой миной добавила худосочная присяжная.

– Прошу вас, мадам, держите себя в руках, – сказал коронер; он осмотрел комнату и сказал: – Мистер Кристендем тоже здесь. Он, без сомнения, даст нам информацию, которую затребовали присяжные. На мой взгляд, здравое предложение.

Юстас заметил, как Генри Карр напрягся, но не проронил на этот счет ни слова.

Мистер Уильям Кристендем, с виду уже дряхлый старик, как показалось Юстасу, произнес клятву и сказал, что его со старшим партнером фирма занимается делами старшей ветви семьи Хендэлл без малого три четверти столетия. Затем он практически слово в слово повторил то, что говорил на чтении завещания Говарда: имущество семьи Хендэлл было завещано вторым лордом Бэрреди его сыну Чендесу, а после – его наследникам.

– Это касалось только недвижимости, – объяснил адвокат, – поскольку на тот момент только она подлежала передаче по наследству. Однако согласно закону тысяча девятьсот двадцать шестого года движимое имущество, то есть наличные деньги или ценные бумаги, также подлежат передаче по наследству, и нынешний лорд Бэрреди учел этот факт при составлении своего завещания. Впрочем, поскольку лорд Бэрреди еще жив, обсуждать этот вопрос здесь мы не имеем права.

Коронер кивнул, а мистер Кристендем тихо высморкался в добротный льняной платок и продолжил:

– Долгое время никаких серьезных перемен не наблюдалось. Единственный сын лорда Бэрреди – Альберт умер в тысяча восемьсот девяносто третьем году, и тогда собственником заповедного имущества стал его сын Говард; разумеется, лорд Бэрреди оставался пожизненным владельцем имущества. Так продолжалось до июля сего года, когда из-за череды ужасающих трагедий не осталось прямых наследников лорда Бэрреди. В результате перед ним и ныне покойным Дезмондом Хенделлом возникла серьезная проблема.

В зале суда стояла абсолютная тишина – присутствующие слушали адвоката с глубочайшим интересом.

– В июле сего года, – продолжал мистер Кристендем, – мистера Говарда Хендэлла, собственника заповедного имущества, и его сына Гарольда постигло несчастье – оба утонули в Корнуэлле; тело мистера Гарольда Хенделла до сих пор не найдено. Тогда собственником заповедного имущества стал брат мистера Говарда, капитан Дэвид Хендэлл. Однако и он встретил свой печальный конец месяц назад, во время охоты на оленя в Шотландии, вследствие чего наследство перешло к его единственному сыну Дезмонду, смерть которого и является предметом нынешнего дознания.

Мистер Кристендем снова тихо высморкался.

– После смерти капитана Дэвида Хендэлла ситуация резко усложнилась, – продолжал он. – Как вам известно, сэр, состояние здоровья мистера Дезмонда являлось очень непростой темой для обсуждения, и надежды на то, что он когда-либо вступит в брак и произведет на свет наследника, не было. К кому должно перейти наследство после его смерти? Разумеется, ответ был найден очень быстро, однако он спровоцировал следующий вопрос: если исходить из интересов семьи Хендэлл, это ли самый лучший вариант? А если нет, то имеются ли какие-то альтернативы?

– Вы хотите сказать, стоит ли прерывать порядок наследования? – спросил коронер.

– Совершенно верно, сэр. Достигнув совершеннолетия, мистер Дезмонд Хендэлл стал бы собственником заповедного имущества и тогда смог бы, с согласия на то лорда Бэрреди, пожизненного владельца имущества, прервать порядок наследования и либо совершенно его упразднить, либо установить новый порядок. Мы считаем, что первоначальным намерением (и это, бесспорно, совпадает с желанием нынешнего владельца имущества) было оставить наследие Хендэллов в семье. И удовлетворить это намерение можно, только прервав нынешний порядок наследования.

– Это как же?.. Ведь есть младшая ветвь, – сказал коронер, глядя на Юстаса, Уильяма и Джорджа.

– Речь идет не о младшей ветви и вообще, скажем так, не о представителях семьи мужского пола.

У Юстаса закружилась голова. Что это значит?.. «Не о представителях мужского пола»?.. А как же он? А Уильям? А Джордж?..

– Сэр, я должен напомнить вам, что речь идет о заповедном имуществе, а не о титуле. Разумеется, есть прямой наследник фамильного титула – мистер Юстас Хендэлл является потомком третьего сына первого лорда Бэрреди, так же как и мистер Уильям и мистер Джордж Хендэллы. Но сейчас речь идет только о заповедном имуществе. Это имущество, как я уже говорил, было завещано вторым лордом Бэрреди его сыну Чендесу, нынешнему носителю титула, и его прямым наследникам.

– Ага, я вас понял. Это родовой порядок наследования, а не исключительно по мужской линии.

– Совершенно верно, сэр. При родовом порядке наследования выражение «прямые нисходящие наследники» включает в себя наследников обоих полов, и наследство передается сначала сыновьям первой супруги, затем сыновьям второй и всех последующих жен и, наконец, при отсутствии сыновей, дочерям – тогда они все являются сонаследницами. В нынешней ситуации ни одного прямого наследника мужского пола не осталось, а потому имущество переходит к потомкам женского пола. У Чендеса, лорда Бэрреди, была только одна дочь Луиза, которая вышла замуж за Джеймса Кидда и умерла в тысяча девятьсот двенадцатом году. От этого брака происходит другая наследница, ныне живая и находящаяся в добром здравии. Это дочь Джеймса и Луизы Кидд – Джулия, супруга Генри Карра. Теперь она становится собственником заповедного имущества.

Глава 25

Лорд Бэрреди остается в живых

От заявления мистера Кристендема разум Юстаса пошатнулся. В нескольких сухих, спокойных выражениях юрист разом уничтожил все, на чем держались и ради чего строились его планы последних трех месяцев. Он вовсе не получит наследство! После всех трудностей, тревоги и риска, которые ему довелось пережить, – одно убийство на совести, другое грозит ему страшной опасностью, и награда за это – голый титул… А имущество – Джулии! Как это вообще произошло? Почему он все понял неправильно? Кристендем же сам говорил… И Генри Карр утверждал…

Юстас пребывал в глубоком смятении и не слышал, как мистер Кристендем объяснял дилемму, перед которой оказались его клиенты. Ни лорд Бэрреди, ни мистер Дезмонд Хендэлл не хотели, чтобы имущество покидало семью и перешло к тому, чей наследник не будет носить фамилию Хендэлл. Они думали над тем, чтобы прервать порядок наследования и переписать имущество на ветвь младших сыновей, потомков Августа, младшего сына первого лорда Бэрреди. Трое из них оставались в живых, сказал мистер Кристендем: это Юстас, правнук старшего сына Августа, Кларенса; Уильям, сын младшего сына Августа, Хьюберта; и, наконец, сын Уильяма, Джордж. Переписать имущество на последнего решили буквально в последние дни. Уже были подготовлены соответствующие документы. Дело начали оформлять к пятнадцатому ноября, когда мистер Дезмонд должен был достичь совершеннолетия. Однако тут вмешалась сама смерть, и существующий порядок наследования остается в силе.

Как же он мог неправильно это понять? «Имущество переходит вместе с титулом»… Ведь так говорил сам Кристендем, там, в Кумбе? Или это слова Генри? Нет, ну куда уж яснее! Хотя на тот момент это действительно было правдой! Прямые наследники Чендеса были живы-здоровы, так что имущество действительно переходило вместе с титулом. Значит, все это по его собственной вине? Из-за его собственной тупости?.. Но нет же, в тот день в Риджентс-парке Генри сказал ему или, по крайней мере, подвел его к мысли: Дезмонд прервет порядок наследования, чтобы вывести его, Юстаса, из игры? Он и тогда что-то не так понял? Ведь на самом деле из игры хотели вывести Джулию! Так, значит, он с самого начала неправильно все понимал, или…

– Пойдем, ради бога.

Генри Карр заставил Юстаса подняться; голос его звучал грубо. Из зала суда выходили люди – дознание было снова перенесено. Юстас почувствовал, как кто-то коснулся его руки. Он обернулся и увидел старшего инспектора Дарнелла, рядом с которым шел суперинтендант. Кровь отхлынула от его сердца – значит, его все-таки арестуют?

– Вы же не станете в ближайшее время покидать город, мистер Хендэлл? – тихо спросил детектив.

Юстас оцепенел и не смог выдавить из себя ни слова. Вместо этого он покачал головой.

– Вот и хорошо, сэр. Буду благодарен, если вы уведомите Скотленд-Ярд, когда надумаете куда-то уехать, – сообщите лично суперинтенденту Джеймсу или кому-либо из его офицеров.

Юстас кивнул. Старшему инспектору Дарнеллу было больше нечего сказать. Через минуту Юстас очнулся в такси с Генри Карром.

– Генри, ты… – начал он.

– Заткнись, ради бога, – оборвал его адвокат. – Мне надо подумать.

– Да, но ты сказал мне…

– Я сказал тебе?! Это ты ничего не сказал мне об этой конфете, которую нашли у тебя дома. Как, черт возьми, нам это объяснить?

– Но это… Я… я не об этом хочу спросить, Генри. Насчет порядка наследования…

Карр не без труда усмирил свой норов. Он положил руку Юстасу на плечо.

– Слушай сюда, старик, нам надо многое обсудить, – сказал он, – но не в этом такси. Мы едем к тебе. И я, и ты хотим выпить… А пока дай мне подумать.

Юстас отодвинулся к двери машины и погрузился в свои беспокойные мысли. Поездка оказалась недолгой – вскоре такси остановилось у Брэдфорд-Мэншнс. Карр заплатил водителю и проследовал за Юстасом к лифту.

Этот Гамильтон!.. Юстас вспомнил о нем только сейчас. Доносчик!.. Свинья! Выгнать прочь. Сейчас же!

Ключ повернулся в замке; Юстас толкнул входную дверь.

– Гамильтон! – злобно прокричал он.

Ответа не было.

– Гамильтон!!

Юстас помчался на кухню – никого. И так во всех комнатах, кроме гостиной, где Генри уже готовил себе выпивку. Тогда Юстас вышел на лестничную площадку и поднялся в комнаты для слуг на верхнем этаже. Комната Гамильтона была совершенно пуста. Слуги и след простыл – как крыса с тонущего корабля. Черт бы побрал таких мужчин. Нет, его корабль не пойдет ко дну. Сейчас он выяснит все у Генри Карра. Ведь Генри сбил его с толку. Преднамеренно? Ей-богу, так это и выглядело. Но неужели он… Неужели?..

Юстас ворвался в гостиную. Генри сунул ему в руку стакан виски. Сам он уже пил – в его стакане качалась темно-желтая, почти не разбавленная жидкость.

– Сначала выпей, потом поговорим. Нам обоим это нужно.

Юстас посмотрел на него, потом на виски. Да, ему нужно выпить; а потом поговорить начистоту. Он залпом опрокинул стакан и немного содрогнулся – словно пламя прошло по венам Юстаса. Конечно, он устал…

– Черт, крепкая штука…

Он понял, что Генри Карр наблюдает за ним – глаза его светились горячим любопытством.

– Ты что уставился? – спросил Юстас. – Слушай, что-то нечисто с этим наследованием. Ты сказал мне… боже?!

Его охватила внезапная дрожь. По нему прошла волна возбуждения – захотелось говорить, кричать… Он чувствовал, как к лицу приливает кровь. В глотке пересохло. Рука его задергалась – она шла вперед резкими короткими рывками и не подчинялась его воле.

– Это наследование… это нследванье… нследванье… – бормотал он, заикаясь. Он схватил Генри за плечо и дико тряс его. Кружилась голова, Юстас продолжал заикаться и не до конца понимал, что говорит, что пытается сказать – однако знал: этому человеку нужно сообщить что-то очень, важное… Лихорадочные, путаные, бессмысленные слова вырывались у него изо рта. Вдруг от отнял руку от плеча Карра и попытался пройти к двери, но ноги не слушались – Юстас зашатался и рухнул на стул. С минуту он сидел на нем, заламывал руки, непрестанно бормотал какую-то несуразицу, лицо его раскраснелось и было почти неузнаваемо. И вдруг он обессилел, повалился на спинку стула. Безумный словесный поток перешел в шепот – и затих.

Генри Карр с облегчением вздохнул и принялся протирать очки.

– Боже, Юстас, ну и напугал же ты меня вместе со старым Кристендемом, – сказал он. – Уже подумал, что ты начнешь болтать до того, как я буду готов к последнему действию. Когда присяжные вызвали Кристендема… ужас. Ну в любом случае это собьет их с толку. «Самоубийство подозреваемого», «принял тот же яд, которым отравил свою жертву». Ты понимаешь, что только что проглотил гран скополамина, Юстас? Я боялся, что ты почувствуешь вкус даже такой маленькой дозы, но ты молодец – залпом проглотил и глазом не моргнул.

В ушах Юстаса стучала кровь, он слышал какие-то – слова, которые ничего для него не означали. Взор постоянно застилала тьма. Сквозь нее он видел смутное, вглядывающееся в него странное лицо, – это была маска, что парила в мерцающем мираже сна.

– Ты был чрезвычайно полезным инструментом в моих руках, Юстас. Освободил меня от тысячи проблем.

Генри Карр зажег сигарету и глубоко затянулся.

– Мне жаль, что тебе приходится умирать, но оставлять тебя в живых было слишком опасно. Твое самоубийство – это лишь отвлекающий маневр. Обо мне забудут, даже зная о порядке наследования. Страшно повезло, что этот твой мистер Гамильтон смылся отсюда сам. Хотя, кажется, я и так убедил тебя его выгнать… Ну зато у меня есть время подчистить следы.

Карр нагнулся и оттянул нижнее веко умирающего: зрачок сильно расширился; на прикосновение не реагирует. Карр встал, прошел в буфетную, где промыл и вытер стакан. Затем вернулся и поставил его в сервант. Потом он протер графин и стакан Юстаса и, придерживая их обернутыми в платок руками, прижал к безвольным ладоням своей жертвы.

– Возможно, кто-то видел, как я входил сюда вместе с тобой, но ты, очевидно, принял яд уже после моего ухода. Повезло, что детектив рассказал об этой конфете – они решат, что из-за этого ты со всем и покончил.

На стол рядом с графином была поставлена маленькая стеклянная баночка, наполовину заполненная белыми кристалликами.

– Спокойной ночи.

Карр в последний раз осмотрелся, пошевелил осунувшегося человека на стуле. Никакой реакции. Юстас проспит еще час или два, может быть, три, но уже никогда не проснется.

В коридоре Генри Карр надел свою шляпу, затем открыл дверь на лестницу, обернулся и сказал:

– Меня не надо провожать, отдыхай, старик. Главное, не волнуйся. Увидимся утром.

А потом захлопнул дверь и, довольный своим мастерски сделанным последним мазком, спустился вниз. Скорее всего, пользы в этом никакой не было, но как знать? У стен есть уши.

Когда он вышел из подъезда, на улице уже стемнело. Полиции Карр не видел, но понимал, что до следующего заседания коронерского суда за Юстасом вполне могут следить. Ему пришлось пойти на этот риск. В любом случае, когда о смерти Юстаса станет известно, он скажет, что отправился вместе с ним к нему домой, обсудил заседание и покинул его, оставив в дурном расположении духа. Именно так – ведь если никто не найдет Юстаса еще умирающим или сразу после смерти, вполне естественно будет допустить, что он принял скополамин сразу после того, как ушел его адвокат.

Основная же прелесть всей этой истории в том, что Юстас сам был врачом. Как сказал сэр Халберт Лэмюэл, доктор может с легкостью заполучить скополамин, а для непрофессионала такое практически невозможно. Он сам получил яд от врача, но тут все было проще простого: его клиент, врач, умер, и Генри пришлось закончить кое-какие его дела. Бумаги и имущество покойного оказались легко доступными, так что удалось достать баночку скополамина гидробромида из шкафа с лекарствами. Прошел уже год, если не больше – теперь отследить происхождение яда невозможно.

В вагоне метро до Ватерлоо царила суматоха. Из-за шума невозможно было сосредоточиться на собственных мыслях, зато на пригородном вокзале Генри удалось купить билет в вагон первого класса. После пика ежедневной суеты, когда народ ломился в поезда после работы, прошел уже целый час, однако и сейчас вагоны третьего класса были целиком заполнены пассажирами. Он почти никогда не брал билеты в первый класс, но сегодня был особый случай – сегодня Генри вполне заслужил такую роскошь.

Поезд медленно отошел от длинной платформы, и Генри Карр со вздохом облегчения откинулся на удобную спинку сиденья. Он был благодарен судьбе за многое. Последние месяцы были напряженными донельзя, а сегодня Генри ходил по самому краю пропасти, но сумел вырваться из опасной ситуации. Что ж, теперь игра почти подошла к концу, и вскоре они с Джулией смогут спокойно пожинать плоды наследства, отвоеванного с большим трудом.

Конечно, беды Генри начались задолго до этих трех месяцев. Три месяца – всего лишь кульминация событий. А начались они вскоре после войны, когда его с партнерами дела пошли уж слишком хорошо, все было легко – они расслабились, а вскоре были пойманы с повинной. Именно тогда, гордо говорил себе Генри, он и показал, из какого теста сделан. Пресс застрелился, Ортон сбежал, а он остался держать ответ. И не только ответил по достоинству, но еще и избежал обвинения; он пожертвовал всеми своими сбережениями, чтобы компенсировать убытки пострадавшим клиентам, и они поверили ему – в то, что Генри и сам невинная жертва преступлений, совершенных его партнерами. Конечно, в финансовом смысле он потерпел абсолютный крах, но зато сохранил свой профессиональный авторитет, получил шанс начать все заново и с помощью упорной Джулии сумел организовать свое личное дело. Это было ужасно тяжело, скучно и утомительно: угнетенный на работе всем и вся, Генри не мог сделать ничего, кроме как поддерживать приличный уровень жизни для себя и своей семьи. Откладывать деньги на их с Джулией старость не было никакой возможности, а оплата образования Дика и Элен казалась практически непосильной ношей.

Тогда Генри обдумал ситуацию и решил – на честности далеко не уедешь. Как адвокат, он знал о семейных делах и понял, что при определенных обстоятельствах семейное имущество может перейти к Джулии. В крайнем случае, если наследство перепишут на мужчину из ветви младших сыновей, ей будет положена недюжинная компенсация. Соответственно, он стал думать, как приблизить эти «определенные обстоятельства» к реальности. По меньшей мере трое должны уйти – Говард, Гарольд и Дэвид; если повезет, то четвертый – бедняга Дезмонд – уйдет сам, без чьей-либо помощи. А старый барон не играет никакой роли – он всего лишь пожизненный владелец имущества и самостоятельно изменить порядок наследования не сможет. Но на все требовалось время. Нужно быть крайне осторожным: риски недопустимы – только «несчастные случаи».

Утопление Говарда и Гарольда было выполнено блестяще – и на его подготовку у него ушло целых три года! Для этого он два года снимал домик в Кумбе, но не мог затащить туда кузенов Джулии. А в этом году, когда он едва не впал в отчаяние – Дезмонд, почти достигший совершеннолетия и все еще живой, мог стать еще одним препятствием у него на пути, – Говард и Гарольд все-таки приехали в гости. Он придумал отговорку, чтобы снять дом за неделю до каникул, – мол, нужно было решить кучу неприятных вопросов до того, как приедут дети. Говард и Гарольд оказались уверенными пловцами. Каждый день он водил их купаться в вечно людную бухту Кумба, а однажды показал обрыв Дэви, куда из-за дикого отбойного течения добровольно никто купаться бы не полез. Генри сказал им, что это, «должно быть, весьма опасно», и отказался брать на себя ответственность, если они захотят там нырнуть в воду. Затем, утром вторника, когда в воде было опаснее всего, он притворился, будто приболел, и позволил гостям пойти купаться без него. Как истинные Хендэллы, гости самоуверенно направились к запретному обрыву, и вскоре произошло неизбежное.

Все это прошло без сучка без задоринки, но в будущее Генри смотрел очень мрачно и нехотя. Одно несчастье в семье проглотят и не подавятся; но второе будет в тысячу раз опаснее. К похоронам в Кумбе он не успел составить план насчет Дэвида, но тогда совершенно неожиданно появился Юстас, словно баран в кустах перед Авраамом, готовый стать идеальным орудием в руках Генри.

Естественно, все это стало понятно не сразу. Зато Генри довольно быстро понял, что Юстас ровным счетом ничего не смыслит в праве! Объяснения Кристендема о наследстве он не усвоил, а недостаточные знания всегда чреваты. Юстас решил, что, когда старик говорил о передаче имущества от сына к сыну вместе с титулом, речь шла о наследовании по мужской линии, тогда как по факту это родовое наследование, о чем Кристендем заговорил только на сегодняшнем заседании. Юстас пытался выкачать из Генри информацию об этом, а он, видя, какая у Юстаса путаница в голове, не сказал ни единого лживого слова, но позволил Юстасу обмануться! Это было очень легко и произвело невероятный эффект. Юстас не озвучивал свои мысли, но они были написаны у него на лице. Он был в трудном положении, но тут перед его глазами развернулись изумительные перспективы, на горизонте виднелась потрясающая награда. На глазах Генри мысль об убийстве Дэвида оформилась в голове его гостя.

После этого Генри нужно было просто откинуться в кресле и ждать, когда Юстас сделает всю грязную работу. Бланш достаточно было одного слова, чтобы она уговорила Дэвида пригласить Юстаса в Шотландию, и если последний задался целью всерьез, то вот, пожалуйста – ему представлялся шанс реализовать свой план. Как у врача, у Юстаса в распоряжении были все известные из фармакопеи яды. Но то, что произошло, подняло Юстаса в глазах Генри на максимальную высоту – несчастный случай на охоте! Превосходно!

Далее встал вопрос о Дезмонде. Как Генри и ожидал, в семье начался переполох из-за того, что имущество могло перейти к кому-то, кто не носил фамилию Хендэлл. Он узнал обо всем этом от Бланш. Вообще-то старый Бэрреди всерьез рассматривал кандидатуру Юстаса и рукой Дезмонда собирался переписать наследство на него. Если бы это произошло, у Джулии не осталось бы никаких шансов. Что ж… Юстас сам об этом позаботится – он лично уберет Дезмонда с пути, пока тот не успел прервать порядок наследования.

Последовали разговор в Риджентс-парке и еще один в клубе Генри. Ложь, в общем-то, была не нужна – нужно было дать Юстасу еще раз себя обмануть. Конечно, к тому времени Бэрреди решил, что наследником суждено быть Джорджу Хендэллу, но Юстасу это следовало представить так, что выживают именно его, а не Джулию. И снова Генри наблюдал по глазам Юстаса, что у того возникает мысль об убийстве.

К сожалению, полиция предупредила миссис Тумлин о Юстасе, однако она вопреки их запрету посвятила в это Бланш – последняя так и не смогла этому поверить и рассказала обо всем Генри. Вскоре ему стало понятно, что у Юстаса не получится убить Дезмонда. Пусть так – Генри сам убьет мальчика, а Юстас возьмет на себя всю вину.

В данном случае откровенное убийство было предпочтительнее «несчастного случая» или «самоубийства». А Юстас станет главным подозреваемым – двух зайцев одним выстрелом. Самого Юстаса тоже надо было убрать с пути, ведь неизвестно, что он сделает, когда поймет, как все это время ошибался. Вряд ли скажет «спасибо» за то, что ему всего лишь дали возможность обмануться.

Значит, убийство Дезмонда, якобы совершенное Юстасом. А что потом? Суд над Юстасом и приговор? Нет, слишком это долго, слишком двусмысленно и рискованно. Самоубийство Юстаса – да, это лучший вариант. И вот оно произошло – в этот самый день. Когда Кристендем принялся объяснять присяжным принцип наследования, над всем нависла серьезнейшая угроза – Юстас начал понимать, что его обманули. Решит ли он рассказать об этом сразу? Даже если нет, есть ли надежда на то, что он даст лжецу себя отравить? То, как жестоко Генри Карр уладил этот вопрос, казалось ему лучшим поступком во всем его запланированном сложном деле. Он быстро принял решение и немедленно привел его в действие: поскорее увез ослабевшего Юстаса из зала суда, поднялся к нему домой, отказываясь обсуждать ситуацию по дороге. Он заставил его не только замолчать, но и чуть ли не силой принять отравленный виски из рук человека, которого тот начал подозревать в отравлении!

Тело Юстаса найдут вечером, может быть, завтра утром. Самоубийство накануне приговора – это самое простое и очевидное объяснение. Будет еще одно дознание, на котором объяснят то, что не было досказано сейчас. А когда страсти поутихнут, вся эта история забудется. Старый лорд Бэрреди протянет в своем северном королевстве при мрачном одиночестве еще один год, от силы два, а когда умрет, все его огромное состояние перейдет к Джулии – дорогой Джулии… Она была так храбра и спокойна перед лицом всех бед и лишений, которые встретились им в супружеской жизни.

Генри вышел из поезда с теплотой в сердце, которую ощутил, только когда его мысли сосредоточились на семье. Теперь, когда ненавистная ему скромная чопорность пригорода уже не являлась приговором на всю жизнь, ее было гораздо легче выносить. Он прошел полпути к своему дому, и мысли его вернулись к самому неприятному моменту его прошлого – убийству бедного Дезмонда. Он искренне любил мальчика. Это был единственный во всем мире человек, кроме Джулии, Элен и Дика – ну да, наверное, и Бланш тоже, – который хоть сколько-нибудь его волновал.

Никаких сложностей с убийством не возникло. Яд имелся у него уже целый год; куда его добавить, было очевидно: едкая мята – это именно то, что нужно для маскировки горечи скополамина. План он разработал задолго до появления Юстаса, и частые визиты к Дезмонду имели под собой вполне конкретную цель; он наблюдал за привычками мальчика. И вскоре понял, насколько они постоянны – Дезмонд всегда ел одну конфету после еды, а делился только с Джулией, Бланш и самим Генри. Риск состоял только в этом – по ужасной случайности отравиться могла одна из женщин. Но когда он подложил отравленную конфету в коробку, риска не было вовсе – Бланш уехала на запад, а Джулия слегла от простуды. Шанс, что отравится кто-то другой, был ничтожен.

Генри отчасти потому и выбрал эту дату, но еще и из-за Юстаса, который вел себя слишком подозрительно. Это неминуемо привлекло бы внимание полиции, которая и без того поставила его репутацию под сомнение (а это значит, что он уже был на полпути к виселице). Только во вторник в квартире Дезмонда Генри узнал, что тем самым утром Юстас тоже был там, то есть он сам совал голову в петлю! Новость о том, что на обед зайдут Уильям с Джорджем, сбивала с толку, однако кое-что о виноторговцах Генри знал, а потому решил, что риска практически нет – есть мятные конфеты они не станут. Да и вообще, если кто здесь и рисковал, так это они – ну и пускай! У Дезмонда Генри сразу попросил конфету для себя и в это время подменил предпоследнюю в наполовину пустом ряду. Ближайшую Дезмонд съест после обеда, а последующую, отравленную, – после ужина. Генри выбрал это время, решив, что доза лекарства перед сном, которая последует вслед за десертом, может на время замаскировать настоящую причину смерти, а потому не будут приняты срочные меры и с отравлением не справятся. Так бедняга Дезмонд и встретил свою кончину – это было благом, иначе ему пришлось бы столкнуться со страшными мучениями, которые спровоцировала его болезнь. И все же Генри был бы рад, если бы яд мальчику принес кто-то другой…

И вот он у «Горочки». Джулия хотела сменить название на что-то поприличнее, но Генри сказал, что видеть эту надпись на двери каждым утром и вечером – то же самое, что подталкивать его на еще более самоотверженную борьбу за возвращение себе приличного положения. Так и порешили. «Горочка»! Это слово красовалось в смертных приговорах для пяти Хендэллов: Говарда, Гарольда, Дэвида, Юстаса и, увы, бедного Дезмонда.

Генри Карр провернул ключ в замке, вошел в дом и позвал жену. Она ответила из гостиной – хорошо, раз она внизу, то с простудой дела получше. Он вошел в комнату и увидел, как она уютно свернулась калачиком на диване перед камином. Приятно вернуться домой.

– Дорогой, как же ты поздно! Тяжелый выдался день?

Генри поцеловал ее и рассмеялся.

– Вечерние газеты не смотрела?

– Ты же знаешь, я читаю газету, когда ты ее приносишь.

Довольно странно, что сегодня он не купил свежий номер.

– Сегодня я за газету, – сказал он. – И у меня только самые важные новости. Вообще-то, я узнал об этом, когда умер бедняга Дезмонд, но сегодня информацию подтвердили официально. Кто, по-твоему, наследник состояния Бэрреди?

Джулия непонимающе уставилась на него.

– Юстас, кто же еще.

Генри снова рассмеялся.

– Я знал, что ты так решишь, – сказал он. – Помнишь то утро, когда мы провожали Юстаса к станции после похорон? Ты еще сказала: надеешься, что ему наследство не достанется.

– Помню. Мы говорили о том, как бедный Дэвид мог бы жениться на Джоан Хоуп-Фординг. Но, Генри… Это же Юстас, да? Если не он, то кто?

Генри Карр опустился на колени и обнял свою жену.

– Где бы ты хотела жить, когда мы переедем из «Горочки»?

Джулия запрокинула голову и вопросительно на него посмотрела.

– Как быстро ты перескочил… Как это связано с тем, что ты говорил раньше?

– Напрямую, моя дорогая. Когда старый Бэрреди умрет…

Тут открылась дверь и в комнату вошла миниатюрная служанка.

– Сэр, к вам пришли, – задыхаясь, проговорила она.

Что-то в ее лице привлекло внимание Генри.

– Иду.

Он поцеловал жену и крепко прижал ее к себе. Затем поднялся и вышел из гостиной, плотно закрыв за собой дверь. В узеньком коридоре стояли старший инспектор Дарнелл и полицейский в штатском.

Примечания

1

Имеется в виду Лоуренс Аравийский – легендарный герой Первой мировой войны, английский разведчик, действовавший среди арабских племен. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Хозяйка знаменитого парижского литературного салона.

3

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

4

Почетное общество; одно из четырех юридических заведений Лондона.

5

Фонд, куда регулярно зачисляются суммы для последующего стабильного погашения долга.

6

Стекание крови в нижние части лежащего трупа, отчего появляются трупные пятна.

7

Известный английский карикатурист.

8

Город-курорт в Великобритании, на реке Дуглас и канале Лидс.

9

Разнообразные закуски (фр.).

10

Невменяема, не в себе (лат.).

11

Христианский союз молодежи.

12

Английский художник, представитель романтизма.

13

В фольклоре британских моряков – злой дух моря. (Здесь и далее примеч. пер.)

14

Салический закон, или Салическая правда – свод законов, регулирующий ряд общественных и семейных отношений; среди прочего, отстраняет женщин от престолонаследования.

15

Искаженная цитата из Библии (Мф. 6:34).

16

15 стоунов – около 210 фунтов или 95 кг (1 стоун равен 14 фунтам или приблизительно 6,3 кг).

17

См. карту в конце книги (прим. автора).

18

«Королевским» называют оленя с 12 отростками на рогах.

19

На месте (лат.).

20

38,3 градуса по Цельсию.

Content

Генри Уэйд
Капитан повесился! Предполагаемый наследник
(сборник)

Капитан повесился!

Глава I Кавалерист-счастливчик

Глава II После ужина

Глава III Официальные лица

Глава IV Полиция за работой

Глава V «Я ответственен»

Глава VI Отец Спейд

Глава VII «Бросьте это дело!»

Глава VIII Предварительные слушания

Глава IX Перерыв

Глава Х Грейс Наутен

Глава XI Сэр Карл Веннинг

Глава XII Шаги

Глава XIII Бирмингем

Глава XIV Невыгодное наследство

Глава XV Время смерти

Глава XVI Попробуй еще раз

Глава XVII «Время на размышления»

Глава XVIII Мистер Готтс

Глава XIX Танцовщицы на подхвате

Глава XX Временные отрезки

Глава XXI Признание

Глава XXII Напряжение спадает

Глава XXIII Партия в теннис

Глава XXIV Уик-энд инспектора Лотта

Глава XXV Портсигар

Глава XXVI Терпенье и труд все перетрут

Глава XXVII Графство побеждает

Предполагаемый наследник

Глава 1 Смерть двух Хендэллов

Глава 2 Поездка в Кумб

Глава 3 Погребение одного из Хендэллов

Глава 4 Заповедное имущество

Глава 5 Джилл Пэрис

Глава 6 Приглашение

Глава 7 Печальный крик

Глава 8 Гленэллих

Глава 9 Смерть оленя

Глава 10 Опасность для охотника

Глава 11 Прокурор

Глава 12 …Пока не поднесут на блюдечке

Глава 13 Лорд Бэрреди

Глава 14 Джордж Хендэлл

Глава 15 Тяжелый удар

Глава 16 Смертный приговор

Глава 17 Трата времени

Глава 18 Смерть еще одного Хендэлла

Глава 19 Заветные мечты

Глава 20 Начало дознания

Глава 21 Старший инспектор Дарнелл

Глава 22 Консультация

Глава 23 Отсроченное дознание

Глава 24 Собственник заповедного имущества

Глава 25 Лорд Бэрреди остается в живых

Примечания