Ширли Джексон

Обычный день

Shirley Jackson

JUST AN ORDINARY DAY: Stories

© Laurence Jackson Hyman, J.S. Holly, Sarah Hyman DeWitt, Barry Hyman, 1996

© Школа перевода В. Баканова, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Вступление

Несколько лет назад мы без уведомления получили по почте картонную коробку, найденную в старом сарае в Вермонте спустя четверть века после смерти нашей матери. Внутри обнаружилась рукопись романа «Призрак дома на холме» с пояснениями Ширли Джексон о персонажах и развитии сюжета и полдюжины ранее не публиковавшихся рассказов – копии, которые мать хранила для себя. Прочитав эти неизвестные нам рассказы, мы решили собрать и опубликовать новый сборник ее работ.

Вскоре мы отыскали и другие рассказы; некоторые из них также никогда не публиковались, другие выходили в печати лишь раз, много лет назад, в журналах, и были давно забыты. Брат и невестка Ширли, Барри и Мэрилу Джексон, передали нам рассказы, напечатанные в старых журналах. Еще нашлись рассказы и у нашей сестры, Джей Холли, и брата, Барри Хеймана, которые они берегли у себя много лет. В архивах публичной библиотеки Сан-Франциско мы отыскали и другие работы матери. Нас поразило сообщение о том, что в Библиотеке Конгресса хранилось двадцать шесть коробок с архивом матери: журналы, стихи, пьесы, отрывки неоконченных романов и рассказы – много рассказов. Мы целую неделю копировали материалы и решили, что набралось достаточно для новой книги, первой с тех пор, как были изданы «Магия Ширли Джексон» и «Пойдем со мной» – вскоре после ее смерти в 1965 году в возрасте сорока восьми лет. Мы надеемся, что пришло время и новому поколению читателей познакомиться с произведениями Ширли Джексон.

Нам удалось собрать множество рассказов, созданных в конце тридцатых и в начале сороковых годов, и только несколько, написанных в юношеские годы, до поступления в колледж. Мать уверяла, что все сожгла, уезжая в университет Рочестера в 1934 году, и, возможно, так и поступила, однако кое-какие из ее работ, напечатанных в школьных журналах, сохранились в архиве Библиотеки Конгресса. Мы смогли лишь приблизительно определить время написания некоторых произведений, поскольку они не датированы. Чтобы избежать ошибок, мы оставили рассказы, собранные в первой части, без даты.

В последующие визиты в Библиотеку Конгресса мы отыскали недостающие фрагменты рассказов или их версии, понравившиеся нам больше, чем обнаруженные первоначально. Вскоре у нас в руках было порядка 130 рассказов, и 45 из них мы решили опубликовать в этой книге. Все они окончены и, по нашему мнению, вполне отвечают высоким требованиям, которые предъявляла своим произведениям Ширли Джексон. Издательство «Bantam» с энтузиазмом приняло участие в оформлении сборника, и постепенно в нашем распоряжении оказалась целая коллекция коротких рассказов Джексон. Из всех произведений, собранных под этой обложкой, 31 рассказ публикуется впервые. Другие печатались в журналах, но никогда не были включены в сборники, а два или три появились в антологиях. Один из таких рассказов, изданных в антологии (и очень редко встречающийся) называется «Один обыкновенный день с арахисом».

Многие из рассказов, которые мы нашли, были с рабочими названиями или совсем без оных, поскольку Ширли Джексон обычно давала окончательные имена своим произведениям перед отправкой в типографию. Для безымянных рассказов мы придумали названия сами, стараясь следовать привычному Джексон стилю намеков и иносказаний. В других текстах мы поменяли слишком часто встречавшиеся имена персонажей – сама Джексон часто так делала перед публикациями. Мы решили оставить без изменений все, что относится к устаревшим денежным знакам, дабы сохранить атмосферу времени и места действия.

В этой книге вы найдете рассказы в самых разных жанрах: от романтических и до немного страшных и действительно пугающих. Встретятся вам и юмористические зарисовки, которые Ширли Джексон писала о своей семье, – в данном жанре она также выступила одной из первых, равно как и в изложении необычного и страшного. Мы хотим, чтобы это собрание рассказов представило работу Ширли Джексон с разных сторон, показало процесс рождения писательского мастерства сквозь призму различных форм и стилей.

Наша мать жила и писала в то время (тридцатые – шестидесятые годы двадцатого века), когда курить табак и пить алкоголь считалось модным и приятным времяпрепровождением. Персонажи ее историй то выкуривают сигарету за сигаретой, то пьют бокал за бокалом, между делом наливая себе кофе и шлепая детей. Однако за ширмой бытовых картинок прячутся вечные темы.

Рассказы в этой книге не так ошеломляющи, как «Лотерея». Большинство из них написаны для печати в популярных в те времена журналах («Шарм», «Лук», «Харперз», «Домашний компаньон женщины», «Космополитан», «Фэнтези и научная фантастика», «Ридерз дайджест», «Нью-Йоркер», «Плейбой», «Домашний очаг» и так далее). На самом деле, Ширли Джексон написала не так много действительно страшных историй, и не все из них – сплошь фантазии или рассказывают о сверхъестественном – вероятно, эти темы она предпочитала развивать в более крупных формах. Ширли Джексон отважно обращалась к непопулярным темам и срывала радужные покровы. Некоторые из рассказов в данном сборнике настолько уникальны по стилю и темам, что едва ли их можно назвать похожими на другие произведения автора.

Некоторые рассказы Джексон переписывала всю жизнь. «Медовый месяц миссис Смит» очень сильно отличается от другой версии той же истории, включенной в сборник под заголовком «Тайна убитой невесты». Это одна и та же история с одними и теми же героями, но рассказанная с разных точек зрения и с промежутком в несколько лет. В сборник мы включили обе ее версии – такое сделано впервые и, возможно, будет оценено изучающими писательское мастерство. Кроме того, мы добавили в сборник и «добрые» истории, которые так нравились читателям (как правило, женщинам) журналов пятидесятых и шестидесятых годов. Вы встретите их среди рассказов об убийствах, обманах, о призраках и семейных хрониках.

Наша мать старалась писать каждый день и считала свое занятие профессией. Как правило, она работала по утрам, когда дети уходили в школу, и потом по вечерам, до поздней ночи. В нашем доме всегда слышался стук пишущей машинки, и к нам очень часто заходили известные литераторы и художники. У нас в гостиной нередко играли в покер скульпторы, художники, композиторы, поэты и писатели различных жанров, но всегда по вечерам мы засыпали под звук пишущей машинки.

Представленная коллекция коротких историй значительно расширяет опубликованное наследие Ширли Джексон. Здесь есть рассказы, написанные в колледже, потом в Гринвич-Виллидж в начале сороковых годов, когда она делала лишь первые шаги на писательском пути, и те, что были созданы позднее, в пятидесятые годы, а также тщательно проработанные, леденящие душу истории, написанные в последние годы жизни Джексон, в шестидесятых годах двадцатого века. Рассказы в этом сборнике свидетельствуют о непреодолимом желании писать, которое не покидало Ширли Джексон до конца жизни, дают понимание о ее развитии как писателя, показывают ее отважное желание исследовать такие актуальные во все времена темы, как зло, безумие, жестокость и воспитание детей. Ширли Джексон чрезвычайно серьезно относилась к писательскому труду, равно как и к темам своих произведений (в газете «Миннеаполис Трибьюн» однажды отозвались о ней так: «Мисс Джексон, по всей видимости, просто не в состоянии написать плохую фразу»). В историях, собранных под этой обложкой, читатель встретит ироничный, остроумный взгляд на мир и особый стиль повествования – отличительные черты творчества Ширли Джексон.

Лоуренс Джексон Хейман

Сара Хейман ДеВитт

Сан-Франциско

Август 1995 г.

Предисловие

Все что я помню

Тот год, когда мне исполнилось шестнадцать, выдался на редкость мучительным – это я помню совершенно ясно. Мы перебрались из Калифорнии на восточное побережье, я пошла в другую школу, привыкала к новым манерам и новому окружению, а в шестнадцать лет это ох как непросто. Начало урока по химии однажды задержали, чтобы дать мне полюбоваться первым снегопадом. Весь класс высыпал на улицу, дети развлекались, раньше я и вообразить не могла, что увижу снег наяву.

Как-то я невероятно разозлилась на книгу, которую читала – сейчас и не вспомню на какую, ведь тогда я столько всего отбрасывала, не дочитав, – и решила: раз нет на свете достойных произведений, то стоит создать свое.

Драму в стихах я отвергла – слишком старомодно, поэзия – слишком трудно, и решила творить в жанре детектива. Ведь детективы очень легко писать и, наверное, так же легко читать. Я подумала, что, когда история будет почти готова, напишу имена всех персонажей на листочках и сложу в шляпу. А потом, чье имя первым вытяну, тот и убийца – пусть финал удивит и меня. Помню, как весь день сидела у себя в спальне, на втором этаже, и писала, не отрываясь, придумывала обстоятельства, в которых одного из персонажей моего творения (сплошь малосимпатичных и то и дело отпускающих глупые подростковые остроты) можно будет назначить преступником. Описав два или три убийства, я заторопилась и перестала обращать внимание на детали – у меня не хватало терпения на подробное расследование всех обстоятельств. Сложив имена персонажей в шляпу, я спустилась в гостиную, чтобы прочесть рассказ родным.

Мама вязала, отец читал газету, брат тоже был чем-то занят, кажется, вырезал свои инициалы на кофейном столике, и все же я убедила их уделить мне время и прочла рукопись до самого конца, до последней строчки. Когда же я закончила, то услышала вот что:

БРАТ: Как, говоришь, это у тебя называется?

МАМА: Очень мило, дорогая.

ОТЕЦ: Неплохо, неплохо. (Обращаясь к матери.) Ты позвонила ремонтникам насчет отопления?

БРАТ: (Со зловещим хохотом.) Знаешь, перебила бы ты всех героев!

МАМА: Ширли, надеюсь, ты заправила постель?

Не помню, кто из персонажей появился из шляпы с перепачканными кровью руками, зато не забыла, как в тот же вечер решила больше никогда не читать и не писать детективы, а если точнее, то ни о чем больше не писать вообще. К тому же я приняла окончательное решение не выходить замуж и не заводить детей. Наверное, приблизительно тогда же я осознала: мне суждено стать частным детективом.

Ширли Джексон

Часть I. Неопубликованные истории

Курительная комната

Он был выше ростом, чем я воображала. И шуму наделал много. Сидела я тогда наедине с пишущей машинкой в курительной комнате на первом этаже общежития, как вдруг раздался ужасный грохот, переходящий в шипение, я повернулась – и вот он, прямо передо мной.

– Нельзя ли потише? – попросила я. – Я работаю.

Он так и стоял на месте, а над головой у него курился дымок.

– Тише не получается, – извинился он. – Требуется взрывная сила, понимаете ли.

– Так взрывайтесь где-нибудь в другом месте, – посоветовала я. – Мужчинам сюда нельзя.

– Знаю, – ответил он.

Тогда я развернулась, чтобы как следует его рассмотреть. Хотя над ним по-прежнему витал дым, во всем остальном он выглядел вполне обаятельным молодым человеком. Рога были едва заметны, а раздвоенные копыта прятались в элегантных кожаных ботинках с заостренными носами. Начать светскую беседу гость предоставил мне.

– Вы, вероятно, дьявол, – вежливо произнесла я и добавила: – Насколько я понимаю.

– Верно, – довольно ответил он. – Я и есть дьявол.

– А где ваш хвост? – уточнила я.

Он покраснел и неопределенно взмахнул рукой.

– В сложившихся обстоятельствах… – пробормотал он и подошел к столу, за которым я работала. – Чем вы заняты?

– Пишу сочинение.

– Позвольте взглянуть.

Он потянулся к машинке. Я оттолкнула его руку и неожиданно довольно сильно обожглась.

– Не лезьте не в свое дело, – посоветовала я.

Он безропотно опустился на стул.

– У вас закурить не найдется?

Я бросила ему пачку сигарет и внимательно смотрела, как он прикуривает от кончика пальца, из которого выстрелило крошечное пламя. Я протянула к нему обожженную руку.

– Нельзя так с людьми обращаться, – сказала я. – Врагов наживете.

Бросив сочувственный взгляд на мои пальцы, он что-то пробормотал, и ожог исчез.

– Спасибо, так-то лучше, – поблагодарила я.

Мы сидели, откинувшись на спинки стульев, и молча курили, глядя друг на друга. Он был симпатичный.

– Кстати, – наконец решилась я, – может, расскажете, зачем вас сюда занесло?

– Это ведь колледж, верно?

Я смерила его взглядом, однако гость, похоже, не подразумевал ничего неприличного. И я ответила:

– Вы находитесь в курительной комнате самого большого женского общежития при университете штата, и, если комендантша вас заметит, чертям в аду жарко станет.

Он рассмеялся, и до меня дошло, что выразилась я, по крайней мере, глупо.

– Был бы рад встретиться с этой комендантшей.

Я попыталась вообразить такую встречу, но сразу передумала.

– Среди живущих на земле она практически ваш двойник, – честно призналась я.

Он приподнял брови, затем, вспомнив о чем-то, вынул из кармана листок бумаги.

– Будьте любезны подписать, – непринужденно попросил он.

Я взяла листок в руки.

– Позвольте, я сначала прочту.

Он пожал плечами.

– Как хотите. Там ничего особенного.

И я прочла:

– Сим отдаю дьяволу мою душу, – далее на строке было пустое место, видимо, для моего имени. – Эта бумажка законной силы не имеет, – сообщила я.

Он встревоженно взглянул на договор.

– Неужели? А что не так?

– Смотрите сами! – Я положила листок и с презрением ткнула в него пальцем. – Ни один суд серьезно не отнесется. Где подписи свидетелей? Да любой неглупый адвокат найдет тысячу причин придраться…

Взяв договор в руки, он с несчастным видом нахмурился.

– А раньше прекрасно получалось…

– Я просто поражаюсь, как вы ведете дела. В суде вас и слушать не станут.

– А давайте составим другой договор… И вы сами напишете все правильно. Мне вовсе не хочется совершать ошибку.

Я задумалась и кивнула.

– Ладно. Я составлю новый договор. У меня с юридической терминологией не очень, но я попытаюсь.

– Действуйте, – сказал он. – Я на все согласен.

Вытянув из пишущей машинки использованный лист, я сложила вместе копировальную бумагу и две чистые страницы.

Он с подозрением уставился на копирку.

– Зачем это?

– Хочу сделать две копии. Одну для себя. Тогда соглашение получит обязывающую силу для обеих сторон.

Я принялась за составление документа, а он продолжал недоверчиво следить за каждым моим движением.

– На какой срок пишем договор? – уточнила я.

– Навечно, естественно, – не задумываясь, ответил он.

Закончив, я вынула страницы из пишущей машинки. Поскольку с юридической терминологией я познакомилась лишь по извещениям от декана факультета, которые он рассылал провалившим экзамены студентам, договор вышел слегка запутанным. Получилось вот так:

«Я (оставлено место для имени), именуемый (—ая) в дальнейшем «Стороной договора с одной стороны», согласно настоящему договору продаю и поручаю свою душу, именуемую в дальнейшем «Стороной договора с другой стороны», под опеку и на заботливое хранение (снова оставлено место), именуемому (—ой) в дальнейшем «Стороной договора с третьей стороны», который (—ая) настоящим обещает и клянется выплатить сумму в один доллар, а также прочие неназванные вознаграждения, признать данную сделку честной и справедливой и отказывается от любых претензий в дальнейшем; данное соглашение имеет обязывающую силу по взаимному согласию указанных сторон в любом суде, где представлено к рассмотрению (подписи сторон) (подписи свидетелей)».

Дьявол прочел мое сочинение дважды.

– Ничего не понимаю, – признался он.

– Здесь сказано то же самое, что и у вас, – пояснила я, – только более официально. – Я встала и ткнула в строки в середине текста. – Видите фразы о сторонах договора с первой и второй стороны? О рассмотрении в суде? Они придают документу юридическую силу.

– Хорошо, подписывайте, – ответил он.

Я задумалась.

– Понадобится свидетель. Пойду позову соседку по комнате.

И прежде чем дьявол успел открыть рот, я вышла. Моя подруга крепко спала.

– Эй, Бобби, – прошептала я, встряхнув ее за плечо.

Она перевернулась на другой бок и пробормотала:

– Отстань.

– Бобби, ты должна заверить соглашение.

– Какого черта?

– Внизу дожидается дьявол.

– Ничего, подождет, – отрезала Бобби.

Она открыла глаза, но не шевелилась. Я стянула ее с кровати и поставила на ноги.

– Давай скорее, – скомандовала я. – Не будем его злить.

– Договор с дьяволом подписываем, – с отвращением пробормотала Бобби. – В три часа ночи! Здесь вообще можно выспаться?

– Пошли!

Бобби присела на край постели.

– Тысячу лет протянул, – проворчала она, – подождет и пока я губы накрашу.

К тому времени когда мы спустились на первый этаж, дьявол выкурил четыре сигареты из моей пачки. Увидев нас, он встал и низко поклонился Бобби.

– Счастлив знакомству, – произнес он.

Бобби призывно улыбнулась и ответила:

– Здравствуйте.

– Друзья мои, – обратилась я к ним, – давайте поскорее с этим покончим. У меня полно дел.

– Что от меня требуется? – спросила Бобби, украдкой поглядывая на дьявола.

– Всего лишь подпись – вот здесь.

Он взял ее за руку и повел к столу.

Бобби вскрикнула так громко, что ее, наверное, услышала и комендантша, и все девочки в общежитии. Дьявол отшатнулся и принялся извиняться, однако Бобби лишь гневно смотрела на него, потирая руку.

– Знаете что! – воинственно заявила она. – Я отказываюсь находиться рядом с парнем, который обжигает!

Дьявол взглянул на руку Бобби и вылечил ожог, а Бобби отошла подальше и встала по другую сторону стола.

Я взяла договор и сказала:

– Сначала я.

Написав свое имя во втором пробеле, я протянула договор дьяволу.

– Ваша очередь.

– Где подписать? – уточнил он, растерянно глядя на лист. Я указала на первый пробел и подала ему ручку. Он вдруг покраснел и посмотрел сначала на меня, а потом на Бобби.

– Наверное, я… – запнулся он, – ничего, если… – он пожал плечами и начертил вместо имени крестик. – Так и не выучился… – сконфуженно пояснил он.

У Бобби аж челюсть отвисла. Она так и стояла с раскрытым ртом, пока я не пнула ее в лодыжку.

– Подпиши здесь, – я показала на строку для подписи свидетеля.

Мы с дьяволом снова расписались внизу, под текстом, и повторили процедуру со вторым экземпляром договора. Один лист я отдала дьяволу, а другой оставила себе.

– По-видимому, я должна вам доллар, – самым непринужденным тоном признала я.

– За что? – спросил он.

– Бобби, сбегай наверх и займи у кого-нибудь доллар, – торопливо попросила я.

– Какого черта, – ответила Бобби, но все же направилась вверх по лестнице.

– Ну-с, чего пожелаете? – спросил дьявол, потирая ладони.

Я принялась полировать ногти на левой руке.

– Для начала мне бы хотелось пятерку по химии, дар становиться невидимой, возвращаясь в общежитие после отбоя, приглашение на выпускной бал от капитана футбольной команды…

– И мне что-нибудь, – напомнила вернувшаяся Бобби.

– Посмотрим… – протянула я. – А Бобби…

– Свидание с тем блондином, – перебила меня Бобби, – сама знаешь, с кем.

Подруга подала мне доллар.

– Вот и все, наверное, – обратилась я к дьяволу.

– Не считая, конечно же, – снова вклинилась Бобби, – пары сотен тысяч долларов.

– Вы все получите, – охотно пообещал дьявол.

– Ах, да, – улыбнулась я, – а это вам.

И я протянула ему доллар.

– За что? – удивился он.

Я взглянула на договор.

– За вашу душу.

Дьявол посмотрел на свой экземпляр.

– Хотите сказать, за вашу душу.

– Нет, – я ткнула пальцем в страницу. – Вы подписали там, где сказано, что отдаете мне свою душу за сумму в один доллар, а также за другие неназванные вознаграждения. В нашем случае это мои сигареты, которые вы выкурили.

– И меня с кровати подняли, – добавила Бобби.

Дьявол перечитал договор. Внезапно он затопал ногами, изо рта у него вырвались языки пламени – мы с Бобби переглянулись.

– Обалдеть! – проговорила она. – Вот бы с таким на свидание!

Услышав ее слова, дьявол слегка побледнел и попятился, а упершись в стену, молча уставился на что-то позади нас. Мы с Бобби обернулись и оказались лицом к лицу с комендантшей. Она стояла у открытой двери, в халате и папильотках, и вид ее повергал в трепет.

Комендантша взглянула на дьявола и осведомилась:

– Молодой человек, что вы здесь делаете?

– Мадам… – выговорил дьявол.

– Вы пожароопасны! – рявкнула она.

– Да, мадам, – признал он.

– Убирайтесь немедленно, пока я не сообщила о вас декану.

Дьявол бросил убийственный взгляд на нас с Бобби и попытался исчезнуть в клубах взрыва, однако выдохнул лишь слабенькое серое колечко дыма и пропал.

– Прекрасно, – одобрила комендантша и повернулась к нам с Бобби. – Ну и?

– Понимаете… – выговорила Бобби.

– Видите ли, все было так… – пояснила я.

– Мгм, – хмыкнула комендантша. – Дьяволицы во плоти!

И отправилась спать.

Я не целуюсь с незнакомцами

Всякий раз, подходя к тому месту, где она сидела, он начинал что-то говорить и сразу обрывал себя, ведь о чувствах в такой толпе не скажешь, а глядя на выражение ее лица, он забывал все шутки, даже самые уместные. Ухитрившись сесть с ней рядом, он рискнул взять ее за руку, но она лишь едва заметно улыбнулась, не поднимая глаз.

В зале было и тесно, и шумно, а ему так хотелось вывести ее наружу, во тьму, вот только как ее заинтересовать, выманить из дома? Он поделился с кем-то из гостей своими трудностями, обронив: «Не предложишь же девушке в разгар вечеринки: “Пойдем отсюда, попрощаемся”».

– Господи, да иди с ней в спальню, там пусто, – не раздумывая, ответил ему собеседник.

В конце концов, когда гости достаточно выпили, а за громким пением разговоров стало не разобрать, он снова сел с ней рядом.

– Слушай, нам надо поговорить.

– Я слушаю, – отозвалась она.

А дальше? Напомнить, что это их прощальный вечер? Он побоялся выглядеть бестактным. Еще ему хотелось спросить, почему последние часы они проводят так далеко друг от друга. Впрочем, он знал, что ответа не услышит.

И тогда он просто сказал:

– Я все время смотрю на тебя.

– А я на тебя смотреть не хочу, – очень быстро проговорила она. – Я все прекрасно запомнила.

– Приедешь навестить меня? – он схватил ее за руку и потянул, пытаясь повернуть к себе. – Ты могла бы сопровождать нашу часть как гражданское лицо.

– Ни за что, – ответила она. – Я поеду домой. К матери.

– Будешь чинно пить чай и играть в бридж, пока я ползаю в грязи с винтовкой «Гаранд»?

– Замолчи, – отрезала она.

Вот теперь время пришло, и он сказал:

– Пошли. Выйдем отсюда.

– Я не хочу уходить слишком далеко от коктейлей, – воспротивилась она.

– Мы ненадолго. И недалеко.

– Нет, – подумав, добавила: – Погоди-ка. Ступай за мной.

Взяв бокал в одну руку, а пачку сигарет в другую, она поманила его за собой в ванную и заперла дверь.

– Ну вот. Мы недалеко, и здесь пусто.

– А вдруг кто-нибудь захочет войти? – спросил он, усаживаясь на край ванной.

– Подождут. Мы недолго.

– Милое местечко, – заметил он. – Созданное специально для избавления от самых неприятных отходов человечества, прямо как наши издательства.

– Славно, – прокомментировала она. – Устроим здесь идеальное прощание в стиле лучших гостиных. Ты, как сам Ноэл Кауард[1], станешь произносить подобные фразы одну за другой.

– Да что с тобой, бога ради… ты пьяна?

– Нет, – ответила она.

Ему подумалось, что теперь можно высказать все, что прежде он считал слишком бестактным или слишком бесполезным.

– Милая, сегодня наш прощальный вечер, и я не хочу, чтобы он прошел так…

– Почему наш прощальный вечер должен отличаться от любого другого вечера? Я же испортила достаточно наших вечеров?

– Но я не хочу вспоминать о тебе, как…

– Послушай, – прервала она его. – Добрые старые времена закончились, ты еще не понял? Не видишь, какая огромная разница между тем, как мы развлекались, когда были влюблены, и теперь, когда тебя призвали в армию, а мы все еще влюблены?

– А есть разница? – удивился он.

– Конечно. До вчерашнего вечера все было как всегда, но как только наступил твой последний день, стало иначе. И иначе теперь все будет черт знает сколько времени.

– Ровно год.

– Год! Да неужели! – огрызнулась она. – Если ты и вернешься, то станешь бывшим солдатом. С кошмарами в голове. Ты сильно изменишься.

– Можно подумать, это тебя призвали в армию, – проговорил он.

– Думаешь, мне так не кажется? Вот сижу я здесь и рассуждаю: «Да, мы теперь не скоро увидимся, и предположить не могу, что произойдет за это «не скоро». Стану ли я перечитывать твои письма? Или встречу другого парня? Я не знаю, как он будет выглядеть. Не представляю, какой у него будет голос. Вот что значит «не скоро». Сколько всего мне предстоит сделать без тебя! Сколько раз мне придется ложиться в постель одной, без тебя, или с тем парнем, которого я пока даже не знаю? Не счесть! Сколько раз у меня кончатся сигареты, а тебя не будет рядом, чтобы сбегать за новой пачкой?»

– Все верно, – кивнул он. – А кому из нас предстоит ползать в грязи?

– Кто станет пересылать твою почту? – продолжила она. – Кому теперь заводить часы и выносить каждый вечер мусор?

– Ты привыкнешь.

– Я тоже изменюсь. Стану другой – живущей без тебя, как ты стал другим – отбывающим завтра в часть.

– Так давай хотя бы сегодня побудем счастливыми! – потребовал он. – Почему мы сцепились, какого черта? Ссоримся из-за того, что завтра я ухожу в армию… это глупо!

– Мы не ссоримся, – возразила она, – ничего подобного. Тебе, конечно, хочется обнять меня, похлопать по спинке и сказать: «Ну-ну… всего-то год, подумаешь», а я не позволю. И мне не будет стыдно – просто все иначе.

– Но почему?

– Потому что только наше прощание у меня и осталось, – ответила она. – Мне придется делать все, как раньше, до скончания века. А когда меняешься, все вокруг становится другим.

– Не понимаю, – признался он. – Хочешь сказать, я теперь другой только потому, что завтра уезжаю?

– Сам не видишь? – удивилась она. – Ладно, попробую объяснить еще раз. Ты больше не просто парень, в которого я влюблена. Ты парень, в которого я влюблена и который уходит в армию. И у меня осталось всего несколько минут, чтобы с тобой попрощаться. Когда ты уйдешь, у меня ничего не останется, только ты, который ушел. И я не хочу проводить последние минуты с парнем, в которого я влюблена и который уходит в армию.

– Прости, – сказал он. – Я все равно ничего не понял.

– Вижу, – кивнула она. – Я напишу тебе письмо.

В дверь постучали, и он заметил:

– Похоже, праздник заканчивается.

– Да, – она поднялась. – Что ж…

Он подошел к двери и обернулся.

– Ты ведь не станешь плакать?

– Нет.

Она обошла его и отперла дверь, а когда он потянулся к ней, отвернулась.

– Нет, – повторила она. – Я не целуюсь с незнакомцами. Мог бы и запомнить.

Летний день

Розабелла Джемайма Хендерсон, которая умела открывать и закрывать глаза, и чьи локоны можно было завивать и расчесывать, лежала, удобно откинувшись на розовую подушку в кукольной коляске. А рядом с ней спала в игрушечной карете Амелия Мариан Доусон, которая могла по-настоящему ходить, если держать ее за руки, и могла говорить «мама» и «папа»; ее длинные ресницы отбрасывали тень на нежно розовевшие щеки. На ступеньках дома Доусонов, оставив на минуту свои материнские обязанности, Дженни Доусон и Керри Хендерсон склонились над другой любимой игрой – между собой они называли ее «цветочные люди». У Дженни светлые волосы были забраны в конский хвост, завязанный розовой лентой, а Керри, темноволосая и с каре, была в красной блузке. Керри считала маму Дженни второй самой милой мамой на свете, а папа Керри так смешно корчил забавные рожицы, что Дженни всегда попискивала от смеха.

Играя в цветочных людей, девочки строили крошечные домики из листьев и травы, а из бело-розовых бубенчиков, бутонов с куста, росшего рядом со ступеньками крыльца у дома Дженни, получались грациозные цветочные дамы. С невысокого дерева за домом Дженни они собирали зеленые стручки, из которых складывали колыбельки для цветочных детишек. Скорлупа грецкого ореха служила в домике Дженни столом, а Керри превратила обрывок серебристой бумаги в ковер.

– Моя дама идет в гости к твоей даме, – сказала Дженни и мелкими шажками перенесла розовый цветок к домику Керри. – Как поживаете, миссис Браун? – спросила розовая дама. – Я пришла к вам на обед.

– Хорошо, а вы, миссис Смит? – отозвалась белая дама Керри, бросаясь к входной двери. – Проходите, пожалуйста, садитесь в гостиной с серебристым ковром, а я подам обед.

Розовая и белая дамы опустились на стулья из листьев, а между ними Керри положила розовый лепесток с двумя ягодами.

– Не желаете ли мороженого? – осведомилась белая дама. – И еще пирога и печенья? Я все испекла сама.

– Большое спасибо, – поблагодарила розовая дама. – Очень вкусно.

– Послушай, – сказала Керри уже за себя, а не за розовую даму, – моя мама и правда испекла сегодня печенье.

– Так пойдем к тебе в гости, – предложила Дженни.

– Попросим у нее печенья с молоком, – согласилась Керри.

Оставив розовую и белую дам за обедом, а Розабеллу и Амелию крепко спящими у ступенек, девочки пошли по дорожке, задержавшись на минуту, чтобы рассмотреть крошечное существо, которое Керри сочла, скорее всего, долгоножкой, а Дженни была почти уверена, что перед ними новорожденная гусеница, и еще раз остановились на тротуаре, раздумывая, затормозит ли показавшаяся на улице машина. Когда же автомобиль проехал мимо, девочки медленно зашагали к дому Керри. Через живую изгородь между домами Керри и Дженни была протоптана тропинка – по ней ходили мама Дженни, мама Керри и их отцы туда и обратно, а Керри и Дженни всегда сворачивали на тротуар – ведь они никогда никуда не спешили.

Мама Керри действительно испекла печенье, но приближалось время ужина, и девочкам дали только по одному сладкому кружочку. Осторожно откусывая маленькие кусочки по краям, чтобы продлить удовольствие, они вышли из дома Керри и медленно отправились обратно.

– Я больше не хочу играть в «цветочных людей», – сказала Дженни.

– И я не хочу, – согласилась Керри. – Можно попрыгать в классики.

– Классики у меня только на пятнадцатом месте среди любимых игр, – возразила Дженни. – Давай лучше попрыгаем через скакалку.

– Прыгать через скакалку – у меня на пятнадцатом месте. Давай поиграем в танцы.

– Давай порисуем цветными карандашами.

– Или влезем на ореховое дерево.

– Или поиграем в танцы.

Керри задумалась.

– Давай навестим Макки, – предложила она.

– Да. – Дженни так энергично кивнула, что длинные волосы упали ей на лицо. – Сходим к Макки.

Мелкими легкими шажками они шли по тротуару, откусывая понемногу печенье.

– Мы давно не навещали Макки, – сказала Дженни.

– Может быть, Макки мечтает, чтобы мы к ней зашли.

– Может быть, Макки грустит, оттого что мы давно у нее не были.

– Прошло столько дней с тех пор, как мы ходили к Макки.

Не сговариваясь, они одновременно начали подскакивать на ходу. Всякий раз примерно в это время они начинали подскакивать, не спрашивая друг дружку, и так и скакали, пока не миновали подъездную дорожку к дому Браунов, где тротуар был весь в трещинах. Там они пошли обычными шагами, по очереди обходя яму, и опять рядом, до самого угла, где и повернули. Миновали пустующий участок, где как-то раз, поздним вечером жившие по соседству большие мальчишки развели настоящий костер, как бойскауты, и пекли картошку, а Керри и Дженни смотрели на них с тротуара, и каждой досталось по поджаренной маршмеллоу, липкой, но очень вкусной пастилке. Пустой участок принадлежал Браунам, но все большие мальчишки играли там, а когда выстроили что-то вроде шалаша, то девочек к себе пускать перестали. Дженни и Керри не разрешалось ходить на свободный участок, ведь они были совсем маленькие, но гулять по тротуару вдоль домов им позволяли при условии, что ни одна из них ни шагу не сделает на улицу. Когда шел дождь, и вода, бурля, бежала по сточным канавам, а большие мальчишки строили запруды и пускали кораблики из деревяшек и листьев, Дженни и Керри все равно запрещалось сходить с тротуара на проезжую часть. И это было совершенно справедливо. Вот вырастут Дженни и Керри, тогда и станут играть в бегущей по канаве воде, ходить на целый день в школу и строить снежные крепости на пустующем участке. А пока Дженни и Керри маленькие, им совершенно законно разрешается обходить весь квартал по тротуару и гулять с кукольными колясками, а вот на улицу – ни ногой.

Однажды мальчик по имени Харрис прокатил сначала Керри, а за ней и Дженни на самокате по пешеходной дорожке вдоль пустого участка, а порой, по вечерам, сразу после ужина, когда небо еще отсвечивало зеленым, а голоса звучали странно далеко, родители разрешали Керри и Дженни прогуляться за угол и посмотреть, как большие мальчики пинают консервную банку на улице, или играют у светофора в прятки или в бары. Одна из взрослых девочек, игравшая в бары, приходила посидеть с Дженни или Керри, когда их родители уходили вечером развлечься. Она читала вслух рассказы и вырезала из бумаги куколок.

За следующим углом открывался отрезок пути, который не очень нравился Керри и Дженни, но за ним и жила Макки. Сквозь деревья за домами девочки видели свои дома, только сзади, и это было забавно – смотреть на дом сзади, когда он не мог их видеть. Отчасти не самое приятное впечатление придавал улице сад миссис Брэнсон – сумрачный, с большими плакучими деревьями, под которыми совсем не хотелось играть, даже когда миссис Брэнсон не выходила и не грозила вызвать полицию, если дети не прекратят бегать по ее лужайке.

– Интересно, выглядывает ли Макки на дорогу? – сказала Дженни, снова пускаясь вприпрыжку. Они всегда проходили-проскакивали дом миссис Брэнсон вприпрыжку, чтобы как можно скорее оставить его позади. – Спорим, она ждет не дождется, когда мы снова придем?

– Спорим, она спрашивала у мамы, нельзя ли позвонить нам по телефону? – откликнулась Керри.

Дом Макки стоял на углу. Обогнув квартал с другой стороны, можно было дойти до него быстрее, но Керри и Дженни всегда шли к дому Макки мимо пустого участка, ведь они никогда никуда не спешили. По другой дороге они возвращались. После дома Макки идти оставалось только домой. К тому же, проходя по улице с этой стороны, они видели ее окно.

– Интересно, она сегодня дома? – поинтересовалась Керри, останавливаясь на тротуаре и глядя на окно второго этажа. – Я вижу ее кукольный домик.

Девочки напряженно всматривались в дом. Иногда из-за слепящих бликов им ничего не удавалось различить внутри, однако временами, как сегодня, окно заливали послеполуденные лучи солнца.

– Я вижу ее мягкого медвежонка и жирафа, – сказала Дженни.

– Ее полка с игрушками наверняка прямо под подоконником, – повторила Керри фразу, которую произносила не раз прежде. – Так ее друзья видны всем, а она, входя в комнату, тут же видит, как они ее ждут – и медвежонок, и кукольный домик.

– Ноев ковчег пропал, – заметила Дженни. – Скорее всего, сегодня она играет с Ноевым ковчегом.

– И куклы в синем платье тоже нет, – добавила Дженни. – Наверняка она собрала кукол, чтобы поиграть с ними, а после возьмет и Ноев ковчег.

– Вот было бы здорово, если бы она нам помахала, – сказала Дженни.

– Вот было бы здорово, если бы она подошла к окну, увидела нас и помахала, – повторила Керри.

– Вот если бы она вышла из дома и поиграла снаружи, – продолжила Дженни.

– Может быть, она плохо себя вела, и мама велела ей весь день сидеть в комнате, – предположила Керри, как говорила уже много раз прежде.

– Может быть, она заболела, и мама велела ей лежать в постели, пока температура не спадет, – сказала Дженни, как говорила много раз прежде.

– А может быть, у нее есть подруга, которая приходит к ней поиграть каждый день после обеда.

– Или у нее есть котенок, и она не может его бросить.

– Хоть бы она нам помахала, – вздохнула Керри.

– И все же ей наверняка нравится, что мы приходим ее навестить.

Керри грустно отвернулась.

– Похоже, сегодня она не хочет с нами играть.

Они постояли еще минуту, глядя на окно на втором этаже.

– До свидания, Макки, – тихо сказала Дженни.

– До свидания, Макки, – сказала и Керри.

И они поскакали по тротуару, свернули за угол и дальше отправились тоже вприпрыжку, не останавливаясь, ведь на улице не было совсем ничего интересного, если не считать малыша Андоверов. Если его вывозили гулять, то Дженни и Керри разрешалось заглянуть в коляску и с недоверчивыми улыбками посмотреть на крошечные ручки и розовое личико. Сегодня малыша Андоверов на улице не оказалось, и девочки проскакали всю дорогу до первого угла, а потом и до дома Дженни, где на ступеньках «цветочные дамы» по-прежнему медлительно и изящно пили чай, а Розабелла и Амелия спали.

– Я спрошу маму, почему Макки не может выйти и поиграть с нами, – вдруг произнесла Дженни.

– Тогда твоя мама позвонит ее маме по телефону и пригласит Макки в гости, – предположила Керри. – А я попрошу мою маму пригласить Макки на мой день рождения.

– А я попрошу маму пригласить Макки в гости завтра.

– А я попрошу маму пригласить Макки пожить у нас.

Весело смеясь, девочки побежали по садовой дорожке к ступенькам. Задняя дверь дома Керри открылась, и мама Керри крикнула:

– Керри! Керри! Пора домой.

Сидя на кухне, на высоком табурете у длинной столешницы, Дженни смотрела, как мама чистит картошку, и тихо напевала что-то себе под нос. Снаружи темнело. Листья меняли цвет. Скоро лето кончится, и старшие дети отправятся в школу. Еще через год Дженни и Керри тоже пойдут в школу. Будут каждое утро ходить туда вместе с большими мальчишками и девчонками, станут носить с собой книгу, пенал и обед в бумажном пакете.

– Мама, а Макки когда-нибудь пойдет в школу? – задумчиво проговорила Дженни.

– Наверное. А кто такая Макки?

– Маленькая девочка.

– Маленькие девочки обязательно вырастут и пойдут в школу. Где она живет?

– За углом. Мы часто ходим ее навестить, Керри и я.

Мать Дженни нахмурилась и, помедлив, спросила:

– За углом живет маленькая девочка? – и встревоженно добавила: – Солнышко, вы с Керри переходили улицу?

– Нет, нет, никогда, – хихикнула Дженни. – Макки живет на нашей стороне, в нашем квартале. За углом. За старым темным садом миссис Брэнсон.

– В каком же доме она живет?

– На углу, сразу после сада миссис Брэнсон. Мы всегда идем от нашего дома до угла, мимо пустого участка, еще раз сворачиваем за угол, проходим дом миссис Брэнсон, и на следующем углу и есть дом Макки.

Миссис Доусон положила на стол картофелину, которую чистила, и склонилась через столешницу к Дженни. Она нежно тронула дочь пальцем за кончик носа, и они обе рассмеялись.

– Ах ты, моя зайка, – улыбнулась миссис Доусон. – Это дом Арчеров.

– Там живет Макки. Мы смотрим на ее окно, видим, как она играет, но Макки никогда не выходит к нам. Мы просто хотим посмотреть, как она играет.

Миссис Доусон перестала смеяться, сняла Дженни с высокого табурета и посадила ее себе на колени. Дженни уютно устроилась в маминых объятиях и довольно вздохнула.

– Золотко, – сказала миссис Доусон и вдруг замолчала. Сделав глубокий вдох, она медленно спросила: – Солнышко, ты когда-нибудь слышала о том, что люди умирают?

– Конечно, – с удивлением ответила Дженни. – Прабабушка умерла и золотая рыбка у Керри тоже.

– У миссис Арчер была маленькая дочка, и она умерла, – осторожно подбирая слова, объяснила миссис Доусон. – Ты наверняка слышала, как об этом говорили. Все произошло совсем недавно.

– Макки всегда сидит в своей комнате. Она ставит на подоконник разные игрушки. У нее есть Ноев ковчег и кукла в синем платье, и еще желтый жираф.

– Дженни. – миссис Доусон слегка встряхнула дочку. – В доме Арчеров нет маленьких девочек. Там вообще нет детей. – Она крепко обняла Дженни. – И совсем нет игрушек. Я точно знаю. – Поколебавшись, миссис Доусон добавила: – Я сама собрала там все игрушки. Арчеры отдали их другим детям.

– А почему ты собирала вещи маленькой дочки миссис Арчер? Почему миссис Арчер сама все не сделала?

– Миссис Арчер плохо себя чувствовала. Мы ходили к ней с мамой Керри и миссис Браун, чтобы помочь.

– Вы очень добрые, – устраиваясь поудобнее, проговорила Дженни. – Помогли миссис Арчер, когда ей было нехорошо.

– Пожалуйста, пообещай мне кое-что, солнышко. Пообещай, что ты никогда-никогда не скажешь миссис Арчер, как видела – как будто видела – в окне ее дома маленькую девочку…

Дженни возмущенно выпрямилась.

– И вовсе не как будто, я не притворяюсь, – возразила она. – Мы часто ходим туда и смотрим на Макки. Это наша третья самая любимая игра.

Миссис Доусон начала было что-то говорить, но осеклась. Приложив щеку к затылку Дженни, она поинтересовалась:

– Почему вы зовете ее Макки?

Дженни тихо засмеялась.

– Один раз нам показалось, что мы увидели ее голову, только макушку, вот и назвали ее Макки. Мы сами придумали ей имя – Керри и я.

– Понятно, – кивнула миссис Доусон и весело продолжила: – Знаешь, милая моя девочка, если я не почищу картошку, и быстро, придет твой папочка и грозно скажет: «ГДЕ МОЙ УЖИН?», а если ужина не будет, то что он сделает, как ты думаешь?

– Отшлепает нас, – заливаясь смехом, предположила Дженни. – Отшлепает нас обеих.

Съехав с коленей матери, она приземлилась на пол и спросила:

– Мамочка, а тебе было бы плохо, если бы я умерла, как Макки?

Миссис Доусон ласково коснулась кончика носа дочери.

– Да, Дженни. Мне было бы очень плохо.

– Кажется, меня зовет Керри, – сообщила Дженни, вскакивая на ноги. – С чего бы она пришла опять перед самым ужином?

Дженни торопливо пробежала через гостиную и открыла дверь.

– Привет, Керри.

– Я забыла у тебя Розабеллу Джемайму, – сказала Керри. – Вот и пришла забрать ее, чтобы она не простудилась, ведь уже поздно.

– Ты попросила маму пригласить Макки в гости?

– Да, но она сказала, что не сможет этого сделать. А ты свою маму попросила?

– Да, но она сказала, что не сможет. Попроси свою маму пригласить меня завтра к вам на обед.

– Ладно. А ты попроси пригласить меня завтра к вам домой на обед. Позвоним друг другу по телефону и все расскажем.

– Хорошо. Приноси с собой Розабеллу Джемайму, если она не простудится.

– Хорошо. До свидания, Керри.

– До свидания, Дженни.

Керри развернула кукольную коляску и покатила ее по дорожке.

– Послушай, – крикнула ей вслед Дженни. – Спроси свою маму!

– Спрошу. А ты спроси свою.

– Не забудь!

– И ты не забудь.

– До свидания, Керри.

– До свидания, Дженни.

– До завтра.

– До завтра.

– До свидания, Розабелла Джемайма.

– До свидания, Амелия Мариан.

– До свидания.

– До свидания.

Индейцы живут в вигвамах

Элм-стрит, 36

Вторник

«Дорогая мисс Грисволд!

Пишу вам, чтобы сказать, как я ценю вашу доброту. Ведь только благодаря вашей щедрости я и поселился в этой квартире. Каждый раз, возвращаясь домой и оглядывая мою маленькую комнату-с-половинкой, я думаю о вас и о том, что меня ждало, не поговори я с Тимми Ричардсом, и если бы Тимми Ричардс не был знаком с Евой Мартин, а Ева Мартин не связалась бы с Биллом Айрлендом, а Билл Айрленд не знал бы вас, то я бы до сих пор жил на Статен-Айленде с моей сестрой и ее детьми – и сразу же вспоминаю, как я вам благодарен. Жаль, что вы не видите квартиру сейчас. Конечно, все ваши вещи выглядели очень неплохо, и, наверное, мне бы никогда не украсить этот уголок так, как вы, но я взял на себя смелость убрать ваши оборочки, рюшечки, занавески и прочие штучки, расставил модели кораблей и развесил фотографии, сделанные в колледже, и теперь здесь просто шикарно. С вашими вещами, конечно же, ничего не случилось. Все в целости и сохранности, ждет вас.

Да, и спасибо еще раз, я очень надеюсь, что вам нравится ваше новое жилье. Вам здорово с ним повезло, и как только пожелаете прислать за вашей мебелью, я тут же отправлю ее к вам и заберу мои вещи у Билла Айрленда, а он сможет перевезти свои от Тимми Ричардса, а Тимми возьмет свои у матери.

Так что большое спасибо.

Всегда ваш,

Алан Берлингейм».

Истерн-сквер, 101

Четверг

«Дорогой мистер Берлингейм!

Я очень рада, что вам нравится моя квартира, и, конечно же, просто счастлива, что мне удалось передать ее именно вам. Сама я еще не начинала как следует устраиваться на новом месте и потому не имею пока ни малейшей возможности послать за мебелью. Тем не менее, как только я окончательно оформлю договор субаренды, все устроится. У меня возникли некоторые разногласия с хозяином дома, поскольку мы не хотели сообщать ему, что я намереваюсь отдать квартиру в субаренду, кажется, он рассчитывал поселить в ней свою тетушку, если не ошибаюсь, так что пока я нахожусь здесь не совсем легально. А потому буду вам безмерно признательна, если вы не станете адресовать переписку мне лично, как в прошлый раз. Направляйте корреспонденцию Таттлам – это фамилия жильцов, у которых я арендую квартиру. А лучше – звоните по телефону, если возникнут какие-нибудь проблемы. Номер значится в телефонной книге под фамилией Дж. Т. Малоуни, так зовут тех, у кого сняли квартиру Таттлы. Конечно же, никому не хотелось перерегистрировать телефон на другое имя – хозяин вовсе не был бы рад узнать, что Таттлы сняли квартиру у Малоуни.

Собственно говоря, сейчас здесь только телефон и я. Мне удалось пронести под плащом два одеяла, в которые я и закутываюсь ночью, а зубную щетку я спрятала в дамской сумочке. Еще у меня есть полотенце и кусочек мыла – и больше ничего. Таттлы постепенно вынесли мебель и увезли все в багажнике автомобиля, прикрыв ковриками. Вчера забрали кровать, и дворник едва не застукал нас, когда мы вытаскивали пружинный матрас по черной лестнице.

Если вдруг придумаете, как доставить ко мне хотя бы складной стул, буду очень признательна.

Искренне ваша,

Мариан Грисволд».

Элм-стрит, 36

Понедельник

«Дорогая мисс Грисволд!

Мне очень жаль, что вам приходится терпеть такие неудобства. Я был бы счастлив отправить вам всю вашу мебель хоть сию минуту, поскольку друзья считают, что спать на постели с розовым балдахином и класть часы и мелкие монеты на тумбочку с кисейными крылышками, или как там это называется, по меньшей мере странно. Я наконец-то обнаружил телефонный аппарат под куклой, куда вы его спрятали, и непременно позвонил бы, вот только телефонная книга удерживает в равновесии ванну вместо одной из ножек, и я просто не рискую ее перемещать. А еще я был бы счастлив, если бы вы забрали из шкафа вашу одежду: во-первых, мне нужно куда-то вешать свою, и, во-вторых, моя тетушка, которая принесла вчера шоколадный торт и решила повесить в шкаф пальто, очень удивилась, и я был вынужден в подробностях ей объяснять, что у нас происходит. Не могли бы вы разрешить эту ситуацию?

С уважением,

Алан Берлингейм».

Истерн-сквер, 101

Среда

«Дорогой мистер Берлингейм!

Мне достаточно трудно выходить из квартиры и возвращаться обратно и без тумбочки с кисейной накидкой. Если вам так не нравится тумбочка, отодвиньте ее. Мне приходится подниматься по лестнице очень осторожно, прячась в тени на каждой площадке. Я не хочу, чтобы меня заметили и выдали хозяину дома. Я вручила дворнику пять долларов и сказала, что приехала к Таттлам в гости, а они не выходят, потому что все сразу заболели гриппом. Полагаю, дворник знает, кто здесь живет – ведь он видел в лифте стулья от гостиного гарнитура и меня, когда я тащила складную кровать. Правда, я объяснила, что кровать мне нужна, поскольку у Таттлов нет лишней, и дала ему пять долларов.

В любом случае у меня есть крыша над головой, а завтра или послезавтра я заведу себе и кофейник. Как только я сообщу хозяину квартиры, что Таттлы съехали, и теперь здесь живу я – сразу же пришлю за мебелью.

Искренне ваша,

Мариан Грисволд».

Агентство недвижимости

«Шах, Асмодей, Баал и Ко»

«Уважаемая миссис Таттл!

В отношении квартиры за номером 3C, расположенной по адресу Истерн-сквер, 101 и находящейся в вашем распоряжении согласно договору субаренды, оформленному мистером Дж. Т. Малоуни, мы, как ни жаль, вынуждены сообщить, что ваш договор субаренды в отношении квартиры 3С по Истерн-сквер, 101 более не действителен, и мы просим вас освободить названную жилплощадь к 1 октября текущего года, поскольку именно в этот день истекает срок вашего договора субаренды. С сожалением сообщаем, что в случае, если упомянутая квартира не будет освобождена к указанной дате, мы направим вам первое предупреждение в рамках уведомления о выселении.

Всегда сердечно ваш,

Б. Х. Шах, исполнительный вице-президент».

Истерн-сквер, 101

Понедельник

«Дорогая Хелен!

Я получила вот это письмо. Что мне делать?

Я в отчаянии.

Мариан».

Мартин-лейн, 95

Среда

«Дорогая Мариан!

Держись, сколько сможешь. У нас достаточно собственных хлопот. Похоже, хозяин нашей новой квартиры ненавидит детей, а какой-то старый хрыч нажаловался на трехколесный велосипед Бутча, который мы оставили в коридоре, но вообще-то они сами виноваты – в коридорах так темно! Хозяин жутко разозлился. В общем, поступай как знаешь, но квартиру не отдавай, может, мы еще вернемся.

Всего хорошего,

Хелен».

Элм-стрит, 36

Четверг

«Дорогая мисс Грисволд!

Мне очень жаль вас беспокоить по такому поводу, однако дама в квартире этажом ниже уверяет, что вы должны ей 1 доллар и 65 центов за бандероль с оплатой по факту доставки, которую она получила в ваше отсутствие, а вы так и не вернули ей долг. Я пытался дать ей ваш новый адрес, но она потребовала наличные, и я дал ей доллар и шестьдесят пять центов, в результате чего оказался в весьма стесненных обстоятельствах, поскольку у сестры за квартиру я платил значительно меньше, чем здесь. Буду весьма благодарен, если вы вышлете мне потраченную сумму как можно скорее. Кроме того, нижняя полка вашего книжного шкафа отвалилась, и я попытался поставить ее обратно, но особенно не преуспел. И еще, к сожалению, я прожег дыру в кофейном столике.

Как у вас дела на новом месте? Я знаю, где арендовать машину, чтобы перевезти ваши вещи, и буду рад доставить их к вам в любое время.

С уважением,

Алан Берлингейм».

Четверг

«Дорогая мисс, приходил хозяин и заставил меня впустить его в квартиру 3С. Он хотел убедиться, что квартиранты съехали, а потому вот ваши пять долларов. – я не смог отказать хозяину.

Чарльз Э. Мерфи (сторож)».

Агентство недвижимости

«Шах, Асмодей, Баал и Ко»

«Уважаемая миссис Таттл!

Благодарю вас за столь стремительный отъезд, последовавший сразу же по получении моего письма. Нам остается лишь побеспокоить вас в связи с оплатой аренды за последний месяц на сумму 65 долларов и 75 центов.

С самыми сердечными пожеланиями,

Б. Х. Шах».

Истерн-сквер, 101

Пятница

«Уважаемый мистер Шах!

Вас ввели в заблуждение. Семья Таттл переехала, и я заняла эту квартиру с их разрешения. Прилагаю к письму мой чек на оплату аренды за текущий месяц. Каждый разумный человек имеет право на крышу над головой. Индейцы живут в вигвамах, эскимосы – в иглу, собаки – в будках, а я – здесь.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Агентство недвижимости

«Шах, Асмодей, Баал и Ко»

«Уважаемая мисс Грисволд!

Прилагаю к данному письму ваш чек на оплату аренды за квартиру 3С по адресу Истерн-сквер, 101, поскольку мы его возвращаем. Если вас интересуют возможности аренды собачьей будки или иглу, я предлагаю вам обратиться в агентство недвижимости, которое занимается такими помещениями. Наша компания работает только с квартирами, а поскольку вы не являетесь лицом, легально проживающим в квартире по Истерн-сквер, 101, то и арендную плату вносить не имеете права. Так как вы полагаете себя лицом, легально проживающим в данной квартире, можете считать это письмо первым предупреждением о выселении.

С самыми сердечными пожеланиями,

Б. Х. Шах».

Истерн-сквер, 101

Среда

«Дорогой мистер Берлингейм!

Прошу вас как можно скорее перевезти мне мою мебель и прочие вещи. Я намереваюсь оставаться в этой квартире до тех пор, пока джентльмен по имени Б. Х. Шах не явится сюда лично и не вынесет меня на руках на улицу, а осуществить это будет потруднее, чем ему кажется, – я не из тех, кого легко снести вниз на три лестничных пролета.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Элм-стрит, 36

Четверг

«Дорогой Билл!

Пожалуйста, привези мои вещи. Я наконец-то вскоре отделаюсь от барахла этой дамочки, которое занимает все место.

Благодарение небесам.

Ал.».

Оливер, 10

Пятница

«Дорогой Тимми!

Прости, боюсь, мне очень скоро понадобится моя мебель и прочие пожитки. Ал хочет, чтобы я перевез его вещи к нему, поскольку у него там освобождается место от мебели, которую оставила в квартире та девушка.

Билл».

Джонс-стрит, 1249

Суббота

«Дорогая мама, не могла бы ты как можно скорее выслать мою кровать, стулья и прочие вещи, которые ты когда-то собиралась мне передать? Дело в том, что парень – владелец мебели в квартире, где я живу, все забирает. Если не затруднит, пришли и маленький радиоприемник. Скоро напишу еще.

С любовью,

Тимми».

Истерн-сквер, 101

Понедельник

«Дорогой мистер Шах!

Снова прилагаю к письму чек за проживание в этой квартире в прошлом месяце. Я переговорила с миссис Таттл, и она полагает, что ее договор субаренды дает ей право оформить собственную субаренду, хоть и не позволяет открыть овощную лавку на тротуаре, держать пересмешников или рекламировать услуги прорицателей в окнах, выходящих на улицу. Считайте, что я живу здесь по договору субаренды, и оставьте себе чек.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Агентство недвижимости

«Шах, Асмодей, Баал и Ко»

«Уважаемая мисс Грисволд!

Прилагаю к письму ваш чек на сумму 65 долларов и 75 центов – арендную плату за прошлый месяц за квартиру 3С по адресу Истерн-сквер, 101. Поскольку вы не являетесь лицом, легально проживающим в данной квартире, с нашей стороны будет неправильно с юридической точки зрения принять ваш чек. Миссис Таттл ошибается. Заключенный ею договор субаренды позволяет ей держать птиц-пересмешников, но не дает права сдавать квартиру в субаренду другому лицу.

С самыми сердечными пожеланиями,

Б. Х. Шах

P. S. Прошу считать это письмо вторым предупреждением о выселении».

Истерн-сквер, 101

Пятница

«Дорогой мистер Шах!

Поскольку я не являюсь лицом, легально проживающим на данной площади, вы никак не можете меня выселить. Вы также не в силах выселить миссис Таттл, которая является лицом, легально проживающим в этой квартире, поскольку она здесь более не живет. Если вы не примете мой чек за аренду, то не получите денег ни от кого, поскольку не сможете сдать жилье, пока здесь я, а выселить меня, чтобы сюда въехал кто-то еще, не сумеете. Миссис Таттл не станет платить за эту квартиру, поскольку она здесь не живет.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Мартин-лейн, 95

Пятница

«Мариан, дорогая моя!

Мне несказанно жаль, но похоже, мы возвращаемся в старую квартиру. Нас с Бутчем совершенно не желают здесь видеть, к тому же наша собака, как выяснилось, тоже всех раздражает. Мы решили, что спорить со всеми из-за старой квартиры, которая нам не очень-то и нравится, бессмысленно, и теперь возвращаемся. Мне, правда, весьма жаль, ведь тебе придется переехать, но ты же все понимаешь, да?

С любовью,

Хелен».

Агентство недвижимости

«Шах, Асмодей, Баал и Ко»

«Дорогая мисс Грисволд!

Я не жестокосердный человек, и несмотря на то, что работа в сфере недвижимости требует порой безжалостного отношения к конкурентам, я прошу вас понять: это происходит лишь потому, что такова наша работа, и мы часто производим впечатление неприятных и жестокосердных. Случись мне выгнать на улицу, в лапы голода, юную девушку, я потерял бы сон. Я вовсе не жестокосердный человек, и вы можете и дальше жить в квартире, которую заняли. Будьте любезны отправить мне чек в уплату аренды за предыдущий месяц проживания в квартире 3С по адресу Истерн-сквер, 101, и еще один чек в уплату аренды за следующий месяц, а также подписанное заявление, в котором пообещаете не сдавать эту квартиру в суб-суб-субаренду, не заводить собак и детей, не вешать на стенах картины, не шуметь понапрасну, не разбрасывать мусор в коридоре, не перекрывать лестницу, не занимать слишком надолго лифт, а также не царапать полы, не сдавать комнаты за плату и не открывать в данной квартире предприятие с целью получения выгоды. Как я уже упоминал, я вовсе не жестокосердный человек и просто не смог бы спать спокойно, если бы мне пришлось выселить вас на улицу силой.

С сердечнейшими пожеланиями,

Б. Х. Шах».

Истерн-сквер, 101

Вторник

«Дорогой мистер Берлингейм!

Мне очень неприятно сообщать вам об этом, но я скоро возвращаюсь в свою старую квартиру, хотя здесь все только-только наладилось. Знакомые, у которых я сняла это жилище, возвращаются, поскольку не могут оставаться на новом месте с ребенком. Так что не привозите мне мебель. Скорее всего, я вернусь на следующей неделе.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Элм-стрит, 36

Среда

«Дорогой Билл!

Ничего не привози. Мадам возвращается.

Ал.».

Оливер, 10

Четверг

«Дорогой Тимми!

Мебель мне еще какое-то время не понадобится. Дамочка возвращается, и Ал съезжает.

Билл».

Джонс-стрит, 1249

Пятница

«Дорогая мама!

Оставь мебель у себя. Надеюсь, ты ее еще не отправила, мне она пока не нужна. Скоро напишу снова.

С любовью,

Тимми».

Элм-стрит, 36

«Дорогая Фелиция!

Уверен, ты простишь, что я задаю тебе этот вопрос таким образом, ведь ты обязательно меня поймешь и вспомнишь, как я теряюсь рядом с тобой и не нахожу в себе храбрости заговорить. Мои чувства давно для тебя не тайна, я знаю, и если по счастливой случайности ты относишься ко мне так же, как я к тебе, это было бы просто великолепно.

Не будешь ли ты так добра стать моей женой? Некоторое время, пока не подыщем квартиру, нам придется пожить с твоими родными, но, как ты знаешь, у меня хорошая должность с отличными перспективами, и я посвящу свою жизнь тому, чтобы ты ни в чем не нуждалась и жила в покое и уюте, ну и, конечно же, мы некоторое время сэкономим на оплате аренды.

Прошу, ответь как можно скорее. Ты сделаешь меня счастливейшим из смертных.

Всегда твой,

Алан».

Мартин-лейн, 95

Понедельник

«Дорогая Мариан!

Случилось невероятное, и я сейчас все тебе расскажу. Ты знаешь, нас буквально вышвырнули из квартиры, и, честно говоря, я была в отчаянии, но в прошлое воскресенье мы поехали в Коннектикут, навестить Еву Кроули и ее нового мужа, ты же помнишь Еву, правда? Ну ту, с потрясающими локонами, да? И что же ты думаешь? По совершенно невероятному стечению обстоятельств мы обнаружили восхитительный коттедж на продажу. Не буду утомлять тебя подробностями, мы собрали все наличные, какие только нашлись у нас с собой, внесли их в счет первого взноса за этот дом и переезжаем на следующей неделе. Как тебе новость? В коттедже четыре комнаты, и, конечно, надо будет кое-что отремонтировать, почистить сантехнику и всякое такое, починить угол крыши – с этим Билл справится по вечерам, после работы. Ведь ему на службу теперь придется ездить гораздо дальше, зато вокруг дома почти целый акр земли и прелестнейшие старые деревья, и я буду возить Билла каждое утро на станцию и встречать его по вечерам, а днем смогу красить стены и клеить обои. Коттедж стоил нам всего шестнадцать тысяч, а первый взнос просто смехотворный. Остальной кредит, как нам сказали милейшие люди в банке, мы сможем выплачивать хоть до скончания века, если на то пошло. Ну как, уже завидуешь нашей жизни в провинции? Приезжай в гости, когда захочешь, и мы здорово повеселимся, заодно и домик приведем в порядок. Убегаю – сегодня мы подписываем все документы на покупку коттеджа.

С любовью,

Хелен».

Истерн-сквер, 101

Вторник

«Дорогой мистер Берлингейм!

Если вам все еще нужна моя квартира, можете в ней жить. Мне только что улыбнулась фортуна.

С уважением,

Мариан Грисволд».

Элм-стрит, 36

Среда

«Дорогой Билл…»

Оливер, 10

Четверг

«Дорогой Тимми…»

Джонс, 1249

Пятница

«Дорогая мама…»

Арден-корт, 16

Суббота

«Дорогой Алан!

Не могу высказать, как я польщена и счастлива получить твое письмо, и, наверное, ты всегда знал, каков будет мой ответ, когда ты наконец соберешься с силами задать свой вопрос. Конечно, я выйду за тебя замуж, мне кажется, это просто замечательно!

Мама и папа тоже очень рады, а папа сказал, что раз уж теперь все дети женились и вышли замуж, то пора им с мамой возвращаться в Калифорнию, как они всегда и хотели. Они оставляют нам квартиру и почти всю мебель – их свадебный подарок. Хотя двенадцати комнат, наверное, и многовато, зато будет где устраивать шикарные вечеринки. Мама приглашает тебя завтра на ужин. Приходи, и мы все обсудим.

С любовью,

Твоя Фелиция».

Жаркое солнце на Бермудах

Это было первое обманчивое лето в завершение учебного года в колледже, то самое время, когда все зеленеет, небо наконец-то становится по-настоящему синим, яблоневые деревья обсыпает бледно-розовыми цветами, университетские здания под высоким небом кажутся старыми, пыльными и красно-коричневыми. Через неделю, быть может, снова пойдет снег. Погода в это время предательски непредсказуема: все начинается с вечеринок с танцами и помолвок перед торжественным вручением дипломов, а заканчивается в жаркой волне сонного летнего зноя, когда сдают выпускные экзамены и вымучивают заключительные слова курсовых работ.

Была суббота. Кейти Коллинз все утро провела на солнце, старательно подставляя лучам длинные ноги и гладкую спину. К осени ее кожа приобретет сногсшибательно бронзовый оттенок, и белые вечерние платья будут смотреться на ней великолепно. Пересекая университетский городок, Кейти разглядывала свои ноги, все еще слегка загорелые с прошлого года и чуть покрасневшие под утренним солнцем. «Надо бы завести черный купальник, – думала Кейти, – без бретелек, раздельный, и пусть мужчины свистят мне вслед, когда я буду гулять по пляжу». Вообразив свистящих мужчин, она улыбнулась. Горячее солнце, горячий песок. Всего через месяц она будет плавать, играть в теннис, танцевать, ходить под парусом. От этих мыслей солнце будто засияло ярче. «Или зеленый, – подумала она, – можно выбрать зеленый-презеленый купальник, зеленый мне идет».

На Кейти были желтые шорты, в тон солнцу, и она чувствовала себя очень уместно среди лужаек и деревьев. Шагая по университетскому городку, Кейти вдруг подумала, что следующей весной, в отличие от этой весны, и от прошлой весны, и от позапрошлой весны, она будет где-нибудь совсем в другом месте. Возможно, замужем. «Мне же нужно выйти замуж, когда я получу диплом, девушкам вроде меня опасно оставаться в одиночестве». Она снова улыбнулась, оглядывая тихий кампус. Вокруг все учились, или принимали солнечные ванны, или лежали на траве, попивая колу, – по дорожке шла только Кейти.

«Может быть, я и не поеду домой, – думала она, – отправлюсь на медовый месяц куда-нибудь на Бермуды». Кейти рассмеялась, представив себя под жарким солнцем на Бермудах, пока ее друзья доучиваются в колледже.

Высокая, длинноногая, она в одиночестве шагала мимо зданий и деревьев туда, где заканчивалась зелень лужаек и начинался спуск к ручью. Кейти шла вдоль течения, пока не увидела небольшое одноэтажное строение на самом берегу, поодаль от деревьев. Тогда она замедлила шаг, постояла, глядя на воду, положила руки в карманы и неторопливо пошла вперед, пока что-то вдали не привлекло ее внимания. Оказавшись у самого здания, она сказала: «Привет!» Подождав минуту, подошла ближе и настойчиво забарабанила в окно рядом с дверью.

– Привет! – снова произнесла она.

Спустя еще минуту в замке повернулся ключ, и дверь открылась.

– Ну как, заждался? – весело спросила Кейти. Она подошла к порогу и остановилась, с улыбкой глядя на кого-то. – Скучал?

– Входи скорее, пожалуйста, – ответил мужчина.

– Здесь никого нет, – сказала Кейти, но все же вошла и закрыла дверь.

Сквозь большие окна студию заливал свет, и в этот солнечный день на всем лежал особый бледный отблеск, отчего оттенки на развешанных по стенам картинах менялись, а холст на мольберте – натюрморт с яблоком, книгой и медным подсвечником – сиял по-новому. Кейти подошла к скамье у стены и села, вытянув ноги.

– Я так устала, – вздохнула она. – Бежала почти всю дорогу.

– А по-моему, прогуливаясь по тропинке, ты вовсе не торопилась.

Кейти рассмеялась, довольно разглядывая свои длинные ноги.

– Я пошутила.

– Ты даже не взглянула на картину, – заметил он.

Кейти лениво встала и подошла к натюрморту на мольберте.

– Хорошеет с каждым днем, как и ты. – Обернувшись, девушка смерила мужчину критическим взглядом. – Только ты очень грустный.

Она по-детски потянула мужчину за рукав вельветовой куртки, и он, мельком взглянув на Кейти, снова перевел взгляд на картину.

– Разве у меня есть причины веселиться? – Он кивнул на холст на мольберте. – Я весь день работал.

– Выглядит потрясающе, – сказала Кейти. – Нет, правда, отличная картина.

Мужчина устало потер высокий лоб. Когда он улыбнулся, его лицо приняло еще более беспомощное выражение, как будто он намеренно хотел выглядеть мрачным и беспомощным. Взяв ее за руку, он произнес:

– Мне очень нужно было тебя увидеть.

– И вот я здесь, – ответила Кейти. – И картина в порядке. – Положив руки в карманы, она медленно обошла комнату. – А ты здесь кое-что поменял. – И когда ответа не последовало, резко добавила: – Питер, очнись! Я сказала: «Ты здесь кое-что поменял».

– Я подумал, что «Настроение» будет лучше смотреться в центре. Привлечет внимание.

Он так и стоял с беспомощным видом возле мольберта, глядя, как Кейти остановилась перед картиной, которую он назвал «Настроение». На картине была изображена девушка, сидящая у окна. Очень красивая девушка с длинными темными волосами, струящимися по спине. На ней было белое платье, и она любовалась луной.

– Потрясающе здесь смотрится, – подтвердила Кейти. – Просто шикарно. – Не оборачиваясь, она рассмеялась. – Ты вчера опоздал на ужин?

– Не очень.

– Она обиделась?

– Кейти, – отчаянно произнес он, – ради бога, перестань ходить кругами и поговори со мной. – Его голос замер. – Я не знаю, что делать.

– Бедняга Питер, – сказала Кейти, затем подошла к нему и повела за руку к скамье. – Бедняга Питер, – повторила Кейти. – Она тебя измучила.

Опустив голову на руки, он проговорил дрожащим голосом:

– Иногда мне кажется, я больше не могу этого вынести. Как же быть?

– Не переживай так. – Она снова нетерпеливо встала и полезла в карман шорт за сигаретой. Закурив, подошла к мольберту и произнесла, глядя на картину: – Не обращай на нее внимания.

– Если она не оставит меня в покое…

Подавшись вперед, Кейти нахмурилась.

– Почему вот здесь все синее? На уроке ты объяснял…

Он поднял голову.

– Я хотел посмотреть, как получится. Это вроде отклонения от основной цветовой гаммы для более сильного эффекта. – Он вздохнул. – Похоже, вышло ужасно.

– Сойдет, – возразила Кейти.

Не в силах устоять на месте, она отошла от мольберта и двинулась вдоль стены, бросая безразличные взгляды на знакомые картины: натюрморты из книг, ваз, скрипок, фарфоровых кошек, портреты его детей, редкие работы в стиле абстракционизма в красных и желтых тонах, пейзаж с покосившимся амбаром, красивую темноволосую девушку по колено в воде, залитой лунным светом, и снова красивую темноволосую девушку, собирающую цветы при луне.

– Я встретила ее сегодня утром на кампусе, и она не сказала мне ни слова.

Он хмуро, не отрываясь, смотрел на картину.

– Хотелось добавить оттенков. Показалось, вдруг синий подойдет.

– Я чуть было не дала ей пощечину, – заявила Кейти. – Этой старой потрепанной ведьме.

– Не говори так, – попросил он.

– Прошу прощения, – церемонно извинилась Кейти. – Совсем забыла, что она твоя жена. Хорошо сохранившаяся старая ведьма. – Девушка рассмеялась, и мужчина неохотно улыбнулся. – Не кисни. Не позволяй ей себя мучить. – Вернувшись к мольберту, она заявила: – Замечательная картина, просто блеск, честное слово.

– Я очень старался, для тебя, – ответил он. – Увы, я всего лишь третьеразрядный художник. – Помолчав, он добавил: – Если бы я мог, то обязательно сделал бы лучше.

Кейти бросила сигарету на пол и придавила туфелькой.

– Не хочу ее злить. Она может выкинуть меня из колледжа, если как следует разозлится.

– Она ждет, когда ты получишь диплом. – Он устало направился к мольберту, глядя на картину и нащупывая кисти и палитру. – Говорит, всего две-три недели, и я больше никогда тебя не увижу.

– Надеюсь, она не закатит скандал, – проговорила Кейти.

Он принялся осторожными мазками наносить на картину штрихи.

– Я позволил ей думать, что больше тебя не увижу.

– Как бы мне хотелось встретиться с тобой на пляже, – сказала Кейти.

– Не знаю. – Он с сомнением скривил губы. – Возможно, она уедет куда-нибудь с детьми.

– Да, конечно, но у меня тоже есть семья и друзья. Может, увидимся в Нью-Йорке или где-то еще.

– В Нью-Йорк мне выбраться нетрудно. Я же говорил, что в Нью-Йорк приехать смогу.

– Посмотрим, как все сложится, – кивнула Кейти. Направляясь к окну возле двери, она обронила: – Жара сводит меня с ума. Давай прогуляемся, пройдем вдоль ручья.

– Сегодня слишком людно, – ответил он. – Вдруг она насторожится.

– Ох, господи, – вздохнула Кейти. – Ты бывал на Бермудах? – Она раздраженно постучала кончиками пальцев по оконному стеклу. – Мне бы хотелось отправиться на Бермуды.

– Отойди от окна, – попросил он. – Тебя не должны здесь видеть.

Кейти, нарочито топая, вернулась к скамье и села, поджав ноги и обняв колени руками.

– Долго тебе дописывать картину?

– Пару дней.

– Полно времени. Она не понадобится мне до пятнадцатого мая.

– Я еще поработаю. Пока не совсем доволен.

– А мне нравится, – сказала Кейти. – Какая разница – лишь бы получить диплом. Никто не ожидает от меня гениальных работ. – Зевнув, она встала. – Пойду.

Он с удивлением оторвался от мольберта.

– Я думал, ты побудешь со мной.

– Я побыла, – ответила Кейти. – От меня все равно никакой пользы. – Взявшись за ручку двери, она послала ему одним пальцем воздушный поцелуй. – Работай как следует. Увидимся в понедельник, на занятии.

– Кейти, послушай, – отчаянно заговорил он, когда она открыла дверь. – Что мне ей сказать? – Он стоял неподвижно, безвольно опустив плечи, и встревоженно смотрел на девушку. – Придумай что-нибудь.

– Скажи ей… – Кейти прикусила губу. – Знаешь, – наконец решилась она, – скажи, что я никогда не причиню ей зла. – Она улыбнулась и помахала ему рукой. – Пока.

Выскользнув наружу, Кейти мягко прикрыла за собой дверь. Не успела она отойти на несколько шагов, как в замке щелкнул, поворачиваясь, ключ.

«Можно подумать, кому-то есть до этого дело, – размышляла она, шагая вдоль ручья. – Кто знает, вдруг следующей весной я буду в Париже. – Снова пересекая университетский городок, она подумала: «А если выбрать красный купальник, красный, как мак?» – И громко рассмеялась. – «Господи, – подумала она, – да меня будет видно за целую милю».

Ночной кошмар

Это было весеннее утро. Шел март. Небо между зданиями ярко синело; миллионы моторов и дыханий подогревали городской воздух, в нем витали ощущение свежести и то особое волнение, которое может принести только легкий ветерок откуда-то издалека, проникая в город ночью, когда все спят, чтобы освежить утро. Мисс Тони Морган, направляясь от станции метро к конторе, натянула на лицо ласковую улыбку и позволила ей там и остаться, пока бодро постукивала каблучками по тротуару. На мисс Морган красовались ярко-синяя шляпка с озорным пером, синий деловой костюм и пальто из твида в красно-серую клетку. Туфли тоже были синие с тонкой красной полоской у самой подошвы, с заостренными носами, и ступала она в них не очень ловко. В руках мисс Морган держала дамскую сумочку с позолоченными инициалами, а перчатки на ней были темно-синие с красными пуговицами. Когда она вошла в двери высокого административного здания, полы твидового пальто закрутились вокруг ее ног. Поднявшись в контору на шестом этаже, она любовно сняла пальто и аккуратно повесила его в шкаф, положив шляпку и перчатки на полку сверху. Мисс Морган вообще все делала очень аккуратно и за рабочий стол опустилась ровно в девять часов, прочла страницу в блокноте с планом на день, оторвала лист календаря, расправила плечи и выверенно улыбнулась. Когда в половине десятого пришел ее начальник, она уже деловито печатала и, подняв на мгновение голову, с улыбкой произнесла: «Доброе утро, мистер Ланг», и еще раз улыбнулась.

Без двадцати десять позвонила мисс Фишман, молодая женщина, работавшая в той же конторе и занимавшая стол на противоположной стороне комнаты, и сообщила, что заболела и не сможет прийти на работу. В половине первого мисс Морган пошла пообедать в одиночестве, поскольку мисс Фишман не было. Она купила в кафе чашку чая и сэндвич с беконом, помидором и листиком салата и вернулась в контору, чтобы закончить письмо. Во время обеденного перерыва она не заметила ничего странного – обычная рутина, как и все шесть лет, что она работала у мистера Ланга.

В двадцать минут третьего, согласно часам в конторе, мистер Ланг вернулся, пообедав, и с порога осведомился:

– Кто-нибудь звонил, мисс Морган?

Мисс Морган улыбнулась и ответила:

– Никто не звонил, мистер Ланг.

Мистер Ланг удалился в свой кабинет, и до пяти минут четвертого не было никаких звонков. И тогда мистер Ланг вышел с большой коробкой, упакованной в коричневую бумагу и перевязанной самой обычной крепкой веревкой.

– Мисс Фишман здесь? – спросил он.

– Она больна, – с улыбкой ответила мисс Морган, – и сегодня не придет.

– Черт, – выругался мистер Ланг. Он с надеждой оглянулся. Стол мисс Фишман пустовал, все предметы застыли в полном порядке, и мисс Морган молча ему улыбалась. – Нужно доставить эту посылку, – сказал он. – Непременно. – Мистер Ланг смотрел на мисс Морган так, будто никогда прежде ее не видел. – Не слишком ли обременительная просьба?

Мисс Морган вежливо выслушала его, стараясь понять вопрос, и через минуту ответила, очень четко выговаривая слоги:

– Ничуть не обременительная.

– Вот и хорошо, – искренне обрадовался мистер Ланг. – Адрес на бирке. Это довольно далеко. В центре. Вы доберетесь без проблем. Скорее всего… – он взглянул на часы, – примерно за час успеете туда и обратно. Отдайте посылку лично мистеру Шаху. Не секретарям. Если его не будет на месте, подождите. Если не будет в конторе, отправляйтесь к нему домой. Позвоните мне, если задержитесь дольше часа. Черт бы побрал мисс Фишман! – высказался он напоследок и ушел в кабинет.

В конторских помещениях на шестом этаже трудились подчиненные мистера Ланга, все они были всегда готовы и счастливы выполнить его поручения. Мисс Морган и мисс Фишман работали в приемной, обеспечивали первую линию защиты в крепости мистера Ланга. Мисс Морган бросила настороженный взгляд на закрытую дверь кабинета мистера Ланга и пошла к шкафу. Мистер Ланг оставался без защиты, зато у нее было красное пальто, наступила весна, а мисс Фишман, прикинувшись больной, наверняка сбежала за город к зеленым полям и цветущим лютикам. Мисс Морган надела шляпку перед зеркалом на внутренней стороне двери шкафа, застегнула красное пальто, взяла сумочку и перчатки и подняла коробку за прочную бечевку. Посылка оказалась неожиданно легкой. Направляясь к лифту, мисс Морган обнаружила, что без труда сможет нести коробку и сумочку одной рукой, а вот в автобусе с такой внушительной ношей будет не очень удобно. «Мистеру Рэю Шаху», – прочла она на бирке над названием улицы, о которой прежде не слыхала.

В поисках неизвестного адреса она решила обратиться к газетчикам. Газетчики всегда все знают. Тот, который ей ответил, оказался особенно любезен, наверное, так на него подействовала весна. Выудив откуда-то красную книжку – путеводитель по Нью-Йорку, – он просматривал столбцы названий, пока не нашел улицу, о которой его спросили.

– Сядьте на автобус за углом, – сказал он. – Доедете вот сюда. Пересядете на автобус в центр, и вас довезут почти до цели. А там, скорее всего, придется пройтись пешком. Вроде, это склад.

– Вероятнее всего, – рассеянно согласилась мисс Морган.

Она разглядывала плакат за спиной газетчика на внутренней стене киоска.

«Найдите мисс Х», – кричали с плаката красные буквы. «Найдите мисс Х. Найдите мисс Х. Найдите мисс Х». Слова повторялись снова и снова, каждая следующая строка набрана более мелким шрифтом, чем предыдущая, и другим цветом. Самую нижнюю строку прочесть было едва возможно.

– Кто такая мисс Х? – спросила мисс Морган газетчика.

Он бросил взгляд на плакат за спиной и, пожав плечами, ответил:

– Лотерея.

Мисс Морган направилась к остановке автобуса. Возможно, из-за плаката, который она случайно заметила, ее внимание привлек голос, доносившийся из фургона с громкоговорителем.

«Найдите мисс Х! Выиграйте норковое манто стоимостью двенадцать тысяч долларов и поездку на Таити. Найдите мисс Х!»

«Таити, – подумала мисс Морган, – неужели Таити?» Она быстро пошла по тротуару, а машина с громкоговорителем ехала по улице, призывая:

«Мисс Х, найдите мисс Х. Она ходит по городу совсем одна, найдите мисс Х. Подойдите к ней, узнайте ее и скажите: “Вы мисс Х”, и получите полный ремонт дома, выиграйте замечательные призы».

Автобуса видно не было, и мисс Морган подождала на углу, размышляя: можно бы и прогуляться, ведь погода прекрасная, а время есть. Она направилась вдоль по улице к следующей остановке, а полы ее пальто покачивались колоколом.

Фургон с громкоговорителем свернул за угол у нее за спиной, он ехал очень медленно, и мисс Морган обогнала его на целую минуту. Издалека доносился голос, обещавший «…косметические средства на год».

Теперь плакаты с мисс Х бросались ей в глаза повсюду, на каждом столбе. Все объявления были одинаковые, такие, как первое, которое она увидела в газетном киоске, со словами, набранными разным шрифтом и разными цветами. Мисс Морган шла по людной улице, заглядывая в витрины, рассматривая украшения и изящные туфли. Она увидела шляпку, похожую на свою, в витрине магазина настолько дорогого, что на подставке, на шелковом оранжевом шарфе, красовалась лишь одна шляпка. «Моя почти такая же, – подумала мисс Морган, отворачиваясь, – и стоит всего четыре девяносто восемь». Она шла не торопясь, и фургон с громкоговорителем вскоре ее нагнал. Она услышала его издали – музыка, иногда военные марши, пробивалась через гудки такси и грузовиков. И опять зазвучали слова:

«Найдите мисс Х, найдите мисс Х. Выиграйте пятьдесят тысяч наличными. Мисс Х сегодня на улицах города, совсем одна. На ней синяя шляпка с красным пером, красно-серое твидовое пальто и синие туфли. У нее в руках синяя дамская сумочка и большая коробка. Слушайте внимательно. Мисс Х несет большую коробку. Найдите мисс Х, найдите мисс Х. Подойдите к ней и скажите: “Вы мисс Х”, и выиграйте новый дом в любом городе мира вместе с машиной и личным шофером, выиграйте все наши поразительные призы».

«В любом городе мира, – подумала мисс Морган, – я бы выбрала Нью-Йорк. Подарите мне дом в Нью-Йорке, а я продам его и куплю все ваши остальные призы».

Вспомнив о коробке, она вдруг подумала: ведь это я несу коробку. Мисс Морган попыталась взять посылку в руки, но та оказалась слишком громоздкой. Тогда она взялась за веревку и попыталась нести коробку как можно ближе к себе. «Наверное, в Нью-Йорке многие идут куда-нибудь с большими коробки, – подумала мисс Морган, – никто не обратит на меня внимания». Она посмотрела вперед, на следующую остановку на углу, раздумывая, стоит ли идти еще один квартал.

«Скажите: “Вы мисс Х”, – завопил рядом громкоговоритель, – и выиграйте великолепный приз. Личную яхту, полностью готовую к спуску на воду. Жемчужное ожерелье, достойное королевы. Мисс Х сегодня на улицах города, совсем одна. На ней синяя шляпка с красным пером, синие перчатки и темно-синие туфли».

«Господи боже мой, – подумала мисс Морган». Она остановилась и посмотрела на свои туфли – действительно, сегодня она надела синие туфли. Обернувшись, мисс Морган сердито уставилась на громкоговоритель. Фургон был выкрашен белой краской, а на боку алели слова: «Найдите мисс Х».

«Найдите мисс Х», – донеслось из громкоговорителя.

Мисс Морган пошла быстрее. На углу она смешалась с толпой пытавшихся сесть в автобус, но места всем не хватило, и двери захлопнулись прямо перед ней. Другого автобуса поблизости не было. Мисс Морган торопливо пошла дальше, к следующему углу. «Наверное, можно взять такси, – подумала она. – Этот клоун в фургоне потеряет работу». Свободной рукой она коснулась шляпки, убеждаясь, что та сидит как положено, под правильным углом, а волосы не растрепались. «Надеюсь, он действительно потеряет работу», – подумала она. Вот нашел занятие! Не удержавшись, мисс Морган взглянула через плечо, пытаясь узнать, куда пропал громкоговоритель, и с ужасом увидела, как он безмолвно тащится за ней следом. Стоило ей обернуться, как из фургона донеслось:

«Найдите мисс Х, найдите мисс Х».

«Ну, хватит», – сама себе сказала мисс Морган. Она застыла на тротуаре и огляделась, но люди проходили мимо, не обращая на нее внимания. Мужчина, который едва не врезался в нее, когда она внезапно остановилась, и то сказал лишь «извините» и, не оглядываясь, зашагал дальше. Фургон с громкоговорителем застрял в пробке, у самого тротуара. Мисс Морган подошла к нему и постучала по окну кабины.

Мужчина за рулем повернулся на стук.

– Я хочу с вами поговорить, – зловеще произнесла мисс Морган.

Водитель открыл дверь и устало посмотрел на нее.

– Вы что-то хотели? – спросил он.

– Я хочу знать, почему этот фургон меня преследует, – сказала мисс Морган.

Водитель ей не знаком, и она никогда его не увидит – эти мысли придали мисс Морган храбрости.

– Почему вы за мной следите? – добавив голосу резкости, поинтересовалась она.

– Я? – удивился водитель. – Послушайте, дамочка, я ни за кем не слежу. У меня есть маршрут. Видите? – Он показал ей грязный обрывок бумаги, и мисс Морган различила очерченные простым карандашом полосы с номерами, как у названий улиц, хотя издали цифр было не разглядеть. – Еду, куда сказано, – настойчиво повторил мужчина. – Ясно?

– Наверное, так и есть, – теряя уверенность в своей правоте, кивнула мисс Морган. – А почему вы описываете мою одежду? Синюю шляпку и так далее?

– Это не ко мне, – отмахнулся водитель. – Фургон наняли, и я еду, а что там в кузове – не мое дело.

Он показал на кузов, отделенный от кабины глухой стеной. Машины впереди тронулись с места, и мужчина поспешно добавил:

– Спрашивайте тех, кто в кузове. Мне не слышно, что там говорят.

Водитель захлопнул дверь, и фургон медленно поехал вперед. Мисс Морган стояла на краю тротуара, глядя ему вслед, а из громкоговорителя неслось:

«Мисс Х сегодня в городе совсем одна».

«Вот наглец, – подумала мисс Морган, вспоминая прошлые привычки, подавленные шестью годами работы у мистера Ланга, – вот чертов наглец». Она дерзко пошла следом за фургоном, держась чуть поодаль. «Так им и надо, – думала она, – если меня спросят: “Вы мисс Как-ее-там?” Я отвечу: “Конечно, это я, и вот ваш миллион долларов, идите, куда шли…”»

«В красном пальто, – надрывался громкоговоритель, – синих туфлях, синей шляпке».

Перекресток, к которому приближалась мисс Морган, был запружен машинами и пешеходами. Множество автомобилей ждали зеленого сигнала светофоров, и толпы людей ожидали своей очереди, чтобы перейти дорогу. «Постою-ка я на углу, – подумала мисс Морган, – а фургон пусть едет дальше». Она встала рядом со знаком «Остановка автобуса» и придала лицу бессмысленное выражение пассажира. Фургон проехал мимо. Когда он свернул за угол, из громкоговорителя прокричали:

«Найдите мисс Х, найдите мисс Х, возможно, она рядом с вами».

Мисс Морган беспокойно огляделась и обнаружила, что стоит рядом с плакатом, который начинался словами «Найдите мисс Х, найдите мисс Х», а дальше шли совсем другие строки: «Мисс Х СЕГОДНЯ на улицах Нью-Йорка. В синем: синяя шляпка, синие туфли, синие перчатки. Пальто из твида в красно-серую клетку. В РУКАХ У МИСС Х БОЛЬШАЯ КОРОБКА. Найдите Мисс Х и получите приз».

«О Господи всемогущий, – подумала мисс Морган, – всемогущий Господи». Ей в голову пришла ужасная мысль: вдруг на нее подадут в суд и посадят в тюрьму за то, что она оделась, как мисс Х? Что скажет мистер Ланг? Она ведь никогда не докажет, что выбрала одежду без всякого преступного умысла. Мисс Морган вспомнила, как утром, когда она пила кофе дома, в Вудсайде, мать ее предупредила: «Смотри, не замерзни, в газете пишут: к вечеру похолодает. Надень хотя бы пальто потеплее». Как же мисс Морган объяснит полиции, что ее опьянила весна, и она надела новое пальто вместо старого? Разве можно так доказать свою невиновность? Мисс Морган охватил леденящий ужас, и она торопливо зашагала, пытаясь поскорее убраться прочь. Теперь она замечала плакаты повсюду: на фонарных столбах, на стенах домов, на рекламных щитах у высотных зданий. «Надо что-то предпринять и прямо сейчас», – подумала она, идти домой переодеваться времени не было.

Пытаясь выглядеть непринужденно, она стянула синие перчатки, свернула их и положила в сумочку. А сумочку спрятала за коробкой. Застегнула пальто на все пуговицы, стремясь скрыть синий деловой костюм, и подумала, что зайдет где-нибудь в дамскую комнату и отцепит от шляпки перо. Они сами увидят, как мисс Морган пытается выглядеть иначе, и не станут ее осуждать. Впереди на тротуаре она заметила молодого человека с микрофоном, в синем костюме. Она, забавляясь, представила, как наденет на него синюю шляпку с пером, и он вполне подойдет под описание. Молодой человек пытался остановить прохожих, чтобы поговорить с ними о мисс Х.

– Вы мисс Х? – спрашивал он. – Простите, я имею в виду женщину в красном пальто, с коробкой в руках. Это вы мисс Х?

Люди шарахались. Когда он обращался к женщинам, некоторые с любопытством на него смотрели. Иногда ему удавалось привлечь какую-нибудь из них и задать вопросы о мисс Х, но по большей части они проходили мимо, не поднимая глаз, а мужчины, бросив на него всего один взгляд, отворачивались. «Он меня поймает, – в панике подумала мисс Морган, – он со мной заговорит. Она видела, как молодой человек вглядывается в толпу, говоря в микрофон достаточно громко, чтобы слышали спешащие прохожие:

«Мисс Х пройдет по этой улице, друзья, совсем скоро мисс Х пройдет по этой улице. Она сейчас пройдет здесь, может быть, вы подойдете к ней и спросите: “Вы мисс Х?” и получите восхитительные подарки, друзья: позолоченный чайный сервиз, целую библиотеку из десяти тысяч томов величайших книг и пятьдесят тысяч долларов. Только найдите мисс Х, друзья, найдите ее, она ходит по городу совсем одна, подойдите к ней и скажите: “Вы мисс Х”, друзья, и призы – ваши. Мисс Х застегнула пальто на все пуговицы, чтобы никто не разглядел ее синий деловой костюм, и сняла перчатки. Холодает, друзья, давайте найдем мисс Х прежде, чем ее руки посинеют от холода».

«Он заговорит со мной», – подумала мисс Морган, подошла к краю тротуара и замахала руками, подзывая такси:

– Такси! – пронзительно кричала она. – Такси!

До нее доносился голос молодого человека с микрофоном, который повторял:

«Найдите мисс Х, найдите мисс Х».

Такси не остановились, и мисс Морган поспешила на другую сторону тротуара, поближе к стенам зданий, пытаясь проскользнуть мимо человека с микрофоном. Он увидел ее и проводил насмешливым взглядом, повторяя:

«Найдите мисс Х, ребята, найдите мисс Х, пока она не отморозила руки».

«Наверное, я схожу с ума, – подумала мисс Морган. – Я просто устала и в голову лезет не пойми что. На следующем углу возьму такси».

«Найдите мисс Х!» – завопил громкоговоритель рядом с ней у края тротуара.

«Она прошла мимо, – произнес в микрофон молодой человек у нее за спиной. – Она только что прошла здесь, друзья, она на этой улице, найдите мисс Х».

«Синяя шляпка, – заливался фургон с громкоговорителем, – синие туфли, в руках большая коробка».

Мисс Морган отчаянно ступила на проезжую часть, не глядя куда идет, пересекла улицу прямо перед громкоговорителем и подошла к мужчине с огромным плакатом, наклеенным на картон. Плакат гласил: «Мисс Х, мисс Х, найдите мисс Х. У НЕЕ В РУКАХ БОЛЬШАЯ КОРОБКА. Синие туфли, синяя шляпка, красное с серым твидовое пальто, С БОЛЬШОЙ КОРОБКОЙ В РУКАХ». Мужчина раздавал рекламные проспекты, прохожие отводили руки, и листки падали на тротуар. Мисс Морган наступила на один из них, и слова «Найдите мисс Х» заалели прямо под ее туфлями.

Когда она проходила мимо магазина дамских шляп, ей вдруг пришла в голову замечательная мысль, и мисс Морган скользнула внутрь, в тишину. В магазине не оказалось ни одного плаката, и она благодарно улыбнулась женщине, которая вышла ей навстречу. «Не много у них клиентов, – подумала мисс Морган, – раз выходят сразу же, как только кто-то войдет». К ней вернулся ее благовоспитанный голос, и она церемонно произнесла:

– Прошу меня простить, не будете ли вы так любезны предоставить мне шляпную сумку или шляпную коробку?

– Шляпную коробку? – растерянно повторила женщина. – Пустую?

– Я буду рада за нее заплатить, конечно же, – сказала мисс Морган и беззаботно рассмеялась. – Я решила снять шляпку и нести ее в руках, такая сегодня чудесная погода, но идти так со шляпкой глупо, и я подумала, может, у вас найдется сумка… или коробка…

– Еще одна коробка? – удивленно спросила женщина, рассмотрев в руках мисс Морган посылку.

Мисс Морган попыталась скрыть коробку за спиной и сказала чуть более нетерпеливо:

– Право, моя просьба не такая уж странная. Мне всего лишь нужна шляпная сумка или коробка.

– Что ж… – обронила женщина. Она зашла за прилавок, за которым у стены были сложены одна на другой шляпные картонки. – Видите ли, – продолжила она, – сейчас я в магазине одна, а посетители заходят разные, некоторым лишь бы доставить людям неприятности. С тех пор как мы открылись, по соседству случилось два ограбления, знаете ли.

Она смущенно взглянула на мисс Морган.

– Неужели? – хладнокровно осведомилась мисс Морган. – И как давно вы здесь обосновались, могу ли я поинтересоваться?

– Примерно… семнадцать лет назад. – Женщина сняла с полки коробку и вдруг предложила: – Не желаете посмотреть шляпки, раз уж зашли?

Мисс Морган собралась сказать «нет», но заметив красную с серым шляпку с козырьком, проговорила с легким интересом:

– Быть может. Позвольте примерить вот эту.

– Конечно, – ответила продавщица, снимая шляпку с манекена. – Одна из лучших моделей.

Мисс Морган присела перед зеркалом, а женщина надела на нее шляпку.

– Вам очень идет, – похвалила женщина, и мисс Морган довольно кивнула.

– Да, как раз подходит к красному пальто.

– С этим пальто следует носить именно красную шляпку, – подтвердила женщина.

Мисс Морган вдруг подумала, что скажет мистер Ланг, если узнает, как она примеряет шляпки, забыв о его поручении.

– Сколько я вам должна? – торопливо осведомилась она.

– Сейчас посмотрим, – сказала женщина. – Восемь девяносто пять.

– Слишком дорого за шляпку, – ответила мисс Морган. – Я возьму только коробку.

– Восемь девяносто пять вместе с коробкой, – резко добавила женщина.

Мисс Морган беспомощно смотрела в зеркало, переводя взгляд с женщины на коробку, которую оставила на прилавке. В сумочке у нее лежала купюра в десять долларов.

– Хорошо, – наконец решила она. – Упакуйте мою старую шляпу, и я пойду в новой.

– Вы не пожалеете, что купили именно эту шляпку, – пообещала женщина.

Она положила синюю шляпку в коробку и принялась завязывать бечевку.

– Сначала мне показалось, что вы пришли просто так и уйдете, ничего не купив. Знаете, бывают такие… С тех пор, как мы открылись, по соседству случилось две кражи.

Мисс Морган взяла шляпную коробку из рук женщины и протянула ей десятидолларовую купюру.

– Я тороплюсь.

Женщина скрылась за шторой в дальнем конце лавки и через минуту вернулась со сдачей. Мисс Морган сложила монеты в сумочку. «На такси туда и обратно не хватит», – отметила она про себя.

В новой шляпке, со шляпной картонкой, дамской сумочкой и еще одной коробкой в руках мисс Морган вышла на улицу под любопытным взглядом владелицы магазина. Автобусная остановка виднелась в полутора кварталах. Мисс Морган направилась прямо к ней и дошла почти до самого перекрестка, когда из переулка вдруг вынырнул фургон с громкоговорителем и огласил улицу воплем:

«Найдите мисс Х, найдите мисс Х и выиграйте чистокровного скакуна и замок на Рейне».

Мисс Морган одернула пальто. Ей бы только пересечь проезжую часть, а там и остановка, к которой скоро подъедет автобус – вот и он, всего в квартале от нее. Она решила достать из сумочки деньги на проезд, переложила обе коробки в одну руку, а из ползущего мимо фургона с громкоговорителем уже неслось:

«Мисс Х переоделась, но все еще идет по улице нашего города. Найдите мисс Х! Мисс Х теперь в красной с серым шляпке, у нее в руках две коробки; не перепутайте: две коробки!»

Мисс Морган выронила шляпную картонку и сумочку. Присев, чтобы собрать выпавшую на дорогу мелочь, она старательно прятала лицо. Тюбик губной помады укатился в сточную канаву, пудреница разбилась, сигареты рассыпались и раскатились по асфальту. Мисс Морган собрала все, что смогла, развернулась и двинулась назад той же дорогой. Дойдя до аптеки, она вошла внутрь и направилась к телефонным будкам. Судя по часам на стене, с тех пор как она вышла из конторы, прошел уже час, а она преодолела лишь три или четыре квартала. Пристроив на полу обе коробки, мисс Морган набрала номер конторы. Ответил знакомый голос: мисс Мартин из кладовой или мисс Уолпол? Мисс Морган сказала:

– Соедините меня, пожалуйста, с мистером Лангом.

– Кто его спрашивает?

– Тони Морган. Мне необходимо срочно поговорить с мистером Лангом.

– Он отвечает на другой звонок. Будьте любезны подождать.

И мисс Морган подождала. Сквозь не слишком чистое стекло телефонной будки она видела очередь у автомата, где набирали газированную воду, хлопотливого продавца, и девушек-сотрудниц на высоких табуретах у прилавка.

– Алло? – нетерпеливо крикнула в трубку мисс Морган. – Алло? Вы меня слышите?

– С кем вас соединить? – спросил другой голос, возможно, отвечала мисс Киттеридж, из бухгалтерии.

– С мистером Лангом, пожалуйста, – настойчиво проговорила мисс Морган. – Это очень важно.

– Одну минуту, пожалуйста.

Снова наступила тишина. Мисс Морган ждала. Спустя несколько минут ее терпение иссякло, она повесила трубку и, отыскав в кармане еще один десятицентовик, набрала тот же номер. Ответил другой голос, мужской, незнакомый.

– Соедините меня с мистером Лангом, – попросила мисс Морган.

– Могу я узнать, кто его спрашивает?

– Мисс Морган. Мне необходимо срочно переговорить с мистером Лангом.

– Одну минуту.

Подождав, мисс Морган не выдержала.

– Алло? Алло? Да что происходит?!

– Алло? – откликнулся мужской голос.

– Мистер Ланг на месте? – спросила мисс Морган. – Соедините меня с ним сейчас же.

– Он занят, отвечает на звонок по другой линии. Подождете?

«Он отвечает на мой первый звонок», – в отчаянии предположила мисс Морган и повесила трубку. Подхватив обе коробки, она снова вышла на улицу. Фургон с громкоговорителем уехал, стояла тишина, и лишь плакаты с призывом «Найдите мисс Х» красовались на всех фонарных столбах. Теперь повсюду было написано, что у мисс Х на голове красная с серым шляпка, а в руках две коробки. В подарок, как заметила мисс Морган, на одном плакате обещали пуленепробиваемую машину, а на другом пожизненное членство на бирже.

Мисс Морган решила во что бы то ни стало убраться подальше от этого места, и когда рядом затормозило такси, высаживая пассажиров, она тут же забралась в салон и дала водителю адрес с бирки на большой коробке, обернутой в коричневую бумагу. Откинувшись на спинку сиденья, опустив рядом шляпную картонку и сумочку, она закурила одну из сигарет, которые ей удалось сохранить после падения на грязную улицу. «Мне снится сон, – сказала себе мисс Морган, – ужасно глупый сон». Больше всего она жалела, что потеряла лицо, крича на водителя фургона с громкоговорителем, и расстроилась, когда уронила сумочку и стала у всех на виду собирать рассыпавшиеся сигареты и косметику. Такси ехало по улице, и мисс Морган с улыбкой смотрела на плакаты на фонарных столбах. «Бедняжка мисс Х, – думала она, – неужели ее действительно кто-нибудь найдет?»

– Мне придется высадить вас здесь, – сообщил, оборачиваясь к ней, водитель.

– Где мы? – уточнила мисс Морган.

– На Таймс-сквер. Дальше машины не пускают из-за парада.

Он открыл дверь и протянул руку за деньгами. Не представляя, как поступить, мисс Морган расплатилась, подхватила коробки и сумочку и вышла из такси. Улица впереди была перегорожена, а полицейские стояли в оцеплении, охраняя канаты. Мисс Морган попыталась пробиться сквозь толпу, но людей собралось слишком много, и ей пришлось остановиться. Пока она раздумывала, донеслись звуки оркестра – приближался парад. И вдруг полицейский, стоявший у края тротуара, открыл проезд для машин, давая им пересечь улицу перед парадом, и все, сгрудившиеся рядом с мисс Морган, устремились на противоположную сторону, а другие, с противоположной стороны, поспешили к мисс Морган, разворачиваясь, чтобы пересечь следующую улицу. Полицейский и толпа загородили все пути, и люди нетерпеливо топтались на месте. Мисс Морган оттеснили к самому краю тротуара, и она хорошо видела колонны парада, направлявшегося в деловую часть города. В первой колонне шел оркестр: двенадцать барабанщиц в алых мундирах и юбках того же цвета, в серебристых сапогах и с серебристыми барабанными палочками промаршировали шеренгами по шесть, торжественно вышагивая и одновременно подбрасывая в воздух барабанные палочки. На больших барабанах красовались нарисованные красной краской огромные буквы Х. За оркестром следовали двенадцать герольдов в черном бархате; они трубили в серебряные трубы, а за ними ехал на лошади мужчина тоже в черном бархатном камзоле и в шляпе с алым плюмажем. Он кричал: «Найдите мисс Х, найдите мисс Х, найдите мисс Х!»

Показалась платформа, перед которой две девушки в красном несли длинный, во всю ширину улицы, плакат с надписью алыми буквами: «Выиграйте дорогие призы». На платформе восседал большой симфонический оркестр в миниатюре: места исполнителей заняли дети, все в маленьких вечерних костюмах, а дирижер, совсем крошка, стоял на невысокой приступке и размахивал палочкой – музыканту исполняли «Послеполуденный отдых фавна». За этой платформой прошла другая, с новым холодильником, огромным, каких не бывает на самом деле. Двери холодильника распахивались, открывая набитые продуктами полки. На следующей платформе располагалась модель аэроплана, вокруг которого замерли двенадцать прелестных девочек в костюмах облаков. Еще на одной платформе стояла позолоченная бочка невероятных размеров, наполненная долларовыми купюрами, а ухмыляющийся манекен время от времени склонялся над ней, зачерпывал пригоршню денег, поедал их и без устали тянулся за новой порцией.

За платформами шли манхэттенские отделения бойскаутов. Мальчики маршировали идеальным строем, их лидеры шагали рядом, регулярно напоминая: «Держать строй, ребята, держать строй».

В эту минуту боковую улицу открыли для перехода, и все, стоявшие рядом с мисс Морган, тут же перешли на другую сторону, а другие, с противоположной стороны, тоже перешли дорогу. Мисс Морган зашагала вместе с толпой. Все стремились дальше, к центру города, и остановились у следующего перекрестка, тоже перекрытого. Парад замешкался, и мисс Морган обнаружила, что догнала платформу с огромным холодильником. Где-то сзади бойскауты нарушили строй, толкались и хохотали. Один из малышей-музыкантов плакал. Пока парад стоял, мисс Морган и всем, кто был с ней рядом, позволили пересечь улицу следования парада. А там они снова принялись ждать, пока откроют следующий переход.

Парад двинулся к центру. Бойскауты, шагая ровными рядами, поравнялись с мисс Морган. Обнаружилась и причина задержки: по широкой улице важно ступали двенадцать слонов в синих попонах. На голове каждого великана ехала девушка в синем костюме с роскошным плюмажем из синих перьев на голове. Девушки покачивались в такт движению исполинских животных. Прошел еще один оркестр, где все музыканты были в синем с золотом, а на их барабанах по-прежнему выделялась буква Х, начерченная синим. Последовал новый постер во всю ширину улицы со словами: «Найдите мисс Х», и еще двенадцать герольдов в белом, трубящие в золотые трубы, и мужчина на вороном коне, кричащий в мегафон: «Мисс Х идет по улице нашего города, она смотрит парад. Оглянитесь, друзья!»

Держась за руки, прошли шеренгой девушки, одетые, как мисс Х: в красно-серых шляпках, красно-серых пальто и синих туфлях. За ними шли двенадцать юношей, каждый нес по две коробки: большую коричневую, как у мисс Морган, и шляпную картонку. Они пели песню, из всех слов которой мисс Морган уловила только: «Найдите мисс Х, получите в подарок деньги».

Вытянув шею, мисс Морган разглядела, что парад тянется на несколько кварталов. По широкой улице шли зеленые шеренги, и оранжевые, и лиловые, а далеко-далеко и желтые. Мисс Морган смущенно потянула за рукав стоявшую рядом с ней женщину и спросила:

– В честь чего парад?

Женщина обернулась и ответила:

– Говорите громче, я вас не слышу.

Она была маленького роста, с приятным лицом, и мисс Морган, улыбнувшись, повторила, повысив голос:

– Я спрашиваю, долго ли еще будет этот парад?

– Какой парад? Этот? – кивнув на проезжую часть, женщина пожала плечами. – Не знаю, мисс. Я иду в универмаг «Мейсиз».

– Вы слышали о мисс Х? Кто она? – рискнула спросить мисс Морган.

Женщина рассмеялась.

– О ней говорят по радио. Кто-то получит приз. Надо только разгадать какой-то ребус или вроде того.

– А ради чего все это?

– Реклама, – с удивлением пояснила женщина.

– А вы ищете мисс Х? – снова рискнула задать вопрос мисс Морган.

Прохожая опять рассмеялась.

– У меня с загадками плохо, – ответила она. – Все равно призы получат те, кто придумал это шоу, так всегда бывает.

Тут им позволили пересечь дорогу, мисс Морган и ее собеседница поспешили пройти еще квартал. Шагая рядом с миловидной женщиной, мисс Морган наконец призналась:

– Мне кажется, что я и есть мисс Х, о которой все говорят, но я не понимаю, как это случилось.

Женщина взглянула на нее и произнесла:

– Откуда мне знать!

Едва договорив, она растворилась в толпе.

На широкой улице знаменитый актер, исполнитель ролей в вестернах, скакал на коне, размахивая шляпой.

Мисс Морган отступила в тишину узкой улочки и удалилась от толпы и парада. Она заблудилась: ушла слишком далеко от конторы, куда теперь не вернуться, кроме как на такси. Она не добралась до адреса, указанного на коробке, обернутой в коричневую бумагу. Заметив обувную мастерскую, мисс Морган вдруг приняла решение: она вошла внутрь и села на скамью в одной из будок. К ней подошел сапожник, и мисс Морган протянула ему свои туфли.

– Начистить до блеска? – спросил он.

– Да, – кивнула мисс Морган. – Пожалуйста.

Откинувшись на спинку скамьи, она закрыла глаза. Сквозь пелену усталости мисс Морган услышала, как сапожник ушел в дальнюю часть мастерской. Она осталась одна. Спустя несколько минут послышались шаги; открыв глаза, мисс Морган увидела мужчину в синем костюме.

– Вы мисс Х? – спросил ее мужчина в синем костюме.

– Да, – устало ответила мисс Морган.

– Я повсюду вас искал. Как вы скрылись от фургона с громкоговорителем?

– Не знаю. Просто убежала.

– Послушайте, – сказал мужчина. – Этот город не подходит. Вас никто не узнал.

Открыв дверь будки, он дождался пока мисс Морган выйдет.

– Мои туфли, – хватилась мисс Морган, но мужчина нетерпеливо взмахнул рукой.

– Не нужны вам туфли. Машина ждет у порога.

Он взглянул на мисс Морган желтыми кошачьими глазами и добавил:

– Поторапливайтесь.

Взяв ее за руку, он сообщил:

– Завтра проделаем все то же самое в Чикаго. Это не город, а какая-то дыра.

Ночью, засыпая в роскошном отеле, мисс Морган на мгновение вспомнила о мистере Ланге и посылке, которую она так и забыла вместе со шляпной картонкой в мастерской, где чинят обувь. Улыбнувшись, она поплотнее закуталась в стеганое атласное одеяло и провалилась в сон.

Ужин для джентльмена

Я часто думаю, что нет никакой возможности идти по улице так быстро, как только несут вас ноги, и одновременно пинать себя под зад. Можно, конечно, остановиться и пнуть, если очень хочется, но, знаете ли, выглядеть вы при этом будете глуповато, а если вы похожи на меня, то и так почти постоянно выглядите глупо.

Понимаете, всякий раз, когда я пытаюсь произвести выгодное впечатление, меня поднимают на смех. Только так. Стоит мне вступить в разговор о том, в чем не разбираюсь, а только прикидываюсь, что разбираюсь, мне очень быстро приходится блеять: я обязательно вернусь к этой теме, как только соберу факты. Ну и? Куда меня заводят все эти глупости? Вот сегодня, например, я шла по улице, мечтая как следует пнуть себя под зад; руки мои при этом были заняты сумками с продуктами, а где-то над шейными позвонками витало облако дурного предчувствия. Ладно, Хью Талли – настоящий кулинар. Ну и что? На том бы и порешили, правда? Промолчала бы, постояла рядом. Да хоть уши бы заткнула. Так ведь нет. Вот она я, иду домой готовить ужин для Хью Талли лишь потому, что мне непременно захотелось произвести впечатление. И если я и так выгляжу глупо с этими сумками, то какой я буду через час, когда Хью Талли собственной персоной усядется за стол в моей квартире, улыбаясь во весь рот и предвкушая ужин? Теперь понимаете? У меня имелись веские причины пнуть себя, причем как следует.

Я не дура. Понимаю, звучит, будто я и есть она самая, и, наверное, не все так влипают, как я. Я давно заметила, что Хью Талли производит особенное впечатление на очень многих – у него мужественный облик, как у кинозвезды, и видеть такого красавца в конторе день за днем – сплошное мученье. Другие мужчины на его фоне кажутся бледными и потрепанными. У Хью отличный ровный загар, пусть и полученный под лампами в солярии, он играет в гольф, ест с аппетитом и, что важнее всего перечисленного, обожает повязать глупый передник и встать к плите, показывая женщинам, как правильно готовить. «Нет на свете такой женщины, – говорит Талли, – которая знает, как приготовить стейк по вкусу мужчине. Или спагетти. Или жареную курицу. Женщины, – сообщает он с выражением болезненного отвращения на лице, – берут добротный кусок мяса и портят его липкими и клейкими соусами». Вот такой он, не вдаваясь в дальнейшие подробности, Хью Талли.

А я? В гольф не играю, и хотя аппетит у меня вполне здоровый, загар ложится летом неровными пятнами и пропадает с первыми заморозками. Я такая же, как тысячи других девушек в городе – у меня есть нормальная работа, раньше была соседка по квартире, но она вышла замуж, и теперь я живу одна. Придет время, и я тоже, наверное, выйду замуж за какого-нибудь славного малого, и будет у меня двое детей: сначала мальчик, а потом девочка. Я сильная и на здоровье не жалуюсь, у меня стройные ноги, а волосы завиваются от природы. И, как и тысячи других девушек, я терпеть не могу, когда мужчина – любой мужчина – сообщает мне этаким снисходительным тоном: «Женщины просто не способны…»

В отличие от остальных девушек, которые пытались заставить Хью Талли проглотить его собственные слова, заедая их обедами и ужинами, приготовленными представительницами прекрасного пола, я решила проделать то же самое, не научившись заблаговременно готовить.

Понимаете теперь, в чем дело?

В тот день я сбежала с работы пораньше, чтобы купить продукты, и поспешила домой искать кулинарную книгу. Где-то у меня такая завалялась, ведь мы с соседкой давным-давно ее купили, когда собирались варить молочный ирис. Войдя в квартиру, я направилась прямиком к книжному шкафу, не выпустив из рук сумок с продуктами, и обнаружила печатное издание на полке, таким же новеньким, как в день покупки. Вдруг у меня за спиной раздался голос:

– Димити Бакстер!

Конечно, я подскочила от неожиданности, выронила сумку и обернулась. На меня с улыбкой смотрела пожилая женщина невысокого роста. И пока я стояла с открытым ртом, согнувшись у книжного шкафа, гостья отложила вязанье и принялась собирать рассыпанные по полу продукты.

– Дай-ка я тут все уберу, – сказала она. – А что ты решила подать на десерт? Лимонный пирог?

– Как? – выпалила я – больше ничего мне в голову не пришло.

– Вот, заглянула тебе помочь, – ответила женщина и направилась на кухню, прижимая к груди собранные с пола покупки.

– Но кто…

– Меня впустил твой привратник, – фыркнула она. – Сказал, так уж и быть, он мне поверит.

Машинально подхватив с пола то, что не сумела унести женщина, я последовала за ней.

– Мой привратник? – глупо повторила я. – В смысле, наш комендант?

– Именно, – подтвердила она. – Сообразил, что мне можно верить. Зови меня Малли, – попросила она.

– Малли, – опять повторила я.

– Приехала из северной части штата. Скажешь, я старая подруга твоей матушки, – засмеялась женщина.

Ну это уж слишком! Конечно, моя мать – лучше всех на свете, и невысокая визитерша очень ее напоминала, однако мама, равно как и ее подруги, просто не к месту в квартире работающей девушки, понимаете?

Малли оглядела тесную кухню, и я заметила выражение ее лица, когда она обнаружила в раковине чашку и блюдце, которые я оставила там утром. Да, я могу заварить себе кофе, если найдется кипяток и пакетик с кофейным порошком – ничего сложного. А когда она огляделась повнимательнее и увидела, что у меня всего две кастрюли и скалка, да и мисок тоже две и те совсем маленькие, какие обычно продают тем, кто готовит редко и небольшие порции, открыла кухонный шкафчик, прищурилась на две консервные банки супа и банку сардин, которые стояли там еще с тех пор, когда мы жили вдвоем с соседкой, то я ужасно смутилась. Такой дурой я себя еще никогда не чувствовала.

А когда чувствуешь себя такой дурой, только и остается – грубить.

– Надеюсь, вы простите меня, – произнесла я с убийственной вежливостью, которую призывают на помощь, желая выговорить совсем другие слова. – Позволите ли вы мне приступить прямо к делу? К ужину ожидается гость, и у меня мало времени.

Честно говоря, я не так себе это представляла. То есть не думала, что буду готовить ужин на глазах у Малли, которая удобно устроится и станет за мной следить. Ей сразу же нашлось место. Она будто всю жизнь провела на кухне, и могла бы с закрытыми глазами найти все продукты на полках, знала, как пользоваться всякой утварью, к тому же без малейших усилий удобно устроилась в углу между раковиной и плитой. Да, перед такой Малли трудно раскрыть книгу рецептов.

А как иначе? Я беспомощно вздохнула и направилась к книжному шкафу.

– Хочу убедиться, что ничего не забыла, – неубедительно сообщила я Малли, а она только весело кивнула, не отрываясь от вязания.

«Труднее всего приготовить лимонный пирог», – думала я, размышляя об этом десерте уже не первый час. Я прекрасно помнила, как заявила Хью Талли совершенно непререкаемым тоном, что хорошим считается только тот повар, который в состоянии испечь лимонный пирог. Наверное, когда я выдавала сию сентенцию, то думала, будто бы лимонный пирог готовить проще, чем яблочный или вишневый. Для лимонного пирога и печь-то всего ничего – только ровный корж теста.

Когда я открыла кулинарную книгу и нашла в списке рецептов «Лимонный пирог с меренгой», Малли наверняка искоса на меня посматривала. Я перевернула страницу, изо всех сил пытаясь делать вид, будто пеку лимонные пироги чуть не каждый день и собираюсь только освежить в памяти порядок действий. Инструкцию я прочла дважды. Ну да, я не ошиблась. Испечь лимонный пирог действительно легко. Нужно только…

– Вымой руки, – резко напомнила Малли.

Я подскочила и бросилась к раковине. Видимо, с этой Малли всегда так: если она что-нибудь говорит, сначала приходится подпрыгнуть от неожиданности, а потом выполнять требование. Вымыв руки, я повязала на талию полотенце вместо передника и пошла к сумкам с продуктами доставать муку, разрыхлитель, лимоны, яйца, сгущенное молоко, желатин, ванилин, сливки – мне казалось, все эти ингредиенты понадобятся для приготовления лимонного пирога, потому я их и купила.

– Ну вот, – весело проговорила я.

Для начала я рассыпала муку. Мерного стакана у меня, конечно, не было, и пытаясь сообразить, сколько муки отмерить, я выронила пакет, и он лопнул на полу. Впрочем, на столе муки тоже осталось достаточно. Вообще-то, в рецепте значилось, что всегда можно добавить и побольше, если потребуется.

Сколько я ни старалась, корж для лимонного пирога у меня не получался, как в рецепте. Вот, вроде бы на столе мягкие крошки, которые пора раскатывать скалкой, а через минуту, когда я пытаюсь замесить тесто в однородную массу, у меня в руках уже нечто каменное, и раскатать его нет никакой возможности. Наконец после, кажется, четырех попыток, я придала тесту правильную форму и уложила на противень. Местами, правда, получилось тонковато, и пришлось добавить заплатки и прищипнуть по краям, чтобы не топорщилось, и тогда вышло кое-где слишком толсто.

– Неважно, под начинкой ничего видно не будет, – сказала я себе.

Поставив противень в духовку, я взглянула на Малли.

– Ну вот, с этим покончено, – удовлетворенно улыбнулась я.

Пока я готовила корж для лимонного пирога, Малли не проронила ни слова. Когда скатанное в шар тесто выпрыгнуло у меня из рук и запрыгало по столу, мне показалось, будто Малли надо мной смеется, но взглянув на гостью, убедилась, что она сосредоточенно смотрит на свое вязание. И хоть уши и шея у нее покраснели, а из горла вырывались похожие на кашель звуки, я промолчала – ведь мне она ничего не сказала. Зато по доброте душевной Малли собрала осколки разбитой фарфоровой миски, которую я уронила на пол.

Когда, поставив корж для пирога в духовку, я обернулась, Малли с невинной улыбкой посоветовала:

– Пора бы готовить картофель.

– Знаю, – отрезала я. – Не беспокойтесь, пожалуйста.

И снова открыла предметный указатель кулинарной книги. Вообще-то стоило перейти к приготовлению начинки для пирога, однако если Малли считала, что сначала картошка… Вот. Картофель запеченный. Открыв страницу с рецептом, я обескураженно заморгала: время запекания картофеля в духовом шкафу – пятьдесят минут, а Хью Талли заявится ко мне через сорок пять минут, если допустить, что на пять минут он опоздает.

– Значит, подождет, – мрачно сообщила я кухонным часам и бросилась за картофелем.

– Пожалуй, испечь картошку сможет всякий, – глубокомысленно произнесла Малли, не отрываясь от вязания.

Я сердито уставилась на нее, но отвечать времени не было – я уже выдавливала из лимонов сок для начинки. На восьмом лимоне выжималка вырвалась у меня из рук и, попрыгав по столу, соскочила на пол, и заканчивать пришлось вручную. Я добавила немного готового лимонного сока, чтобы набрать примерно стакан, как в рецепте. Принялась было взбивать яйца, и вдруг вспомнила о корже в духовке. Бросилась открывать дверцу – и сбила миску с яйцами и венчиком прямо на пол. Впрочем, это не имело значения – корж для пирога все равно сгорел. Я так и застыла перед открытой духовкой с противнем в руках, не отрывая глаз от угольно-черного коржа на нем.

– Ты задвинула его слишком далеко, когда ставила печься картошку, – тихо подсказала Малли. – И забыла.

– Ничего страшного, – огрызнулась я. – Лимонный пирог я куплю.

– Купишь лимонный пирог? – ахнула Малли с таким ужасом, как будто я предложила украсть его у кого-нибудь с подоконника.

– Ничего страшного, – повторила я.

Еще я собиралась испечь бисквиты, однако в духовке совершенно не было места, время поджимало, и я передумала. Хью Талли придет через пятнадцать минут, если считать, что на десять минут он опоздает. И вот тогда я в каком-то тумане вспомнила, что собиралась пожарить бараньи отбивные.

– Бараньи отбивные, – произнесла я. – Бараньи отбивные.

– Бараньи отбивные, – успокаивающе поддакнула Малли.

Неужели она смеется надо мной? Я взглянула на нее, и она ответила мне добрым взглядом.

– Бараньи отбивные, – решительно повторила я и кинулась искать их среди мусора на столе, где и обнаружила.

Я знала, что отбивные жарят – единственная сковорода на моей кухне вмещала две отбивные за раз, а памятуя об аппетите Хью Талли, я купила целых шесть. Значит, придется жарить по две. Я бросила подозрительный взгляд на Малли – она сидела, закрыв глаза, и шевелила губами. Наверное, повторяла про себя «бараньи отбивные».

Места для упаковки с отбивными не оказалось, и я так и держала ее в руке, листая кулинарную книгу, читать которую стало гораздо труднее – все страницы вымокли в начинке лимонного пирога, а на руках у меня лежал щедрый слой муки, отчего пальцы слиплись. Рецепт бараньих отбивных был на той же странице, что и рецепт лимонного пирога с меренгой, намертво приклеившейся к следующей. Чтобы добраться до инструкции, требовалось выпустить из рук упаковку отбивных, и место для нее я отыскала только на подоконнике. Я решила заодно открыть окно – проветрить кухню от аромата сгоревшего пирога – и поняла: что-то горит, бросилась к духовке и по пути неловко задела локтем отбивные. Малли подошла к окну и посмотрела на улицу.

– Ну вот, твои бараньи отбивные там, на тротуаре. Знаешь, – серьезно добавила она, – отсюда и не скажешь, что они свеженарезанные.

Я открыла духовку, пытаясь выяснить, откуда пахнет гарью – картошка лежала себе на противне, как надо, а рядом пристроилась случайно забытая кухонная рукавичка.

– Ну все, – с восхитительным хладнокровием выдала я. Выпрямившись, я отбросила выпачканной в муке рукой волосы со лба и добавила уже с меньшей долей хладнокровия: – С меня хватит. Он мне за все заплатит. Я покажу ему, как заставлять людей горбатиться на кухне. Да я поджарю страницы этой кулинарной книги – одну за другой…

– Успокойся, – остановила меня Малли.

И я сделала так, как она велела. Перестала метаться с воплями по кухне и огляделась. В раковине высилась гора грязной посуды. Сломанную соковыжималку я положила сверху на перепачканные тарелки – другого места ему не нашлось, а последний недодавленный лимон едва держался на его кончике. Еще в раковине поместились и миски, в которых я смешивала ингредиенты, кроме одной – ее я разбила. Почему-то, пытаясь приготовить начинку для лимонного пирога, я испачкала четыре миски и кастрюлю. На столе в беспорядке валялись упаковки от продуктов, яичная скорлупа и книга рецептов, удобно устроившаяся в луже лимонной начинки. Я забыла включить кофеварку, и теперь она холодно и с упреком смотрела на меня, стоя рядом с разорванным пакетом муки, который, не знаю каким чудом, оказался на плите. Впрочем, муки в пакете почти не осталось – вся рассыпалась по полу. Кухонная рукавичка запекалась в духовке. Послышались трели дверного звонка.

Уставившись на свои следы на полу, я с нотками истерики в голосе поинтересовалась у Малли:

– Неужели я так много хожу?

Малли опустила вязанье на колени и встала.

– Ступай, – сказала она. – Надень синее платье. Я погладила его, пока ждала тебя. Прими душ и одевайся, а я встречу твоего знакомого.

– Но как же… – беспомощно начала я и осеклась, неловким жестом обводя кухню. – Что же мне теперь…

– Я уже сказала, что тебе делать, – резко напомнила Малли. – Ступай одеваться.

Когда Малли говорила таким тоном, ответ мог быть только один. И никаких вопросов. Я обнаружила, что спешу принимать душ и переодеваться в синее платье. Закрывая дверь в спальню, я услышала, как Малли говорит кому-то: «…старая подруга мамы Димити. Заглянула передать привет».

Каюсь: я провела в душе слишком много времени. Может, приди кто-то другой, я бы честно признала, что напортачила, наговорила лишнего и не смогла выполнить обещанное, но вот поступить так с Хью Талли было слишком тяжело. Во-первых, он бы никогда ничего не забыл. И во-вторых, не позволил бы забыть и мне. Собираясь выйти из душа, я вспомнила красное лицо Хью Талли с самодовольной улыбкой и опять встала под горячие струи. «Давай, Димити, решайся, – говорила я себе, – пора идти».

Одевшись и избавившись от запаха гари и налипших под ногтями комочков муки, я почувствовала себя гораздо лучше. И приободрилась, чуть-чуть. Ведь когда-нибудь, лет через десять, я буду жить в маленьком городке за пять сотен миль от Хью Талли, и события этого дня покажутся мне просто забавными.

Я собрала в кулак свою гордость, подняла повыше голову на застывшей от постоянных заглядываний в духовку шее, развернула плечи и храбро вышла в гостиную, к Хью Талли, который удобно устроился в кресле, положив ноги на пуфик.

– Прости, что заставила тебя ждать, Хью, – с улыбкой поздоровалась я, – но мне придется признать…

– Димити, – окликнула меня Малли, – сходи-ка на кухню, проверь, как там пирог.

– Но мне придется признать, – продолжила я, – что после всего сказанного…

– Я была там минуту назад, – прервала меня Малли, – и пирогу пора выбираться из духовки. Прямо сейчас, – настойчиво заявила она. – Конечно, это всего лишь мое мнение. Димити лучше знать.

До меня наконец стали доходить слова Малли. Я так настроилась произносить героическую речь перед Хью Талли, что сперва не поняла – Малли обращалась ко мне. Хитро подмигнув, Малли показала на кухню. Оборачиваясь, чтобы взглянуть сначала на Малли и снова на Хью Талли, я вдруг заметила, что в гостиной накрыт ужин на двоих. Скатерть сияла белизной, бокалы сверкали, в столовом серебре отражались язычки пламени двух длинных свечей, горевших в самом центре стола. Очень красиво.

– Мне пора бежать, Димити, но я мечтаю увидеть, как получился пирог, – сказала Малли.

Похоже, она пыталась заманить меня на кухню. Я покорилась, и Малли пошла за мной. Вслед нам Хью Талли произнес:

– Надеюсь, Димити не слишком расстаралась. Я многого и не ожидал.

И неприятно засмеялся.

Я застыла у двери в кухню. Клянусь, когда я вышла отсюда, в раковине была гора посуды, на полу – мука, а на плите – ни намека на приготовленный ужин. Теперь же кухня сияла чистотой. Со стыдом признаю: чище здесь не бывало. А пол, не иначе, отчислили скребком.

– Что?.. – спросила я, с привычной прозорливостью реагируя на происходящее.

– Если ты прямо сейчас не закроешь рот, – ехидно заявила Малли, – я и представить боюсь, что в него попадет.

– Но как же… – выдала я еще одно весьма мудрое замечание.

– Объяснять некогда, – отрезала Малли. – Слушай меня внимательно, Димити Бакстер. Я решила, что позволю тебе делать все, как ты пожелаешь, но все же выберу момент и скажу, как ты не права. Однако теперь важнее другое: мне не нравится этот молодой человек. Совсем не нравится. Едва усевшись, он спросил: «Неужели Димити действительно сама приготовила ужин?» Задавать такие вопросы нечестно, и я ответила: «Она весь вечер провела на кухне», – это правда. Малли задумчиво смерила меня взглядом.

– Тебе идет синий, – одобрительно кивнула она и продолжила свою речь. – С этим гостем следует быть начеку. Не откровенничай, слышишь? И ради всего святого, доставай пирог из духовки.

Я так и сделала, отрешенно заметив, что меренги получились идеально, а корж по краям слегка расслоился, как надо.

– Пирог, – констатировала я.

– Ну, а чего еще ты ожидала? Я же сказала – пирог, – подтвердила Малли. – И никогда больше не приглашай этого молодого человека на ужин, слышишь?

– Никогда, – с жаром пообещала я.

– Кстати, я позаимствовала твою копилку.

– Копилку? Но там было только шесть…

– Не важно. Твои бараньи отбивные все равно оказались не первой свежести. А вот новая кулинарная книга, взамен той, которую я выбросила. Может быть, я еще раз загляну на огонек.

Малли быстро поцеловала меня в щеку мягкими сухими губами и исчезла. Вскоре за ней тихо захлопнулась входная дверь, а я так и стояла посреди кухни, наслаждаясь прекрасными ароматами и сжимая в руке кулинарную книгу.

– Эй! – позвал Хью Талли из гостиной. – Когда ужинать будем?

Я машинально двинулась к плите. Под одной из салфеток, не дававших блюдам остыть, обнаружились бисквиты. Воздушные и золотистые, каких я очень давно не встречала. На другом блюде был печеный картофель, а на третьем – отбивные. И еще пирог. А в холодильнике, как выяснилось, салат.

Мне оставалось только подать ужин Хью Талли, что я и сделала.

Хью Талли довольно посмотрел на свою тарелку.

– Неплохо, неплохо, – произнес он.

Схватил три бисквита, заметив мимоходом, что они наверняка жесткие, как свинец. Взял запеченную картофелину, сетуя, что на вид она твердовата. Положил себе две отбивные, говоря: «О чудо! они вовсе не покрыты непонятным соусом». А накладывая салат, задумчиво бормотал что-то о взбитых сливках в заправке, не постеснявшись, впрочем, положить побольше. Я молча смотрела в свою тарелку. Еда была явно настоящая.

– Знаешь, – с набитым ртом пробубнил Талли, – а твои бисквиты очень ничего. – Прожевав, он взмахнул рукой, в которой держал кусочек бисквита со сливочным маслом, что не ускользнуло от моего взгляда. – Знаешь, – продолжил он, – тебе еще предстоит освоить пару трюков. Вот, например: ты же печешь из обычной муки, так?

Я кивнула. А что мне оставалось?

– Да-а-а, – протянул Хью Талли, – доедая бисквит. – Кто же так делает? Только женщины. Вытряхивают остатки муки и пекут из нее всякую всячину. Настоящий кулинар… – Хью взмахнул рукой и задержал ее над блюдом с бисквитами. Поколебавшись, он взял еще один и продолжил: – Настоящий кулинар в муке разбирается. Когда мне, например, приходит в голову испечь бисквиты, я иду в особенный магазин в самом центре города и говорю: «Ребята, уберите обыкновенную муку и принесите мне особенную, которую отложили для Хью Талли». И ей-богу, я получаю то самое.

– Что – самое? – решилась уточнить я, однако собеседник меня не расслышал.

– С яблочным муссом те же дела, – разглагольствовал Хью Талли. – Ты ведь добавляешь в мусс корицу?

Я кивнула. Наверное, я действительно добавляла в яблочный мусс корицу.

– Вот, – подтвердил Талли, – чуть ли не все кладут корицу в яблочный мусс. Только не Хью Талли. – Он яростно тряхнул головой и взял еще бисквит. – Тебе надо бы – по крайней мере так поступают настоящие кулинары – достать особенные специи, более душистые. Когда я готовлю настоящий яблочный мусс, то иду в особенную лавку специй и говорю…

Я откусила кусочек бисквита. Вкус у него был самый настоящий, похожий на бисквиты, которые я ела, когда мне было лет двенадцать – тогда я и питалась-то почти одними только бисквитами. Отличный бисквит на вкус, идеальный.

– А вот отбивные… – не унимался Хью Талли.

Интересно, как он мог столько говорить и одновременно есть? Я безо всякого сожаления подумала, что Хью Талли вот-вот подавится, задохнется и умрет у меня на глазах.

– Свиные отбивные, знаешь ли, – излагал он, – надо готовить особым образом, иначе получаются самые обыкновенные свиные отбивные, как у всех. Вот я всегда мариную свиные отбивные. Кто-то скажет, что мариновать отбивные неправильно, но только не я, не Хью Талли. – Он покачал головой. – Многие считают, что, когда я говорю «мариновать отбивные», то имею в виду обычный маринад, но ни один настоящий повар так не поступит. Только не со свиными отбивными. Нужно найти правильное сочетание французской приправы – и не той, которую все покупают в магазине, вовсе нет. – Он бросил на меня воинственный взгляд, и я опять кивнула: всякий раз, когда Хью Талли умолкал на мгновение, я кивала. – Ни в коем случае, – заявил он. – Итак, приготовить французскую приправу, добавить особенный…

«Свиные отбивные, – вдруг подумала я. – Свиные отбивные? Но я же купила бараньи… которые упали на тротуар, а Малли сказала: “Я позаимствовала твою копилку”».

– Прости, я на минутку, – торопливо извинилась я.

Вбежав на кухню, я обнаружила, что моя фарфоровая свинка-копилка пропала, а шесть центов, которые в ней хранились, лежали на полке.

– Где же лимонный пирог, о котором я столько наслышан? – прокричал из гостиной Хью Талли.

Неужели в него влезет еще и пирог? После целого обеда? Я взяла лимонный пирог и направилась в гостиную. Едва увидев меня, Хью снова завел свою речь.

– Или возьмем омаров… Мало кто правильно готовит омаров. – Он одобрительно смотрел на меня с пирогом в руках, а когда я собралась поставить блюдо на стол, набрал побольше воздуха и выдал: – Женщины просто не способны…

Я не сдержалась. Никто бы на моем месте не сдержался. И Малли бы не сдержалась – она бы меня похвалила.

Вышло очень смешно, и я расхохоталась. Гневно тараща глаза, Хью Талли стер лимонную начинку с лица. Он встал, стряхнул меренги с рукавов, вытащил из волос кусочки песочного коржа и попытался перевести дыхание. Хью покраснел, глаза лезли из орбит, а он все тщился придумать что-нибудь резкое, оскорбительное, собираясь яростно бросить в меня словами.

– Ты… ты… повариха! – наконец выплюнул он.

Когда за ним захлопнулась дверь, я подумала: моей заслуги здесь почти нет. Я всего лишь надела пирог ему на голову, испекла-то его Малли. Мне вдруг показалось, что Малли приготовила пирог с одной единственной целью, и десерт исполнил свое предназначение.

Тогда мне пришло в голову, что следует непременно отблагодарить Малли и сделать это сразу же, а убрать остатки лимонного пирога – потом. Вымыть пол в гостиной может всякий, а вот Димити Бакстер пришло время научиться готовить, и как следует, не отлынивая.

Я вошла в кухню, взяла кулинарную книгу, которую подарила мне Малли, и вернулась в гостиную, сесть в удобное кресло, так недавно оставленное Хью Талли. Обложка была в сине-белую клетку, а наверху золотыми буквами сияло мое имя: Димити Бакстер. На форзаце, чистом листе в самом начале, красовалась надпись: «Димити от Малли». Содержание оказалось совершенно невероятным. Под номером один фигурировал заголовок: «Ужин для мистера Артура Клайда Бруксона». Я никогда прежде не слышала этого имени, но когда произнесла его вслух раз или два, как ни странно, мне понравилось, как оно звучит. Пояснения к приготовлению ужина начинались словами: «Пожалуйста, не нервничай, Димити. Тревожиться причин нет. Ему понравится все, что ты приготовишь. Возможно, он и есть не станет, или вы оба не станете».

Я вернулась к «Содержанию». Взгляд упал на строку: «Ланч для свекрови с подругами». Я удивленно моргнула и захихикала.

Попался еще заголовок: «Ужин для жениха дочери», и еще один: «Семейный ужин на пятнадцать персон». И «Ужин для начальника мужа и его жены». Тут уж я захохотала в голос.

Еще одна строчка привлекла мое внимание, и я сразу же открыла книгу на странице описания «Первого обеда после свадьбы». Там было написано: «Димити, сними желтый кисейный фартук и повяжи плотный и практичный, который тебе подарила мама. В желтом подашь ужин. И не забудь напомнить мужу, что посуду вы моете вместе».

Мне оставалось сделать лишь одно. И поразмыслив, я придумала, как это осуществить. Я вошла в кухню и тихо сказала:

– Спасибо, Малли.

Праздник для мальчишек

У моего старшего сына, Лори, день рождения в октябре. В удачные годы он ездит праздновать с отцом в Нью-Йорк на бейсбол, а если «Бруклин» проигрывает, Лори отмечает важный день дома. К концу лета, когда стало ясно (как ни печально), что Лори на этот раз не попадет на стадион «Эббетс Филд», сын принялся составлять подробный план запоминающегося и веселого двенадцатого дня рождения. В самом начале он поставил основным условием, и вполне разумным, что уж если и праздновать день рождения как следует, то нужно отправить обеих младших сестер на выходные к бабушке в Калифорнию. Я ответила, что, учитывая расстояние между Вермонтом, где мы жили, и Калифорнией, его просьба нереалистична, однако я непременно отвезу девочек на весь день празднования в гости. Поразмыслив, Лори сообщил, что собирается пригласить восемнадцать друзей и играть с ними в бейсбол на лужайке возле дома. Я ответила, что лужайка возле дома не спортивная площадка, и я не смогу накормить восемнадцать его друзей, если только они не согласятся ужинать в конюшне. Лори со вздохом предложил пригласить двенадцать друзей и сыграть с ними в волейбол. Я снова ответила, что лужайка возле дома не спортивная площадка, и кроме того, скорее всего, пойдет дождь. Лори минуту поразмыслил и с убийственной вежливостью спросил, нельзя ли в день рождения позвать после обеда Роберта поиграть в шахматы?

Я сказала, что в нашей столовой вполне уместятся восемь двенадцатилетних мальчиков, если только они не станут бегать наперегонки или фехтовать столовыми ножами. Предложила устроить вечеринку и легкий ужин. Я бы сделала всем сэндвичи и фруктовый пунш, а Лори позвал бы полдюжины мальчиков и столько же дев… Не дослушав, Лори вышел из комнаты, ядовито бросив через плечо, что иногда ему кажется, будто бы все в этом мире сошли с ума, кроме него, конечно.

В конце концов Лори решил пригласить семерых друзей, отвезти всех после обеда в кино и накормить ужином. В отношении подарков на приглашенных можно было положиться, они бы наверняка одарили Лори последними популярными пластинками, химическими ретортами и книгами о Тарзане, которых в коллекции Лори как раз не хватало. В приглашении особо указывалось: «Форма одежды – свободная». Гости съехались на велосипедах, на рамах болтались аккуратные свертки. Подарки сложили на столе в гостиной, собираясь открыть их за праздничным ужином, велосипеды поставили у задней террасы, а Лори и семеро его друзей с довольными возгласами уместились в моей машине, чтобы ехать в ближайший городок, смотреть в кинотеатре фильмы: «Сумасшедшее чудовище с потерянной планеты», «Гордость ранчо “Гранде”», «Татуированный человек-обезьяна», а также мультфильмы, не говоря уж о выпуске новостей и рекламе.

Утром я обналичила чек и перед отъездом выдала Лори достаточно денег на восемь билетов в кино, попкорн и шоколадные батончики по штуке каждому, и обещала забрать всех после сеанса.

Моему младшему сыну, Барри, еще не исполнилось трех лет, и он с неистребимым обожанием смотрел на друзей старшего брата, таких необыкновенно высоких и умных, умевших чинить любые игрушки. Барри все время благоговейно оглядывался на сбившихся в кузове моего «универсала» восьмерых мальчишек. У нас с Барри оставалось еще довольно места на переднем сиденье, но сесть рядом с нами – означало признать себя избалованными и трусливыми, на что ни один из гостей не пошел. Время от времени в зеркале я видела то брыкающиеся ноги, то взлетавшие будто в знак протеста руки, и всю дорогу до города думала, не мечтают ли в тайне мои пассажиры об аварии.

– О-о-ой, – донеслось из кузова. По голосу я узнала Стюарта. – О-о-ой, я б ни за что не пропустил серию на этой неделе. Помните, их всех поймали арабы?

– Да, но… Слышь? – уточнил Оливер. – Ты ведь помнишь – они сбегут, да?

– Ну да, но если б ты был тот парень, ну и что б ты тогда сделал?

– Но он-то наврал им, да?

– Было дело, но они-то сказали, что станут стрелять. Ты-то что б сделал? Не сдался бы, ну а так что?

– Но ладно, слушай, они-то, уфф…

– А он сумел. Ты ж сам видел – он смог.

– Я б там, то есть был бы я он, я бы никак.

– Слышь, ребята, – вступил Лори. – Как мы на прошлой неделе, а? Тот билетер нам тогда…

– Мальчики, – сказала я. – Помните: не драться. Вести себя…

– Уф! – фыркнул Лори. – Я и забыл, что ты здесь.

– Меня нет, – ядовито признала я. – Машину ведет Барри.

– Я за рулем, – подтвердил Барри. – И прямо сейчас включаю дворники.

– Ну да, так вот. – Прерванная беседа возобновилась. – Допустим, там ты. Ты б смог?

– Ну-у-у, – задумчиво протянул Томми. – Это как если б ты взял что-то, что не твое. Ты б не отдал это что-то просто так, да? Если б оно тебе очень надо было, да? Если б кто и попросил, да?

– Нет, – в унисон ответило несколько голосов. – Но если… – это продолжил Уилли, – представь, ты бы был должен, а? То есть и копы бы подошли, и вообще?

– Ну тогда, – сказал кто-то, – если б копы…

– Но он-то не стал, – одновременно выкрикнули двое или трое. – А еще та девчонка, – добавил кто-то.

В недолгой и недовольной тишине послышался голос Джоуи.

– А если б там был я, я б точно, да, сделал бы как надо.

– Ну да, ты б конечно.

– Ты ж весь такой…

– Ну да.

Я остановила машину у кинотеатра.

– Лори, послушай, – сказала я. – С деньгами осторожнее, по городу не бегать, я вернусь в половине пятого, всякую гадость в рот не класть, на ужин…

– Конечно, мам, как скажешь, – уверил меня Лори. И добавил, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности: – Моя мамуля… на кураже.

Я прикусила губу.

– Счастливо повеселиться, – пожелала я.

– Да уж.

Они по очереди выбрались из кузова, топая и подталкивая друг дружку. Выходя из двери рядом с Барри, каждый гладил малыша по голове. Барри хихикал, я встревоженно смотрела мальчишкам вслед, пытаясь запомнить, кто в какой куртке и кепке, чтобы вернуть гостей домой в том же виде, в каком они пришли. Лори всеми командовал.

– Подождите, куда бежим, – повторял он.

– Осторожнее там, – не удержалась я.

Лори на прощанье посмотрел на меня и заявил:

– Ты на кураже.

Они перешли улицу, как марсианский легион, вырвавшийся из летающей тарелки. На полпути Лори, поколебавшись, обернулся и вдруг подбежал ко мне.

– Слушай, – сказал он, просунув голову в окно водителя, – чуть не забыл. Купи Джоуи какую-нибудь штуку, а? Модель автомобиля или вроде того?

– Для Джоуи?

– У него сегодня тоже день рождения. Эй, подождите!

Он убежал, не дослушав мое беспомощное: «Но почему же ты мне ничего не сказал? Я бы…»

Высунувшись из окна, я смотрела, как они входят в кинотеатр, подталкивая друг дружку и нацелившись в первую очередь на прилавок с попкорном. Сказав себе, что все они когда-нибудь вырастут хорошими мальчиками, я выудила из кошелька пенни, чтобы оплатить стоянку в парковочном автомате, вытащила Барри из машины и пошла к магазину сувениров и игрушек, снова и снова напоминая себе, что все мальчики обязательно вырастают очень и очень хорошими людьми.

С несколько заторможенной реакцией, какая, по-моему, свойственна всем матерям, я до сих пор испытываю к Джоуи странное чувство: с одной стороны, он меня раздражает, с другой – я вынуждена его терпеть. Он на шесть дюймов выше остальных мальчиков и раньше каждое утро по дороге в школу не упускал случая подраться с Лори. И хотя теперь Джоуи официально принят в круг друзей моего сына, я никак не могу отделаться от ощущения, что этот парень вот-вот без всякой причины запустит куда-нибудь булыжником. Конечно, он всегда называет меня «мэм» и один из немногих снимает кепку, входя в дом. Мне же не слишком успешно удается искренне радоваться встречам с Джоуи, и потому я всегда широко ему улыбаюсь, когда он переступает через порог (в конце концов, этот малыш выше меня на два дюйма), а на школьных собраниях мы с мамами Оливера, Томми и Уилли убеждаем друг друга, что Джоуи надо посочувствовать, а не наказывать его; повторяем, что шалит он только затем, чтобы обратить на себя внимание. Родители Джоуи умерли, и он живет с бабушкой. А когда старшего брата Джоуи отослали в исправительную школу, мне позвонила мама Уилли, и мы с ней уверили друг дружку, что, если Джоуи почувствует себя настоящим членом общества, то, когда он вырастет, его бабушка сможет им гордиться. Мы решили приложить совместные усилия и серьезно позаботиться о мальчике, и, конечно же, никто так и не смог доказать, что именно Джоуи залил цементом школьный обогреватель. И все же у меня голова шла кругом от мысли, что у Джоуи тоже может быть день рождения, как у обычных детей.

Во избежание нанесения непоправимого ущерба процессу перевоспитания Джоуи, я приступила к решительным действиям. Оставив Барри возле игрушечного трактора, я шагнула в телефонную будку в магазине игрушек и набрала номер мамы Уилли. Она сразу же вообразила, что у нас все пошло не так, и все наши гости спешат к ней. Мне пришлось разуверять ее и объяснять, что сегодня, оказывается, у Джоуи день рождения, о чем никто из нас понятия не имел. Она сказала: «Ох ты Господи, ничего себе, вовремя сообщили», и спросила, что же я собираюсь делать, «ах, бедный ребенок». Я ответила: «Конечно, ребенок бедный, но придется купить ему подарок и еще один праздничный торт, раз уж на том, который громоздился у меня на кухонном столе, было ясно написано: «С Днем Рождения, Лори!», и добавить розовым кремом к надписи имя Джоуи никак не выйдет». Мама Уилли сказала: «Ой, подождите», – она как раз собиралась украсить торт к церковной распродаже сладостей, вот и напишет на нем поздравление для Джоуи – и готово. А на церковную ярмарку отнесет яблочный пирог и купит еще сладостей, как только завезет ко мне торт для Джоуи. Я с огромной благодарностью ответила, что она просто спасительница, ведь свечей для торта у меня хватит, и Джоуи не узнает, как его праздник организовали в последнюю минуту. Она сказала: «Бедный ребенок, как ужасно было бы оставить его без дня рождения», и уверила меня, что Хелен, Сильвия и Джен тоже ужасно расстроятся, а значит, надо им позвонить, а уж она оставит праздничный торт у меня, на кухонном столе.

Воодушевленная разговором, я позвонила маме Оливера и спросила, знает ли она, что у Джоуи сегодня тоже день рождения, а она ответила: «Только этого ей не хватало», «Как же без таких новостей», и «Что же теперь делать?» Я рассказала, как высадила мальчиков у кинотеатра и пока не уехала из города, а значит, могу и буду рада от ее имени купить Джоуи какой-нибудь сувенир.

– Ах, как прекрасно, – ответила она. – Пожалуй, подарим книгу.

– Книгу? – опешила я. – Джоуи?

– Ох, господи, – вздохнула она. – Тогда нож, и скажи, что это от Оливера, а я с тобой расплачусь при встрече.

Я предложила еще добавить открытку от Оливера, а она уточнила, как там мальчики в кинотеатре, в порядке ли, и я ответила, что внутрь они точно вошли в целости и сохранности, а она с радостью заметила, что кормить эту ораву сегодня мне, а не ей.

Следом я позвонила маме Томми, и она заметила, что, если мне удастся заглянуть в магазин одежды для мальчиков, то неплохо бы купить Джоуи легкий свитер и полдюжины пар носков, ведь, по ее мнению, у бедного ребенка совершенно нет одежды. Эта мысль показалась мне очень здравой, и я поделилась ею с мамой Стюарта, которая сначала сказала, что узнали мы о дне рождения очень вовремя, и что мальчикам всегда нужны джинсы, и в магазине можно записать подарок для Джоуи на ее счет, если у меня туго с наличными.

К тому времени когда пришла пора возвращаться домой, я позвонила шестерым знакомым мамам и собрала для Джоуи семь подарков, купила ковбойский костюмчик для Барри, мимо которого не смогла пройти. Торт ждал нас на кухонном столе – прекрасный торт, скажу я вам, в полтора раза больше другого, приготовленного для Лори, и написано на нем было: «С распрекрасным днем рождения, Джоуи!»

К счастью, мальчики собирались на ужин угоститься спагетти, и я все сварила утром, так что теперь мне осталось лишь намазать маслом побольше ломтей хлеба и смешать простой салат. («И без глупостей, без обиняков, – заявил утром Лори. – Только помидоры, редиску и салатные листья, и никаких там ананасов, маршмеллоу и прочей ерунды». «Но я в жизни не добавляла в салат маршмеллоу», – оскорбилась я. «Кто знает, что придет тебе в голову», – пессимистично сообщил Лори.) Стол я накрыла очень аккуратно («не вздумай раздавать пакетики с леденцами или еще чем»), разложила бумажные салфетки, расставила самые обычные стаканы, достала хорошие столовые приборы, простые темно-синие тарелки в надежде, что Лори не сочтет синий цвет особым праздничным украшением стола. С циничным удовлетворением поставила на торцах по серебряному блюду с солеными орешками, как обычно делаю только на День Благодарения, когда собирается вся семья. Лори согласился, что небольшие сувениры его друзей не смутят и предложил оделить всех игрушечными духовыми ружьями, стреляющими бобами, или водяными пистолетами, но я поменяла все на «йо-йо» – чертиков на нитке.

Барри официально пригласили занять место рядом с именинником и принять участие в празднике. Муж с жаром уверил нас, что не имеет ни малейшего намерения выходить из кабинета, а мне строго-настрого было сказано поставить еду на стол и больше не показываться. («На дне рождения Джимми его старуха только и делала, что болталась рядом, – заявил Лори. – Кошмар!» «Прошу тебя, на называй чужих матерей «старухами», – попросила я. – Мама Джимми ненамного старше, чем…» «На кураже», – выдохнул Лори.) Развлекались гости за ужином настольной игрой: каждый вынимал из колоды карточку и выполнял написанное на ней задание, и еще – о чем мне, естественно, не сообщили, и я не знаю, было ли это запланировано заранее – швыряли в цель помидоры. В конце концов получился замечательно организованный и полностью удовлетворивший именинника и гостей день рождения, особенно если учесть, что я никого не забыла в городе и не уронила праздничный торт.

В половине пятого я припарковалась у входа в кинотеатр, как раз у знака «Не парковаться», и без двадцати пяти пять мальчики посыпались из двери один за другим, моргая от яркого света и разбрасывая фантики. Забираясь в машину, они поглаживали Барри по голове, а я нервно вспоминала, на ком была какая кепка, куртка, и раздумывала, смотрит ли на нас тот полицейский на углу. Когда Лори сел в машину, я обернулась, пересчитала пассажиров и уточнила:

– Все здесь? И Стюарт?

– Здесь! – раздался голос из кучи-малы в кузове моего «универсала».

– А Джоуи? – спросила я, пытаясь отыскать второго именинника.

– Ну, да.

– Оливера нет, – вдруг сказал кто-то, и несколько голосов подтвердили: – Да, точно, Оливера нет, нет Оливера, где Олли?

– Он вернулся за ботинком, – сообщил Уилли.

– Что случилось с его ботинком? – встревожилась я, оборачиваясь. – С ботинком?!

– Ну, ма, – произнес Лори, и в кузове повисла зловещая тишина.

– Вот что, – наконец решилась я, – пусть кто-нибудь за ним сбегает. Тот полицейский…

– Вот он, идет, – прервал меня Лори. – Поторапливайся Олли, ты же не думаешь, что старуха хочет под арест из-за парковки? И вообще, нам пора возвращаться и ужинать, ради бога.

– Мороженое, – выдал тайну Барри, широко улыбнувшись друзьям брата. – Лори, будет мороженое.

Как только Оливер оказался в машине, я дважды пересчитала пассажиров, объявила, что опоздавшие пойдут домой пешком, и завела мотор.

Барри тихо напевал под нос:

– Мороженое, мороженое.

А сзади кто-то сказал:

– Слышь, помнишь того парня?

– Уф! – фыркнул кто-то, а другой со вздохом ответил: – Ни шиша себе!

– А те ребята с космическими пушками…

– А осьминог…

– А в этой серии…

– Мороженое, мороженое, – напевал Барри.

– А когда копы обыскивали дом…

– А главный мозг…

– А билетер сегодня прям извелся.

Я расслабилась. Всего-то требовалось подать ужин, зажечь свечи, честно попытаться заставить шестнадцать рук вымыть друг дружку. Особое удовлетворение я испытывала при мысли о подарках и праздничном торте для Джоуи.

– Мороженое, и торт, и мороженое, – пел Барри.

Место для Лори было за одним концом стола, а для Джоуи – за другим. Мальчики сгрудились над подарками. Некоторые слегка удивились, обнаружив, что от их имени подарки получил и Джоуи, правда, никто и слова не сказал. Я скромно стояла у двери на кухню, радуясь, что в кои-то веки задание выполнено на отлично. Джоуи был очень рад и благодарен, не удержавшись, примерил полученный от Томми свитер. Чуть позже, когда подавали спагетти, а Роберт, исполняя задание на карточке, показывал, как толстая дама втискивается в телефонную будку с кипой свертков, Джоуи выбрался из-за стола и пришел на кухню, где я намазывала на ломти хлеба сливочное масло.

– Большое спасибо, – смущенно произнес он.

– С днем рождения, всего самого доброго, – пожелала я, удивляясь, что когда-то сторонилась этого вежливого мальчика.

– Спасибо, мэм, – снова поблагодарил Джоуи и вернулся за стол, а я вернулась к хлебу и маслу.

Уилли пытался одновременно похлопать себя по затылку и почесать живот, а Барри пронзительно интересовался, где же мороженое.

Я убедила мужа выйти из кабинета, чтобы отнести в столовую торт для Лори, а сама взяла торт для Джоуи.

– С днем рождения! – запели гости. – С днем рождения, Лори и Джоуи!

– С днем рождения, – не в лад подпевал Барри, – счастья и мороженого!

Я ушла вместе с мужем в кабинет, не подозревая, что почти настало время для бросания в цель помидорами.

– Кто этот другой мальчик? – спросил муж.

– Малыш Джоуи. Он очень подружился со всеми, играет в бейсбол и…

– Тот самый, что разбил окно на почте?

– …и мисс Мур говорит, что он замечательно выполняет домашние задания, если его немного поощрить…

– Тот, что забросил кота Хенли в курятник?

– Ты бы сам растрогался до слез, если бы посмотрел, как он принимает подарки.

– Насколько мне известно, – сообщил муж, – если этот парень вздумает прогуляться по Плезант-стрит, то напорется на старину Мартина с дробовиком в руках.

– Да, конечно, – согласилась я, – если ты не веришь, что доброта и терпение…

– Ты столовое серебро-то пересчитай, – посоветовал муж.

Барри открыл дверь и заглянул в кабинет.

– Когда ужин? – уточнил он. – Приходите посмотреть на Лори в помидорах.

Позже, не обращая внимания на разбросанные помидоры, листья салата, хлебные крошки, нитки спагетти, обрывки бумаги, орехи, огрызки бечевок и перевернутые стулья, я стояла у задней двери с Лори и махала на прощанье уезжающим гостям.

– Большое спасибо за праздник, подарки и торт, – сказал Джоуи.

– На здоровье, – ответила я.

– Пока, Джоуи, – кивнул ему Лори. – Ну и ну! – добавил он, когда велосипед Джоуи отъехал подальше. – Ну и везет же Джоуи!

– Спасибо, что предупредил. Я бы сгорела со стыда, если бы мы ничего не знали и совсем не поздравили Джоуи.

– Ну да, а ты знаешь, что ему подарят? Сегодня вечером он едет с дядей на бега и будет ставить на все заезды. Везет же! – Я рассмеялась, а Лори удивленно на меня посмотрел. – Что смешного?

– Ничего, – ответила я. – Наверное, я просто «на кураже».

– Что?

– На кураже, – повторила я. – Только отцу не говори.

Лори целую минуту смотрел на меня, наконец безнадежно тряхнул головой и одобрительно похлопал по плечу.

– Улетный день рождения, – одобрил он. – Пошли, старушка, пора прибраться.

Джек-потрошитель

На углу у светофора мужчина помедлил и неторопливо пошел по улице, вглядываясь в обгонявших его прохожих. Было далеко за полночь, и город почти опустел. Заметив на тротуаре мертвую девушку, мужчина остановился. Она лежала у самой стены здания, в нескольких шагах от нее сияла вывеска бара, куда мужчина и направился, но вдруг развернулся и подошел к девушке.

Она была так пьяна, что, когда он попытался ее поднять, осела, не открывая глаз и уронив руки на тротуар. Мужчина встал, минуту смотрел на нее и снова направился к бару. Внутри было почти пусто, лишь у дальнего конца стойки смеялись и болтали с барменом трое или четверо моряков. Неподалеку от входа к барной стойке привалился еще один человек, и вошедший, оглядевшись, подошел к группе у дальней стены.

– Послушайте, – обратился он к морякам, – на улице лежит девушка.

Одинокий мужчина у стойки молча посмотрел на говорящего.

– Я ее видел, – настойчиво продолжал вошедший, – она там. Мне кажется, надо что-то предпринять. Ей нельзя оставаться на улице. – Мужчина у стойки по-прежнему молча слушал. – Ей вряд ли семнадцать исполнилось.

– В задней комнате есть телефон, – произнес одинокий мужчина. – Позвоните мэру.

Бармен направился к вошедшему, и с каждым шагом его улыбка таяла. Дойдя до другого конца стойки, он остановился с совершенно серьезным выражением лица.

– Послушайте, – снова сказал вошедший, – на улице лежит девушка лет шестнадцати-семнадцати. Надо бы занести ее внутрь.

– Позвоните мэру, – посоветовал мужчина у бара, – номер в телефонной книге.

– Я просто шел мимо, – пояснил вошедший, – а она там лежит.

– Знаю, – нарушил молчание бармен.

– Упомяните в разговоре мое имя, – продолжил мужчина у барной стойки. – Скажите, что я посоветовал позвонить.

– Я уложил ее поудобнее, – сказал бармен. – Сумочку пристроил с ней рядом. – Он мягко улыбнулся. – Надеюсь, вы ее не потревожили.

– Но ей нельзя просто лежать там, – чуть повысил голос вошедший. – Вы же не оставите ее на улице?

– Он меня вспомнит, – кивая, сообщил мужчина у стойки.

– Но девушке лет пятнадцать или шестнадцать! – воскликнул вошедший.

Упершись обеими руками в край барной стойки и склонившись к надоедливому клиенту, бармен проговорил уже тверже:

– Она может встать и пойти домой, когда пожелает. Никто не заставляет ее лежать на улице. Сама поднимется и уйдет.

– Он меня вспомнит, – повторил мужчина у барной стойки.

– Она заявляется сюда каждый вечер, чтобы напиться, – сообщил бармен. – Иногда я наливаю ей пива просто так, бесплатно, может, еще и комнату ей дать? – Он отклонился назад, и голос его зазвучал мягче. – Спит как сурок, верно? – Резко развернувшись, он зашагал к другому концу стойки. – Просто пьяница, – сказал он морякам.

Мужчина, говоривший с барменом, вернулся к двери, открыл ее, и, помедлив на пороге, вышел.

– Передай ему, что я сказал, – крикнул вслед мужчина у стойки.

Девушка лежала в той же позе: лицом на тротуаре, упершись коленями в стену. Сумочка валялась рядом. Мужчина взял ее и открыл. Денег внутри не оказалось, зато обнаружилась дешевая губная помада, ключ, расческа и маленькая записная книжка. Мужчина сложил обратно все, кроме записной книжки. Открыв ее, увидел на первой странице имя и адрес девушки. На следующих – целый список баров с адресами, а иногда и имена барменов. За первым шел другой список – на сей раз имена моряков. После каждого было указано название судна и дата, очевидно, дата последней швартовки в Нью-Йорке. Все записи были сделаны крупным детским почерком, некоторые – с ошибками. Между последних страниц хранилась фотография: девушка с двумя моряками по обе стороны. Все трое стояли очень близко, почти касаясь головами. Девушка на фото показалась мужчине довольной и совсем непривлекательной, сейчас, на земле, она выглядела почти симпатичной. Мужчина вложил фотографию в записную книжку, а записную книжку – в дамскую сумочку. С сумочкой в руках он вышел на угол и взмахом руки подозвал такси. Попросив шофера подождать, он вернулся за девушкой, взял ее на руки, усадил в машину и пристроился рядом. Девушка распласталась на сиденье, а мужчина съежился в углу, уступая ей место. Выслушав адрес, водитель взглянул на пассажира в зеркало над лобовым стеклом, пожал плечами, и машина тронулась.

Дом оказался в плохом районе, старом и грязном. Водитель, остановив машину, сообщил:

– Приехали, мистер. – Обернулся, бросил взгляд на пассажирку и с сомнением спросил: – Помощь нужна?

Мужчина за ноги выволок девушку из такси, поставил на тротуар, и, обхватив за талию, забросил себе на плечо. Придерживая ношу одной рукой, другой он вынул из кармана мелочь, расплатился с водителем, и, обхватив девушку за ноги, вошел в дом.

В коридоре светили газовые лампы, лестница была невероятно узкой и крутой. Мужчина постучал в первую дверь, сначала костяшками пальцев, а потом, помрачнев, каблуками девушкиных туфель, раскачивая ее ноги.

Откуда-то издалека, из глубины квартиры донесся женский голос:

– Кто там? – Наконец, дверь отворилась ровно настолько, чтобы в щель пролезла женская голова. В полутьме мужчина не смог разглядеть лица, но услышал, как женщина сказала: – Кто это? Роуз? Она живет на шестом этаже. Последняя квартира справа.

Дверь закрылась. Мужчина задумчиво посмотрел на ступеньки. В коридоре положить девушку было некуда, и, покрепче обхватив ее ноги, он пошел вверх по лестнице. На каждой площадке он останавливался, чтобы передохнуть, и, добравшись до шестого этажа, дышал тяжело, двигался медленно, с трудом переставляя ноги. Прислонившись на минуту к стене, он переложил девушку поудобнее и пошел к последней квартире справа. Там он опустил свою ношу на пол, открыл дамскую сумочку, вынул ключ и отпер им дверь. Внутри оказалось слишком темно, и мужчина зажег спичку, пытаясь осветить коридор. Он вошел в квартиру и, истратив три спички, обнаружил, наконец, свечу, которую зажег и поставил на комод в засохшую лужицу воска. В комнате уместились только узкая кровать и комод, на внутренней стороне двери болтались три крюка, на которых висели разорванное кимоно и пара грязных чулок. На комоде валялись шпильки и коробок спичек. Мужчина выдвинул четыре ящика комода – все они были пусты, кроме одного. В верхнем ящике он увидел консервный нож и две крышки от пивных бутылок. Оглядев комнату, мужчина вышел в коридор, приподнял девушку и, взяв ее подмышки, втащил внутрь. Он опустил ее на кровать и накрыл одеялом. Помедлив, вынул из сумочки записную книжку, отыскал в ней фотографию и положил в карман. Ключ он оставил на комоде, а сумочку рядом с ключом. Прежде чем задуть свечу, мужчина вынул нож. С гладкой костяной ручкой и длинным, невероятно острым лезвием.

Такси он поймал на углу, продиктовал водителю адрес где-то в районе восточных семидесятых улиц, и совсем скоро оказался дома. Выйдя из лифта, мужчина остановился на минуту, оглядел свои руки и ботинки и аккуратно снял с рукава прилипшую нитку. Отпер дверь в квартиру и тихо прошел в спальню. Когда он включил свет, жена заворочалась в постели и открыла глаза.

– Который час? – сонно пробормотала она.

– Поздно.

Он подошел к ней и поцеловал.

– Почему ты так долго? – спросила она.

– Зашел после заседания в бар, пропустить стаканчик.

Положив ключи на комод, он взглянул на фотографию жены в узкой пластиковой рамке. Достал из кармана фотографию девушки с моряками и на мгновение задумался. Взяв из тумбочки жены маникюрные ножницы с пластиковыми кольцами, он вырезал девушку, отделив моряков. Этот фрагмент он вставил в нижний угол рамки с большой фотографией и закурил сигарету. Некоторое время он молча стоял, глядя на фото.

– Ты идешь спать? – окликнула его жена.

– Нет, – ответил он. – Пожалуй, приму ванну.

Медовый месяц миссис Смит

(Вариант 1)

Войдя в бакалейную лавку, она сразу же поняла, что прервала своим появлением разговор о себе и своем муже. Бакалейщик, что-то доверительно шептавший покупателю, перегнувшись через прилавок, торопливо выпрямился и показал на нее быстрым взглядом. Все в магазине: и покупатели, и работники – тут же уставились на полки, витрины, на списки продуктов и в собственные корзины. Куда бы она ни взглянула, все старательно отводили глаза, а когда бакалейщик громко и четко ее приветствовал: «День добрый, миссис Смит», по залу прошелестел едва слышный вздох.

– Добрый день, – ответила миссис Смит.

– Что вам сегодня предложить? – нервно поглаживая прилавок, спросил бакалейщик. – Побольше еды на выходные?

Так он встречал всех или почти всех покупателей, даже совсем новых, вроде миссис Смит, однако сейчас его голос прозвучал с необычной теплотой, и от смущения бакалейщик закашлялся.

– Много не нужно, – ответила миссис Смит. – Мы с мужем, скорее всего, уедем на выходные.

И опять по магазину пронесся тихий долгий вздох. Она явственно ощутила, как люди подходят ближе, ловя каждое ее слово.

– Буханку хлеба, – сказала она. – Полпинты сливок. Маленькую баночку консервированного горошка.

Миссис Смит не отводила взгляда от списка, который составила дома, в своей квартире, перед самым выходом. Раньше, каких-то два или три дня назад, она, как и другие женщины, ходила вдоль бакалейных полок, теперь же, зная, что ее сторонятся, ограничиваясь острыми, искоса брошенными взглядами, просто стояла у прилавка и читала список бакалейщику. «Какие они все глупые», – подумала она и произнесла:

– Еще четверть фунта сливочного масла и три бараньи отбивные.

«Одну, – хотелось ей сказать им всем прямо в лицо, – одну баранью отбивную мне, а две – моему мужу. Моему мужу», – хотелось ей повторить, развернувшись и глядя им всем в лицо по очереди, потому что и старая дева тридцати восьми лет может встретить мужчину, который будет любить ее и защищать. «Хотя, – горестно вспомнила она, откуда им знать, как мы познакомились?»

– Может, кофе? – спросил бакалейщик. – Или чай?

– Фунт кофе, пожалуйста, – улыбнулась миссис Смит. – Я очень люблю кофе. Пила бы днями напролет, если бы могла себе позволить.

– Целый фунт? – пораженно уточнил продавец.

– Да, – она покрепче ухватилась за прилавок, чтобы не дрожать, и сообщила: – Мой муж не пьет кофе. А я – очень люблю.

И снова, хотя она уже была готова услышать вздох, тихий шелест прокатился по залу, и повисла выжидательная тишина. «Чего они все добиваются, – удивилась она, – хотят, чтобы я признала себя вдовой?» Мясник, услышавший ее заказ, молча прошагал через весь магазин и положил перед миссис Смит сверток с бараньими отбивными. Коротко взглянув на нее через плечо, он поспешил обратно к мясному прилавку.

– Это все, – сказала миссис Смит, и бакалейщик принялся яростно шелестеть бумажными пакетами, разворачивая их, чтобы упаковать заказ. «Одно из преимуществ заметных особ в том, – подумала миссис Смит, – что им никогда не приходится стоять в очереди. Я пришла позже всех, а между тем мои покупки уже…»

Бакалейщик вдруг склонился к ней через прилавок.

– Миссис Смит, – произнес он, – я понимаю, что, наверное, меня это не касается, однако у нас все и всё друг о друге знают и рано или поздно вам расскажут… – он беспомощно осекся в оглушающей тишине. – Кто-нибудь, расскажите ей! – попросил бакалейщик, – никто не издал ни звука и не двинулся с места.

Миссис Смит застенчиво рассмеялась.

– Не надо мне ни о чем рассказывать, – заявила она. – Я знаю, что веду хозяйство совсем недавно и наверняка наделала множество глупых ошибок. – Услышав знакомый вздох, она помедлила, но все же добавила: – Вы очень добры ко мне, и я всем благодарна за помощь.

– Ох ты господи, – выдохнул бакалейщик и, взмахнув рукой, повторил: – Ну, кто-нибудь?!

В ответ не раздалось ни звука.

– Что ж, большое спасибо, – смущенно проговорила миссис Смит.

Мимолетно улыбнувшись женщинам у полок, она подхватила сумку с покупками.

– Мы рассчитываем вернуться в понедельник, – сообщила она бакалейщику. – Желаю всем приятно провести выходные.

Он лишь уставился на нее, открыв рот, а миссис Смит пошла к выходу. Когда дверь за ней почти закрылась, в щель долетели слова: «И вы все молчите…» «Забавные они, – подумала миссис Смит, – в маленьких городках всегда осторожничают с чужаками. А я здесь для всех чужая, новое лицо, – радостно подумала она. Бывает же такое – прожить тридцать восемь лет и стать другим человеком. Миссис Чарльз Смит, – мысленно произнесла она. – Наверное, всех смущает некоторая моя безрассудность».

С таким отношением она встречалась и раньше. В сущности, она сама, Хелен Бертрам, первая удивилась и замерла, когда Чарльз Смит, нервно опустив глаза на рисовое печенье рядом с чайной чашкой произнес, едва не заикаясь:

– Скажите, а вы никогда не хотели… выйти замуж?

Тогда, наверное, на ее лице отразилось необычайное удивление, а потом, почти сразу, счастье, в которое ей верилось с трудом. «Хорошо, что он тогда на меня не смотрел, – подумала миссис Смит и едва не засмеялась. – Миссис Чарльз Смит». Она заметила, что стоит у витрины магазина женской одежды, и прохожие обязательно вообразят, что она с вожделением рассматривает ночные сорочки из черного кружева. «Боже мой, – подумала она, отступая от витрины и краснея. – Хоть бы меня никто не заметил. Только представьте: в моем возрасте…»

– Надеюсь, вы не сочтете меня дерзким, – сказал он ей в то золотистое утро две недели и три дня назад. – Надеюсь, вы не сочтете меня дерзким, если я обращусь к вам?

Она действительно сочла его невероятно дерзким и пришла в изумление, даже почти решилась закутаться в черную шаль и холодно удалиться, а потом вдруг, навсегда изменив свою жизнь, ответила с улыбкой:

– Нет, ничуть.

– Сегодня чудесный день, – продолжил он.

– Чудесный.

– И морской бриз очень освежает.

– Очень освежает.

В тот вечер за ужином в ресторанчике на пирсе он печально поведал ей о покойной жене, о доме, запертом и покинутом после пятнадцати лет семейной жизни, о добром нанимателе, который дал ему отпуск на месяц, чтобы справиться с горем.

– Иногда бывает так одиноко, – признался он, и она кивнула, сочувствуя и одновременно завидуя его жене, которая прожила с ним целых пятнадцать лет.

Она поведала ему об отце и долгих годах одиночества – с хозяйством справляется, но молодость не вернется, у нее хотя бы есть средства, полученные по страховке, и этого хватит, если жить скромно.

– По крайней мере, мне не придется искать… работу или что-то вроде того, – поделилась она с новым знакомым.

– Наверное, вам тоже очень одиноко, – сказал он и легко похлопал ее по руке.

Даже салфетки в том ресторанчике на пирсе пахли рыбой, а на столе перекатывались соленые крошки.

– Потому я с вами и заговорил. Понимаю, это очень дерзко, но мне показалось, что вам тоже одиноко.

– Мне очень приятно, – смущенно призналась она, – что вы заговорили со мной.

– Моя жена… моя бывшая жена, Дженет, она бы очень рассердилась. И я боялся, что и вы рассердитесь. Она бы встала и ушла.

Припоминая, как она сама едва не встала и не ушла, Хелен Бертрам, будущая миссис Чарльз Смит, тихо засмеялась и ответила:

– Я бы сказала, что это неразумно. Взрослые одинокие люди имеют полное право познакомиться.

А потом, три дня спустя, они вместе пили чай в китайской чайной, и он, застенчиво глядя на рисовое печенье спросил, не хотела бы она выйти замуж. И сейчас, входя в дверь многоквартирного дома, где они поселились, пока не будет готов их собственный дом, миссис Смит раздумывала, уже не раз за прошедшие несколько дней, как стремительно могут измениться жизни двоих людей, по совершенной случайности, из-за чудесной погоды и легкого морского бриза, сочувственного слова и такого неожиданного утешения, – хотя, и миссис Смит совестливо в том себе призналась, в последнее время ее уже не так терзало горе потери. Она с некоторой нежностью подумала о первой жене, почившей Дженет, и снова, как не раз за последние дни, мысленно пообещала ей, что мистер Смит будет не менее счастлив со второй женой, чем был с первой.

Мистер Смит снял небольшую квартиру на третьем этаже, и подниматься по лестнице, особенно с покупками, миссис Смит приходилось с трудом, ведь она не молодела. Остановившись отдохнуть на площадке второго этажа, она вспомнила, слишком поздно, что на втором этаже живет миссис Армстронг, которая уже выказывала повышенный интерес к установлению добрососедских отношений. Спускаясь по этой лестнице по дороге в магазин, миссис Смит очень быстро миновала дверь квартиры миссис Армстронг и только услышала, как она открылась за ее спиной. Вот и снова эта дверь распахнулась – на сей раз миссис Смит поймали с поличным.

– Это вы, миссис Смит?

– Добрый день, – кивнула миссис Смит, торопливо направляясь к ступенькам.

– Подождите, я с вами.

Щелкнул замок, и дверь в квартиру миссис Армстронг захлопнулась. Миссис Армстронг, тяжело дыша, почти пробежала по коридору к лестнице, где остановилась миссис Смит.

– Я уж думала, упустила вас, – выдохнула миссис Армстронг. – Все ждала, когда вы вернетесь. Где вы были? В магазине?

В руках миссис Смит держала сумку с продуктами, и потому ей оставалось лишь кивнуть и идти дальше, однако миссис Армстронг была решительно настроена не отставать.

– А я-то думала, вы уже и не вернетесь. Так Эду и сказала, что ни дня, ни единого дня молчать больше не стану, все вам скажу. Вы бы тоже так поступили, я знаю. Мы же самые близкие соседи, ближе никого нет.

Поднявшись следом за миссис Смит на третий этаж, миссис Армстронг, тяжело дыша и держась за бок, дожидалась, когда миссис Смит откроет дверь в квартиру, где они с мистером Смитом поселились, пока скромный дом мистера Смита не будет готов. Миссис Армстронг – первый посторонний человек, вознамерившийся войти в маленькую квартиру, и миссис Смит встревоженно осознала, что не так уж готова принимать гостей, ведь они почти не разобрали вещи и жили в ожидании скорого переезда в дом, а в квартире было пусто и неуютно.

– Мы не совсем еще обустроились, – извиняющимся тоном сказала миссис Смит, показывая на скудную мебель. – На самом деле, мы и пробудем-то здесь всего…

– Конечно, ах бедняжка, бедняжка. Он наверняка велел вам не разговаривать с соседями, да?

– Нет, – удивилась миссис Смит. – Я никогда не умела быстро заводить друзей, вот и…

– Ах бедняжка, бедняжка. Теперь все будет хорошо. Я так рада, так рада, что собралась с вами поговорить.

Миссис Смит поставила сумку с продуктами на кухонный стол и вернулась в гостиную. Повесила пальто в шкаф в коридоре, рядом с незнакомым плащом, который принадлежал мистеру Смиту, и даже, несмотря на присутствие миссис Армстронг, немного развеселилась при мысли, что делит шкаф с кем-то еще. Потом, когда она распакует все свои вещи в доме мистера Смита, у нее обязательно будет собственный шкаф, обитый кедровой древесиной, – мистер Смит рассказал, что раньше в нем хранила одежду первая миссис Смит.

Миссис Армстронг деловито прошла в кухню и принялась разбирать покупки.

– Совсем мало купили, – заметила она. – Может, выпьем кофе? Я могу сварить. Или он скоро вернется?

– Он будет только к ужину, – стараясь не отступать от дружеского тона, сообщила миссис Смит. – Спасибо, я с удовольствием выпью кофе. А продуктов я купила немного, потому что завтра мы уезжаем, надо проверить, как там в доме, ведь он долго пустовал.

«Ну вот, – подумала она, – я все и рассказала. Надеюсь, теперь мы сядем, выпьем кофе и спокойно поговорим о погоде, а потом она уйдет к себе».

– Уезжаете завтра? – Миссис Армстронг встревожилась и даже побледнела. – Завтра?

Она тяжело осела на кухонный стул и уставилась на хозяйку.

– У мистера Смита есть дом милях в пятнадцати от города. Он пустует уже несколько месяцев.

Миссис Смит вошла на кухню и села, раздумывая, каких еще подробностей ожидает от нее миссис Армстронг.

– Эту квартиру мы сняли всего на пару месяцев, чтобы привести в порядок дом за городом. В подвале…

– В подвале… – сдавленным шепотом повторила миссис Армстронг.

– В подвале нужно настелить новый пол. Мистер Смит займется полом, а я вымою окна и отчищу…

– Ах вы бедняжка, бедняжка, – вздохнула миссис Армстронг.

– Мне кажется, в вашем сочувствии я не нуждаюсь, миссис Армстронг, – миссис Смит добавила в голос резких ноток. Миссис Армстронг явно подразумевала критические замечания в адрес ее мужа, а миссис Смит видела обязанности жены вполне определенно, особенно жены человека, которого в последний момент спасла от печали и одиночества. – Мистер Смит уже был женат, но я едва ли могу вообразить, что его первая жена…

– Его первая жена… – повторила миссис Армстронг. – Конечно. Все шесть его жен.

– Что вы сказали?

– А вам не приходило в голову, почему все так удивляются, а некоторые даже собирались пойти в полицию, и пошли бы, если б полицейские были повежливее и не смотрели на нас, как на сумасшедших? Думаете здесь все слепые?

– Мне кажется, по соседству живут заботливые и добрые люди, и я очень благодарна…

– Об этом писали в газетах, – отчаянно проговорила миссис Армстронг. – Вы разве не знали?

– Я не читаю газет, миссис Армстронг. И с мистером Смитом у меня в этом отношении полное взаимопонимание, чему я весьма рада. Ни газет, ни радио, ни прочих…

– Надеюсь, – сурово произнесла миссис Армстронг, – надеюсь, вас не слишком ранит – о, только послушайте, что я несу! – надеюсь, вы сможете взглянуть на вырезку из газеты, которая у меня с собой. Или хотя бы на фотографию.

Миссис Смит, слегка развеселившись, бросила короткий взгляд на обрывки газеты, которые миссис Армстронг вынула из кармана фартука. «Сенсации, – подумала миссис Смит, – некоторые просто жить не могут без сенсаций».

– Очень интересно, – вежливо сказала миссис Смит.

– И как вам фотография? Никого не напоминает?

– Едва ли, миссис Армстронг. Фото моих знакомых в газетах не печатают.

– Ну-ну. – Миссис Армстронг откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула. – А знаете, что он сотворил, этот парень, про которого здесь пишут?

– Признаю, я о нем не читала.

Миссис Армстронг взяла обрывки газетной страницы и внимательно на них посмотрела.

– Шесть жен, – сообщила она, – утопил в ванной. Всех нашли зарытыми в подвале. Всех шестерых.

Миссис Смит громко рассмеялась.

– Я понимаю, вам нравятся такие истории, – начала было она, но миссис Армстронг прервала ее.

– Фотография попала в руки полиции случайно: сосед заметил, как тот парень входил в коттедж и успел сфотографировать. Вот коттедж. Потом, когда нашли… раскопали подвал… взяли этот снимок и увеличили. Можно узнать. Вполне.

– Миссис Армстронг, я, право…

– Так вот, тот парень где-то на свободе, и никто не знает – где. Убийца. Топит жен в ванной и закапывает…

Кофе закипел, и миссис Смит тут же бросилась к плите, переставила кофейник и потянулась за чашками и блюдцами. «Вторую чашку кофе я ей не предложу, – думала миссис Смит. – Эту выпьет – и я все уберу, а если не перестанет перебирать жуткие подробности, попрошу больше не приходить. В любом случае, при следующей встрече буду с ней холодна. Она не из тех, кого одобрит мистер Смит. Что если эта женщина вообразит себя близкой подругой и явится к нам в дом? Что подумает Дженет, – улыбнулась тайком миссис Смит, о да, что же подумает дорогая Дженет, если такая женщина перешагнет порог ее дома?»

– Вам с сахаром? – вежливо осведомилась миссис Смит.

Миссис Армстронг нетерпеливо барабанила пальцами по столу.

– Послушай, милая, – сказала она, как только миссис Смит обернулась. – Я не сую свой нос, куда не надо, но и ты попробуй взглянуть на все с нашей колокольни. Ты нам – и я говорю за всех, кто живет по соседству, ведь мы все видели фотографию и все согласны, а некоторые даже хотят пойти в полицию, – так вот, ты нам нравишься. С тобой нелегко подружиться, это да, однако никто о тебе плохого слова не сказал и сказать не может. А если мы и ошибаемся, то первыми это признаем.

– Вы все очень добры, и я благодарю вас за такое мнение. Я действительно весьма стеснительна, хоть и пытаюсь исправиться.

– Он заставил тебя переписать на себя страховку? – без обиняков задала вопрос миссис Армстронг.

Миссис Смит растерялась.

– Он? Вы имеете в виду мистера Смита?

– Его самого.

– Ну… да. Так ведь поступают почти все супруги? Самое меньшее, что мы можем сделать друг для друга, – повторила слова мистера Смита миссис Смит. – Если что-то случится с одним из нас, другому не придется бедствовать. Конечно, деньги не заменят бесценного супруга, да только мы уже не так молоды, как когда-то…

– Не хочу тебя пугать, – не унималась миссис Армстронг. – Мы все желали бы ошибиться, как я уже говорила, и первые в том признаемся. И все же, как вы познакомились?

– Право, – густо краснея, пробормотала миссис Смит. – Это все же…

– Тебе ничего не показалось странным? Или подозрительным?

– Мистер Смит раньше был женат, – терпеливо объяснила миссис Смит. – На замечательной, добродетельной женщине, и сам мне о ней рассказал. Мы все обсудили, и, уверяю вас, я вовсе не собираюсь занимать ее место. Мистер Смит и я – очень одинокие люди, и вряд ли можем ожидать, что наша семейная жизнь хоть чем-то станет похожа на безумства двадцатилетних. У меня нет ни малейших причин подозревать, что мистер Смит обошелся со мной бесчестно или что-то утаил от меня.

– Ты порылась в его вещах?

– Миссис Армстронг!

– Ну, а как еще узнать, прячет ли он нож или пистолет… хотя нет. Он-то справляется иначе. – Миссис Армстронг вздрогнула. – Не знаю… по мне, лучше бы ножом, – сказала она. – А то в ванной…

Миссис Смит постаралась ответить как можно вежливее.

– Миссис Армстронг, я вас со всей серьезностью уверяю, что ничуть не интересуюсь жуткими преступлениями. Не подумайте, будто я пытаюсь критиковать ваше увлечение убийствами и трупами, однако мне эта тема совершенно не нравится. Давайте за кофе поговорим о чем-нибудь другом?

– Расхотелось мне кофе, – мрачно ответила миссис Армстронг и встала. – Только не говори, что я тебя не предупреждала.

Миссис Смит засмеялась, втайне радуясь, что гостья уходит и не засиживается.

– Порой в городе мы становимся свидетелями ужасных происшествий, – заметила она. – Я очень рада, что мы переезжаем в коттедж.

Миссис Армстронг остановилась у входной двери и красноречиво взмахнула руками.

– Послушай, – сказала она, – если тебе вдруг понадобится помощь – какая угодно, в любое время – позови нас, просто открой рот и кричи, понимаешь? Мой Эд прибежит, как только услышит. Ты кричи или топай по полу посильнее, а если сумеешь, беги к нам. Кто-нибудь тебе всегда откроет. Помни, если что – кричи.

– Спасибо, – кивнула миссис Смит. – Я непременно обращусь к вам, если мне что-нибудь потребуется.

Миссис Армстронг уже начала закрывать за собой дверь, как вдруг вновь ее распахнула.

– И смотри, ванну не принимай, ни в какую, – старательно добавляя в голос шутливых ноток, велела она. – Спасибо за кофе! – донеслось уже с лестницы.

Миссис Смит с облегчением вздохнула и вернулась на кухню, убирать со стола. Вымыв и высушив две чашки и два блюдца, она взяла другую чашку и наполнила ее кофе. Удобно устроившись в гостиной у окна, миссис Смит смотрела на темную и грязную улицу внизу и погружалась в уже почти привычное состояние тихого счастья. «Всего три недели назад, – сказала она себе, – я была совершенно одинока и несчастна. Отец умер, я осталась совсем одна и… – тут она быстро пропустила неприятную мысль – и все думала, как это будет, если войти в море и идти, не останавливаясь, дальше и дальше, а потом он сел рядом и спросил: “Надеюсь, вы не сочтете меня слишком дерзким?..”» Миссис Смит тихо засмеялась и отхлебнула кофе.

Она как раз жарила бараньи отбивные, когда в дверном замке щелкнул ключ ее мужа. Миссис Смит вышла в гостиную. Они еще не совсем привыкли друг к другу, и потому миссис Смит не побежала мужу навстречу. Когда он прошел почти через всю комнату, к ней, и нежно коснулся ее лба губами, она растрогалась.

– Как поживает моя жена? – спросил он.

– Скучала по тебе. Дела идут хорошо?

– Да. Похоже, я все устроил.

– Знаешь, я сию минуту поняла, что даже не знаю, по вкусу ли тебе бараньи отбивные. Надеюсь, тебе понравится.

– Мое любимое блюдо, – ответил он. Войдя на кухню, он опустился на стул, на котором недавно сидела миссис Армстронг. – Ничего особенного сегодня не произошло?

– Нет. – Миссис Смит сосредоточенно оглядывала накрытый разномастной посудой стол. Уж в собственном доме у нее будет достаточно тарелок одного цвета и столового серебра. – Заходила соседка снизу.

Повисла минутная тишина. Потом мистер Смит безразлично поинтересовался:

– Что она хотела?

Миссис Смит аккуратно разложила на тарелках бараньи отбивные, горошек и добавила мистеру Смиту печеный картофель.

– Посплетничать, – ответила она. – Мы пили кофе, и она все говорила и говорила, я даже подумала, что она никогда не уйдет.

– О чем же она говорила? Не представляю, чем такая женщина могла бы заинтересовать тебя?

– Знаешь, я почти не слушала. Мечтала, чтобы поскорее от нее избавиться. Она обожает смаковать подробности убийств, такие ужасные, что я едва смогла допить кофе.

– О чем же она рассказала?

– Наверное, пересказывала сюжет фильма, – уклончиво ответила миссис Смит. – Бараньи отбивные прожарились?

– Прекрасно прожарились. – Мистер Смит взялся за вторую отбивную. – Ты прекрасно готовишь, – с некоторым удивлением заметил он. – Ко всему прочему ты еще и отличная повариха.

Миссис Смит тихо засмеялась.

– К чему – прочему? – уточнила она. – Я думала, ты женился на мне, чтобы было кому вести домашнее хозяйство.

– Кстати, насчет дома и хозяйства, – сказал мистер Смит. Проглотив баранину, он отложил вилку. – Почему бы нам не поехать за город сегодня, сразу после ужина, а не ждать до завтра?

– Я не против, – поколебавшись, согласилась миссис Смит. – Мне очень хочется поскорее увидеть наш дом.

– Так поехали – никому нет до нас дела. Какая разница, куда мы едем и когда. Переночуем в доме. Электричество подключено, вода есть – обойдемся.

– Хорошо, – кивнула миссис Смит. – Небольшие неудобства меня не пугают. В конце концов, у нас будет достаточно времени, чтобы сделать все так, как нам нравится.

– И тогда, – сказал будто бы сам себе мистер Смит, – я с самого утра займусь подвалом.

Медовый месяц миссис Смит

(Вариант 2)

Тайна убитой невесты

Войдя в бакалейную лавку, она явно прервала своим появлением разговор о себе и своем муже. Бакалейщик, что-то доверительно шептавший покупателю, перегнувшись через прилавок, торопливо выпрямился и указал на нее быстрым взглядом, а покупатель, старательно делая вид, будто изучает что-то в противоположной стороне, лишь спустя минуту обернулся и коротко, но пристально посмотрел на нее.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Что вам сегодня предложить? – спросил бакалейщик, стреляя глазами налево и направо, убеждаясь, все ли видят, как храбро он разговаривает с миссис Смит.

– Много не нужно, – ответила миссис Смит. – Скорее всего, я уеду на выходные.

По магазину пронесся тихий, долгий вздох. Она явственно ощутила, как люди подступают ближе, – дюжина покупателей, бакалейщик, мясник, продавцы, все придвинулись к ней, ловя каждое слово.

– Маленькую буханку хлеба, – четко выговорила она. – Пинту молока. Самую маленькую баночку консервированного горошка.

– Не хватит до понедельника, – с удовлетворением произнес бакалейщик.

– Возможно, я уеду из города, – повторила она и снова услышала долгий вздох.

Она подумала: «Как же глупо мы все себя ведем. Я уверена ничуть не более, чем они, мы все только подозреваем, и, конечно, никто не может знать наверняка… но какой смысл покупать много впрок, если все испортится, сгниет, пока…»

– Кофе? – спросил бакалейщик. – Чай?

– Фунт кофе, пожалуйста, – с улыбкой попросила она. – Я очень люблю кофе. Думаю, выпью весь, прежде чем…

Повисла выжидательная пауза, и миссис Смит торопливо договорила:

– Еще четверть фунта сливочного масла и, наверное, две бараньи отбивные.

Мясник, тщетно притворявшийся безразличным, тут же упаковал бараньи отбивные и прошествовал через весь магазин, чтобы опустить сверток на прилавок, пока бакалейщик считал заказ.

«Пожалуй, единственное преимущество в нынешнем состоянии, – думала она, – мне нигде не приходится стоять в очереди. Все будто бы знают, как я тороплюсь доделать всякие мелочи. И еще, наверное, никто не хочет терпеть меня поблизости слишком долго, особенно как только рассмотрят и найдут новую тему для разговора».

Когда все покупки были сложены в сумку, и бакалейщик собрался передать ее через прилавок, он вдруг замешкался, будто набираясь храбрости что-то ей сказать. Она прекрасно понимала его настроение и даже примерно представляла, что он хотел ей поведать: «Послушайте, миссис Смит, – начал бы он трогательную речь, – мы вовсе не желаем совать нос не в свое дело, и, конечно, мы не то чтобы во всем совершенно уверены, но, мне кажется, вы должны бы уже заметить, что все происходящее ужасно подозрительно, и мы просто решили – тут он оглядит всех, приглашая присутствующих поддержать его, всех, от мясника до работников магазина, – мы поговорили и… как бы получше выразиться… мы поняли, что кто-то должен вам все рассказать. Люди, полагаю, и прежде ошибались в отношении вас? Или в отношении вашего мужа? Потому что, конечно, никто не хочет вот так запросто подойти к вам и высказаться, когда они вполне могут ошибаться. И, конечно, чем больше все об этом говорят, тем труднее понять, правы мы или нет…»

Мужчина в винном магазине сказал ей примерно такие слова. Впрочем, под ее холодным, строгим взглядом он постепенно стал заикаться и умолк. Аптекарь тоже начал было подобную речь, однако тут же покраснел и заключил: «Не мое это дело, пожалуй». Женщина в библиотеке, хозяйка пансиона, окинула нервным, оценивающим взглядом, соображая, знает ли она, сказал ли ей кто-нибудь, и в конце концов обошлась с ней на редкость мягко и терпеливо, как с неизлечимой больной, не способной вымолвить ни слова жалобы. В их глазах она – другая. И если весь этот ужас не существовал в реальности (а они надеялись, что существовал), ее, по их разумению, поглотило настолько невероятное и невыносимое оцепенение, что общие забота и треволнения более чем оправданы. А если же сей ужаснейший кошмар существовал на самом деле (и они надеялись, что так и есть), то все вместе и каждый из них по-отдельности – и бакалейщик, и хозяйка пансиона, и работники магазина, и аптекарь – жили не зря, провели свои дни с высшим удовольствием, находясь так близко и все же в совершенной безопасности от невыносимого кошмара. Если неописуемый ужас существовал в реальности (и они надеялись, что так и было), миссис Смит являлась для них и спасением, и героиней – хрупким, прелестным созданием, за чью сохранность они не отвечали.

Кое-что из этого миссис Смит смутно осознала, возвращаясь с продуктами в квартиру. По крайней мере, сомнения ее не мучили, она почти совершенно уверилась: то самое, внушающее ужас, являлось правдой по меньшей мере три недели и шесть дней, с тех пор как она встретилась с ним лицом к лицу на скамье у океана.

– Надеюсь, вы не сочтете меня грубым, – сказал тогда мистер Смит, – если я начну разговор словами: «Сегодня чудесный день».

Она подумала, что он невероятно дерзок, подумала, что он неслыханно вульгарен, однако грубым она бы его не сочла. Охарактеризовать собеседника таким словом казалось смешным.

– Нет, – ответила она, узнавая его. – Я не сочту вас грубым.

Попытайся она описать происходящее хотя бы себе самой – описать другому вряд ли бы вышло, – то, возможно, выразилась бы, используя цитату из Библии, одну из тех, что изучила столь тщательно, – что она избрана свыше, или что ее, безвольную, несет течением реки прямо в море. Или сказала бы, что вернулись прежние времена, когда она не сомневалась в решениях, которые принимал ее отец, а лишь молча исполняла приказы, и теперь с облегчением готова признать, что снова решать станут за нее, и жизнь, предопределенная, как раньше, вновь обретет ясность. Или произнесла бы, непременно краснея из-за двусмысленности, что они, как и все супружеские пары, – две половинки того, что в сущности является естественным единением.

– Временами бывает очень одиноко, – обронил он в тот вечер за ужином в ресторане у моря, где даже салфетки пахли рыбой, а голые дощатые столы шершавились крупицами соли. – Одинокому человеку нужен хоть кто-нибудь. – И спохватившись, что его слова прозвучали не слишком тепло, торопливо добавил: – Конечно, не всем выпадает удача встретить такую очаровательную юную леди, как вы.

Она жеманно улыбнулась, прекрасно понимая, что близится решение ее судьбы.

Спустя три недели и шесть дней на ступеньках обшарпанного многоквартирного дома она коротко представила себе ближайшие выходные: ей по совершенно очевидной причине вовсе не хотелось покупать слишком много продуктов, но если все повернется так, что она окажется здесь, то в воскресенье еду купить не удастся. «Значит, ресторан, – подумала она, – нам придется пойти в ресторан», – они не были в ресторане с того первого вечера вместе, хотя им, в сущности, не приходилось экономить. И все же они понимали, что их относительно крупный общий счет в банке не стоит тратить попусту. Вслух они об этом не говорили, однако миссис Смит с ее особым чутьем прониклась уважением к тому, как муж распоряжается семейным бюджетом, и безмолвно с ним согласилась.

Три пролета узкой и высокой лестницы представлялись миссис Смит символами, которые она унаследовала; символами, всегда жившими в ее сознании и возвращающимися к ней то и дело; теперь же они стали в ее глазах вечными ступенями вверх, ввысь – как неизменный образ всей ее жизни. Иного выбора у нее не было, лишь идти вверх, подниматься с усилием, если уж иначе никак. Стоило развернуться и пойти вниз, по тем же самым вехам, что она запомнила, поднимаясь, тогда пришлось бы вновь подниматься, начав, как она уже почти поняла, поиск неизменного пути, который всегда оканчивался бы одним и тем же.

– Так со всеми бывает, – утешила она себя, поднимаясь по лестнице.

Гордость бы не позволила ей искать себе оправдания, а потому она даже не старалась ступать тише по площадке второго этажа. Повернув на следующий пролет, она подумала, что избежала неудобств, однако едва она остановилась у своей квартиры, как дверь на втором этаже открылась и послышался пронзительный голос миссис Джонс – она дышала так тяжело, будто бежала из самого дальнего уголка квартиры, как только заслышала шаги на лестнице.

– Миссис Смит, это вы?

– Здравствуйте! – крикнула в ответ миссис Смит.

– Подождите, я поднимаюсь к вам. – Замок на двери миссис Джонс щелкнул, и сама миссис Джонс торопливо, все еще тяжело дыша, пробежала по площадке второго этажа и поднялась на третий. – Я уж думала, вас упустила, – сказала она еще на ступеньках, и добавила: – Ох, боже милостивый, у вас усталый вид.

С миссис Смит все обращались, как с драгоценным сосудом. Малейшее отклонение от нормы в течение чуть более недели тут же отмечалось и становилось предметом сплетен; легкая бледность ее лица приводила к тревожным обсуждениям, перемены в тембре ее голоса, затуманенный взгляд, едва заметная небрежность в одежде – соседи жили болтовней об этих мелочах. Миссис Смит недавно подумала, что лучшим подарком для миссис Джонс был бы ужасающий грохот, произведенный в квартире на третьем этаже, однако с тех пор уверилась, что это не важно – миссис Джонс удовлетворялась самыми мелкими крошками.

– Я уж думала, вы никогда не вернетесь, – продолжила между тем миссис Джонс.

Она вошла следом за миссис Смит в пустую маленькую комнату, которая – вместе с тесной спальней, грязной кухней и ванной комнатой – и составляла квартиру, где мистер и миссис Смит проводили свой медовый месяц. Миссис Джонс понесла покупки на кухню, а миссис Смит повесила пальто в шкаф. Она не стала разбирать большинство своих вещей, и потому в шкафу было пусто – всего два или три платья, легкое полупальто и сменный костюм мистера Смита. Это ведь их временное жилище, остановка на пути. Миссис Смит смотрела на свои три платья без сожаления, да и костюмы мистера Смита пока не вызывали в ней особого восхищения, хотя и оставались чужаками, оказавшимися рядом с ее одеждой (совсем как его нижнее белье в комоде, мирно лежавшее рядом с ее бельем). Ни мистер, ни миссис Смит не принадлежали к тому разгульному типу молодоженов, которые бездумно тратятся на приданое или собирают всякие мелочи без особого смысла.

– Ну-с, – произнесла выходя из кухни миссис Джонс, – вы явно не намерены слишком много готовить в эти выходные.

Частная жизнь миссис Смит была не только ее достоянием.

– Я подумала, что, возможно, уеду на выходные, – отозвалась миссис Смит.

И опять повисла особая выжидательная тишина. Миссис Джонс бросила на миссис Смит короткий взгляд и отвернулась, а потом решительно села на узкий диван, явно готовая перейти к делу.

– Вот что, послушайте, миссис Смит, – начала было она, однако тут же осеклась. – Что это все миссис да миссис? Зовите меня Полли, а я стану звать вас Хелен. Договорились? – Она улыбнулась, и миссис Смит, улыбнувшись в ответ, подумала: «Как эти люди узнают чужие имена?» – Так, ну теперь послушай Хелен, – с дружеской непосредственностью продолжила миссис Джонс, – мне кажется, пришло время серьезно с тобой поговорить. Ты же знаешь, как о тебе судачат?

Вот мы, думала Хелен Смит, две женщины, такие одинаковые: одна застыла в неудобной позе у окна – на ней коричневое платье и коричневые туфли, волосы у нее тоже темные, и, в сущности, она ничем не отличается от другой, сидящей грузно и уверенно – на этой женщине зеленое с розовыми цветами домашнее платье и шлепанцы. Мы почти ничем не отличаемся, хотя обе с негодованием отвергли бы саму мысль о том, что мы, в сущности, одинаковы в поисках одной и той же судьбы. И вот мы приступаем к разговору на совершенно необыкновенную тему.

– Я заметила, – осторожно произнесла миссис Смит, – что окружающие проявляют к нам исключительно острый интерес. Это мой первый медовый месяц, и потому я не знаю, всегда ли так бывает. – Она слабо рассмеялась, однако миссис Джонс чувствительностью не пронять.

– Мне кажется, ты прекрасно все понимаешь, – возразила та. – Ты же не потеряла голову из-за мужа.

– Вообще-то… нет, – вынуждена была признать миссис Смит.

– И к тому же, – с некоторым цинизмом поглядывая на миссис Смит, продолжила миссис Джонс, – ты не какая-нибудь краснеющая по всякому поводу восемнадцатилетняя девчонка, да и мистер Смит не молод. Вы оба люди пожившие. – Миссис Джонс, по-видимому, высказала давно назревшее соображение и потому повторила свою мысль: – Ваша молодость осталась в прошлом, и никто не ожидает, что вы станете ворковать как голубки. Кроме того, ты и сама достаточно взрослая, чтобы осознать весь ужас положения.

– Не понимаю, что именно я должна осознать, – неуверенно произнесла миссис Смит.

– Боже ты мой! – миссис Джонс беспомощно вскинула руки. – Неужели ты не понимаешь? Все это знают. Вот смотри. – Откинувшись на спинку дивана, она приготовилась объяснять. – Ты приехала сюда неделю назад, сразу после свадьбы, и поселилась в этой квартиру вместе с мужем. Все тут же догадались: что-то здесь нечисто. Во-первых, вы совсем друг дружке не подходите, такие разные. Сама понимаешь, о чем я – ты вся такая воспитанная, настоящая леди, а он…

«Грубый, – подумала миссис Смит, желая рассмеяться. – Он сам сказал, что – грубый».

Миссис Джонс пожала плечами.

– Во-вторых, – продолжила она, – ты здесь, у нас, в этих закоулках не к месту, ты чужая, потому что у тебя всегда было предостаточно денег. Уж поверь мне, у меня и у других таких средств нет, а ты ведешь себя так, будто заслуживаешь большего. Ну и, в-третьих, – торопясь подойти к кульминации, заключила миссис Джонс, – не прошло и двух дней, как все узнали твоего мужа – его фотография была в газете.

– Я понимаю, к чему вы клоните, – сказала миссис Смит, – но фотография в газете…

– Тогда-то мы и сложили два и два, – заявила миссис Джонс. – Молодожены. Дешевая квартира. Ты написала завещание в его пользу? Или оформила страховку?

– Да, но это совершенно естественно…

– Естественно? А он, похожий как две капли воды на человека на фотографии, который уб… – она не договорила. – Не хочу тебя пугать, но тебе следует узнать обо всем.

– Я ценю вашу заботу, – проговорила миссис Смит, отходя от окна, чтобы встать прямо перед гостьей – теперь миссис Джонс была вынуждена смотреть на хозяйку снизу вверх. – Все это для меня не ново. Однако очень многие супруги завещают друг другу все, и страховку в том числе, разве не так? А многие ли тридцатилетние женщины выходят замуж за сорокалетних мужчин? И наверняка мужчины бывают похожи на фото из газет? При всех сплетнях, которые преследуют нас, никто так и не решился сказать ничего определенного, верно?

– Дня два-три назад я хотела пойти в полицию, – мрачно сообщила миссис Джонс. – Эд мне не позволил.

– Скорее всего, он сказал, что это вас не касается.

– Но мы не знаем, что и думать, – пожала плечами миссис Джонс, – и, конечно, никто ничего точно не знает.

– Вы так ничего и не поймете, пока… – миссис Смит попыталась сдержать улыбку.

Миссис Джонс вздохнула.

– Не надо так говорить.

– Но что же вы предлагаете?

– Найди хоть какую-нибудь информацию, – посоветовала миссис Джонс. – Надо точно знать, чего ожидать.

– И все же: есть только один способ выяснить, что случится.

– Не надо так говорить.

– Я могла бы сбежать от мужа, – предположила миссис Смит.

Миссис Джонс удивленно округлила глаза.

– Нельзя взять и сбежать от мужа. А если все не так, то ты просто не можешь этого сделать.

– У меня нет ни малейших оснований для развода, – сказала миссис Смит. – Будет очень трудно завести такой разговор с мужем.

– Само собой, обсуждать это вы не будете, – подтвердила миссис Джонс.

– Само собой, – кивнула миссис Смит. – Обыскать его одежду я тоже не могу – насколько мне известно, в карманах костюма, который висит в шкафу, ничего нет, а обыщи я карманы пальто и ящики комода, это ничего не даст.

– Но почему?

– Ну, понимаете, даже если я найду, скажем, нож – что это изменит?

– Но он делает это не… – миссис Джонс снова осеклась.

– Я знаю, – кивнула миссис Смит. – Насколько я помню, и должна признать, что не читала все статьи, в конце концов, он как правило делает это…

– В ванной, – вздрогнув, выговорила миссис Джонс. – Не знаю, мне кажется, лучше уж ножом.

– Выбираем не мы, – криво усмехнулась миссис Смит. – Послушайте, о каких глупостях мы разговариваем? Как дети, которые пугают приятелей историями о привидениях. Еще немного, и мы убедим друг дружку в чем-то совершенно ужасающем.

Миссис Джонс, поколебавшись, решила, что слегка обижена последним заявлением.

– Я всего лишь хотела сообщить, – с достоинством произнесла она, – чтó говорят люди. И если остановиться хоть на минуту и подумать, то вполне можно догадаться, почему тебе хотят помочь. В конце концов, не я все это затеяла.

– И все же я считаю, вам не стоит так тревожиться, – мягко возразила миссис Смит.

Миссис Джонс встала и пошла к выходу, однако уже у двери, не удержавшись, обернулась и настойчиво проговорила:

– Послушай, если тебе вдруг понадобится помощь – какая угодно помощь, в любое время – просто позови нас, открой рот и кричи, понимаешь? Мой Эд прибежит, как только услышит. Ты кричи или топай по полу посильнее, а если сумеешь, беги к нам. Мы будем тебя ждать. – Она открыла дверь и добавила, стараясь говорить шутливо: – Ты смотри, ванну не принимай, ни в какую. – И уже с лестницы донеслось: – Если что – кричи. Мы услышим.

Миссис Смит торопливо закрыла дверь и машинально пошла на кухню, взглянуть, как там покупки, но оказалось, что миссис Джонс все разложила по местам. Миссис Смит отыскала упаковку в полфунта кофе и отсыпала немного в кофейник, припоминая, как обещала бакалейщику, что выпьет все сама. Мистер Смит пил кофе редко и понемногу – напиток приводил его в сильное возбуждение.

Миссис Смит, проходя по маленькой бесцветной кухне, подумала, как думала уже не раз, что не смогла бы прожить всю жизнь рядом с такими вещами. Когда она жила с отцом, все было иначе – безмятежное, упорядоченное существование, мирно протекавшее среди того, что она если и не любила, то хотя бы рядом с чем проводила время с удовольствием, наслаждаясь почти красотой порядка. Там и тогда миссис Смит, которую звали Хелен Бертрам, подолгу работала в саду, штопала отцовские носки или пекла ореховый пирог по рецепту, который узнала от матери, и лишь иногда останавливалась, чтобы подумать: что же готовит ей жизнь?

Когда отец умер, она осознала, что ее обрывочное существование более не имело смысла и являлось скорее отражением воли ее отца, нежели проявлением ее собственной. И потому, когда мистер Смит сказал ей: «Я полагаю, вы вряд ли решитесь выйти замуж за кого-нибудь, вроде меня», Хелен Бертрам согласно кивнула, моментально разглядев повторяющийся рисунок, который идеально завершал общую картину.

На свадьбу она надела свое лучшее темно-синее платье, а мистер Смит – темно-синий костюм, и они выглядели пугающе похожими, когда шли рядом по улице. Сначала они направились к юристу, чтобы составить завещания, а потом в страховую компанию. По пути мистер Смит задержался и настоял на том, чтобы купить миссис Смит маленькую войлочную собаку, которая ей приглянулась – игрушки продавали на углу, вокруг киоска толпились на тротуаре крошечные заводные собаки – они бегали кругами и пронзительно попискивали, как будто лая. Миссис Смит взяла коробку с собакой в контору страховой компании и поставила на стол. Пока они ждали врача, миссис Смит открыла коробку и обнаружила, что не хватает ключа. Мистер Смит, раздраженно бросив «эти уличные бродяги вечно пытаются всех надуть», поспешил обратно, однако не нашел на прежнем месте ни киоска, ни продавца, ни заводных собак.

– Такой обман злит меня больше всего, – заявил он миссис Смит.

Теперь игрушечная собака стояла на кухонной полке, и миссис Смит, поглядывая на игрушку, думала: смотреть на эту безвкусную безделушку всю жизнь? Нет, я бы не вынесла. Иногда она с горечью вспоминала дом своего отца, осознавая, что прежняя жизнь ушла навсегда, однако, как говорила она себе, «теперь у меня открылись глаза». «Все должно произойти совсем скоро, – вдруг подумала миссис Смит, – люди удивляются почти в открытую. Все ждут. Если этого не случится, все пойдет прахом». Когда кофе сварился, она налила себе чашку и пошла в гостиную, где опустилась на диван, на то самое место, где сидела миссис Джонс, и подумала: все должно произойти как можно скорее – в конце концов, у нас даже нет продуктов на выходные, и если я останусь здесь, то придется в понедельник отдать платье в чистку, а завтра пора платить хозяину квартиры за следующую неделю. Был еще фунт кофе – и с ним что-то нужно сделать.

Допив четвертую чашку кофе – она пила торопливо, даже отчаянно, – миссис Смит услышала на лестнице шаги мужа. Они все еще держались друг с другом скованно, и потому она помедлила и не пошла ему навстречу, и лишь когда дверь открылась, миссис Смит встала и смущенно направилась к мужу, гадая, захочет ли он ее поцеловать. Она так и стояла, выжидая, пока он вежливо приблизится к ней и поцелует в щеку.

– Где ты был? – спросила миссис Смит, хотя ничего подобного говорить не собиралась, и когда произносила эти слова, поняла, что правды не услышит.

– В магазине, – ответил он.

Под мышкой он сжимал несколько коробок – выбрав одну из них, подал ее жене.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила она, прежде чем открыть подарок.

Она сразу определила, на ощупь и по обертке, какие были в ходу в аптеке, что у нее в руках коробка конфет, и с чувством, которое она испытала позже и узнала, что это и есть триумф, миссис Смит подумала: конечно, коробку придется оставить – как доказательство того, что недавний жених, а теперь муж, все еще дарит подарки недавней невесте. Она открыла коробку. Хотела было взять конфету, однако подумала: нет, только не перед ужином, и еще подумала: пожалуй, сегодня это не важно.

– Хочешь? – спросила она мужа, и он взял себе из коробки конфету.

Ничто в его движениях не казалось странным или нервным, но когда она произнесла: «Во второй половине дня заходила миссис Джонс», он тут же поинтересовался:

– Чего хотела эта старая сплетница?

– Мне кажется, она просто завидует, – ответила миссис Смит. – Ей муж давно не уделяет внимания.

– Представляю.

– Начинать готовить ужин? – поинтересовалась миссис Смит. – Или хочешь пока отдохнуть?

– Я не голоден.

Вот теперь, впервые, он повел себя странно, и у миссис Смит промелькнула мысль: а я была права насчет продуктов на выходные, я все правильно поняла; и он не спросил, голодна ли она, потому что – и теперь каждый из них понял, что другой все знает, – это не имело никакого смысла.

Миссис Смит решила, что говорить что-нибудь сейчас – значит все испортить, и просто села на диван рядом с мужем.

– Наверное, я немного устала, – пояснила она.

– Неделя семейной жизни тебя измотала, – ответил муж и похлопал ее по руке. – Тебе надо побольше отдыхать. Мы этим займемся.

«Почему все не случится скорее, почему?» – думала миссис Смит. Она встала, нервно прошла по комнате и выглянула в окно. Мистер Джонс как раз поднимался по ступенькам ко входу в здание – он поднял голову и помахал миссис Смит рукой. «Почему так долго, почему так долго?» – снова подумала она и обернулась к мужу.

– Ну что? – спросила миссис Смит.

– Да, наверное, – ответил мистер Смит, устало поднимаясь с дивана.

Сестра

Впервые в жизни Маргарет с сознательной симпатией посмотрела на брата. «Он такой большой и неловкий, как ребенок, – подумала она, – и что бы он ни сказал, наверняка это будут реплики из фильмов». Она посмотрела, как он закрыл дверь и остановился на минуту, раздумывая, с чего начать. Потом медленно подошел и неловко опустился в бледно-голубое кресло рядом с кроватью.

– Обалдеть, – произнес он.

Маргарет засмеялась.

– Обалдеть, – подтвердила она.

– Ты правда едешь? – спросил ее брат.

– Конечно, – ответила Маргарет.

Брат торжественно вытащил из кармана пачку и протянул ей. Маргарет покачала головой и указала на прикуренную сигарету, которая дымилась на краю комода. Брат закурил и подошел к столу за пепельницей.

– В конце концов ты сожжешь салфетку на комоде, если будешь так раскладывать сигареты, – заметил он.

– Я так делаю с тех пор, как начала курить, – сказала Маргарет.

– Пару недель назад мама поставила пепельницу в мою комнату. Похоже, она поумнела. Тебе она дала пепельницу, только когда ты вернулась из колледжа.

– Я курю с пятнадцати лет, – сообщила Маргарет.

Брат встал и начал бродить по комнате. Он подошел к кровати и посмотрел на чемодан, который собирала Маргарет.

– Я помню это платье, – сказал он, приподнимая угол подола, – ты надела его в тот раз, когда я не нашел Дику девчонку, и ты пошла с нами. Мы тогда поехали на танцы в загородный клуб.

– В те дни я еще чувствовала себя старой девой, – призналась Маргарет.

Помолчав, он все же спросил:

– Слушай, ты и вправду собираешься замуж за того парня?

– Да, – сказала Маргарет.

– Ты понимаешь, какой это удар для отца с матерью?

Маргарет подошла к комоду и взяла сигарету.

– Ты говоришь прямо как папа, – сказала она, – таким же голосом и вообще. Еще забыл, что я неблагодарная и глупая и не знаю, что делаю, а через неделю буду дома, умоляя о прощении.

– Вряд ли, – возразил брат. Маргарет развернулась и посмотрела на него. – Ты умная, – продолжил он, – в колледже училась.

– Я встретила его в колледже, – сказала Маргарет.

– Знаю, – кивнул он. – Если бы я поступил в колледж, то, может, тоже встретил бы милую девушку.

– Вместо той, которую нашел.

– С Бобби все в порядке. – Он хмуро уставился на чемодан Маргарет на кровати. – Она славная. Потому мы и поженились.

Маргарет повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Что ты сказал? – требовательно спросила она. – Ты женился на этой бродяжке?

Ее брат поднял и снова опустил взгляд, и Маргарет вдруг засмеялась.

– Ты хоть представляешь, какой это удар для отца и матери?

– Я решил сразу же сказать им, – пояснил брат, – но тут ты вернулась домой со своим планом выйти замуж за парня в Чикаго, и всем хватило твоих новостей.

– Так все из-за меня? – уточнила Маргарет. – Что ты собираешься делать?

– Расскажу потом, когда они переживут твои выкрутасы.

– Они с ума сойдут.

– Маргарет, послушай, что с ними не так? Больше ни у кого нет таких детей, как мы.

– Что с нами не так? – спросила Маргарет. – Мы честные граждане среднего класса, состоим в загородном клубе и владеем одной машиной. Я поступила в колледж, потому что хотела, а ты остался дома, потому что папа решил, что тебе пора работать. Мы всей семьей играем в гольф и бридж, и никто из нас не сказал ни единого доброго слова другим. Как ты сам думаешь, что с нами не так?

– Бобби говорит, что папа был с нами слишком строг, – сказал ее брат.

– Может, и так, – кивнула Маргарет. – Когда вы поженились?

– Примерно неделю назад.

– Где сейчас Бобби?

– Со своими. Они все знают. Ее сестра была с нами.

– Жаль, что меня там не было, – вздохнула Маргарет. – Мне бы хотелось…

– А мне бы хотелось быть на твоей свадьбе, – сказал он. – Мы никогда раньше так не говорили, правда?

– Разве был повод? Раньше с нами ничего не случалось.

Маргарет закрыла чемодан и заперла его, положив на пол. Брат помог ей надеть пальто, она взяла чемодан и осмотрелась.

– Я что-нибудь забыла? – спросила она.

– Слушай, – сказал он, – тебе нужны деньги?

«Прямо как в кино», – подумала Маргарет.

– Спасибо, – ответила она, – он прислал мне достаточно денег.

– У меня с собой есть немного наличных, – настаивал брат.

– Оставь их для Бобби, ей, наверное, понадобится.

Он проводил ее до двери спальни.

– Ну… – Он наклонился и поцеловал ее в щеку. – Удачи.

– Передай привет Бобби, – сказала Маргарет и пошла вниз по лестнице.

Из гостиной вышел отец, за ним шла мать. Маргарет направилась прямиком к входной двери, но отец поднял руку.

– Подожди, – произнес он. – Ты не передумала?

– Ты не понимаешь, что делаешь, – вмешалась мать.

– Я ухожу, – сказала Маргарет отцу.

– Неизвестно к кому, – напомнила мать, – в Чикаго.

– Ты всегда можешь вернуться домой, дочь, – сказал отец, – мы будем тебе рады.

– Спасибо, – ответила Маргарет.

– Маргарет, я все-таки скажу еще раз… Нам с матерью очень больно, но мы стараемся действовать в твоих интересах. Возможно, твое решение нас удивило, это так внезапно…

– Вы с братом всегда были такими послушными детьми, – добавила мать.

– Вот что, – заявила Маргарет, повернувшись к отцу и поставив чемодан на пол, – хотите узнать кое-что по-настоящему удивительное?

Отъявленный преступник

Матери большинства двенадцатилетних мальчиков, полагаю, живут с нелегким подозрением в том, что их сыновья ведут тайную преступную жизнь. В нашем случае это убеждение о моем сыне Лори разделяет – и не без причины – миссис Джон Р. Симпкинс из северной части штата Нью-Йорк. Ее мнение о Лори еще более категорично, чем мое и, в меньшей степени, мнение моего мужа, который исследует причины преступности XVIII века и утверждает, что в то время все двенадцатилетние мальчики были бандитами или, как он выражается, злостными хулиганами. Кстати, многие из них носили фамилию Симпкинс.

– Всего-то обчищали сады, – успокаивающе говорил он. – Крали одежду, сушившуюся на веревках.

Я имею в виду, конечно, миссис Джон Р. Симпкинс, которая жила рядом с нами в то лето, когда Лори исполнилось девять лет. Через дорогу от нас поселилась семья Роландов с сыновьями. Снимая дом на лето, мы и понятия не имели, что поблизости окажутся мальчики Роландов. Миссис Симпкинс время от времени пишет мне, чтобы поделиться новостями о наших общих знакомых, и хотя она никогда напрямую не спрашивает о криминальном опыте Лори и не упоминает о менее пикантных случаях, пережитых за шесть недель по соседству с нами, в своем последнем письме она сообщает, что сразу же вспомнила о нас, наткнувшись на статью о мальчике Роландов – вырезка из газеты прилагалась. В следующем абзаце она делится новостями о ее дорогом малютке – сына миссис Симпкинс хвалят учителя и печатают его стихи в школьной газете – и интересуется: что поделывает дорогой Лори? По-прежнему занимается всеми видами спорта, полагает миссис Симпкинс, и мечтает узнать, такой ли он «резвый», как всегда?

– Прочти, – сказала я, выкладывая письмо и вырезку из газеты на стол перед мужем.

Он рассеянно пробежал по ним взглядом.

– Добрались до него, да?

– Эту женщину нужно посадить в тюрьму за распространение злобных сплетен, – отрезала я.

– Представляю, что о нас думают в городе.

– Роланды…

– Что ж, – рассудительно произнесла я, – если она говорит такое о Роландах, то, вероятно, это правда. Ты знаешь не хуже меня, что их старший сын всегда был…

– Заводилой, – сказал муж.

– А наш бедный малыш Лори, которого завлекли эти малолетние преступники, просто следовал за ними и делал то, что ему велели.

– Как аутфилдер, – предположил муж. – В том последнем деле.

Схватив письмо и газетную вырезку, я кинулась из кабинета.

– Может быть, – бросила я через плечо, – если бы отец Лори разговаривал понятными словами…

– Примерно то же самое ты сказала миссис Роланд, – любезно заметил муж.

Так и было, или почти так. Я пошла на кухню и решила поквитаться с миссис Симпкинс, Роландами и мужем, второй день подряд подав на обед овощной суп. Накрыв кастрюлю крышкой, я пожалела, что внутри не кипит голова Спайка Роланда. Миссис Роланд я всего лишь сказала, что, возможно, отцу Спайка следовало бы подать хороший пример сыновьям – и впервые услышала, как она смеется. Сама я никогда не встречалась с мистером Роландом, а вот Лори его видел.

Спайку было тринадцать, Билли Роланду десять, а Лори девять. Милейший соседский мальчик по фамилии Симпкинс был примерно на полгода старше Лори, а его младшая сестра и наша дочь Дженни в то лето очень сдружились. Я подумала, что надо бы Лори и прелестному малышу Томми Симпкинсу поиграть вместе, и даже пригласила детей Симпкинсов на ужин в первые же дни после переезда. Вечеринка обернулась полным фиаско для Лори – после ужина Томми Симпкинс уселся играть в домики со своей сестрой и Дженни, а Лори побрел на улицу в поисках развлечений и встретил мальчиков Роландов – они как раз стреляли по фонарям.

Мы, конечно же, заметили, что поведение Лори за лето постоянно менялось к худшему. Он стал дерзким, грязным, бессердечным и весьма нелюбезно разговаривал с маленьким Томми Симпкинсом. А еще он очень уклончиво рассказывал о своих прогулках, и о пожаре мы узнали вообще только потому, что однажды вечером он вернулся домой с прожженной курткой и копотью на лице.

– Что случилось? – потребовала я объяснений, отшвыривая куртку и поворачивая Лори из стороны в сторону в поисках ожогов. – Что?

Лори раздраженно покачал головой.

– Я говорил ему, что ты разозлишься.

– Ты не ошибся. Я злюсь. Кому ты это сказал?

– Спайку. Говорил, чтоб он взял свою куртку.

– Для чего?

– Потушить пожар.

– Какой пожар?

– Пожар в нашем доме на дереве.

– Пожар? В вашем домике на дереве? У нас за до… потушили?

– Все в порядке, – успокоил меня Лори, когда я повернулась и сломя голову помчалась к задней двери. – Уже беспокоиться не о чем.

Я села, сосчитала до ста, пока Лори рассеянно заляпывал копотью шторы, а придя в себя и прикурив сигарету лишь слегка дрожавшими руками, произнесла:

– А теперь, Лоуренс, расскажи мне обо всем поподробнее, пожалуйста. Твой дом на дереве загорелся?

– Сначала нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Все было в порядке, пока Билли не полил костер керосином.

– Что? – слабо пискнула я.

– Он сказал, так лучше разгорится, но потом сгорел и дом на дереве.

– Кто разжег костер?

– Спайк.

– Зачем?

– Чтобы испечь картошку.

– Какую картошку?

– Которую стащил в магазине старика Мартина.

– Он украл картошку?

– Ну… ему вроде как пришлось.

– Почему? Почему? Почему?

– Из-за Билли. Чтобы старик Мартин побежал за Спайком.

– Дорогой мой, – сказала я, – твой отец придет в пять часов, а до его возвращения ты посидишь в ванне. Пусть он с поговорит тобой и решит, как поступить. Я поставлю его в известность, что ты связывался с ворами и поджигателями. Иди наверх.

– Никакой ванны, – угрюмо заявил Лори.

– Поторапливайся, – велела я. – Только объясни напоследок, почему Спайк решил, будто мистер Мартин бросится за Билли?

– Потому что Билли запустил кошку в мясной прилавок. А я ничего не делал, – сказал Лори. – Я просто стоял рядом.

К сожалению, миссис Симпкинс увидела пожар в домике на дереве и высказала ряд довольно резких замечаний о маленьких мальчиках, которые тихо играют со своими младшими сестрами, в отличие от маленьких мальчиков, которые носятся по округе с хулиганами. Мы категорически запретили Лори видеться, связываться, подавать сигналы или вспоминать о мальчиках семейства Роланд, и на следующее утро я отправилась поболтать с миссис Роланд. Дверь мне открыла поседевшая, усталая женщина с ребенком на руках. Они оба выглядели измученными и общаться не стремились. Выбирая самые вежливые выражения, я сообщила, что, по моему мнению, дипломатические отношения между нашими семьями должны прекратиться. Она со вздохом кивнула, как будто кроме нас с ними никто давно не разговаривал, а теперь и мы не станем. Я попросила ее передать сыновьям, что их дружба с Лори должна быть немедленно забыта.

– Я передам, – кивнула она, а ребенок ехидно мне ухмыльнулся.

Я добавила, что, к счастью, дерево не сильно повреждено, а дом мы арендовали только на лето.

– Я немного удивлена, – добавила я, – что Спайк в его годы занимается такими вещами.

– Неужели? – сказала она.

– Возможно, мистер Роланд…

Она отступила на шаг.

– Что насчет мистера Роланда? – спросила она, крепче обнимая ребенка.

– Я только хочу сказать, что, возможно, мистер Роланд мог бы поговорить с мальчиками. Объяснить им, как это опасно.

– Что «это»? – сказала она. – Он никогда ничего такого не делал, и лучше никому не говорить, что делал.

– Ну, если вы позволяете поджигать деревья…

– А, вы про Спайки. Он еще маленький. За него я тревожусь. А вот насчет его отца лучше помалкивать – он не поджигал деревьев.

– Я всего лишь полагаю, – сказала я ей с безграничным терпением, – что, возможно, мистеру Роланду следует подавать своим сыновьям хороший пример.

И тогда-то я и услышала, как смеется миссис Роланд – в первый и единственный раз.

Целую неделю мы продержали Лори в одиночном заключении. Он вел себя идеально, а его моральные принципы стали поразительно высокими. Он прочитал большую часть книги «Братья Харди в Орлином гнезде» и проводил много времени за живописью, хотя и отказался от предложенной переписки с мальчиком Симпкинсом, который предположил, что бедняжке Лори понравится играть в шахматы по почте.

Мы с оптимизмом верили в свершившееся перевоспитание сына. В последний день заключения Лори я сказала мужу, что на самом деле одно такое потрясение может навсегда изменить ребенка, а муж поведал, что у детей часто возникает инстинктивное желание следовать хорошему примеру, а не плохому, как только они узнают, в чем различия. Мы сошлись во мнении, что привитые с детства высокие моральные принципы и достаточное знакомство с книгами о братьях Харди непременно себя проявят в долгосрочной перспективе.

На следующий день пришел полицейский. Он постучал в дверь, когда мой муж читал воскресные газеты, а я готовила жаркое. Полицейский попросил позвать Лори.

– Лори? – охнула я, а мой муж спросил: – Кого?

– У вас есть мальчик лет десяти?

– Да, – признался муж, и я добавила, что Лори исполнилось только девять лет.

– Понятно, – кивнул полицейский, и нам показалось, что он смущен. – У меня тоже есть дети, – объяснил он. – Девочке десять, а мальчику шесть.

Мы напряженно ждали продолжения, и, помедлив, он произнес:

– Наверное, мне лучше поговорить с мальчиком.

– Послушайте, – сказала я, – Лори ничего не сделал, – и мой муж спросил:

– А что случилось?

– Случились некоторые неприятности, – пояснил полицейский. – Похоже, ваш сын в них замешан.

На лестнице тихо скрипнула ступенька, и полицейский умолк. Увидев, кто пришел, Лори отступал к себе в комнату. Отец притащил его обратно, и глядя на угрюмое детское личико, мне едва удалось сдержаться. Я хотела броситься к сыну, обнять и, заливаясь слезами, сообщить во всеуслышание, что никто и никогда пальцем не тронет моего маленького мальчика, пока я рядом. К счастью, полицейский заговорил первым.

– Такие дела, сынок, – сказал он. – Расскажи-ка нам о бетономешалке.

Лори спросил:

– О какой бетономешалке?

Однако, заметив взгляд отца, тут же поправил себя:

– Просто старая бетономешалка, вот и все.

– Кто ее запустил? – спросил полицейский.

– Спайк, – едва слышно ответил Лори.

– Ты был там?

Лори перевел взгляд с меня, на отца, потом на полицейского.

– Вроде, да.

– Как Спайк запустил бетономешалку?

Лори печально вздохнул.

– Проводами, – пояснил он.

– Проводами?

– Он скрутил несколько проводов. Сказал, что покажет нам с Билли, как работает бетономешалка.

Полицейский склонился вперед.

– Какие провода он скрутил? – строго спросил он. – Ты помнишь, сынок?

Лори покачал головой, а полицейский встревоженно откинулся назад.

– Спайк залез внутрь, – сообщил Лори. – Мы просто стояли рядом.

Полицейский рассеянно оглядел свои ногти.

– Где сейчас этот Спайк? – спросил он.

Лори покачал головой.

– Ну, куда бы он мог направиться, ты знаешь?

Лори покачал головой.

– Где он обычно прячется?

– Спросите Билли, – посоветовал Лори.

– Он тоже не знает, – полицейский вздохнул. – Мы вроде как хотели бы найти этого мальчика, – сказал он.

– Чтобы арестовать?

Полицейский заколебался.

– На самом деле, – наконец очень неохотно выговорил он, – вообще-то мы хотим, чтобы он выключил эту бетономешалку. Бригадир строителей уехал за город, – объяснил он нам, – и никто не знает, как отключить эту штуку, а она гудит и гудит. Послушай, сынок, – умоляюще обратился он к Лори, – может, ты все-таки знаешь, где прячется этот мальчик?

– Нет, – ответил Лори.

– Почему бы вам не спросить отца мальчика? – осведомилась я.

Лори хихикнул. Полицейский бросил на меня печальный взгляд и вновь обратился к Лори.

– Твой рассказ совпадает с тем, что мы услышали от Билли. Вряд ли у тебя будут настоящие неприятности, но сейчас нам троим – тебе, мне и твоему отцу – лучше поговорить по-мужски о мальчиках, которые ввязываются куда не надо.

Смысл высказанной таким образом просьбы был совершенно ясен, и я, извинившись, удалилась к своему жаркому. Примерно через полчаса я услышала, как мой муж и Лори прощались с полицейским. Я видела, как миссис Симпкинс очень вовремя выглянула из окна своей кухни, чтобы полюбоваться, как полицейский покидает наш дом.

Мы отделались малой кровью; Лори кропотливо составил письменные извинения к компании, которая владела бетономешалкой – тот аппарат, в конце концов, сгорел и умолк сам по себе. Мой муж предложил оплатить нашу долю ущерба, но так как Лори на самом деле не участвовал во включении бетономешалки, компания отказалась, а владелец тепло поблагодарил Лори, когда тот со слезами на глазах предложил ему карманные деньги за неделю, что он провел взаперти. Насколько я знаю, никаких попыток взыскать штраф с мистера Роланда не предпринималось.

В статье из газеты, которую мне прислала миссис Симпкинс спустя три года, говорилось, что Спайк Роланд был приговорен к двум годам тюрьмы за кражу крупной суммы денег из кинотеатра, где работал швейцаром, а также за попытку скрыться на угнанной машине. Отцом осужденного был назван Джон Роланд, владелец парка подержанных автомобилей «Честный Джон».

Когда Лори вернулся из школы и занял свое место за обеденным столом, я молча положила газетную статью рядом с его тарелкой.

– Овощной суп? – только и просил он.

– Опять? – уточнила Дженни, а муж грустно посмотрел в тарелку.

Двое наших младших детей, Салли и Барри, уже начали обедать; Барри пролил молоко, а Салли задумчиво давила ложкой крекеры.

– Послушай, – возмущенно заявил мне Лори, – я весь день усердно учусь в школе и должен бы…

Наконец он заметил вырезку.

– Что это? Это мне, что ли?

Он читал, хмурился, снова читал, пожимал плечами, уронил обрывок бумаги на пол, а потом вдруг весело воскликнул:

– Ого! – И снова поднял статью. – Ну надо же, – покачал он головой, – я и не знал, что старик Роланд торговал машинами. Вот дела!

Он захихикал.

– Ты заметил, что твоего друга посадили в тюрьму? – спросила я.

– Правда? А, его старик о нем позаботится. Спайк говорил, что весь город у отца в кулаке. Обалдеть! – Лори вздохнул, вспоминая былое. – Вот времена… Помнишь ту неделю, когда я должен был безвылазно сидеть в своей комнате? – спросил он отца.

– Безнадежно испорченный, в одиночной камере, – кивнул муж.

– Верно, – подтвердил Лори. – Вот ведь было время, – вздохнул он снова. – Интересно, бетономешалку тогда починили? – повернувшись к Дженни, Лори рассказал: – Там такое было… Копы повсюду. А мы с Билли им говорим: ничего не знаем.

Он засмеялся.

– Это случилось дня за четыре до того, как тот мальчик нашелся, – пояснила я.

– Мы всегда знали, что его не найдут, – сказал Лори. – Он мог прятаться там хоть год, если бы захотел.

– Где «там»? – спросила я, а муж уточнил: – Значит, вы знали, где он был?

– Конечно, – пожал плечами Лори. – Сидел в нашем подвале. – Он снова повернулся к Дженни. – У нас был «Союз черных рук», – объяснил он, – и Спайк отрезал бы нам по два пальца, выдай мы его – так было в правилах. Мы собрали ему кучу еды. Билли приволок коробку крекеров и пакет с яблоками, которые стащил в магазине, а я отдал мясной рулет из нашего холодильника. – Лори повернулся ко мне. – Помнишь, ты еще тогда думала, что это собака?

– Миссис Симпкинс, – в полуобмороке прошептала я.

– Ты была совсем малявка, – сказал Лори, обращаясь к Дженни. – Боже, мы пекли на костре картошку, а Спайк катал нас на машинах своего отца.

– Что? – подал голос мой муж.

– Пару раз мы сбегали по ночам и ходили в кино, а однажды старик Спайка дал ему пять баксов, и Спайк купил коробку сигар, и…

– Лори, – чуть не взвыла я.

– Ох, мама, – вздохнул Лори, – для тебя я всегда ребенок.

Он с отвращением зачерпнул ложку супа, а через минуту опять засмеялся.

– Обалдеть! – проговорил он.

Миссис Андерсон

Наблюдая за тем, как жена наливает ему вторую чашку кофе к завтраку, мистер Андерсон достал пачку сигарет и собрался прикурить. Похлопал себя по карманам, посмотрел под стулом, подвинул тарелку и, наконец, встал и подошел к плите, где обнаружил спичку и прикурил.

– Опять забыл чертову зажигалку наверху, – сказал он.

Миссис Андерсон поставила кофейник и вздохнула.

– Слава богу, ты заговорил об этом, – произнесла она.

– О чем?

Мистер Андерсон вернулся к стулу и сел.

– О чем заговорил?

– О зажигалке, – пояснила миссис Андерсон. – Ты не представляешь, как я волновалась.

– О моей зажигалке?

Мистер Андерсон нахмурился и быстро посмотрел на свою кофейную чашку, будто беспокойство о его зажигалке непременно логически привело бы его жену к мысли отравить кофе.

– О том, что ты упомянул о ней и том, что снова оставил свою чертову зажигалку наверху. – Миссис Андерсон передвинула сахарницу на другой конец стола и продолжила. – Мне приснился сон… видишь ли, ты сказал…

– Я не уверен, – осторожно произнес мистер Андерсон, – что готов слушать рассказ о твоих снах. Я…

– Но это не простой сон, – не унималась миссис Андерсон, – он меня беспокоит. Видишь ли, мне приснилось, что ты больше не произносишь три или четыре… нет, наверное, все-таки три фразы, которые всегда говорил. Три раза во сне я ждала, когда ты скажешь то, что всегда. Например, про забытую наверху зажигалку. – Она задумалась. – Понимаешь, некоторые слова ты говоришь постоянно, а в этот раз ничего такого не делал.

– Прошу тебя, – попросил мистер Андерсон. – Пожалуйста, Клара.

– Про забытую…

– Но я не каждое утро оставляю зажигалку наверху, – сказал мистер Андерсон.

– Оставляешь, – упрямо повторила миссис Андерсон. – Каждое утро ты достаешь сигарету, ищешь зажигалку, а после идешь к плите и берешь спичку. Говоришь, что снова забыл свою чертову зажигалку наверху. Каждое утро.

Мистер Андерсон начал было отвечать, однако передумал.

– Почти пятнадцать минут девятого, – сообщил он вместо того, чтобы продолжать спор.

– Я выведу машину из гаража, – сказала миссис Андерсон.

По дороге на станцию она снова заговорила.

– Хотела бы я вспомнить и то, другое, чего ты не сказал. Вот, например, на этом углу ты всегда говоришь: «Здесь хоть когда-нибудь загорается зеленый?»

Мистер Андерсон, который как раз произнес: «Здесь хоть когда-нибудь…» осекся и взглянул на жену.

– Ничего такого я не говорю, – возразил он.

– Да, дорогой, – кивнула миссис Андерсон. – Меня больше волнуют те фразы, которых я не помню, те, которые ты не сказал.

– Скажи мне, что произошло в твоем сне, когда я не произнес этих слов? – задумчиво поинтересовался мистер Андерсон.

Миссис Андерсон нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Ничего, вроде, – ответила она. – Помню, во сне я очень встревожилась, а потом зазвенел будильник. Как будто бы я сжимала в руке нож, то есть мне так казалось, когда я проснулась.

– Ну-ну, – проговорил мистер Андерсон. Он наклонился вперед и посмотрел сквозь лобовое стекло. – Успею купить газету.

– Это я помню, – довольно улыбнулась сказала миссис Андерсон. – Твои слова о газете я вспомнила.

– До свидания, – отрывисто попрощался мистер Андерсон и вышел из машины.

Он быстро поднялся на платформу станции, повернулся к миссис Андерсон, помахал ей, и направился в газетный киоск.

– Есть сегодня газета? – любезно спросил он и вдруг задумался.

– Как обычно, мистер Андерсон, – отозвалась девушка из газетного киоска. – Прекрасная погода.

– Прекрасная, – машинально подтвердил мистер Андерсон.

Зажав газету под мышкой, он вышел на платформу.

– Доброе утро, – сказал он мужчине, которого узнал в лицо, а вот имени вспомнить не смог. – Доброе утро.

– Доброе утро, Энди, как жизнь?

– Спасибо, в порядке, – ответил мистер Андерсон. – А у вас? – и снова замер.

Когда приехал поезд, он пошел к открывшейся двери так рассеянно, что споткнулся и чуть не упал, а внутри, не задумываясь, сел слева от прохода, в тени, повесил пальто и развернул газету прежде, чем осознал, что находится в поезде. Протянув билет кондуктору, мистер Андерсон машинально проговорил:

– Ну как, Джерри, сегодня в форме?

– Не жалуюсь. А вы, мистер Андерсон?

– Чувствую себя на десять лет моложе, чем прожил, – сказал мистер Андерсон, и опять задумался.

К тому времени, как поезд приехал в город, мистер Андерсон решил, чтó скажет жене, когда вернется вечером домой.

«Я тут подумал насчет всех этих повторов, слов и фраз, которые вырываются у меня постоянно и заодно насчет твоего сна, – так он скажет. – Ты переутомилась, – скажет он. – Тебе нужно ненадолго уехать, может быть, в отпуск, съездить куда-нибудь на неделю-другую. Может быть, я даже смогу поехать с тобой. Мы ходим по кругу, – скажет он, – по заколдованному кругу. Давай съездим куда-нибудь, – скажет он».

Заключив, что миссис Андерсон просто переутомилась, он без лишних раздумий направился в контору.

– С добрым утром, – сказал он секретарю приемной. – Вот и новый день настал, – сообщил он своей помощнице. – Добро пожаловать в серые будни, – поприветствовал он Джо Филда.

– Вперед, по накатанной колее, – ответил Джо Филд.

Мистер Андерсон остановился и задумался. Филд произносит эти же самые слова довольно часто, да почти каждый день. Вот уже пять лет по утрам я говорю Джо Филду: «Добро пожаловать в серые будни», а он отвечает: «Вперед, по накатанной колее».

Мистер Андерсон всерьез погрузился в раздумья.

Ближе к полудню он неожиданно спросил свою секретаршу:

– Как ты считаешь, я часто говорю одно и то же?

Она удивленно посмотрела на мистера Андерсона.

– Вы всегда заканчиваете письма словами «Искренне ваш».

– Нет, – покачал головой мистер Андерсон, – я о другом. Часто ли я повторяюсь в разговорах?

– Вы имеете в виду, когда я переспрашиваю? – моргнув, уточнила секретарша.

– Неважно, – сказал мистер Андерсон. – Кажется, у меня разболелась голова.

В перерыв он пошел с Джо Филдом в тот же ресторан, где они каждый день обедали вместе лет пять, не меньше.

– Хорошо, – с глубоким вздохом протянул Джо, когда они уселись. – Приятно ненадолго выйти из конторы.

– Пожалуй, я не так уж и голоден, – произнес мистер Андерсон, изучая меню.

– Опять чечевичный суп, – заметил Джо Филд.

– Послушай, Джо, – вдруг сказал мистер Андерсон, – ты когда-нибудь замечаешь, что постоянно повторяешь одно и то же?

– Конечно, – согласился Джо. – Я ведь постоянно делаю одно и то же.

– Ты когда-нибудь ходил по кругу?

– Конечно, – кивнул Джо. – Я хожу по кругу. И всегда об этом мечтал.

– Сегодня утром жена сказала мне, что всякий раз, позавтракав, я говорю: «Опять забыл чертову зажигалку наверху».

– Как это?

– Каждое утро после завтрака я говорю одно и то же, – беспомощно признался мистер Андерсон. – Каждое утро по дороге на станцию я говорю «здесь хоть когда-нибудь загорается зеленый?» и «успею купить газету», и еще всякие мелочи.

– Чечевичный суп, – продиктовал Джо официантке, – и испанский омлет. И кофе.

– Пожалуй, я поеду домой, – решил мистер Андерсон.

Перед тем, как сесть в поезд, он позвонил жене, и она встретила его на вокзале. Усаживаясь в машину, мистер Андерсон предупредил:

– Сейчас я совсем не хочу разговаривать.

– Что-то не так в конторе? – поинтересовалась жена.

– Все в порядке, – ответил мистер Андерсон.

– Ты не заболел? – Она повернулась и посмотрела на него. – Ты какой-то взбудораженный, тебя лихорадит.

– Меня лихорадит, – подтвердил мистер Андерсон. – Ты слишком резко здесь повернула.

Миссис Андерсон слегка вздрогнула, а мистер Андерсон плотно сжал губы, сложил руки и уставился прямо перед собой. Через минуту он сказал:

– Ты устала, Клара. Бегаешь по кругу. Тебе надо съездить в отпуск, развеяться.

– Я тут подумала, – задумчиво произнесла миссис Андерсон, – о том, как люди разговаривают. И мне пришло в голову, что, наверное, и надо повторять одно и то же, ведь тогда можно жить вместе, ни о чем не думая. – Она помолчала. – А встревожилась я так потому, что если бы люди не повторяли одно и то же, то совсем перестали бы разговаривать друг с другом.

– Поезжай в тихое местечко, – с жаром предложил мистер Андерсон. – Полежи на солнце, отдохни, поиграй в теннис.

– Мы не можем себе этого позволить, – возразила миссис Андерсон.

Она остановила машину перед домом, и мистер Андерсон устало вылез. Он прошел за женой по дорожке к парадной двери, переступил порог, повесил пальто и шляпу, вошел в гостиную и со вздохом сел. Жена захлопнула дверь.

– Жить с человеком, который вообще не разговаривает, не по мне, – произнесла она изменившимся голосом. – Даже то, что ты говоришь, лучше, чем ничего.

– Я плохо себя чувствую, – выдавил мистер Андерсон.

– Когда я сказала, что мы не можем позволить себе уехать, ты не ответил: «Жизнь слишком коротка, чтобы тревожиться обо всем», – ответила миссис Андерсон.

Мистер Андерсон вздохнул.

– Жизнь слишком коротка, чтобы тревожиться обо всем, – произнес он.

– Слишком поздно, – покачала головой миссис Андерсон. – А когда ты сошел с поезда, то не спросил, не пора ли менять моторное масло.

Она чуть не плакала.

– Я же говорил: у меня болит голова, – повторил мистер Андерсон. – И пожалуйста, убери нож.

– Сегодня утром, когда ты ушел, – повышая голос до вопля, продолжила миссис Андерсон, – я сидела и ждала, так долго ждала, а ты уехал на своем чертовом поезде без единого слова – только и бросил мне «до свидания».

– Клара, возьми себя в руки, – резко проговорил мистер Андерсон.

И это были его последние слова в жизни.

Приходите на ярмарку

После долгих серьезных раздумий мисс Хелен Спенсер решила, что на ярмарку не пойдет.

– Понятно, – рассудительно заметила она, одиноко попивая за ужином чай, – понятно, что им нужны деньги. Никто не скажет, что я не жертвую на благотворительность. Никто, – сообщила она кошке, которая долго смотрела на хозяйку и вдруг быстро коснулась мордой передней лапки. – Дело не в деньгах, я не жадная. – Кошка головы не подняла, и Хелен обратилась к чайнику: – Какой мне смысл туда идти? Буду стоять с краю, говорить всем «добрый вечер», смеяться, когда все смеются, куплю себе мороженое и, может быть, воздушный шар, и буду притворяться, что прекрасно провожу время, и, конечно, стану улыбаться миссис Миллер. – Она опустила глаза под пристальным взглядом заварочного чайника. – И доктору Атертону, – добавила она, – конечно. – Отвернувшись, Хелен быстро сделала несколько глотков.

– В любом случае, – продолжала она, обращаясь к африканской фиалке на подоконнике, – кто заметит, пришла я или нет? Он будет играть в дротики с миссис Миллер, и все станут развлекаться и танцевать на лужайке, так зачем мне идти? Я не играю в дротики. – Задумавшись на минуту, она печально улыбнулась сахарнице и заметила: – Правда, меня никто никогда не спрашивал.

Она вздохнула и, возможно, сахарница, чайник и фиалка вздохнули вместе с ней, ведь они должны были прекрасно знать, что Хелен Спенсер очень одинока и порой очень несчастна – она страдает, как все одинокие люди, которые жаждут общения и не могут легко и непринужденно вступить в группу единомышленников. Хелен Спенсер была очаровательной женщиной, ее заботам поручили пятый класс местной школы; она родилась и выросла в этом городке, и люди, знавшие ее всю жизнь, часто говорили друг другу: «Очаровательная женщина, надо бы пригласить ее на чай». В результате Хелен редко куда-нибудь ходила, а с того момента, как на деревьях в округе начали появляться первые плакаты («Сельская ярмарка, 25 июля, 7 вечера. Приходите все!»), она знала, что не пойдет. Каждый день Хелен следовала привычным маршрутом от дома до школы, на почту, в библиотеку и домой, ужинать наедине с едва ощутимой тоской в глубине души и, возможно, жалостью к себе.

Сейчас, в половине седьмого вечера, когда на ярмарке, с первыми далекими переливами смеха, доносившимися с широкой лужайки позади здания суда, где устанавливали киоски, проверяли лампочки, а разноцветные флаги трепетали на легком ветерке, Хелен молча сидела над чашкой кофе, делая вид, что не замечает перед собой нетронутого ужина. Она подумала: «Сделаю маникюр, вымою голову, лягу в постель и почитаю журнал. Я всегда смогу сказать, что простыла… если кто-нибудь спросит. И только если кто-нибудь спросит».

Заметив приближение жалости к себе, Хелен яростно тряхнула головой и произнесла:

«Вот еще глупости!»

Встала, намереваясь убрать нетронутый ужин в холодильник («Я непременно после проголодаюсь», – подумала она), и сказала кошке, которая по пути на кухню скользнула у хозяйки между лодыжек:

– Я накажу себя за жалость. Если зазвонит телефон… – Хелен помедлила с тарелкой в руке, оглядываясь через плечо на телефон, который вызывающе молчал. – Если зазвонит телефон, я отсчитаю семь звонков, и только тогда отвечу. – Она задумалась. – Шесть, – поправила она себя. – Пусть прозвонит шесть раз, прежде чем я отвечу.

И телефон зазвонил. Хелен споткнулась о кошку, поймала на лету тарелку, наткнулась на стул и сняла трубку прежде, чем раздался второй звонок.

– Да? – сказала она. – Да?

– Хелен, это Дороти Брэндон. Послушай, дорогая, ты должна нам помочь.

– Я?

– Все из-за матери Вилмы Артур. Можно подумать, она не могла это отложить.

– Что отложить?

– Падение с лестницы, конечно. Ужасное невезение.

– Бедняжка.

– Но разве нельзя было сделать это завтра? То есть, да, бедняжка, она сломала ногу, и нам всем ужасно жаль, но посмотрите, во что это вылилось, а уже половина седьмого.

– Половина седьмого.

– Вот именно! Половина седьмого! – ее голос замер. – И если ты не придешь, я просто сойду с ума. Сначала тот парень, Уильямс, забыл заказать мороженое, потом свет в мешке с мелочами не включился, а еще этот ужасный тромбонист…

– Ужас…

– У него родился ребенок, то есть у его жены, сегодня днем, и нам пришлось позвать «Рок Трио» из Южного Арлена, а мистер Френч разозлился и сказал, что не будет играть на музыкальной пиле, если придется соревноваться с джазовой группой, так что к тому времени, как я его успокоила, малыш Майкл Уиллис вознамерился управлять лимонадным киоском, а его мама сказала, что он бросил камень в окно Перринов…

– Но я не могу починить окно Перринов, – очень практично подошла к делу Хелен, – а что до игры на тромбоне…

– Хелен, пожалуйста, будь благоразумной. Нам только нужно… что? – спросила кого-то собеседница. – Что ты сказал? Он что натворил? Сейчас? Что же будет с лимонадным киоском? Передай им, как только я доберусь до того мерзавца, который… Хелен, – сказала она опять в трубку, – у меня правда нет времени на разговоры. Поторопись и не беспокойся о костюме. У нас предостаточно шарфов, бусин и прочего. Мы тебя ждем.

– Но как… – начала было Хелен, быстро осознав, что разговаривает сама с собой. – И что делать? – задумчиво поинтересовалась она у кошки, медленно вешая трубку. Кошка широко зевнула, зажмурив глаза. – Наверное, мне лучше поторопиться, – решила Хелен, взяв в руки тарелку с ужином и бросив на нее короткий взгляд. – Меня ждут, – объяснила она и поставила тарелку перед кошкой.

Та испуганно воззрилась на хозяйку и стала поспешно кусать остывшее куриное крылышко, с недоверием поглядывая на Хелен. Дверь захлопнулась, и кошка, успокоившись, разделалась сначала с курицей, потом с кусочками творога в салате и деликатно попробовала зеленые листья. Когда на тарелке остались лишь один листик и кусочек ананаса, кошка мягко запрыгнула на стол, где вылизала сливки в кувшине, доела масло, а затем грациозно спустилась вниз и устроилась на мягком стуле. Вскоре она спокойно заснула.

Хелен Спенсер, торопливо шагая по улице с тревожно колотящимся сердцем и без шляпы, добралась до ярмарки и, задыхаясь, побежала между деревянными киосками, зазывавшими на развлечения и лотереи, предлагавшими лимонад и булочки с сосисками, аттракционы на пони и самодельную сливочную помадку. Она решительно проталкивалась через маленькие группы женщин, мужчин и детей, которые суетились вокруг стендов, обходя ранних посетителей, дам, заявившихся с домашними пирожными, вышитыми фартуками и расписными пепельницами, чтобы сложить сувениры в мешок со всякой всячиной, пропускала детей, сбегавших от взрослых и таращащих глаза на бейсбольные биты и поезд, сделанный из одолженных повсюду фургонов, прицепленных к джипу.

– Хелен, поторопись – там очередь ждет.

– Какая очередь? – спросила Хелен, затаив дыхание, когда миссис Брэндон взяла ее за руку и твердо провела по лужайке. – Куда?

– Пойдем, нужно покрыть тебе голову.

Хелен, вдруг вспомнив, что забыла причесаться, беспомощно ковыляла за миссис Брэндон, время от времени спрашивая «что?» или «где?» Они подошли сзади к ряду павильонов, аккуратно пробираясь между коробками и ящиками, где хранились дополнительные припасы. Миссис Брэндон отдернула занавеску на задней стене одного из киосков и заявила:

– Вот, сейчас мы тебя нарядим, и можешь начинать. Если мы заставим гостей ждать еще немного, то лишь небесам известно, как они взвоют. Дочка Армстронгов здесь уже пятнадцать минут.

Внутри оказались два стула по обе стороны длинного стола, куча ярких тканей и больше ничего.

– Повяжем их тебе по старинке, – объявила миссис Брэндон, силой усаживая Хелен на один из стульев и подходя к ней с алым шелковым шарфом, – и кто-нибудь принесет сережки и ожерелья, но начать можно и так. Девочка Армстронгов… – Встав, она посмотрела на Хелен в тюрбане из алого шарфа на голове. – Тебе очень идет этот цвет. Дай-ка я посмотрю… может, тебе купить такую шляпку или что-нибудь в этом роде? Голубой на плечи, а юбки твоей никто не увидит, еще набросим синюю шаль на стол – и все под ней спрячем. Куда подевались карты?

– Карты?

– Вилма сказала, что они будут прямо… вот они. Пробегись по ним взглядом, а я выйду, проверю твою вывеску. Первой запустим девочку Армстронгов, она давно ждет.

– Карты? – потрясенно проговорила Хелен. Дрожащими пальцами она открыла колоду карт, которую ей вручила миссис Брэндон, и в недоумении уставилась на картинки. – А я… – ойкнула она, но миссис Брэндон уже ушла, и снаружи послышался ее голос: «Подождите еще минуту, цыганская принцесса общается с духами».

– Но я не знаю как… – подойдя к передней стене киоска и раздвинув занавески, пробормотала Хелен. – Миссис Брэндон, я… – Под устремленными на нее взглядами она осеклась и огляделась: перед киоском стояла очередь, которая, казалось, протянулась очень далеко, а на траве, внизу, Хелен увидела огромную вывеску, раскрашенную яркими красными и зелеными цветами: «Мадам Мистерия. Знает все, расскажет все, прочтет будущее и растолкует прошлое. Пятьдесят центов».

– О боже, – выдохнула Хелен.

Как в тумане, она села за стол, невольно уставившись на колоду карт. Когда они раскинулись перед ней, Хелен увидела надпись на одной: «Больной» – под названием было изображение человека в постели, у которой стояли и медсестра. Рядом оказалась карта «Кольцо» с картинкой жениха и невесты, на прочих трубили купидоны, красовались дома, серебрилось разбитое зеркало, проезжал поезд… Хелен вскользь вспомнила свою тихую гостиную, кошку, журналы, и усмехнулась: будь у нее недостаточно чувства юмора и здравого смысла, она бы вышла на цыпочках через заднюю дверь и сбежала домой. Однако в маленьком городке не сбегают с ярмарок, подводя миссис Брэндон, и она решительно выпрямилась. Поджав губы, Хелен призвала на помощь память и всех добрых фей, которые смотрели на нее с небес, и громко объявила: «Пусть войдет первый искатель истины».

Занавески раздвинулись, и в павильон осторожно вошла девица Армстронг. Она училась в старших классах той же школы, где преподавала Хелен, а потому, узнав переодетую цыганку, с улыбкой сказала:

– Я и не предполагала, что вы умеете гадать. Обожаю, когда мне предсказывают судьбу, – без малейшей необходимости добавила она.

Хелен задумалась, копируя воображаемые манеры гадалок, поводила руками над картами, склонив голову и закрыв глаза. (Армстронг. Салли? Или Сьюзи? Звезд с неба не хватает, кажется, провалила геометрию в прошлом году? В команде чирлидеров, вспоминала Хелен, заглядывается на рыжего Ватсона).

– Выберите карту, – важно предложила она.

Девица Армстронг, хихикая, подержала над картами руку и, наконец, выбрала одну.

– Эта.

Хелен перевернула карту.

– Облака, – протянула она, рассматривая грозовые тучи на картинке. – Хорошо.

Ее вдруг охватило чувство одиночества, она остро ощутила, каково это – стоять на обочине, сидеть дома, всеми забытой, никому не нужной. На нее смотрела девушка, которая никогда не испытает ничего подобного, и, не долго думая, Хелен выдала:

– Ты никогда не будешь одинока. Никогда не будешь страдать. Все твои несчастья рассеются. (Какие вообще несчастья могли грозить девушке, не сдавшей геометрию, зато подцепившей рыжеволосого молодого человека?). – Приглашение, – сказала Хелен, перевернув следующую карту, – ты, наверное, знаешь, от кого?

Девушка с улыбкой кивнула.

– Твое желание о приглашении исполнится, – продолжала Хелен, – и это будет один из самых счастливых дней в твоей жизни.

Девушка встревоженно подалась вперед.

– А мама меня отпустит? – выдохнула она.

Хелен торжественно перевернула еще карту.

– Каменная стена, – провозгласила она. – Тебя отпустят, но только потому, что мама тебе доверяет, ведь ты ведешь себя хорошо и слушаешься старших. А если станешь приходить домой поздно или спорить… – Она перевернула другую карту. – Молния. Неприятности. Серьезные неприятности, – предрекла Хелен, зловеще глядя девушке прямо в глаза. – Ужасные несчастья.

Девушка, широко раскрыв глаза, кивнула.

– Я выйду замуж? – спросила она через минуту.

Хелен открыла еще карту.

– Разбитое зеркало. Не за того, о ком ты думаешь. Ты повзрослеешь, и то, что кажется привлекательным сейчас, обернется детской фантазией. Когда-нибудь ты встретишь… – она заколебалась – мужчину своей мечты, – мрачно договорила фразу Хелен.

«В конце концов, – подумала она, – все может быть. Каждая девушка мечтает встретить мужчину своей мечты. Доктор Атертон не был бы похож на мужчину мечты шестнадцатилетней девочки, но разве мы говорим о докторе Атертоне, – размышляла Хелен, пока гостья воображала свое счастливое будущее. – Мы с ним знакомы давно, с тех пор, как он впервые встал на роликовые коньки, – подумала Хелен, – я буду бесконечно счастлива, когда он наконец-то устроит свою жизнь с миссис Миллер».

– Сколько мне будет лет? – уточнила девушка.

– Цветы, – прочла Хелен. – Очень старые. Ты станешь… хм… мудрой, и уважаемой, и у тебя будет много внуков, и проживешь прекрасную жизнь.

Она замолчала, и девица Армстронг неохотно поднялась.

– Большое спасибо, мисс Спенсер, – улыбнулась она. А у выхода вдруг остановилась. – Послушайте, – сказала девушка, поворачиваясь, – не могли бы вы поподробнее рассказать мне о танцах? О том приглашении?

Хелен взяла еще карту.

– Луна, – прочитала она, подняла голову и улыбнулась девушке, и та улыбнулась в ответ.

– Вот спасибо, – сказала девица Армстронг и ушла.

Когда стемнело, кто-то принес свечу, однако маленький огонек едва рассеивала мрак, окружавший Мадам Мистерию. Хелен начала осознавать: ни с чем она не сживалась настолько – ни с тарелкам, которые мыла и сушила дома, ни со стенами своего дома, ни с одеждой, которую носила каждый день, – как с рисунками на картах. Она в подробностях изучила и свадебные церемонии, и приглашения, и больницы, и неожиданные письма. Пожилой миссис Лэнгдон она сообщила, что ее дельфиниум в следующем году расцветет пышным цветом, юному Бобби Миллс, – что подачи станут точнее и сильнее; всем симпатичным девушкам она предсказывала некоторое ожидание и свадьбу по прошествии определенного времени, а всем дурнушкам, – что они выйдут замуж раньше, чем ожидают. Хелен настоятельно рекомендовала четырнадцатилетней Бетси Харвестер не убегать в Голливуд и со смехом отказалась выяснить у духов, родится ли у миссис Мартин мальчик или девочка. Тем временем очередь перед ее киоском не исчезала, и только когда миссис Брэндон пришла ее навестить с бумажным стаканчиком лимонада, Хелен поняла: уже поздно, и ярмарка, должно быть, почти завершилась.

– Ты заработала целое состояние, – признала миссис Брэндон, ласково похлопывая Хелен по плечу, – все говорят, ты замечательная гадалка.

Хелен выпрямила спину и потянулась.

– Вот отдохну минутку… – проговорила она.

Подняв глаза на миссис Брэндон, Хелен моргнула. Она так долго смотрела на карты при свечах, что окружающая темнота ее ослепила. Миссис Брэндон подошла к входу и выглянула наружу.

– Еще человек шесть дожидаются, – сообщила она. – Право же, Хелен, ты столько для нас сделала… – Помолчав в замешательстве, миссис Брэндом поспешно проговорила: – Я так и не нашла времени как следует с тобой познакомиться. Приходи завтра на обед и не поможешь нам разобраться с прибылью? Мы будем очень рады.

– Но я… – промямлила Хелен, потом решительно добавила: – Спасибо, с удовольствием приду. – И тут же зачастила: – Пора возвращаться к работе. Клиенты ждут.

– Право же, – сказала миссис Брэндон, снова похлопывая Хелен по плечу. – Тогда я жду тебя завтра, в час.

Миссис Брэндон вышла через заднюю дверь, и Хелен услышала, как она споткнулась в темноте о коробку. Хелен подумала, что завтра будет интересно. Может, Билл Атертон…

– Пусть следующий войдет, – быстро объявила она, не давая себе додумать.

В конце концов, даже если вы знакомы с человеком с тех пор, как у него выпал первый молочный зуб, это все равно не дает вам права…

– О чем вы желаете спросить карты? – произнесла Хелен и взглянула на вошедшую: – О! – слабо выдохнула она.

Миссис Миллер улыбнулась. Эта женщина всегда очаровательно улыбалась, и ходила тоже очаровательно, и говорила, и смеялась, и одевалась просто очаровательно. И если ее обаяние не действовало на Хелен Спенсер, то не из-за злого умысла самой миссис Миллер.

– Вы, безусловно, сегодня популярны, – сообщила миссис Миллер. – Я простояла в очереди несколько часов.

Хелен смутилась до слез, надеясь, что при тусклом свете всего одной свечи миссис Миллер не увидит, как Хелен, взрослая женщина и, предположительно, разумный человек, неотвратимо краснеет.

– Я просто… – тихо начала она оправдываться, и вдруг подумала: а за что я извиняюсь? Для нее это ничего не значит. И сказала: – Желаете заглянуть в будущее? Или прояснить прошлое?

Многие в округе только тем и занимались, что предсказывали будущее миссис Миллер. Ее прошлое, хоть и совершенно ясное, было омрачено искренними усилиями добропорядочных людей, которые старательно бросали на него тень. Миссис Миллер побывала замужем и развелась, и, поскольку она не родилась и не выросла в округе, очевидно, таила в себе опасность. Хелен Спенсер, которая всегда была выше мелочных сплетен, испытывала искреннее отвращение к миссис Миллер.

– Я хочу знать, – скромно улыбаясь, сказала миссис Миллер, – принять ли приглашение, которое я получила сегодня. Очень важное приглашение.

«Значит, она его поймала», – подумала Хелен, и одну за другой открыла карты непослушными пальцами, заставляя себя раскладывать картинки по столу медленно и мягко. «Представь, что это кто-то другой», – мысленно велела себе Хелен, а вслух произнесла:

– Вот приглашение, а рядом – предложение руки и сердца.

Миссис Миллер вздрогнула и улыбнулась.

– Если это приглашение на свадьбу, то, по всей видимости, вы должны его принять. Следующая карта говорит о счастье. Долгая дорога. Может быть, медовый месяц?

– Возможно, – радостно призналась миссис Миллер.

«Наверное, Бермуды», – подумала Хелен, которая всегда мечтала поехать на Бермуды.

– Путь к счастью открыт, – мрачно продолжила Хелен, – и вам будет благоприятствовать удача. – Собрав карты, она добавила: – Представляю, как вы счастливы, – не без иронии произнесла она.

Миссис Миллер встала.

– Большое спасибо. Я так волнуюсь.

И убежала.

«Зря я в это ввязалась, – подумала Хелен. – Надо было остаться дома и вымыть голову. Больше не стану предсказывать судьбу и больше не желаю видеть эти карты. К чему я выставляю себя здесь дурой, пока другие… Лучше бы сделала маникюр. Вот бы набрать достаточно денег, чтобы поехать на Бермуды и обосноваться там… Может, подать заявление о переводе в какую-нибудь школу в… сказочной Руритании?»

Она печально переворачивала карты. «Кольцо, – думала она, – мост, солнечный свет». Кто-то вошел в киоск, и Хелена бросила, не поднимая головы:

– На сегодня все. Я устала.

– Хорошо, – послышался голос Билла Атертона. – Я и так знаю свое будущее.

– О! – пискнула Хелен, понимая, что вряд ли сможет выдавить хоть слово.

Надо было догадаться, что он войдет сразу после нее, ведь они пришли вместе, и она, наверное, настаивала на том, чтобы услышать предсказание судьбы. Зашли бы вдвоем…

Хелен беспомощно припомнила несколько фраз, с которых начинают разговор: «Как я рада вас видеть; слышала, вы женитесь»; «Миссис Миллер только что мне сообщила; поздравляю вас обоих; «Не зайдете ли с ней вместе на чай?» и благоразумно промолчала.

– Я пришел на помощь, – заявил Билл Атертон. – Вы слишком долго были в лапах цыган.

Хелен засмеялась, почти естественно.

– Мне понравилось, – созналась она.

– Тогда давай, – предложил он, забирая карты, – я расскажу о твоей судьбе, для разнообразия. – Разложив карты на столе, Билл Атертон сосредоточенно посмотрел на них. – Я вижу, – зловеще прошептал он, – даму, которая любит веселье, людей, и смех.

– Я ее знаю, – кивнула Хелен.

– Неужели? А вот и другая: она одинока, грустна и хочет уехать далеко-далеко.

– И ее я знаю.

– Первая дама ждет рыцаря, который защитит ее от черного отчаяния.

– Надеюсь, вы будете очень счастливы.

– Вторая дама, наконец, научилась принимать неизбежное и склоняется перед судьбой.

– Конечно, я…

– Вторая леди, – неторопливо продолжил Билл Атертон, – как всем известно, вскоре покинет наш городок и по очень веской причине.

– Я вот подумала… может, переехать в Руританию?

– А первая дама, – прервал ее предсказатель, – вероятно, будет жить долго и счастливо. Айлин Миллер, – небрежно пояснил он, – завтра уезжает в Сиам. – Он собрал карты. – Получила весточку от своего будущего мужа. Он миссионер. – Гость посмотрел Хелен в глаза.

– Понимаете ли вы, – произнес он, – что сегодня вечером у большинства наших соседей впервые появилась возможность поболтать с вами просто так?

– Но я…

– И себя я тоже имею в виду. Особенно себя. А теперь давайте поиграем в дротики. Вы сегодня достаточно накуролесили.

И он бросил карты в угол.

Кошка Хелен, встревоженная непостижимым кошачьим чутьем, пошевелилась на стуле и, широко зевая, встала. Может, она услышала, как шуршат мыши, или подумала, что ее хозяйка никогда не еще не задерживалась неизвестно где так поздно; во всяком случае, она соскользнула со стула и проследовала на кухню, где одним прыжком взлетела на плиту, к остаткам жареного цыпленка. Вдумчиво, не боясь, что ее потревожат, кошка нацелилась на куриную ножку и принялась за работу.

Портрет

Она говорила, а я слушал и смотрел, как она сидит, закинув ноги на подлокотник кресла, рассказывает и улыбается. Кажется, я никогда не видел, как она смеется.

«Иди по долине,

Иди по долине,

Иди по долине,

Как делали мы всегда».

…В саду танцевал ребенок, и я вышел с ним поговорить.

– Дитя, – сказал я, – ты топчешь мои цветы.

– Да, – сказал ребенок, – я знаю.

– Дитя, – сказал я, – ты гуляешь по моему саду.

– Да, – сказал ребенок, – я знаю.

– Почему?

– Я танцую, – сказал ребенок, – Разве ты не видишь?

«Войди и выйди из окон,

Войди и выйди из окон,

Войди и выйди из окон,

Как делали мы всегда».

…Маленький мальчик посмотрел на меня и заплакал.

– Смотри, – сказал он, – у меня грязные руки.

– Почему они грязные?

– Я копал землю, чтобы забрать отца, – сказал он.

– Твой отец умер?

– Его повесили.

– Почему его повесили?

– Потому что он был живой.

– Тогда зачем ты пытаешься его откопать?

– Потому что теперь он мертв, – сказал он, – и его не смогут повесить снова.

«Иди и взгляни на своего возлюбленного,

Иди и взгляни на своего возлюбленного,

Иди и взгляни на своего возлюбленного,

Как делали мы всегда».

…Далеко среди деревьев сидела маленькая девочка, и когда я подошел к ней, она посмотрела на меня и нахмурилась.

– Тебя засыпят листья, они упадут на тебя, – сказал я.

– Ну и пусть, я прячусь, – объяснила она.

– Почему ты прячешься здесь?

– Здесь темнее, чем везде.

– От кого ты прячешься?

– От всех.

– Почему?

– Они хотят, чтобы я причесалась, – объяснила она.

«И теперь вы разошлись,

И теперь вы разошлись,

И теперь вы разошлись,

Как делали мы всегда».

Так она говорила, а как она смеется, я и не увидел.

Рычун – король джунглей

Рычун, король джунглей, принадлежал исключительно Эллен Джейн с тех пор, как мать впервые рассказала ей о нем. Рычун был львом, который родился много лет назад и сбежал от других львов, чтобы жить с маленькой девочкой (такой, как Эллен Джейн) и научился разговаривать с детьми, но не со взрослыми.

– Сколько ни пытайся, – повторяла Эллен Джейн своей матери, – ты не сможешь услышать Рычуна, короля джунглей, и не заставишь его поговорить с тобой.

Приключения Рычуна были неисчислимы: иногда он сражался (успешно) с бандой обезьян, которые дразнили маленького мальчика; однажды жестокий человек заставил Рычуна встать на карусели вместо лошади, и жизнь его скрашивали только дети, приходившие с ним поговорить. Однажды Рычун отыскал забытое сокровище и подарил его всем детям на свете, чтобы они потратили его на конфеты. (Эллен Джейн получила конфету: однажды утром она обнаружила на подушке сладости с надписью «От Рычуна – короля джунглей».)

Придумала Рычуна мама Эллен Джейн, и друзья в один голос советовали написать о нем настоящую книгу.

– Эллен Джейн эта история так нравится, – говорили матери друзья. – С такой книгой ты заработаешь кучу денег.

Мать Эллен Джейн целыми днями придумывала новые приключения для Рычуна, чтобы рассказывать Эллен Джейн перед сном. Рычун всегда дружил с детьми и разговаривал с ними. Лишь за две недели до шестого дня рождения Эллен Джейн, мать полностью ответила себе на все вопросы о будущих приключениях Рычуна.

– Эллен Джейн, – поинтересовалась она, – что бы ты хотела на свой день рождения?

А Эллен Джейн ответила, как будто просила самый обыкновенный подарок:

– Мне нужен только Рычун – король джунглей. Я хочу, чтобы он жил с нами.

И мать Эллен Джейн отчаянно принялась искать в телефонной книге лавки, где продавали бы деревянных львов, прошлась по блошиным рынкам и магазинам подержанных вещей и, наконец, отыскала огромного деревянного льва, которого, по невероятному стечению обстоятельств, сняли с карусели. С новым слоем краски и парой красных сверкающих глаз, этого льва, пожалуй, можно было бы представить Рычуном – королем джунглей. Мать Эллен Джейн отвезла льва к плотнику и попросила поставить на огромную деревянную качалку, а на месте свирепой ухмылки вырезать веселую улыбку. Отыскала она и портниху, которая сшила для Рычуна зеленое бархатное седло. Наконец, несказанно похорошевшего деревянного льва тайком провезли в дом и поместили рядом со столом, за которым завтракала Эллен Джейн. Тут же разложили и другие подарки на день рождения. Утром в свой шестой день рождения Эллен Джейн вышла из спальни и сказала:

– Мама, Рычун уже пришел? Где Рычун? – И когда мать с гордостью проводила ее к Рычуну, Эллен Джейн застыла в дверном проеме, сжав кулачки, и произнесла:

– Привет, Рычун.

Мать молча смотрела, как Эллен Джейн вскарабкалась на спину Рычуну, покачалась раза три-четыре и объявила:

– Я хочу завтракать здесь и обедать, и ужинать, и завтра утром, и в обед, и когда пора будет ужинать, и послезавтра, и послепослезавтра…

Эллен Джейн с интересом рассматривала уши Рычуна.

– Смотри, мама, – указала она, – уши разные, одно смотрит вверх, а другое вниз.

– Может, попросить Веронику подать тебе завтрак на Рычуне, дорогая?

– Теперь я всегда буду жить на Рычуне, – рассеянно заметила Эллен Джейн, стараясь посмотреть в лицо льву.

Мать Эллен Джейн открыла дверь кухни.

– Вероника, – позвала она, – пожалуйста, подай завтрак Эллен Джейн на ее лошади-качалке.

– Это лев-качалка, – поправила Эллен Джейн. – Смотри, Вероника. Это Рычун.

Вероника давно готовила и убирала в этом доме и была наслышана о Рычуне – короле джунглей. Она внимательно осмотрела качающегося льва, выглядывая из-за подноса с завтраком для Эллен Джейн.

– Эллен Джейн, – заметила она, – это, конечно, хорошая игрушка. Тебе очень повезло.

– Это не игрушка, – напомнила Эллен Джейн. – Это Рычун.

– Рычун, – повторила Вероника.

– Смотри, Вероника. У него есть глаза.

– Миссис Куртейн, – всполошившись, обратилась к хозяйке Вероника, – разве Эллен Джейн не откроет другие подарки? Остальные подарки? – Она многозначительно кивнула в сторону коробок и свертков на столе.

– Эллен Джейн, дорогая, – позвала мать.

– Вы знаете, – с нажимом повторила Вероника, – та коробка… – Она указала на себя и снова ткнула пальцем в подарки.

Мать Эллен Джейн придала голосу убедительности.

– Дорогая, разве ты не хочешь посмотреть, что тебе подарили на день рождения?

– Хочу, – кивнула Эллен Джейн. – Рычун тоже хочет их увидеть. Неси все сюда, Вероника.

Вероника взяла одну из коробок.

– Сначала открой вот эту, – сказала она с нетерпением.

Эллен Джейн разорвала папиросную бумагу на маленькой коробке.

– Что это?

– Чудесный подарок, дорогая, – сказала ее мать.

Эллен Джейн открыла коробку и достала золотой браслет-цепочку с гравировкой на подвеске.

– Написано «Эллен Джейн», – она прочитала гравировку на табличке. – От кого подарок? – Эллен Джейн повесила браслет на ухо льва. – Вот, Рычун, – сказала она. – Поноси, пока я открываю остальное.

– Это от меня, – отозвалась Вероника. – Эллен Джейн, браслет – мой тебе подарок.

– Правда? – Эллен Джейн раскачалась так сильно, что браслет сорвался. – Он симпатичный, Вероника. Принеси его мне, ладно? Он упал под стол.

– Надень браслет, дорогая, – велела ее мать, когда Эллен Джейн вновь получила украшение из рук Вероники. – Прекрасный подарок, Вероника, ты так добра.

– Я купила его у знакомого, миссис Куртейн, – гордо сообщила Вероника. – Он получает такие штуки оптом, вот я и купила браслет для Эллен Джейн, на день рождения.

– Спасибо, Вероника, – поблагодарила мать Эллен Джейн.

Довольно улыбаясь, Вероника передала девочке другие подарки. Из коробки выскользнул шарф, тут же повязанный на шее Рычуна, на его ушах забавно разместились перчатки, на качалке льва примостился акварельный набор, к седлу рядом с Эллен Джейн прикрепили булавку с гербом.

– Ну, дорогая, похоже, у тебя получился чудесный день рождения, – сказала мать Эллен Джейн, когда Вероника вынесла папиросную бумагу и ленточки. – Давай сразу после завтрака напишем твоим бабушкам, тете Элис и всем прочим, поблагодарим их за подарки.

– Веронике можно не писать, – уточнила Эллен Джейн, – она и так здесь.

– Дорогая, раз уж у тебя день рождения, мы могли бы поехать в город, пообедать и сходить в кино… Хочешь?

– Я не смогу поскакать на Рычуне, – покачала головой Эллен Джейн.

– Понятно, – вздохнула ее мать. – Вероника, можешь убрать со стола.

Она встала, чтобы выйти из комнаты, однако у двери все же обернулась.

– Хочешь, пообедаем у Шраффта? – попросила она.

Эллен Джейн уже ничего не слышала – она любовалась Рычуном. Мать вздохнула и ушла.

Обняв Рычуна за шею, Эллен Джейн рассматривала деревянную морду и передние лапы, а потом, развернувшись в зеленом бархатном седле, принялась исследовать задние ноги и хвост. Когда Вероника пришла убрать со стола, она обнаружила девочку, свесившейся с седла, с головой почти под брюхом деревянного льва.

– Боже милостивый, деточка, – охнула Вероника, – что ты творишь?

Эллен Джейн недовольно подняла голову и сказала:

– Знакомлюсь с Рычуном.

Вероника рухнула на стул, на котором недавно сидела мать Эллен Джейн.

– Ты меня напугала, – объяснила она. – Мне показалось, что ты сейчас упадешь.

– Посмотри на него, Вероника. У него большие уши, красные глаза, а на животе он весь гладкий, и вот тут наверху грива, а вокруг шеи пушистая грива. Смотри!

Вероника осторожно подошла.

– Это и есть король джунглей, о котором рассказывала твоя мать?

– Это Рычун. Посмотри, какие у него уши, Вероника. Он умеет разговаривать.

– Давай послушаем, – нетерпеливо предложила Вероника.

– Он не может говорить с тобой и не хочет говорить ни с кем, кроме меня. Во всяком случае, не здесь. Рычун разговаривает только с детьми. Послушай. Рычун, это я, Эллен Джейн. Скажи что-нибудь. – Она наклонилась и приложила ухо к деревянной пасти, а потом встала и повернулась к Веронике. – Он говорит, что у нас ему нравится, и я ему тоже нравлюсь больше всех на свете.

Вероника пораженно закивала.

– Он слышит все, что мы говорим?

– Конечно. Спроси его о чем хочешь, и я расскажу, что он ответит.

Вероника задумалась.

– Спроси его, сколько мне лет, – наконец, предложила она.

Эллен Джейн выслушала ответ Рычуна.

– Он сказал, тебе тридцать четыре.

Вероника, потрясенная до глубины души, подошла к деревянному льву, чтобы рассмотреть его получше.

– Я знаю, что это правда, – добавила Эллен Джейн, – ты сама недавно сказала мне, сколько тебе лет, Вероника.

Вероника тихо засмеялась.

– Спроси его, не хочет ли он помочь мне убрать посуду? – Она начала складывать тарелки на поднос и вдруг замерла.

– Эллен Джейн, – обратилась она к девочке, – ты что-то сказала?

Эллен Джейн удивленно округлила глаза, и Вероника пожала плечами.

– Я, должно быть, сошла с ума, – призналась она.

– Что случилось, Вероника? Что ты услышала?

– Ничего, – хитро улыбнулась Вероника. – Послышалось, наверное.

– Что, Вероника?

– Вроде кто-то сказал: «Конечно, я помогу тебе убрать посуду».

– Это не я.

– Я слышала именно эти слова, – настаивала Вероника. – Помолчав, она взяла в руки стопку тарелок и спросила: – Не могла же заговорить твоя деревянная лошадка?

– Рычун? – Эллен Джейн засмеялась.

Вероника снова пожала плечами и направилась на кухню. Едва ступив за порог, она внезапно просунула голову обратно в двери.

– Ты звала меня, Эллен Джейн?

– Нет, – сказала Эллен Джейн. – Я ничего не говорила.

Вероника посмотрела на льва и вздохнула. Нахмурившись, она шагнула к Рычуну.

– Хватит со мной шутить, слышишь? – твердо заявила она льву. – Я не хочу, чтобы мне мешали. Если хочешь помочь с посуд…

– Вероника! – В ужасе воскликнула Эллен Джейн. – Ты разговариваешь с Рычуном?

Вероника посмотрела на девочку.

– Конечно, – подтвердила она. – И если эта деревянный конь думает, что ему сойдет с рук любая…

Эллен Джейн сердито подпрыгнула в седле.

– Нет! – закричала она, – Ты не можешь разговаривать с Рычуном. Он мой лев, и с тобой он не говорит. Ты все выдумала, гадкая Вероника, ты нарочно врешь, ты злая!

Вероника молча ушла на кухню.

– Мама! – закричала Эллен Джейн. – Мама, скорее иди сюда!

– Правильно, зови маму, – Вероника, не выходя с кухни, повысила голос. – А когда она придет, я ей скажу, какая у нее вредная дочка, и как ты накричала на меня только потому, что Рычун говорит и со мной тоже.

Мать Эллен Джейн подбежала к двери.

– Эллен Джейн, – встревоженно воскликнула она, – что случилось? Ты не упала?

Эллен Джейн заплакала.

– Вероника сделала такое… ужасное… – завопила она.

– Вероника? – удивилась мать Эллен Джейн. Она подошла к кухонной двери и распахнула ее. – Вероника, что случилось с Эллен Джейн? – спросила она.

Эллен Джейн второпях искала выход. Им с Рычуном срочно нужно было сказать о Веронике что-то очень и очень плохое.

– Она ужасно меня напугала, мама, – пожаловалась Эллен Джейн.

– Но как, Эллен Джейн?

– Вероника рассказала мне о своем брате, – медленно проговорила Эллен Джейн. – Ее брат – ужасный человек, и она пригрозила, что он придет и заберет меня. Он в тюрьме.

Кухонная дверь распахнулась, ударившись о стену, и Вероника крикнула:

– Эллен Джейн, ты обещала, что никогда не расскажешь!

Эллен Джейн смотрела только на мать.

– Он в тюрьме, потому что убил людей и ограбил банк, и еще наделал много всего ужасного.

– Мисс Куртейн, – умоляюще попросила Вероника, – пожалуйста, не верьте ей.

– Да, он убивал и дрался с полицейскими, и вытаскивал деньги у прохожих из карманов, целый миллион, – не умолкала Эллен Джейн.

– Вероника, – строго велела мать Эллен Джейн, – сколько в этом рассказе правды?

– Все правда! – крикнула Эллен Джейн. – Вероника сама во всем призналась, давным-давно, и заставила меня пообещать, что я никому не скажу, а иначе, если ты узнаешь, ее тоже посадят в тюрьму.

– Вероника, – произнесла мать Эллен Джейн, – нам лучше обсудить это на кухне.

Вероника молча отступила, давая матери Эллен Джейн пройти первой. Дождавшись, когда за Вероникой захлопнется дверь, Эллен Джейн обхватила льва за шею и, тихонько хихикая, жарко зашептала что-то ему на ухо.

Хорошая жена

Мистер Джеймс Бенджамин налил вторую чашку кофе, вздохнул и потянулся за сливками.

– Женевьева, – сказал он, не давая себе труда обернуться, – миссис Бенджамин позавтракала?

– Она еще спит, мистер Бенджамин. Я поднималась к ней с подносом десять минут назад.

– Бедняжка, – проговорил мистер Бенджамин и взял поджаренный ломтик хлеба.

Он снова вздохнул, выбросил газету, как недостойную внимания, и с радостью увидел, что Женевьева несет почту.

– Есть письма для меня? – спросил он больше ради того, чтобы удовлетворить потребность в человеческом общении, даже если речь шла просто о почте, чем желая получить ответ. – Что-нибудь для меня?

Женевьева была слишком хорошо воспитана, чтобы читать имена адресатов на конвертах, и просто сказала:

– Все здесь, мистер Бенджамин. – Как будто он мог заподозрить ее в воровстве важных писем.

Конечно же, как всегда третьего числа каждого месяца пришли счета из универмагов. Последние покупки датировались десятым числом предыдущего месяца, когда миссис Бенджамин впервые скрылась в своей комнате. Счета были пустяковыми, и мистер Бенджамин отложил их вместе с рекламой нижнего белья, посуды, косметики и мебели. Возможно, миссис Бенджамин взглянет на них позже. Пришел и отчет из банка, и мистер Бенджамин раздраженно отбросил его в сторону кофейника. Было три личных письма: одно ему, от друга из Италии, восхваляющего чудесную погоду, и два – для миссис Бенджамин. Первое – мистер Бенджамин открыл его не задумываясь – от ее матери. Оно гласило:

«Дорогая, спешу лишь коротко сообщить, что мы уезжаем десятого. Я все еще надеюсь, что ты сможешь поехать с нами. Мы будем ждать от тебя весточки до самой последней минуты. Багаж тебе не понадобится – мы все купим в Париже, и, конечно, на корабле можно обойтись малым. Поступай, как знаешь. Мы очень рассчитывали на твой приезд и не понимаем, отчего ты передумала в последнюю минуту, но, конечно, раз Джеймс так утверждает, я полагаю, у тебя нет выбора. В любом случае, если появится хоть малейшая возможность того, что вы с Джеймсом присоединитесь к нам позже, дай мне знать. Я пришлю тебе наш адрес. А пока береги себя и помни, что мы всегда думаем о тебе, любовь моя.

Твоя мама».

Мистер Бенджамин отложил письмо, чтобы ответить на него, и открыл другое, также адресованное его жене. От давней школьной подруги, как он решил – имени он не знал. Второе письмо гласило:

«Хелен, дорогая, я только что увидела твое имя в газете – ты замужем. Как прекрасно! Кто же этот счастливчик? Мы всегда говорили, что ты первая выйдешь замуж, и вот вышла последней. Без мужа пока только Смити, но мы никогда ее и не считали. Мы с Дагом просто умираем от желания увидеть тебя, и теперь, когда мы снова нашли друг друга, я буду ждать от тебя вестей. Сообщи, как только вы с новоявленным мужем соберетесь с силами нанести нам визит. Ждем вас в любые выходные. Дайте нам знать, на каком поезде приедете. Прими мою горячую любовь и поздравления.

Джоани».

Это письмо не требовало ответа, однако господин Бенджамин все равно отложил его, налил себе третью чашку кофе и спокойно выпил, рассматривая рекламу универмага поверх ужасов утренней газеты. Допив кофе, он встал, собрал рекламные проспекты, газету и сказал стоявшей у двери Женевьеве:

– Спасибо, Женевьева, я закончил. Миссис Бенджамин проснулась?

– Я только что отнесла ей поднос с завтраком, мистер Бенджамин, – ответила Женевьева.

– Хорошо, – кивнул мистер Бенджамин. – Я уезжаю в контору на поезде в одиннадцать пятнадцать, Женевьева. Я сам поеду на вокзал и вернусь около семи. Вы с миссис Картер позаботитесь о миссис Бенджамин, пока меня не будет?

– Конечно, мистер Бенджамин.

– Хорошо.

Прихватив бумаги, мистер Бенджамин решительно повернул к лестнице, оставив позади завтрак, кофеварку и совершенно лишенный любопытства взгляд Женевьевы.

Лестница вела прямо к комнате его жены за тяжелой дубовой дверью с латунными ручками и петлями. Ключ всегда висел на крючке рядом с дверным проемом, и мистер Бенджамин в третий раз вздохнул, минуту подержав его, взвешивая, в руке. Он вставил ключ в замок, и после ошеломляющей тишины в первую долю секунды внутри задребезжала посуда, когда его жена отодвинула поднос с завтраком, ожидая визитера. Вздохнув, мистер Бенджамин повернул ключ и распахнул дверь.

– Доброе утро, – произнес он, избегая смотреть на жену и подойдя к окну, из которого открывался тот же вид на сад, как из столовой, на те же самые цветы, на ту же улицу, и на те же ряды домов. – Как вы себя чувствуете?

– Очень хорошо, спасибо.

Глядя на газон под новым углом, мистер Бенджамин решил, что траве требуется стрижка и сказал:

– Нужно позвать того парня, который стрижет газон.

– Я записала его имя в маленькую телефонную книжку, – ответила жена. – Рядом с номерами прачки и бакалейщика. – Звякнула переставленная кофейная чашка. – Давно записала, – добавила она.

– Прекрасный сегодня день, – сказал он, все еще глядя в окно.

– Великолепный. Поедете играть в гольф?

– Я не играю в гольф по понедельникам, – напомнил он, внезапно оборачиваясь.

Как только мистер Бенджамин посмотрел на нее, даже не имея такого намерения, сразу же понял: ничего сложного в этом нет. В утренние часы жена всегда была одинаковой. Для всех в доме она существовала как образ, наполовину состоящий из воспоминаний, а здесь, в комнате, оставалась такой, как обычно, только лишенной всякого влияния на что-либо, и осознать это было тяжело. Иногда она встречала его в синем пижамном жакете, с яйцом на подносе, иногда укладывала гребнями локоны на затылке, не давая им упасть на плечи, иногда сидела на стуле у окна или читала книги, что он привозил ей из библиотеки, но, по сути, она была той же самой женщиной, на которой он женился, и, возможно, той же самой женщиной, которую он когда-нибудь похоронит.

Ее голос, когда она говорила с ним, был тем же, что и в течение многих лет, хотя недавно она приучилась произносить слова тихо и бесцветно; сначала она не хотела, чтобы ее слышали Женевьева и миссис Картер, а теперь просто привыкла – крики на него не действовали, он уходил прочь.

– Есть ли письма? – спросила она.

– Письмо от твоей матери и от некой Джоани.

– Джоани? – переспросила жена, нахмурившись. – Я не знаю никого по имени Джоани.

– Хелен, – раздраженно проговорил мистер Бенджамин, – пожалуйста, перестань так разговаривать.

Она задумалась и снова взяла свою кофейную чашку жестом, который давал понять: она сказала, что хотела, и не намеревалась повторять ни слова.

– Я не знаю ее имени, – терпеливо пояснил он, – но так подписано письмо. Она сообщает, что Смити еще не замужем. Радуется, что ты вышла замуж и приглашает тебя с мужем в гости в ближайшее время.

– Джоан Моррис, – вспомнила жена. – Почему ты сразу не сказал, что письмо от Джоан Моррис, вместо того, чтобы позволить мне… – она замолчала.

– Других писем не было, – веско заявил он.

– Я ни от кого не жду писем, кроме матери.

– Мистер Фергюсон забыл вас, как вы считаете? Или, возможно, бросил столь тяжкий труд?

– Я не знаю никакого мистера Фергюсона.

– Вы так легко отчаялись… Вряд ли это был очень… страстный роман.

– Я не знаю никого по имени Фергюсон, – она говорила тихо, как всегда, и только медленно перемещала кофейную чашку по блюдцу, и с интересом глядя, как тонкая чашка скользит по крошечному тонкому кружку на блюдце. – Не было никакого романа.

Он продолжал говорить так же тихо, как и она, и тоже смотрел на кофейную чашку – слова его звучали почти тоскливо.

– Вы слишком легко сдались, – сказал он. – Стоило мне произнести одно-два слова, и бедного мистера Фергюсона бросили. Похоже, он уже не так дерзок в своих попытках освободить вас. – Он помолчал. – Кажется, уже почти неделю не было писем.

– Я не знаю, кто пишет эти письма. Я не знаю никого по имени Фергюсон.

– Возможно, так и есть. Возможно, он увидел вас в автобусе или в окне ресторана, и с того волшебного момента посвятил вам свою жизнь; возможно, вам даже удалось бросить записку в окно, или Женевьева прониклась к вам жалостью… а меховое манто она получила за услуги, за помощь в вашем романе?

– К чему мне мех? – пожала плечами миссис Бенджамин.

– Это был подарок от меня, не так ли? Вам будет приятно узнать, что Женевьева пришла прямо ко мне и предложила вернуть меховое манто.

– Полагаю, вы его забрали?

– Да, – кивнул он. – Предпочитаю, чтобы Женевьева не оставалась у вас в долгу.

Она его уже утомила; с ней невозможно было разговаривать. Она не выпускала из рук кофейной чашки и наверняка знала, что он забрал у Женевьевы и манто, и украшения. Ни один из них не пытался убедить другого, будто бы она действительно бросила из окна записку или как-то иначе отправила весточку во внешний мир. Оба знали: она бы ни за что и ни при каких обстоятельствах не села бы за стол, поминутно оглядываясь на запертую дверь, не взяла бы лист бумаги дрожащими пальцами и не написала бы ни слова признания о своем положении, стремясь заставить хоть кого-нибудь отпереть дверь и выпустить ее на волю. Даже если бы ей позволили иметь в комнате карандаш и бумагу, или если бы она сумела вывести два слова помадой на носовом платке, то все равно бы не сказала: «Муж держит меня в плену, помогите!» или: «Спасите несчастную женщину, несправедливо заключенную в тюрьму собственной спальни», или: «Вызовите полицию», или даже просто: «Помогите». Прежде она еще пыталась выбраться из комнаты, стараясь улучить минуту, когда открывали дверь, но только поначалу. Постепенно она впала в угрюмое безразличие, и он пристально наблюдал за ней, поскольку в (тогда почти ежедневных) письмах Фергюсона ей предлагали самые разные способы освобождения, и муж подозревал, что она тайком пытается связаться с матерью. Теперь, однако, в этом довольно новом ее отношении к жизни, которое пришло, когда она отдала свою одежду Женевьеве и целыми днями сидела в постели, а письма Фергюсона стали приходить реже, он прекратил подозревать ее во всем и даже разрешил ей книги и журналы, а однажды принес дюжину роз, чтобы украсить комнату. Он ни минуты не верил, что она достаточно хитра и готова планировать побег или прикинуться отрешенной от мира, обмануть его, заставить поверить, будто сдалась его власти.

– Вы помните, – спросил он ее, думая обо всем этом, – что можете в любое время вернуться к друзьям, носить красивые платья и жить, как раньше?

– Я помню, – сказала она и рассмеялась.

Он подошел к ней, к кровати и кофейной чашке, пока не разглядел гребни в ее локонах и тонкие, выбившиеся из прически волоски.

– Скажи мне, – умоляюще выдохнул он. – Скажи мне хоть два слова о Фергюсоне, где ты его встретила, и что… – он осекся. – Покайся, – сурово произнес он, и она подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я не знаю никакого Фергюсона. Я никогда в жизни никого не любила. У меня никогда не было страстных романов. Мне не в чем признаваться и не в чем каяться. Я больше не хочу носить красивые платья.

Он вздохнул и развернулся к двери.

– Интересно, отчего? – проговорил он.

– Не забудьте запереть дверь, – напомнила она, повернувшись, чтобы взять со стола книгу.

Мистер Бенджамин запер за собой дверь и постоял минуту, держа ключ в руке, прежде чем повесить его снова на крючок. Устало вздохнув, он спустился вниз по лестнице. Женевьева вытирала пыль в гостиной. Он остановился в дверном проеме и сообщил:

– Женевьева, госпожа Бенджамин хотела бы на обед что-нибудь легкое, возможно, салат.

– Конечно, мистер Бенджамин, – ответила Женевьева.

– Я не буду ужинать дома, – добавил мистер Бенджамин. – Собирался, но, пожалуй, все-таки останусь в городе. Миссис Бенджамин нужны новые книги, возьмете для нее несколько штук в библиотеке?

– Конечно, мистер Бенджамин, – повторила Женевьева.

Он чувствовал себя странно, как будто не знал, что предпринять и предпочел бы стоять в коридоре и разговаривать с Женевьевой, а не идти в кабинет; возможно, потому что Женевьева на все отвечала очень определенно: «Да, мистер Бенджамин». Он стремительно зашагал дальше, не успев сказать ничего другого, и вошел в кабинет. Запирая дверь, он думал о двух комнатах, отделенных замками от остального дома, так далеко друг от друга, и весь дом между ними пуст. Гостиная и столовая, холл, лестница и спальни – все пустуют, отделяя друг от друга две запертые комнаты. Он яростно тряхнул головой – устал. Мистер Бенджамин ночевал в комнате рядом со спальней жены, и иногда его охватывало сильнейшее искушение отпереть ту дверь, войти и сказать жене, что она прощена. К счастью, его удерживало страшное воспоминание о том, как однажды ночью он отпер дверь той спальни, а жена кулаками выгнала его и заперлась изнутри, не сказав ни слова. Утром, так же молча, она вернула ему ключ. Он подозревал, что вскоре не сможет войти в ее комнату даже днем.

Мистер Бенджамин сел за стол и раздраженно прижал руку ко лбу.

Однако бездействовать было нельзя, и он взял лист ее блокнота с монограммой и снял колпачок с перьевой ручки.

«Дорогая мамочка, – написал он, – мой противный палец все еще слишком сильно болит, и приходится доверять переписку Джеймсу… Он говорит, что я, возможно, вывихнула этот несчастный палец, но мне кажется, он просто устал писать под мою диктовку – можно подумать, он хоть когда-нибудь делал для меня что-то подобное. Как бы то ни было, мы оба весьма сожалеем, но не можем присоединиться к вам в Париже – сейчас нам лучше побыть дома. В конце концов, мы совсем недавно вернулись после медового месяца в июле, и Джеймсу необходимо присмотреть за делами в своей старой конторе. Он говорит, что, может быть, зимой мы слетаем на пару недель в Южную Америку. Просто уедем тайком, никому не скажем куда, зачем и когда вернемся. Желаю приятно провести время в Париже и купить много чудесных платьев. Не забывай мне писать». Мистер Бенджамин выпрямился и посмотрел на ровные строки, а спустя минуту, с тяжелым вздохом добавил: «С любовью, Хелен и Джеймс». Запечатал, написал адрес и некоторое время сидел за столом, сложив перед собой руки и погрузившись в раздумья. Внезапно он принял решение: выдвинул нижний ящик стола и достал из него коробку довольно дешевых блокнотов и перьевую ручку, наполненную коричневыми чернилами. Сосредоточенно, отчего каждое его движение казалось зловещим, он взял ручку в левую руку и начал писать: «Дорогая, я наконец придумал, как нам обмануть ревнивого старого дурака. Я поговорил с той девушкой в библиотеке, и мне кажется, она нам поможет, если будет точно знать, что из-за нас на нее не обрушатся кары небесные. Вот что я хочу сделать…»

Дьявол в деталях

Дьявол в глубокой задумчивости сидел в тишине ада. Был на Земле человек, сын Божий, и он обратил дьявола в бегство. И мир поклонился сыну Божьему и через него Богу, и дьявол остался один.

– У меня будет сын, – объявил дьявол. – Найдется женщина, которая родит мне сына.

И, перенесшись на Землю, он отыскал госпожу Катарину, остроумную и здравомыслящую бездетную жену слабого мужа. Дьявол, беседуя с госпожой Катариной, поделился с ней своими трудностями и предложил стать матерью его сына.

Госпожа Катарина оказалась мудрее.

– Какие у меня будут гарантии, – сказала она дьяволу, – что ты вознаградишь меня по достоинству?

– Даю вам слово, мадам, – вежливо ответил дьявол.

Госпожа Катарина засмеялась.

– Я выношу сына твоего, и тогда ты забудешь слово свое и унесешь меня в ад. Мне нужны настоящие гарантии.

– Я дам тебе трон в аду, – пообещал дьявол.

– Предпочитаю трон на Земле, – возразила госпожа Катарина.

– Я дам тебе все, о чем попросишь, – заверил дьявол, – а мой сын останется твоим заложником.

– О сыне ты позаботишься и без меня, – пожала плечами госпожа Катарина. – В залог я возьму твой правый глаз.

Итак, сделка была заключена, и дьявол отдал госпоже Катарине правый глаз в подтверждение договора. И госпожа Катарина родила сына дьяволу и держала его глаз – рубин – в шкатулке с крестом на крышке. При жизни она владела неисчислимыми богатствами, наслаждалась всеми радостями мира, прожила много долгих и приятных лет, не расставаясь с правым глазом дьявола – залогом своей души. И сын дьявола рос и процветал под бдительным оком отца – единственный сын госпожи Катарины и наследник богатства, полученного от дьявола.

И умерла госпожа Катарина, и дьявол забрал ее душу, и потребовал вернуть глаз в обмен на освобождение ее души из ада.

Сын дьявола получил все богатство госпожи Катарины и шкатулку с крестом. Не страшась креста, он открыл шкатулку и нашел в ней рубин – глаз дьявола, и записку от госпожи Катарины. Она просила, чтобы рубин бросили в море и выкупили ее душу из ада.

Сын дьявола, порождение своего отца, засмеялся и закрыл шкатулку. Дьявол, желая вернуть глаз, пришел к сыну и сказал:

– Я твой отец, я защищал и указывал тебе путь всю твою жизнь. У тебя есть глаз мой – он искупление души матери твоей; брось шкатулку в море и не навлекай на себя гнев мой.

Сын дьявола, хорошо зная отца, ответил:

– Я – твой единственный сын. Я буду хранить твой глаз в знак твоей благосклонности ко мне, и ты не посмеешь причинить мне вреда. А что до души моей матери – пусть горит в аду.

И отвернулся он от дьявола, и ушел в мир.

Мышь

Новая квартира, в которую миссис и мистер Малкин переехали первого октября, была большой и удобной. В ней имелись дровяной камин и просторная кухня, и находилась она рядом с конторой мистера Малкина. Миссис Малкин велела покрасить стены гостиной в нежно-розовый цвет, спальню – в нежно-голубой, кухню – в зеленый, и затем, во внезапном приступе чувства – мистер Малкин принял его за женское коварство – покрасила комнату, которую мистер Малкин сразу же безоговорочно избрал своим кабинетом, в серый – темный, тяжелый и мрачный цвет. Мистер Малкин трудился в страховой компании и где-то прочитал, что для рабочих помещений лучше всего подходят светлые, жизнерадостные цвета – в конторе мистера Малкина стены были золотистые, а стулья – с прямыми спинками, однако миссис Малкин оставалась непоколебима.

– Вы все равно всегда такой мрачный, – заявила она без особой доброты.

Смилостивившись, миссис Малкин повесила в кабинете оранжевые занавески и постелила яркий ковер, и все же мистеру Малкину не нравилось работать в той комнате. По воскресеньям, когда миссис Малкин весело хлопотала на кухне, мистер Малкин сидел в своей серо-оранжевой комнате и делал вид, что работает. В конце года, предлагая перекрасить стены в кабинете, мистеру Малкину пришлось долго объяснять, что он никак не может работать в такой обстановке. Миссис Малкин же заявила, что он все равно нигде и никогда не может работать.

Миссис Малкин давно полагала своим долгом избавить мужа от мальчишеских привычек и замашек: она с энтузиазмом подавила в зародыше его попытки заняться гольфом, отбила у него охоту дружить со старшим партнером фирмы, который, на ее взгляд, держался со всеми слишком покровительственно, и проследила за тем, чтобы в двадцать девять лет от роду мистер Малкин всегда был правильно одет, добродушен, бездетен и молчалив.

Мистеру Малкину нравилась его жена, по крайней мере до тех пор, пока не произошел тот ужасный инцидент с мышью.

Мыши, обе серые мышки, достались им вместе с квартирой. Стоило миссис Малкин зайти на кухню и обнаружить мышеловку, которую предыдущий жилец оставил за шкафом, она поняла: грядут неприятности.

– Мышеловка стоит тут давным-давно, – сказала она мистеру Малкину, – и не приносит никакой пользы. Мыши наследили за ночь по всей кухне.

– Эта ловушка не годится, – решил мистер Малкин, вставая рядом с механизмом на колени. – Они использовали одну и ту же мышеловку не раз и не два. Мыши чуют по запаху, где поймали других мышей, и не подойдут к старой ловушке.

Миссис Малкин внимательно посмотрела на мужа.

– Откуда вам знать что-нибудь о мышах? – спросила она.

– Принесите лучше новую ловушку, – предложил мистер Малкин, – и я поймаю вам всех мышей в доме.

Миссис Малкин и не вспомнила о новых мышеловках, пока маляры не покрасили все стены в доме, мистер Малкин не развесил шторы и картины, а она не накрыла лампы новыми абажурами. Однажды вечером, войдя в свежекрашенную кухню за пачкой сигарет, миссис Малкин наступила на мышь, которая торопилась укрыться под холодильником. Миссис Малкин с криком побежала в гостиную, где сидел и читал мистер Малкин.

– Я не знал, что вы боитесь мышей, – успокаивающе произнес мистер Малкин.

– Не боюсь, – уверила его миссис Малкин, – я ненавижу, когда они живут в моей квартире.

– Купите утром мышеловку, – сказал мистер Малкин, – и ночью в ней будет мышь.

Миссис Малкин приобрела ловушку на следующее утро, мистер Малкин поставил ее тем же вечером, и мышь была поймана, но в те минуты, когда мистер Малкин говорил миссис Малкин: «Видите ли, беда со старой мышеловкой в том, что она пахла пойманными мышами…», миссис Малкин услышала подозрительный шорох в газетах за плитой, а на следующее утро вся раковина была вновь испещрена следами мышиных лапок.

– Придется вызвать дезинсектора, – признала за завтраком миссис Малкин, – так больше продолжаться не может. Я не боюсь мышей, вы же знаете, но они меня нервируют.

– Зачем нам дезинсектор, всего для пары мышей? – возразила мистер Малкин. – Просто купите еще одну ловушку…

Миссис Малкин кивнула, помогла мужу надеть пальто и поцеловала его на прощание.

– Купите мышеловку, – повторил мистер Малкин, спускаясь по лестнице, – и я прослежу, чтобы за ночь мышь в нее угодила.

Позже тем же утром миссис Малкин позвонила мужу в контору.

– Вы купили мышеловку? – сразу же поинтересовался мистер Малкин.

– Мышеловку? – задумчиво произнесла миссис Малкин.

Мистер Малкин подумал, что голос жены звучит странно.

– Что-то не так? – спросил он.

Последовало короткое молчание. Потом миссис Малкин сказала:

– Я звоню вам вот по какому делу… Я просматривала ящики вашего стола…

Мистер Малкин, чувствуя смутную вину, попытался воскресить в памяти, что же на его столе и в ящиках могло бы обидеть или оскорбить жену.

– Я храню много барахла… – покаянно начал он.

– Знаю, – отрезала миссис Малкин. – У меня в руках небольшая банковская книжка.

– Банковская книжка? – переспросил мистер Малкин.

– Она выписана на имя… дайте уточнить… – Снова наступила пауза – миссис Малкин рассматривала банковскую книжку. – Дональда Эммета Малкина, – прочитала она.

– Дональд Эммет Малкин, – опять повторил мистер Малкин.

– Остаток на счете составляет двадцать девять долларов, – сообщила миссис Малкин, – по доллару в неделю в течение примерно шести месяцев.

– Двадцать девять долларов, – проговорил мистер Малкин. – Что ж.

– Постарайтесь выяснить, сможете ли вы вернуть эти деньги, – велела миссис Малкин. – В конце концов, почти тридцать долларов.

– Да, – сказал мистер Малкин. – Я просто забыл. Я верну деньги.

– Кто такой Дональд Эммет Малкин? – уточнила миссис Малкин.

– Просто имя, – смущенно ответил мистер Малкин. – Шутка, забавная шутка.

– Дональд в честь твоего отца, Эммет в честь моего, – догадалась миссис Малкин. – Вы получите эти деньги обратно? Так я оставлю банковскую книжку на столе?

– Да, – сказал мистер Малкин. – Наверное, это была просто шутка.

– Возможно, – согласилась миссис Малкин. – Кстати, я видела мышь.

– Испугались?

– Ненавижу мышей, – напомнила миссис Малкин. – Эта была жирная и смешная. Ну, тогда я выброшу банковскую книжку, если вы уверены, что это шутка.

– Конечно, – сказал мистер Малкин и с облегчением повесил трубку.

Когда он вернулся вечером домой, миссис Малкин встретила его у двери. Она была в домашнем халате винного цвета, и ее распущенные локоны гладко струились по спине.

– Я победила мышь, – сообщила миссис Малкин.

– Она в мышеловке?

– Нет, – мягко пояснила миссис Малкин, – обошлось без ловушек. Ей со мной было не тягаться. Я быстрее.

– Ей? – удивленно спросил мистер Малкин, шагая за женой в свой кабинет. Мышь лежала на полу, в самом центре кабинета, на белом листе бумаги. Мышь была того же цвета, что стены. – Это она? – с нажимом переспросил мистер Малкин.

– Я ударила ее сковородой, – поведала миссис Малкин и посмотрела на мужа. – Я вела себя очень храбро, – добавила она.

– Конечно, очень, – искренне подтвердил мистер Малкин.

– Потом я подвинула ее метлой на лист бумаги, – продолжила миссис Малкин, – и принесла сюда. И я знаю, почему она была такой толстой.

Мистер Малкин наклонился над мышью и увидел, почему она такая толстая, а потом посмотрел на свою жену. По ее лицу мистер Малкин понял, что перед ним самая ужасная женщина на свете.

Моя бабушка и кошачий мир

Так как моя бабушка невероятно терпелива, а кошки живут долго, я не делаю ставок на конечный результат их вражды; хотя тайком и ставлю на бабушку. Впрочем, на кошек тоже найдется кому поставить, а я не из тех, кто делится проигрышными предложениями. Могу, однако, дать краткое описание дел как постоянный наблюдатель, и добавлю, что никогда не считала, будто бы у кошек хватит сил противостоять милой старушке. У них девять жизней – так говорят, однако до моей бабушки им далеко.

Моя бабушка – очаровательная, кроткая женщина, ничем не заслужившая странное отношение к себе кошек. Она к ним весьма неравнодушна и постоянно сетует на жестокий жребий, избравший ее врагом этих животных. Похоже, она их пугает. С тех пор, как после смерти деда бабушка приехала жить к нам – это случилось около пятнадцати лет назад, – у нас перебывало около сорока или пятидесяти кошек, которые прожили с нами свой краткий миг, изранили свои души и ушли. Возможно, мы привыкли к бабушке, а просить о том же кошек слишком жестоко.

Флосси, например, бабушку кусала. И все. Подходила к ней, вцеплялась зубами в лодыжку и так висела. Бабушка сначала считала, будто это такое проявление кошачьей привязанности и радовалась, что ее выбрала в подружки милая Флосси, однако по мере того как Флосси становилась все старше и больше, а ее зубы – длиннее и острее, бабушка обзавелась привычкой сидеть с подтянутыми под себя ногами. Наконец у Флосси начали появляться котята, тысячи котят, и однажды, когда бабушка сидела, опустив ноги на пол, неожиданно возникла Флосси: вышла из-под стола с одним из своих старших котят и принялась учить его, как кусать лодыжки моей бабушки. Поскольку бабушка никогда не била и не прогоняла кошек, она всего лишь стала получше подгибать ноги. А Флосси все же совершила непоправимую ошибку: она вбежала в гостиную в прекрасном расположении духа и, приняв отца за бабушку, выдрала ощутимый кусок кожи из его голени.

Когда Флосси исчезла, у бабушки начались трения с котенком, которого мы тогда оставили – желтым полуперсом по кличке Карамель. Карамель в свою очередь демонстрировал признаки психологического срыва. Стоило бабушке войти в комнату, как он сразу уходил, глядя через плечо и неприятно поджимая губы. Если Карамель спокойно ел на кухне, куда входила бабушка, котенок бросал еду и ретировался. Когда эта тактика не возымела никакого эффекта, если не считать, что бабушка немного похудела, Карамель принялся убивать мух и разбрасывать их трупы. Всякий раз, когда бабушка решала присесть, где угодно, на выбранном ею стуле оказывалось семь или восемь мертвых мух. Однажды я сидела у пианино, а бабушка играла и пела, и тут объявился Карамель. Видимо, он не заметил бабушку, а она пришла в восторг от мысли, что кот сменил гнев на милость.

– Я продолжу петь как ни в чем не бывало, – поспешно прошептала она мне, – а ты рассказывай, что он станет делать.

И бабушка запела: «Прошел я мимо твоего окна», а я принялась следить за котом. Карамель бродил по комнате, искоса поглядывая на бабушку. Внезапно он вскочил на табурет у пианино, как раз когда бабушка пела: «С добрым утром, с добрым утром, дорогая», и выводила высокую ноту. Бросив затравленный взгляд на бабушку, Карамель вспрыгнул на нотную подставку и принялся убивать мух. Он ждал, пока они приземлятся на партитуру, и яростно лупил их лапами. Бабушка, разрываясь между любовью к искусству и отвращением к дохлым мухам, наконец-то вышла из комнаты, а Карамель, злобно ухмыльнувшись мне напоследок, сбил ноты на пол и навсегда ушел из нашей жизни. Не знаю, что с ним приключилось, возможно, он почувствовал: в нашем доме ему больше делать нечего.

После того случая мой отец проявил незаурядный характер – и некоторое время кошек у нас не было. Жили мы тихо, позабыв о внутренних распрях; мама завела себе маленькую собачку, которая очень полюбила бабушку, и приходила к ней, подставляя почесать брюшко.

Однажды я позволила бездомному котенку прийти за мной, и все началось снова, хуже, чем раньше. Я назвала котенка Ником, и поскольку, когда я его нашла, бабушка как раз уехала на выходные, у кота было время освоиться и познакомиться с собакой. Он казался идеальным прелестным маленьким котеночком, пока не вернулась бабушка.

– О, кисонька! – закричала она от парадной двери. – Сладкий пушистик!

Ник по-кошачьи коротко зарычал и приготовился к нападению. Бабушка, склонившаяся над котенком, чтобы посмотреть ему в глаза, осталась без прически.

С тех пор Ник превзошел всех наших котов и кошек. Он установил такие отношения с моей бабушкой, что Флосси и Карамель по сравнению с ним казались добрейшими существами. На этот раз бабушка потеряла свое хваленое хладнокровие и дала Нику сдачи. Когда Ник обнаружил потайной ход в комнату бабушки через каминную решетку и пробрался к ней ночью, чтобы вволю попрыгать на ее животе, бабушка наполнила теплой водой ванну и уронила в нее Ника. Однажды бабушка испекла торт и оставила его, покрыв глазурью, на кухонном столе, а Ник прогулялся по липкой массе, украсив торт оригинальным рисунком. В тот раз бабушка поймала Ника, накрыла на полу кастрюлей и звонко ударила по медному донышку ложкой. Никто не удивился, когда вскоре мимо нас пронесся Ник, а за ним – бабушка с метлой.

– Похоже, твоя бабушка сошла с ума, моя дорогая, – сказала мне мама.

– Ник не хотел ничего плохого, – попробовала я выступить в его защиту.

– Твоя бабушка так этого не оставит, – предупредила мама.

Когда мой брат врезался на семейной машине в телефонный столб, бабушка во всеуслышание мрачно заявила, что во всем виноват кот. Однажды утром в дверь позвонили, и когда бабушка открыла – на крыльце оказалась очень маленькая желтая птичка.

– Ты к кому? – спросила бабушка, но прежде чем птица успела ответить, Ник, очевидно, пришел к выводу, что это подруга моей бабушки, выскочил наружу и схватил гостью, с которой и сбежал в неизвестном направлении.

Бабушка, задумчиво качая головой, вышла погулять и вернулась с канарейкой в клетке – подарком моей маме. Через несколько дней бабушка вбежала в спальню, где мама деловито учила меня обметывать петли, и закричала:

– Скорее, этот ужасный кот сейчас съест канарейку!

Мы с мамой бросились вниз, причем мама вооружилась яйцом для штопки, и нашли Ника на верхушке птичьей клетки. Канарейка покачивалась туда-сюда, нежно напевая Нику песенку, а кот жевал салат, который мама вложила между прутьев клетки. Бабушка на минуту застыла как громом пораженная, потом все же нашла в себе силы обвинить Ника, который молча смотрел на нас, держа в зубах листик салата.

– Прирожденный воришка! Я всегда говорила…

В тот вечер бабушка легла спать с холодным компрессом на голове, а мы с мамой попытались решить, что же делать с Ником.

– Дорогая моя, либо этот кот покинет наш дом, либо я за твою бабушку не отвечаю, – сказала мама.

– Наверное, можно отдать Ника в хорошие руки, только найти такого хозяина, который не бывал у нас дома, – предложила я.

– Я поговорю с твоим отцом, – кивнула мама.

Мы обе знали: бабушка никогда не позволит коту запугать себя; либо надо найти вескую причину, чтобы отослать Ника, либо бабушка будет бороться с ним на своей территории, пока один из них не пойдет на попятную. По всей видимости, мать поговорила с отцом; на следующее утро, навещая бабушку, чтобы узнать, как она себя чувствует, мама сообщила ей, что отец подрался с Ником, и коту придется покинуть наш дом.

– Отдайте его мне, – попросила бабушка. – Я сама собираюсь пожить отдельно.

– Ты хочешь забрать Ника? – удивилась мама.

– Думаешь, я позволю такому прекрасному коту уйти из семьи? – ответила вопросом бабушка.

Бабушка с Ником отправились на некоторое время в теплые края; еженедельно мы получали от бабушки сообщения о состоянии дел: Ник убежал, Ник укусил проводника поезда, Ник порвал все подушки в гостинице, Ник упал в океан, Ник повредил лапу в схватке с крокодилом (об этом случае нам так и не удалось выяснить никаких подробностей; бабушка утверждала, что не любит вспоминать тот день), Ник устал от путешествий, и они возвращаются домой. И вот они вернулись: бабушка – энергичная и загоревшая, и Ник – похудевший и слегка потрепанный жизнью.

– Путешествие пошло нам на пользу, – заявила бабушка, – правда, Ники? – Она ласково потянула кота за ухо.

Ник замурлыкал.

Вскоре Ник умер – пал в неравной схватке с автомобилем «Шевроле», а бабушка завела другого кота, черного и гладкошерстного, с ангельским выражением на кошачьей морде.

– Красавец, правда? – сказала бабушка, внося его в дом.

Она назвала кота Мо, в честь покойного дедушки. Вскоре выяснилось, что Мо был эксцентриком; он ел только лососину и дыни-канталупы; когда дынь не было – не сезон – кот ел клубнику. Мо спал на лестнице, на одну ступеньку ниже самой верхней. В результате, когда мой брат врывался через парадную дверь и взлетал вверх по лестнице со страшной скоростью, Мо садился и зевал, не уступая дороги, и брат об него спотыкался. Однажды брат быстро вошел через парадную дверь и, вспомнив о Мо, остановился, чтобы посмотреть, где кот. Мо был на месте. Брат обратился к бабушке, которая сидела в гостиной и вязала шапку для моего отца, и сообщил, что намерен научить кота хорошим манерам. Потом он медленно поднялся по лестнице, взял Мо, спустился с ним вниз и уложил на пол. Мо сидел у первой ступеньки и смотрел, как мой брат очень осторожно поднимается по лестнице, разворачивается и спускается вниз.

– Видишь, я ни разу не упал, – сказал он Мо.

Он попробовал еще раз: очень медленно поднялся по лестнице и так же осторожно спустился вниз.

– Ладно, смотри, – махнул брат коту и вышел на улицу.

Вбежав внутрь спустя пару минут, брат стал подниматься по лестнице, и вдруг споткнулся и упал ничком. Мо с серьезным видом наблюдал, как мой брат лежит на ступеньках и разговаривает сам с собой. Потом, не сказав Мо ни слова, брат спустился с лестницы, развернулся и опять побежал вверх со всех ног. Мо бросился следом и обогнал моего брата на самом верху – брат споткнулся о него и снова упал. Бабушка вышла в холл и осведомилась:

– Все падаешь, дорогой?

Мо важно спустился и пошел за бабушкой на кухню, где она подала ему блюдо из клубники, а брат остался лежать, просунув голову между стойками лестницы. Он лежал там и стонал до тех пор, пока не пришла мама.

В конце концов бабушка сломила дух гордого кота Мо. Сначала она повязала ему на шею ленточку; а через некоторое время прикрепила к ленточке и колокольчик. Мне она сказала, что с колокольчиком Мо станет отличным сторожевым котом. Он и сам предпочитал проверять гостей, ни один не проходил мимо него незамеченным, а когда он гулял по дому и окрестностям, особенно по ночам, бабушка, услышав колокольчик, была бы готова встретить грабителей – с тех пор, как к ней пробрался ночью Ник, чтобы попрыгать на ее животе – бабушка все равно спала очень чутко. Возможно, план бы и сработал, согласно пожеланиям бабушки, однако, к сожалению, с Мо случился истерический припадок – каждый раз, когда он пытался заснуть, его будил звон колокольчика.

Когда Мо умер, бабушка очень расстроилась.

– С ним в доме мне всегда было спокойнее, – задумчиво проговорила она. – Гораздо спокойнее, чем с твоим дедушкой.

Возможно, все из-за машины

Может, все случилось из-за машины. Или из-за прогнившего дерева в саду, или ванна снова протекла, или белье из прачечной запаздывало, или мысль о гамбургерах, которые опять будут сегодня на ужин, или меня, в конце концов, доконал вопрос студентки моего мужа, которая, невинно распахнув глаза, поинтересовалась:

– Как продвигается ваша картина?

Когда я ответила, что в последний раз касалась красок лет двадцать назад, приводя в порядок деревянные шезлонги, чтобы поставить их на лужайку за домом, девица удивленно нахмурилась и проговорила:

– Но я думала, вы пишете картины.

– Я пишу книги – наверное, я писатель, – слегка натянуто сообщила я.

– Забавно, – хмыкнула она. – Я всегда думала, что вы художник. О чем вы пишете?

– Я должна быть писательницей? – уточнила я вечером у мужа.

– Что? – переспросил он.

– Я сказала: я должна быть писательницей?

– Наверное, да, – ответил он.

– Как так? Я-то думала, что должна быть художником.

– Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь, – посетовал он. – Ужин скоро?

Машина у нас новая. Английский кабриолет-малютка, черный, легкий и симпатичный. Дети сразу назвали его Торо, потому что у него на руле изображен бык. Сегодня вечером я бы предпочла покататься на Торо, а не готовить гамбургеры. Оставив мужа сидеть в гостиной и читать вечернюю газету, я вышла на кухню, села на высокую табуретку в углу и посмотрела на Торо, припаркованного на подъездной дорожке. Моя дочь сломала молнию в юбке. Посаженный у крыльца розовый куст явно не собирался расти. «Я писатель, – сказала я себе, сидя в углу на кухне. – Я писатель – сижу здесь, жарю гамбургеры». Собака опять спустилась к ручью и каталась там в грязи.

Из нескольких тысяч музыкальных пластинок, которые хранятся в нашем доме, мне принадлежат ровно две. На одной – записи разных песен и мелодий, какие играют автоматы в кафе и ресторанах. На другой – музыка с корриды. Я одолжила у детей проигрыватель, принесла его на кухню, взяла две пластинки и поставила ту, на которой каллиопа высвистывает «Закоулки Нью-Йорка».

– Мама опять с ума сходит, – сообщил мой старший сын отцу в гостиной. – Интересно, что она выкинет на этот раз.

– Все в этом мире, – рассеянно ответил мой муж, – либо правда, либо ложь, либо фантазии твоей матери.

– Жаль, что она не включила музыку для корриды, – сказал мой сын. – Эта каллиопа меня бесит.

– Когда она в прошлый раз слушала музыку с боя быков, мы четыре дня подряд ели на ужин овощной суп, – напомнил мой муж.

– Водил бы ты нас на ужин в ресторан, и почаще – прозрачно намекнул сын.

– Обычно, наслушавшись мелодий из музыкальных автоматов, она убирается в бельевом шкафу, а иногда читает письма, которые я писал ей, когда мы учились в колледже, – голос мужа дрогнул.

– Лучше бы она включила музыку для корриды, – повторил сын.

Я слезла с табуретки и пошла в гостиную.

– Послушайте, – заявила я, – я писатель или домохозяйка средних лет?

– О боже, – проговорил сын, а муж ответил: – Писатель, дорогая. Ты писатель.

– Вот именно, – подтвердил сын.

Я вышла через заднюю дверь, спустилась по ступенькам и села в Торо. Я видела, как муж и сын смотрят на меня из окна гостиной, а дочь открыла окно своей комнаты на втором этаже и крикнула:

– Ты куда-то собралась? Подожди минутку, я надену другую юбку и пойду с тобой.

– Ты останешься дома и приготовишь гамбургеры, – отрезала я. – В морозилке найдешь мороженое на десерт.

– Куда ты едешь? – поинтересовалась дочь.

– Куда подальше. Наверное, отправлюсь на запад и буду сражаться с индейцами.

– Опять? – удивилась она. – Я думала, ты слушаешь музыкальные автоматы.

– Когда-нибудь ты снова услышишь обо мне, – пообещала я. – Я буду стоять за стойкой бара в Сингапуре, или продавать газеты на перекрестке улиц в Алжире, или, может быть, через много лет к тебе подойдет маленькая старушка, посмотрит в лицо и спросит, помнишь ли ты свою мать, и это буду я.

– А-а-а, – зевнула дочь. – Что ж, желаю приятно провести время.

Выехав задом с подъездной дорожки, я развернулась и поехала прочь из города. Было полшестого вечера, стояла теплая погода, а проселочная дорога петляла среди свежей зелени. «Я писатель, – строго говорила я себе, – я не из тех, кто всего лишь готовит, убирает и чинит молнии. Я бегу на край света».

Проехав около двадцати миль, я миновала полдюжины маленьких городков, однако все они были слишком близко к дому. Я хорошо знала все вокруг: магазины, дома, людей. И решила ехать дальше. На восток я езжу не часто, и потому свернула на первую же дорогу, ведущую на восток. Дорога оказалась узкой, в рытвинах, и вскоре я добралась по ней до незнакомых мест. Свернув на перекрестке на юг, я ехала, пока не удалилась от дома на сорок миль. Темнело. Я приехала в маленький городок с табличкой «Основан в 1684 году» на широкой лужайке возле старого здания в колониальном стиле – гостиницы, а вдоль главной улицы виднелись магазины со стеклянными витринами и кирпичными стенами и двухэтажные деревянные домики. Я решила, что остановлюсь здесь, и направилась на стоянку у гостиницы.

Из вестибюля можно было повернуть направо, в ресторан под названием «Старый коровник», и налево – в бар под вывеской «Кормушка». Я подошла к стойке регистрации и спросила у дамы с ожерельями из медных бусин, не найдется ли в гостинице свободной комнаты.

Она внимательно оглядела меня и уточнила:

– Вы разве не местная?

– Нет, – твердо ответила я. – Я из Рио-де-Жанейро. Проездом.

– Вроде, я видела вас в супермаркете.

– Нет, – сказала я. – Я путешествую.

– Странно, – хмыкнула она. – Должно быть, спутала с кем-то.

– Так и есть, – подтвердила я.

– Надолго к нам?

– Не знаю. Мне могут позвонить в любой момент. Срочный вызов. От начальства. Секретная служба и все такое.

– Понятно, – кивнула дама. – Ну, расскажите о нашей гостинице друзьям.

– Непременно, – пообещала я. – Muy bueno[2].

– Вы, мексиканцы, все богатеи, правда?

– Нефть, – коротко пояснила я и поставила подпись на маленькой карточке, которую мне протянула женщина.

Я написала: «Миссис Панчо Вилла», потому что точно знала: эта женщина видела-таки меня в супермаркете. Взглянув мельком на подпись, она сказала:

– Спасибо, что выбрали наш отель, комната номер три. – И протянула мне ключ.

Я поднялась по узкой лестнице на второй этаж и открыла комнату номер три, в которой стояла прекрасная старинная кровать в колониальном стиле и современный письменный стол из клена. Я причесалась, умылась, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Отыскав поблизости аптеку, я купила зубную щетку, три детектива и коробку карамели. В гостинице я сразу направилась в «Старый коровник», и распорядительница зала усадила меня за столик в углу. Я заказала два дайкири – в память о Рио – и филе миньон. Распорядительница три раза подходила, чтобы спросить, все ли в порядке, и каждый раз я отвечала: «Да, все отлично». За ужином я прочла детективный рассказ, а с кофе выпила драмбуи. Потом я поднялась наверх, в комнату, уселась в огромную кровать и читала детективы, пока не заснула примерно в половине десятого.

Проснулась я в семь утра, позавтракала в «Старом коровнике» вафлями и ветчиной. Расплатившись по счету, забрала Торо со стоянки и поехала по главной улице. На окраине городка мне встретился коттедж на продажу, и я остановилась на обочине. Вокруг коттеджа был разбит большой сад, огороженный белым забором из штакетника, к дому с покатой крышей вела тропа из плоских круглых камней. Я вышла из машины и подошла к воротам. Вскоре из-за дома показался мужчина. Заметив меня, он добродушно кивнул.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Симпатичный домик, не правда ли?

– Правда, – согласилась я. – Очень милый домик.

– Хороший фундамент. Новая крыша. Вся система отопления тоже новая. Штормовые окна.

– Сколько комнат?

– Пять. Три внизу, две на втором этаже. Современная кухня.

– Не пойдет, – сказала я, – слишком большой.

– Как это?

– Слишком большой для одной меня. Мне нужна всего одна комната.

Он пожал плечами.

– Некоторым нравятся большие дома, много места…

– Только не мне. Я писатель.

– Писатель? Как по телевизору показывают?

– Не совсем.

– Вот не подумал бы, – удивился он. – Решил, что у вас семья, дети и так далее. Пироги, пирожки и печенье. Сразу видно, что вы хорошо готовите.

– Я писатель.

– Ну ладно, – кивнул он. – Значит, дом для вас слишком большой.

– Я просто смотрю.

– Всегда пожалуйста.

Я села в Торо и нажала на газ. Проехала двадцать миль, пока не добралась до знакомых мест, а еще через двадцать миль была дома. Когда я вошла, все сидели за кухонным столом и обедали. Моя дочь приготовила салат с креветками и соленые бисквиты.

– Привет, – сказали они. – Приятно провела время?

– Конечно.

– Нинки окотилась в корзине для белья, – поведала дочь.

– У меня воротник на белой рубашке еле держится, – пожаловался муж.

– Звонили из мастерской, – сообщил мой сын. – Говорят, пылесос чинить бесполезно, лучше купить новый.

– Мы убрали твои пластинки, – уведомила дочь. – Папа съел три бургера с ветчиной, а с моей сандалии отрывается подошва, белая.

– Где ты была? – спросил меня муж.

– Не знаю, – ответила я. – Прошлась по свету.

Встреча влюбленных

Это никак не мог быть несчастный случай; или сон, или краткий приступ сумасшествия – она слышала музыку. Радио она не включала, пластинку на фонографе не ставила и все же слышала пение, нежное и мелодичное; слова звучали невероятно ясно и четко: «Завтра – ненадежный дар, полно медлить, счастье хрупко…»

Так наступила длинная и ужасная ночь, в которую Филлис довелось пережить приключение, которое закончилось… Однако прежде всего следует рассказать, как оно началось. А началось все очень логично, ибо Филлис была разумной девушкой. Она взяла чистые перчатки, стянула волосы в узел и положила в сумочку носовой платок. Вот только из квартиры она вышла, не погасив свет и не оглянувшись.

Если она и слышала шаги, направляясь к лестнице, то не придала этим звукам значения, а может, они слились с резким постукиванием ее собственных туфель на высоких каблуках, когда она шла по коридору; во всяком случае, шаги за спиной она услышала, только выйдя на пустынную улицу.

Ничего. Ничего, кроме шагов. И Филлис шла, не останавливаясь, мечтая услышать, о чем поется дальше. «Ненадежный дар, – подумала она, но тут же сказала себе: – Все надежно, все так и будет. Он знает». И потому она ходила по улицам в толпе, в безликой толпе, безмолвной, а он выдавал в ней себя лишь шагами.

«Если он следит за мной, идет за мной, – подумала она, стараясь мыслить разумно, – если все так, то, возможно, он пытается сообщить мне, что делать? Быть может, я поступаю неправильно? Иду к тому, от чего должна бежать? Или мне стоит бежать от него?» Как ни странно, но, погрузившись в размышления, Филлис очень вовремя остановилась на углу и почти без удивления увидела, как таксист из остановившейся неподалеку машины, размахивает руками и зовет ее:

– Дамочка, дамочка…

– Да, – прошептала она. – Да. Конечно.

Ее губы осторожно складывались, превращая звуки в слоги. Согнувшись в талии, она посмотрела на таксиста. «Знакомые черты», – подумала она.

– Да, зна… – Она дотронулась до холодного металла такси, и лицо водителя изменилось.

– По этой улице не стоит ходить в одиночку, – проговорил он.

Филлис села в такси, не оглядываясь, и подвинулась на середину заднего сиденья.

– В бар, – попросила она.

– В какой бар, дамочка?

– Как в какой? В «Занзибар», конечно!

Водитель бросил на нее мимолетный взгляд в зеркало и сосредоточился на дороге; такси выехало на середину улицы и слилось с потоком машин, направлявшихся от центра города к окраине.

– Дамочка, – наконец произнес водитель, – не возражаете, если я отвезу вас в другое место? Обычно, конечно, пассажиры говорят мне, куда ехать, и я их туда везу. – Он коротко усмехнулся, без капли веселья. – Только сейчас, дамочка, я думаю, лучше бы вам позволить мне отвезти вас куда-нибудь еще. Хоть попробуем стряхнуть его, а то он так и висит у нас на хвосте.

Слова водителя столкнулись в ней с другими словами. Они не совпадали. Эти звуки означали, что на самом деле кто-то говорит:

– Привет, Филлис, привет. Постой, это Джек. Я хотел пригласить тебя на концерт.

Нет, не то, этого не могло быть. «Завтра – ненадежный дар…» Ненадежный. «Ладно, дорогуша, – сказала Филлис сама себе. – Посмотрим. Посмотрим, кто победит».

– Давайте попробуем от него оторваться, если получится, – ответила она.

– Хорошо, дамочка, – согласился водитель. Машина стала набирать скорость, постепенно перестраиваясь к обочине, а затем внезапно, неожиданно, повернула на красный свет не в ту сторону по улице с односторонним движением. – Если мне выпишут штраф, вы его оплатите, дамочка. – Он сильно вывернул руль, и они поехали в центр города, а с улицы с односторонним движением за ними не последовало ни одной машины.

Филлис, покачнувшись на резком повороте, едва не засмеялась. Подумать только, они бежали от… бежали от…

– Как ты догадался, что за мной следят? – вдруг спросила она, и водитель, посмотрев на нее в зеркало еще раз, коротко ответил:

– Увидел его.

– Кого увидел? – уточнила Филлис.

Такси остановилось у обочины.

– Теперь вы в порядке, дамочка, – сообщил водитель. – Здесь мы и остановимся. – Филлис протянула ему купюру, однако он отмахнулся. – От вас я ничего не возьму. Так лучше будет.

Значит, он знал.

Филлис пошла по улице. Подпрыгнула на одной ножке. Пропела: «La ci darem la mano… Дадим друг другу руки…» И мелодия снова подошла к голосу, звучащему внутри. Проклятье. Черт возьми, черт возьми, черт возьми! Она сбилась с шага. Ничто ее не остановит. Скоро она его отыщет. Он откроется перед ней, как магазин игрушек, и она войдет туда, как в облако сирени. А он будет в доспехах, черт возьми! И она засмеялась своей смелости. И остановилась у двери.

Высокий швейцар в винно-красном бархате спросил:

– Сколько вам, мадам?

И она ответила:

– Один.

Один. Почему бы ей не купить два, семь, пятьдесят четыре, все огромное здание с его огнями и ликующими криками и высокого красно-бархатного швейцара, который поклонился ей и вежливо улыбнулся; почему бы ей не пройти по темному проходу в одиночку, обладая всем, чего она не могла видеть?

Внезапно Филлис поняла, что ей нужно уйти, возможно, уйти домой, лишь бы не оставаться здесь, где высокий швейцар в красном бархате поклонился ей и снова улыбнулся, когда она выходила наружу, будто не видел, как она только что вошла… вдруг он мягко прикоснулся к ее плечу, и Филлис повернулась, ощутив стремительное движение за спиной.

– Простите, мадам, – сказал швейцар. Его голос звучал очень мягко, как и подобает голосу человека, который весь день воздействовал на толпу на грани слышимости. – Простите, но вам лучше поторопиться. За вами следят. Если желаете, можете воспользоваться боковой дверью. – Он поклонился и с равнодушной улыбкой добавил: – Но поспешите. Пожалуйста, поспешите.

Филлис кивнула и прошла мимо него. Она чувствовала, как он следит за ней взглядом, пока не свернула и не направилась вверх по лестнице, туда, где он не мог ее видеть, и опять услышала шаги. На ковре они звучали мягко, но отчетливо. И музыка тоже. Филлис замедлила шаг, будто прогуливаясь. Слева появилось высокое зеркало, затуманенное, точно глаз старухи. А у правой стены – мужчина с насмешливым взглядом.

– Вы как раз вовремя, – проговорил он. – Идите в конец коридора и ждите там. – Филлис прошла за штору, где на миг все утонуло в темноте, и услышала: – Быстрее, быстрее, времени в обрез.

– Быстрее, быстрее, – насмешливо подхватил голос с огромного экрана, однако это был неправильный голос, и музыка была не та.

Филлис пошла быстрее, не замечая темноты, по узкому проходу к двери, над которой горели красные буквы – «Выход», открыла ее и проскользнула в щель. Дальше она шагала неуклюже, но все так же быстро, вниз по открытой стальной лестнице, не оглядываясь, и, оказавшись на улице, почти побежала, потому что за спиной снова раздались шаги. Она дошла до угла как раз вовремя – рядом с ней остановился автобус, водитель открыл дверь и подался вперед, протягивая ей руку.

Филлис беспомощно сказала:

– Мне надо домой. – И он кивнул, не глядя на нее, и ответил:

– Я так и подумал. Доставим по адресу как можно скорее.

Филлис расстегнула сумочку, чтобы найти мелочь, однако водитель автобуса накрыл рукой ящик с деньгами и произнес:

– Не беспокойтесь. Платы не нужно.

Он завел автобус, и Филлис пошла по проходу, отыскивая место на скамье. Автобус был почти переполнен, и она села позади, рядом с какой-то старушкой, на чьих коленях высилась гора свертков. Старушка улыбнулась ей сказала:

– Бедняжка. Мы все видели.

– Я еду домой, – сообщила Филлис, а старушка ответила:

– Конечно, дорогуша. Просто кошмар. Я думаю, его надо арестовать. Такие, как он… – Вывернув шею, она выглянула в окно поверх кульков и свертков, и недовольно прищелкнула языком. – А вот и он, – вздохнула она. – Не отстает.

Филлис неестественно растянула губы, складывая их в улыбку, и ничего не сказала.

– Пусть стараются, – пробормотала она. – Все будет моим. Они знают и думают, что я боюсь. Пусть попробуют меня увезти. Когда я вернусь домой и спокойно усядусь, все будет в моих руках. И будет пение, только для меня, как свист медного чайника.

Автобус остановился, и она быстро вышла через боковую дверь, пока старушка шептала что-то водителю, а остальные пассажиры поднялись на сиденьях и вытянули шеи, чтобы проводить ее, Филлис, взглядами. Она пошла дальше, едва чувствуя, куда ступает, к дому.

Слышатся ли шаги? Она едва не бросилась бежать по темной улице, однако остановилась. Что это? Звук шагов, не замерших с ней в унисон? «Завтра – ненадежный дар, полно медлить, счастье хрупко…» – тихо и отчетливо прозвучало у нее в ушах, и она снова побежала. С силой распахнув дверь многоквартирного дома, Филлис застучала каблучками через вестибюль, лихорадочно решая: поехать на лифте или подняться по лестнице. Выбрала лестницу. (Что это? Снова шаги за спиной?) Пробежала мимо лестничной площадки на первом этаже, повернула на второй этаж, на третий – и помчалась по коридору к своей квартире. Дрожа всем телом, она лихорадочно отыскала в сумочке ключ и вставила его в замок. Открыла дверь, захлопнула ее за собой и сразу задвинула засов, прижалась, задыхаясь, к прохладной, безопасной деревянной створке. Перед ней, в дальнем углу комнаты у окна, со стула поднялся темный силуэт.

– Долго же ты добиралась, – сказал он.

Кивнув, она подошла к зеркалу. Распустила волосы и расчесала их гребнем. Взяла в руки стеклянный пузырек.

– Какой крошечный кубок, – проговорила она.

– О нет, он велик, – прозвучало в ответ. – В нем вся их ложь. – Музыка стала громче. – Пей. Полно медлить… Промедлишь – раскаешься… Счастье хрупко… и прекрасно…

Мои воспоминания о С. Б. Фэйрчайлде

Два с половиной года назад мы с мужем решили подарить себе на пятнадцатую годовщину магнитофон. Надеялись, что с помощью магнитофона запишем пронзительные голоса наших детей, а добавив к записям голосов когда-нибудь еще и видео, сохраним любимые воспоминания навсегда. Мы сентиментально воображали, как будем сидеть однажды вечером старые, седые, полупарализованные, но в благословенном одиночестве, глядя, как перед нами открывается бесконечная череда фотографий наших детей – они танцуют, плавают, запускают фейерверки, играют в бейсбол и делают первые шаги, а мы слушаем магнитофонную запись их голосов: они читают наизусть «Рождественскую историю» и поют о слепых мышатах.

О славных качествах магнитофона нам поведала реклама в воскресной газете, сообщившая, что в крупном нью-йоркском универмаге, где у нас был открыт счет, продавались «восстановленные» магнитофоны по девяносто девять долларов и девяносто девять центов – то есть со скидкой, как настойчиво подчеркивалось в рекламе, почти в сорок процентов. Хотя от нас не укрылось, что сумма в девяносто девять долларов и девяносто девять центов невероятно близка к ста долларам, практически от нее не отличается и, несомненно, является на редкость крупной суммой, которую мы не то чтобы без колебаний решились бы потратить на подарок себе в пятнадцатую годовщину семейной жизни, нас все же захватила мысль о том, что сто долларов – не так уж и много, чтобы заплатить за удовольствие слышать голоса наших детей через много лет, когда мы наконец усядемся перед экраном нашего домашнего кинотеатра. Я написала в магазин в Нью-Йорке, который назывался «Фэйрчайлд», и заказала магнитофон, попросив списать с нашего счета девяносто девять долларов и девяносто девять центов.

Поскольку мы уже заказали моему мужу в том месяце кляссеры для коллекции монет, а также коробку яблок в шоколаде, наш счет, который пришел за несколько дней до магнитофона, составлял сто одиннадцать долларов и пятьдесят три цента. Когда магнитофон доставили, мне пришлось доплатить три доллара и семнадцать центов за экспресс-перевозку. Магнитофон принесли в деревянном ящике, и когда муж вернулся домой, то вместе с нашим старшим сыном взялся за молотки и отвертку, чтобы разобрать деревянный ящик и вытащить магнитофон. В ящике, рядом с магнитофоном, обнаружилась книга с инструкциями, а вот магнитофонной ленты не было, и пока муж и сын погрузились в чтение инструкций, заодно осматривая всякие кнопки и катушки, я поехала в город, в музыкальный магазин, и купила упаковку магнитофонной ленты. Покупка обошлась мне в пять долларов и девяносто пять центов, а продавец в музыкальном магазине, с которым я знакома уже несколько лет, весьма неодобрительно покачал головой, узнав, что мы купили магнитофон в Нью-Йорке вместо того, чтобы воспользоваться его услугами.

За ужином все только и говорили, что о магнитофоне, а после дети разбежались по своим комнатам, где принялись репетировать пение и декламацию, выбирая любимые стихи и песни, которые мы собирались записать на магнитофон, чтобы спрятать подальше и достать лишь в бесконечно далеком будущем, когда мы с мужем, наконец, найдем несколько минут, дабы спокойно посидеть и улыбнуться нашим воспоминаниям. Помыв посуду, мы позвали детей в отцовский кабинет, куда они и пришли, тихо переговариваясь и нервно покашливая, в то время как их отец перечитал инструкции и готовил магнитофон к записи. Все шикали друг на друга, призывая молчать. Наш старший сын сыграл на трубе припев из песенки «Блюз жестяных крыш», а самый младший едва слышно прошелестел любимую песенку под названием «Прогулка с машинистом». Младшая дочь, очень выразительно и четко выговаривая слова, пропела песню о сладостях в кондитерской, а старшая решила записать на память балладу, которую ей пел дедушка: «Твой малыш утек по водосточной трубе (Уж лучше б ему искупаться в корыте)». Когда мы проиграли запись, дети сперва ошарашенно умолкли, а потом развеселились и захотели записать что-нибудь еще. На пленке был слышен голос моего мужа, который говорил, что если все не замолчат, он вообще ничего не запишет, и мой голос, который спрашивал, все ли слышали, что сказал папа, потому что следующий, кто станет хихикать, выйдет из комнаты.

Мы проигрывали нашу запись несколько раз: и знакомым, которые заходили в гости, и друзьям детей по их просьбе, и бабушкам и дедушкам по телефону. Мы были очень довольны и решили, что запишем еще, когда дети, особенно самый младший, разучат новые номера. Однажды вечером мы включили запись для наших друзей, заскочивших на партию в бридж (как оказалось, именно в тот вечер из колоды навсегда исчезла в середине второго робера девятка пик), магнитофонная лента простонала, точно в агонии, мы услышали «вниз по водосточной трубе», и все стихло. Мой муж и гости некоторое время суетились вокруг магнитофона, но так и не смогли убедить его издать хоть звук.

На следующий день муж со старшим сыном вынесли магнитофон в машину, и я отвезла его в город, в музыкальный магазин. Хозяин музыкального магазина вместе с крепким продавцом отнесли аппарат в ремонтную мастерскую, а я рассказала, как мы проигрывали нашу кассету, и вдруг все стихло. Они пообещали проверить магнитофон и выяснить, не пора ли его смазать или что-то в этом роде, а хозяин напомнил, что раз куплен аппарат в Нью-Йорке, ему придется взять с меня плату за капитальный ремонт; а если бы магнитофон купили у него, то теперь чинили бы бесплатно, по гарантии. Я сказала, что все в порядке, так мне и надо, незачем было покупать магнитофон в Нью-Йорке, и хозяин кивнул, добавив, что будет мне хороший урок.

Примерно через три дня он позвонил и заявил, что починить магнитофон не может. Очевидно, аппарат, по его словам, прислали по ошибке, чего, конечно же, не случилось бы, купи мы его здесь, неподалеку. Наш магнитофон не только никогда не ремонтировали, его замучили до механической смерти, а потом или уронили с большой высоты, или растоптали слоновьими лапами. Счастье, сказал он, что мы вообще смогли включить эту штуковину. Единственная короткая запись, которую мы сделали, досталась нам чудом. Он не брался ремонтировать магнитофон ни за что! Вместе с механиком они разобрали аппарат на части и теперь собирали обратно, как было, однако починить его даже не пытались. Хозяин музыкального магазина предположил, что, поскольку магнитофон явно прислали из Нью-Йорка по ошибке, по крайней мере, он надеялся, что это была ошибка, – хотя если бы магнитофон купили у него, то наверняка получили бы восстановленный аппарат, действительно по-настоящему честно восстановленный, – и поскольку явно произошла ошибка, то нам следует отправить магнитофон обратно в Нью-Йорк и ждать, когда там со всем разберутся.

Я приехала в город, и хозяин музыкального магазина вместе с механиком вынесли магнитофон и положили мне в машину, а дома муж со старшим сыном перенесли его в столовую и поставили на обеденный стол. Когда я передала мужу, что хозяин музыкального магазина сказал о магнитофоне, он страшно рассердился и согласился, что нам, безусловно, следует отослать аппарат обратно и, кроме того, написать жалобу.

Мы ужинали за кухонным столом, ибо другой стол занял магнитофон, и поздним вечером я составила Фэйрчайлду письмо, объяснив все, что произошло, и подчеркнув, что хозяин музыкального магазина совершенно уверен: аппарат отправлен по ошибке. Я сообщила, что мы, естественно, намереваемся вернуть магнитофон и хотели бы узнать, что думают на сей счет в «Фэйрчайлде»? Ответ пришел немедленно, подписанный «С. Б. Фэйрчайлд». Мне предлагали положить магнитофон в ящик и отправить в Нью-Йорк, оплатив пересылку. Также было выражено сожаление относительно того, что мы, не решив, действительно ли нам нужен магнитофон, заказали его, а постоянный возврат товара мешает эффективной работе магазина с покупателями. Я написала С. Б. Фэйрчайлду и пояснила, что магнитофон сломан, что я уже оплатила экспресс-доставку магнитофона и что в любом случае я не смогла бы вернуть магнитофон в оригинальной деревянной упаковке, так как она была полностью уничтожена, когда мы вытаскивали магнитофон, к тому же дети уже использовали куски досок, чтобы построить клетку для льва. С. Б. Фэйрчайлд написал в ответ, что «Фэйрчайлд» не платит за экспресс-доставку при возврате товара, и если магнитофон не будет упакован в ящик, то отправлять его обратно можно и не пытаться. «Если бы я по неосторожности или по недостатку рассудительности сломал магнитофонный ящик, то непременно сделал бы новый, взамен», – было сказано в письме. Универмаг «Фэйрчайлд», – особо отметил С. Б. Фэйрчайлд, – не поощряет клиентов, которые бездумно заказывают товар и возвращают его, что влечет за собой расходы и для покупателя, и для магазина.

Я написала в ответ, что в нашем городе работа плотника стоит дорого, и единственный способ обзавестись новым ящиком – заплатить за его изготовление, что обойдется мне в несколько долларов. С. Б. Фэйрчайлд написал в ответ, предложив мне оставить магнитофон у себя, так как я достаточно сильно желала иметь этот аппарат, раз заказала его в магазине. С. Б. Фэйрчайлд настолько прозрачно намекал, что мои желания не совпадают с моими возможностями, что я раздраженно написала в ответ, напомнив, что за состояние магнитофона отвечает «Фэйрчайлд», а не я, и что я больше не разделяю мнение хозяина музыкального магазина, однако чувствую, что Фэйрчайлд намеренно прислал мне неисправный аппарат, дабы нажиться на ящиках и экспресс-доставках. С. Б. Фэйрчайлд, не иначе как неверно прочитав мое письмо от начала и до конца, написал в ответ, что политика получения небольшой прибыли по многим позициям составляет основу работы компании «Фэйрчайлд» с 1863 года.

Пока я пыталась придумать достойный ответ, позвонили друзья и сообщили, что в выходные едут в Нью-Йорк, и не будет ли для них поручений. Я сказала, что да, конечно, поручения будут; например, завезти магнитофон в «Фэйрчайлд»? После некоторых колебаний моя подруга согласилась, и я сказала, что привезу магнитофон прямо сейчас. Мой муж и старший сын отнесли магнитофон в машину, а я отвезла его подруге, и двое мужчин, которые засыпа́ли песком подъездную дорожку у ее дома, помогли переложить магнитофон в багажник машины моей подруги. Я дала этим мужчинам, которые посыпали песком подъездную дорожку, доллар. В благодарность за то, что друзья согласились отвезти магнитофон в Нью-Йорк, я купила их маленькому сыну конструктор для сборки электронных часов, который стоил четыре девяносто пять – мальчик действительно собрал хорошие электронные часы и поставил их в своей спальне. Нам больше не пришлось ужинать за кухонным столом, потому что столовая освободилась.

Наши друзья пробыли в Нью-Йорке неделю, а когда вернулись, принесли мне квитанцию из «Фэйрчайлда» на магнитофон. По их словам, аппарат они не смогли отнести дальше прилавка на первом этаже универмага, хотя отдел, где принимали купленное ранее, находился на девятом этаже. Они не смогли бы, по их словам, ручаться за сохранность магнитофона, держа его в руках на девяти эскалаторах. Поэтому они оставили магнитофон у ответственного за первый этаж и получили у него квитанцию о его возврате. В квитанции говорилось, что магнитофон возвращен в ремонтную мастерскую, и когда я сказала, что лучше бы вернуть его навсегда, они объяснили, что единственными прилавками на первом этаже, куда можно положить что угодно, является прилавок ремонтной мастерской и стойка, где заворачивали покупки. Они подумали, что я бы не обрадовалась, оставь они магнитофон на оберточном столе, а для того, чтобы магнитофон приняли на других этажах, нужно получить квитанцию о ремонте, если только они бы не сообразили, как доставить магнитофон, проехавшись на девяти эскалаторах на девятый этаж, где принимают все возвращенные покупки. При этом ответственный за первый этаж объяснил, что пока магнитофон бесцельно носят по универмагу люди, не имеющие официального отношения к магазину, перевозить аппарат они могут лишь на эскалаторе, а вот когда он официально примет магнитофон от имени универмага, то отправит его наверх на грузовом лифте. Мне сказали, что остается только написать в магазин, объяснив ситуацию, и все будут довольны.

Я поблагодарила друзей и прочла квитанцию – в ней говорилось, что магнитофон принят на ремонт. В тот же вечер я написала Фэйрчайлду длинное и вежливое письмо, в котором подробно рассказала, где и как был возвращен магнитофон, и подчеркнула, что ответственный за первый этаж сотрудник универмага взял на себя всю полноту ответственности за принятый аппарат. Я тщательно скопировала все номера на квитанции и спрятала оригинал квитанции в коробке, где храню рецепты, гарантийные талоны и инструкции по использованию электрического миксера.

Поскольку в том месяце мы заказали в универмаге «Фэйрчайлд» праздничное платье для младшей дочери и кухонный стул, наш следующий ежемесячный счет составлял сто тридцать два доллара шестьдесят один цент. Я была озадачена и написала Фэйрчайлду, интересуясь, почему стоимость магнитофона, который мы вернули, все еще нам не возмещена? Я указала, что письмо было отослано две недели назад, и, не получив на него ответа, естественно, полагала, что стоимость сломанного магнитофона вычтут из суммы на моем счету.

Поддавшись уговорам детей, которые мечтали снова услышать свое пение, мы с мужем приобрели новый магнитофон, значительно дороже, в местном музыкальном магазине. Аппарат работал просто великолепно. Мы записали, как старший сын играет «Королевский блюз» на трубе, как младшая дочь поет длинную песню о тюльпанах и солнце, как старшая дочь музыкально выводит нечто под названием «Кто задушил старика Грэттона (проволокой?)», которому научил ее дед, и как малыш поет от начала и до конца «Прогулку с машинистом».

Я заказала у «Фэйрчайлда» три коробки канцелярских принадлежностей с инициалами и дорогой гель для ванны – наш счет за следующий месяц составил сто шестьдесят долларов и четыре цента. Я снова написала Фэйрчайлду, интересуясь, почему стоимость магнитофона, который мы уже два месяца как вернули, до сих пор не была нам возмещена, и не получила никакого ответа. Мой муж, еще месяц назад не знавший, как поступить, пришел к выводу, что в данном случае нам следует игнорировать плату за магнитофон. Он отправил «Фэйрчайлду» чек на шестьдесят долларов и пять центов, не забыв вычесть девяносто девять долларов и девяносто девять центов за магнитофон. «Фэйрчайлд» прислал нам чек с квитанцией, указывая, что на счету неоплаченный остаток в девяносто девять долларов и девяносто девять центов. Они просили оплатить эту сумму целиком или по частям. Я написала очень короткий ответ: «Смотри в приложении» и добавила копию письма, отправленного раньше.

К тому времени мы осознали, что квитанция, подписанная ответственным за первый этаж, являлась весьма ценной бумагой. Я вынула ее из коробки с рецептами и отдала мужу, а он положил ее в свой стол, в тот самый конверт, в котором хранилась копия наших документов по ипотечному займу и предварительные отчеты для налоговой декларации о доходах. Я написала в другой универмаг в Нью-Йорке, такой же большой, как «Фэйрчайлд», и открыла там счет, заказав игрушечный поезд ко дню рождения младшего сына и новую точилку для карандашей, так что наши следующие ежемесячные счета включали счет из нового универмага на восемь долларов и сорок центов, а также счет из «Фэйрчайлд» на девяносто девять долларов и девяносто девять центов, с небольшой припиской, наклеенной на нижнюю часть счета, с просьбой не игнорировать вышеприведенный счет. Мой муж выписал чек на оплату счета второго универмага и выбросил счет от «Фэйрчайлда».

Примерно через три недели мы с мужем пошли как-то вечером к знакомым поиграть в бридж, а когда вернулись, няня, покрасневшая до слез, сообщила, что приняла адресованную нам срочную телефонограмму. Проскользнув к двери, она пролепетала, что сообщение на столе моего мужа. В записанной по телефону телеграмме говорилось, что если мы не заплатим по давно просроченному счету в универмаге «Фэйрчайлд», то против нас будет открыто судебное разбирательство. Подпись – С. Б. Фэйрчайлд. Няня, вся дрожа, пролепетала, что все в порядке, платы за сегодняшний вечер она не возьмет, потому что знает, каково это, когда нет денег, и она надеется, что все кончится хорошо. Мой муж, у которого лицо стало фиолетового оттенка, трясущимися руками достал бумажник и настоял на том, чтобы заплатить ей вдвойне. Я сказала, что все это глупости, и мы не должны этому магазину ни цента, и няня ответила, что, конечно, нет, и какой позор, что находятся рвачи, которые не дают честным людям даже немного времени, чтобы собрать деньги на оплату.

На следующее утро мне позвонила мама нашей няни и сочувственно предположила, что в сложившихся обстоятельствах я, наверное, захочу сократить ежемесячный взнос в поддержку школьного ансамбля. Бакалейщик задумчиво посетовал, что многие только и думают, что о деньгах, которые им причитаются, а он не из таких, и если я предпочту не оплачивать счет в этом месяце, он ничуть не обидится. Мальчик, который приносил нам газету, укатил на своем велосипеде прежде, чем я успела заплатить ему причитающиеся тридцать центов в неделю. Обернувшись, он крикнул, что все в порядке, он возьмет плату потом, когда будет удобнее.

На следующее утро мы обнаружили в почтовом ящике письмо от дяди нашей няни. Я точно знала, кто прислал нам этот листок, потому что в верхнем левом углу красовалась фотография дяди нашей няни. Жизнерадостно улыбаясь, он показывал на строки, набранные крупным шрифтом: «ДА! Я очень хочу одолжить вам денег! Ваши ФИНАНСОВЫЕ трудности ОКОНЧЕНЫ, они навсегда останутся ПОЗАДИ!» Среди счетов, которые пришли через день или чуть позже, был и счет от «Фэйрчайлда» на девяносто девять долларов и девяносто девять центов, и счет от телефонной компании на один доллар и шестьдесят девять центов за телеграмму от «Фэйрчайлда». Я позвонила в телефонную компанию, попросила соединить меня с начальником ночной смены и поинтересовалась, что, черт возьми, дает ему право взимать с меня плату за телеграмму от «Фэйрчайлда», особенно если телеграмма была доставлена без моего разрешения и прочитана моей няне? Начальник согласился с тем, что ожидать, будто я заплачу за такую оскорбительную телеграмму, несправедливо, однако с сожалением признал, что не обладает полномочиями отменить оплату данной услуги. Начальник пообещал письменно обратиться к распорядителю кредитов в бухгалтерию и объяснить, в чем дело. Я спросила, нельзя ли ему позвонить, а мне ответили, что сотрудникам не разрешают пользоваться телефоном для обсуждения дел компании.

В следующем месяце я получила еще одно письмо от С. Б. Фэйрчайлда, в нем говорилось, что универмаг проявил достаточное терпение, и что пришло время мне оплатить давно просроченный счет ($99,99) обратной почтой или приготовиться к неприятностям. Я написала Фэйрчайлду еще одно письмо «Смотри в приложении», приложив копию своего письма к кредитному менеджеру телефонной компании, в котором отказываюсь платить сбор в размере одного доллара шестьдесят девять центов за некорректно доставленную телеграмму. В следующем месяце мы получили от «Фэйрчайлда» счет на девяносто девять долларов и девяносто девять центов и уведомление, в котором говорилось, что мой кредит будет закрыт, пока я не оплачу данный счет, а также «Фэйрчайлд» направит ко мне представителей коллекторского агентства. Снова пришло письмо от родственника няни, в котором он предлагал мне «ПЕРЕЛОЖИТЬ все ПРОБЛЕМЫ на того, кто может ПОМОЧЬ!»

В следующем месяце «Фэйрчайлд» начал все… с самого начала; мы получили счет с маленьким клочком бумаги, с просьбой больше не игнорировать вышеуказанный счет, а через месяц снова пришла телеграмма; на сей раз, к счастью, я ответила на телефонный звонок и отказалась от телеграммы, так как до сих пор вела переписку с бухгалтерией телефонной компании из-за первого сообщения за доллар и шестьдесят девять центов. В следующем месяце С. Б. Фэйрчайлд опять прислал нам письмо о страшных последствиях, а еще через месяц – угрозу напустить на нас коллекторов.

На нашу шестнадцатую годовщину я купила мужу во втором универмаге хороший бумажник. Дети устали слушать свои голоса на пленке и просили цветной телевизор. «Фэйрчайлд» опубликовал в воскресной газете рекламу, предлагая цветные телевизоры с почти тридцатипроцентной скидкой. Мы сказали детям, что пока придется потерпеть, потому что цветные телевизоры на деревьях не растут.

Примерно через два месяца, когда нам снова пообещали неприятности, я прочла в газете, что «Фэйрчайлд» распродает садовые стулья, которые мне очень хотелось купить. Я написала им, что заказываю три садовых стула с мягкими клетчатыми сиденьями, набор корзин для мусора, которые рекламировали в том же объявлении, и декоративный поднос из олова – отличный, по моему мнению, подарок на день рождения свекрови. Спустя несколько дней я получила письмо от С. Б. Фэрчайлда лично. Вся компания «Фэйрчайлд», утверждалось в письме, шокирована, опечалена и возмущена моей тактикой двойных стандартов и обмана. Неужели я, спустя столько месяцев, не осознала, что у меня на счету непогашенный дебет в размере девяноста девяти долларов и девяноста девяти центов ($99.99) в универмаге «Фэйрчайлд»? Неужели я могла вообразить, что бесцеремонная просьба выслать товары, за которые я не собираюсь платить, будет исполнена? Никто и никогда не посмеет так обмануть С. Б. Фэйрчайлда. Все зашло слишком далеко. Мой заказ отменен рукой самого С. Б. Фэйрчайлда; мой счет закрыт. Я не получу ни мусорных корзин, ни оловянного подноса, ни садовых стульев от Фэйрчайлда до тех пор, пока не выполню прежние обязательства, то есть перечислю универмагу «Фэйрчайлд» давно просроченную сумму ($99,99) полностью.

Письмо я прочла дважды, и, придя в ярость, сняла телефонную трубку и позвонила мистеру С. Б. Фэйрчайлду из универмага «Фэйрчайлд» в Нью-Йорке. Я ждала, сжимая в руке телефон, пока меня соединяли с главным коммутатором универмага, потом с коммутатором на одиннадцатом этаже, потом с кредитным отделом, с секретарем кредитного отдела, с приемной мистера С. Б. Фэйрчайлда, с секретарем мистера С. Б. Фэйрчайлда, с личным помощником мистера С. Б. Фэйрчайлда, с личным старшим секретарем мистера С. Б. Фэйрчайлда. Дальше личного старшего секретаря мистера С. Б. Фэрчайлда продвинуться оказалось трудно, но я нашла в себе силы заявить, что если я не поговорю сейчас же с мистером С. Б. Фэйрчайлдом, – а я звоню с личного аппарата по междугородной связи, – то буду звонить каждые десять минут до конца рабочего дня, не оставляя попыток заблокировать все телефонные линии универмага «Фэйрчайлд». Через минуту в трубке послышался голос очень занятого человека. Человек произнес:

– Ну и?

Я назвала свое имя и сказала, что звоню по поводу моего счета.

– По поводу вашего счета разговаривайте с отделом счетов и кредитов, – сказал мистер Фэйрчайлд. – Я очень занятой человек.

– Я звоню вам, потому что вы написали мне письмо.

– Разбирайтесь с отделом связей с клиентами…

– Я заказала оловянный поднос, несколько корзин для мусора и три садовых стула с мягкими сиденьями, а вы сказали…

– Обратитесь в службу заказов, – сказал мистер Фэйрчайлд. – Я не могу лично отвечать на все…

– Я хочу оловянный поднос и корзины для мусора.

– Обратитесь к помощникам покупателей на первом этаже.

– Я отказываюсь, я категорически отказываюсь оплачивать несправедливый счет.

– Тогда вам в отдел жалоб, – с надеждой предложил мистер Фэйрчайлд. – Я очень занятой человек.

– Я увидела объявление о продаже магнитофонов…

– Вам в отдел рекламы. Это в другом здании.

– Но магнитофон оказался сломан.

– Обращайтесь в ремонтную мастерскую, на первом этаже, вход с авеню…

– Нет. Магнитофон работал очень плохо. Он был мне не нужен.

– Тогда почему вы не отправили его обратно?

– Я отправила. Почти два года назад…

– Тогда вам в «Возврат товаров», на девятом этаже. Я не понимаю, почему все эти мелкие проблемы свалились на меня. Я занятой человек…

– Я написала вам девятнадцать писем, и это стоило мне в общей сложности, считая электронные часы, почти сорок пять долларов, лишь бы избавиться от этого магнитофона. Есть ли в вашем магазине что-нибудь, от чего отказываются, за сорок пять долларов?

– Офисное оборудование, – недоуменно проговорил мистер Фэйрчайлд. – Восьмой этаж.

– Я настаиваю на честном разбирательстве, – сказала я.

– Простите, – с достоинством осведомился он, – вы уверены, что обращаетесь по адресу?

Я повесила трубку и села, чтобы еще раз написать мистеру Фэйрчайлду письмо. И написала, решив, что это будет в самый последний раз, полный и подробный отчет о всех треволнениях с магнитофоном. Приложила копию квитанции в натуральную величину и записку, подписанную хозяином музыкального магазина, с утверждением, что магнитофон, сданный ему в ремонт, явно был отправлен… по ошибке. Потом снова заказала оловянный поднос, корзины для мусора и садовые стулья с мягкими сидениями. Добавила имя и адрес друзей, которые привезли магнитофон к Фэрчайлду, и закончила абзацем, повествующем о том, как мы с мужем хотели через несколько лет мирно сидеть и слушать голоса наших детей. Письмо получилось на трех страницах, и, запечатывая его, я чувствовала, что добавить мне нечего. Я отнесла письмо на почту и сказала, что хочу отправить его заказной почтой, чтобы оно было доставлено лично в руки мистеру С. Б. Фэйрчайлду в универмаге «Фэйрчайлд». Почтмейстер предложил мне заказать квитанцию, которую мне вернули бы с подписью адресата по получении письма. Я заплатила семьдесят семь центов за почтовые расходы.

Через два дня пришла почтовая квитанция. В строке «Подпись адресата» стояло «Универмаг Фэйрчайлд». В строке внизу, которую вычеркнул наш почтмейстер, оказалась подпись Джейн Келли, секретаря. В верхней части квитанции была проставлена печать «ЛИЧНО В РУКИ ПОЛУЧАТЕЛЮ», а в нижней – печать «ПОЛУЧАТЕЛЮ ЛИЧНО В РУКИ». Когда я показала квитанцию почтмейстеру, он очень удивился.

– Так нельзя, это нарушение, – заметил он.

– Что же мне делать?

Он задумался.

– Пожалуй, вернуть письмо мы не можем. Эта секретарша, как бы ее ни звали, та, что подписала вот здесь… письмо теперь у нее.

– И мистер Фэйрчайлд его не получит?

– Вот что, – произнес он. – Подайте жалобу. Напишите письмо мне, почтмейстеру, и я отправлю его куда следует. Потом напишите еще одно письмо тому самому Фэйрчайлду, и, когда на почте рассмотрят вашу жалобу, то второе письмо отправят бесплатно.

Я пошла домой и написала письмо с объяснением произошедшего, обращаясь к нашему дорогому почтмейстеру, отнесла его на почту, приклеила трехцентовую марку и протянула в окно. Почтмейстер вскрыл письмо, прочитал и подтвердил, что все в порядке, и он его сразу же отправит куда следует.

Неделю спустя – не прошло и двух лет с тех пор, как мы впервые заказали магнитофон, да, двух лет точно не прошло, до семнадцатой годовщины нашей семейной жизни оставался еще месяц, и я собиралась подарить мужу трость с вкладной шпагой, – я достала из почтового ящика стопку конвертов. Пришло письмо от Фэйрчайлда, подписанное С. Б. Фэйрчайлдом, в котором говорилось, что мой кредит будет повсюду аннулирован, а на меня натравят коллекторское агентство. Было письмо из Почтового департамента США с тремя формулярами для заполнения, чтобы прояснить неправильную доставку заказной почты. Пришло и письмо от управляющего телефонной компанией, в котором говорилось, что компания не может себе позволить игнорировать просроченные счета клиентов, и если завтра же не будет оплачена доставка телеграммы на сумму один доллар и шестьдесят девять центов, телефонная связь по нашему адресу предоставляться более не будет. В простом белом конверте обнаружилось письмо от дяди нашей няни с вопросом: «Денежные неприятности? Всегда готов помочь!» И последним я распечатала конверт с письмом из ремонтного отдела универмага «Фэйрчайлд». Сотрудники очень сожалели, что ремонт нашего магнитофона занял немного больше времени, чем они рассчитывали. Произошла небольшая задержка с получением запчастей, но теперь аппарат в полном порядке. «Не могли бы вы забрать его как можно скорее?» – интересовались сотрудники универмага, потому что через десять дней они снимут с себя всякую ответственность за местонахождение и состояние данного магнитофона.

Украсьте зал

Было восемь часов вечера, канун Рождества, и мистер и миссис Уильямс украшали свою рождественскую елку. Это была первая елка, которую они наряжали с тех пор, как поженились. В этом году их дочери исполнилось два года, и миссис Уильямс подумала: пришло время по-настоящему праздновать Рождество, чтобы оставить девочке приятные воспоминания. Миссис Уильямс купила в универмаге несколько украшений и много маленьких елочных игрушек, а мистер Уильямс принес кухонный стул и встал на него, развешивая игрушки на верхние ветки. Все родственники и друзья прислали малышке чудные подарки, которые миссис Уильямс намеревалась живописно разложить под деревом, а мистер и миссис Уильямс купили огромного плюшевого медвежонка, выше самой малышки – этот подарок девочка увидела бы утром в первую очередь.

Когда дерево было украшено, свертки разложены, а плюшевый мишка усажен под елкой, миссис Уильямс встала и окинула комнату восхищенным взглядом, едва дыша.

– Боб, – проговорила она, – какая красота! Рождественская мечта.

Мистер Уильямс осторожно слез со стула.

– Неплохо получилось, – признал он.

Миссис Уильямс подошла и перевесила одно украшение чуть выше.

– Она вбежит в комнату, и мы зажжем гирлянду, – счастливо сказала она, – и запомнит на весь год.

– В детстве у нас были прекрасные рождественские праздники, – отозвался мистер Уильямс. – Вся семья собиралась вместе, подавали индейку…

Раздался звонок в дверь, и миссис Уильямс пошла открывать.

– На завтра я раздобыла только гуся, – сказала она, оглянувшись. – Индюшек в этом году маловато.

Когда миссис Уильямс открыла дверь, то увидела на крыльце двух маленьких девочек, их волосы и плечи были припорошены снегом – обе смотрели на нее. Та, что повыше ростом, протянула миссис Уильямс лист бумаги.

– Моя мать просила передать это вам.

Миссис Уильямс нахмурилась, озадаченно глядя на детей и пытаясь вспомнить, живут ли они по соседству.

– Заходите, – пригласила она, – не стойте на морозе.

Миссис Уильямс закрыла дверь за девочками, и они застыли в коридоре, разглядывая елку в гостиной. Миссис Уильямс, все еще озадаченная, развернула листок и принялась читать вслух.

– Дорогая соседка, это мои дочери. Старшей – восемь лет, а младшей – пять… – Миссис Уильямс внезапно перестала читать вслух и плотно сжала губы, читая про себя: – Если вы не хотите им ничего давать, пожалуйста, не беспокойтесь, но если вам есть чем поделиться, то знайте: Джини носит обувь четвертого размера, а Хелен нечего надеть в школу этой зимой. В любом случае, счастливого Рождества.

Миссис Уильямс закончила читать и посмотрела на детей.

– Боб, – позвала она.

Мистер Уильямс вышел из гостиной, а миссис Уильямс передала ему записку и снова обратилась к детям.

– Присядьте на минутку. – Она указала на кожаную скамейку в холле. – Я принесу вам что-нибудь попить, чтобы согреться, а потом мы посмотрим, как поступить.

Миссис Уильямс повернулась к младшей девочке.

– Ты Джини? – Девочка торжественно кивнула. – Ну, давай я развяжу твой теплый шарф и усажу тебя здесь, на скамейке, а потом мы выпьем чудесного горячего какао…

Не переставая говорить, миссис Уильямс усадила девочку на скамейку и сняла с нее пальто, а старшая, наблюдая за происходящим, сама сняла пальто и села рядом с сестрой. Миссис Уильямс повернулась к мистеру Уильямсу, который беспомощно держал в руках письмо.

– Развлеки этих милых детей, – попросила она, – а я сварю какао.

Дети сидели на скамейке и разглядывали рождественскую елку, и мистер Уильямс присел на пол рядом с ними.

– М-да, – произнес он, – ты чуть старше, чем моя маленькая дочка, так что я едва могу сообразить, что тебе сказать.

Миссис Уильямс согрела молоко, поставила на поднос корзинку с овсяным печеньем и две чашки с блюдцами. Приготовив какао, она поставила кувшин на поднос и вышла со своей ношей в холл. Маленькая девочка смеялась, слушая мистера Уильямса, а старшая смотрела на них с улыбкой. Мистер Уильямс рассказывал им сказку, а миссис Уильямс ждала с какао на подносе. Мистер Уильямс быстро придумал сказке подходящий конец и встал. Миссис Уильямс вручила девочкам по чашке, наполнила их какао и дала каждой по печенью.

– Теперь вы быстро согреетесь, – проговорила она.

– Пожалуй, я тоже не откажусь от какао, – заметил мистер Уильямс.

Миссис Уильямс вернулась на кухню и взяла еще две чашки. Вернувшись, она наполнила их, и они с мистером Уильямсом пили, сидя на полу, и мистер Уильямс строил рожицы, над которыми малышка Джини так смеялась, что едва не выронила чашку. Когда девочки допили какао, миссис Уильямс поднялась наверх и достала свое старое пальто, пару свитеров и теплый халат. Она сложила все в старый чемодан, чтобы детям удобнее было нести, вырвала страницу из телефонной книги и нацарапала: «У меня нет ничего, что подошло бы детям, но, возможно, вам это пригодится. Или получится что-то перешить». Она засунула записку в одежду и вернулась вниз, к детям, которые беседовали с мистером Уильямсом.

– Во втором классе, – смущенно отвечала старшая.

– Ну, разве это не прекрасно! – воскликнул мистер Уильямс. – Готов поспорить, ты намного умнее Хелен, – обратился он к маленькой девочке.

– Я умнее ее, – возразила Хелен.

Малышка захихикала.

– Старушке Хелен приходится ходить в школу каждый день, – сказала она.

Когда миссис Уильямс вернулась в холл, мистер Уильямс встал и отвернулся от детей. Он вынул бумажник, выбрал пятидолларовую купюру и показал ее миссис Уильямс – та кивнула. Мистер Уильямс вложил банкноту в руку старшей девочки.

– Держи крепче, не потеряй, – велел он. – Передай маме, что это рождественский подарок всем вам.

– Смогут ли они нести чемодан? – встревожилась миссис Уильямс.

Старшая девочка соскользнула со скамейки и взяла чемодан. «Даже учитывая, что в нем пальто, пожалуй, не тяжело, они справятся», – подумала миссис Уильямс. Она помогла маленькой девочке слезть со скамейки и застегнула на ней пальто.

– Большое спасибо, – сказала старшая девочка мистеру Уильямсу.

– Ерунда, – отмахнулся мистер Уильямс, – сейчас же Рождество, правда?

Старшая девочка улыбнулась и потянулась за чемоданом.

– Минуточку, – остановила ее миссис Уильямс.

Она побежала к елке, сняла пару карамельных конфет и принесла их детям.

Они молча приняли конфеты, но Джини вдруг расплакалась, взяла сестру за руку и указала на что-то.

Старшая девочка покаянно взглянула на хозяев.

– Это из-за плюшевого мишки, – произнесла она. – Увидела его только что. Она всегда хотела такого.

Старшая потянула сестру к входной двери, однако маленькая девочка отказывалась двигаться, стояла и плакала.

– Бедная крошка, – вздохнул мистер Уильямс.

Миссис Уильямс опустилась рядом с маленькой девочкой на колени.

– Джини, дорогая, просто послушай меня минутку. Плюшевый медвежонок очень милый, но он для моей маленькой дочки.

Джини перестала плакать и молча глядела на миссис Уильямс.

– Подождите, – вновь сказала миссис Уильямс.

Она вернулась к рождественской елке под нетерпеливым взглядом Джини и сняла с ветвей две маленькие игрушки. Елка из-за этого немного покосилась. Миссис Уильямс подумала, что исправит все позже. Одна из игрушек была маленькой куклой, а другая – сложенным в конверт одеялом с тремя очень маленькими куклами. Миссис Уильямс отдала трех крошечных кукол Джини, а большую куклу – Хелен.

– Это вам.

Джини держала одеяло с маленькими куклами, не сводя глаз с плюшевого медведя за спиной миссис Уильямс.

– Большое спасибо, – поблагодарила Хелен. – Мы лучше пойдем. – Поколебавшись, она обратилась к миссис Уильямс: – Пожалуйста, верните мне листок бумаги.

Мистер Уильямс передал ей сложенную записку, и Хелен, положив ее в карман, взяла Джини за руку.

– Счастливого Рождества, – пожелала она.

Подхватив свободной рукой чемодан, Хелен повела Джини к двери, которую распахнул перед ними мистер Уильямс. На крыльце она остановилась и обернулась.

– Мы споем вам рождественскую песенку, я выучила ее в школе.

Хелен запела, и через минуту к ней присоединилась Джини:

– Зал украшен остролистом, ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла…

Мистер и миссис Уильямс стояли на крыльце и смотрели, как девочки идут по дорожке к воротам и старательно поют. Когда они вышли на улицу, мистер Уильямс шагнул внутрь.

– Ты идешь? – спросил он жену.

– Счастливого Рождества! – крикнула миссис Уильямс вслед детям, и ее голос показался странным даже ей самой.

Хозяин замка

Черным зимним днем моего отца повесили на моих глазах. Я стоял, пятнадцатилетний и слишком гордый, чтобы показать свой страх перед столпившимися вокруг деревенскими жителями, и видел, как человек, дороже которого у меня не было в жизни, поднимается на эшафот и в последний раз смотрит на небо, деревья и горы, что он так любил.

В этой невежественной маленькой деревне за колдовство наказывали смертью, и даже господин в замке на вершине горы не был достаточно силен, чтобы противостоять суеверию и страху. И потому сегодня мой отец пошел на смерть под ненавидящими взглядами жителей деревни.

Стоя там, в одиночестве, я чувствовал, как на меня искоса поглядывают, и, кажется, слышал шепот:

– Это его сын…

– Тот молодой…

– Вон тот мальчик, что унаследовал дьявольские предания…

И я возненавидел их всех за их невежество и страх. Когда вывели моего отца, я подошел к нему и встал с ним рядом, пока устанавливали эшафот. Я вгляделся в его бездонные черные глаза, которые видели то, что никогда не видел до него ни один смертный, выпрямился и громко произнес:

– Отец, я знаю, что вы обвинены несправедливо, и я клянусь отомстить тем, кто это сделал, собственными руками.

А он лишь улыбнулся мне и сказал:

– Нехорошо воздавать смертью за смерть, сын мой. Лучше надейся, что я обрету мир на том свете и оставлю тебя в покое.

Отец прикоснулся к моей голове, снял с пальца массивное кольцо с печаткой и надел его на мой. Я стоял и смотрел, как он поднимается на помост. Человек рядом со мной крикнул:

– Возвращайся к дьяволу, к своему хозяину!

– Молчи! – заорал я в ответ и набросился на него с кнутом, который сжимал в руках.

Угрюмо ворча, толпа отползла от меня, и я остался один рядом с эшафотом. Я смотрел, как отец умирает, и не мог отвести глаз, ибо лучше бы я умер сам, чем показал бы себя трусом перед толпой.

А потом я уехал. Один. Поднялся на холм в высокий, темный замок – теперь он мой, мой дом и дом моей мести. В пятнадцать лет я стал властелином на холме и обладателем богатства. У меня было столько золота, земли и сокровищ, что меня с радостью приняли бы в любой столице мира. Только ни одна столица меня не влекла, ведь мое сердце, страсть и ужасная история моей семьи удерживали меня в моем доме – в доме, где жил и умер мой отец. Я не хотел упускать из виду ту длинную черную линию, которая очерчивала на рассвете и закате мой замок на холме. Держало меня и обещание отомстить за смерть отца.

Много дней и ночей я провел в одиночестве, читая отцовские книги и постигая его знания. Со мной был лишь глухой старик, который, едва слышно ступая во тьме (кто движется тише, чем те, кто не может говорить?), приносил мне все необходимое и удерживал внешний мир снаружи. Я жаждал мести и искал способ ее достичь, ибо я был опутан теми же дьявольскими преданиями, что погубили и моего отца. Я хотел отомстить виновным. Месяцы шли за месяцами, а я так и не приблизился к исполнению самого главного моего желания.

Спустя ровно год я сидел в саду, укрытом в тени горного хребта тяжелой каменной стеной. «Здесь меня никто не увидит, – думал я, – ни один шпион». Я читал и не слышал звука шагов, как вдруг у моего плеча раздался голос:

– Разве этот сад наполовину не мой?

Я вскочил, выронив книгу, и увидел перед собой высокого, худощавого молодого человека, оборванного и утомленного; в его прикрытых от усталости глазах мелькало некое семейное сходство.

– Кто ты? – требовательно спросил я незнакомца, и он засмеялся.

– Я твой сводный брат, – ответил он.

Тогда засмеялся я, однако тут же отступил под его взглядом, так напомнившим мне отцовский, что я испугался.

– У твоего отца были и другие сыновья, – заявил незнакомец, прикоснувшись кончиком пальца к кольцу с печаткой на моей руке, а когда я отдернул руку, снова засмеялся.

Посерьезнев, он добродушно взглянул мне в глаза.

– Наш отец, – продолжил он, – отдал тебе кольцо только потому, что у меня не было на него законного права… тогда не было.

– Ты сын бедной деревенской женщины, которую мой отец… – я деликатно оборвал себя, но он все равно рассмеялся.

– Он самый.

Я почувствовал, как во мне растет доброта к несчастному юноше.

– Тогда я твой должник, – сказал я, и он безучастно кивнул.

Я предложил ему убежище в замке на день или два, пока мы не решим, что мне предстоит для него сделать, как возместить злополучное наследие моего отца. Мы вернулись в замок из сада вместе, едва не держась за руки, и пошли темными коридорами: я – повелитель замка, он – нищий с надеждой на помощь. Мы прошли по длинному залу, со стен которого на нас смотрели потемневшие от времени портреты. Портреты тех, кто породил нас и лелеял нас, и дал нам жизнь. В комнате, где старый Иосиф разжег огонь и подал ужин, я повернулся к своему спутнику, чтобы предложить ему сесть и разделить со мной пищу.

– Сначала скажи мне, – попросил я, – как тебя называть?

Он долго смотрел на меня из-под тяжелых век, и пламя плясало в его глазах.

– Николас, – наконец произнес он.

– Хорошо.

И я махнул ему, призывая пододвинуть стул к огню.

За нашим первым ужином мой гость рассказывал сказки о странствиях и поисках, о далеких землях и местах, что наверняка существовали лишь в его бурном воображении. Он говорил о чудесах, которые видел, о властителях, с которыми встречался, и о прекрасных королевах. Я позволил ему выговориться, задаваясь вопросом, какую роль может сыграть сводный брат в моих планах мести. Ибо мне, без сомнения, требовалась помощь, и сводный брат, возможно, был ниспослан мне покойным отцом.

Когда огонь почти догорел, и рассказчик умолк, я спросил его:

– Ты знаешь, как умер наш отец?

– Его повесили.

– Ты был там?

– Я видел, как это случилось. – Произнося эти слова, Николас смотрел в огонь, будто видел ту страшную картину снова.

– Я поклялся отомстить убийцам моего отца, – сказал я. – Я обещал ему, что они падут от моей руки.

Николас перевел на меня взгляд.

– Он просил тебя оставить эти мысли и жить в покое.

Я покачал головой, глядя в огонь. Какие тайны хранил очаг для нас той ночью!

– Со смертью моего отца вся его работа была уничтожена. Я отомщу и последую вперед, за самыми смелыми его мечтами.

Николас нахмурился.

– Но ты не восстановишь труд отца, отомстив глупым деревенским жителям, и даже уничтожив саму деревню.

– Я мог бы сжечь деревню вместе с жителями еще год назад, пожелай я того. Не они убили отца. Силы зла, тьмы и страха отдали его в руки крестьян и дали крестьянам эшафот, на котором его казнили.

Николас расхохотался, запрокинул голову.

– Неужели ты хочешь уничтожить силы зла?

Я встал.

– Я уничтожу силы зла, и для этого мне понадобится твоя помощь.

– Тебе понадобится помощь самого дьявола, – ответил Николас.

И сводный брат остался со мной в замке. Мы вдвоем ходили по темным залам и читали старинные книги. Именно Николас вывел меня на тропу мести, которую я искал.

– Знаешь, чего боятся жители деревни? – спросил он однажды.

– Они верят, что сам демон невидимкой обитает в замке, насылает тьму на землю и сгущает кровь. Отец был добрым и благородным, он вызвал демона на холме, чтобы победить, но проиграл.

– А ты?

– Когда я сам найду и уничтожу этого демона, мой отец будет отомщен.

– И каков твой план?

– Найти и уничтожить.

– А кто отомстит за тебя? – спросил Николас. – Если ты погибнешь, демон удержит власть и обратит свое зло на землю, чтобы нести вред людям.

– Значит, мне нужно жениться, – твердо заявил я, и Николас засмеялся.

– Ты действительно пойдешь на все, лишь бы достичь цели.

И тогда, впервые после смерти отца, я поехал в деревню. Из залитых солнцем окон женщины смотрели мне вслед, а мужчины, которых я встречал на улицах, щурились и плевали под копыта моего коня. На дальней окраине деревни я спешился, потому что здесь жила семья, навлекшая на отца смерть. В этом доме прежде жил мужчина, огромный, неповоротливый зверина, и именно он встал тогда перед отцом и бросил вызов демону холма. Когда меч моего отца лишил того человека жизни, все закричали, что ему помогло колдовство. Против их воплей оказались бессильны и отцовское боевое искусство, и мощь его убеждения. И вот я стоял перед домом, где жил тот человек, и смотрел на ту самую дорогу, на которой он поджидал моего отца, и на грязь, в которой он умер. Я стоял, не зная, что ищу, и тут послышался ясный, звенящий смех – он доносился из сада за домом.

Девушка, юная, златовласая, смотрела на меня сквозь розовые кусты.

– Ты считаешь камни под ногами и потому стоишь так тихо и неподвижно? – поинтересовалась она.

Я нахмурился.

– Иди сюда, – позвал я.

Девушка присела в небрежном реверансе и лениво пошла ко мне через садовые ворота.

– Кто ты? – спросил я.

– Элизабет, – кротко ответила она.

– Почему ты здесь живешь? – Я показал на дом человека, убившего моего отца.

– Это дом моих отца и матери, сэр, мне больше негде жить.

– Твоего отца?

– Он мертв, сэр.

– Ты дочь человека, который умер от руки старого властелина холма?

– Да, сэр.

– Ты знаешь, кто я?

Она посмотрела на меня из-под ресниц.

– Вы молодой хозяин, и очень симпатичный, – смеясь, добавила она, убегая.

Я постоял минуту, глядя ей вслед, потом сел на лошадь и поехал обратно по деревне и вверх по холму. Там я нашел Николаса и рассказал ему об Элизабет.

– Приведи ее, – попросил я.

Николас засмеялся.

– Я совершенно точно решил жениться, – сообщил я, и мы засмеялись вместе.

И вот Элизабет пришла в замок на холме. Я никогда не спрашивал, как Николас привел ее, и он мне не рассказывал. Однажды дверь кабинета распахнулась, и я увидел Элизабет – она не смеялась, стояла гордая, упрямая и прекрасная.

– Так ты все-таки пришла? – искренне обрадовался я.

– У меня не было выбора.

– Ты станешь очаровательным дополнением к нашему семейному кругу, – сказал я.

А она в ярости закричала:

– Я здесь, потому что меня принес твой дьявол, и все же я не боюсь тебя. Мой отец пал от дьявольской руки, и он не испугался, а я смотрела, как казнили твоего отца и радовалась, слышишь? И я желаю видеть, как погибнет весь твой гнусный род. Но я – всего лишь бедная девушка, и мне не дано было отомстить. Теперь я здесь, и увижу, как ты умрешь. Я бросаю вызов тебе, твоему замку и твоему дьяволу!

– Вот такие молитвы тебе помогут, – усмехнулся Николас, неслышно входя в кабинет, – ибо, если я хоть что-то знаю о дьяволе, ничто не вызовет его скорее, чем угроза красивой женщины.

Я позвал Иосифа и велел ему держать Элизабет пленницей в высокой башне замка до тех пор, пока она не заговорит повежливее.

А мы с Николасом вдруг обрели лихорадочную надежду, нам казалось, что поиски вскоре увенчаются успехом. Книги, над которыми корпел отец, обрели для меня смысл, и я без труда читал их секреты. Однажды вечером я решил приняться за дьявола и его волю. Я пригласил Элизабет на ужин, но она сидела за столом так угрюмо, что я приказал ее увести: пусть прячет слезы в своей башне.

Меня переполняло ощущение зла, и в ту ночь я был готов ко всему, к любым козням дьявола.

Мы с Николасом закончили ужинать и молча сидели рядом, пока я не сказал:

– Николас, сегодня я хочу попробовать вызвать дьявола.

Николас рассмеялся, как всегда.

– Будь осторожен, – предупредил он. – Призрак нашего отца будет наблюдать за тобой.

– Попробуем вместе?

Николас покачал головой.

– Иногда, сводный брат, лучше действовать в одиночку. Я буду ждать рассказа о твоем успехе.

И вот я в кабинете, принадлежавшем моему отцу, и на столе передо мной – одна из его книг. Я начертил страшные диаграммы, смешал тайные зелья и произнес ужасные слова, которые должны были призвать дьявола на мою сторону.

– In nomino lutheris, sathanus, et spiritus acherontis…

Эти слова мне велела сказать книга, и когда с моих губ слетели нечестивые слоги, комната покачнулась, раздался грохот, и из облака перед огнем, где лежало мое смертоносное зелье, выступила прекраснейшая женщина на свете.

Бессильно уронив руку, лежавшую на книге, я в ужасе воззрился на нее, охваченный удивлением и восторгом. Элизабет тут же была мной забыта, как и отец, и месть, и дьявол, ибо я нашел путь к большей радости, чем может дать месть или любовь. Я чувствовал, как меня тянет к неподвижной фигуре, и я сделал к ней полшага. Женщина подняла руку, будто предупреждая.

– Ступай осторожно, – раздался ее голос. – Не подходи слишком близко.

Я взволнованно побежал к женщине и схватил ее за руку.

– Есть ли в тебе опасность, с которой я не встречусь по своей воле? – вопросил я и подошел еще ближе.

Она лишь засмеялась и, откинув голову, посмотрела на меня.

– А ты храбр…

И более я ничего не скажу о моей огненной леди. Добавлю только, что долгими ночами, пока Николас смеялся над охватившим меня безумием, я запирался в отцовском кабинете, раскрывал старинную книгу и повторял слова, которыми вызвал мою огненную леди в первый раз. Я не могу объяснить, как любовь такого существа влияет на человека; знаю лишь, что я впал в безумие, и, зная о своем безумии, сознательно к нему стремился. Ни слова о моем отце не произнес я в те дни – все было забыто ради образа, явившегося ко мне из огня. Я отчаянно умолял огненную леди не бросать меня, остаться со мной или увести за собой, она же всегда отвечала с едва заметной улыбкой:

– Скоро ты будешь со мной, и мы никогда не расстанемся.

Вот так человек и решается на отчаянные поступки, однако к последней катастрофе меня подтолкнула именно уставшая от заточения Элизабет. Как-то днем, когда я лежал в саду, мечтая о своей любви, ко мне подошел Николас и тихо проговорил:

– Я приказал, чтобы Элизабет освободили из башни.

Я сердито приподнялся.

– Кто ты такой, чтобы отдавать приказы в моем доме? – воскликнул я и добавил: – А что Элизабет? Она раскаялась?

– Я отдаю приказы, потому что я тоже здесь хозяин, – так же тихо ответил Николас, – и Элизабет раскаялась.

В его глазах таилась насмешка, и я промолчал. Да и какое мне дело до Элизабет, она ничто перед моей огненной леди! А что до Николаса – он будет изгнан, сводный он брат мне или нет – соперников в собственном доме я не потерплю.

Помолчав, Николас проговорил:

– Элизабет раскаялась, и, отчаявшись дождаться твоей любви, обратила свое сердце в другую сторону, к претенденту, возможно, не столь богатому, но тоже весьма благородной крови.

И он галантно поклонился.

Охваченный ненавистью, я вскочил и почувствовал, что он украл мою жизнь, пока я бездействовал, лишенный воли проклятыми заклинаниями. Я потянулся было за мечом, но верный меч лежал в кабинете, у огня, где я бросил его, опускаясь на колени у ног моей госпожи.

Я испугался. Меня обманули. Николас похитил мою жизнь, пока моя огненная леди опутала меня колдовством. Скрывшись в кабинете, я в последний раз произнес слова, которые привели ко мне мою госпожу. И когда она пришла, я не шагнул к ней, а благоразумно остался в пределах и под защитой зачарованного круга. Оставить его – означало попасть в объятия смерти.

– Ты предала меня? – спросил я.

Она засмеялась.

– Ты боишься подойти ко мне, чтобы задать этот вопрос?

Я едва не подошел к огню, когда она заговорила, потому что волшебства в ее голосе было достаточно, чтобы завлечь любого, кроме тех, в ком свежо воспоминание о предательстве.

– Я не хочу приближаться к тебе, предпочитаю остаться в безопасности.

– Ты скоро будешь со мной.

– И ты, и Николас… – проговорил я. – Что мне осталось?

Она снова засмеялась.

– Я предала и твоего отца, – заявила она.

И я понял, что буду отомщен.

– Он повелел тебе жить в мире, – добавила она, – и оставить его покоиться с миром!

И я громко воскликнул и сотворил крестное знамение… раз и другой. Огненная леди нетронутой стояла передо мной.

– Ты больше не связан с силами добра, они тебе не подвластны, – произнесла она. – К чему призывать их против меня?

И я упал на колени и прикрыл руками поникшую голову, а она прошептала:

– Скоро ты будешь со мной, любовь моя, ибо я буду здесь. Я буду ждать тебя.

Когда я поднялся, огненной леди уже не было.

Я вышел из зачарованного круга и разбушевался в безумии своем: бросался на стены и в огонь, разыскивая ее, чтобы уничтожить. Все проклятия, которые только отыскались в моей памяти, я выкрикнул тогда одно за другим, однако вокруг возвышались лишь холодные каменные стены.

Помню, как воскликнул в ярости:

– Я уничтожу тебя! Если понадобится, я уничтожу твой мир, лишь бы избавиться от тебя!

И я побежал в ночную тьму. Помню, что факел пылал в моей руке, замок был старым, дерево сухим, и на постройку моего дома ушло больше древесины, чем камня…

И когда я, рыдая, бежал по дороге, вниз, с холма, а пламя рычало у меня за спиной, мне показалось, что с башни донесся голос, плач и крик. Я вспомнил об Элизабет и чуть не повернул назад. Увидев охваченный огнем замок на холме, я упал на колени и воззвал к Элизабет, назвал ее имя, пытаясь уйти от сил тьмы и вымолить у Господа прощение. Там и тогда они и нашли меня, жители деревни, и утащили с собой, криками обвиняя в безумии.

И вот я умираю, как и отец мой, осужденный за колдовство и убийство, ибо Элизабет погибла под руинами замка. Лишь один день я пролежал в тюрьме, глядя на эшафот, что возводили снаружи, и долго размышлял о безумии, которое охватывает человека целиком.

А когда наступил день, я встал (как отец мой давным-давно; как мой отец!) у подножия эшафота и услышал, как толпа выкрикивала проклятия. Тут ряды расступились, и ко мне подошел Николас.

– А, сводный брат! – весело воскликнул он. – Складно же ты отомстил за отца!

Я лишь спросил его:

– Как ты спасся из пламени?

– Мать вытащила меня без единой царапины.

– Твоя мать?

– Да, – кивнул он. – Ты видел ее каждую ночь, она являлась тебе в огне – она предала нашего отца, сводный брат!

Рассмеявшись, он отвернулся, чтобы уйти, но передумал и возвратился. Когда он взглянул на меня, его бездонные глаза смотрели сурово.

– Сводный брат, – произнес он, – я хочу кое-что тебе дать.

Он взял мою руку и крепко ее сжал. Меня охватила дикая, отчаянная надежда, и я со слезами крикнул, думая, что еще могу спастись от смерти:

– Николас, помоги мне! Что ты можешь мне дать?

– Ах, сводный брат, – насмешливо вздохнул Николас, – как ты горяч! – Он снял с моего пальца кольцо – оно соскользнуло легко, не сопротивляясь – кольцо моего отца с гербом нашего дома. – Я даю тебе свободу, брат дома моего, – сказал он и указал на эшафот.

Все так же смеясь, он развернулся и прошел сквозь толпу, а я кричал ему вслед и бился в моих путах, чтобы вскочить и броситься на него. В ответ лишь взревела толпа, и палачи повлекли меня на эшафот. С высоты я увидел Николаса: он направлялся к дому, даже обернулся и помахал мне рукой. Я разглядел его еще раз, когда он вскочил на коня и поскакал по длинной дороге к тлеющим углям моего дома. Обхватив руками склоненную голову, я понял – теперь дьявол и вправду стал властелином на холме.

Что за мысль!

Ужин был хорош. Маргарет сидела с книгой на коленях и смотрела, как ее муж переваривает пищу, этому процессу он всегда уделял много времени. Не поднимая головы, он опустил сигару и перевернул свободной рукой газетную страницу. Маргарет с гордостью подумала, что, в отличие от многих мужчин, о которых она слышала, ее муж не засыпал после особенно хорошего ужина.

Маргарет безразлично перевернула страницы книги – ничего интересного. Она знала: если попросить мужа отвезти ее в кино, прокатиться на автомобиле или поиграть в кункен, он с улыбкой согласится; он всегда готов угодить ей, даже после десяти лет брака. Внезапно в голову Маргарет пришла странная мысль: сейчас она возьмет тяжелую стеклянную пепельницу и разобьет ее о затылок мужа.

– Хочешь, сходим в кино? – спросил муж.

– Нет, спасибо, – ответила Маргарет. – К чему?

– Кажется, тебе скучно, – заметил он.

– Ты следил за мной? – удивилась Маргарет. – Я думала, ты читаешь.

– Просто взглянул на минуту.

Он улыбнулся ей как человек, который после десяти лет брака все еще очень любит жену.

Мысль разбить стеклянную пепельницу о голову мужа никогда раньше не донимала Маргарет, теперь же она не давала ей покоя. Маргарет встревоженно заерзала в кресле, думая: «Ужас, откуда во мне такое? Наверное, извращенная ласка», – заключила она и засмеялась.

– Что смешного? – спросил муж.

– Ничего.

Маргарет встала и прошлась по комнате до двери в коридор, просто так, без цели. Ей было очень неловко, и даже взгляд, брошенный на мужа, не помог. Шнур, удерживавший шторы, заставил ее задуматься: может, задушить? Она сказала себе: дело не в том, что я его не люблю, я просто неважно себя сегодня чувствую. Как будто должно случиться что-то плохое. Придет телеграмма или сломается холодильник. «Утопи его», – предложила золотая рыбка в аквариуме.

«Послушай, – сурово сказала себе Маргарет, выйдя в коридор и встав так, чтобы муж ее не увидел, взгляни он поверх газеты, это совершенно нелепо. – Взрослая женщина не должна изводить себя глупыми страхами – это как бояться призраков или чего-то в таком духе. С ним ничего не случится, Маргарет, – она едва не произнесла этого вслух, – ничто не навредит ни тебе, ни твоему мужу, ни тем, кого ты любишь. Все будет хорошо».

– Маргарет! – позвал муж.

– Да?

– Что-то не так?

– Все в порядке, дорогой, – ответила Маргарет. – Просто захотелось попить воды. Отравить его? Толкнуть на дорогу перед машиной? На рельсы, перед поездом?

«Я не хочу убивать мужа, – сказала себе Маргарет. – Я никогда не мечтала его убить. Я хочу, чтобы он жил. Прекрати, прекрати».

Она выпила воды, раз уж сказала мужу, что собирается это сделать, вернулась в гостиную и села. Когда она вошла в комнату, муж внимательно на нее посмотрел.

– Ты сегодня выглядишь очень беспокойной, – заметил он.

– Наверное, из-за погоды. В жару мне всегда тревожно.

– Может, все-таки сходим в кино? Или прокатимся, развеемся.

– Нет, спасибо. Пожалуй, я пораньше лягу спать.

– Хорошо.

«Что я стану без него делать? – спрашивала себя Маргарет. – Как буду жить, кто на мне женится, куда я поеду? Куда дену всю нашу мебель, стану ли плакать при виде его фотографии, сожгу его старые письма? Я могла бы раздать его костюмы, но что бы я сделала с домом? Кто позаботится о налогах? Я люблю мужа, – очень серьезно сказала себе Маргарет, – я должна перестать так думать. Это как идиотская мелодия, которая не выходит из головы».

Маргарет снова встала, чтобы включить радио; безжизненный голос диктора показался ей отвратительным, и она выключила радио, потом подошла к книжному шкафу. Сняла с полки книгу, еще одну, пролистала их, не видя страниц и думая: не похоже, что у меня есть мотив, меня никогда не поймают. Зачем мне убивать мужа? Она будто видела себя со слезами на глазах в кабинете у воображаемого лейтенанта полиции: «Но я любила его… я не переживу его смерти!»

– Маргарет, – позвал муж. – Тебя что-то беспокоит?

– Нет, дорогой. Почему ты спрашиваешь?

– Ты странно выглядишь сегодня, как будто чем-то расстроена. У тебя жар?

– Нет, – покачала она головой. – Немного знобит.

– Иди сюда и дай мне потрогать твой лоб.

Она подошла и послушно наклонилась, чтобы он положил руку ей на лоб. Ощутив прохладную ладонь мужа, она подумала: «О мой дорогой, добрый человек». И чуть не расплакалась от своих мыслей.

– Ты права, – сказал он. – Лоб холодный. Ложись спать.

– Скоро пойду, – ответила она. – Я еще не устала.

– Принести тебе вина? Или лучше лимонада?

– Большое спасибо, дорогой. Не хочется.

Говорят, если на ночь положить сигарету в стакан воды, к утру вода станет почти чистым никотином – и смертельно ядовитой. Можно налить ее в кофе, и он ничего не почувствует: вкус не изменится.

– Сварить тебе кофе? – предложила Маргарет, удивившись собственному вопросу.

Муж взглянул на нее и нахмурился.

– Я только что выпил две чашки за ужином. Но все равно спасибо.

«Я храбрая, я справлюсь, – подумала Маргарет, – какое это будет иметь значение через сто лет? К тому времени я тоже умру, и кого волнует мебель?

Она принялась размышлять. Взломщик. Сначала вызвать врача, потом полицию, потом ее шурина и сестру. Всем сказать одно и то же, со слезами. Не стоит уделять много времени приготовлениям, чем тщательнее все планируешь, тем больше шансов ошибиться. Она выберется, ее не поймают, если она станет думать о деле в перспективе, а не погрязнет в деталях. Стоит только начать беспокоиться о таких мелочах, как отпечатки пальцев, и все потеряно. Против вас сработает то, о чем вы больше всего тревожитесь, так всегда бывает.

– У тебя есть враги? – вдруг спросила она мужа, хотя и не собиралась задавать.

– Враги? – задумчиво переспросил муж. На мгновение он воспринял ее вопрос всерьез, потом с улыбкой ответил: – Полагаю, у меня их сотни. Тайных.

– Я не хотела спрашивать тебя об этом, – призналась она, снова удивившись.

– Почему у меня должны быть враги? – внезапно посерьезнев, спросил он и сложил газету. – Почему ты думаешь, что у меня есть враги, Маргарет?

– Глупый вопрос, извини. Глупая мысль.

Она улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.

– Полагаю, молочник меня ненавидит. Я всегда забываю выставить бутылки на крыльцо.

Молочник вряд ли стал бы это делать, он ей не помощник. Взгляд Маргарет упал на стеклянную пепельницу, переливавшуюся в свете от лампы для чтения; в то утро она вымыла пепельницу, и ей ничего подобного в голову не пришло. Теперь она подумала: именно пепельницей; первая идея всегда самая лучшая.

Маргарет встала в третий раз и подошла к мужу сзади, чтобы облокотиться о спинку его стула. Пепельница лежала на столе, прямо перед ней. Маргарет наклонилась и поцеловала мужа в макушку.

– Я никогда не любила тебя больше, чем сейчас, – сказала она, и он, не глядя, протянул руку, чтобы нежно коснуться ее волос.

Маргарет осторожно достала сигарету из пепельницы и положила ее на стол, рядом. Сначала муж ничего не заметил, а потом, потянувшись за сигаретой, увидел, что она не в пепельнице. Он быстро поднял ее и коснулся поверхности стола, чтобы удостовериться, не загорелся ли он.

– Чуть дом не подожгли, – рассеянно пробормотал он.

Когда муж снова развернул газету, Маргарет незаметно взяла пепельницу.

– Больше не хочу, – проговорила она и ударила его.

Когда Барри было семь лет

БАРРИ: Восемьсот девять страниц. Таких больших книг у меня раньше не было.

ШИРЛИ: Долго же ты будешь ее читать.

БАРРИ: Но я не собираюсь начинать ее, пока не лягу спать. Потому что не хочу заканчивать слишком быстро.

ШИРЛИ: Смотри, мистер Унтермейер дал тебе автограф.

БАРРИ: Да, я видел. Теперь у меня есть две книги с именами писателей.

ШИРЛИ: Две?

БАРРИ: Да. Эта и книга Луи Пастера. Потому что на обложке книги Луи Пастера стоит «Луи Пастер» золотыми буквами, красивым почерком, и было бы бессмысленно так писать на обложке, если бы это написал не он, своей рукой. Бессмысленно. Стал бы кто-то еще писать его имя? Значит, теперь у меня две книги. Мистера Унтермейера и Луи Пастера.

ШИРЛИ: У меня есть книги Джея Уильямса с его подписью.

БАРРИ: Ну, ты ведь старше меня.

(Позже. Барри все еще носит с собой книгу.)

БАРРИ: Таких тяжелых книг у меня еще не было.

ШИРЛИ: Что ты только с ней ни делал, только не читал. Перестань носить ее с собой и загляни внутрь, ради всего святого.

БАРРИ: Я уже прочитал историю о Луи Пастере.

ШИРЛИ: (нервно) Ну и как? Все в порядке? Он знает, о чем пишет?

БАРРИ: Да. Хорошо знает. Он знает все факты. Конечно, я не все знаю о других, о ком он писал (неправильно произносит имена) – Лев Толстой или Уинстон Черчилль, но о Луи Пастере, наверное, он все заранее узнал.

ШИРЛИ: Ты напишешь ему и расскажешь о своих мыслях?

БАРРИ: (поразмыслив) Да. Когда я прочитаю еще немного. Сначала мне надо ее взвесить.

ШИРЛИ: Взвесить? Книгу?

БАРРИ: Да. Это очень тяжелая книга, таких тяжелых у меня раньше не было. А еще она стоит шесть долларов и девяносто пять центов, а это почти семь долларов. Думаю, мистер Унтермейер хотел бы, чтобы я узнал, сколько она весит.

ШИРЛИ: И сколько она весит?

БАРРИ: Двенадцать фунтов? Нет, это с моей ногой. Три фунта. Тяжелая книга. Я маленький мальчик и мне тяжело ее носить.

ШИРЛИ: Послушай, зануда. Книги не надо носить, книги надо читать.

БАРРИ: Ну ладно. Я почитаю Марка Твена.

(Позже Барри читает в большом кресле, где обычно делает уроки, сидя напротив Стэнли, тоже погруженного в книгу.)

БАРРИ: Пап, что ты читаешь?

СТЭНЛИ: Моби Дика.

БАРРИ: Сколько в нем страниц?

СТЭНЛИ: О боже, пятьсот или около того. Слишком много.

БАРРИ: (с искренним удовлетворением) Моя книга больше.

СТЭНЛИ: (поясняя) Но я должен прочитать все сноски, и еще переписку Мелвилла, и еще книги о…

БАРРИ: Кто написал твою книгу?

СТЭНЛИ: Герман Мелвилл.

БАРРИ: (с чувством превосходства) Кажется, в моей книге о нем ничего нет. Зато у меня говорится о писателе по имени Лев Толстой.

СТЭНЛИ: Ну, Мелвилл…

БАРРИ: Можешь прочитать мою книгу, когда я закончу. Здесь есть несколько страниц о Дарвине. Они тебе наверняка понравятся.

Перед осенью

Все лето она ощущала растущую тревогу среди деревьев, на лугах, в холмах; каждое утро она замечала едва уловимые следы улиток в огороде. «И деревья гораздо менее полагались на птиц, – думала она, – и громче шелестели на ветру». Она была уверена, что здесь не обошлось без красок; перед внезапной вспышкой зеленого цвета в коробке с красками трава сплющивалась и становилась блеклой и тонкой, как лезвие бритвы, и холмы окутывались туманом перед пурпурным всплеском, так тщательно составленным из синего, красного и белого цветов, а иногда, ближе к вечеру, с добавлением желтого. Даже Дэниел как будто стал меньше мужем, в нем осталось меньше красновато-коричневой уверенности и больше осторожного сочетания сливового оттенка и охры с мазками кисти поверх наложенных красок, чтобы имитировать твид… «Возможно, – подумала она, – рисуй я тщательнее… поскольку все, кроме Дэниела, кажется, живет так долго…»

Что из этого нового непреодолимого ощущения заставляет ее прятаться за шторами от деревьев, читать по утрам при зажженном свете, осторожно входить в комнату к Дэниелю, говоря:

– Дорогой, не мог бы ты постараться и не краснеть так щеками, ради меня?..

И как ей пришло в голову задать тот невероятный вопрос за ужином, при свечах, услышав который, муж застыл с открытым ртом:

– Дэниел, ты все делаешь так же, как пережевываешь пищу?

Конечно, все не могло быть лишь из-за скорого наступления осени, всегда пугающего, ведь шел только… какой же месяц?.. Она останавливалась в раздумье… июль, середина июля, и дни такие длинные и жаркие.

Отбросив все лишнее, она наконец сосредоточилась на цветах своей комнаты, решилась все изменить с бледно-желтого на лавандовый и розовый, однако, разложив ткани для штор, обнаружила, что краски на ее палитре точно таких же цветов (синий с розовыми прожилками, много белого; красный, переходящий в размыто-розовый), и сложила и упаковала отрезы ткани, чтобы ждать сентября, когда она в любом случае собиралась все менять. А потом эти ласковые вопросы Дэниела (может, мне вбежать к нему в комнату и завопить: «Дэниел, ради всего святого, пойди и убей кого-нибудь!»):

– Сшила шторы, дорогая?

– Почти все готово, Дэниел, спасибо.

– С ними тебе больше нравится?

– Да, так намного лучше, спасибо, Дэниел.

– Не благодари, я всего лишь за них заплатил.

И он улыбался ей, потому что это была шутка.

Только с появлением Джимми Уилсона она попыталась оторваться от Дэниела. А Джимми не исполнилось и шестнадцати, он все еще был расплывчатым и неясным. «Ни твидовых пиджаков, – думала она, – ни загара». Джимми так легко переехал в соседний дом и играл в мяч, стуча о забор, и разгуливал по дому, и подружился с Дэниелом, и мать Джимми ожидала, что к ней придут с визитом. Джимми, сидящий на крыльце, бледный на фоне деревьев, холмов и травы, сначала заронил в ней мысль, а потом началась осторожная, шаг за шагом, подготовка.

– Джимми, ты должен научиться рисовать; ты должен попытаться раскрасить холмы и деревья вокруг.

– На самом деле, мэм, у меня мало времени на занятия, вроде живописи. Школа, скауты и домашние задания, знаете ли.

– У тебя руки художника, Джимми.

Длинные пóлдни; частые, теплые пóлдни. («Джимми, поможешь мне сегодня постричь розы? Шипы такие колючие, а у меня нет перчаток…» «У тебя есть минутка, Джимми? Поговори со мной, пока я делаю маникюр, здесь, на солнце… тепло сегодня, правда?» «Когда мне дать тебе урок рисования, Джимми?»)

Ничего явного, ничего смелого. Матери Джимми нанесли визит, она научилась пользоваться задними воротами, пришла с ответным визитом. («Джимми, передай маме чай, будь хорошим мальчиком».)

Очень осторожная, очень тщательная, легкая и ленивая подготовка.

– Джимми, мой муж научит тебя стрелять, так он говорит.

– Я знаю, он обещал мне давным-давно. Но придется дождаться сезона охоты на оленей.

– Зачем дожидаться, Джимми?

– Чтобы охотиться на дичь.

– Понятно. Значит, вы не убьете друг друга? (Слишком внезапно? Слишком смело?)

– Из этих ружей никого не убьешь!

– Как я рада это слышать, Джимми! Знаешь, я волновалась. Но почему из этих ружей нельзя никого убить?

– О, все знают правила. Никто не хочет пострадать.

– Я не хочу, чтобы ты пострадал, Джимми. Я уверена, мой муж очень осторожен и знает правила.

– Конечно, он осторожен. Ему бы не дали ружье, если бы он не был осторожен.

– Тебе нужен пистолет, Джимми? Я куплю тебе, если хочешь.

– Спасибо большое… Ну и ну… (слишком рано, он удивился) но, нет, конечно, так нельзя, это слишком дорого, и моя мама…

– Посмотрим. Но я уверена, он тебе понадобится.

– Я спрошу у мамы.

– Смотри, не поранься, Джимми. Хотя, конечно, мой муж очень осторожен. Даже не описать, как он осторожен.

Вот, все началось и дальше пойдет само собой. Джимми знал, она была уверена, и сочувствовал, и он поможет; она не сомневалась, потому что его она рисовала очень хорошо. На следующий день после разговора с Джимми, когда Дэниел вернулся домой, она рисовала у себя, в своей комнате.

– Снова рисуешь, дорогая? И опять при электрическом свете?

– От солнца болят глаза, Дэниел.

– Сходи к окулисту. О глазах нужно заботиться.

– Спасибо, Дэниел.

– Не благодари меня, дорогая, я всего лишь даю тебе деньги.

История, которую мы рассказывали

Это история, которую мы с Ю рассказывали, и не раз, в ночной тишине, в особенные часы безмолвия, дожидаясь лунного света, который медленно приближался, все ближе и ближе; мы рассказывали эту историю шепотом…

Ю всегда просила меня начинать. Лунный свет плясал в ее волосах, она качала головой и говорила: ты начинаешь. «Помнишь, – говорила она. – В этом самом доме. В ту ночь. Помнишь? И картину, и лунный свет, и как мы смеялись».

Мы сидели в изножье кровати, как раньше, когда студентками делили комнату, разговаривали и смеялись, несмотря на горе, заполнившее огромный дом Ю. Всего месяц прошел с похорон ее мужа, и вот мы снова вместе, только она и я, и этого было достаточно, чтобы Ю улыбалась, хоть иногда, и даже смеялась. Мне хватило ума сделать вид, будто я не заметила, как Ю закрыла комнаты, которые она делила с мужем, и переехала в другое крыло старого дома. Ее маленькая спальня мне понравилась: тихая и пустая; в ней не нашлось места для книг, а стены украшала только одна картина.

– На ней изображен наш дом… – сказала Ю. – Видишь, вот здесь уголок окна этой самой комнаты. Дом нарисовали до того, как дедушка все перестроил, вот почему нового крыла нет.

– Какой красивый старый дом, – отозвалась я. – Мне почти жаль, что твой дед так сильно его изменил.

– Водопровод, – пояснила Ю. – С водопроводом все по-другому.

– Конечно, – кивнула я, – хорошо, что ты снова открыла старое крыло. Должно быть, во времена дедушки здесь было замечательно.

И мы посмотрели на изображение старого дома – темный силуэт на светлом небе, рассмотрели окна этой самой комнаты, поблескивающие сквозь деревья, и извилистую дорогу, ведущую через ворота вниз, до самого края картины.

– Хорошо, что дом за стеклом, – хихикнула я. – Если на этом холме начнется оползень, все окажется прямо у нас на коленях.

– В моей постели, ты хочешь сказать, – заметила Ю. – Не знаю, смогу ли я спать со старым домом над головой.

– Наверное, твой дедушка тоже до сих пор там, – предположила я. – Бродит в ночном колпаке по старому сараю со свечой в руке.

– Придумывает новые улучшения.

Ю спряталась под одеялом с головой.

– Боже, спаси нас от реформаторов, – вздохнула я и пошла в свою комнату, закрыла тяжелые шторы, чтобы не мешал лунный свет, и легла спать.

А на следующее утро Ю пропала.

Я проснулась поздно, поела внизу – завтрак накрыл первый помощник лакея или как там называлась его должность (даже Ю, прожив четыре года в доме с дворецким и целым штатом слуг, так и не поняла, кого можно послать за чаем; в конце концов она сдалась и перешла на херес, который могла наливать себе из графина на буфете) и устроилась почитать, полагая, что Ю будет спать допоздна и спустится, когда того пожелает.

Однако в час дня мне показалось уже довольно поздно, и, когда слуги один за другим принялись объявлять о приближающемся обеде, я отправилась к Ю.

В комнате ее не было. В кровати определенно кто-то провел ночь, но ни один из армии слуг даже и не предполагал, где находится хозяйка. Более того, никто не видел и не слышал о ней с тех пор, как я ушла из ее спальни накануне вечером; все думали, как и я, что она заспалась.

К вечеру я решила позвонить Джону, адвокату семьи Ю, жившему в соседнем поместье и близкому другу мужа Ю. Джон всегда был готов дать ей добрый совет. К вечеру он решил позвонить в полицию.

Прошло несколько дней, ничего не было слышно ни от Ю, ни о ней, и полиция изменила свою мнение: теперь они предполагали, что произошло не похищение, а самоубийство. Как-то ближе к вечеру пришел адвокат и предложил мне закрыть дом.

– Не хочу об этом говорить, Кэтрин, но… – Джон покачал головой. – Боюсь, она мертва.

– Но почему? Не может быть! – Я тогда все время плакала. – Поймите, я была с ней в тот вечер. Мы разговаривали, и она была счастливее, чем в предыдущие недели, с тех пор, как умер ее муж.

– Потому я и думаю, что она мертва, – сказал он. – Она была убита горем. У нее не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.

– Она строила планы, хотела продать этот дом и путешествовать! Собиралась пожить за границей, посмотреть мир, встретить новых друзей, попытаться начать жизнь заново – мы хотели поехать вместе! И говорили об этом той ночью и смеялись над домом… она сказала, что картина упадет на ее кровать!! – Мой голос оборвался.

В тот раз я впервые подумала о картине за стеклом, впервые с тех пор, как оставила Ю в ее комнате, с лунным светом, запутавшимся в ее локонах на подушке. И я задумалась.

– Подождите до завтра, – попросила я адвоката. – Дайте мне день или два. Что если она вернется сегодня вечером?!

Джон грустно покачал головой и ушел, оставил меня одну в доме. Я позвонила слугам и приказала перенести мои вещи в комнату Ю.

Полная луна стала половинкой, но серебристый свет все еще заполнял комнату призрачным сиянием, когда я ложилась в кровать Ю, глядя в пустые окна на изображении старого дома. Я заснула, с тоской вспоминая слова Ю о старике, который жил в старом доме, замышляя его переделать.

Когда я проснулась, лунный свет по-прежнему заливал комнату, а с картины на меня смотрела старуха. Она была на внутренней стороне стекла, закрывавшего картину, и что-то неразборчиво лопотала, таращась на меня; она казалась двадцати футов ростом – ее фигура закрывала собой весь дом. Я села в постели и отодвинулась как можно дальше. При виде фигуры, запертой за стеклом, меня охватил ледяной ужас.

Внезапно старуха отошла, и я увидела дорогу, ведущую из дома, и Ю – она бежала и отчаянно махала мне рукой. Я таращилась на картину, чувствуя, как меня охватывает озноб. Я не ошиблась: Ю попалась в ловушку старого дома. Не удержавшись, я разрыдалась от счастья, что вовремя ее нашла.

Разбив домашними туфлями стекло на картине, я протянула руки к Ю, чтобы позвать ее, поторопить. И вдруг увидела: старуха уже не на внутренней стороне стекла, она свободна, стоит рядом со мной и смеется. Запрыгнув на кровать, я отчаянно попыталась запихнуть старушку обратно и увидела, как Ю, беспомощно опустив руки, медленно возвращается в дом. Потом комната исчезла, и стекло сомкнулось вокруг меня.

– Я махала тебе рукой, чтобы ты ушла, – недовольно повторяла Ю. – Ты должна была оставить меня здесь и уехать. Теперь нам не выбраться – ни тебе, ни мне. Тебе нужно было уйти.

Я открыла глаза и огляделась. Я находилась в столовой старого дома, вокруг – странно и мрачно! Темно. Ни мебели, ни украшений. Веяло сыростью.

– Водопровода тоже нет, – сухо сказала Ю, заметив недоумение на моем лице. – Картину нарисовали до того, как дом перестроили.

– Но…

– Прячься! – прошептала Ю.

Она толкнула меня в угол из пятна света, который давала одна свеча, горевшая на полу.

– Боже мой, – проговорила я и схватила Ю за руки.

В дверном проеме показался старик. Зловеще хихикая и дергая себя за бороду, он вошел в комнату. За ним, пританцовывая, следовала старуха. Она молчала, губы ее были растянуты в улыбке.

– Юные леди! – пронзительным, надтреснутым голосом воскликнул старик, с нетерпением оглядывая комнату. Он поднял свечу и двинулся вперед, исследуя темные углы. – Юные леди, – звал он, – выходите! Будем праздновать! Сегодня бал!

– Ю! – только и выдохнула я.

Старик приближался.

– Вот вы где, вот вы где. Прекрасные юные леди! Стесняетесь показаться на первом балу! Выходите, юные леди!

Ю посмотрела на меня и медленно пошла вперед. Старик размахивал свечой и кричал:

– Пойдемте, не стоит скромничать, иначе не с кем будет танцевать!

И я пошла за Ю.

Старик взмахнул рукой и обратился к старухе:

– Пусть музыканты играют!

И начался наш первый бал. Музыка не зазвучала, но старик торжественно танцевал, сначала с Ю, а потом со мной, а старуха сидела в углу, сонно покачивая в такт свечой.

Танцуя с Ю, он жутковато махал мне рукой, а когда они проходили в танце мимо, кричал:

– Недотрога!

И Ю слабо улыбалась. А когда он танцевал со мной, и мы проходили мимо Ю, грустно сидевшей на полу, он сурово крикнул ей:

– Смотри веселей! Мухи слетаются на мед, а не на уксус! – И Ю рассмеялась.

Никто бы не сказал, что мне понравилось на первом балу. Но, понимаете ли, я по-прежнему думала, что лежу на кровати, и картина мне снится. Когда старик похромал спать, галантно поцеловав нам руки, мы с Ю сели на пол в столовой, чтобы поговорить. Несмотря на ледяное прикосновение пальцев старика, несмотря на прохладу каменного пола и воспоминания о хохоте старухи, мы сидели рядом в темноте и болтали, будто обсуждая страшный сон.

– Я здесь уже давно, – сказала Ю. – Даже не знаю, сколько прошло времени. Каждую ночь бал.

Я вздрогнула.

– Он прекрасный танцор, – признала я.

– О да, – согласилась Ю. – Я знаю, кто он, – продолжила она через несколько минут. – Дед моего мужа. Он умер в этом доме, сошел с ума.

– Могла бы предупредить меня, приглашая в гости, – посетовала я.

– Я думал, он так и останется мертвым, – пожала плечами Ю.

Мы молча сидели, пока наконец в доме не посветлело, и солнечный свет не прогнал сумерки. Я подбежала к окну, Ю усмехнулась.

– Подожди, – мрачно остановила она меня.

За окном я увидела деревья и дорогу к воротам. За воротами деревья закрывали обзор, однако мне все же удалось разглядеть блики света и очертания кровати Ю.

Ю подошла к окну и встала рядом со мной.

– Теперь ты знаешь, почему я все время говорю: мне это снится? – спросила она.

– Но… – Я обернулась и посмотрела на Ю. – Но это не так.

– Нет, – ответила Ю. – Не так.

Мы стояли совсем рядом, смотрели на деревья и ворота, а за ними нелепо мелькала кровать безумным маяком свободы.

– Ю, – сказала я наконец, – это неправда. Это… – И я рассмеялась. – Это возмутительно! – закричала я.

И Ю тоже залилась смехом.

Спрятавшись среди деревьев у дома, мы с Ю планировали побег.

– Мы совершенно беспомощны, пока кто-нибудь не войдет в комнату, – заметила Ю, – и мы совершенно беспомощны, пока эти два старых осколка прошлого блуждают на свободе.

– Помнишь, как я увидела тебя за стеклом, ты размахивала руками, и мне показалось, что ты меня зовешь? – спросила я.

– Если бы не старуха…

Мы переглянулись.

– Почему она здесь? – прошептала я.

Ю покачала головой.

– Или она не так уж и мертва… – начала я и задумалась. – Что если…

Ночью, пока старик готовил комнату для бала, Ю поинтересовалась у него, кто эта женщина.

– Твоя тетушка, моя дорогая, – хихикнул старик, ущипнув Ю за щеку, и добавил: – Красавица была, настоящая красавица. – Потом грустно покачал головой. – Она сильно постарела с тех пор, как мы здесь поселились. Где твоя красота, старая ведьма?! – внезапно крикнул он и подбежал к старухе, чтобы ткнуть ее в бок, отчего она стала раскачиваться туда-сюда, хихикая и мотая головой.

– Она давно здесь? – робко спросила Ю, но старик лишь грациозно повлек ее за собой в танце. – Никаких вопросов, юные леди, никаких вопросов! Красоткам думать вредно!

Тогда мы и решились действовать и уже на следующий день составили план. Мне не нравится вспоминать, что мы сделали, и Ю клянется, что забыла, но я помню, знаю, что и она помнит, как мы накрыли лицо старика подушкой, пока он спал, а потом повесили его на дереве в каком-то экстазе ненависти, а на старуху злости уже не осталось. Покончив с обоими, мы ушли, не оглядываясь, и больше не возвращались в лес за домом, где до сих пор висят два тела.

Ю тогда сказала:

– Мы не знаем, сможем ли их убить, но мы знаем, что если они не мертвы, то как-то все еще связаны…

А потом, ослабевшие и счастливые, мы весь день, смеясь, лежали на солнце у ворот, ожидая, когда кто-нибудь войдет в комнату.

– Ю, сколько дней мы провели здесь?

– Наверное, год, – слова прозвучали приглушенно, Ю прятала лицо в ладонях. – Или дольше.

– Неделю, – предположила я.

– Много лет, – возразила Ю.

Долго ли мы ждали? Комната, которую мы могли видеть из ворот, пустовала. Как горько мы раскаялись, что не уследили, как кто-то забрал из комнаты ковры, убрал с кровати белье и матрас, снял шторы и вынес всю мебель, так что не осталось ничего, кроме пыли! Где мы были, и кто теперь придет в пустую и заброшенную комнату? Первой об этом подумала именно Ю, как всегда.

– Почему же они не забрали картину? – удивилась она. – Опустошили комнату и оставили картину на стене?!

– Они что-то знают! Мне кажется, они догадываются, что картина связана с нашим исчезновением.

– Мы с тобой пропали из одной и той же комнаты. Возможно, все предположили, здесь хозяйничают призраки, – начала Ю.

– И потому сюда больше никто не придет, – закончила я.

Мы пробыли там достаточно долго – плющ на стенах дома вырос на четверть дюйма, прежде чем нас спасли.

Мы часто размышляли о том, кто придет за нами. Верили, что это будет незнакомец, он явится разгадать тайну комнаты, однако нашим спасителем оказался Джон. Я увидела его первой, пока Ю спала, и когда я разбудила ее, чтобы сообщить о Джоне, она заплакала в первый раз с тех пор, как мы потеряли надежду. Мы лежали в траве у ворот, ожидая восхода луны, чтобы Джон увидел нас и выпустил.

Мы смотрели, как он постелил на пустую кровать одеяло и лег, глядя прямо на картину. В полумраке, предвещавшем восход луны, мы видели, как Джон лежал и смотрел на нас. А когда луна поднялась, и ее свет озарил картину, мы уже стояли у ворот, цепляясь друг за друга и дрожа от волнения.

Не дожидаясь, пока нас зальет потоками лунного сияния, мы побежали по дороге к Джону, к стеклу, которое он должен был разбить. Помню, как я споткнулась и упала, но тут же вскочила, чтобы бежать дальше, не обращая внимания на кровь на лице и руках, взывая к Джону. И Ю кричала:

– Джон! Давай, бей, Джон!

И я тоже кричала изо всех сил.

Джон сел на кровати и тоже закричал, а потом поднял ногу и ударил по стеклу и наконец разбил его.

И так мы рассказываем эту историю в ночной тишине, вспоминаем, когда лунный свет ползет по комнате, ждем в безмолвии, а Джон бегает по дому, кричит и бьется о стены. Мне больше не с кем танцевать, а Ю и Джон не любят танцевать в одиночестве.

Мой дядюшка в саду

Я обязательно беру с собой подарки, когда еду в гости к дяде Оливеру и дяде Питеру: фруктовый пирог, конечно, и дюжину апельсинов, и игрушки: маленького кролика, который заводится ключиком – для дяди Оливера, и косточку для кошки дяди Питера. Я сажусь в Сан-Франциско на паром, покупаю там в магазинчике одинаковые коробки с засахаренными вишнями и бегу в Сосалито на поезд, который отвезет меня в Сан-Рафаэль. С покупками, чемоданами и книгой в руках я бреду в горку по длинной проселочной дороге, под солнцем, ожидая, когда меня заметит дядя Питер, или когда дядя Оливер посмотрит на дорогу с плетеного кресла на крыльце и пойдет мне навстречу. Коттедж моих дядюшек находится на полпути к вершине крутого холма, у дороги, поросшей с обеих сторон цветами, и фруктовыми садами вдали. Дядя Оливер пойдет со мной по дороге, с трудом переводя дыхание, будет смотреть на посылки и скажет:

– Питер обрадуется, когда увидит, что ты ему принесла.

И дядя Оливер, и я знаем, что Питер обрадуется подаркам, однако дядя Оливер унесет все свертки, чтобы потом выдавать их понемногу. Добравшись до коттеджа, я постою чуть-чуть, глядя на крышу, такую низкую, что можно, наверное, прикоснуться к ней из сада, на розы, вьющиеся вверх по стенам, на каменные ступеньки, на фруктовый сад и огород, разросшиеся по обе стороны дома, недовольные своим положением на заднем дворе; я обязательно постою там минуту и замечу:

– Здесь ничего не изменилось с прошлого года, дядя Оливер. Как вам с дядей Питером удается оставаться такими молодыми и так заботиться о доме?

И дядя Оливер, радостно потирая руки, ответит, как всегда:

– Я не становлюсь старше ни на день. Питер стареет за нас обоих и за дом.

И я войду внутрь, где меня любезно поприветствует дядя Питер. Я называю их моими дядями только потому, что обращаться к ним обоим «мистер Дафф» было бы слишком странно; лет пятьдесят назад, когда дядя Оливер ухаживал за моей бабушкой, она, как говорят, объявила, что они с братом подходят ей как пара холостяков, которые станут водить ее внуков в зоопарк. Так дяди Питер и Оливер и поступили. Они водили в зоопарк и бабушкиных детей, и ее внуков, и, полагаю, станут гулять и с моими детьми. Лишь один невероятный год своей жизни дядя Оливер провел женатым на даме, известной как миссис Дафф. Они жили сначала в маленькой квартирке в Сан-Франциско и, наконец, оказались в этом увитом розами коттедже, который полумифическая миссис Дафф превратила в прелестное жилище для своего мужа. Ни дядя Питер, ни дядя Оливер никогда не работали и не пытались; некий удачливый родственник оставил им небольшой капитал на двоих, который, в дополнение к подаркам и фруктовым пирогам, что они получают от детей, когда возят тех в зоопарк, прекрасно держит их вместе с несколькими кошками на плаву. Дядя Питер тощий и всегда усталый; он ухаживает за домом и присматривает за садом и за тремя-четырьмя деревьями во фруктовом саду и за кошкой, которую считает своей; дядя Оливер гораздо ленивее; он готовит еду, следит за огородом и за пятью другими кошками. Серая кошка дяди Питера по кличке Сандра Уильямсон – единственная из четвероногих, кому в этом доме выпало получить имя; остальные – сплошь белые кошки, которых оставила в доме миссис Дафф, все делают вместе и откликаются на имя Китти.

– Когда-то у каждой из них было имя, – скорбно объясняет дядя Оливер, – миссис Дафф дала им удивительные имена. Одну из них, помнится, звали Розовый бутон, да и остальных как-то звали…

– Когда-нибудь мы назовем их всех снова, – добавляет дядя Питер, – и я сделаю каждой из них маленький кожаный ошейник с именем.

Все белые кошки будут сидеть на переднем крыльце, умывать друг друга и играть с солнечными зайчиками. Дядя Оливер остановится и погладит их.

– Прелестные крошки, – скажет он. – Милые кошечки.

Я не верю, что белые кошки понимают дядю Оливера так, как Сандра Уильямсон понимает дядю Питера; куда бы ни пошел дядя Питер, Сандра Уильямсон будет следовать за ним. И когда я прихожу, она всегда стоит рядом с дядей Питером в маленькой гостиной, чтобы церемонно меня приветствовать.

– Питер, – радостно скажет дядя Оливер, охватывая взмахом руки и Сандру Уильямсон, – вот к нам милое дитя, к нам милое дитя, и я поднялся с ней на холм, а она принесла тебе подарки.

И дядя Питер, который всегда помнит мое имя и позже отведет дядю Оливера в сторону и скажет, как меня называть, подойдет и поцелует меня в лоб, пока Сандра Уильямсон будет тереться о мои лодыжки, а дядя Оливер потянет за рукав и укажет на пакеты, подмигивая и хихикая. И Питер будет стоять с одной стороны, а Оливер – с другой, а Сандра Уильямсон уляжется на подоконнике над диваном, и я разверну подарки.

– Апельсины, – довольно воскликнет дядя Питер.

Возьмет апельсин и торжественно предложит его Сандре Уильямсон, которая прикоснется к нему серой лапкой.

– Смотри, Питер, что приготовлено Сандре Уильямсон, а апельсин можешь оставить себе, посмотри, что наша прелестная гостья принесла Сандре Уильямсон, – скажет дядя Оливер, показывая на косточку.

Питер сам предложит косточку Сандре, и она будет сидеть над ней в полном восторге, пока дядя Питер не переберется в другую комнату и не потребует, чтобы кошка принесла кость с собой.

Наконец, когда все мы посмотрим, как механическая игрушка дяди Оливера двигается по комнате, врезается в мебель и выезжает на крыльцо, пугая белых кошек, дядя Оливер соберет все подарки, кроме косточки Сандры Уильямсон и по апельсину к ужину себе и дяде Питеру, и спрячет их в глубине кухонного шкафа, чтобы достать потом, во времена менее интересные. Затем дядя Оливер пойдет к плите и займется ужином, а дядя Питер покажет мне свой сад, в сопровождении Сандры Уильямсон и белых кошек, скользящих в сумерках под деревьями.

Вряд ли и дядя Питер, и дядя Оливер со всеми кошками и коттеджем изменятся или со временем исчезнут. Каждый год, когда весна вступает в свои права, я думаю о дяде Оливере и дяде Питере, и каждый год упаковываю фруктовый пирог с апельсинами, игрушки и засахаренные вишни и еду на пароме в Сосалито. Представить, что дядя Питер с дядей Оливером поменяют свое место так же трудно, как вообразить, будто Сан-Рафаэль переедет во Флориду.

Всякий раз за те два-три дня, которые я провожу с дядей Питером и дядей Оливером, что-нибудь происходит, назревает какой-нибудь незначительный внутренний кризис, как правило, из-за резких перемен, вызванных гостем в доме. Один раз Сандра Уильямсон заболела, потому что съела слишком много за дружескими посиделками, в другой раз слишком разнервничался из-за куриного пирога дядя Оливер, а год назад дядя Питер и дядя Оливер поссорились. Этот визит я помню наиболее отчетливо: ссора впервые вспыхнула за обеденным столом в вечер моего приезда и началась из-за помидоров, точнее, из-за их отсутствия.

– Разве у нас не всегда есть помидоры? – гневно вопросил дядя Оливер, указывая на стол с тушеной говядиной в сливочном соусе и салатом из обычного латука. – Разве у нас не бывает помидоров, когда ты приезжаешь в гости?

– Кажется, всегда бывают, – мирно ответила я, – все так вкусно…

– У нас всегда были помидоры, – продолжал дядя Оливер, – и мы всегда выращивали их на нашем собственном огороде. Я сам о них заботился, – горько добавил он, бросив взгляд на дядю Питера.

– Возможно, в этом году что-то случилось с рассадой, – предположила я. – Так часто бывает, как раз когда ожидаешь, что все пойдет хорошо.

– У нас могли бы быть помидоры и в этом году, – настаивал дядя Оливер.

– Мне всегда казалось, что помидоры наименее важны из всех овощей, – вдруг произнес дядя Питер. – Я предпочитаю редис и сквош.

– Я не заметил, чтобы что-то случилось с яблоками, – проговорил дядя Оливер.

После долгого молчания дядя Питер извинился и ушел из-за стола. Сандра Уильямсон направилась за ним, и они вышли в сад.

– Мне кажется, ты обидел дядю Питера, – сказала я Оливеру.

– Я этого и хотел, – ответил он, уставившись в свою тарелку. – Зря он так поступил, а помидоры были моими по праву.

– Что он мог сделать с помидорами? – в замешательстве спросила я. – Он же не виноват, если рассада получилась слабой.

– Ах, – вздохнул дядя Оливер, – кто знает, что теперь будет с нашим огородом. Питер сговорился с самим дьяволом.

– Дядя Оливер, – начала я, – ну зачем ты так… все из-за помидоров?

– Ах, – повторил дядя Оливер, – я видел его ночью в саду, в ночной рубашке, он танцевал. С Сандрой Уильямсон. Она танцевала с ним, в саду, ночью, и оба они ходили среди деревьев и по огороду. И теперь ты удивляешься, – отчаянно закричал он, – что у нас не растут помидоры!

– Интересно, – согласилась я, прогоняя видение: дядя Питер, танцующий в ночной рубашке.

– Дьяволу нет места в Сан-Рафаэле, и нет у него никаких дел с Питером или с Сандрой Уильямсон, и уж точно ему не должно быть дело до моих помидоров! Как его можно остановить? – спросил он меня.

– Почему ты думаешь, что это дьявол?

Дядя Оливер замахал руками.

– Однажды Питер привел его на обед. Он улыбнулся мне, наставил на меня свой заостренный нос и заявил: «Ты превосходно готовишь, Оливер Дафф», а я ответил: «Не нужна мне твоя похвала, злодей», а он все равно улыбнулся.

– Может, заходил сосед?

– Нет. Не может, – возразил дядя Оливер, – и, пожалуйста, не говори таких глупостей.

– Я поговорю с дядей Питером.

– Поговори с моей рассадой, – неожиданно попросил дядя Оливер.

Дядя Питер вошел в дверь, за ним ступала Сандра Уильямсон. Дядя Питер подошел к Оливеру и сказал:

– Мы так давно не ссорились. Что мы теперь скажем друг другу?

Оба посмотрели на меня.

– Дядя Оливер, ты скажешь, что сожалеешь о том, что разозлился из-за рассады, а ты, дядя Питер, скажешь, что приложишь все усилия, чтобы утешить дядю Оливера из-за ее потери, – предложила я.

– Мне жаль, что я рассердился, – пробормотал дядя Оливер дяде Питеру.

– Приложу все усилия, – пообещал дядя Питер.

Они улыбнулись друг другу.

– Теперь, – сказала я, – я выйду в сад с дядей Питером.

Дядя Питер придержал для меня заднюю дверь, и мы вышли в темный сад. Ночью фруктовые деревья молчали, и огород лежал тяжелым облаком у забора. Сандра Уильямсон прошла между деревьями к забору, где трава была высокой.

– Здесь он приходит? – спросила я дядю Питера.

– Да, стоит по ту сторону забора, – ответил дядя Питер. – Он редко приходит. Он живет в лесу на холме.

– Ты уверен, что это не сосед?

– Совершенно уверен, – неожиданно резко ответил дядя Питер. – Я сговорился с дьяволом.

– Расскажи мне о нем.

– Он спускается с холма и стоит по ту сторону забора. Впервые он пришел месяца два тому назад, и Сандра Уильямсон увидела его и пришла поговорить с ним, и я пришел тоже, и мы поговорили.

– А как же помидоры?

Дядя Питер пожал плечами.

– Он спросил меня, что в саду я отдам ему как дань; он сказал, что защитит фруктовые деревья и остальное, если я дам ему что-нибудь, и я сказал, что он может взять помидоры, потому что Оливер любит помидоры меньше всего. Он сказал, что согласен; я не знал, что Оливер будет против.

– Возможно, если ты поговоришь с ним и спросишь его, что еще он примет…

– Я думал отдать ему яблоню. Сегодня вечером он придет, когда стемнеет, и я его спрошу.

– Подожди, – сказала я и побежала в дом.

Дядя Оливер печально стоял у раковины, мыл посуду.

– Если бы ты мог вернуть помидоры, – спросила я, – ты бы отдал за них яблоню?

– Симпатичные маленькие яблочки? – охнул дядя Оливер. – Твой дядя Питер любит их в сиропе с корицей.

– Что если я пришлю тебе еще один фруктовый пирог, когда вернусь в город… – подумав, предложила я.

Дядя Оливер вздохнул, но все же вытер руки и открыл шкаф. Осторожно вытащил пакет с апельсинами, две коробки с засахаренными вишнями, механического кролика и, наконец, фруктовый пирог.

Дядя Оливер посмотрел на меня.

– А может, один апельсин… или даже два?

– Фруктовый пирог, – твердо заявила я.

Он снова вздохнул и вручил мне пирог. Пока он складывал остальное в шкаф, я поспешила в сад к дяде Питеру.

– Вот. Попробуй предложить пирог.

Дядя Питер просиял.

– Как считаешь, сработает? Я все думал о яблоне. Видишь ли, Оливер любит яблоки, и белые кошки их едят.

– Попробуй сначала фруктовый пирог.

Мы с дядей Оливером сидели в гостиной до позднего вечера, смотрели, как белые кошки укладываются спать, а дядя Питер остался в саду. Когда я наконец ложилась спать, то выглянула из окна. Мне показалось, что далеко внизу среди деревьев кружится белая фигура, а Сандра Уильямсон вертится рядом.

На следующее утро я проснулась очень рано и пошла в сад, пока Питер и Оливер не проснулись. У забора не было никаких следов фруктового пирога, однако белые кошки гуляли, никого не боясь. Когда я пришла завтракать, на столе красовались помидоры, спелые и красные и разложенные на зеленой тарелке, а над ними стоял дядя Оливер.

– Видишь, как красиво, – произнес он. – Прекрасные помидоры. Их принес маленький мальчик.

Питер вошел в столовую и улыбнулся нам.

– Ему понравился фруктовый пирог, – сказал он. – Может, в следующий раз ты привезешь нам два пирога?

За завтраком Питер и Оливер улыбались друг другу, дружески перемигиваясь. Оливер настойчиво предлагал мне помидор даже с кофе и спрашивал, разве бывают на свете помидоры прекраснее?

Наконец, когда посуду убрали, дядя Оливер сел рядом с Питером, и они вновь улыбнулись друг другу.

– Возможно, мы скоро приедем в город погостить, – заявил мне дядя Питер.

Никто из них никогда не приезжал в город с тех пор, как они переехали в Сан-Рафаэль, и никто никогда не ожидал их приезда; достаточно было знать, что они могут, если захотят, предпринять эту поездку. Разговоры о совместной поездке они заводили, чтобы подчеркнуть: все трения остались в прошлом. Второй темой такого общего разговора обычно бывали воспоминания о смерти миссис Дафф.

И дядя Оливер тут же вспомнил о ней.

– Я отчетливо помню то утро, когда она умерла, – поведал он мне. – Миссис Дафф. Она умерла здесь, в доме, в такое чудесное утро. И все белые кошки, одна за другой, перелезли тогда через забор и ушли.

– Вернулись дней через десять, не меньше, – добавил дядя Питер. – Перелезли через забор, никому ничего не объясняя.

– У нее для всех были красивые имена, – напомнил дядя Оливер.

– У них у всех должны быть маленькие кожаные ошейники с именами. Ты можешь назвать их, Оливер, и я сделаю каждому по кожаному ошейнику с именем. – Дядя Питер погладил Сандру Уильямсон. – И все будут с маленькими кожаными воротничками, – добавил он.

Когда я ушла, они спустились со мной к подножию холма и встали там, чтобы помахать на прощанье, а Сандра Уильямсон сидела сзади, пока я шла по грунтовой дороге с чемоданом в руке.

С тех самых пор, когда я навещаю их весной, то привожу апельсины, фруктовые пироги, три игрушки и три коробки с засахаренными вишнями, и дядя Оливер убирает их все, выдавая некоторые Питеру, и, конечно, себе – в куда менее приятные дни, а некоторые подарки непременно исчезают за забором в дальнем углу сада.

Часть II. Рассказы разных лет

За счет заведения

«Нью Йоркер», 30 октября 1943 г.

Арти Уотсон сидел на складном стуле за прилавком винного магазина и читал газету. Дождливыми вечерами дела шли не очень, и Стив, его деловой партнер, побежал в круглосуточный магазин за сэндвичами и молоком. Арти вздохнул и потянулся под прилавком за карандашом, чтобы разгадать кроссворд. Он подумал, что магазин можно бы и закрыть. Если никто не придет до того, как Стив вернется, скажу ему, что можно закрыться пораньше и пойти домой.

Клиент зашел прежде, чем Стив вернулся. Это был мужчина. Он вошел медленно. Не торопливо, убегая от дождя, а медленно. Арти целую минуту разглядывал покупателя, пока наконец не понял, что перед ним слепой, и еще через минуту заметил за его спиной женщину.

– Добрый вечер, – сказал Арти.

– Добрый вечер, – сказал слепой, и женщина отозвалась эхом: – Добрый вечер.

Она подошла к рядам бутылок, прижатых к стене, и двинулась вперед, читая этикетки.

– Как насчет бренди? – спросила она. – Подойдет?

– Я хочу бурбон, – возразил слепой. Он повернулся к Арти и спросил: – У вас есть бурбон?

Арти кивнул, а потом произнес:

– Есть кое-что. Не так много, как раньше, конечно. В наши дни трудно достать что-нибудь приличное.

– Правда? – удивился слепой. – Подберете мне хороший сорт бурбона, не слишком дорогой?

Женщина подошла к прилавку.

– Я думаю, нам лучше взять бренди, но раз он говорит бурбон…

– Если у вас вечеринка или что-то в таком духе, то лучше бурбон, – предложил Арти.

Женщина захихикала.

– Мы только что поженились, – призналась она. – Вот и зашли к вам.

– Поздравляю, – тепло сказал Арти. – Будете праздновать?

– Мужчина не каждый день женится, – ответил слепой. Он засмеялся и протянул женщине руку, и она сразу вложила в нее свою ладонь. – Да и выбор я сделал неплохой.

Арти посмотрел на женщину. Она была маленького роста, темноволосая, с гардениями на корсаже. Выглядела лет на десять старше слепого.

– Отличный выбор, – похвалил Арти. – Похоже, готовит она тоже неплохо.

– Она прекрасно готовит, – кивнул слепой. – Правда, Розали?

– Я очень хорошо готовлю, – подтвердила женщина, – так как насчет бренди?

Когда она говорила со слепым, ее голос был низким и волнующим, но Арти, взглянув на нее попристальнее, решил, что она может и возвысить этот голос, если захочет.

– Бурбон вам больше подойдет, – снова сказал Арти.

– А что дороже? – поинтересовался слепой.

– Бренди чуть дороже, – ответил Арти. – Есть неплохой бурбон за четыре шестьдесят два. А бренди… – Он прищурился, разглядывая этикетки на бутылках на противоположной стене. – Похоже, самый дешевый бренди у меня по четыре девяносто семь.

– Четыре шестьдесят два? – переспросил слепой.

– Знаете что, ребята, – расщедрился Арти, – а давайте в честь свадьбы я продам вам бутылку бурбона за, скажем, четыре доллара. Вроде как в подарок.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала женщина.

– Тогда давайте бренди, – сказал слепой. – Раз вы такой джентльмен, то продадите нам его за ту же цену.

– Договорились, – кивнул Арти.

Он уже пожалел, что предложил снизить цену, теперь придется сказать Стиву, что отдал слепому бренди задешево, потому что продать всегда лучше, чем не продать.

– Тогда мы возьмем бренди, – решил слепой, – и спасибо.

– Хорошо. Желаю счастья. – Арти взял бутылку бренди, которую ему принесла женщина, и принялся заворачивать ее в коричневую бумагу. – Вам понравится, – добавил он.

– Четыре доллара? – уточнил слепой. Он вытащил бумажник из кармана и достал деньги. – Четыре доллара, – повторил он, и протянул Арти четыре купюры.

Арти посмотрел на деньги в руке слепого, потом на женщину, которая рассматривала бутылки на полке.

– Миссис, – позвал ее Арти.

– В чем дело? – спросил слепой. – Вот деньги.

Женщина вернулась, встала рядом со слепым и посмотрела на Арти, качая головой. Арти взглянул на пятидолларовую купюру и три однодолларовые, которые держал мужчина, и сказал:

– Но, мистер, послушайте, вы…

– Что не так? – вмешалась женщина. – Думаете, он не может отличить однодолларовую купюру? Может.

Она снова покачала головой, глядя Арти в глаза.

Слепой засмеялся.

– Не шутите со мной, – предупредил он. – Ничего не выйдет. Я знаю, какие у меня здесь деньги.

– Ладно, – кивнул Арти.

Он взял деньги, подошел к кассе и пробил чек на четыре доллара. Положил в ящичек пять долларов и вытащил один доллар сдачи. Прежде чем он успел что-то сказать, женщина настойчиво протянула к нему руку. Слепой нащупал на прилавке обернутую бутылку и направился к двери. Арти вложил деньги в руку женщины и произнес:

– Что ж, ребята, надеюсь, вы будете очень счастливы. Хорошо вам отпраздновать.

– Спасибо, – сказал слепой, когда женщина взяла его за руку и повела к двери. – Всего хорошего.

– Доброй ночи, – отозвался Арти.

Он все еще жалел, что отдал им бренди задешево.

– Слепому вообще нельзя пить, – хмыкнул Стив, когда Арти ему все рассказал. – Выпьет лишнего и вляпается в неприятности.

– Он, наверное, долго работал, чтобы получить те деньги, которые пытался дать мне, – решил Арти. – Вряд ли он много зарабатывает.

– Кто знает. Может, он из тех, кому не нужно видеть, что они делают.

– Интересно, как та женщина вышла замуж за слепого? Не хотелось бы мне…

Арти осекся при виде открывающейся двери, в которую медленно входил слепой. Через минуту за ним последовала женщина.

– Снова здравствуйте, – приветствовал их Арти. – Решили взять еще бренди?

Слепой подошел к прилавку без посторонней помощи, свободной рукой нащупал поверхность и поставил еще завернутую бутылку бренди перед Арти.

– Я пришел за своими деньгами, – заявил он.

Арти вытаращил на него глаза.

– Что-то не так? – вновь обретя дар речи, спросил он.

Стив подошел и встал рядом.

– Да. Что-то не так?

– Не так, – подтвердил слепой. – Когда воруют у человека, который не видит, много чего не так.

Арти посмотрел на женщину, которая стояла в дверном проеме.

– Что с ним? – спросил он у нее.

– Послушай, – сказал слепой, – ты решил воспользовался случаем, потому что я ничего не вижу, вот и все. Я думал, что даю тебе четыре доллара, а ты не сказал ни слова, просто взял и все.

– Думаешь, ты такой умный? – вмешалась женщина. – Он же слепой!

– Я справлюсь без твоей помощи, – отмахнулся слепой, повернувшись к ней. – Этот парень украл мои деньги, и я сам разберусь. – Он опять повернулся к Арти. – Лучше верни по-хорошему, – потребовал он, – или поговорим по-плохому.

– Я все отдал вашей жене, – проговорил Арти, уже зная, что объяснять бесполезно.

Женщина засмеялась.

– Теперь он решил обмануть меня, – сказала она.

Арти посмотрел на Стива. Он знал, Стив думал о том же: слепой пойдет к копам и скажет, что его ограбили. Стив пожал плечами.

Арти подошел к кассе и открыл ее.

– Хорошо, – сказал он, – выходит, я вас ограбил. Вы дали мне три и пять, а я подумал, что четыре.

– Уже лучше, – кивнула женщина.

Арти взял из кассы четыре однодолларовых купюры, подошел к слепому и вложил их ему в руку.

– Это четыре доллара? – спросил слепой.

– Четыре, – заверил его Арти.

– Это четыре? – спросил слепой, обратившись к женщине. Она подошла и проверила, что он держит в руке.

– Да, они.

– Видишь, – сказал слепой, – я прошел совсем недалеко по улице и вспомнил, что у меня с собой было пять и три по одному доллару, а не четыре по одному. Надеюсь, в следующий раз ты не станешь играть с такими, как я.

– Не стану, – пообещал Арти, наблюдая, как женщина выходит вперед и берет слепого за руку. Слепой нащупал на прилавке бутылку бренди и взял ее другой рукой.

Арти и Стив молча смотрели им вслед, а когда дверь закрылась, Арти подошел к кассе и задвинул ящик.

Маленькая старушка в большой нужде

«Мадемуазель», сентябрь 1944 г.

Было далеко за полдень. Китти, не обращая внимания на усталость, заставляла себя бежать вприпрыжку, не отставая от прабабушки, которая торопливо перебирала ногами. Прабабушке нравилось, когда маленькие девочки не сидели на месте, и она сама шла так же быстро и легко, как утром, когда они отправились вдвоем за новым пальто для Китти. Если Китти отставала, прабабушка поджидала ее и, громко постукивая тростью, напоминала:

– У кого слабый шаг, у того вялый ум.

Когда это случалось на людной улице, кто-нибудь из прохожих обязательно поворачивался и улыбался прабабушкиным словам, и потому Китти шагала быстро, иногда цеплялась за руку прабабушки, а иногда немного забегала вперед, чтобы притормозить, пока прабабушка ее догоняла.

– Мне кажется, клетчатое пальто смотрелось на тебе очень мило, Кэтрин, – в тысячный раз сказала прабабушка. – Ты поступила очень мудро, выбрав его вместо коричневого.

– У всех коричневые пальто, – заметила Китти.

– Никогда не пытайся выглядеть как все, дорогая, – спокойно посоветовала прабабушка. – Не стоит быть похожим на всех. Я когда-нибудь говорила тебе, что я первой закурила сигарету в Сан-Франциско?

– Бабушка! Смотри, какая милая собачка! – Китти побежала вперед и остановилась, чтобы погладить собаку, пока дама, которая держала пса на поводке, терпеливо улыбалась медленно подходившей к ним прабабушке.

– Бабушка, как бы мне хотелось завести собаку.

– Никогда не задерживай посторонних, – наставляла бабушка, слегка поклонившись даме с собакой. – Никогда не вмешивайся, Кэтрин, ни под каким предлогом.

Китти поцеловала собаку за спиной прабабушки и побежала вперед. Прабабушка говорила:

– Прекрасное животное, моя дорогая, и с отличной родословной, без сомнения. Возможно, нам стоит завести собаку, Кэтрин.

– Я бы хотела белую, как эта, – сказала Китти. – У тебя когда-нибудь была собака?

– Когда я была маленькая и жила в Англии, у нас был мастиф, – засмеялась бабушка. – Когда мы поженились, твой прадед купил мне левретку.

– Что случилось с твоими собаками?

Бабушка снова засмеялась.

– Левретку кому-то отдали, – сказала она. – А мастиф, наверное, умер. Это было задолго до того, как мы приехали в США. Потом мы жили в Сан-Франциско, и я была первой настоящей леди, которая выкурила там сигарету на людях.

– Бабушка, можно мне надеть клетчатое пальто на следующей неделе в школу?

– Если будет подходящая погода, моя дорогая.

– Скорее всего, будет холодно. Если бы у меня была такая собака, я бы сшила ей маленькую красную шубу, и она бы ее носила, провожая меня в школу. Мы можем сегодня поужинать в ресторане, бабушка?

Прабабушка задумчиво посмотрела на Китти. Потом огляделась и отошла к крыльцу ближайшего здания, подзывая Китти взмахом руки. Она передала свертки Китти и открыла маленькую дамскую сумочку, добавив:

– Дама никогда не открывает сумочку и не интересуется состоянием своих финансов на людях, Кэтрин. – Прабабушка посчитала монеты, взвесив их на ладони, и старчески прищурилась. – Один доллар и тридцать один цент, Кэтрин. Когда ожидается наш пенсионный чек?

– В субботу, бабушка.

– Этого я и боялась. – Прабабушка вздохнула. – До тех пор мы планировали обедать и ужинать дома, моя дорогая. Мы купим что-нибудь по дороге домой, Кэтрин. Что бы ты хотела?

– Если бы у меня была собака, мне бы пришлось купить ей косточку, – сказала Китти. – А мне бы хотелось съесть на ужин большую жареную индейку.

– Мы зайдем в мясную лавку, – решила прабабушка. – Надеюсь, для нас найдется что-нибудь нежное. Молодое мясо для старых зубов.

У мясника в витрине были выставлены индейки и цыплята, ветчина и сосиски. Китти прижала нос к стеклу и сообщила:

– Бабушка, в этой витрине больше мяса, чем в других лавках, которые мы видели по дороге.

– Заходи, дорогая, – велела прабабушка. – Дама не выставляет себя напоказ на улице.

Внутри прилавок был почти пуст. Мясник, худощавый краснолицый мужчина в окровавленном белом фартуке, молча смотрел на входивших Китти и бабушку.

– Сегодня я мало что могу вам предложить, дамы, – сказал он.

– А индейка есть? – нетерпеливо спросила Китти.

– Да, есть пара индеек, – кивнул мясник.

– Дайте подумать. – Прабабушка, приложив палец к губам, осматривала прилавок. – Как насчет стейка?

– Стейка нет.

– А вырезка? – любезно осведомилась прабабушка.

– Нет, леди.

Прабабушка посмотрела на мясника.

– А какой-нибудь нежный кусочек? – попросила она.

– Есть неплохие бифштексы, цыплята для жарки, несколько окороков.

– Дайте подумать… Нет, я предпочитаю стейк.

– Но, леди, – печально возразил мясник, – стейков нет.

Прабабушка улыбнулась.

– Почему вы отказываетесь продавать мне мясо? – спросила она. – Следует ли мне отправиться в другую лавку?

– Леди, у нас много чего не хватает. Мы не можем продать то, чего у нас нет. Приди вы пораньше, я бы предложил вам прекрасную вырезку. Теперь у меня ничего не осталось.

– Сэр. – Прабабушка подошла к прилавку и поманила мясника. – Я старая женщина. Моя правнучка могла бы сказать вам, сколько именно мне лет. Меня не учили иметь дело с торговцами. До тех пор, пока мы с моей правнучкой не остались в этом мире одни, о нас всегда кто-то заботился. Поэтому я не в силах обсуждать с вами дела, и, в равной степени, не в состоянии ходить из магазина в магазин, чтобы делать покупки.

Мясник мрачно нахмурился.

– Леди, не возьмете ли полтора фунта филейной вырезки? – произнес он.

Прабабушка подумала.

– Пожалуй, возьму, – серьезно ответила она.

Мясник поднял палец и пошел в холодильную камеру.

– Подождите. – Спустя минуту-другую он вернулся с куском стейка из филейной вырезки, который положил на прилавок перед прабабушкой. – Этот кусок мяса я оставил для себя, и ничего лучшего вам не найти. Жена попросила принести домой немного мяса, и я отложил вот этот кусок.

Прабабушка отпрянула.

– Я не возьму вашу еду, молодой человек.

– Возьмите, – настойчиво сказал мясник. – Я не хочу думать, что вам с девочкой нечего будет приготовить сегодня на ужин. А моя жена… она что-нибудь придумает.

– Я не могу принять этот подарок, вы же понимаете, – возразила прабабушка. – Я должна отплатить за такую доброту.

Мясник удивленно приподнял брови.

– Но я продаю – начал он.

– Нет, – оборвала его прабабушка. – Я не могу этого допустить. Меня воспитывали как леди, сэр, а леди не позволяет себе принимать одолжения от торговцев. Вы должны взять у меня что-нибудь в дополнение к моим пайковым маркам, даже если это всего лишь несколько центов. Она взяла сумочку и запустила в нее руку. – Пятьдесят центов, – сказала она, положив монету на прилавок. – Вы должны ее принять. Ровно столько я собиралась заплатить за наш ужин сегодня вечером.

Мясник пересчитал и сорвал пайковые марки, положил стейк в коричневый бумажный пакет и молча передал его прабабушке.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Вы замечательный человек, сэр. Джентльмен. – Она повернулась к двери и позвала внучку. – Пойдем, Кэтрин, – сказала она.

– Я люблю стейк, – взволнованно сообщила Китти.

– Здесь всего полтора фунта – едва ли хватит на две хорошие порции, – заметила прабабушка. – Тем не менее он сделал все, что мог.

– Он хороший, – согласилась Китти.

Прабабушка улыбнулась.

– Насколько я помню, это случилось в отеле Марка Хопкинса, Кэтрин. Я тебе когда-нибудь рассказывала эту историю? Возможно, то был другой отель. Или ресторан. Во всяком случае, в Англии я пристрастилась к курению, там все дамы курили. И управляющий, такой вежливый и элегантный мужчина, подошел ко мне и сказал: «Мадам, я вынужден попросить вас уйти в курительную комнату». Конечно, твой прадед никогда бы такого не позволил; это была мужская курительная комната. Вскоре, конечно, американские дамы тоже стали курить. Но я была первой в Сан-Франциско.

– Наверное, жена мясника разозлится, – заметила Китти, – ведь он не принесет домой мяса.

– Ерунда, – отмахнулась прабабушка. – Он ей все объяснит. Он скажет, что к нему пришли девочка и старушка с тростью, и он не мог поступить иначе.

– Его жена все равно разозлится.

– Дама не позволяет себе показывать гнев на публике, – отрезала бабушка.

Когда опустится тьма

«Нью Йоркер», 30 декабря 1944 г.

Миссис Гарден сидела на очень мягком кресле в своей меблированной комнате и курила – молодая женщина лет двадцати трех – двадцати четырех, небольшого роста, худощавая. На ней был нежно-голубой бархатный халат, а волосы она закрутила в бигуди. Часы показывали одиннадцать утра. Миссис Гарден допивала третью чашку кофе, сваренного в кастрюльке на электрической конфорке. Рядом с ней на маленьком столике лежало письмо. Поставив чашку, она взяла единственный лист линованной почтовой бумаги и прочитала написанные на нем снова. «Дорогая миссис Гарден, я не могу не чувствовать, что сейчас вам необходим друг. Когда я встретила вас, вы показались мне сильной и смелой, и, несмотря на большие неприятности, которые вас преследуют, я уверена, что ваше юное сердце справится с любой ношей. Когда опустится тьма, помните, что есть друзья, которые думают о вас и желают вам добра». Письмо было подписано: «А. Х.» Подержав письмо в руках еще минуту, миссис Гарден положила его на стол и направилась к комоду. Она достала из ящика дамскую сумочку и, покопавшись в ней, вытащила складную картонку со спичками. На внутренней стороне картонки было написано: «Миссис Амелия Хоуп, 111 Мортимер-стрит, Бруклин Хайтс».

Миссис Гарден стояла перед комодом приблизительно минуту, глядя на свое отражение в зеркале. «Какое-то время ничего не будет заметно, – подумала она. – Никто не узнает, пока я сама не скажу». Высоко подняв руки, она повернулась, чтобы посмотреть на себя в профиль. Потом прошлась по комнате, взяла письмо и положила его и картонку со спичками в сумочку. Подошла к шкафу и сняла с вешалки темно-синий костюм и белую блузку, подумав: «Одежда все еще мне подходит… сколько же у меня хороших вещей, которые я купила и не смогу носить!» Тщательно одевшись, миссис Гарден прикрепила к лацкану крошечный пехотный нагрудный значок и взяла темно-синюю шляпку. Прежде чем выйти и запереть дверь, она внимательно оглядела комнату. Миссис Гарден выглядела тихой, порядочной и взволнованной. В коридоре она положила ключ в сумочку и спустилась вниз по лестнице.

В метро миссис Гарден сидела молча, держа на коленях сумочку и глядя в темноту. Добравшись до станции, где кондуктор посоветовал ей выйти, она встала и выбралась на улицу, и в газетном киоске спросила, как пройти по указанному адресу. Крепко сжимая в руках сумочку, она пошла по улице Мортимер, пока не увидела дом номер 111. Это был старый, уродливый, разрушающийся дом, в нем явно сдавались комнаты или небольшие квартиры. Миссис Гарден поднялась по ступенькам и позвонила в колокольчик. Когда хозяйка открыла дверь, миссис Гарден спросила:

– Могу я увидеть миссис Амелию Хоуп?

Домовладелица отступила, пропуская ее в дверь, и сказала:

– Второй этаж, дальняя дверь.

Миссис Гарден поднялась по широкой лестнице, такой, что бывают в старинных роскошных особняках, на второй этаж с высоким потолком и белой гипсовой лепниной. Пройдя длинный коридор до конца, она увидела дверь и постучала в нее.

– Заходите, пожалуйста, – послышался голос пожилой женщины.

Миссис Гарден открыла дверь и переступила через порог. Несколько секунд она ничего не могла разглядеть, потому что оказалась лицом к высокому узкому окну с длинными коричневыми шторами по обе стороны. Потом она увидела перед окном маленький старомодный стол с резными ножками, а за ним – миссис Хоуп.

– Миссис Хоуп? Я миссис Гарден. Вы меня помните?

Миссис Хоуп поднялась и шагнула к гостье.

– Миссис Гарден? – переспросила она.

Миссис Гарден открыла сумочку и вытащила письмо. Протянула его миссис Хоуп и сказала:

– Я хотела поговорить с вами об этом письме.

Миссис Хоуп взглянула сначала на письмо, а потом на миссис Гарден.

– Не желаете ли присесть? – предложила она, показывая на маленький позолоченный стул возле стола. – Я в полном замешательстве, – церемонно проговорила она. – Такое впечатление, что комнаты убирают день ото дня все хуже. Видите ли, – доверительно сообщила она, склонившись вперед, чтобы коснуться колена миссис Гарден, – я каждую неделю плачу дополнительно, чтобы мою комнату убирали как следует, однако, боюсь, мне придется поговорить с управляющим. Комнату убирают совсем не так, как должны бы.

Миссис Гарден огляделась. На узкой кровати в углу, казалось, недавно спали, а может, забыли застелить с утра. На столе стояла чашка с чайным пакетиком в блюдце, а рядом лежал блокнот линованной писчей бумаги – на такой же бумаге было написано письмо, полученное миссис Гарден.

– Надеюсь, я вас не потревожила, – сказала миссис Гарден.

– Ничуть, – ответила миссис Хоуп.

Она встала, и миссис Гарден заметила, какого эта пожилая женщина невероятно маленького роста. На ней было простое черное платье с красным поясом, а шею обвивала длинная нитка ароматных кедровых бусин.

– Хотите конфет? – Миссис Хоуп сходила к столу возле кровати и принесла маленькое стеклянное блюдо с горкой сладкой воздушной кукурузы, которое она поставила на стол так, чтобы миссис Гарден легко могла до него дотянуться. – Я всего лишь писала письма, – заметила она.

– Забавно, – улыбнулась миссис Гарден. – Я не ожидала встретить вас снова.

– Уверена, что я вас знаю, только не могу вспомнить, где мы виделись, – задумчиво проговорила миссис Хоуп, внимательно вглядываясь в лицо гостьи.

Миссис Гарден ответила ей удивленным взглядом.

– Но как же… в автобусе. Вы были так добры ко мне.

Миссис Хоуп посмотрела на письмо на столе.

– Вспомнила, – обрадовалась она. – Вы юная леди с ребенком.

– Нет, – покачала головой миссис Гарден. – Моего мужа только что отправили за океан. Миссис Хоуп, мне очень нужен совет.

– Да-да, я вспомнила, вы были не с ребенком, а с больной матерью. Мы, женщины, ужасны, когда болеем.

– Я подумала, может… когда я получила ваше письмо, – сбивчиво заговорила миссис Гарден. – Я подумала, что могла бы зайти к вам и попросить совета. Мы с Джимом не так давно женаты, и теперь, когда он вернется, нас свяжет ребенок, и вместо того, чтобы начинать все сначала, танцевать и весело проводить время вдвоем, у нас будут обязанности и все такое. И я подумала, может, вы подскажете мне, что делать.

– Конечно, вы получили письмо, – кивнула миссис Хоуп. – Я встречаю так много людей, – добавила она, опустив глаза. – Раньше никто из них ко мне не приходил.

– Говорят: одного получишь, другого потеряешь, – продолжила миссис Гарден. – Я не знаю, что делать, если что-то случится с Джимом.

– Любовь – очень важное достояние, – проговорила миссис Хоуп.

– Я еще даже не сказала ему, – вновь заговорила миссис Гарден. – Каждый раз, когда я пишу ему, то думаю, как ужасно он будет себя чувствовать.

Миссис Хоуп откинулась на спинку стула и взяла нитку бусин.

– Дорогая, как ни удивительно, в этом мире очень много зла. Если я могу хоть чем-то помочь, как-то очистить небо, сделать его ярче для кого-то из несчастных, что я встречаю на своем пути, то цель моей жизни достигнута.

– Я подумала, вы могли бы дать мне совет, – сказала миссис Гарден. – Вы были так добры в тот день, и, боюсь, я больше никого здесь не знаю. По крайней мере, в Нью-Йорке, и я хотела с кем-нибудь поговорить.

– И моя маленькая записка вас утешила? – спросила миссис Хоуп. Она задумчиво улыбнулась. – Впервые я воочию вижу, что принесла добро. Я разговариваю с людьми, с разными людьми, повсюду, и спрашиваю у них их имена и адреса, а потом, когда мне кажется, что им нужно дружеское слово, посылаю им короткое письмо с пожеланием добра.

– Я знаю, – кивнула миссис Гарден. – Вы сказали мне в тот день в автобусе…

– В автобусах и повсюду, – отозвалась миссис Хоуп. – Я встречаю людей везде.

– Но вы можете мне помочь или нет?

Миссис Хоуп улыбнулась и накрыла ладонью руку миссис Гарден.

– Позвольте мне кое-что вам показать. – Она снова встала и подошла к столу у кровати. Достала из ящика в нем большой альбом. – Я делаю копии всех своих писем, – поделилась она, – чтобы послать новые тем же людям, если мне кажется, им это поможет. – Она передала альбом миссис Гарден и пододвинула стул. – Подождите, пока не увидите все письма, – сказала она, раскрывая альбом на коленях. На первой странице был наклеен лист бумаги с надписью, выведенной рукой миссис Хоуп: «Мудрому достаточно слова». – Вот мое первое письмо мальчику, который хотел сменить работу. Видите, я советую ему быть осторожным в принятии решений.

– Не думайте, я не из тех, кто постоянно жалуется, – заверила миссис Гарден, повернувшись к миссис Хоуп. – Но у нас было так много планов, мы так много хотели успеть.

– Странно, – сказала миссис Хоуп, перевернув страницу. – Вот это вам непременно нужно увидеть. Была одна девушка в таком же положении, как вы. Дайте вспомнить, что я ей сказала? – Она наклонилась вперед, чтобы прочитать письмо.

– Я пишу ему через день, – сообщила миссис Гарден, – и должна написать сегодня. Мне нужно принять решение.

– Конечно, я понимаю, – кивнула миссис Хоуп. – Вот это письмо я написала мистеру Адольфу Гитлеру. Когда он впервые начал убивать и еще не совсем разбушевался. Я сказала, чтобы он заглянул в свое сердце и нашел любовь. – Она коснулась письма, наклеенного на страницу. – Я не очень часто такое пишу, но некоторым очень нужно сочувствие и милосердие.

У миссис Гарден задрожали губы, и она прижала пальцы ко рту.

– Полагаю, иногда все впадают в отчаяние, – заметила она.

– Все, моя дорогая. – Миссис Хоуп помолчала минуту, потом закрыла альбом и осторожно убрала его в ящик. – Вы не съели ни одной конфеты, – сказала она, передавая тарелку миссис Гарден, та только покачала головой. – Хотела бы я пригласить вас остаться на обед, но у меня есть только сэндвич и чашка чая.

– Я только что позавтракала, – сказала миссис Гарден. – Она встала и взяла сумочку. – Было очень приятно с вами побеседовать.

– И мне было приятно снова вас увидеть, – ответила миссис Хоуп. – Может, как-нибудь встретимся в автобусе.

– Надеюсь, что встретимся. – Миссис Гарден шагнула к двери.

Миссис Хоуп встала, чтобы проводить гостью.

– Не могу передать, как приятно мне убедиться, что мои письма помогают людям.

Миссис Гарден открыла дверь.

– Уверена, что так и есть. Что ж… До свидания.

– Подождите, – остановила ее миссис Хоуп. Вернувшись к столу, она принесла миссис Гарден письмо, которое та вынула из сумочки. – Вы же не хотите оставить его здесь. Держите его рядом, чтобы читать, когда опустится тьма. Прощайте, моя дорогая. – Она вежливо стояла у двери, пока миссис Гарден не закрыла ее за собой.

За дверью миссис Гарден задержалась, вынимая из сумочки перчатки. В комнате послышались медленные шаги миссис Хоуп, проскрипел по полу стул. «Наверное, ставит все по местам», – подумала миссис Гарден, натягивая перчатку. Она услышала щелчок кедровых бусин о что-то твердое, возможно, о стол. Минуту было очень тихо; потом миссис Гарден услышала, как слабо царапает по бумаге ручка миссис Хоуп. Не надев второй перчатки, миссис Гарден помчалась вниз по лестнице так быстро, что дамская сумочка взвилась в воздух у нее за спиной, и вскоре выскочила на улицу, к лучам теплого полуденного солнца.

Бабушка Уистлер

«Нью Йоркер», 5 мая 1945 г.

Маленькая старушка в поезде явно хотела поговорить. Она села в Олбани и устроилась на скамье у прохода.

Очаровательная, в аккуратном черном пальто и шляпе, какие носят пожилые дамы, она смотрела на женщину рядом с ней, читавшую детективную историю, улыбалась детям, которые без остановки носились туда-сюда по переполненному вагону, и ласково поглядывала на двух моряков, сидящих по другую сторону от прохода.

Наконец она повернулась к женщине, сидевшей рядом, и сказала:

– Прошу прощения, я вас отвлекаю, но мне бы хотелось узнать, долго еще до Нью-Йорка?

Молодая женщина вежливо улыбнулась.

– Мы будем там в шесть часов.

– Спасибо, – поблагодарила ее старушка. – Жду не дождусь. Я не была в Нью-Йорке уже почти пятнадцать лет.

– Вы, наверное, очень рады, что снова туда едете.

– Я еду к внуку, – поделилась старушка. – Он приехал в отпуск.

Молодая женщина, поколебавшись, закрыла книгу и откинулась назад.

– Правда? Где он служит?

Старушка неуверенно помахала рукой.

– Где-то на Тихом океане.

– Это замечательно, – улыбнулась молодая женщина. – Вы, конечно, будете очень рады его увидеть.

– У него из родных теперь только я, больше никого не осталось.

– Наверное, он тоже будет рад вас видеть, – сказала молодая женщина.

– Позвольте мне показать вам его фотографию.

Старушка открыла дамскую сумочку и вытащила складную картонную рамку для двух фотографий, обращенных друг к другу. На одной стороне была фотография солдата, стоящего перед казармой; он выглядел очень молодым. С другой стороны тот же солдат стоял перед казармой и обнимал симпатичную девушку в платье с цветами.

– Он очень красивый, – заметила молодая женщина. – Это его жена?

Мужчина на сиденье перед ними, на вид процветающий бизнесмен, явно прислушивался к разговору. Он был в светло-сером костюме. Газета, которую он читал, провисла в его руках. Старушка наклонилась вперед и коснулась его плеча. Мужчина повернулся.

– Позвольте мне показать вам фотографию моего внука, – попросила старушка. – Он возвращается домой в отпуск.

Мужчина взял снимок и серьезно кивнул.

– Прекрасный молодой человек.

– Он возвращается домой в первый раз за два года. Ко мне он приехать не смог, поэтому я еду к нему в Нью-Йорк.

– У меня двое сыновей в армии, – поведал мужчина. – Очень рад видеть этих негодяев, когда они возвращаются домой.

– Они на Тихом океане? – поинтересовалась старушка.

– На Миссисипи. Пока оба вместе. Они и записались вместе.

– Представляю, как вы ими гордитесь.

Старушка повернулась к двум морякам, сидевшим по другую сторону от прохода.

– Я не была в Нью-Йорке пятнадцать лет, – сказала она, подавшись вперед и повышая голос. – И теперь собираюсь встретиться с внуком. Он в отпуске.

Когда она протянула им фотографию, моряки подошли к старушке, чтобы посмотреть на ее внука.

– Вы едете домой? – спросила старушка.

– Нет, мэм, – ответил один из моряков, – мы возвращаемся из отпуска.

– В последнее время вам скучать не приходится, верно? – обратился к ним мужчина в сером костюме.

Моряки засмеялись, а старушка быстро проговорила:

– Надеюсь, мой внук такой же веселый, как и вы, мальчики. Ему пришлось трудно.

Наступила тишина, а потом мужчина взволнованно произнес:

– Похоже, им всем пришлось нелегко, нашим мальчикам.

– Это жена вашего внука? – уточнил один из моряков, передавая фотографию старушке. – Очень красивая девушка.

– Моряк красотку не пропустит, – кивнул мужчина, и моряки снова засмеялись.

– Это его жена, – с горечью в голосе произнесла старушка.

– На вид очень милая девушка, – заметила молодая женщина.

– На вид, – презрительно повторила старушка. Она склонилась к молодой женщине и похлопала ее по руке. – А как эта милая девушка себя вела! – ее голос дрогнул. – Это несправедливо по отношению к моему внуку, ведь он сражался так далеко.

– Нехорошо, – покачал головой один из моряков.

– Приезжала ко мне с визитом, – рассказала старушка, – в меховой шубе и ужасных непристойных туфлях. Только и говорила о том, как у меня скучно.

– А где она живет? – спросил мужчина в сером костюме.

– В Нью-Йорке. Мой внук теперь тоже останется в Нью-Йорке.

– Может, вы в ней ошиблись? – предположила молодая женщина. – Так легко ошибиться в людях.

– Правду не скроешь, – возразила старушка. – Жена моего внука некоторое время жила у меня, в моем доме. И она получала письма от мужчин.

Молодая женщина начала что-то говорить, однако осеклась, а мужчина в сером костюме спросил:

– Откуда вы знаете?

– Вы же не думаете, что я не узна́ю мужской почерк? Когда такая женщина так одевается и разговаривает, еще и получает каждый день письма, то они непременно от мужчин. Пришло время моему внуку обо всем узнать.

– Вы ему расскажете? – удивился мужчина.

Моряки пристально посмотрели на старушку, а молодая женщина открыла книгу и опустила на нее взгляд.

– Не надо бы вам ничего говорить, – заметил один из моряков.

Старушка резко кивнула.

– Еду далеко, в Нью-Йорк, чтобы увидеть, как она получит то, что ей причитается.

– Может, вы слишком строги к ней? – сказал мужчина. – Может, она все объяснит.

– Правду не скроешь, – повторила старушка. – И мне незачем слушать ее оправдания.

– Жена вашего внука встретит вас у поезда? – поинтересовалась молодая женщина.

– Она даже не пригласила меня приехать, – ответила старушка. – Она и не знает, что я еду.

– Послушайте, – сказала молодая женщина, – почему бы вам не поговорить с ней? Возможно, вы сможете все прояснить, ничего не говоря внуку.

– Я не для того еду в такую даль, чтобы слушать ее выдумки, – оскорбилась старушка.

– Вы должны дать этой девушке шанс все объяснить, – сказал мужчина.

– Мы не то чтобы против, – подал голос один из моряков, – просто всем и так тяжело, а ваш внук так давно не был дома.

– Попрошу вас не вмешиваться со своим мнением, – заявила старушка. – Я сама во всем разберусь.

Моряки молча вернулись на свои места, а мужчина уткнулся в газету. Молодая женщина мягко сказала старушке:

– Знаете, это как-то не милосердно с вашей стороны.

– Я попросила ее остаться и жить со мной в моем доме, – ответила старушка, – а она сказала мне: «Нет», прямо в лицо, так и сказала.

Молодая женщина минуту смотрела на собеседницу, а потом вернулась к своей книге.

Когда поезд вошел в тоннель до «Гранд Сентрал», старушка, готовясь к выходу, собрала свои свертки. Молодая женщина вышла в проход, чтобы надеть пальто, и оказалась между моряками и мужчиной в сером костюме. Когда старушка встала, один из свертков выпал из ее рук, и мужчина поднял его и передал ей. Старушка осторожно взяла сверток, ловко подхватив его за бечевку.

– Домашние пончики, – любезно улыбнулась она, – для моего внука.

– Надеюсь, ваш визит пройдет хорошо, – сказала молодая женщина, когда поезд остановился.

– Спасибо, – поблагодарила старушка. – Извините меня, пожалуйста, разрешите пройти.

Молодая женщина отступила, невольно заметив, что на миг и она, и моряки с мужчиной застыли перед старушкой, как будто пытаясь преградить ей путь.

Молодая женщина вышла из вагона вслед за старушкой, и на секунду увидела милое, доброе лицо пожилой женщины, когда та обернулась, оглядывая людей на платформе. Вскоре хрупкая черная фигурка исчезла в толпе.

Домашнее волшебство

«Домашний компаньон женщины», сентябрь 1949 г.

Естественно, я помню то лето, когда появилась Малли.

Это было время, когда я стал капитаном команды «Крокодил», и мы победили «Чудесную девятку» с улицы Акаций. Произошло это всего три лета назад, мы как раз переехали в наш городок, так что все вокруг казалось новым и непонятным. Мама трудилась день и ночь, пытаясь вести дом и устроить все для нас, детей, как надо. Пока был жив папа, с домашними делами справлялась горничная, теперь же вся работа по дому легла на мамины плечи, и ей приходилось трудно. И Дотти не очень-то помогала. Она оставила кучу воздыхателей в том городке, из которого мы переехали, и когда она не писала им письма, то рыдала у себя в комнате наверху над их фотографиями и изводила маму вопросами, почему ей не пишут в ответ. Мне все никак не удавалось достаточно разработать ведущую руку, и ребята сомневались, что мне разрешат вступить в команду. Вот такие у нас были дела.

Однажды субботним утром, где-то в середине мая, за месяц или около того до начала летних каникул, когда плавать и удить рыбу еще рано, я пришел домой и обнаружил на кухне маленькую старушку. Круглолицую и розовощекую. Она приветливо мне улыбнулась.

– Привет, – просто из вежливости поздоровался я.

На столе выстроились в ряд вишневые пироги, что-то вкусно пахло на плите, и стол был накрыт, ну и я вроде как улыбнулся старушке в ответ и спросил:

– Когда обед?

Позже я узнал, что улыбка, которая, как мне казалось, была у нее только для меня, на самом деле никогда не сходила с ее лица.

Старушка сказала:

– Присядь, сынок. Ты Джерри, верно?

– Да, – ответил я.

Я сел на свое место, а она встала, взяла мою тарелку и наполнила ее очень вкусным мясным рагу.

– Очень вкусно, – похвалил я. – А это пирог?

– Вишневый пирог, – подтвердила старушка. – Сколько ты можешь съесть?

– Два куска, – ответил я.

Тогда как раз мама и Дотти пришли на кухню. Мама выглядела встревоженнее, чем обычно, а у Дотти опять глаза были красные.

– Что случилось? – спросил я у Дотти, пытаясь быть вежливым. – Опять нет письма от Дикки?

– Да что ты понимаешь?! – воскликнула Дотти.

Разговаривая со мной в те дни, она закатывала глаза и вздыхала, будто я ее раздражаю.

Мама посмотрела на меня и на незнакомую маленькую женщину и произнесла:

– Дороти, садись и поешь.

– Все очень вкусно, – сообщил я.

Маленькая женщина принесла мамину тарелку и сказала:

– Вот что, миссис Ливингстон, я сегодня здесь справлюсь. Прогуляйтесь в центр, может быть, в кино сходите или по магазинам. Мне нравится, когда мальчики едят с таким аппетитом. – И она легонько дернула меня за волосы, направляясь за тарелкой для Дотти.

– Я не могу есть, большое спасибо, – отказалась Дотти. Она вздохнула и выглянула в окно. – Я совсем не голодна, большое спасибо.

– Чепуха, – возразила маленькая женщина, прямо высказав мои мысли.

Она наполнила тарелку Дотти, и через минуту, когда никто не смотрел, та положила в рот немного рагу. Очень скоро она ела не хуже меня.

– Как насчет пирога, подруга? – кивнул я маленькой женщине.

Мама возмутилась:

– Джерри, ну что ты! – Она всегда так говорит, а маленькая женщина только улыбнулась и попросила:

– Зови меня Малли, сынок, и не забывай о вежливости.

Она засмеялась, и я засмеялся, а пирог был просто шикарный.

– Понимаете, – обратилась Малли к маме, – вам сегодня лучше прогуляться, потому что у Джерри тренировка…

– Бейсбол, – пояснил я.

– А к нашей мисси, – добавила Малли, помахав Дотти, – придет гость.

– Ко мне? – охнула Дотти и застыла с вилкой на полпути ко рту. – Но я… кто…

Малли подмигнула мне.

– Думаешь, я возьму и просто так раскрою все секреты? – усмехнулась она. – Если я скажу тебе, кто он, сюрприза не будет.

– Он? – Дотти опустила вилку.

– Он? – передразнил я Дотти писклявым голосом. – Ты же не хочешь видеть мальчишек, Дотти. Беги в кино, а Малли отошлет его восвояси.

Дотти начала складывать салфетку, а Малли сказала:

– У тебя полно времени, мисси. Он придет не раньше трех. Пойди к себе и возьми голубое льняное платье, а я его выглажу. А ты беги, не задерживайся, – велела она мне и шлепнула меня по руке, когда я потянулся за рукавицей.

Веселая она: и шлепает, и за волосы дергает, и вообще, и пирог мне очень понравился, и я только ткнул ее пальцем в бок, проходя мимо, и еще долго слышал, как она смеялась, а мама восклицала:

– Джерри, ну что ты!

Домой я вернулся около пяти. Пара ребят из команды пришли со мной, а когда мы открыли калитку, Малли высунула голову из кухонного окна и позвала нас. Она велела нам встать в ряд и начала бросать из окна свежие горячие пончики. Я здорово поймал первый же пончик, и пока мы сидели на заборе и жевали, ребята сказали, что берут меня в команду, сначала на замену, конечно, но в команду точно берут.

Когда я вошел в дом, то увидел маму. Она недавно вернулась и теперь поднималась по лестнице на второй этаж, а Дотти шла за ней по пятам и твердила:

– Это самый шикарный праздник за весь учебный год, и я не могу надеть это старое белое…

– Вечно она несет глупости… – проворчал я Малли.

– Держи рот на замке, – посоветовала она мне. – Сбегай лучше в сад и поймай мне божью коровку.

– Кого? – удивился я.

– Божью коровку, – сказала Малли. – Топай своими большими ногами, беги в сад и поймай мне божью коровку.

– Божью коровку? – повторил я, и она нацелилась на меня, точно собиралась дать подзатыльник. Я увернулся и убежал, но просунув голову через заднюю дверь, сказал еще раз: – Божью коровку?

А она ответила:

– И одуванчики, если найдешь.

Я подумал: «Она чокнулась!», но одуванчики все-таки отыскал. На одном из них сидела божья коровка, так что я все вместе отнес Малли, и она кивнула:

– Ладно. А теперь принеси мне коробку с крахмалом из кладовой и еще воск, если найдешь.

Тогда я и решил окончательно, что она сумасшедшая. Я вернулся с крахмалом и бутылкой воска, которым натирают полы, а Дотти и мама стояли на кухне, и Малли им говорила:

– Платье для вечеринки мы сейчас же и сообразим.

– Но как? – удивилась мама.

Дотти все еще была в своем синем платье и с красивой прической и хихикала, когда на нее смотрели.

– Я иду на танцы, – сообщила она мне с мечтательной улыбкой. – Заходил Роберт Деннисон и пригласил меня на весенний бал.

– Он, должно быть, сумасшедший, – прокомментировал я.

Устроившись на кухонном столе, я смотрел, как Малли послала Дотти за простыней, а маму – на чердак, за голубыми занавесками из тафты, которые висели в гостиной нашего другого дома. Пока они не вернулись, я спросил Малли:

– Ты будешь шить платье для Дотти?

– Точно, – подтвердила она.

Рядом со мной на столе лежали крахмал, воск, одуванчики и божья коровка, и Малли не сводила с них глаз.

– Из этого? Но как?

– Так же, как пекут пирог, – объяснила она. – Берешь все что надо и правильно смешиваешь.

Дотти вернулась с простыней, а мама с голубыми занавесками.

– Так, – произнесла Малли.

Она велела Дотти снять платье и постоять тихо в одном белье. Потом взяла простыню и навесила ее на пояс Дотти, получилось что-то вроде юбки до пола. Честно говоря, не очень-то похоже на юбку, хотя… больше похоже на простыню. Дотти стояла и смотрела на маму, как будто не знала, что делать. Мама тоже забеспокоилась и в конце концов сказала:

– Правда, Малли, это не обязательно – мы, наверное, можем позволить себе новое платье для Дороти.

– Ни к чему так волноваться, – успокоила ее Малли. – Мы не можем купить Дотти платье, а в гостиной у нас на мебели новые чехлы, хотя остальное уже истрепалось. Предоставьте все мне. – Малли взяла голубые шторы и закрепила их вокруг талии Дотти, так что вскоре они, кроме одной, повисли, как верхняя юбка над простыней, а последнюю штору Малли натянула Дотти на плечи, как верх для платья. – Вот и все, – заявила она, встала и уставилась на Дотти, а бедняжка Дотти, конечно же, выглядела ужасно глупо.

Выглядела она так, словно нарядилась на Хэллоуин. Но все же стояла на месте и не хныкала, как она иногда хнычет, и мы с мамой тоже молча смотрели на нее.

Малли взяла одуванчики и закрепила их на вырезе платья, у шеи. Потом побрызгала воском для пола на юбку и крахмалом на простыню под голубой шторой, которая была похожа на нижнюю юбку. В конце концов, Малли аккуратно положила божью коровку на простыню, выпрямилась, улыбнулась и заявила:

– Ты будешь самой красивой на весеннем балу.

Мама не вытерпела.

– О, Малли… – Она чуть не заплакала.

А я подумал, что не очень хорошо позвать девушку, которой страх как хочется новое платье, завернуть ее в занавески и объявить, что ей очень идет.

– Курица готова! – вдруг вскрикнула Малли, и открыла дверь духовки. – Слава богу, – пробормотала она, вытаскивая противень. – Мисси, сними все это и переоденься к ужину.

Мама пристально посмотрела на нас с Дотти, внушая нам мысль, что лучше бы промолчать. Дотти торопливо выбралась из занавесок и простыней, и мы сели ужинать. Курица была вкусной, однако мы почти ничего не съели – мы все смотрели на Малли, которая что-то напевала себе под нос, как будто позабыла о платье для Дотти.

Малли ушла после ужина домой, так ни слова и не сказав о платье. Когда мы сидели в гостиной, мама сказала Дотти:

– Дорогая, пожалуйста, не беспокойся так о платье. Я думаю, Малли действительно считала, что помогает, наверное, хотела пошутить.

– Откуда она взялась? – спросил я. – Я пришел в обед, и она тут.

– Как она пришла… – задумалась мама. – Утром я натирала воском пол в гостиной, обернулась и увидела Малли. Она стояла у двери и смотрела на меня. Сначала я встревожилась, но она показалась мне безобидной.

Я вспомнил круглое розовое лицо Малли и засмеялся.

– В любом случае, – продолжила мама, – она не стала отвечать на вопросы, просто сказала, что пришла помочь. И забрала у меня швабру. Ты заметил, – спросила мама, – что когда Малли просит что-то сделать, то ты делаешь, не задавая вопросов?

– Ну и ну, – проговорил я, думая о божьей коровке.

– Честно говоря, – призналась Дотти, – я даже не могла пошевелиться, чтобы снять то, что она все время на меня надевала. Честно говоря, меня трясло.

– Готовит она вкусно, – добавил я.

– Мне кажется, она очень добрая и щедрая, – сказала мама. – В наши дни так трудно найти кого-нибудь помогать по дому, что даже если она немного эксцентрична…

– Мне кажется, – задумчиво высказал я мысль, – что если Малли решит остаться с нами, чтобы помогать, мы не сможем ее остановить. Если она приняла решение, то так и будет.

– Остановить ее? – покачала головой Дотти. – Этого мы точно не сможем.

– Вот что меня беспокоит, – медленно сказала мама, – как она приготовила те пироги, которые мы ели на обед? Когда она пришла и забрала у меня швабру, я поднялась наверх, чтобы поговорить с Дотти, а уже минут через пятнадцать она позвала нас на обед…

– И на столе стояли пироги, – закончила за нее Дотти.

– А меня не волнует, откуда они взялись, – заявил я, – пусть пироги никогда не кончаются.

Вот так все и было, когда мы ложились спать той ночью. На следующий день наступило воскресенье. Часов в восемь утра зазвонил дверной звонок, и я открыл. На пороге стояла большая коробка, специальная доставка, для Дотти, ну я и оставил ее за дверью и вернулся в постель. Дотти разбудила меня примерно через час. Я услышал, как мама повторяет: «Боже правый». Дотти открыла коробку и обнаружила в ней платье. Когда я его увидел, то прямо остолбенел.

Это было платье с синей юбкой и топом из тафты, по вороту сияли маленькие золотые пуговицы, как одуванчики, а под юбкой топорщилась жесткая белая еще одна юбка – нижняя. И отчего я едва перевел дух, так это от вида сотни божьих коровок, которые украшали всю белую нижнюю юбку.

Дотти надела платье. Надо сказать, что смотрелось оно очень даже, для платья, конечно, и мы все бросились на кухню. Дотти подбежала к Малли и кинулась ее целовать. Пока Дотти и мама одновременно что-то говорили, тыкали туда и сюда и тянули за платье, я спросил Малли:

– Как ты это сделала?

– Волшебство, – ответила она и подмигнула мне.

Больше мы от нее ничего не добились, сколько ни спрашивали. К самой Малли у нас не было никаких вопросов. Она возвращалась каждый день, два раза в неделю пекла пончики и хотя бы раз в неделю – пироги, иногда вишневые, иногда лимонную меренгу, иногда яблочные. Дотти пошла на танцы в новом платье и разбудила всех, когда вернулась, хоть и пыталась подниматься по лестнице на цыпочках. Она не давала мне заснуть всю ночь, сидя в маминой постели в соседней комнате, и они там вдвоем хихикали, как дурочки.

На той неделе я попал в команду, сперва на замену, а потом, когда Хэммонд переехал, меня взяли на его место питчером. Через некоторое время Малли начала подавать маме завтрак в постель, а по выходным в доме стало не протолкнуться от друзей Дотти, и пару раз они даже доели все пироги до последней крошки.

Каким-то образом Малли делала все очень быстро; казалось, она может убрать комнату, просто стоя в дверном проеме и пристально оглядываясь. Посуду она мыла с такой скоростью, что у нас с Дотти не оставалось и шанса ей помочь. Я спрашивал ее, как она это делает, не отставал даже, когда мама и Дотти устали задавать вопросы, на которые так и не получили ответа, однако Малли только посмеивалась надо мной и твердила:

– Волшебство.

Я тоже думаю, что это было волшебство. Иногда я приводил домой бейсбольную команду – человек пятнадцать, считая замены, – и мы пробирались через забор так тихо, как только могли, и на цыпочках поднимались на заднее крыльцо, и к тому времени, как мы туда добирались, Малли встречала нас с лимонадом и печеньем, даже если она все время возилась где-нибудь в цветнике перед домом и не могла нас видеть.

Однажды на кухню вошла Дотти, которая вдруг стала необыкновенно доброй, вежливой и воспитанной, и попросила:

– Научили меня волшебству, Малли.

Малли тогда готовила салат, но сразу обернулась к Дотти и сказала:

– Зачем тебе волшебство, мисси? Ты справляешься и так.

– Сама знаешь, – не сдавалась Дотти. Она села за стол рядом со мной, а Малли продолжала готовить салат. – Сколько всего ты умеешь: и платья, и работу по дому, и все это так быстро, едва сходя с места.

– Я все делаю быстро, чтобы оставалось время на другое, – пояснила Малли. – Вот как сейчас: я готовлю салат, а передо мной расселись ленивые негодники, которые будут его есть. Я очень занята, а у занятых людей на все, чего им хочется, нет времени. Вот я его и нахожу.

– Понятно, – сказала Дотти. – Я тоже очень занята. Я хочу научиться волшебству.

Малли рассмеялась.

– Дорогая моя девочка! Я научу тебя готовить пирог. Это волшебство, а другого тебе и не понадобится.

И черт меня возьми, если она не научила Дотти готовить пирог прямо там и тогда; просто отодвинула салатницу и принялась за работу. Я хохотал до упаду, наблюдая за Дотти. Наверное, то был первый раз в жизни, когда она что-то приготовила, а Малли стояла над ней и заставляла ее учиться. Пирог вышел вполне вкусный. Яблочный. Малли научила Дотти еще много чему и каждый раз говорила:

– Это волшебство, а другого тебе и не понадобится.

Примерно через месяц, когда до окончания школы оставалась всего пара дней, а на улице было очень жарко, я пришел домой, наплававшись с ребятами, и увидел маму на кухне с телеграммой в руках. Она встревоженно говорила Малли:

– Надо обязательно все сделать очень хорошо, обязательно. Если бы мы только знали заранее…

Наверное, телеграмму перенаправили не туда, и она и дошла до мамы только в пять часов вечера, а не утром, как положено. Впрочем, без разницы – утром или вечером, ведь телеграмму мы получили в воскресенье и все равно бы не успели подготовиться. В телеграмме говорилось, что дядя Ральф и тетя Гертруда приедут вечером на шестичасовом поезде и останутся у нас до понедельника. Это были тетя и дядя моего отца, и все старались им услужить, потому что они всегда ко всем хорошо относились, хоть и суетились не по делу. Мама хотела устроить шикарный ужин, но все магазины в воскресенье были закрыты. Малли задумалась, а мама все повторяла:

– Значит, надо приготовить ужин, привести в порядок комнату для гостей, и я не знаю, что еще…

– Все будет хорошо, – заверила ее Малли. – Нет смысла беспокоиться.

– Найдется же какой-нибудь бакалейный магазин? – не унималась мама. – Джерри может сбегать и купить что-нибудь.

– «Спенсерс» открыт, – сказал я. – Я успею сбегать туда и обратно, только у них не так много всякой всячины.

– Дайте мне подумать, – попросила Малли. Пока она сидела и думала, мы с мамой молчали. – Ну вот что, – сказала она наконец. – До станции вам ехать пятнадцать минут и еще столько же обратно. Полчаса. Усадите тетю с дядей в гостиной и дайте им хереса, который у нас в кладовке. Будет семь часов. Если к тому времени я ничего не смогу сделать, то признаем поражение.

– Так я сбегаю в «Спенсерс»… – снова вызвался я, но Малли отмахнулась: – Спасибо, сынок, я справлюсь. Миссис Ливингстон, помнится, у вас есть шляпа с птицами по полям. Не люблю шляпы, отделанные птицами, однако на сей раз как-нибудь переживу. Пожалуйста, принесите мне эту шляпу. А ты, Джерри, вытащи мне горстку птичьего пуха из подушки и возьми у сестры то платье, хлопчатобумажное, с узором из вишен. И поскорее.

Ну, я и стащил у Дотти платье, разорвал подушку, зачерпнул горсть перьев и принес все на кухню. Мама уже отдала Малли шляпу с птицами. Забавно все это выглядело там, на кухонном столе.

– Принеси мне немного гравия, – попросила Малли, и я собрал для нее горсть мелких камешков с подъездной дорожки.

Теперь на столе лежали в ряд платье, шляпа, пух и гравий. Я посмотрел на Малли, как бы искоса, а она сказала:

– Иди к себе и переоденься в приличную одежду. Слава богу, ты сегодня плавал – по крайней мере, ты чистый.

Дотти пришла как раз тогда, когда мы с мамой были готовы ехать на вокзал, так что мы все втроем набились в такси и отправились на встречу с дядей Ральфом и тетей Гертрудой. Хорошо, что я сменил рубашку, потому что они привезли мне футбольный мяч, а тетя Гертруда вышила фартук для мамы.

Мы сидели в гостиной, и гости пили херес, пока Малли не объявила, что ужин готов. Мама сидела во главе стола и пыталась выглядеть серьезно, но все равно смеялась, и я тоже не мог удержаться, и нам было очень весело. А все потому, что на ужин Малли подала рябчиков в вишневом соусе, а мама, когда хотела мне напомнить, что надо есть, а не слушать разговоры, вдруг случайно сказала: «Джерри, ешь свою шляпу!» Я чуть не подавился от смеха и передал ей блюдо с рисом, бросив: «А у тебя есть гравий, мама?»

Еще мы ели салат-латук и томатный салат. Когда Малли подала его, я прошептал:

– Где ты его взяла?

Она ответила:

– Собрала в саду.

И я замолчал.

Когда Малли принесла десерт, я сначала решил, что это пух из подушки, а оказалось – безе. Дядя Ральф встал и поклонился Малли со словами, что ничего вкуснее в жизни не пробовал.

После ужина мы посидели и немного поговорили, а потом все вместе проводили дядю Ральфа и тетю Гертруду в гостевую комнату. Малли, как всегда, невообразимо быстро привела ее в порядок и даже украсила новыми занавесками, которые подозрительно напоминали вуаль от маминой шляпки, а еще поставила в вазу большой букет цветов. Только я один и заметил, что цветы в вазе очень похожи на рисунки на обоях в моей комнате. Тетя Гертруда поинтересовалась, что это за удивительные растения, а ей никто толком не смог ответить. На следующий день я спросил Малли насчет вчерашнего, но она засмеялась и замахнулась на меня, а я, как обычно, сбежал.

Так продолжалось все лето. Дотти прикрепила на лацкан булавку братства в колледже, но вернула ее до того, как начались занятия. Мама сделала прическу и купила много новой одежды. А я, как уже говорил, стал капитаном команды и неплохим питчером. И однажды, когда мы все вместе обедали на кухне, Малли сообщила:

– Миссис Ливингстон, я тут подумываю о том, чтобы уйти, пора мне.

Мы все стали с ней спорить, но никто не мог ее переубедить. В конце концов я только и смог выговорить:

– Ты к нам как-нибудь еще вернешься?

И она ответила:

– Нет, если я тебе больше не понадоблюсь. – Потом подмигнула, как всегда, и добавила: – Но рано или поздно ты обо мне услышишь.

Малли не сказала нам, куда едет и почему, сказала только, что стареет. На вид ей было лет около шестидесяти, но, по ее словам, на самом деле она гораздо старше.

– Вместо того, чтобы подняться наверх и застелить кровати, мне все чаще хочется сесть на кухне и пожелать, чтобы они застелились сами. И это нехорошо. – Малли покачала головой. – Мне надо пожить в одиночестве и представить себя молодой.

– Ты можешь сделать себя моложе? – очень быстро спросила мама.

А Малли засмеялась и ответила:

– Только мысленно, миссис Ливингстон. Вы не были бы счастливы, стань вы моложе, чем есть. Только не с двумя взрослыми детьми. К тому же, вас еще много чего ожидает.

Малли добавила, что уедет через неделю, а потом Дотти, которая, как я уже говорил, стала у нас самая вежливая, предложила:

– Послушай, братец, может, тебе попросить у Малли что-нибудь для твоей футбольной команды, прежде чем она уедет?

– Я играю в бейсбол, – напомнил я.

– Попроси ее наколдовать вам удачу, чтоб вы всегда выигрывали.

Глупая идея. Только девчонке такое в голову придет.

– Послушай, – сказал я Дотти очень медленно и ясно, чтобы она поняла, – нам, питчерам, магия не нужна.

Малли подмигнула мне и дернула меня за волосы.

– Мальчишкам вообще не нужна магия, – заявила она. – Она износится на их жестких шкурах.

Ну, Малли и уехала на следующей неделе, а потом снова началась школа, и закончилось лето. Вскоре мы вроде как перестали говорить о Малли, потому что так много всего у нас произошло. Я иногда думал о ней во время бейсбольного сезона или когда ел вишневый пирог, который уже не получался таким вкусным, и время от времени мама говорила, как сильно скучает по Малли и ее улыбкам. А когда Дотти собирала вещи, чтобы уехать в колледж, она достала голубое платье с одуванчиками и примерила его еще раз, прежде чем положить в чемодан.

– Мое любимое платье, – мечтательно произнесла она. – Я надела его на весенний бал с тем парнем, помнишь его? – Мама кивнула.

– Знаешь, – медленно сказала мама, глядя на Дотти, – это платье сейчас такое же свежее, каким было, когда его прислали. Я не верю, что оно когда-нибудь износится.

– Волшебство, – кивнула Дотти. – Я надевала его на весенний бал, и на танцы в загородном клубе прошлым летом, а потом на выпускной бал, и еще много раз.

– Помнишь ужин с дядей Ральфом и тетей Гертрудой? – спросил я. – Помнишь гравий?

– И мою шляпу! – сказала мама.

И мы засмеялись.

– Я никогда не забуду Дотти, закутанную в занавески, – хихикнула я.

– А я – твое лицо, когда ты увидел платье, – усмехнулась Дотти. – Все спрашивают, где я его взяла.

– Пусть Малли останется нашей семейной тайной, – решила мама. – Представь, что ты пытаешься сказать людям, что твое платье, и ужин, и дом, и работа, и…

– Дотти теперь умеет готовить, – напомнил я.

– И команда Джерри выигрывает, – сказала Дотти.

– Это мы сами! – вставил я, а мама быстро продолжила: – В любом случае, представь, что пытаешься сказать кому-то, что все это волшебство.

– Не знаю, что там было волшебного на самом деле, – сказал я, – но готовила она потрясающе.

Мы с мамой проводили Дотти в колледж, посадили ее в поезд. Мама немного поплакала, и даже мне было странно без Дотти. Потом все пошло своим чередом, Дотти вернулась домой на Рождество, и они с мамой достали голубое платье, чтобы Дотти могла надеть его на какую-нибудь модную вечеринку. Я огорчился, когда они сняли одуванчики; желтые пуговицы напомнили мне о Малли.

Весной мама сделала всем большой сюрприз – снова вышла замуж. Дотти специально приехала домой из колледжа, и началась кутерьма. Наконец, утром того дня, когда мама выходила замуж, пришло кое-что от Малли. Мама была уже одета и готова к свадьбе, и мы с Дотти сидели с ней вместе, вроде как собрались на последний семейный разговор, когда кто-то принес посылку. Мы все сразу догадались, от кого она. Мама достала открытку и прочитала: «С любовью от Малли». Потом посмотрела на нас с Дотти и сказала:

– Сколько времени прошло, а она нас помнит!

– Я так и знал, что она вспомнит, – заявил я.

– Я тоже, – кивнула Дотти, и я даже удивился.

Внутри упаковки оказалось зеркало в раме с голубыми цветами и забавными старомодными амурами по углам. Маме зеркало очень понравилось, и она поставила его на комод. А когда посмотрелась в него, то почему-то удивилась, а потом улыбнулась и стала поправлять прическу. Она позвала Дотти, и Дотти тоже посмотрела в зеркало, и тоже заулыбалась и стала так и сяк укладывать локоны. Они смеялись и дурачились перед зеркалом, а я сидел рядом и нервничал, потому что мне скоро надо было идти с мамой к алтарю, и я даже не сомневался, что споткнусь.

Наконец их позвали, и мама с Дотти ушли, взволнованные и красивые. А я прокрался к зеркалу и посмотрел на себя. Забавно: я выглядел по-другому. Мое лицо было тоньше и не отсвечивало розовым, как у «здоровых мальчиков», как меня все называли. А за зеркалом выросла тень, из-за которой казалось, будто у меня усы, как у питчера высшей лиги, или как у путешественника. В зеркале я показался себе совсем взрослым, и поскорее пошел вниз, потому что все было готово к свадьбе.

Весь день они украдкой бегали наверх – и мама, и Дотти, и все остальные женщины, которые к нам пришли, и смотрелись в зеркало, а спускаясь вниз, все улыбались. Я и сам посмотрел на себя еще пару раз, когда никто не заметил.

После свадьбы мама поставила зеркало внизу, в холле, чтобы все, кто входил или выходил из дома, могли в него заглянуть. И все, кто смотрел в то зеркало, очень себе нравились. Я все думаю, что сказала бы Малли, если бы я спросил ее, почему зеркало показывает людей намного красивее и умнее, чем они есть. Она бы подмигнула мне, как всегда, и сказала бы: «Волшебство».

Наверное, это и было волшебство, хотя наверняка никто не знает. Все могло быть волшебством, кроме той игры, когда мы победили команду «Чудесная девятка». Я сам подавал в той игре, и я точно знаю.

Десятицентовик желаний

«Домашний очаг», сентябрь 1949 г.

Мистер Говард Дж. Кенни понуро брел по улице и вдруг заметил, как в канаве ярко блеснула монета. С минуту мистер Кенни разглядывал блестящий кружок, не пытаясь его поднять. Это была монета в десять центов, и мистер Говард Дж. Кенни справедливо решил, что одна монета мало что изменит в его жизни. Уже две недели он искал работу. Двухнедельная зарплата, которую ему выплатили при увольнении, сократилась до почти незаметной суммы; его жена больше не пыталась скрывать беспокойство за храброй улыбкой; весь мир – или так казалось мистеру Кенни – смотрел на него подозрительным, недоверчивым взглядом. И вот судьба преподнесла мистеру Кенни десять центов, ярко сверкавших на солнце поздним вечером. Мистер Кенни вышел из задумчивости, пожал плечами, наклонился и взял монетку. Она удобно лежала на его ладони, твердая, но почти невесомая и очень маленькая. Мистер Кенни хотел было опустить ее в карман, но подумал: найденные деньги лучше отдать – тогда придет удача. А мне бы удача не помешала. Он так и шел к дому, держа монету в руке.

Впереди, примерно в полуквартале, он заметил на пустынной улице двух маленьких девочек, они сосредоточенно во что-то играли. «Лет восьми, – подумал мистер Кенни, подходя ближе. – Как, наверное, хорошо быть восьмилетним, – уныло думал он, – никаких обязательств, никаких мыслей о будущем, только солнце и игра». Когда он подошел к девочкам, они с интересом на него взглянули. На одной из них было розовое платье, на другой – синяя блузка и желтая юбка. «Очень милые маленькие девочки», – подумал мистер Кенни и осторожно им улыбнулся.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила девочка в розовом.

– Вот. – Мистер Кенни протянул им десятицентовик. Потом взял за руку девочку в розовом, положил монетку ей на ладонь, сжал детский кулачок и снова улыбнулся. – На удачу, – произнес он и быстро ушел.

Девочки целую минуту от удивления молчали; мистер Кенни почувствовал, как они смотрят ему вслед. И одна из них, наверное, та, что в розовом, крикнула:

– Спасибо! Большое спасибо за десять центов!

Мистер Кенни помахал им, не оглядываясь, и направился к своему дому.

Позади него две маленькие девочки склонили головы над десятицентовиком, который поблескивал на ладони маленькой девочки в розовом платье.

– Как ты думаешь, зачем он нам это дал? – маленькая девочка в розовом, которую звали Нэнси, спросила маленькую девочку в синей блузке и желтой юбке, которую звали Джилл.

– Не знаю, – сказала Джилл. – Просто дал и все.

– Он сказал: «На удачу».

– Интересно, почему он не оставил монету себе, если она приносит удачу? – Джилл повернулась, чтобы посмотреть на мистера Кенни, который ушел уже далеко. – Десять центов, – проговорила она. – Это большие деньги.

– Что будем с ними делать? – спросила Нэнси.

– Можно купить два фруктовых эскимо за десять центов, – предложила Джилл. – Или две шоколадки.

– Или мороженое.

Нэнси пристально разглядывала монету.

– Не похоже на обычный десятицентовик, – заметила она. – Совсем не похоже.

Джилл наклонилась и тоже внимательно посмотрела на монету.

– Совсем другой, – подтвердила она. – Не знаю чем, но он отличается от обычных десятицентовиков.

– Может быть, обычная монета тоньше, – сказала Нэнси.

Почти сомкнувшись лбами, девочки с удивлением смотрели на монету.

– Или, может быть, он более серебристый, – отозвалась Джилл. – Все равно – он вовсе не обычный.

Внезапно они подняли головы и уставились друг на друга, собираясь поделиться необыкновенной догадкой. Джилл тихо проговорила:

– Нэнси, ты думаешь…

– Я почти уверена, – твердо заявила Нэнси. – Это волшебная монета.

– И она исполняет желания, – добавила Джилл.

– Вот почему он сказал: «На удачу», – догадалась Нэнси.

– Три желания, – прошептала Джилл.

Нэнси крепко сжала десятицентовик в кулаке.

– Джилл, – сказала она, – желание надо загадывать очень осторожно. Очень-преочень осторожно.

– Это будет не обычное желание, – согласилась Джилл, – не такое, когда ты желаешь, но знаешь, что ничего не случится, потому что у тебя нет волшебной монетки. – Она остановилась перевести дыхание и добавила: – Все будет совсем-совсем по-другому.

– Мы не можем просто взять и пожелать чего-то, – кивнула Нэнси.

Джилл внезапно села на тротуар, положив подбородок на руки и сжав маленький ротик. Она задумалась.

– Мы можем пожелать миллион долларов, – произнесла она наконец.

– Нам больше не нужны деньги, – напомнила Нэнси. – У нас уже есть десять центов.

– А если пожелать пони?

– Где бы мы его держали? – возразила Нэнси. – У тебя нет места, а я попросила у мамы младшего братика, и она не разрешит мне взять еще и пони.

– Мы могли бы пожелать все конфеты на свете, – сказала Джилл, – но тогда мы бы заболели.

Они задумались, сидя рядом на тротуаре. Нэнси осторожно сжимала пальцами монетку.

– Пожелаем Рождество? – предложила Джилл, но Нэнси только покачала головой. – Само придет.

– Слушай, – внезапно ахнула Джилл. – А пусть кто-нибудь другой загадает первое желание. Вот мы и узнаем, как это сделать.

– В конце концов, у нас есть три желания, – согласилась Нэнси, – и нам для себя не понадобится больше одного. Пока мы совсем ничего не можем придумать.

– И вообще, – заключила Джилл, – вдруг кто-то давно что-то ищет, потому что у него есть ужасно важное желание.

– Тогда пошли домой, – сказала Нэнси. – Может быть, кто-то у тебя дома или кто-то у меня очень хочет загадать желание.

Они встали и аккуратно отряхнули юбки. Быстро шагая рядом, они отправились к дому, где Джилл жила со своими родителями и двумя старшими братьями.

– Я не знаю, кого у меня лучше спросить, – неуверенно произнесла Джилл. – Мой брат Джордж сейчас за домом, красит ступеньки, но в последнее время он всегда на все злится.

Нэнси посмотрела на соседний дом, где она жила с матерью, отцом и сестрой.

– Салли на крыльце, – сказала она. – Давай ее спросим?

– А она согласится?

– Иногда она бывает странная, – заметила Нэнси. – Но можно попробовать.

Они подошли к воротам и пробежали по дорожке к дому. Старшая сестра Нэнси, Салли, качалась на подвесных качелях на просторном крыльце; в руках она держала книгу, но когда Нэнси и Джилл подошли, то увидели, что смотрела Салли вовсе не на раскрытую страницу, она уставилась на дом Джилл.

– Салли, – позвала Нэнси, и Салли подскочила от неожиданности.

– Ты меня до смерти перепугала.

Бросив встревоженный взгляд на дом Джилл, она поспешно объяснила:

– Мне просто интересно, когда вернется мама.

– Она не у нас, – сказала Джилл.

– Я смотрела не на твой дом, – уточнила Салли. – Я хотела увидеть, как мама идет по улице.

И Джилл, и Нэнси даже не сомневались, что Салли – самая красивая девушка из всех, кого они встречали. Салли уже исполнилось семнадцать лет, ее вьющиеся волосы падали ей на плечи нежными волнами. У Салли были карие глаза, и когда она улыбалась, то всякий раз морщила нос. Однако сейчас она хмурилась, и ее алые губки недовольно сжимались.

– Интересно, когда мама вернется домой, – сказала Салли, ни к кому не обращаясь. – Совершенно нечего делать.

– Почему бы тебе не поговорить с моим братом Джорджем? – спросила Джилл. – Он на заднем дворе, красит ступеньки.

– Я не хочу разговаривать с Джорджем, спасибо. – Салли подняла подбородок чуть выше и пожала плечами. – И мне совсем неинтересно, что он говорит.

– Мама сказала, раз он весь день дуется на всех, то пусть красит ступеньки.

– Ничего удивительного, – кивнула Салли. – Конечно, даже твоя мама заметила, что Джордж все время ворчит. Джордж один из самых ворчливых…

– Послушай, Салли, – оборвала ее Нэнси. – Ты загадаешь для нас желание на нашу волшебную монетку?

– Он совершенно невыносим, – добавила Салли. – Что за волшебная монетка?

Нэнси показала Салли волшебный десятицентовик, и они с Джилл объяснили, что к нему прилагаются три желания, и десятицентовик они получили на удачу, а Салли должна загадать первое желание.

– О боги, – произнесла Салли. – Чего же мне пожелать? – Она была очень доброй и очаровательной девушкой, и потому улыбнулась Джилл, и Нэнси сказала: – Что-то ни одного желания не придумывается.

– Вот и у нас тоже, – грустно вздохнула Нэнси.

– Дай-ка подумать. – Салли уставилась в небо и задумчиво побарабанила пальцами по корешку книги.

– Ты можешь пожелать, чтобы Джордж закончил красить и пришел к тебе, – предложила Джилл.

– Ну да, как же. – Салли перестала улыбаться и сразу стала очень надменной. – Если ты думаешь, что я потрачу впустую желание на что-то вроде такого…

– Может, попросим кого-нибудь другого? – предложила Нэнси.

– Ну что ж, – нерешительно протянула Салли, – если ты действительно хочешь, чтобы я загадала что-нибудь… Кстати, а как это сделать?

– Наверное, – сказала Нэнси, – просто взять монетку в руку.

– И сосчитать до десяти, – добавила Джилл.

– И загадать желание, – подхватила Салли. Она снова улыбнулась. – А вам сказать, что я загадываю?

Джилл и Нэнси переглянулись.

– Я думаю, ты можешь сказать это себе, потихоньку, если хочешь, – предложила Нэнси.

– Хорошо, тогда давай монетку.

Салли протянула руку, и Нэнси вложила в ее ладонь десять центов.

– Раз, два, три, четыре, – считала Салли, пока Джилл и Нэнси, не дыша, смотрели на нее. – Пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. – Закрыв глаза, она лукаво улыбнулась и загадала желание. – Вот и все. – С этими словами Салли вернула десятицентовик Нэнси.

– Что-нибудь произошло? – полюбопытствовала Джилл.

– Оно еще не сбылось, если ты о желании, – сказала Салли. Она снова смотрела на дом Джилл, как будто что-то мешало ей отвести взгляд. – Надо подождать.

– Ты скажешь нам, чего пожелала? – поинтересовалась Нэнси.

Салли откинулась на подушки и глубоко вздохнула.

– Когда-нибудь скажу, – пообещала она. – Если сбудется.

– Сбудется, – уверенно ответила Нэнси. – Это ведь волшебная монетка, верно?

– Надо найти кого-нибудь еще, – напомнила Джилл. – Осталось два желания, и выбирать надо осторожно.

Когда маленькие девочки начали спускаться по ступенькам, Салли глубоко вздохнула.

– Кого вы попросите? – спросила она.

– Не знаю, – пожала плечами Нэнси. – Джорджа, наверное.

– Конечно, больше некого! – воскликнула Салли. – Он такого пожелает, ваш Джордж. – Она снова вздохнула и подперла голову рукой.

– Мы его просто так спросим, – сказала Джилл Нэнси, когда они шли по улице. – Может, он захочет загадать желание.

Джордж был на заднем дворе, за домом Джилл. Баночка с краской стояла на крыльце, на верхней ступеньке, наполовину выкрашенной. Джордж сидел на неокрашенной нижней ступеньке, лениво покачивая перед собой кисточкой, а его красивый рот сжался в мрачную тонкую линию.

– Привет, – сердито бросил он, когда из-за угла дома показались маленькие девочки.

– Он выглядит еще хуже, чем Салли, – покачала головой Джилл. – Правда, Нэнси?

– Салли выглядит неважно, – сказала Нэнси. – И Джордж тоже какой-то грустный.

– Только вас мне не хватало, чтобы скрасить унылый день, – произнес Джордж. – Вы пришли меня развеселить?

– Мы хотим, чтобы ты загадал желание, – сказала Джилл. – Салли уже загадала.

– Мне все равно, что Салли… – начал было Джордж, но Джилл его перебила.

– Один человек на улице дал нам волшебную монетку, с ней можно загадывать желания, – объяснила она. – Он дал ее нам на удачу, а Салли загадала желание, и мы хотим, чтобы ты тоже загадал.

– Что загадала Салли? – спросил Джордж, как будто не смог удержаться от вопроса.

– Она пожелала, чтобы ты пришел к ней, – быстро проговорила Джилл.

– Сегодня и прямо сейчас, – добавила Нэнси.

– Так что мы хотим, чтобы ты тоже загадал желание, – сказала Джилл.

– Желание? – повторил Джордж. Он неуверенно посмотрел на девочек, встал и положил кисть на крыльцо. – Желание?

– Да, – терпеливо пояснила Джилл. – Как Салли. Мы хотим, чтобы ты загадал желание.

– Загадайте за меня. – Джордж вдруг сорвался с места и побежал прочь.

Одним прыжком он перескочил низкую изгородь между задним двором Джилл и задним двором Нэнси, и Джилл и Нэнси увидели, как он мчится к крыльцу, где сидит Салли.

– Странные они, эти двое, смешные, – заметила Джилл.

– Теперь придется искать кого-то другого, – вздохнула Нэнси.

Они обошли комнаты в доме Джилл, но никого не обнаружили и вышли на улицу, поджидая, когда кто-нибудь вернется.

– Здорово, что у нас есть волшебная монета, – улыбнулась Джилл.

– И мы можем пожелать все что угодно, – добавила Нэнси. – Захоти мы завести свою пожарную машину, загадали бы желание…

– Хорошо, что мы не хотим пожарную машину, – сказала Джилл. – Все равно мы не сможем на ней кататься.

– А если пожелать куклу ростом с нас с тобой, – предложила Нэнси. – Хотя мы не сможем с ней играть. Получилась бы слишком большая и тяжелая игрушка.

– Можно ходить каждый вечер в кино.

Девочки тихо сидели рядом, и Нэнси сжимала в руке монетку. Вскоре из-за угла показалась мама Нэнси – она сошла с автобуса на остановке за углом и медленно направилась к девочкам. В руках она несла тяжелые свертки.

Джилл и Нэнси вскочили и бросились ей навстречу. Нэнси подбежала к матери, крепко ее обняла. Миссис Уэйт отступила на шаг, раздраженно охнув:

– Нэнси, дорогая, пожалуйста, смотри, что делаешь. Я так все уроню.

Нэнси и Джилл начали наперебой рассказывать ей о волшебном десятицентовике, о человеке, который подарил его им на удачу, о желаниях Салли и Джорджа.

– Как вам, милые дети, такое в голову приходит? – удивилась миссис Уэйт.

Когда они подошли к крыльцу Нэнси, Салли на качелях уже не было, только на полу осталась упавшая книга. Миссис Уэйт зашла внутрь вместе с Нэнси и Джилл, которые, болтая, следовали за ней по пятам, и положила свертки на стол в холле.

– Ну вот, – выдохнула она. – Наконец-то я от них избавилась. – Она устало потянулась.

Прежде чем миссис Уэйт сняла шляпу, Нэнси втиснула ей в руку монетку.

– Пожалуйста. Пожелай что-нибудь прямо сейчас. – Нэнси затаила дыхание и Джилл рядом с ней тоже. – Это второе желание, – добавила она.

– О боже, – нахмурилась миссис Уэйт. – Знаете, девочки, вы не могли бы отложить ненадолго свои игры. Я очень занята и очень устала. – Она пыталась говорить ласково, однако получалось все равно недовольно. – Я весь день ходила по магазинам. Я очень устала, девочки, и у меня много дел. Это не может подождать?

Увидев, как разочарованно поникли Нэнси и Джилл, миссис Уэйт нетерпеливо вздохнула и смирилась:

– Хорошо. Что мне загадать?

– Все что угодно, – выпалила Нэнси. – Желания для того и загадывают, чтобы они исполнялись.

– Я пожелаю, чтобы ужин был готов, – сказала миссис Уэйт.

– Ужин не может сам приготовиться, – покачала головой Джилл. – Десятицентовик не знает, что готовить, это во-первых. И еще слишком рано.

– Да, наверное, – согласилась миссис Уэйт. Она хмуро рассматривала и перекладывала свертки на столе. – Хорошо, у меня есть другое желание. Как это сделать?

– Возьми монетку в руку, – объяснила Нэнси. – Сосчитай до десяти, а потом загадай желание.

– Ладно, – кивнула миссис Уэйт. Она протянула руку, и Нэнси вложила в нее десять центов. Миссис Уэйт медленно сосчитала до десяти и произнесла: – Я хочу, чтобы вся посуда, которую я оставила в раковине сегодня днем, была вымыта и высушена.

– Думаешь, это подходящее желание? – встревоженно спросила Нэнси у Джилл.

– Уже слишком поздно, – заметила Джилл. – Желание загадано.

– Это лучшее, что пришло мне в голову, – сказала миссис Уэйт и повернулась к сверткам на столе. – Надеюсь, ваша волшебная монета сработает, потому что мне совсем не хочется мыть посуду.

Она сняла шляпу и пальто, подхватила свертки, прошла по коридору и толкнула дверь кухни. Нэнси и Джилл, которые заметно встревожились, не зная, справится ли десятицентовик с таким сложным желанием, последовали за ней.

Когда миссис Уэйт открыла дверь, с кухни донесся громкий смех. Заглянув в дверь, девочки увидели, что Салли и Джордж, оба в фартуках, бегают вокруг кухонного стола, и Джордж хлещет Салли по ногам посудным полотенцем. Вся посуда сияла чистотой, почти все чашки и тарелки были высушены и сложены на столе.

– Ты мне еще подерзи! – кричал Джордж.

Заставленный посудой кухонный стол в ужасе вздрагивал. Увидев мать, Салли спряталась за ее спину, а Джордж, не успев вовремя остановиться, врезался в миссис Уэйт, и все вместе они вылетели в коридор, заодно сбив с ног и Нэнси с Джилл. Кухонная дверь распахнулась и снова закрылась, ласково шлепнув Джорджа по лицу.

Миссис Уэйт на минуту застыла на полу.

– Волшебная монета, – пробормотала она. – Есть еще порох в пороховницах. – Она посмотрела на Нэнси и Джилл, которые возвышались над ней вместе с Салли. – Вижу, ваша монетка помыла мою посуду, – усмехнулась миссис Уэйт.

– Я же говорила, – сказала Нэнси. – Это настоящие желания.

– Миссис Уэйт. – Джордж осторожно выглянул из-за двери. – Миссис Уэйт, извините меня, пожалуйста…

– Ничего страшного, Джордж, – проговорила миссис Уэйт, опираясь на руку Салли, чтобы подняться. – Я сама этого пожелала.

– Он гонялся за мной, мама, – доложила Салли.

– Я тебе говорила, эти двое очень странные, – прошептала Нэнси Джилл.

– Гонялись друг за другом, – с отвращением подтвердила Джилл.

– Миссис Уэйт, – опять извинился Джордж, – мне очень, очень жаль, что я…

– Мы решили помыть посуду, – объяснила Салли.

Они с Джорджем старательно не смотрели друг на друга, потом случайно переглянулись и сразу захихикали.

– Мы решили помыть посуду, чтобы помочь вам, – продолжил Джордж, и они с Салли опять засмеялись. – Мы вроде как мыли посуду, и я стал гоняться за Салли, мы просто дурачились, и я… я… наткнулся на вас.

Миссис Уэйт посмотрела на Нэнси, которая торжественно сжимала в руке монетку, на Джилл, стоящую с ней рядом, на раскрасневшихся Салли и Джорджа, и тоже засмеялась.

– Она пожелала, чтобы помыли посуду, – сказала Нэнси, глядя на Салли.

– Мое желание сбылось, – удивленно проговорила Салли. – Я о нем до сих пор и не думала.

– Мы поняли, что оно сбылось. Правда, Нэнси?

Нэнси кивнула.

– Осталось одно желание, – напомнила она.

Потянув Джилл в сторону, она что-то прошептала ей на ухо. Джилл кивнула.

– Правильно. Я согласна.

Салли и миссис Уэйт стали убирать посуду, а Джордж осторожно отошел в угол, извиняясь всякий раз, когда оказывался у миссис Уэйт на пути.

Наконец Нэнси подошла к матери и сказала:

– Это очень, очень важно для всех. Мы загадаем наше последнее желание.

Миссис Уэйт остановилась, держа в руках вилки и ложки, и с подозрением взглянула на свою младшую дочь. Салли и Джордж тоже замерли и смотрели, как Нэнси и Джилл торжественно взялись за руки, вместе сжимая десятицентовик.

– Это последнее желание на волшебной монетке, – произнесла Нэнси, обращаясь к маме, чтобы объяснить ей все как можно подробнее. – И загадаем его мы с Джилл. Вы все уже загадали, теперь наша очередь.

– И мы загадываем желание, – подхватила Джилл.

– Раз, два, три, четыре, пять, – очень торжественно начала считать Нэнси.

– Шесть, семь, восемь, девять, десять, – закончила Джилл.

– Волшебный десятицентовик, мы желаем два фруктовых эскимо.

Когда они ели мороженое – Джилл досталось апельсиновое, а Нэнси вишневое, Нэнси заметила:

– Лучше всего в желаниях то, что они должны быть особенные.

– Предположим, у нас было бы по одному желанию каждый день, – отозвалась Джилл. – И наполовину не было бы так весело.

– Не так уж многого можно пожелать, – поделилась мыслями Нэнси.

– А еще, когда истратишь все желания на волшебной монетке, можно потратить и саму монетку, – добавила Джилл.

А как же мистер Говард Дж. Кенни, который подарил найденные десять центов на удачу? Отдав девочкам монетку, мистер Кенни за пятнадцать минут дошагал до дома, и на пороге его встретила не то рыдающая, не то смеющаяся жена в окружении взволнованных соседей. Оказалось, что жена мистера Кенни вспомнила правильное название песни, которую играли по радио, и назвала его, когда ей позвонил с вопросом радиоведущий; на пороге она ожидала немедленной доставки новой машины, нового холодильника, астрономической суммы денег, нового мехового манто и полного гардероба новой одежды.

Двое замечательных людей

«Дамский домашний журнал», июль 1951 г.

В наши дни гнев превратился в проблему особой важности. Половина мира злится на другую половину, одна половина городка воюет с другой половиной, и если задуматься, то в таком мире вовсе не удивительно, что люди теряют терпение и набрасываются друг на друга по поводу и без. Бывает, как в нашей истории, такое и с людьми, которые обычно не злятся, чья жизнь течет неспешно, чувства нежны, улыбки приятны, и голоса чаще звучат весело, нежели гремят в ярости. Иными словами, случается, что есть на свете два человека, которые предпочли бы быть друзьями, однако по каким-то причинам, возможно, эмоциональным, психологическим или общественным, начинают испытывать друг к другу чувство взаимной неприязни настолько сильное, что привести их в обычное состояние может лишь очень радикальное средство.

Вот, например, Эллен Вебстер – друзья называли ее исключительно «милой» девушкой. У нее были красивые, мягкие волосы и темные, ласковые глаза, одевалась она в нежные пастельные цвета и часто носила милую старомодную брошь в память о бабушке. Эллен считала, что ей очень повезло, и жизнь она ведет счастливую: у нее хорошая работа, и она может позволить себе достаточное количество шелковых цветных платьев и юбок, а также свитеров, пальто и головных уборов; усердно трудясь вечерами, она превратила свою маленькую квартиру в очаровательное убежище от забот: швейная корзина красовалась на столе, а канарейка у окна; у нее имелись причины полагать, что когда-нибудь, возможно, вскоре она влюбится в хорошего молодого человека, и они поженятся, и тогда Эллен полностью посвятит себя детям, будет печь пироги и штопать мужу носки. Одним словом, Эллен была не из тех, кто противостоит своей судьбе и живет в темной ненависти к миру. Она была – и ее друзья не ошибались – очень милая девушка.

Уолтера Несмита «милым» никто бы не назвал, однако любой с готовностью назвал бы его «приятным» человеком, или даже – если бы то оказалась добрейшая седовласая старушка – «дорогим мальчиком». Эллен Вебстер и Уолтер Несмит были неуловимо похожи. Например, к ним обоим в первую очередь обращались попавшие в беду друзья. Планы Уолтера на жизнь очень напоминали планы Эллен: Уолтер тоже думал, что когда-нибудь встретит милую девушку и станет приходить после работы к уютному семейному очагу, читать газету и, возможно, возиться по воскресеньям в саду.

Уолтер хотел бы иметь двоих детей: мальчика и девочку. Эллен мечтала о троих – одном мальчике и двух девочках. Уолтер очень любил вишневый пирог, Эллен предпочитала пончики с бостонским кремом. Эллен нравились романтические фильмы. Уолтер выбирал вестерны. А вот книги они читали одни и те же.

При обычном ходе событий между Эллен и Уолтером возникли бы очень незначительные трения. Так что же случилось? Обычный ход событий разрушил телефонный звонок. Казалось бы, мелочь.

Номер телефона Эллен был 3–4126. Номер Уолтера – 3–4216. Эллен жила в квартире 3-А, а Уолтер – в квартире 3-В; квартиры находились напротив друг друга, и очень часто Эллен, открывая свою дверь ровно в четверть девятого утра и направляясь к лифту, встречала Уолтера, который открывал свою дверь ровно в четверть девятого утра и тоже шел к лифту. В таких случаях Эллен обычно говорила:

– Доброе утро. – И смотрела в другую сторону.

Уолтер обычно отвечал:

– Доброе утро. – И тоже избегал смотреть в ее сторону.

Эллен думала, что девушки, которые общаются с незнакомыми людьми, производят на всех плохое впечатление, а Уолтер думал, что мужчина, который воспользуется пребыванием в том же здании, чтобы завести знакомство с девушкой, мог считаться человеком недостаточно высоких принципов. В одно особенно прекрасное утро он сказал Эллен в лифте:

– Сегодня чудесный день.

А она ответила:

– Да, не правда ли?

И оба втайне почувствовали, что повели себя на редкость смело. Как это взаимное уважение могло перерасти в ярость – загадка, разгадать которую нелегко.

Случилось так, что однажды вечером, – но не забудем справедливо заметить, что у Эллен выдался тяжелый день: ее знобило, уже неделю шел дождь, чулки были давно не стираны, и она сломала ноготь – вдруг зазвонил телефон. Эллен как раз открывала на кухне банку куриного супа, и у нее были заняты руки; она произнесла:

– Проклятье! – И разбила чашку, спеша ответить на телефонный звонок.

– Алло? – сказала она, надеясь услышать хорошие новости.

– Алло, Уолтер?

– Уолтер?

– Уолтер Несмит? Я хочу поговорить с Уолтером.

– Вы ошиблись номером, – сообщила Эллен, подумав, охваченная жалостью к себе, вызванной, конечно же первыми симптомами простуды, что ей никто никогда не звонил.

– Это три-четыре-четыре-один-шесть?

– Это три-четыре-один-два-шесть. – Эллен повесила трубку.

Хоть Эллен и знала, что человека в квартире напротив звали Уолтер Несмит, она не могла вспомнить ни цвет его волос, ни даже вид внешней стороны двери его квартиры. Вернувшись к банке с супом, она взяла спичку, чтобы зажечь плиту, как вдруг телефон зазвонил снова.

– Алло? – равнодушно произнесла Эллен; может быть, хоть теперь кто-нибудь ее повеселит, подумала она.

– Привет, Уолтер?

– Вы опять ошиблись, – сказала Эллен. Если бы она не была такой милой девушкой, то могла бы позволить себе говорить с еще большим раздражением.

– Я хочу поговорить с Уолтером Несмитом.

– Опять три-четыре-один-два-шесть, – терпеливо пояснила Эллен. – А вам нужно набрать три-четыре-два-один-шесть.

– Что? – сказал голос.

– Это номер три-четыре-один-два-шесть. Номер, который вам нужен, три-четыре-два-один-шесть.

Как и всякий, кто несколько раз пытался назвать подряд несколько чисел, Эллен обнаружила, что ее гнев нарастает. «Любой нормальный человек, – подумала она, – должен уметь набирать номер телефона, а тот, кто не может набирать номер телефона, не должен иметь телефонный аппарат».

Она прошла на кухню и только потянулась к консервной банке с супом, как снова раздался телефонный звонок. И на сей раз Эллен ответила довольно резко, уже не думая о том, кто звонит:

– Алло?

– Алло, могу я поговорить с Уолтером?

Тогда-то все и началось. У Эллен болела голова, шел дождь, она устала, а куриный суп, вероятно, ей разогреть не удастся, пока не разрешится эта глупость с телефоном.

– Минутку, – сказала она в трубку.

Положив телефон с нетерпеливым стуком на стол, Эллен, ни минуты не раздумывая, вышла из своей квартиры и зашагала к двери напротив, на которой белела табличка с именем «Уолтер Несмит». Эллен надавила на кнопку электрического звонка в несвойственной ей агрессивной манере. Когда дверь открылась, она тут же спросила, не поднимая глаз:

– Вы Уолтер Несмит?

У Уолтера тоже выдался тяжелый день, его знобило, и он безрезультатно пытался заварить себе чашку чая, в которую намеревался положить ложку меда, чтобы облегчить боль в горле, – так всегда рекомендовала его тетушка при первых признаках простуды. Если бы в голосе Эллен было хоть на йоту меньше раздражения или если бы Уолтер не снял ботинки, вернувшись домой, наверное, все закончилось бы приятным обедом вдвоем, и ели бы они куриный суп, запивая его горячим чаем и, возможно, даже разделили бы бутылку микстуры от кашля. Но когда Уолтер открыл дверь и услышал голос Эллен, сердечно и вежливо он ответить ей не смог, и потому лишь коротко сказал:

– Я Уолтер Несмит. Что случилось?

– Не могли бы вы ответить на телефонный звонок в моей квартире? – спросила Эллен.

Она слишком вышла из себя, чтобы понять: ее просьба не может не сбить Уолтера с толку.

– Ответить на телефонный звонок? – глупо повторил Уолтер.

– Зайдите в мою квартиру и ответьте на телефонный звонок, – произнесла Эллен твердо.

Она развернулась и ушла к себе, а Уолтер так и остался стоять в дверном проеме в одних носках, молча глядя ей вслед.

– Да идите уже, – сказала Эллен резко, входя в свою квартиру, и Уолтер, задумавшись на мгновение, позволительно ли безобидным сумасшедшим жить самостоятельно, если они почти ничем не отличаются от других людей, поколебался и последовал за ней, что теоретически являлось мудрым решением. Мысленно он убеждал себя, что всегда успеет позвать на помощь, особенно если оставит дверь открытой.

Эллен указала ему на телефонную трубку, лежавшую на столе.

– Вот. Отвечайте.

Искоса бросая осторожные взгляды на Эллен, Уолтер подошел к телефону и взял трубку.

– Привет, – сказал он нервно. – Алло? Алло? – Обернувшись к Эллен, он спросил: – Что мне сделать?

– То есть вы хотите сказать, – зловеще прошипела Эллен, – что этот ужасный человек повесил трубку?

– Да, наверное, – ответил Уолтер и сбежал в свою квартиру.

Как только за ним закрылась дверь, снова зазвонил телефон, и Эллен, подняв трубку, услышала:

– Могу я поговорить с Уолтером?

«Все бывает», – скажете вы. Однако на следующее утро Уолтер упорно избегал спускаться в лифте с Эллен, а в течение того же дня курьер доставил посылку, адресованную Эллен, и оставил ее у двери Уолтера

Обнаружив посылку, Уолтер мужественно поднял ее обеими руками, смело пересек коридор и позвонил в дверь Эллен. Когда Эллен открыла дверь, она сперва решила, и, возможно, тому была причина, что Уолтер пришел извиниться за телефонный звонок предыдущим вечером, и она даже подумала, что посылка в его руках может содержать нечто восхитительно неожиданное. Коробку конфет, например. Тем утром оба упустили еще один шанс на дружеское общение. Если бы Уолтер не протянул ей сверток со словами: «Вот, это вам», Эллен не стала бы думать, что он пытается извиниться, пусть по-своему застенчиво, и она, конечно, не улыбнулась бы ему тепло, и не сказала бы: «Не стоило так беспокоиться».

Уолтер, который рассматривал транспортировку неправильно доставленной посылки в соседнюю квартиру как относительно небольшое беспокойство, равнодушно произнес: «Никакого беспокойства», и Эллен, по-прежнему обманываясь в причинах разговора, сказала: «Но это действительно было не так уж и важно».

Уолтер вернулся в свою квартиру в искреннем убеждении, что по соседству живет очень странная девушка, а Эллен, обнаружив, что посылка была отправлена ей по почте и содержала шерстяной шарф, связанный кузиной, одновременно и разозлилась, и смутилась, ибо вообразив однажды, что перед вами извиняются, сложно отказаться от мысли, что извинений на самом деле не последовало, а вместо них появился шарф от кузины, а вовсе не коробка конфет.

Почему в результате этих двух происшествий между Эллен и Уолтером разгорелась негасимая вражда, остается тайной. Можно лишь заключить, что как только между двумя людьми начинается серия злоключений, все, даже самые мелкие происшествия, как правило, способствуют дальнейшему неблагоприятному развитию событий. Так и случилось: Эллен по ошибке распечатала адресованное Уолтеру письмо, а Уолтер уронил бутылку молока – он все еще пытался вылечить простуду, и надеялся, что, возможно, поджаренный хлеб с молоком ему не повредит – прямо под дверью Эллен, и как ни старался вытереть пол, на ковре осталась внушительная лужа с мелкими осколками стекла.

Тогда Эллен, которая поверила, что Уолтер намеренно швырнул бутылку молока ей под дверь, позволила себе, хоть и в некотором замешательстве после череды неприятностей, написать Уолтеру письмо с вежливой просьбой включать по вечерам радиоприемник чуть потише. Уолтер ответил письмом, в котором холодно заметил, что, конечно, если бы он знал, как ее беспокоит радио, он, безусловно, никогда бы не посмел…

В тот вечер, возможно, случайно его радиоприемник работал так громко, что канарейка Эллен проснулась и истерически защебетала, а Эллен, шагая по комнате в неудержимой ярости, говорила во весь голос, и если бы не радио, ее бы наверняка услышали. «Я с ним поквитаюсь!» – говорила она, хотя прежде никогда не употребляла подобных выражений. Эллен готовилась к акту мести с тщательностью, достойной лучшего применения. Когда прозвенел будильник, она повернулась во сне и улыбнулась, прежде чем окончательно стряхнуть сонливость, а когда все же пришла в себя, то чуть не рассмеялась вслух. В тапочках и халате, с часами в руке, она подошла к телефону; да, этот номер она не скоро забудет. Телефонный гудок прозвучал удивительно отчетливо, и на минуту она почти испугалась своего решения. И все же, сцепив зубы, Эллен набрала недрогнувшей рукой номер. Секунда ожидания длилась целую вечность. Телефон на другом конце прозвонил три раза, четыре… казалось, даже телефонные аппараты колебались, не зная, что предпринять. Наконец гудки прервались, и послышался недовольный голос:

– Что?

– Доброе утро, – радостно воскликнула Эллен. – Простите, что беспокою вас в такой час.

– Что?

– Это Эллен Вебстер, – выдала Эллен с той же радостной интонацией. – Я позвонила, чтобы сказать вам, что мои часы остановились…

– Что?

– …и узнать, не могли бы вы сообщить мне, который час?

На минуту все стихло, а потом к говорящему вернулся голос.

– Мину… двацть… того…

– Прошу прощения?

На другом конце снова замолчали, как будто кто-то в ужасе открыл глаза.

– Двадцать минут пятого, – сказал он. – Двадцать минут пятого.

– А звоню я именно вам, – мило сообщила Эллен, – потому что вы уже не раз бывали со мной на редкость любезны. Я имею в виду тот случай с радио, среди прочего.

– …звонить человеку…

– Большое спасибо, – произнесла Эллен. – До свидания.

Она была уверена, что он не перезвонит, но все же села на кровать и немного похихикала перед сном.

Ответ Уолтера был удручающе слабым: через день или около того он сделал заказ в бакалейном магазинчике неподалеку, и в квартиру Эллен в отсутствие хозяйки доставили целую коробку дурно пахнущего сыра. Это предприятие потребовало некоторых усилий: пришлось убедить суперинтенданта открыть квартиру Эллен, чтобы вонючий сыр находился именно внутри. Воображение не подвело Уолтера. Выходило так, что Эллен заставляла его проявлять качества, о которых он и не подозревал. Сыр, как оказалось, вполне сравнял счет: квартира у Эллен была маленькая, день стоял теплый, и Эллен вернулась домой поздно вечером, уже после того, как все ее соседи по очереди пожаловались управляющему, что где-то что-то сдохло.

После сырного предприятия использование тактики взлома и проникновения в жилище, таким образом, стало одним из правил их игры. Эллен чувствовала, что пришло ее время нанести Уолтеру ответный удар с использованием натуральных продуктов. И однажды вечером она, сидя в своей ароматной квартире, услышала крик Уолтера, когда тот засунул ноги в тапочки и обнаружил в каждом из них по сырому яйцу.

У Уолтера, однако, имелось еще одно оружие, которое он до сих пор не решался использовать – гаубица такого калибра, что, по мнению Уолтера, ее удар положит войне конец. Однако сырые яйца заставили его передумать и пустить в ход тяжелую артиллерию.

Эллен тем временем показалось, что воцарился мир. Почти неделю все шло гладко, Уолтер почти не включал радиоприемник, и Эллен получила возможность как следует выспаться. Ее простуда отступила, светило солнце, в субботу утром она провела три часа, гуляя по магазинам, и нашла именно то платье, какое ей очень хотелось купить, и гораздо дешевле, чем она ожидала.

Около полудня субботы Эллен вышла из лифта, зажав пакеты под мышкой, и бодро направилась по коридору к своей квартире, делая, как обычно, широкий полукруг, чтобы избежать контакта с областью, примыкающей к двери Уолтера.

Дверь же в ее квартиру, к удивлению Эллен, оказалась открыта, однако прежде чем в ее голове сформулировался вопрос о происходящем, она уже зашла внутрь и столкнулась лицом к лицу с дамой, которая – не станем делать из этого тайны – являлась тетей Уолтера Несмита. Это была, скажем прямо, злая старушка, не обладавшая ни робостью Уолтера, ни его тактом.

– Кто вы? – тихо осведомилась Эллен, стоя в дверном проеме.

– Войди и закрой дверь, – мрачно велела старушка. – Тебе вряд ли захочется, чтобы твои соседи услышали то, что я скажу. Я, – продолжала она, когда Эллен механически повиновалась, – миссис Гарольд Вайнгартен Несмит. Уолтер Несмит, девушка, мой племянник.

– Тогда вы оказались не в той квартире, – вежливо ответила Эллен, хотя имя Уолтера Несмита уже начало вызывать в ней определенный рефлекс. – Вам нужна квартира 3-В, напротив.

– Ничего подобного, – твердо заявила старушка. – Я пришла сюда, чтобы увидеть молодую женщину, беззастенчиво преследующую моего племянника, и предупредить ее. – Старушка угрожающе покачала перчатками. – Предупредить ее, что от меня она ни цента не получит, если выйдет замуж за Уолтера Несмита.

– Замуж? – только и вымолвила Эллен, других слов при этой мысли она найти не смогла.

– Я уже давно знаю, что однажды какая-нибудь дамочка непременно станет охотиться за Уолтером Несмитом и за его деньгами, – с удовлетворением проговорила тетя Уолтера.

– Поверьте мне, – искренне сказала Эллен, – всех денег в мире не хватит…

– Ты отрицаешь? – Старушка откинулась назад и триумфально улыбнулась. – Я ожидала чего-то подобного. Уолтер, – внезапно крикнула она, а потом, откинув голову назад, буквально взвыла: – Уолллтер!

– Тише, – испуганно сказала Эллен. – Так все услышат.

– Я и хочу, чтобы все услышали, – заявила старушка. – Уоллл-о… вот ты где.

Эллен повернулась и увидела Уолтера Несмита – он торжествующе смотрел на нее от двери.

– Сработало? – спросил он.

– Она все отрицает, – покачала головой его тетя.

– Насчет яиц? – уточнил Уолтер и запнулся. – Ты имеешь в виду, она все отрицает насчет яиц и телефонного звонка и…

– Послушай, – сказала Эллен Уолтеру, решительно направляясь к двери, чтобы посмотреть гостю прямо в глаза. – Из всех невыносимых, тщеславных, грубых, самодовольных…

– Что? – пискнул Уолтер.

– Я бы не вышла за тебя замуж, даже если бы… – начала Эллен, – если бы… если бы… – она беспомощно умолкла.

– Если бы он был последним человеком на земле, – помогла ей закончить фразу тетя Уолтера.

– Я думаю, она действительно охотится за твоими деньгами, Уолтер.

Уолтер смотрел на свою тетю.

– Я не просил тебя говорить ей… – он охнул и начал с начала. – Я имею в виду, – сказал он, – я никогда не думал… – он обратился к Эллен. – Я тоже не хочу на тебе жениться, – признался он, а потом снова охнул и объяснил: – Я имею в виду, я сказал тете прийти и сказать тебе…

– Если это предложение руки и сердца, – холодно резюмировала Эллен, – то я отказываюсь.

– Я только хотел, чтобы она тебя напугала, – наконец пояснил Уолтер.

– Это хороший способ, – довольно признала его тетя. – Только это и сработало с твоим дядей Чарльзом и венгерской авантюристкой.

– Я имею в виду, – отчаянно сказал Уолтер Эллен, – она владелица этого дома. То есть я хотел, чтобы она сказала тебе, что если ты не остановишься, я хотел, чтобы она напугала тебя…

– Квартиру в наши дни найти нелегко, – вмешалась тетя. – Но выгонять за такое все-таки слишком гадко.

– Вот так я и получил свою квартиру, – сознался Уолтер.

Ему все еще хотелось что-то объяснить Эллен до самого конца.

– Поскольку у тебя есть квартира, – сдержанно произнесла Эллен, – могу я предложить тебе взять тетю и вам обоим…

Внезапно зазвонил телефон.

– Простите. – Эллен автоматически сняла трубку. – Алло?

– Алло, могу я поговорить с Уолтером?

Эллен улыбнулась так, как улыбнулась бы леди Макбет, найди она дырку в чулке.

– Это тебя, – доложила она, держа телефон перед Уолтером.

– Меня? – удивленно переспросил он. – Кто?

– Я правда не знаю, – мило прощебетала Эллен. – У тебя так много друзей, что одного телефона недостаточно, чтобы отвечать на все их звонки…

Так как Уолтер не сделал ни шагу, чтобы взять трубку, Эллен аккуратно положила ее обратно на аппарат.

– Они снова позвонят, – заверила она, все еще улыбаясь, как леди Макбет.

– Выгнать бы вас обоих, – мечтательно проговорила тетя Уолтера и обратилась к Эллен. – Итак, ты отрицаешь, что вся эта чепуха с яйцами и телефонными звонками – попытка запутать моего племянника и заставить его жениться на тебе?

– Конечно, нет, – замотала головой Эллен. – То есть я отрицаю это.

– Уолтер Несмит, – сказала его тетя, – ты признаешь, что все твои сыры и грохот радиоприемника – это лишь попытки завести знакомство с этой молодой женщиной?

– Конечно, – кивнул Уолтер. – То есть я этого не признаю.

– Хорошо, – сказала тетя Уолтера. – Вы как раз те дураки, которых я бы сама выбрала в пару каждому из вас. – Она с достоинством встала, оттолкнула Уолтера и зашагала к двери. – Помни, – заявила она, снова взмахнув перчатками перед носом у Эллен, – ни цента!

Тетя Уолтера открыла дверь и пошла по коридору, прижав носовой платок к глазам, и, как ни удивительно для дамы столь почтенного возраста, хохоча во весь голос, пока ей не пришлось остановиться и прислониться к стене возле лифта.

– Извините, – бормотал Уолтер, едва разжимая губы. – На этот раз, поверьте, мне очень жаль, я понятия не имел… я не стал бы ни за что… ничего, кроме самого глубокого уважения… шутки, знаете ли, надеюсь, вы на самом деле не подумали…

– Я все прекрасно понимаю, – ледяным тоном ответила Эллен. – Все совершенно ясно. Это доказывает то, что я и так знала: молодые люди только и думают, что им достаточно всего лишь…

Снова зазвонил телефон.

Эллен молча постояла почти минуту и потребовала:

– Возьми трубку.

– Мне ужасно жаль, – сказал Уолтер, не делая и шагу к телефону. – Я… мне ужасно жаль. – Он помахал руками. – О том, что она сказала… о том, что думает, что ты хочешь, чтобы я сделал… – удрученно бормотал он.

Внезапно Эллен захихикала.

Гнев, безусловно, эмоция, которую еще многие будут анализировать. Неудивительно, что один человек может злиться на другого, особенно если эти двое, как правило, очень вежливы и редко злятся, как правило, добры ко всем и предпочли бы дружить со всеми, нежели стать кому-то врагами. В таком случае гнев говорит нам о том, что сложилась невероятно острая ситуация и исправить ее можно лишь радикальными мерами.

Уолтер Несмит или Эллен Вебстер могли бы, конечно, переехать. Однако, как заметила тетя Уолтера, хорошую квартиру снять не так-то просто, а их мотивы и номера телефонов к настоящему времени настолько перемешались, что в целом казалось разумным успокоиться и не принимать необратимых решений.

Более того, тетя Уолтера, которая до сих пор хихикает, когда при ней упоминают имя ее племянника, в конце концов, недолго держала их в напряжении. Она не была непомерно щедрой, конечно, но написала им совершенно запутанное письмо, к которому приложила чек на сумму, достаточную для первоначального взноса за чрезвычайно скромный дом за городом, который Уолтер и Эллен выбрали без разногласий. Они даже пошли на компромисс, и у них родилось четверо детей – два мальчика и две девочки.

Миссис Мелвилл идет за покупками

«Шарм», октябрь 1951 г.

Миссис Рэндольф Генри Мелвилл не привыкла к тому, что продавщица заставляет ее ждать. Миссис Мелвилл считала, что, если продавщицы в данный момент не предлагают ей помощь, значит, они бездельничают у дальнего края стойки и сплетничают о личной жизни прохожих, а то и совершают тайные сделки с другими покупателями, предлагая им, несомненно, особые и недоступные простым покупателям товары. А потому миссис Мелвилл вполне имела право облокотиться на прилавок, побарабанить по нему пальцами и рявкнуть: «Мисс!»

Иногда, впрочем, миссис Мелвилл приходилось подходить к продавщице и прерывать ее личную беседу какой-нибудь острой репликой вроде: «Сколько мне еще ждать обслуживания», подчеркивая слово «обслуживание» так, чтобы продавщица ясно поняла, если не понимала раньше, – она здесь для того, чтобы обслуживать миссис Мелвилл, подчиняться ей, выполнять ее приказы, а не стоять и сплетничать.

На этот раз – она даже не была злее, чем обычно – миссис Мелвилл рявкнула: «Мисс!», подошла к прилавку и очень недовольно спросила:

– Сколько мне еще ждать здесь обслуживания?

Постояла сначала на одной ноге, потом на другой, вздохнула, побарабанила пальцами, раздраженно посмотрела вокруг, устроила целый спектакль, демонстрируя огромное нетерпение, разбрасывая разложенные на прилавке блузки, и, наконец, сообщила, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности: «Ну, как можно!»

И все это время, все благословенное время, пока миссис Мелвилл ждала, продавщица стояла на другом конце прилавка, сплетничала и улыбалась и, скорее всего, и не пыталась продать блузку робкой женщине в сером пальто, которая не могла решить, что ей нужно.

Когда миссис Мелвилл сказала: «Мисс!», продавщица повернулась, улыбнулась ей и кивнула; когда миссис Мелвилл спросила, сколько ей еще ждать, продавщица вежливо сказала, что подойдет к миссис Мелвилл через минуту; когда миссис Мелвилл сказала: «Ну, как можно!», продавщица ответила голосом почти таким же напряженным, как голос миссис Мелвилл: «Мадам, я не могу вам помочь, пока не закончу с покупателем».

Миссис Мелвилл не раз подавала жалобы на сотрудников магазинов, вероятно, благодаря ее замечаниям их увольняли и за меньшие проступки, нежели этот. Она бы с удовольствием отыскала старшего по этажу, чтобы доложить о наглости продавщицы, если бы так сильно не хотела эту блузку. Блузку, которая идеально подходила к ее черному шелковому костюму. С вырезом редкой формы, какой она почти отчаялась найти, с великолепным изящным декольте, с рукавом на три четверти и пуговицами на спине. Ни в одном другом магазине в городе (а миссис Мелвилл была уверена, что побывала во всех) не имелось такой блузки. Миссис Мелвилл просто не могла ее упустить, если, конечно, – об этом она даже не хотела думать – в магазине не найдется ее размера.

Блузки были аккуратно разложены на полках за прилавком, и где-то там, в одной из драгоценных стопок лежала ее блузка. Миссис Мелвилл не могла разглядеть ярлычки с размерами, но видела, что блузки той же модели представлены в разных цветах: шокирующем розовом, который миссис Мелвилл втайне обожала и который ее весьма прельщал; в цвете шартрез, который, как она решила, непременно возьмет во вторую очередь; в бледно-голубом, который, как миссис Мелвилл полагала, делал ее цвет лица некрасивым; белом, что весьма непрактично с ее точки зрения; черном, который смотрелся бы странно с черным костюмом; и в клетку нескольких сочетаний – такие цвета миссис Мелвилл перестала носить, когда ей исполнилось сорок лет, и ее размер почти незаметно перешел из тридцать восьмого в некий, далеко превосходящий ее возраст. Если бы блузка великолепного розового цвета нашлась ей впору… или цвета шартрез…

– Могу я вам помочь?

Миссис Мелвилл подпрыгнула; она погрузилась в мечты о черном костюме с розовой блузкой… или все-таки цвета шартрез? («Я охотилась за ней по всему городу, – мысленно рассказывала она какой-то подруге, с которой обедала в ужасно модном ресторане, – и просто не могла найти блузку, которую так хотела. Пока однажды… я не знаю, зачем я там оказалась, совершенно случайно, да я и не думала смотреть на блузки… в любом случае, я сказала себе, что загляну на минутку и …»)

– Я жду уже полчаса, – возмутилась миссис Мелвилл. – Есть ли какая-то особая причина, по которой я вынуждена ждать полчаса, прежде чем меня обслужат?

– Простите, – сказала продавщица, очевидно, с трудом удержавшись от того, чтобы напомнить миссис Мелвилл: та простояла у прилавка не более четырех минут. – Я была занята с покупателем.

– Вы здесь единственная? Разве нет больше продавщиц?

– Другая девушка ушла обедать, мадам. Что вы хотели посмотреть?

– Обедать? – сердито переспросила миссис Мелвилл.

Продавщица вздохнула и, помедлив, спросила:

– Вам что-нибудь показать?

Миссис Мелвилл решила сначала взять в руки блузку, а уж потом злиться.

– Что ж, – неохотно проговорила она, – я бы взглянула на блузку на мою фигуру.

– Какой у вас размер?

Миссис Мелвилл нервно заморгала.

– Довольно большой, я думаю. Мне нравятся просторные блузки. – Продавщица ждала. – Пятьдесят два, – тихо произнесла миссис Мелвилл.

– Пятьдесят второй размер, – громко повторила продавщица. – Какого цвета?

– Розового. Или шартрез.

– Не уверена, что такие цвета есть среди блузок вашего размера, мадам, – сказала продавщица. Ее голос все еще звучал слишком громко. Она развернулась к блузкам и стала не спеша перебирать стопку. – Сорок четыре. Сорок восемь. Боюсь, пятьдесят второго нет.

– Даже розового? – спросила миссис Мелвилл. – Вы уверены, что ищете в нужном месте?

– Есть черные блузки пятидесятого, – ответила продавщица. – Большинство крупных дам предпочитают черное.

– Юная леди, – заявила миссис Мелвилл, – меня интересует блузка, а не ваше мнение.

Продавщица посмотрела на миссис Мелвилл через плечо.

– Я не могу дать вам то, чего у меня нет.

– Шартрез? – уточнила миссис Мелвилл. – Разве нет пятьдесят второго цвета шартрез?

Девушка грубо вытащила блузку из стопки.

– Это похоже на пятьдесят второй? – поинтересовалась она.

– Пятьдесят, – прочитала миссис Мелвилл, сверившись с биркой. – Я могу надеть и пятьдесят, – с жаром сказала она девушке. – Мне просто нравится свободная одежда.

Девушка пожала плечами.

– Пятидесятого размера есть розовые и зеленые. Можете попробовать. Эта блузка стоит двенадцать девяносто пять.

– Очень дорого, – сразу же прокомментировала миссис Мелвилл.

– Так написано на бирке, – сообщила девушка. – Я не устанавливаю цены.

– Что-то я сомневаюсь насчет розового, – сказала миссис Мелвилл.

– У меня есть эта модель в розовом, шартрез, голубом, черном и белом, – устало перечислила девушка.

– Черный я не выношу, а белый мне не идет. Я люблю что-нибудь поярче.

Девушка посмотрела на миссис Мелвилл и равнодушно повторила:

– Эта модель есть в розовом, шартрез, синем, черном и белом.

– Розовый цвет очень милый, – задумчиво произнесла миссис Мелвилл. Она прижала блузку к себе и посмотрела в зеркало над прилавком. Потом приложила блузку цвета шартрез. – Мне кажется, розовый идет мне больше всего, – заключила она.

Девушка зевнула, вежливо закрыв рот, и заметила:

– Обе блузки очень хороши.

– Но, с другой стороны, – продолжила миссис Мелвилл, – шартрез… более изысканный. Вам так не кажется?

– Шартрез – очень хороший цвет, – сказала девушка. – Как и розовый.

– Как по-вашему, какую мне взять? – осведомилась миссис Мелвилл.

– Понятия не имею, – пожала плечами девушка.

Миссис Мелвилл недовольно посмотрела на нее; эта продавщица уже и вправду начала ее раздражать.

– Я возьму эту, – внезапно решила миссис Мелвилл.

Девушка кивнула без интереса, не взглянув на блузку, которую протянула ей миссис Мелвилл. Она взяла у нее блузку и деньги и ушла. Миссис Мелвилл снова пришлось ждать.

К тому времени, как девушка вернулась с блузкой, упакованной в сумку, и сдачей, миссис Мелвилл снова разозлилась.

– Прежде чем я уйду, – заявила она продавщице голосом, который подразумевал, что качество обслуживания в данном магазине невероятно низкое, – не могли бы вы назвать мне, пожалуйста, свое имя и номер?

– Все есть на кассовом чеке, – сказала девушка. – В сумке.

– Так вот знайте, я намереваюсь сообщить о вас управляющему, и о том, как нагло вы ведете себя с покупателями. Вы вели себя со мной отвратительно, и я приложу все усилия, чтобы…

– Простите, – прервала ее девушка. – Мне нужно идти, меня ждет покупатель.

Уходя, она улыбнулась миссис Мелвилл, а потом вдруг вернулась.

– Обратитесь в отдел жалоб, – предложила она. – На девятом этаже, возле лифта.

Миссис Мелвилл развернулась, едва дыша от злости, и ушла.

Она была на втором этаже. По прошлому опыту миссис Мелвилл знала: ничего не изменится, сообщай хоть в отдел жалоб, хоть оператору лифта. Крепко сжав губы и держа пакет с блузкой под мышкой, миссис Мелвилл направилась к эскалатору на девятый этаж, думая, что в любом хорошо управляемом магазине отдел по рассмотрению жалоб был бы более доступным. На эскалатор она ступила так, будто направлялась исполнять миссию особой важности, и вовсе не самую неприятную.

На третьем этаже миссис Мелвилл увидела целую выставку купальных костюмов, «все, очевидно, слишком маленькие и слишком шокирующие, чтобы ходить в таких на пляж», – подумала она. На четвертом этаже были костюмы, экстравагантные, с излишним декором, и, кажется, все не более сорок восьмого размера. На пятом этаже находилась фарфоровая и стеклянная посуда, и миссис Мелвилл решила, что магазин, вероятно, потерял много клиентов, разместив открытые витрины чересчур близко друг к другу, так, что только очень худые покупатели могли бы пройти между ними, не опасаясь что-нибудь разбить.

На шестом этаже располагался ресторан «Старая таверна», украшенный темно-бордовой древесиной. Стены были обшиты деревянными панелями и закрыты гобеленами, окна с одной стороны выходили на коридор и кредитные отделы, с другой – на голую стену.

Мимо ресторана миссис Мелвилл пройти не смогла. Ресторан… Все ее мысли обратились к еде, к тому, чтобы сесть за столик, взять меню и поесть. Отдел жалоб никуда не денется и через час. А продавщица пусть потерпит, будет ей хороший урок. Миссис Мелвилл прошла через декоративные деревянные двери в «Старую таверну». Она удобно расположилась за столом и со вздохом вытянула ноги.

Подошла официантка в накрахмаленной желтой юбке. Миссис Мелвилл взяла у нее меню и искренне обрадовалась, что зашла именно в это заведение. Ибо, по невероятно удачному стечению обстоятельств, она попала туда как раз в тот самый момент, когда посетителям предлагался выбор блюд: из меню обеда и меню вечернего чая. В обеденном меню взгляд миссис Мелвилл привлек салат из тунца, а в меню вечернего чая – горячий тост с корицей. А это что? Горячий сэндвич с ростбифом? Миссис Мелвилл, отобедавшая всего два часа назад куриными крокетами, жареным картофелем по-французски и пирогом с шоколадным кремом, задумалась, постная ли говядина на этом сэндвиче? Она мечтательно вспомнила о крошечных деликатесах к чаю, сэндвичах на хлебцах без корки, возможно, со сливочным сыром и желе, или лососем, или арахисовым маслом и беконом, и снова вздохнула. Затем ознакомилась с приложением к меню о напитках, прочитала названия всех десертов и долго колебалась между мороженым с ирисками и мороженым с орехами. Может, взять яйца со взбитой начинкой? Или английский кекс? Миссис Мелвилл нерешительно прижала меню к щеке.

Наконец, когда официантка начала нетерпеливо притопывать, она выбрала все-таки салат из тунца. Еще раз вздохнув, на сей раз с облегчением и удовольствием, миссис Мелвилл аккуратно положила свою покупку на соседний стул и сняла с плеч пальто. Расположив усталые ноги поудобнее, она откинулась назад и на минуту закрыла глаза. Ходить по магазинам – занятие утомительное, особенно, когда найти то, что тебе нужно – так трудно, продавщицы – такие дерзкие, а отдел жалоб – так далеко.

Салат с тунцом, однако, слегка разочаровал миссис Мелвилл. Тунец был невелик, с небольшой лужицей майонеза и вкраплениями сельдерея, салат завял, и официантка почему-то решила подать миссис Мелвилл рисовые галеты вместо горячих кексов, обещанных в меню. Приободрившись в предчувствии схватки, миссис Мелвилл вызвала официантку.

– По-моему, мне полагались горячие кексы, – заявила она.

– Прошу прощения, – ответила официантка. – Кексы закончились.

– А рулеты?

– Тоже больше нет.

– А хлеб? – Миссис Мелвилл слегка повысила голос.

Официантка кивнула на рисовые галеты.

– Это все, что у нас есть.

– У женщины за тем столом на тарелке кексы, – указала миссис Мелвилл.

– Она пришла раньше вас.

– Отвратительно, – сморщилась миссис Мелвилл. – Я бы не заказала салат, если бы знала, что кексов больше нет. Разве вы не говорите клиентам такие вещи?

Официантка, не отвечая, медленно направилась к другому столу.

– Мисс! – пронзительно позвала ее миссис Мелвилл. Официантка обернулась. – Принесите мне еще майонеза, – потребовала миссис Мелвилл, – еще одну порцию масла и кофе без сливок и сахара, все вместе и прямо сейчас.

Официантка взглянула на нее и удалилась. Миссис Мелвилл принялась за салат. Разумеется, она сообщит о неподобающем поведении продавщицы в отделе блузок и не уйдет, пока ту не уволят. Она пожалуется на грубость официантки и будет настаивать на официальных извинениях.

Пока она так думала, кто-то сел за столик напротив.

Миссис Мелвилл ненавидела есть при посторонних, и уж тем более не могла терпеть, если ей приходилось просить дополнительную порцию масла под чужим взглядом, особенно если, вот прямо как сейчас, посторонним оказался некто худощавый и очень подвижный. И, ко всему прочему, женщиной. В знак своего крайнего неодобрения миссис Мелвилл ни разу на нее не взглянула, однако все же заметила, бросая короткие взгляды из-под ресниц, что женщина была в темном костюме или пальто, и, конечно же, очень худая, потому что легко втиснулась на узкое сиденье между столом и стеной, не изворачиваясь, не отодвигая стол и не попросив миссис Мелвилл подвинуться. Когда подошла официантка, худая посетительница коротко сказала: «Чай с лимоном», чем еще больше разозлила миссис Мелвилл. Любой, кто приходил в ресторан, где требовалось заказывать еду и есть ее, и просил только чашку чая с лимоном, автоматически попадал в немилость к миссис Мелвилл. Расстроившись сильнее, чем за весь день, она отставила тарелку с увядшим салатом и сказала официантке:

– Счет, пожалуйста.

Официантка молча выписала счет и вручила его миссис Мелвилл. Миссис Мелвилл с усилием принялась надевать пальто, старательно избегая смотреть на женщину напротив, ибо ужасно не любила надевать пальто при посторонних. В «Старую таверну» собиралось все больше покупателей на послеобеденный чай, люди то и дело сновали за стулом миссис Мелвилл, отчего надеть пальто ей стоило немалых усилий. Когда она в последний раз дернула за лацканы, расправляя их на груди, официантка вернулась, поставила чашку чая перед женщиной напротив и опустила перед миссис Мелвилл крошечную бумажную чашечку.

– Ваш майонез, – произнесла официантка и улыбнулась.

Миссис Мелвилл передумала оставлять чаевые. Она встала и с огромным достоинством направилась к кассе.

– Я хочу подать жалобу на официантку, – заявила она. – Вон на ту, в желтой юбке.

– Что она сделала? – равнодушно поинтересовалась кассирша.

– Она отказалась принести мне то, что я заказала. Говорила со мной грубо, и когда я попросила добавки…

– Вам в отдел жалоб. – Все так же, без малейшего энтузиазма, сказала кассирша. – Я ничего не могу с этим поделать, мисс.

Она посмотрела на миссис Мелвилл и, забирая у нее деньги, повторила:

– Отдел жалоб. На девятом этаже, кажется.

Бросив последний яростный взгляд на официантку, миссис Мелвилл взяла сдачу и поспешила к эскалатору. Продавщица, официантка, кассирша – да что ж за магазин такой? Расправив плечи, она стояла на эскалаторе и с удовлетворением думала: как хорошо, что никто из ее знакомых не приходит сюда за покупками; разве можно купить что-то приличное в магазине, где продавщицы критикуют твою фигуру, официантка ворует кексы, а кассиры не испытывают сочувствия?

Миссис Мелвилл сошла с эскалатора на восьмом этаже и направилась к последнему отрезку пути, на девятый этаж. И внезапно остановилась. Сумка с покупкой! Ее драгоценная блузка осталась в ресторане!

«Интересно, почему мне никто о ней не напомнил?» – произнесла вслух миссис Мелвилл, и женщина, идущая мимо, удивленно на нее посмотрела.

В невыразимом раздражении миссис Мелвилл молча прошествовала через весь этаж к эскалатору, который повез ее вниз. Она вошла в деревянные двери «Старой таверны» и увидела, что он полон посетителей, и за столом, где она недавно ела салат с тунцом, тоже сидят люди – две молодые женщины, очевидно, дамы из пригорода, в аккуратных красивых шляпках и пальто. Хотя одна из двух молодых дам из пригорода принарядилась в темно-зеленое пальто с норковым воротником и в зеленую соломенную шляпку, а другая красовалась в коричневом шерстяном костюме с меховым воротником и темной соломенной шляпке, обе казались невероятно похожими.

Дамы спокойно и уверенно посмотрели на миссис Мелвилл, когда та подошла к столу и проговорила, едва сдерживаясь, чтобы не закричать:

– Прошу прощения, я оставила сумку с покупками здесь, на стуле. – Она указала на стул, на котором сидела молодая женщина в темно-зеленом. – Вы ее не видели?

Молодые женщины переглянулись.

– Сумку? – сказала та, что в коричневом; она, как заметила миссис Мелвилл, пила чай с тостами с корицей. – Сумка из этого магазина?

– Да, конечно, – с нетерпением подтвердила миссис Мелвилл. – Где она?

– Боже правый, – произнесла та, что в зеленом.

Она ела сэндвич с ветчиной и сыром на хлебце из цельной пшеницы. «Хороший выбор», – подумала миссис Мелвилл.

– Все ясно, – сказала та, что в коричневом. Она повернулась к миссис Мелвилл. – Похоже, мы сделали ужасную глупость, – призналась она. – Тут была женщина, она пила чай, и когда мы пришли, она собиралась уходить, и мы заметили сумку с покупками на стуле, и я позвала ее и отдала ей ту сумку.

– Отдали ей мою сумку? – воскликнула миссис Мелвилл.

– Мы думали, это ее сумка, – объяснила та, что в зеленом. – Она была здесь, на стуле, видите ли. Теперь мне тоже кажется, что та женщина вела себя странно, – обратилась она к той, что в коричневом. – Даже смешно.

– Вроде как смешно, – согласилась та, что в коричневом. – Очень смешно. Когда я отдала ей сумку, она так посмотрела на меня.

– Да, – кивнула ее соседка в зеленом. – Почему бы вам не пойти в бюро находок? – предложила она миссис Мелвилл.

– Как она выглядела, та женщина? – уточнила миссис Мелвилл.

– Ну-у, – протянула та, что в зеленом. – Она была маленькая и в чем-то темном. И вроде как забавная.

– Да, определенно забавная дама, – решительно подтвердила та, что в коричневом.

– Такая в темном, маленького роста.

Миссис Мелвилл развернулась, не поблагодарив дам в зеленом и коричневом, и отыскала взглядом официантку, которая была с ней груба.

Подойдя к девушке, миссис Мелвилл спросила:

– Вы видели женщину, которая сидела за моим столом?

Девушка равнодушно посмотрела на миссис Мелвилл.

– Нет, – ответила она.

Миссис Мелвилл вспомнила, что не оставила чаевых. Официантка все так же молча и пристально смотрела на нее, и миссис Мелвилл пожаловалась:

– Она украла сумку, которая принадлежала мне. Я хочу вернуть свою сумку.

– Что в ней было?

– Блузка, – напряженно ответила миссис Мелвилл. – Вы ее видели?

Официантка мило улыбнулась миссис Мелвилл.

– Обратитесь в отдел жалоб. На девятом этаже.

Миссис Мелвилл крепко сжала губы и решила не тратить время на грубиянку; она поспешила к кассирше, та утомленно повернула к ней светловолосую голову.

– Вы видели, как отсюда вышла невысокая женщина в темном пальто с сумкой в руках? – задала ей вопрос миссис Мелвилл.

– Я видела миллион таких женщин, – пожала плечами кассирша.

– Эта женщина выпила чашку чая, больше она ничего не заказывала, – пояснила миссис Мелвилл.

– Тысяча из миллиона заказывают только чашку чая, – сказала кассир. – Вы были здесь совсем недавно.

– Я оставила тут сумку, а она ее украла.

– Ничего не видела, – покачала головой кассирша.

Ужасно раздраженная, миссис Мелвилл вышла из «Старой таверны». Поднялась на эскалаторе на седьмой этаж и снова остановилась. Ее блузка украдена, но украдена очень маленькой женщиной. Миссис Мелвилл прекрасно знала, что ее блузка пятидесятого размера, и прекрасно понимала, что маленькая и худенькая женщина не станет носить блузку пятидесятого размера. Худышка ведь легко втиснулась в узкое пространство между столом и стеной и по-спартански заказала только чашку чая. Кроме того, всякий, у кого в руках окажется чужая покупка, придет в ужас, опасаясь, что его обнаружат. «Итак, – рассуждала миссис Мелвилл, – если бы она украла сумку и, пройдя с ней в ближайший дамский туалет, обнаружила бы в ней блузку большего размера, что бы она сделала?» Миссис Мелвилл триумфально сказала себе, что поспешила бы с блузкой в отдел, где ее купили, сочинила бы мало-мальски правдоподобную историю и поменяла бы блузку на меньший размер, прежде чем покупки хватится хозяйка. «Очевидно, – пришла к выводу миссис Мелвилл, – худышка прямо сейчас и обменивает ее блузку».

Миссис Мелвилл быстро вернулась на эскалатор, на сей раз спускаясь вниз. Она поспешила в отдел блузок, оглядываясь по дороге в поисках женщины небольшого роста, с темном пальто подозрительно маленького размера.

В отделе блузок было пусто. Продавщица, о которой миссис Мелвилл все еще собиралась доложить управляющему магазином, стояла, лениво облокотившись на прилавок. Миссис Мелвилл решительно направилась к девушке.

– Мисс! – громко сказала она еще до того, как подошла к прилавку. – Вы помните, как я покупала здесь блузку?

Девушка кивнула. Она помнила.

– У меня ее украли, – сообщила миссис Мелвилл.

Продавщица глубоко вздохнула.

– И что мне теперь делать? – поинтересовалась она. – Дать вам другую?

– Теперь послушайте мне внимательно, – начала миссис Мелвилл, а потом остановилась и выдала совсем не то, что собиралась: – Я просто хочу знать, приходил ли к вам кто-нибудь с просьбой обменять мою блузку на другой размер?

– Посмотрим, – сказала девушка. – Блузка размера пятьдесят, не так ли? Или сорок восемь?

– Пятьдесят, – сказала миссис Мелвилл.

– Ну, – заметила девушка, – не многие носят блузки такого размера. Если бы мне вернули блузку такого размера, я бы наверняка запомнила.

Миссис Мелвилл нервно сжала в руках дамскую сумочку.

– У меня украли блузку, – повторила она, – здесь, прямо в магазине.

– Обратитесь в отдел жалоб, – равнодушно ответила на это девушка.

Когда миссис Мелвилл открыла рот, чтобы возразить, к прилавку подошла женщина

– Мисс, вы не заняты? – мягко произнесла она, обращаясь к продавщице.

Миссис Мелвилл медленно развернулась. Женщина была маленькой, в темном пальто и шляпке. Более того, в руках у нее была сумка, подозрительно похожая на сумку миссис Мелвилл. Женщина сказала продавщице:

– Я сегодня купила здесь блузку. Кажется, мне помогла ее выбрать другая девушка, потому что вас я не помню. – Она пристыженно улыбнулась. – В любом случае, – продолжила она, – когда я купила блузку, то сказала ей, другой девушке, что хочу померить ее наверху, посмотреть, подойдет ли она к костюму, и, возможно, поменять на другой цвет… – Женщина сбилась, но продавщица вежливо и ободряюще ей кивнула.

– Цвет не подошел? – профессионально поинтересовалась она, заглядывая в сумку.

– О, нет. Цвет идеальный. Мне очень нравится. Нет, дело в размере. Наверное, она что-то перепутала.

Продавщица взяла блузку из сумки и расправила ее на прилавке. Миссис Мелвилл бросила на блузку один только взгляд и задышала быстрее; ее переполняло невыразимое счастье.

– Цвет мне нравится, прекрасный оттенок розового, – робко произнесла маленькая женщина. – Но размер пятидесятый. Должно быть, другая девушка дала его мне по ошибке. Вы же видите, я никак не могу носить пятидесятый размер. – Маленькая женщина засмеялась.

Этот смех окончательно утвердил миссис Мелвилл в правильности ее будущего курса действий. Она многозначительно взглянула на продавщицу, которая очень спокойно посмотрела на нее в ответ, и посторонилась. Маленькая женщина застенчиво подняла глаза на миссис Мелвилл.

– Я не хотела вас прерывать, – пробормотала она, смущенно улыбаясь. – Я так расстроилась и очень тороплюсь…

– Все в порядке, – сказала миссис Мелвилл. – Я подожду. – В жизни она не произносила подобных слов.

– Ну вот, – опять обратилась к продавщице маленькая женщина, – видите ли, это, должно быть, ошибка. Я хотела розовую блузку сорок четвертого размера, и она, наверное, взяла розовую блузку пятидесятого размера и по ошибке положила ее мне в сумку. Просто случайно.

– Пятидесятого? – уточнила продавщица. Она повернулась к стопкам блузок за прилавком. – Розовая блузка пятидесятого размера. – Не глядя на миссис Мелвилл, она отчетливо произнесла: – Мне очень пригодится блузка пятидесятого размера. Сегодня как раз интересовались, не найдется ли у нас именно такая.

– Неужели? – удивилась маленькая женщина. – Не может быть! Разве станет женщина с такими формами носить розовый цвет?

– Многие выбирают цвет, не обращая внимания на размер, – сообщила продавщица, не глядя на миссис Мелвилл. – Сегодня утром здесь была дама, которая как раз выбрала розовую блузку пятидесятого размера.

Маленькая женщина вздрогнула.

– Я не знала, что из розовой ткани шьют такие большие модели. Не могу себе представить блузку такого размера в светлых тонах, только если черную или коричневую…

– О, да, – согласилась продавщица. Она складывала блузку меньшего размера, чтобы положить ее в сумку. – Вряд ли эти женщины представляют, как они будут выглядеть в такой блузке. Им кажется, они смотрятся в них так же, как и все.

Маленькая женщина взяла сумку, которую ей протянула продавщица.

– Большое спасибо. Простите, что отвлекла вас от работы.

– Ничего страшного, – ответила продавщица.

Маленькая женщина снова улыбнулась миссис Мелвилл.

– Надеюсь, я вас не задержала.

– Вовсе нет, – сказала миссис Мелвилл.

Маленькая женщина быстро отошла от прилавка, и миссис Мелвилл, бросив на продавщицу последний зловещий взгляд, последовала за ней.

Маленькая женщина держала в руках несколько сумок и свертков. Сумку с блузкой, за которой следила миссис Мелвилл, она несла, прижав к себе локтем худой руки; женщина спешила к эскалатору, и миссис Мелвилл отчетливо видела ее темную шляпку.

Покупателей было немного, и миссис Мелвилл без труда удерживала худышку в поле зрения, не подходя к ней слишком близко. Миссис Мелвилл позволила ей ступить на эскалатор и проехать вниз почти полпути, прежде чем поняла: пора действовать. Когда маленькая женщина спустилась на первый этаж и повернула направо, к одному из выходов из магазина, миссис Мелвилл решила – стоит поторопиться, потому что на улице отыскать эту женщину будет практически невозможно. Подходя все ближе, она мысленно рассматривала сразу несколько возможностей: загнать ли женщину в угол, обвинить ее в краже между отделом носовых платков и отделом чулок? Или в магазине косметики? Или сойтись с ней лицом к лицу перед заинтересованными покупателями у прилавка с перчатками? Заставить ее отдать блузку под пристальным взглядом работника, застывшего в информационном киоске?

К счастью, худышка с блузкой замедлила шаг, посмотрела на часы, на прилавок, снова на часы и направилась к прилавку.

Миссис Мелвилл подошла к ней сзади и увидела, как женщина роется в куче свитеров, лежавших на прилавке прямо под табличкой с надписью: «Цена снижена – 1, 98 долларов». Подойдя к женщине, миссис Мелвилл тоже принялась брать свитеры из кучи и рассматривать их один за другим. «Отвратительные, – думала она, – яркие недомерки, не налезут ни на кого старше десяти лет». Худышка тем временем выудила какой-то свитер, все сумки и свертки она подхватила другой рукой, чтобы было удобнее его развернуть.

– Мисс, – застенчиво спросила она у продавщицы, – сколько это стоит?

Миссис Мелвилл подошла ближе.

– Все свитера по доллару девяносто восемь, – ответила продавщица. – Все по одной цене.

Женщина взглянула на свитер.

– Это мой размер? Не могу найти бирку.

Продавщица неодобрительно покачала головой.

– Некоторые снимают ярлыки с одежды только потому, что она выставляется по сниженной цене, – сообщила она. – Да, размер приблизительно сорок второй.

Маленькая женщина резко кивнула и положила свои свертки и сумки на прилавок рядом с миссис Мелвилл, чтобы приложить к себе свитер обеими руками. – Красивый цвет, – сказала она продавщице. – Гораздо красивее, чем блузка, которую я купила этажом выше и заплатила за нее…

Миссис Мелвилл уже не слышала, сколько именно худышка заплатила за блузку, она и так это знала. Миссис Мелвилл очень быстро направлялась к эскалатору, держа сумку с драгоценной блузкой. Она попыталась слиться с толпой и ступила на эскалатор с группой людей, расталкивая стоявших у нее на пути. Миссис Мелвилл очень быстро, почти бегом прошла по движущимся ступенькам, а оказавшись на втором этаже, поспешила в отдел блузок. У прилавка в отделе блузок стояла та же девушка – как всегда, с равнодушно-мечтательным видом. Миссис Мелвилл с размаху бросила сумку с блузкой на прилавок и громко возвестила:

– Вот она.

Продавщица узнала миссис Мелвилл; к тому времени она наверняка ее помнила едва ли не лучше собственной матери, ибо, бросив всего один взгляд на покупательницу, прикрыла глаза и ответила очень коротко:

– Что?

– Отдайте мне мою блузку, – потребовала миссис Мелвилл; она изо всех сил пыталась дышать ровно, чтобы выговорить все без задержки. – Я прошу вас вернуть мне мою блузку.

Продавщица открыла сумку и вытащила розовую блузку сорок второго размера.

– Вы хотите обменять эту блузку на другой размер? – очень четко выговаривая каждое слово, спросила она.

– Да, – сказала миссис Мелвилл. – Вы прекрасно знаете, чего я хочу.

– А какой размер вы предпочитаете?

– Дайте ее мне, – прошипела миссис Мелвилл сквозь зубы. – Вы знаете, какую из них. Отдай ее мне.

Продавщица пожала плечами, взяла из стопки розовую блузку, и, посмотрев на бирку, громко заявила:

– Пятидесятый размер. – И положила ее в сумку.

– В следующий раз… – начала было миссис Мелвилл, однако осеклась, потому что не смогла сформулировать достаточно сокрушительной угрозы. – В следующий раз… – снова начала миссис Мелвилл и опять не договорила.

Она развернулась и решительно зашагала прочь.

– Отдел жалоб, девятый этаж, – крикнула ей вслед девушка и хихикнула.

Миссис Мелвилл шла по магазину в глубокой задумчивости, на всякий случай крепко прижимая к себе сумку с блузкой, хотя и не верила, конечно, что худышка осмелится ее преследовать.

«Я одержала победу, – думала миссис Мелвилл, перебирая в памяти события дня. Что за странный магазин, где продавцы, официантки и кассирши так недоброжелательны к покупателям, где людям разрешается воровать у безобидных покупателей? Что было бы с этим магазином, – с возмущением спрашивала себя миссис Мелвилл, – не приходи сюда такие, как она?» Ей просто повезло, лишь по чистой случайности она уходит с блузкой, которую выбрала и купила, однако неужели хоть кто-нибудь в состоянии поверить, что она вернется сюда после всего случившегося? Миссис Мелвилл отчетливо вспомнила, как разозлилась в первый раз, покупая блузку. Продавщица общалась с ней так грубо, рассуждая о блузках розового цвета и цвета шартрез…

Внезапно миссис Мелвилл остановилась посреди обувного отдела, будто споткнувшись. Она вспомнила, как покупала блузку, выбирала цвет, колебалась, как решила, что цвет шартрез лучше… Она вдруг поняла, что купила утром блузку цвета шартрез. Определенно она думала о розовом, долго колебалась, а потом решила, что блузка цвета шартрез более изысканная, именно изысканная, она сказала себе тогда именно это слово. А блузка в сумке у нее под мышкой – яркого розового цвета.

Смелость в списке пороков миссис Мелвилл не числилась. На миг она застыла посреди обувного отдела и снова, перехватив покрепче сумку с блузкой, пошла вперед, решительно расправив плечи. Она шла туда, где табличка с изображением поднимающегося эскалатора указывала ей путь к купальным костюмам смехотворно маленьких размеров, стеклянной и фарфоровой посуде, «Старой таверне»… Однако на сей раз миссис Мелвилл точно знала, что непременно доберется до цели – попадет в отдел жалоб.

Путешествие с дамой

«Харперз», июль 1952 г.

– Дорогой, – встревоженно произнесла миссис Уилсон, – ты уверен, что с тобой все будет в порядке?

– Конечно, – ответил Джозеф и быстро отступил, уклоняясь от поцелуя. – Послушай, мама, на нас все смотрят.

– Мне все-таки кажется, кто-то должен с ним поехать, – сказала его мать. – Ты уверен, что все будет в порядке? – обратилась она к мужу.

– С кем, с Джо? – отозвался мистер Уилсон. – Все будет в порядке, да, сынок?

– Конечно, – уверенно подтвердил Джозеф.

– Девятилетний мальчик вполне в состоянии путешествовать на поезде сам по себе, – терпеливо проговорил мистер Уилсон тоном человека, который повторяет эти слова снова и снова несколько дней подряд вечно встревоженной матери.

Миссис Уилсон посмотрела на поезд, будто оценивая вероятную силу противника.

– А вдруг что-нибудь случится?

– Послушай, Хелен, – сказал ее муж, – поезд отправляется через четыре минуты. Чемодан Джо уже в поезде, Хелен. Стоит на том самом месте, где он будет сидеть, пока не доедет до Мэрритауна. Я поговорил с носильщиком и дал ему пару долларов, и он пообещал проследить, чтобы Джо не забыл багаж и сошел с поезда в Мэрритауне. Ему девять лет, Хелен, и он знает, как его зовут, куда он едет и когда должен выйти, а дедушка его встретит и позвонит тебе, как только они доедут до дома, и носильщик…

– Я все знаю, – прервала его миссис Уилсон, – но ты уверен, что с ним ничего не случится?

Мистер Уилсон и Джозеф, быстро переглянувшись, отвернулись в разные стороны.

Миссис Уилсон, воспользовавшись моментом, обняла Джозефа за плечи и снова поцеловала, хотя он почти успел увернуться, и поцелуй пришелся ему повыше лба.

– Ну, мама, – недовольно промычал Джозеф.

– Я не хочу, чтобы с моим маленьким мальчиком что-нибудь случилось, – поговорила миссис Уилсон, храбро улыбнувшись.

– Мама, ну пожалуйста, – попросил Джозеф. – Лучше я сяду в поезд, – сказал он отцу.

– Самое время, – кивнул его отец.

– Пока, мама. – Джозеф отступил к двери вагона. Быстро оглядев платформу, он шагнул к матери и чмокнул ее в щеку. – Береги себя.

– Не забудь позвонить, как только приедешь, – напомнила его мать. – Пиши мне каждый день, и скажи бабушке, что ты должен чистить зубы каждый вечер, и если станет прохладно…

– Конечно, – оборвал ее Джозеф. – Конечно, мама.

– До свидания, сынок.

– До свидания, папа, – сказал Джозеф, и они торжественно пожали друг другу руки. – Береги себя.

– Хороших тебе каникул, – пожелал отец.

Поднявшись по лестнице к поезду, Джозеф услышал, как мать сказала:

– И позвоните нам, когда приедете, и будьте осторожны…

– До свидания, до свидания, – повторил Джозеф и зашел в вагон.

Отец купил ему билет на двойное сиденье и, устроившись, Джозеф повернулся к окну, как добрый и внимательный сын. Отец как-то не очень по-мужски махал ему, быстро и уверенно кивая, как бы напоминая, что все будет хорошо, что они все прекрасно придумали, а мать, нервно сжав пальцы, подошла к окну и принялась что-то говорить. К счастью, никто из пассажиров вагона ее не слышал, но все, оставшиеся на платформе, наверняка в подробностях узнали о ее тревогах, о том, что она передумала отпускать сына одного и сейчас же войдет в поезд, чтобы ехать с ним вместе. Джозеф кивнул, улыбнулся и пожал плечами, показывая, что он ничего не слышит, но мать продолжала говорить, время от времени нервно глядя на паровоз, будто опасаясь, что этот монстр увезет от нее Джозефа прежде, чем она убедится, что с ним все будет в порядке. Джозефу казалось, и была в этом некоторая справедливость, что в последние дни мать пересказала ему все мыслимые подробности о том, как он один будет добираться к дедушке, и о том, как она беспокоится. Свои рассуждения мать всегда заканчивала пожеланиями: «Будь осторожен», «позвони нам, как только доедешь» и «не забывай писать». Потом поезд дернулся, застыл на миг и слегка сдвинулся с места. Джозеф отступил от окна, продолжая махать и улыбаться на прощанье. Он был уверен, что мать еще раз повторила, глядя на отъезжающий поезд: «Ты уверен, что с тобой все будет в порядке?» Она послала ему воздушный поцелуй, и Джозеф шутливо от него уклонился.

Джозеф в прекрасном расположении духа обдумывал открывавшиеся перспективы. Поезд медленно увозил его от матери и отца. Путешествие занимало чуть больше трех часов, он знал название станции и надежно прятал билет в кармане пиджака; хотя мамины опасения его мало трогали, он все же несколько раз украдкой ощупал карман, чтобы убедиться – билет на месте. Джозеф прихватил в дорогу полдюжины комиксов – роскошь, которую ему обычно не разрешали – и шоколадную плитку; у него были чемодан и кепка, и он лично проследил, как упаковали его перчатку для бейсбола. В кармане брюк хранилась долларовая купюра, потому что мать считала, что в дорогу на всякий случай необходимо взять немного денег (а вдруг случится крушение поезда, хотя отец и убеждал ее, что в случае крупного стихийного бедствия жертвы не оплачивают расходы) или на случай жизненно важных трат, на которые не хватит средств у дедушки. Отец считал, что Джо полагается иметь при себе немного денег на случай, если ему захочется что-нибудь купить, а также потому, что человек не должен путешествовать совсем без средств.

– А вдруг Джозеф познакомится с симпатичной девочкой и решит угостить ее обедом, – сказал отец и подмигнул Джо.

Подумав о комиксах, чемодане, билете и шоколадной плитке и чувствуя незаметное, но ощутимое присутствие в кармане долларовой купюры, Джо откинулся назад на мягкое сиденье, посмотрел в окно на дома, неуклонно проезжавшие мимо, и сказал себе: «Вот это жизнь!»

Прежде чем окунуться в роскошный мир комиксов и шоколада, он некоторое время просто смотрел в окно, наблюдая, как дома его родного города исчезают позади, а впереди, на ферме деда, его ожидало лето среди коров и лошадей и, возможно, соревнования по борьбе на траве; позади остались и школа с ее бесконечными тревогами, и мать с отцом. Джозеф подумал, не стоит ли мать до сих пор на перроне, глядя вслед поезду, однако вскоре выбросил эти мысли из головы. Вздохнув, он устроился поудобнее и выбрал комикс, в котором рассказывалось о приключениях могущественного мага среди враждебных африканских племен. «Вот это жизнь», – сказал он себе снова и взглянул еще раз в окно – там он увидел мальчика, своего ровесника, тот сидел на заборе и смотрел на проходившие мимо поезда. На минуту Джозефу пришла в голову мысль помахать мальчику, но он решил, что это ниже достоинства путешественника; кроме того, мальчик на заборе был одет в грязный растянутый свитер, при виде которого Джо поежился в своей чистейшей куртке с жестким воротником и с тоской подумал об удобной старой рубашке с эмблемой «Бруклин Доджерс», которая лежала в его чемодане. И тогда, как только ему в голову пришла предательская мысль переодеться и приехать к дедушке не в городском костюме, все рассуждения были вытеснены из его головы жестоким и бессмысленным ударом. Кто-то сел рядом с ним, тяжело дыша, и, ощутив приторный запах духов и услышав шуршание ткани, – несомненно, шелест платья, – Джо догадался: в его рай вторглась какая-то женщина.

– Это место занято? – спросила она.

Джо не повернул к непрошеной гостье головы, тем самым отказываясь признать ее существование, и все же безразлично ответил:

– Нет, не занято.

«Не занято, – думал он, – а я разве здесь не сижу? Разве не достаточно пустых мест в поезде, где она могла бы сесть, не приближаясь ко мне?»

Джозеф, казалось, погрузился в созерцание пейзажа за окном, однако втайне отчаянно желал, чтобы женщина вдруг обнаружила, что забыла чемодан, или поняла, что у нее нет билета, или вспомнила, что не закрыла дома в ванной кран… Что угодно, лишь бы ей пришлось выйти из поезда на первой же станции и оставить Джо в одиночестве.

– Далеко едешь?

«Еще и разговоры, – подумал Джо. – Мало того, что заняла мое место, теперь еще и все уши прожужжит своей болтовней».

– Да, – сказал он. – В Мэрритаун.

– Как тебя зовут?

Благодаря богатому опыту общения со взрослыми, Джо мог бы ответить на все ее вопросы одним предложением: мне девять лет, я хожу в школу, и, нет, мне не нравится школа, и если вы так уж хотите знать, чему я учусь, то сказать мне нечего, потому что мне не нравится школа, я люблю кино, и сейчас еду к дедушке, а больше всего на свете я ненавижу женщин, которые усаживаются рядом со мной и задают глупые вопросы, и если бы мать не учила меня целыми днями хорошим манерам, я бы, наверное, собрал свои вещи и пересел на другое место, а если вы не перестанете задавать свои вопросы…

– Как тебя зовут, малыш?

«Малыш, – горько повторил про себя Джо, – вдобавок ко всему еще и малыш».

– Джо, – сказал он.

– Сколько тебе лет?

Он с трудом поднял глаза и увидел, как в вагон входит кондуктор; глупо надеяться, что эта «прилипала» забыла свой билет, но может ли существовать хоть какая-нибудь вероятность того, что она села не в тот поезд?

– У тебя есть билет, Джо? – поинтересовалась женщина.

– Конечно. А у вас?

Она засмеялась и сказала, по-видимому, обращаясь к проводнику, так как заговорила не тем голосом, которым женщины разговаривают, обращаясь к маленькому мальчику, а тем, который используют, разговаривая с проводниками, таксистами и продавцами.

– Боюсь, у меня нет билета. Не хватило времени, чтобы его купить.

– Куда вы едете? – спросил кондуктор.

Интересно, ее снимут с поезда? Джо посмотрел на женщину с нетерпением и надеждой. Неужели его отчаянные молитвы услышаны, и ее действительно прямо сейчас снимут с поезда?

– Я еду в Мэрритаун, – ответила она, и уверенность Джо в слабоволии и непоследовательности взрослых нашла свое подтверждение: кондуктор вырвал страничку из узкого длинного блокнота, который держал в руках, пробил в ней дырку и сказал женщине:

– Два семьдесят три. – Пока она искала в кармане деньги, – «Если она знала, что придется купить билет, – с отвращением подумал Джо, – то почему не приготовила все заранее?» – кондуктор взял билет Джо и улыбнулся.

– А вот ваш мальчик успел взять билет.

Женщина улыбнулась в ответ.

– Он приехал на станцию раньше меня.

Кондуктор дал ей сдачу и пошел вперед по вагону.

– Забавно… он решил, что ты мой сын, – заметила женщина.

– Да, – коротко ответил Джо.

– Что ты читаешь?

Джо устало положил комиксы на колени.

– Комикс.

– Интересно?

– Да.

– Посмотри-ка, к нам заглянул полицейский.

Джо посмотрел туда, куда указывала женщина, и увидел – он бы не удивился, окажись там вовсе не полицейский, так как прекрасно знал, что большинство женщин не отличают полицейского от почтальона, – что это, несомненно, полицейский, и что он осматривал пассажиров вагона так, будто здесь ехал убийца или вор, промышляющий кражей драгоценностей. Осмотрев вагон, полицейский подошел к последним местам, где сидели Джо и женщина.

– Имя? – сурово спросил он женщину.

– Миссис Джон Олдридж, – быстро произнесла женщина. – А это мой малыш, Джозеф.

– Привет, Джо, – сказал полицейский.

Джо, потеряв дар речи, уставился на полицейского и кивнул.

– Где вы сели в поезд? – спросил полицейский у женщины.

– В Эшвилле.

– Не заметили где-нибудь женщину вашего роста и телосложения, в меховом жакете? Она тоже села в Эшвилле.

– Не припоминаю, – покачала головой женщина. – А что случилось?

– Она в розыске, – пояснил полицейский.

– Смотри по сторонам, – обратился он Джо. – Может, получишь награду.

Полицейский прошел по вагону, останавливаясь время от времени, чтобы поговорить с женщинами, которые ехали сами по себе. Когда за ним закрылась дверь в дальнем конце вагона, Джо обернулся к сидящей рядом с ним женщине.

– Что вы сделали? – спросил он.

– Украла немного денег, – ответила она и улыбнулась.

Джо улыбнулся в ответ. Если бы его допросили с пристрастием, он бы сознался, что до сих пор только свою мать считал доброй и красивой, однако сидевшую перед ним женщину он тоже назвал бы весьма привлекательной, возможно, под давлением обстоятельств и окружавшего ее ореола таинственности и дурной славы. Она выглядела очень мило, у нее были пушистые волосы, ласковая улыбка, помады и прочей косметики на лице совсем не много, и меховой жакет роскошный и очень мягкий на ощупь. Более того, когда она улыбнулась ему, Джо абсолютно точно понял, что не будет больше глупых вопросов о возрасте и школе, и он дружески улыбнулся женщине в ответ.

– Они тебя поймают?

– Конечно, – сказала женщина. – Довольно скоро. Но оно того стоило.

– Почему? – спросил Джо.

Он знал, что преступление не приносит прибыли, все так говорили.

– Видишь ли, – объяснила женщина, – я хотела повеселиться в Эшвилле недели две. Я хотела этот жакет, понимаешь? И просто купить много разной одежды и всякой всячины.

– И что?

– И я взяла деньги у старой скряги, у которой работала, и поехала в Эшвилл, купила кое-какую одежду, сходила в кино и все такое – хорошо провела время.

– Вроде как отпуск.

– Точно, – кивнула женщина. – Я все время помнила, что меня поймают. Ведь мне придется вернуться домой. Но оно того стоило!

– Сколько?

– Две тысячи долларов.

– Ого! – ахнул Джо.

Они устроились поудобнее. Джо, не раздумывая, предложил женщине свой комикс об африканских охотниках за головами, и когда полицейский, снова проходя по вагону, подозрительно взглянул на них, они уже сидели плечом к плечу: женщина, видимо, глубоко погрузилась в африканские приключения, а Джо увлекся историей летающего газетного репортера, раскрывающего убийства и другие преступления.

– Как тебе книга, ма? – громко спросил Джо, когда полицейский прошел мимо, а женщина засмеялась и ответила:

– Мне нравится.

Когда за полицейским закрылась дверь, женщина тихо произнесла:

– Знаешь, а интересно посмотреть, сколько я еще смогу от них бегать.

– Вечно скрываться не получится, – отметил Джо.

– Ты прав, – согласилась женщина, – но я хотела бы вернуться сама и просто отдать им то, что осталось от денег. Я хорошо провела время.

– Мне кажется, – сказал Джо, – что если ты сделала что-то такое в первый раз, они, наверное, не так сильно тебя накажут.

– Я больше никогда так не поступлю, – заверила его женщина. – Если вроде как живешь всю свою жизнь ради одного действительно хорошего приключения, то потом можно и наказание принять, раз иначе нельзя.

– Я не знаю, – неохотно ответил Джо, вспоминая свои шалости со спичками, папиными сигарами и чужими коробками для завтрака, – мне кажется, что даже если ты думаешь сейчас, что больше никогда этого не сделаешь, иногда, ну, иногда, ты все равно захочешь все повторить. – Он задумался. – Я всегда говорю, что больше никогда этого не сделаю.

– Ну, если ты плохо поступишь еще раз, – рассудительно заметила женщина, – тебя накажут в два раза сильнее.

Джо улыбнулся.

– Однажды я вытащил монетку из сумочки моей матери, – признался он. – Но я больше никогда этого не сделаю.

– Вот и я так же, – сказала женщина.

Джо покачал головой.

– Если полицейские собираются отшлепать тебя так, как отшлепал меня отец…

Они помолчали, и женщина сказала:

– Слушай, Джо, есть хочешь? Пойдем в вагон-ресторан.

– Я должен сидеть здесь.

– Но я не могу пойти без тебя. Меня не трогают, потому что женщина, которую они ищут, не будет путешествовать со своим малышом.

– Хватит называть меня малышом, – попросил Джо.

– Почему?

– Зови меня своим сыном или что-то в этом роде. Больше никаких малышей.

– Договорились. Твоя мама не стала бы возражать, если бы ты пошел со мной в вагон-ресторан?

– Вот уж не знаю, – возразил Джо, однако встал и пошел за женщиной по вагону, и по следующему вагону; люди смотрели на них, когда они проходили мимо, и безразлично отворачивались, и Джо триумфально подумал, что на них наверняка смотрели бы попристальнее, если бы узнали, что эта женщина и ее фальшивый сын обманывают полицейских.

Отыскав в вагоне-ресторане свободный столик, они сели. Женщина взялась за меню и спросила:

– Что ты будешь, Джо?

Джо с благодарностью посмотрел на женщину. Официанты бегали туда-сюда, блестели серебром столовые приборы, сияли белизной скатерти и салфетки.

– Даже не знаю.

– Гамбургер? Спагетти? Или предпочитаешь сразу два или три десерта?

Джо вытаращил на нее глаза.

– То есть можно взять черничный пирог с мороженым и еще мороженого с карамелью и шоколадной помадкой? – спросил он. – И все?

– Конечно. Отпразднуем в последний раз.

– Когда я взял монетку из маминой сумки, – поведал Джо, – я потратил пять центов на жвачку и пять центов на конфеты.

– Скажи мне, – сказала женщина, наклонившись вперед, – те конфеты с жвачкой – какие они были на вкус? Как обычно?

Джо покачал головой.

– Я так боялся, что меня кто-нибудь увидит. Я съел все конфеты сразу, стоя на улице, а жвачку даже развернуть долго не решался, так мне было страшно.

Женщина кивнула.

– Наверное, поэтому я так скоро возвращаюсь, – решила она и вздохнула.

– Тогда съешь хотя бы немного черничного пирога, – рассудительно предложил Джо.

Они мирно пообедали, обсуждая бейсбол и телевидение, а также то, кем хочет быть Джо, когда вырастет; полицейский, проходя мимо, весело кивнул им, официант широко раскрыл глаза и засмеялся, когда Джо решил заесть мороженое ломтем арбуза. Когда они закончили, и женщина оплатила счет, то обнаружили, что поезд останавливается в Мэрритауне через пятнадцать минут, и поспешили на свое место, чтобы забрать комиксы Джо и чемодан.

– Большое спасибо за прекрасный обед, – сказал Джо женщине, когда они снова сели, и поздравил себя с тем, что не забыл о вежливости.

– Не за что. Разве ты не мой малыш?

– Я же просил… без малышей, – предупредил Джо, – и женщина сказала: – Я… не так ли, сын?

Носильщик, которому было поручено следить за Джо, открыл дверь вагона и просунул голову внутрь. Он успокаивающе улыбнулся Джо и сообщил:

– Твоя станция через пять минут, мальчик.

– Спасибо, – сказал Джо и повернулся к женщине. – Может быть, – мягко произнес он, – если ты скажешь им, что тебе очень жаль…

– Ничего не выйдет, – помотала головой женщина. – Я действительно слишком весело провела время.

– Наверное, ты права. Но больше ты так делать не будешь.

– Я всегда знала, что рано или поздно меня накажут.

– Да, – кивнул Джо. – Теперь ничего не поделаешь.

Поезд медленно остановился, и Джо наклонился к окну, чтобы посмотреть, ждет ли его дедушка.

– Нам лучше не выходить вместе, – предупредила женщина, – не будем беспокоить твоего дедушку, не надо ему видеть тебя с чужими.

– Ладно, – согласился Джо. Он встал и взялся за свой чемодан. – Тогда до свидания, – проговорил он неохотно.

– Прощай, Джо. Спасибо.

– Не за что, – махнул рукой Джо, и когда поезд остановился, открыл дверь и вышел на ступеньки.

Кондуктор помог ему спуститься, и Джо повернулся к дедушке, который шел к нему по перрону.

– Привет, дружище, – сказал дедушка. – Вот ты и добрался.

– Конечно, – улыбнулся Джо. – Без происшествий.

– Я всегда знал, что ты справишься, – заметил дедушка. – Твоя мать хочет, чтобы ты…

– Позвоню ей, как только приеду, – закончил за него Джо. – Я помню.

– Тогда пошли. Бабушка ждет нас дома.

Он привел Джо на стоянку, помог ему уложить чемодан и сесть в машину. Когда дедушка опустился на переднее сиденье рядом с ним, Джо повернулся и, оглянувшись на поезд, увидел женщину, идущую по перрону с полицейским, который крепко держал ее за руку. Джо высунулся из окна и принялся размахивать руками.

– Пока! – крикнул он.

– Пока, Джо, – крикнула в ответ женщина и тоже помахала.

– Жаль, что копы ее все-таки сцапали, – вздохнул Джо.

Дедушка засмеялся.

– Ты прочитал слишком много комиксов, дружище, – сказал он. – Не все, кто идет рядом с полицейским, арестованы – он, наверное, ее брат или знакомый.

– Наверное, – вздохнул Джо.

– Удачно доехал? – спросил дедушка. – Что-нибудь случилось по пути?

Джо подумал.

– Я видел мальчика, сидящего на заборе. Но я ему не помахал.

Нечто удивительное и прекрасное

«Домашний очаг», июнь 1952 г.

Молодая миссис Хартли, которая до сих пор отчетливо помнила боль, горечь и несправедливость, что она испытала совсем недавно, лежала, вытянувшись во весь рост на больничной койке, пытаясь сосчитать до тысячи по семь или вспомнить как можно больше кулинарных рецептов. Когда медсестра (девушка по имени Роза, которая всегда напевала, проходя по коридору) мельком заглянула в дверной проем, миссис Хартли улыбнулась и подняла руку, чтобы помахать ей, а медсестра улыбнулась в ответ и пошла дальше. «Они уверены, что со мной все в порядке», – подумала миссис Хартли. Когда она сбивалась со счета на четыреста двадцати или не могла вспомнить, сколько добавлять в блюдо розмарина, то поднималась на локте, чтобы попить воды из стакана через стеклянную соломинку, или пересчитывала квадратные панели на потолке – такие чистые, идеальные квадраты, такие выскобленные и привычные, как кровати и еда, и даже сама миссис Хартли, – или принималась разгадывать кроссворды, раздраженно отыскивая в памяти слово, означавшее «потерявший надежду». Сегодня, поскольку карандаш упал с прикроватной тумбочки и оказался вне пределов досягаемости, миссис Хартли взяла вместо него наручные часы. Уже три часа, а это значит, что полтора часа до умывания на ужин, шесть часов до сна, пятнадцать часов до завтрашнего утра – до пробуждения. Она взглянула на стопку детективов на тумбочке, лежащих совсем близко, чтобы до них легко было дотянуться с постели, и вздохнула. «Всего полтора часа до умывания на ужин, – мысленно повторила она себе, будто заклинание, – всего шесть часов до…»

– Ну вот, – сказала Мак, и миссис Хартли, не поворачивая головы, ответила: – Я в порядке, Мак.

Мак была медсестрой, которая заботилась о миссис Хартли в этой больнице, и лишь небеса знали, сколько было других, о которых она тоже заботилась; вероятно, Мак не называли мисс Макинтайр с тех самых пор, как она впервые встряхнула термометр; Мак гордилась своими талантами – она виртуозно ставила клизмы и делала подкожные инъекции; Мак приносила ежедневные новости о том, тепло ли на солнце за пределами больницы или нет.

– Ну и вот, – снова послышался голос Мак.

Миссис Хартли, нахмурившись, повернулась.

– Мак, – начала она и замолчала, вытаращив от изумления глаза. – Что здесь… – Миссис Хартли осеклась, рассматривая открывшуюся перед ней сцену. – Послушай, – продолжила она через минуту, – это отдельная палата, Мак. Я плачу за отдельную палату, без соседей.

– И что? – любезно сказала Мак. – Неприятности будут только у меня. Потише, пожалуйста; леди спит.

– Но ей сюда нельзя. Это ошибка, Мак.

Мак усмехнулась, и миссис Хартли пришлось улыбнуться в ответ, несмотря на то, что Мак продолжала кружить по палате, медленно толкая носилки на колесах и устанавливая их рядом с другой кроватью.

– Все равно придется ее увезти и прямо сейчас, – возразила миссис Хартли.

Мак оставила передвижные носилки и подошла, чтобы предупреждающе поднять палец перед носом миссис Хартли.

– А вы покричите, – предложила она. – Погромче, пусть сюда все сбегутся, а вы им скажете, что медсестра привезла больную женщину в больничную палату. А если вы не собираетесь кричать, то полежите молча и дайте мне уложить ее в постель.

– Что с ней? – подозрительно осведомилась миссис Хартли.

Мак нахмурилась, но почти сразу засмеялась.

– У нее теперь есть ребенок, которого раньше не было. Что же еще?

Миссис Хартли, приподнявшись на локте, молча смотрела, как Мак и другая медсестра переложили небольшое тело с носилок на кровать, которая прежде пустовала, ибо миссис Хартли настаивала на отдельной палате. Светловолосая голова девушки неподвижно покоилась на подушке, казалось, девушка едва дышит, однако время от времени она вздрагивала и что-то бормотала.

– Скоро проснется, – пояснила Мак. – Позовите меня тогда, ладно?

Она ущипнула миссис Хартли под одеялом за большой палец и выкатила носилки в коридор.

– Мак, послушай, – заговорила было миссис Хартли, но сразу замолчала, потому что девушка на второй кровати зашевелилась.

«Вдруг она попытается встать, – нервно подумала миссис Хартли, – что мне тогда делать? Мак поступила нечестно; я даже могу на нее пожаловаться», – думала миссис Хартли, разглядывая маленькую кнопку, от нажатия на которую включался свет за дверью, чтобы вызвать Мак, и уже приготовилась нажать на кнопку, твердо говоря себе, что завтра утром, первым делом, девушка покинет ее отдельную палату.

Что это? Ей показалось, или дыхание девушки стало слабее? Держа палец над кнопкой вызова, миссис Хартли переводила взгляд от двери к кровати с девушкой и обратно.

– Джимми? – четко выговорила девушка. – Джимми?

Миссис Хартли застыла на минуту, затаив дыхание. Девушка снова позвала, настойчиво… нежно: «Джимми?»

Миссис Хартли сказала:

– Он скоро придет.

– Мама?

Миссис Хартли торопливо прочистила горло.

– Я здесь, дорогая.

– Джимми? – повторила девушка и повернула голову.

Миссис Хартли с ужасом увидела, что ее глаза открыты.

– Что случилось? – спросила девушка. Ее голос вдруг стал другим, она говорила, как обычные люди, в сознании, уверенно, без колебаний. – Где я?

– В больнице. Все в порядке.

Девушка нахмурилась.

– Ничего не понимаю. Я ехала в автобусе, и все было в порядке, а теперь я вдруг в больнице, и опять все в порядке… Что случилось? Почему я здесь? – Она обвиняюще посмотрела на миссис Хартли. – Кто вы?

– Меня зовут Бет Хартли. Тебе нельзя двигаться.

Девушка на другой кровати попыталась сесть, и миссис Хартли нажала на кнопку вызова медсестры.

– Пожалуйста, лежите спокойно, – сказала она.

– Я хочу убраться отсюда.

– Я тоже, – с иронией сообщила миссис Хартли. «А еще я хочу, чтобы ты ушла отсюда, – подумала она, – и поскорее, тебе так же не терпится уйти, как и мне не терпится, чтобы ты исчезла». – Говорю тебе, не двигайся, так будет лучше, – повторила она гораздо ласковее из-за вдруг нахлынувших мыслей.

В палату стремительно ворвалась Мак.

– Так-так, – произнесла она, – мы проснулись? Так быстро? – Она бросила профессиональный взгляд на миссис Хартли. – Что не в порядке?

– Откуда мне знать, я не медсестра, – уныло ответила миссис Харди.

– Почему я здесь? – потребовала ответа девушка, возвысив голос. – Я вдруг просыпаюсь в незнакомой комнате с незнакомой женщиной, и никто мне ничего не объясняет…

– Эта леди – миссис Хартли, – пояснила Мак. – И ты здесь потому, что несколько минут назад я лично привезла тебя сюда на каталке. Меня зовут Мак. – Она улыбнулась девушке и обернулась к миссис Хартли. – Эта леди, – сказала она, – миссис Уильямс, миссис Молли Уильямс. Ну вот, теперь мы все друг другу представлены.

Девушка ненадолго задержала на миссис Хартли взгляд голубых глаз и отвернулась.

– И что я должна сказать? – недовольно поинтересовалась она. – Как поживаете?

Миссис Хартли попыталась улыбнуться, однако выдавила лишь грустную ухмылку.

– Рада, что вы здесь, со мной, – сказала она, глядя в глаза Мак.

– Сколько мне здесь лежать? – спросила девушка.

– Сколько потребуется, пока вам не станет лучше, – ответила Мак и направилась к двери. – Скоро ужин, – сообщила она и ущипнула миссис Хартли за большой палец.

– Жаль, что вам здесь не нравится, – сказала через минуту миссис Хартли.

– Почему бы всем просто не оставить меня в покое? – огрызнулась девушка.

Миссис Хартли засмеялась.

– Они не могут, – пояснила она. – Вы больны.

– Я не больна, – возразила девушка.

Она снова задвигалась, раздраженно укутываясь в одеяло, и миссис Хартли опять поднесла палец к кнопке. Однако девушка только спросила:

– Вы тоже больны?

– Да, – быстро ответила миссис Хартли, надеясь, что других вопросов не последует.

Девушке, впрочем, этого показалось мало.

– Что с вами? На вид вроде все нормально.

– Я почти выздоровела, – уклончиво ответила миссис Хартли. – Через пару дней поеду домой.

– Я тоже. Не оставят же меня здесь.

– Как вы сюда попали? Я имею в виду, – смущенно попыталась объяснить миссис Хартли, – почему вы выбрали эту больницу, если она вам не нравится?

– Хотела бы я знать, как я сюда попала, – пожала плечами девушка; ее голос звучал очень резко и уверенно. – Должно быть, все из-за той женщины в автобусе. Мне стало нехорошо, и она растерла мне руки, потом автобус остановился, она помогла мне выйти, хотела принести мне кофе, а потом, ну, наверное, тогда меня и привезли сюда, потому что я больше ничего не помню.

Она даже не спросила о своем ребенке, с ужасом осознала миссис Хартли; как можно быть настолько бессердечной?

– Что вы делали в автобусе, ради всего святого? – спросила она и уклончиво добавила: – В вашем состоянии?

– В моем состоянии! – повторила девушка и засмеялась. – Кому какое дело до моего состояния? До меня? – Она на минуту задумалась. – Может, той женщине в автобусе и было дело. Я ехала домой, знаете ли. Мой отец живет за городом, в северной части штата, и я ехала туда, только он даже не знал, что я еду.

Миссис Хартли, поколебавшись, начала что-то говорить, но передумала и замолчала. «Не моя забота», – подумала она. В конце концов все же сказала:

– Быть может, есть кто-то, кому не все равно?

– Нет, – отрезала девушка.

Миссис Хартли помрачнела.

– А как же ваш муж?

Помолчав, девушка нехотя ответила, будто желала раз и навсегда все прояснить и никогда не возвращаться к подобному разговору:

– Он в армии, за океаном. Где-то за границей. – Она подняла руки, словно для того только, чтобы беспомощно уронить их на одеяло, и заговорила громче, потому что миссис Хартли явно пыталась что-то сказать. – Мы никогда не думали, что у нас будут дети. Ни ему, ни мне дети никогда не нравились, и он уж точно не расплачется от счастья, если здесь его будет поджидать целая семейка… – Она говорила так горько, что миссис Хартли не решилась ее перебить. – Ему без нас будет гораздо лучше, – решительно заявила девушка.

– Миссис Уильямс, – начала миссис Хартли и опять замолчала на полуслове.

Она думала: «Я не общество социального обеспечения; мне плевать, что эта неприятная девушка и ее неприятный муж никогда больше не увидят друг друга. Мне очень жаль ребенка, но разве это мое дело? Обо мне никто не беспокоится».

– Это не мое дело, – снова начала миссис Хартли, – но…

– Верно, – оборвала ее девушка. – Не ваше дело.

Они лежали молча, так близко и одновременно так далеко. В тишине раздались шаги Мак, тяжелые, потому что она несла в каждой руке по чашке с теплой водой, и женщины в палате зашевелились и даже слегка улыбнулись. «Дождусь, пока девушка уснет, – сказала себе миссис Хартли, – и поговорю с Мак, пусть она завтра же переведет ее куда угодно». Миссис Хартли почувствовала, как ее переполняет жалость к себе самой; подумать только, после всего, через что она прошла, и долгих дней, проведенных здесь в одиночестве, теперь приходилось терпеть глупую и наглую соседку. «Я очень рассержена на Мак», – подумала миссис Хартли.

– Умываемся перед ужином, девочки, – весело сказала Мак. – Грязнулям ужин не дадут.

– Предположим, я не хочу ужинать? – хмуро спросила девушка.

– И не надо. Зато руки будут чистые.

Миссис Хартли, которой разрешили слегка приподнять изголовье кровати, научилась мыть лицо влажной салфеткой и протирать руки почти вслепую; надкроватный столик находился слишком высоко для того, чтобы нормально двигаться и совершать привычные действия. Миссис Хартли не раз смеялась вместе с Мак, стоило ей вспомнить о том вечере, когда на ужин подали спагетти, а миссис Хартли пришлось есть лежа. Сегодня вечером она взглянула на другую кровать, где лежавшая на спине миссис Уильямс с раздражением пыталась вымыть руки.

– Осторожно, не опрокиньте чашку, – предупредила она девушку.

– Они что, думают, что так можно?..

– Подождите, пока не попробуете поесть, – усмехнулась миссис Хартли. – Знаете, когда я сюда только попала, на ужин подавали спагетти, и…

– Держу пари, что еда ужасная, – прервала ее миссис Уильямс. Она слегка толкнула ножку надкроватного столика, и вода в миске пролилась. – Ненавижу это место, – добавила она.

– Вечно привозят ужин слишком рано, – посетовала Мак, вбегая в палату и забирая миски с водой, – мои дамы еще не вымыли руки. Вы вымыли руки? – сурово спросила Мак у миссис Уильямс, отправляясь за подносами с едой.

– Я не хочу ужинать, – заявила миссис Уильямс.

– Очень жаль, – ответила Мак, входя в палату. – Сегодня куриный суп, котлета из телятины, картофельное пюре, спаржа и шоколадный пудинг.

– Я не хочу есть, – упорно повторила миссис Уильямс. – Ненавижу это место.

– Пожалуй, я все равно поставлю поднос, – возразила Мак. – Некуда его деть. Попробуйте.

Она поставила поднос на стол перед миссис Уильямс и подошла к изножью кровати миссис Хартли.

– Как дела? – мягко спросила она. – Получше?

– Все хорошо, – сказала миссис Хартли, избегая смотреть на Мак. – Все просто прекрасно.

– Как жаль, что нам нельзя просто стереть память, – вздохнула Мак. – Убрать из головы все эти мысли.

Миссис Хартли рассмеялась.

– Никогда не поверю, что у тебя есть время на раздумья.

Мак искоса бросила взгляд на миссис Уильямс, уплетавшую шоколадный пудинг.

– Иногда от моих раздумий даже бывает польза, – заметила она.

Когда подносы с ужином унесли, миссис Уильямс внезапно спросила:

– Вы давно здесь?

– Шесть дней.

– Почему так долго?

Миссис Хартли вздохнула.

– Меня скоро отпустят, – сказала она. – Завтра мне разрешат ходить. Или послезавтра.

– А когда выпустят меня? Как вы думаете? Может, через пару дней?

– Как врач решит.

– Я встаю прямо сейчас, – решительно заявила миссис Уильямс.

Тут Мак приоткрыла дверь.

– Принесли вашу малышку, готовы с ней встретиться?

– Мою? – воскликнула миссис Уильямс и повернулась к миссис Хартли. – Она про меня говорит?

– Конечно, – подтвердила Мак. – Мы уже идем.

Она отошла в сторону, и другая медсестра, еще чище и накрахмаленнее, чем Мак, вошла в палату, улыбнулась миссис Хартли и сообщила:

– Миссис Уильямс? Вот ваша малышка.

– Я не хочу ее видеть, – замотала головой миссис Уильямс. – Уберите ее.

Медсестра остановилась и в замешательстве посмотрела на Мак: та лишь пожала плечами.

– Кто-то должен дать ей бутылочку, – сказала медсестра.

– Почему бы не бросить ее у кого-нибудь на пороге, – предложила Мак.

– Она мне не нужна, – глухо повторила миссис Уильямс, уткнувшись в подушку.

– Подержите ее немного? – обратилась Мак к миссис Хартли. – Только сегодня, один раз?

Миссис Хартли уставилась на Мак, желая оттолкнуть ребенка, однако обнаружила, что вместо этого протягивает к нему руки. Мак ущипнула миссис Хартли за большой палец под одеялом.

– Вот умница, – улыбнулась она.

Миссис Хартли, глядя на маленькое лицо, сжатые кулачки и крошечную головку ребенка, подумала: «Вот и я такой же появилась на свет».

– Симпатичная малышка, – сказала она с улыбкой.

– Протрите пальцы марлевой салфеткой, – автоматически велела медсестра. – Не забудьте поддерживать голову.

Опередив Мак, она вышла из палаты, оставив миссис Хартли наедине с миссис Уильямс и ребенком.

– Красивая девочка, – похвалила миссис Хартли, внутренне поражаясь огромному голоду, накопившемуся в столь крошечном существе. Каждая частица младенца, даже пальцы ног, поджатые под пеленкой, даже руки, шея – казалось, все в нем требовали еды. – Какие маленькие ручки.

– Какая разница? – послышался приглушенный голос с другой кровати.

«Возможно, я смогу кое-что исправить», – подумала миссис Хартли и осторожно сказала:

– Понимаете, мой ребенок умер.

– Что?

«Наверное, – подумала миссис Хартли, – пришла пора научиться говорить об этом, вместо того чтобы держать все в себе».

– У меня могла бы быть девочка, – призналась она. – Вот почему я здесь так долго.

«Молчи, – мысленно приказала она себе, – у каждого свои трудности».

На другой кровати раздался шорох, и светловолосая девушка повернулась к миссис Хартли.

– Это ужасно, – сочувственно сказала миссис Уильямс.

– Мы предполагали, что так может случиться, – осторожно заметила миссис Хартли. – Бывает, заранее знаешь, что дела идут не так хорошо, как хотелось бы, и когда все случается, то удар кажется не таким сильным. Я хотела назвать ее Элизабет. Это мое полное имя, хотя все зовут меня просто Бет. Видите ли, у меня два сына, – добавила она, зная, что говорит слишком много, однако уже не могла остановиться, думая про себя: «Я впервые говорю об этом, даже Мак не хотела меня слушать, и я все равно должна все рассказать, прежде чем она начнет задавать вопросы, а я все равно на них отвечу». – Понимаете, я обязательно попробую еще раз. У меня двое чудесных сыновей, но на этот раз могла быть дочь. Мы собирались назвать ее Элизабет, в мою честь.

После короткой паузы миссис Уильямс произнесла:

– Забавно… вы так хотели ребенка, а я…

– У тебя очень красивая девочка, – сказала миссис Хартли, снова глядя на малышку. – Она почти доела свою бутылочку.

– Нормальные люди, – подала голос Мак, прислонившись головой к двери, – прыгают над своими детками, повторяя: «Моя зайка хочет кушать?» или «Кто это такая маленькая птичка?» А вы разговариваете друг с другом. Не по-человечески это, нельзя так. – Она подошла и встала рядом с миссис Хартли и ребенком. – Хорошая девочка, – сказала она. – Как вы ее назовете?

– Я? – Подняла на нее взгляд миссис Уильямс.

– Бедному ребенку будет очень плохо без имени. Представьте, как ее будут звать в школе, лет в шесть или в семь: «Эй!» или «мисс Икс!»

– Я назову ее Элизабет, – решила миссис Уильямс.

Мак быстро взглянула на миссис Хартли и отвернулась.

– Красивое имя, – кивнула она. – Сможешь звать ее Бетти, или Лиззи, или Бетси.

– Я буду называть ее Элизабет, – снова сказала миссис Уильямс. Она подняла голову и впервые улыбнулась миссис Хартли. – Элизабет, – повторила она.

Миссис Хартли улыбнулась ей в ответ.

– Мне всегда нравилось это имя.

– А можно мне подержать ее минутку, прежде чем ее унесут? – попросила миссис Уильямс у Мак.

Тем же вечером, после того, как Мак перестелила кровати, вынесла на ночь цветы миссис Хартли и открыла окно, а миссис Хартли и миссис Уильямс, высказав свое неудовольствие, все-таки выпили магнезию из маленьких бумажных стаканчиков, миссис Уильямс, которая лежала, уставившись в потолок, внезапно спросила:

– У вас есть бумага?

– Да, где-то есть. – Миссис Хартли отложила детектив и пошарила на тумбочке. – В коробке – я брошу ее вам. Ручка внутри.

– Спасибо.

Миссис Хартли опустила голову на подушку и подумала: «Девять часов до завтрашнего утра. Может, я вернусь сюда через год и буду знать весь здешний распорядок дня. Со мной все в порядке, если она смогла, то и я смогу. Девять часов до завтрашнего утра, может, пройдет всего десять месяцев, и я вернусь». Она перевела взгляд на соседнюю кровать и увидела, что миссис Уильямс смотрит на нее.

– Устали? – спросила миссис Хартли.

– Вроде того, – ответила миссис Уильямс. – Ничего, если я оставлю у себя бумагу и закончу письмо завтра?

– Конечно, – кивнула миссис Хартли. – Вам лучше поспать – ребенка принесут утром в седьмом часу.

– Так рано! – воскликнула миссис Уильямс. – Похоже, мне будет чем заняться.

Минуту они молчали, а потом миссис Уильямс тихо проговорила:

– Спокойной ночи, Элизабет.

– Спокойной ночи, Молли, – ответила миссис Хартли.

Миссис Хартли долго лежала без сна, наблюдая за миссис Уильямс, считая часы. А когда она почти заснула, дверь тихо открылась, и вошла Мак. Она стояла и смотрела на миссис Уильямс, а миссис Хартли подумала: «Она думает, что я тоже сплю. Вот как выглядит уставшая Мак, когда никто ее не видит – совсем не улыбается». Видеть Мак без улыбки оказалось слишком тяжело, и миссис Хартли мягко произнесла:

– Спокойной ночи, Мак.

Мак быстро повернулась, и ее лицо снова осветила улыбка.

– Не спится? – спросила она. – Посмотри на это. – Она подошла к кровати миссис Хартли и протянула ей лист бумаги.

Миссис Хартли догадалась, что это письмо, которое начала писать перед сном миссис Уильямс.

– Хочешь, чтобы я его прочитала? – спросила она.

– Почему бы нет, – сказала Мак. – Адресовано не нам с тобой, но я думаю, что отчасти и нам тоже.

Взглянув на Мак, а потом на другую кровать, миссис Хартли взяла письмо и прочитала его в тусклом свете ночника.

– Дорогой Джимми, – начиналось письмо. – Произошло нечто удивительное и прекрасное. Малышка Элизабет…

Подруги

«Шарм», ноябрь 1953 г.

Эллен Лансдаун никогда не считала себя жестокой, недоброй или порочной женщиной. Она до сих пор в глубине души таила чувство стыда, возникавшее при смутных воспоминаниях о несправедливости в школьные годы (воспоминания несчастного ребенка, у которого была ужасная мать), и потому прилагала ощутимые усилия, чтобы проявлять душевную щедрость и понимание. Когда никто не соглашался бесплатно работать на общественных концертах, или кому-то приходилось собирать вещи на распродажу, или бедным детям прачки грозило слишком грустное Рождество, милая миссис Лансдаун тут же приходила на помощь – всегда веселая, сговорчивая и полная сочувствия.

– У меня столько всего есть, – часто говорила она себе. – Мне так повезло в жизни.

И роскошное меховое манто, и умные и здоровые сыновья, и уютный дом, а на день рождения она почти наверняка получит великолепный, сверкающий подарок от Артура. Эллен Лансдаун могла бы описать целый мир сокровищ, доказывая, как благосклонна к ней судьба.

Ей досталось гораздо больше счастья и достатка, чем многим ее друзьям; гораздо больше, чем ее лучшей подруге Марджори, с которой она ходила в школу и на званые обеды, в церковь в день свадьбы, и на концерты. «Бедная слабая Марджори», – думала Эллен, вспоминая свои подарки судьбы. Марджори всегда чего-то не хватало. Эллен с глубоким удовлетворением отмечала, что у дорогой Марджори тоже, конечно, было меховое манто – хотя не такое роскошное, как у Эллен, и любящий муж, и малышка Джоан, правда, всего один ребенок, и, разумеется, хороший дом. Возможно, Артур немного покровительствовал Актонам, потому что Чарльз Актон действительно вел себя слегка напыщенно и ничего не делал так хорошо, как мог бы, а Марджори постоянно жаловалась по всякому поводу. «Как мне повезло, – думала Эллен. – У меня есть Артур, и мальчики, и все, чего бы я ни пожелала. Бедняжка Марджори, – думала она, – бедняжка, ведь Марджори всегда была гораздо красивее всех вокруг». И после таких размышлений Эллен Лансдаун обычно сразу стремилась сделать доброе дело – пригласить чью-то тетю на обед или отвезти чирлидеров школьной команды на игру.

«Бедная Марджори», – именно так мысленно называла ее Эллен – до того самого вечера в загородном клубе, на танцах, когда торопливо распахнула дверь гардеробной на втором этаже, чтобы забрать свой меховой жакет, и ошеломленно отступила. Ее руки дрожали, а в голове вертелось: «Как же так, Марджори, Марджори и Джон Форрест?» Постояв минуту в недоумении, сжимая дрожащими пальцами дверную ручку, она развернулась и побежала по лестнице вниз, думая только о том, чтобы уйти как можно дальше. Несколько пар все еще танцевали, и Артур подошел к ней с удивленным видом.

– Мне казалось, ты пошла за жакетом. Передумала уходить?

«Нет, нет, – хотела сказать Эллен, – я просто не могла войти, пока Марджори и Джон… в то время как Джон и Марджори… вряд ли я могла просто войти и сказать…»

– Заболталась со знакомыми, – ответила Эллен, удивившись тому, как спокойно звучит ее голос. – Сейчас схожу в гардеробную.

«Очень глупо, – думала она, придерживая подол своего длинного платья, чтобы не наступить на него, поднимаясь по лестнице, – иду во второй раз за жакетом. Надеюсь, они пришли в себя». Дверь гардеробной была открыта, а Марджори, стоя перед зеркалом, поправляла помаду на губах. Избегая встречаться с подругой взглядами в зеркале и отчаянно надеясь не покраснеть, Эллен очень быстро подбежала к вешалке, на которой висел ее жакет.

– Почти все ушли, – сообщила она, глядя только на жакет.

– Ты нас видела? – спросила Марджори.

– Меня ждет Артур, – выдохнула Эллен и сбежала.

«Конечно, я видела тебя, сумасшедшая ты Марджори», – подумала она.

– Пошли? – сказала Эллен, улыбаясь, мужу.

«Должно быть, это продолжается уже давно, – подумала она, – вспоминая некоторые странности, внезапные взгляды, почти незаметные исчезновения на танцах и вечеринках; может ли кто-то еще знать? Только не ее муж, конечно. И не мой. И жена Джона тоже не знает».

– Хороший вечер, правда? – спросил Артур.

И она почти сразу ответила:

– Прекрасный вечер. Но я устала.

– Бедняжка Эллен, – посочувствовал Артур. – Ты так усердно трудилась, все замечательно организовала.

«Я бы с большей радостью организовала исчезновение Марджори Актон из нашего города», – подумала Эллен. И сразу пожалела, что в голову ей пришли такие отвратительные, чудовищные мысли.

И пока они ехали домой, и после того, как Артур вернулся, проводив няню, и пока они пили на ночь молоко на кухне, и когда готовились ко сну, Эллен едва не заявила прямо и без обиняков: «Дорогой, Марджори и Джон Форрест… Я узнала только сегодня вечером, Марджори и Джон Форрест…»

И каждый раз она останавливала себя, думая, что нельзя предавать Марджори, ведь Марджори – ее подруга, и нет такого слова, которое она могла бы произнести, объясняя мужу, чтó она думает о Марджори.

Она не понимала, насколько ясно ей открылась правда, до следующего утра, когда, встретив Марджори в продуктовом магазине, сказала: «Доброе утро, Марджори», и услышав, как Марджори отвечает: «Привет!», осознала, что не хочет вспоминать об увиденном в гардеробной, однако страх в глазах Марджори не дал ей об этом забыть.

– Как дела? – спросила Марджори, вкладывая в слова особый смысл, как будто ее фраза требовала перевода («Полагаю, ты сказала Артуру?»)

– Очень хорошо. А у тебя? («Нет, конечно, нет, разве могу я кому-нибудь рассказать?»)

– До встречи, – махнула рукой Марджори, и они разошлись в разные стороны.

Миновал день или два, прежде чем Эллен в полной мере осознала разрушительную силу произошедшего. Сидя однажды утром за кухонным столом с кофейником и газетой, она подумала: «Вот живем мы в нашем городке, дружим, встречаемся, разговариваем, играем в бридж, танцуем, устраиваем званые ужины, и вдруг двое среди нас будто делают шаг в сторону друг к другу, выпадают из нашего круга, образуя собственный узор, новый и пугающий». «Боже правый, – думала Эллен, – мы с Марджори знакомы двадцать два года. Она всегда была красивее всех, мы полагали, она отлично устроится, а у меня есть Артур. Мне повезло». Сидя за кухонным столом под утренним солнцем, Эллен подумала: «А что если я ошибаюсь? Что если это я стою за пределами круга, а все такие же, как Марджори, как Джон, и, возможно, смеются над невинной Эллен. Что если Артур…»

– Нет, нет, – громко сказала она вслух, решительно отодвигая кофейную чашку. – От таких мыслей у меня голова кругом.

Эллен избегала встреч с Марджори, и ей это удавалось, она почти забыла, какому страшному потрясению подверглись самые основы их отношений, и постепенно обнаружила, что стала невольным наблюдателем в чужой игре; Марджори и Джон будто бы смирились с тем, что Эллен все известно, и даже ощутили своеобразное облегчение от того, что есть на свете хотя бы один человек, которого можно не обманывать. Спустя не более недели после танцев в загородном клубе, на другой вечеринке, Эллен, отвернувшись, чтобы раскурить сигарету, увидела, как Джон Форрест встал и непринужденно вышел на террасу; а через минуту Марджори, встретившись с Эллен взглядом и слегка улыбнувшись, ушла за ним, молча, ни слова никому не говоря.

– Мне гораздо больше понравилась его первая пьеса, – сказала тогда Эллен собеседникам, не сделав и секундной паузы в разговоре. – Эта, на мой вкус, слишком претенциозная.

– А вы видели… – продолжил кто-то, и Эллен подумала: «Чувствую себя виноватой, будто я сама так поступаю, а не Марджори». «Они должны понести наказание», – подумала она.

Спустя несколько дней, играя в бридж с мужем и Актонами – Чарльз Актон сидел от нее по левую руку, а Марджори по правую – в тишине и безопасности собственного дома, Эллен повернулась к Чарльзу, ожидая, когда тот сделает ставку, и он спросил ее, разбирая свои карты:

– Как вы с Марджори сегодня пообедали?

– Пообедали? – переспросила Эллен, уже понимая, что происходит.

Она вспомнила, как обедала дома в одиночестве овощным супом. Король червей весело ей подмигнул; она тут же представила себе маленький уютный ресторан, тихого и ненавязчивого официанта, возможно, узнавшего посетителей (красивые юные влюбленные, приходят каждую неделю), а Марджори говорила тихо, наклоняясь вперед, и музыка, наверное, звучала, и говорили они о романтике, о неугасающей преданности.

– Конечно, – сказала она наполовину себе и наполовину Марджори.

Марджори тут же вмешалась, обращаясь к Артуру:

– Мы с Эллен сегодня пообедали в кафе. Как парочка дебютанток.

– Две в пиках, – сообщил Чарльз.

– Как будто у нас нет никаких обязанностей, – поддакнула Эллен, глядя на Марджори.

– Вот и хорошо, – произнес Артур, довольно кивая. – Эллен следует чаще думать о себе. Она постоянно заботится о других, – заметил он Чарльзу. – Составляет планы, организует праздничные базары, концерты и все такое.

– Марджори тоже очень занята, – рассеянно проговорил Чарльз. – Я объявляю две в пиках.

– Эллен, – сердечно обратилась к ней Марджори, – ты сегодня замечательно выглядишь.

«Нет, нет, о боже, нет, – подумала Эллен, – этого не хватит, чтобы расплатиться за выдуманный обед», – и, почти не рассуждая, заявила мужу:

– Марджори предложила взять мальчиков на эти выходные, чтобы мы могли покататься на лыжах. Я подумала, мы могли бы съездить в то милое местечко у озера.

– Но я… – начала было Марджори, однако Эллен не дала ей закончить и лукаво добавила:

– Я видела сегодня в банке Джона Форреста, – наклонилась она к Артуру. – Потому-то я и подумала о лыжной прогулке – он только об этом и говорил. А когда Марджори предложила взять мальчиков… – Она ласково улыбнулась Марджори.

– Две без козыря, – мрачно доложила Марджори, и Чарльз, взглянув на нее с улыбкой, напомнил: – Не твоя очередь делать ставки, дорогая.

Они чудесно покатались на лыжах, и Эллен, одолжившая в последнюю минуту у Марджори новый лыжный костюм, давно не получала такого удовольствия от прогулок у озера. На два дня она с успехом забыла о шаткой преграде, которая спасала их с Марджори от катастрофы. По пути домой с озера, закутавшись в меховое манто и привалившись головой к спинке сиденья, Эллен подумала: «Что если я отношусь ко всему слишком серьезно?» И спросила у мужа:

– Артур, ты когда-нибудь любил кого-нибудь, кроме меня?

– Миллионы девушек, – вежливо ответил он. – Кинозвезд, восточных принцесс, великолепных иностранных шпионок, и…

– Что бы ты сделал, если бы я безумно влюбилась в другого мужчину?

– Заставил бы его заплатить за твой подарок на день рождения, – без колебаний выдал Артур. – А что, ты получила хорошее предложение?

Эллен радостно засмеялась и заснула.

Мальчики приветствовали их так бурно, что Эллен, поблагодарив Марджори, хохотала и веселилась так, будто вернулись прежние времена.

– Мы чудесно отдохнули, – поведала она. – Вам обязательно нужно…

– Я хочу узнать все в подробностях завтра за обедом, – объявила Марджори, бросив мимолетный взгляд на Чарльза и улыбаясь Эллен.

Эллен, держа за руки сыновей, обернулась у двери и ответила:

– Конечно, до завтра.

От охвативших ее гнева и беспомощности у нее едва не подкосились ноги. Ее провели, обманули; теперь они с Марджори регулярно обедали вместе в городе, потому что дорогая Эллен нуждалась в дружеском обществе и отдыхе. Обеды дома в одиночестве, впрочем, приводили Эллен в гораздо большее раздражение из-за преследовавшего ее чувства вины, чем даже мысли о тайных встречах Марджори и Джона. «Марджори требует слишком многого, – думала Эллен, – она летит вперед, уверенная, что я стану стелиться перед ней; она считает, что легко со мной справится».

– Марджори, – сказала она по телефону на следующее утро, – я решила, что в этом году ты сможешь провести выставку цветов. Я занимаюсь этим уже три года, и мне надоело.

– Но я ничего не умею организовывать, ты же знаешь, я не…

– Ты справишься, – оборвала ее Эллен. – Если только не помешают другие твои общественные начинания.

– Эллен, послушай…

– Обсудим все сегодня за обедом, – отрезала Эллен и повесила трубку.

Выставка цветов под руководством Марджори выйдет отвратительной, хотя, если честно, а что вообще у Марджори получается хорошо?

Убедить Марджори отменить урок танцев малышки Джоан, чтобы вместо этого отвезти сыновей Эллен на утренний спектакль, оказалось труднее. К тому времени Эллен, не любившая слышать и произносить неприятные слова и всячески избегавшая неприятных сцен, обнаружила, что у них с Марджори появился особый язык, в котором сравнительно безобидные слова заменяют весьма нежелательные. Например, «гардероб» звучало настолько угрожающе, что Марджори, возможно, слышала что-то вроде «разоблачение» или «скандал», а банальная фраза вроде «пообедаем в кафе» стала означать нечто схожее по смыслу с определениями «лгунья» или «лицемерка». В опасности оказалась Марджори, однако от последствий, как ни странно, страдала Эллен. Когда Марджори и Джон, ехавшие вместе на ужин в гольф-клуб, добрались до места на полчаса позже назначенного времени, на пороге их встретила только Эллен, очень взволнованная.

– Вы заблудились? – спросила она: – Не говорите мне, что вы оба забыли дорогу!

– Мы остановились заправиться, – весело пояснил Джон, направляясь к знакомым в столовой.

– Кстати, – сказала Эллен Марджори, – я хочу, чтобы завтра ты отвезла меня на аукцион, в Восточном Сандейле.

– Но завтра… – начала было Марджори, глядя вслед Джону.

– Ты занята? И ничего нельзя отменить?

– Можно, все можно отменить, – ответила Марджори и пошла за Джоном, вырвав руку из цепких пальцев Эллен.

Эллен подошла к длинному обеденному столу вместе с ними и громко объявила:

– Ну вот, все в сборе.

Скользнув на свое место рядом с Чарльзом Актоном, она добавила:

– Честно говоря, не понимаю, как можно здесь заблудиться! – И улыбнулась Марджори.

Иногда, впрочем, Эллен не так уж и уставала от забот.

– Я иду в театр сегодня вечером, – сообщила она Марджори как-то утром по телефону. – Со своим мужем, конечно же, – добавила она. – Дай мне поносить твое жемчужное ожерелье, то, что подарил тебе Чарльз на прошлое Рождество, будь так добра. Занеси поскорее, пока я дома.

Или, встретившись с Марджори утром у мясного прилавка, Эллен говорила:

– Ах, Марджори, милая, у меня так болит голова! Полагаю, сегодня тебе придется испечь кексы для полдника в клубе.

А если Марджори отказывалась или начинала протестовать, Эллен, придав голосу нотки сердечного участия, мурлыкала:

– Бедняжка Марджори, у тебя и правда усталый вид. Мне так хочется поговорить с Чарльзом, ведь ты слишком много трудишься. Я скажу твоему мужу, что за тобой нужен глаз да глаз! – И с дружеской улыбкой добавляла: – Сбегай к цветочнику после обеда, хорошо? В школу нужно отнести цветы, ты же помнишь? У меня столько дел, столько дел… ты ведь не очень занята?

В конце концов, когда Марджори наконец пришло в голову отказаться от унизительного романа, Эллен встретила ее решение с некоторым удовольствием. «Жаль, – подумала она, глядя на Марджори поверх чашки чая, – бедняжка всегда выбирает самый беспомощный путь. Бедняжка Марджори, она всегда была красивее нас всех».

– В последнее время у тебя очень усталый вид, – заметила Эллен.

Марджори посмотрела ей в глаза и снова опустила голову. «Она меня боится, – подумала Эллен, удобно откидываясь назад, – а ведь мы дружим уже двадцать два года». Они сидели вдвоем в гостиной Марджори после обеда за чашечкой чая. «Должно быть, Джон Форрест часто приходил сюда тайно, скрываясь от соседей, проводил здесь время, в этой самой гостиной», – подумала Эллен и с отвращением выпрямилась, чтобы не касаться спинки стула.

– Ты ведешь себя чудовищно, – заявила она, впервые за все время открыто говоря о случившемся.

Марджори снова посмотрела ей в лицо и не отвела глаз.

– Ты мне просто завидуешь.

– Боже милостивый, – засмеялась Эллен, шокированная таким утверждением. – И не пытайся измазать меня в той же грязи.

– Джон так сказал: он говорит, ты ревнуешь.

Эллен почувствовала, как при упоминании его имени по спине пробежала дрожь отвращения.

– Я предпочитаю не касаться этой темы, – отрезала она.

– Тогда просто выслушай меня внимательно, – сказала Марджори. – Этого больше не будет. Все кончено. Навсегда.

– Марджори, дорогая моя Марджори! – Эллен вскочила и села рядом с подругой. – Я так рада, ты даже не представляешь, как я беспокоилась.

– Чарльзу я обо всем расскажу сама, – продолжила Марджори. – Можешь не волноваться.

У Эллен перехватило дыхание.

– Марджори! – чуть не плача, воскликнула она. – Неужели ты думала, что я скажу Чарльзу? Я? Я твоя подруга, и я…

– Мне несказанно повезло, – очень спокойно проговорила Марджори, – что обо всем узнала моя старейшая подруга, а не какой-нибудь враг.

– Марджи, – ласково произнесла Эллен, – ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Послушай, ты попала в романтическую историю, и только увидев все моими глазами, ты поняла, что это вовсе не великая любовь, а дешевая и глупая мелодрама. В конце концов, – добавила она, нежно касаясь щеки Марджори одним пальцем, – мы с тобой всегда были честны друг с другом, ты и я.

– Еще чаю? – осведомилась Марджори, вставая и берясь за чайник.

– Спасибо, пожалуй, хватит, – отказалась Эллен. – Надо спешить. Миллион дел.

– Кстати, – будто вспомнив о чем-то, заметила Марджори, – я не смогу принести твой заказ из бакалеи сегодня вечером. Я занята.

«Трусиха, – думала Эллен, шагая по снегу, – я бы боролась, вцепилась зубами и ногтями…» Она засмеялась, представив себе бедняжку Марджори, выставившую зубы и когти. «О, бедная Марджори, – думала она, – а Джон решил, что я ревную».

Ее словно выпустили на свободу, ведь следить за Марджори больше не было нужды. На другой день ярко светило солнце, и в предчувствии неизбежного наступления весны у Эллен закружилась голова.

– Джон, – обратилась она к сотруднику банка, сидя в его конторе и глядя на него так, как умеют смотреть красивые женщины, – я совершила ужасный поступок. – При виде паники, вспыхнувшей в глазах мужчины, Эллен не смогла удержаться от смеха. – Нет, нет… не настолько ужасный. – «Бедняга, – подумала она, – как его мучает совесть…» – Снег под лучами солнца за окном казался чище, и Эллен знала, что прохожие могут заглянуть в окно и увидеть ее – красивая женщина разговаривает с мистером Форрестом в его кабинете, смеется, меховое манто сброшено на стул, ее прелестная головка склонилась вперед, к поднесенной зажигалке… – Ты же не станешь подскакивать от каждого моего слова… – Она грустно покачала головой. – Я всего лишь сняла слишком много наличных с моего банковского счета в этом месяце.

Джон с облегчением улыбнулся.

– Новое платье?

– Нет. Я не такая уж плохая, как тебе кажется. Купила кое-что мальчишкам – одежду, велосипед для Джимми, просто не уследила, что сколько стоит, а потом, когда я все подсчитала… Дело в том, что я боюсь сказать Артуру, – призналась она. – Ты же знаешь, что все жены кое-что скрывают от мужей, правда?

– Сколько? – спросил Джон.

Эллен задумалась.

– Долларов сорок, не больше. Или даже меньше. Допустим, пятьдесят, чтобы наверняка.

– Понятно, – кивнул Джон.

– Если бы ты мог… – Эллен сделалось стыдно, но она храбро выговорила: – Как бы… скрыть эту растрату, а я бы все вернула тебе первого числа следующего месяца.

– Хорошо, – совершенно спокойно заверил Джон. – Конечно.

– Обычно я не прошу у мужчин денег в долг, – со смехом пояснила Эллен, – но с тобой все по-другому. Я не против одалживать у банкира.

– Это наша работа, – сказал Джон, – мы одалживаем деньги.

– Неужели? – почти игриво уточнила она. – А вы случайно не приглашаете своих клиентов пообедать вместе? Обсудить их банковские счета, например? Я все жду, когда ты меня пригласишь. – Он недоуменно приподнял брови, и Эллен добавила: – Я вовсе не хочу вынуждать тебя к этому…

– Вовсе нет. Я тоже ждал, когда ты меня пригласишь.

Они рассмеялись и Эллен сказала:

– Но я хочу, чтобы ты точно знал, как рассчитать проценты по моему кредиту. Это честная сделка.

– Конечно, – смеясь, кивнул Джон.

– Я обязательно верну тебе деньги первого числа следующего месяца, – продолжала она, вставая и надевая перчатки и меха. – Или, самое позднее, через месяц.

Зная, что она красива, а с лукавой полуулыбкой на лице кажется еще красивее, Эллен развернулась, ожидая, когда Джон подойдет и откроет перед ней дверь.

Одна в «логове»

«Женский день», декабрь 1953 г.

Хотя я прекрасно знаю, что по своей природе я заслуживаю доверия, верна, всем помогаю, дружелюбна, вежлива, добра, послушна, жизнерадостна, бережлива, отважна, чиста и благочестива, я не собираюсь себе льстить и утверждать, будто благодаря наличию всех этих качеств из меня можно вылепить настоящую Наставницу «Логова» скаутов-волчат. До тех пор, пока мой старший сын Лори не стал скаутом, я представляла себе Наставницу волчат сделанной из стали, с ясной головой и сильной правой рукой, и такой я вижу ее до сих пор, да, до сих пор.

И все же, хотя в «Четвертом Логове» не имелось топографических карт, веревочных узлов, моделей деревень, домашней помадки или любительских радиоприемников, которые можно было бы выставить на всеобщее обозрение на ежегодном собрании, я втайне поздравляю себя с тем, что обогатила движение скаутов революционной дисциплинарной методикой, оказавшей заметное влияние на шестерых скаутов-волчат, с которыми я взаимодействовала, и вполне способной повлиять на будущее становление американских мужчин.

Когда Лори спросил меня, хочу ли я стать Наставницей скаутов-волчат его «Логова», я сразу ответила коротко и однозначно – нет.

– Я слишком занята, – сказала я ему. – Слишком занята.

– Чем? – поинтересовался Лори.

– Очень многим, – твердо заявила я. – Соревнуюсь в метании подков с твоим отцом, например, да и мало ли чем еще.

– Ты никогда не научишься как следует метать подковы, – заметил Лори. – Пока бросаешь обеими руками, никогда не выиграешь. Так почему…

– Почему бы вам не попросить миссис Оливер? – великодушно предложила я. – Или миссис Робертс? Или миссис Стюарт? Они будут просто счастливы вам помочь, я уверена. А я слишком занята.

– Они тоже слишком заняты. Ради всего святого, если бы мы нашли кого-нибудь, то не стали бы просить тебя.

– Есть еще миссис Уильямс, – с энтузиазмом отметила я. – Миссис Уильямс будет очень рада стать главной в вашем «Логове».

– Думаешь, мы не спрашивали? – устало глядя на меня, сказал Лори. – Она ответила, что не может. Осталась только ты.

– Но я слишком занята, – не сдавалась я.

– Чем?

Вот так я и стала официальной Наставницей «Четвертого Логова». Поскольку у меня нет ни малейших иллюзий относительно собственных способностей взбираться на смазанный жиром столб, прокладывать путь в десять миль по пересеченной местности или вязать талрепные узлы, пришлось вспомнить те немногие таланты, которыми я обладаю. Например, я вполне сносно играю в бридж, даже, честно говоря, хорошо играю, однако это не то умение, которым принято делиться со скаутами-волчатами. Хотя мне и думается порой, что молодняк стоит обучать игре в бридж с ранних лет, не дожидаясь, пока детишки подрастут и окажутся со мной за одним столом.

В любом случае, бридж пришлось отмести, равно как и сочинение лимериков – еще один талант, которым я горжусь. Конечно, было у меня такое искушение – объявить поэзию основной темой занятий осеннего триместра, но от него пришлось отказаться: для столь юных умов это слишком сложная форма искусства.

Тон моему Наставничеству был задан благодаря порыву вдохновения, и как только все встало на свои места, наши встречи пошли гладко, по раз и навсегда установленному плану. На каждом собрании нашего «Логова» я выдавала каждому скауту-волчонку по две бутылки содовой и по четыре пончика, мы проводили краткую дискуссию в парламентском духе, а потом расходились по делам. Ребята по собственному желанию и весьма энергично вязали узлы и расписывали чердачные стены, а я чистила картошку на ужин и пела себе под нос старые скаутские песни. И ни один волчонок не пропустил ни одного нашего собрания.

Признаюсь, на нашей первой встрече я немного нервничала. В среду днем я забрала из школы мою шестерку волчат из «Четвертого Логова». Почти со всеми я была знакома хоть немного, и, видимо, все они знали меня, так как разговор в машине шел исключительно о том, какой Наставницей юным скаутам будет «старушка Лори». Поскольку собрания должны были проходить у нас дома, а Лори оставался моим сыном, то есть сыном Наставницы, я предвидела вероятные трудности: Лори вполне мог исполниться высокомерия и превосходства над остальными членами «Логова»; оказалось, что мои страхи по сравнению с его тревогами были мелкими и незначительными.

Когда мы вышли из машины, Лори отвел меня в сторону и нервно сказал:

– Слушай, ты только не начинай ничего такого, что не сможешь закончить.

– Ерунда, – ответила я. – Мы прекрасно проведем время.

– А ты не забыла купить еды?

В десять минут третьего, когда все пончики были съедены и все пустые бутылки из-под газировки аккуратно уложены в коробку, юные скауты, сложив руки на коленях, дисциплинированно уселись в ряд на полу игровой комнаты и обратили на меня выжидающие взгляды, впрочем, один из волчат поглядывал на меня с явным цинизмом.

– Ну? – сказал мой сын.

– Мальчики, – жизнерадостно обратилась к ним я, – нам необходимо избрать ответственных лиц. – Повисло молчание. – Президента нашего «Логова», – уже с меньшим воодушевлением продолжила я, – и казначея. – На меня по-прежнему смотрели в полном безмолвии. – Чтобы собирать взносы, знаете ли, – пояснила я, недовольно вспоминая, что выборы ответственных лиц, по моему жесткому графику, должны продолжаться до четырех часов и проходить в ярких, хотя и вежливых дебатах, примерно как в фильмах о британской палате общин, которые я специально посмотрела, готовясь к новой роли. – Нам нужны ответственные лица, – завершила я свою короткую речь.

– Она хочет сказать, что нам нужны президент и прочие казначеи, – не сдержавшись, объяснил Лори.

– Нет, я хочу сказать нечто совсем иное, – внезапно охваченная порывом вдохновения, возразила я. – Мы введем должность Главного Нытика. Так что ныть и хныкать по любому поводу… – Тут я со значением взглянула на сына, – будет один, а остальным ни о чем таком беспокоиться не придется.

– Ага, – заинтересованно выпалил кто-то из ребят, – эта роль в самый раз для Гарри, держу пари. – Он с силой толкнул соседа, а другие волчата заголосили:

– Прекратите!

– Потише!

– Ну хватит!

– Я предлагаю Джорджа, – сказал мальчик, которого толкнули. – Джорджа на пост Главного нытика.

– Конечно, – ответил мальчик, которого я приняла за Джорджа. Он явно был польщен таким предложением. – И готов поручиться, что из Билли получится отличный Хохотун и будет смеяться за всех нас.

– Тогда Арти пусть будет Старый Всезнайка?

Поймав уважительный взгляд сына, я села и с самодовольной улыбкой откинулась на спинку стула. Выборы продолжались, пока не пришло время усадить мальчиков в машину, чтобы развезти их по домам. Мы выбрали Лори Главным Говоруном, Арти стал Главным Экспертом, который Все Знает Лучше Всех, а Майкл, который умеет кричать петухом, получил должность Петуха, но был ограничен по уставу одним петушиным криком на каждую встречу. (Тогда я не поняла, почему мои юные скауты потребовали внести ограничение на один петушиный вопль, хотя теперь прекрасно знаю их мотивы – волчата оказались намного дальновиднее меня.) По единодушному согласию, Питера избрали Скаутом, Который Говорит, Что Не Придет На Собрание, Но Все Равно Приходит, а я получила почетный пост – Интенданта Аутфилдера, в обязанности которого входило предоставлять еду, питье и прочие виды довольствия. Тоби, наш пес, был избран Президентом «Логова», а Барри, годовалый брат Лори, стал церемониймейстером с окладом в один пончик за встречу.

К своему удивлению, я обнаружила, что качества, которые я полагала особенностями именно Лори, оказались характерны для всех десятилетних мальчиков; они с равной сентиментальностью относились к младенцам, котятам и девочкам младше четырех лет. Джейни, наша семилетняя дочь, была достаточно взрослой, чтобы раздражать мальчишек. Она захотела поучаствовать в собраниях как полноправный член «Логова», но ей сказали:

– Иди отсюда. Девчонки нам не нужны.

А вот годовалый Барри и Салли, которой едва исполнилось четыре года, сразу же были приняты в «Логово» как всеобщие любимцы. Салли еще и назначили Бэтгерл, талисманом «Логова». Когда я заметила, что выгонять Джейни несправедливо, ее избрали Официанткой и поручили разносить газировку – с одним лишь голосом против, от ее старшего брата.

Мой вклад в наш мир упорядоченной дисциплины был сделан во время голосования за Петуха, когда тишину на собраниях признали обязательной. Я подумывала обеспечивать тишину привычным способом, прошедшим испытания с моими четырьмя детьми, которые иногда забывают о всякой вежливости и устраивают драку; обычно в таких случаях я очень громко кричу: «Тихо!» И поскольку я могу кричать громче всех четырех детей, двое из которых совсем маленькие, одного вопля бывает достаточно для наступления тишины. Если же требуется подкрепление, я всегда могу привести их отца потребовать, чтобы он закричал со мной вместе. Однако такой способ не назовешь идеальным, если требуется утихомирить детей, которые лупят друг друга, пинают, тянут, пихают, крича при этом и завывая на все лады; однако больше мне никогда ничего не помогало, и я предположила, что испытанный метод сработает и с шестью скаутами-волчатами.

Когда я в первый раз крикнула «тихо!», скауты сразу замолчали, от неожиданности, наверное. Во второй раз на мое «тихо!» не обратили ни малейшего внимания. Меня никто не услышал. Безрезультатно прокричав «тихо!» раз шесть, я машинально (без ясных намерений, на чем я настаиваю и буду настаивать) потянулась в сумку с продуктами, которая стояла на полу у меня за спиной и в которой я смутно надеялась обнаружить забытую коробку с пончиками или связку бананов, однако вместо этого нащупала яйцо.

Немного поколебавшись, я прицелилась. Выбрать мишенью собственного сына мне представлялось весьма разумным, ведь стирать его рубашку придется мне, и я бросила яйцо. Воцарилась мгновенная и очень глубокая тишина. Пятеро распетушившихся спорщиков замерли, глядя на Лори, с которого стекал яичный желток, а когда я заметила, что так-то лучше, и многозначительно поставила коробку с яйцами на пол, наша встреча возобновилась в соответствии со всеми правилами вежливого, даже изысканного общения.

Когда яйца подорожали, я выбрала в качестве боеприпасов липкие пастилки маршмеллоу; у них имелось дополнительное преимущество – их можно было есть (то есть съедобными их считали скауты-волчата), и хотя по воздействию маршмеллоу не шли ни в какое сравнение с сырым яйцом, к тому времени выяснилось, что мне достаточно поднять правую руку – и наступала мертвая тишина.

На ежегодном собрании скаутов нам нечего было продемонстрировать за исключением новой техники дисциплины, окрашенных стен на чердаке и моего искусства метания мелких снарядов в цель. Мы кропотливо работали над сумбурной уморительной сценкой для театрального представления, хотя в последнюю минуту Майкл заболел ветрянкой, а Джейни пришлось сыграть роль Дерева. Сидя перед нашей импровизированной сценой с зажмуренными глазами и крепко стиснутыми зубами, я отчаянно надеялась, что Лев не забудет свои реплики, а Торт не споткнется о хвост Крокодила, и мне в голову пришла ошеломляющая мысль: когда-нибудь – очень скоро – Лори станет старшим бойскаутом, Джейни вступит в девичий отряд скаутов, Салли – будет младшим скаутом-брауни, а Барри – скаутом-волчонком. Все сразу. Надеюсь, к тому времени цены на яйца снова упадут.

Как уходила Шарлотта

«Шарм», июль 1954 г.

Я всегда любила июнь и розы, и жару; любила сидеть за завтраком, ощущая, как веет теплый ароматный ветерок из сада, и засиживалась за кофе лишь потому, что теплые дни казались длиннее, и все чудесным образом давалось легче. Я помню, Шарлотта чувствовала то же самое; иногда, попивая утренний кофе, мы замечали, что улыбаемся одновременно.

– Хотела бы я спать всю зиму, – сказала я однажды, – и просыпаться только, когда настанет июнь.

– Так ты растратишь на мечты всю жизнь, – ответила Шарлотта.

Это, должно быть, случилось в начале того самого лета, когда Шарлотта умерла; ее слова я помнила постоянно, они жили во мне. «Растрачу на мечты всю жизнь», – думала я, глядя в окно на тяжелые розы и на Шарлотту, чуть более бледную, чем прошлым утром.

– Ты сегодня прелестно выглядишь, – говорила я.

Шарлотта смотрела на меня и с улыбкой отвечала:

– Большое спасибо, дорогая. И, пожалуйста, либо перестань произносить эти слова, либо сделай так, чтобы они звучали правдоподобно.

И мы смеялись, ибо не могли поверить, что Шарлотта умирает: «Наверное, никто не поверил бы, – думала я, – что можно умереть. Только не в июне, когда так пышно цветут розы». Поначалу мы пытались над этим шутить. Только поначалу.

– Хочешь кофе? – говорила я, подтолкнув к Шарлотте кофейник. – Это может быть твоя последняя чашка.

Или Шарлотта, глядя на булочки, вдруг заявляла:

– Я имею право на самую большую пышку, ведь очень скоро буду лишена простых земных радостей.

Наверное, если Шарлотта и верила, что умирает, ей это скорее нравилось – она не испытывала боли и будто жила в каком-то сне, воплотившимся в реальности; чувствовала она себя достаточно хорошо, иногда лучше других, и о том, что умирает, знала только со слов доктора Уэста и доктора Нэйтана, а разве не глупо позволить каким-то докторам решать такие вещи?

На самом деле, она все лето пользовалась своим состоянием и получала от этого удовольствие. Все обо всем знали, предлагали Шарлотте все самое лучшее, всегда находили ей стул на вечеринках в саду, и кто-то непременно был рядом, чтобы принести бедной Шарлотте прохладительного, или поговорить с бедной Шарлоттой, или подыграть ее изысканным попыткам казаться менее заметной; она подмигивала мне с другого конца комнаты, и я, подойдя к ней кружным путем, любезно интересовалась:

– Ну что, Шарлотта, моя дорогая, все умираешь?

Вокруг охали и шипели:

– Тише!

– Боже правый!

А Шарлотта смеялась, слушая, как все говорят: «Какая отважная наша бедняжка Шарлотта» и «Как ей повезло, что она еще может смеяться», а она все это время просто наслаждалась и развлекалась больше, чем когда-либо.

Шарлотта была на несколько лет старше меня; на самом деле она – моя старшая двоюродная сестра. Я всегда стояла в уголке, всеми позабытая, а Шарлотта и мои сестры собирались в кружок на вечеринках, шептались и хихикали. Потом все вдруг так повернулось, что мы с Шарлоттой оказались вместе. У меня не было ни денег, ни дома, я только-только окончила колледж и со страхом смотрела на мир, а у Шарлотты, напротив, имелось все: и дом, и деньги, и она к тому времени устала от платных компаньонок и одиночества. Как-то раз мы случайно встретились, пообедали вместе и решили попробовать потерпеть друг друга некоторое время, понимая, что всегда можем разойтись, если не вынесем такой жизни. Прошло четырнадцать лет, и мы проводили зимы в ссорах в городе, а лето – в ссорах за городом, ощущая себя при этом живее и счастливее, чем могли бы при иных обстоятельствах. Шарлотта всегда хотела умереть в коттедже, и потому в то лето мы переехали за город гораздо раньше, чем обычно, сразу после визита Шарлотты к доктору Нэйтану. Он рассказал ей о больном сердце, о кровяном давлении и, серьезно посмотрев на нас обеих, обратился ко мне:

– Позаботьтесь о ней, мисс Бакстер – она всегда о вас заботилась.

Шарлотта, конечно, засмеялась, услышав такое, и бедный старый доктор Нэйтан стал первым из тех, кто, похлопывая Шарлотту по плечу, говорил, как мужественно она воспринимает свое состояние. Потому-то мы и уехали тем летом в коттедж раньше обычного, и я стала подумывать о том, чтобы оставить свою прежнюю жизнь в прошлом. А в середине июня Шарлотта получила первое послание. Мы сразу начали называть их посланиями, с самого первого, потому что назвать их иначе, не воспринимая слишком серьезно, мы не могли.

Первое послание доставили с утренней почтой, и было оно адресовано, конечно же, Шарлотте. Раньше я самодовольно заявляла, что все письма, приходившие на мое имя, кое-что да значили, в отличие от Шарлоттиных: она получала счета, рекламные объявления, письма с просьбами о деньгах и помощи, а мне приходили записки от знакомых или приглашения. Как бы то ни было, взглянув на первое сообщение, Шарлотта рассмеялась.

– Ты только посмотри! – сказала она, швыряя мне открытку через стол, – у кого-то провода замкнули.

Обычная поздравительная открытка, очень простая, даже вульгарная, я бы сказала. Повсюду розы и амуры, облепленные блестками.

«Наилучшие пожелания в связи со счастливым обручением», – прочла я выписанные розовыми буквами слова и уставилась на белый атласный бантик, которым была обвязана открытка.

– О-ля-ля, – пробормотала я, – может, она для Марты?

– Если Марта выходит замуж, то почему я узнаю об этом последней? – мрачно поинтересовалась Шарлотта и, запрокинув голову, крикнула: – Марта!

– Дорогая, прекрати, – попросила я. – Веди себя как все несчастные больные. Позволь мне покричать, уж если мне нельзя за ней сходить.

– Марта? – спросила Шарлотта, глядя куда-то мне за спину. – Ты выходишь замуж?

– Я?

Марта, богобоязненная солидная женщина, вела наше хозяйство, освещая летние дни особым светом. Она уже дважды побывала замужем и, по всей вероятности, согласилась бы на третью попытку не ранее, чем убедилась бы в необходимости положить помидоры в рыбную похлебку.

– Я что, по-вашему, сошла с ума? – вопросила Марта.

– Смотри, что я получила. – Шарлотта протянула ей открытку. – Я замуж не выхожу и Энн тоже.

– И я не выхожу, – пожала плечами Марта. – Так что, думаю, это не про нас. – Она пренебрежительно посмотрела на открытку, держа ее как можно дальше, чтобы прочитать розовые буквы. – Бывает же такое, – прокомментировала она, деликатно возвращая послание Шарлотте. – Боже мой, да таким острым краем хоть коржи подрезай.

– Пожалуй, поставлю ее на каминную полку, – решила Шарлотта.

– Я сама, – вмешалась я, когда Шарлотта начала вставать.

– Почему бы не позволить ей поступать по-своему, – высказалась Марта, хитро подмигнув. – Мы все равно не сможем ей помешать.

– Она больна и должна вести себя как больная, – возразила я. – Доктор Нэйтан сказал, что я должна о ней заботиться.

– Ха, – усмехнулась Марта. – Хотите к обеду кокосовый торт? Эта открытка напомнила мне о выпечке и сладких коржах.

– Конечно, – кивнула я. – И побольше глазури.

Карточка пролежала на камине целую неделю, хотя вряд ли она так уж нравилась Шарлотте. Почти все шутки, которые можно сочинить, когда незамужняя особа получает поздравление с обручением, были либо придуманы и высказаны в первый же день, либо слишком бестактны. Да и мы с Шарлоттой в некотором роде привыкли к своему положению старых дев, не задумывались о нем и порой даже говорили об этом без экивоков. Однако открытка на каминной полке заставляла задуматься и нас, и других: а не горюем ли мы с Шарлоттой о нашей судьбе, и что мы на самом деле о себе думаем?

Шарлотта, в конце концов, избавилась от открытки, мне кажется, она ее сожгла, ибо к тому времени, когда пришла вторая, первой, розовой, уже не было.

– Это не смешно, – заявила Шарлотта, передавая второе послание мне через стол за завтраком. – Может, тебя это насмешит?

Открытка была покрыта блестками, как и первая, и разрисована такими же амурами и розами, только на этой в центре белело атласное сердце, и значилось на ней: «Благослови Господь ваш союз». Мы заметили еще одно сходство с первым посланием – вторая открытка тоже оказалась не подписана. Мы внимательно рассмотрели конверт, спрашивая друг друга, откуда он взялся.

– Два послания – уже не случайность, – сказала Шарлотта. – Кто-то делает это нарочно.

– Глупый розыгрыш? – предположила я.

– Пытаешься подбодрить меня в последние часы? – усмехнулась Шарлотта. – Почему-то мне кажется, это делается не так.

– Отправлено с местной почты, – отметила я. – Положи сигарету. Одну ты уже выкурила, – добавила я. – Тебе вообще курить нельзя.

– Оно того не стоит, – вздохнула Шарлотта. – Я бы даже предпочла еще пожить.

– Не получится, – парировала я. – Все приготовления сделаны. Миссис Остин планирует торжественный обед после похорон.

– Думаешь, это миссис Остин? – пробормотала Шарлотта, разглядывая конверт.

– Глупости! Зачем ей это? Наверняка, какой-то дурак с очень дурным вкусом придумал дурацкую шутку и никогда в этом не признается.

Третья открытка, украшенная розовыми лентами, гласила: «Поздравления с новорожденным». Никто даже не улыбнулся. По некотором размышлении мы решили, что адрес на конвертах писали левой рукой, и стали просить знакомых вывести левой рукой имя Шарлотты, хотя к тому времени уже и не сомневались, что никогда не отыщем отправителя. Тот, кто придумал жестокую шутку и считал ее смешной, давно бы признался, а писать левой рукой неприятно и утомительно, да и легко наделать ошибок.

Следующая открытка, самая, по моему мнению, неудачная, была ярко-желтого цвета, с уныло смотрящими друг на друга щенками. Она гласила: «Сочувствуем вашей болезни», а внутри красовалось стихотворение, в котором автор жалел, что Шарлотта больна, выражал надежду на ее выздоровление и предрекал, как весело она снова станет играть с другими мальчиками и девочками.

– Мне это не нравится, – нахмурилась Шарлотта, передавая мне желтую открытку, – они начинают меня пугать.

– Хочешь, я буду забирать почту? – предложила я. – Почерк я уже знаю, так что просто выброшу следующее послание.

Шарлотта пожала плечами и неохотно рассмеялась.

– А мне даже любопытно, – призналась она. – Я хочу знать, что они придумают в следующий раз.

И очень скоро мы это выяснили. Почерк на конверте мы узнали одновременно, и я подошла к столу, чтобы посмотреть, как Шарлотта открывает послание. Только она разорвала конверт, как из него выскочили два живых паука. Один побежал по ее пальцам и дальше, на запястье. Я думала, она умрет прямо там, на месте – впервые я серьезно отнеслась к предупреждению врача, увидев, как Шарлотта подпрыгнула и с криком отбросила стул.

– Уберите его! Уберите! – кричала она.

Я наступила на одного из пауков, второго сняла с ее руки и сжала пальцами; я никогда в жизни не давила пауков пальцами, но по какой-то причине именно от этого паука меня буквально тошнило.

Мне пришлось позвонить доктору Уэсту, и он уложил Шарлотту в постель, а я рассказала ему об открытках и пауках, и он посмотрел на меня с той же болью, какую чувствовала и я, и произнес:

– Неужели кто-то считает, что это смешно? Кошмар.

– Наверное, этот кто-то не знал, как она ненавидит насекомых, – сказала я. – Они приводят ее в ужас.

Доктор кивнул.

– Ей нельзя волноваться, мисс Бакстер. Я не знаю, от чего городской врач посчитал нужным вас предостеречь, однако не буду пытаться вас запутать или успокоить, скрывая правду за длинными фразами: мисс Эллисон находится в опасном состоянии, и чуть что…

Он замолчал, потому что услышал, как Шарлотта меня зовет, но все же удержал меня за руку и произнес:

– Осторожнее с блюдами, которые готовит Марта; сладкие пирожные и жареные цыплята мисс Эллисон вредны. И, конечно же, проследите, чтобы она не получала по почте пауков.

– Теперь я сама буду вскрывать все конверты, – пообещала я. – И даже если там окажется тигр-людоед, я не испугаюсь.

– Вот и хорошо.

Марте, конечно же, пришел в голову единственный способ показать, как сильно она зла на того, кто послал пауков, – она отправилась на кухню и приготовила мне на обед сладкий пирог и запеканку из креветок, и когда я увидела, что Шарлотте она подала овощной суп и стакан пахты, что я могла сделать?

– Только один раз, – предупредила я, придвигая ей через стол мою тарелку с креветками. – Я не скажу доктору. Но отныне тебе будут подавать хлеб из цельной пшеницы и салат со свекольной зеленью.

– Конечно, – согласилась Шарлотта, уплетая креветки.

– И никаких сигарет.

– Я не курю, – благонравно уверила меня она. – Доктора не велят.

Марте я сказала, чтобы на завтрак она больше не подавала клубничный джем, намазывала тосты маслом на кухне – один кусочек масла на четыре ломтика поджаренного хлеба, и подавала бы не больше четырех кусочков тоста. Я начала заказывать кофе без кофеина, но Шарлотта подняла такой шум, что пришлось вернуться к привычному сорту, и все же я убедила Марту подавать за ужином только горячую воду и лимонный сок. Я разбила Марте сердце, исключив из меню абсолютно всю выпечку, все жареное и все специи, и поскольку готовить жареную курицу, пирог с черникой и карри с бараниной было нельзя, Марте осталось лишь варить треску, изредка чередуя рыбу с отбивными из баранины. Шарлотта начала худеть, а я после ужина стала заходить на кухню, чтобы съесть немного того, что Марта готовила для себя.

– Если бы я не была уверена, что все это ей только на пользу, – говорила я Марте, набив полный рот рагу из почек, – прекратила бы эту пытку прямо сейчас. Шарлотта так мучается.

– Неправильно это, когда человек не ест, – посетовала Марта.

– Боже мой, – вздохнула я, – на такой диете не прожить.

– Ты не больна, – рассудительно напомнила Марта. – Когда ее не станет, сможешь есть, что пожелаешь.

– Несправедливо, правда? Мы с тобой едим рагу из почек, а Шарлотта… – Я посмотрела на Марту, а она на меня. – Почему бы и нет? – проговорила я.

– Не надо бы, – коротко возразила Марта.

– Мне все равно.

Я собрала на поднос щедрую порцию рагу из почек, добавила острых дрожжевых рулетов, которые получались у Марты особенно вкусными, и чашку кофе со сливками и сахаром. Показав Марте язык, я отнесла поднос наверх, Шарлотте.

С тех пор всякий раз, когда Марта готовила что-то особенно вкусное, я относила Шарлотте угощение на подносе; мы с Мартой притворялись, что это сюрприз для Шарлотты, а с Шарлоттой мы делали вид, что все происходит тайком от Марты. В конце концов мы устали от этих глупостей и притворств, и Марта стала готовить как раньше и подавать к завтраку клубничный джем.

Открытки приходить перестали, но теперь Шарлотта повсюду натыкалась на маленькие коробки конфет. А ведь конфеты, и особенно шоколадные, ей строго-настрого запретили доктора, и подкладывать ей такие подарки было очень жестоко, ведь отказаться от сладкого Шарлотта не могла. Она ела конфеты не как обычные люди – если на столе оказывалось блюдо с шоколадом, Шарлотта не успокаивалась, пока не съедала все до последней конфетки, хоть и знала, что делать этого ей не следует. Я и сама люблю конфеты, и даже хранила небольшой запас шоколада у себя в спальне, пока Шарлотта об этом не узнала и не заставила меня их отдать. Кулинарный шоколад держали в кладовой, его даже Шарлотта не смогла бы взять в рот, а других сладостей нигде не водилось. Есть сахар из сахарницы Шарлотта не осмеливалась, так что буфет запирать не пришлось. И вот неизвестный шутник принялся доставлять Шарлотте крошечные коробки конфет по почте. Сначала она получила маленькую посылку, коробочку с шоколадными конфетами, и, естественно, удержать ее у меня не получилось, Шарлотта набросилась на угощение посреди завтрака. В другой раз я обнаружила коробку конфет на столе в гостиной. Марта бы ее туда не положила, а спросить Шарлотту я не осмелилась и просто отдала сладости Марте, чтобы та забрала их домой, однако Шарлотта забрела на кухню и увидела неожиданный подарок. А потом стало еще хуже. Я то и дело находила на комоде в комнате Шарлотты маленькие упаковки из вощеной бумаги, в которых помещалось по два или три кусочка шоколада или домашняя помадка из карамели или апельсинового крема. Иногда я их видела, а иногда, конечно, нет. Помню, как однажды обнаружила посылку в кармане ее халата, и еще одну в ящике ее письменного стола, рядом с чековой книжкой. Я знала, что нахожу не все, потому что Шарлотта часто просила у Марты соду от несварения или изжоги, и, конечно, врачи бы такой диеты не одобрили. Как-то раз я зашла в ее комнату, не постучав, просто чтобы застать врасплох – Шарлотта поедала конфеты и курила, и, естественно, я рассердилась не на шутку. Швырнув конфеты в мусорную корзину, я выхватила из руки Шарлотты зажженную сигарету и еще целую пачку сигарет вытащила из кармана ее халата и воскликнула:

– Послушай, дорогая! Так нельзя! Что, черт возьми, ты творишь?

Тогда она впервые на меня обиделась. По-настоящему. Мы часто ссорились, всякого друг другу наговаривали, и вот она повела себя, будто ребенок, пойманный на краже десятицентовика из кошелька мамы, и мне было очень тяжело это видеть.

– Я имею право делать, что хочу, – заявила она.

– Ты намеренно причиняешь себе вред. Ты знаешь, что все это плохо для тебя. Сигареты, сладости – и все тайком!

– Мне все равно, – пожала она плечами. – Я буду делать то, что приносит мне радость, потому что я так хочу.

– Не глупи, – сказала я, а потом мне вдруг пришло в голову, что все это совсем не похоже на Шарлотту.

Я засунула руку в карман ее купального халата и вытащила записку, написанную так же, как открытки – левой рукой и фиолетовыми чернилами, и прочла те самые слова: «Ты имеешь право делать то, что приносит тебе радость».

– Где ты это взяла? – с отвращением держа записку, спросила я.

– Она лежала рядом с сигаретами, – ответила Шарлотта и улыбнулась, как раньше. – Разве я не имею такого права? – уточнила она.

– Послушай, я хочу, чтобы в следующем году ты все так же радовалась жизни. А ты предпочитаешь радоваться, обманывая меня. Хорошо, веселись, обманывай меня как пожелаешь, хоть присылай мне пауков по почте, если это доставит тебе удовольствие, только держись подальше от сигарет и конфет.

Не стоило напоминать ей о пауках; лицо Шарлотты побледнело, она отвернулась от меня и больше не произнесла ни слова. Скорее всего, и конфеты, и прочие запретные удовольствия никуда не делись, потому что Шарлотта постоянно жаловалась на несварение желудка и выглядела испуганной, будто не могла остановиться, хоть и знала, что ей делается все хуже и хуже. Мы больше не шутили; знакомые перестали говорить, какая Шарлотта мужественная, потому что выглядела она просто ужасно, и начали рассуждать о том, как долго она протянет и кому оставит деньги. Я не сомневалась, что деньги она оставит мне, однако меня все больше беспокоило, как долго она протянет. И тогда я отправилась поговорить с доктором Уэстом о тайных конфетах и сигаретах.

– Она никого не слушается, – пожаловалась я доктору, и он покачал головой.

– Неслыханная жестокость, – вздохнул он. – Лучше уж дать ей дозу мышьяка и покончить со всем как можно скорее. А так она не просто толкает себя в могилу, но и чувствует себя виноватой. Сделать я ничего не могу, лишь еще раз предупредить ее.

– Я не могу даже этого. Она перестала меня слушать, и если я пытаюсь за ней следить, она надо мной смеется и все.

– Присматривайте за ней получше, – сказал он. – Большее не в ваших силах.

Розы распустились и цвели, становясь с каждым днем тяжелее и пышнее, и к концу августа наш сад был просто великолепен – в таком я и сама бы не отказалась умереть. Шарлотта все время была уставшей и вялой; она ненадолго выходила на улицу по утрам, а потом на весь день запиралась у себя в комнате, глядя на розы из окна и, по всей видимости, наедаясь щедрыми подарками от неизвестной подруги. Мне удавалось выводить ее на воздух всего на несколько минут, и в конце концов именно это ее доконало.

Мы позавтракали вместе, съели гречневые лепешки и деревенские колбаски, тосты и клубничный джем нашей Марты, и писем в тот день было немного: одно приглашение мне, на танцы; одно уведомление о продлении подписки и один чек на дивиденды для Шарлотты. Я спросила ее, не хочет ли она провести полчаса в саду, ведь нельзя сидеть целыми днями в доме.

– Что-то не хочется, – покачала головой Шарлотта. – Пожалуй, пойду прилягу.

– Ты не видела сад камней. Из твоего окна его не разглядеть. И ты не больна, чтобы валяться в постели как избалованное дитя; тебе нужно больше гулять.

Шарлотта вздохнула.

– Я очень устала, – сказала она. – Ненавижу ходить и стоять.

– Давай погуляем хотя бы полчаса?

Она пожала плечами.

– Спорить мне теперь труднее, чем соглашаться. Десять минут.

Ей было трудно ходить, и я взяла ее за руку. Мы вместе вышли в сад, к розам. Я убедилась, что поступаю правильно, когда Шарлотта остановилась и коснулась розы.

– Цветы в этом году прекрасны, – заметила она.

– Каждое лето они прекраснее, чем раньше. Такая у роз особенность.

Шарлотта засмеялась.

– Значит, следующим летом они будут так же прекрасны и без меня?

– Я посажу тебе розовый куст на могилу, – любезно пообещала я. – Пойдем, посмотрим сад камней.

Мы медленно спустились по тропинке мимо коттеджа, между рядами розовых кустов, мимо кухонного окна, из которого выглянула Марта, чтобы воскликнуть:

– Наконец-то! Давно пора было прогуляться!

Прошли мимо дома к саду камней, который мы с Шарлоттой когда-то устроили вместе и за которым этим летом я ухаживала сама.

– Ты слишком много времени тратишь на меня, – критично заметила Шарлотта. – Сколько сорняков…

– Я беспокоюсь о тебе, – слегка приобняв Шарлотту, сказала я, – куда больше, чем о саде. В следующем году…

– Энн, – произнесла Шарлотта будто бы против воли, удивляясь звуку своего голоса: – Энн, ты знаешь, что я оставила все это тебе?

– Что оставила, Шарлотта?

– Дом, и деньги, и все остальное. Я думала, ты знаешь.

– Мне кажется, об этом просто глупо говорить.

– Да, наверное. Я тут подумала, может, они не ошиблись, Нэйтан и тот другой доктор. Если, может быть, я не…

– Осторожнее! – крикнула я. – Змея! Шарлотта, берегись! – Я отпрыгнула от нее, крича: – Марта, Марта, помоги, змея!

Прибежала Марта и, запыхавшись, убила змею лопатой, а доктор Уэст сообщил мне потом, что, конечно, это была не гремучка, а безвредный садовый уж.

– Мне так жаль, – сказала я ему, – я все думаю, как мы стояли и разговаривали, так тихо и спокойно, и если бы я не теряла головы…

– Откуда вам было знать? – вздохнул он.

– Наверное, я боюсь змей так же сильно, как Шарлотта пауков. Но все же… я должна была прежде всего заботиться о Шарлотте. Если бы я только успела обо всем подумать…

– Это было неизбежно, – возразил доктор Уэст.

Хуже всего нам с Мартой пришлось, когда мы разбирали одежду Шарлотты. В некоторых карманах оставались шоколадные конфеты, а в одном кармане, в свитере, который она надела в то утром, я нашла записку: «Тебя выбрасывают из жизни. Докажи, что кое-что значишь». Эту, единственную, я написала не левой рукой, и потому я ее сожгла.

Один обычный день с арахисом

«Фэнтези и научная фантастика», январь 1955 г.

Мистер Джон Филип Джонсон закрыл за собой входную дверь и спустился по парадной лестнице, радуясь утру и чувствуя, что в мире все хорошо, и солнце светило, даря тепло, а новые стельки в ботинках были очень мягкими, и он знал, что, несомненно, выбрал правильный галстук, подходящий к солнечному дню и удобным ботинкам, и весь мир казался ему великолепным и замечательным. Несмотря на невысокий рост и галстук, возможно, чуть более яркого оттенка, чем следовало бы, мистер Джонсон излучал ощущение благополучия. Спустившись по ступенькам, он вышел на грязный тротуар и улыбнулся прохожим, а некоторые из них даже улыбнулись в ответ. Он остановился у газетного киоска на углу и купил газету, сказав с подлинной убежденностью продавцу и двум другим мужчинам в очереди перед ним: «Доброе утро!»

Не забыв набить карманы конфетами и арахисом, мистер Джонсон отправился по делам. У цветочного магазина он купил гвоздику в петлицу, однако почти сразу подарил цветок малышу в коляске, который остановил на нем неподвижный взгляд, а потом улыбнулся, и мистер Джонсон улыбнулся в ответ, а мама ребенка минуту сосредоточенно рассматривала мистера Джонсона и тоже улыбнулась.

Пройдя несколько кварталов, мистер Джонсон перешел на другую сторону улицы. Каждое утро он выбирал новый маршрут, предпочитая отыскивать пути, насыщенные событиями. В этом он больше походил на щенка, чем на взрослого делового человека. Сегодня утром он заметил припаркованный у тротуара фургон – мебель, которую вынесли из квартиры, стояла наполовину на тротуаре, наполовину на ступеньках, а зеваки придирчиво рассматривали царапины на столах и пятна на стульях. Усталая женщина, пытаясь одновременно присматривать за маленьким мальчиком, руководить грузчиками и пересчитывать мебель, явно старалась укрыть свою личную жизнь от любопытных взглядов. Мистер Джонсон остановился и на минуту присоединился к толпе зевак, а потом подошел к женщине и, вежливо прикоснувшись к шляпе, сказал:

– Быть может, я смогу присмотреть за вашим мальчиком?

Женщина повернулась и недоверчиво взглянула на него, а мистер Джонсон поспешно добавил:

– Мы сядем вот здесь, на ступеньках.

Он махнул рукой мальчику, который, поколебавшись, ответил на искреннюю улыбку мистера Джонсона. Мистер Джонсон вытащил из кармана горсть арахиса и сел на ступеньки рядом с мальчиком, который сначала отказался от арахиса, утверждая, что мать не разрешает ему принимать еду от незнакомцев; мистер Джонсон на это ответил, что, вероятно, она не имела намерения включать арахис в список запрещенной еды, так как эти орехи дают даже слонам в цирке, и те их едят, и мальчик по некотором размышлении торжественно согласился. Они сидели на ступеньках и по-дружески жевали арахис.

– Переезжаете? – поинтересовался мистер Джонсон.

– Да, – кивнул мальчик.

– Куда?

– В Вермонт.

– Хорошее место. Там много снега. И кленового сахара. Ты любишь кленовый сахар?

– Конечно.

– В Вермонте много кленового сахара. Собираешься жить на ферме?

– У дедушки.

– Твой дедушка любит арахис?

– Конечно.

– Отвези и ему немного, – предложил мистер Джонсон, потянувшись к карману за орехами. – Вы едете вдвоем с мамой?

– Ага.

– Вот что я тебе скажу, – проговорил мистер Джонсон. – Возьми-ка арахиса, перекусишь в поезде.

Мать мальчика, то и дело бросавшая на них встревоженные взгляды, казалось, решила, что мистеру Джонсону можно доверять, и полностью посвятила себя присмотру за грузчиками. Она старалась предотвратить то, что грузчики на самом деле делают весьма редко, но каждая домохозяйка верит, что они только и ждут, как бы сломать ножку обеденного стола или уложить кухонный стул на лампу. Почти всю мебель уже погрузили, и женщина пребывала в том состоянии, когда в голове сидит навязчивая мысль, будто самые важные вещи забыты где-нибудь в глубине шкафа или у соседей, или на бельевой веревке.

– Все погрузили? – уточнил грузчик, повергая хозяйку в ужас.

Она неопределенно кивнула.

– Хочешь поехать в кузове с мебелью, сынок? – спросил грузчик мальчика и засмеялся.

Мальчик тоже засмеялся и заметил мистеру Джонсону:

– Думаю, мне понравится в Вермонте.

– Удачно доехать, – пожелал ему мистер Джонсон и встал. – Съешь еще арахиса на дорожку.

– Большое спасибо, вы мне очень помогли, – сказала мистеру Джонсону мать мальчика.

– Пустяки, – галантно отмахнулся мистер Джонсон. – В какой город вы едете в Вермонте?

Мать недовольно посмотрела на сына, точно он выдал какой-то важный секрет, и неохотно ответила:

– В Гринвич.

– Прекрасный город, – одобрил мистер Джонсон. Он достал визитную карточку и написал имя на обороте. – Там живет мой добрый друг. Если что-то понадобится, позвоните ему, он будет рад помочь. Его жена печет лучшие пончики во всем городе, – добавил он, обращаясь к маленькому мальчику.

– Здорово! – воскликнул мальчик.

– До свидания, – попрощался мистер Джонсон.

Он упруго зашагал дальше, радуясь теплым лучам солнца, которое грело ему спину и голову, и новым удобным ботинкам. Пройдя еще полквартала, он встретил бродячую собаку и тоже накормил ее арахисом.

На углу, где перед мистером Джонсоном открылась еще одна широкая улица, он решил направиться к окраине города, подальше от делового центра. Медленно шагая, он уступал дорогу хмурым людям, – они почти бежали в противоположном направлении и обменивались замечаниями о том, как бы добраться куда-то побыстрее. Мистер Джонсон останавливался на каждом перекрестке и терпеливо ждал, когда загорится зеленый свет, уходя с дороги отчаянно спешивших прохожих. Одна юная леди так торопилась, что все же врезалась в мистера Джонсона, когда тот наклонился, чтобы погладить котенка, – малыш выбежал из многоквартирного дома на тротуар, замерев от страха в «лесу» торопливых ног.

– Простите, – пробормотала юная леди, стараясь на ходу помочь мистеру Джонсону встать на ноги, – мне ужасно жаль.

Котенок, не обращая внимания на опасности, бросился домой.

– Все нормально, – уверил девушку мистер Джонсон, аккуратно поднимаясь. – Похоже, вы торопитесь.

– Конечно, я тороплюсь, – выпалила юная леди. – Я уже опоздала.

Она была чрезвычайно сердита, и морщинка, пролегшая между бровями, видимо, собиралась остаться там надолго. Очевидно, девушка проснулась слишком поздно, потому что явно не тратила времени на то, чтобы выглядеть привлекательно. Ее простое платье не украшали ни воротничок, ни брошь, а помада на губах лежала не слишком ровно. Девушка попыталась протиснуться мимо мистера Джонсона, однако он, рискуя вызвать ее неудовольствие, схватил ее за руку и сказал:

– Подождите, пожалуйста.

– Послушайте, – угрожающим тоном проговорила девушка, – я вас толкнула, признаю, пусть ваш адвокат встретится с моим адвокатом, и я с радостью оплачу ущерб и прочие причиненные вам неудобства, только, пожалуйста, отпустите меня, я уже и так опоздала.

– Куда вы опоздали? – с обаятельной улыбкой осведомился мистер Джонсон; впрочем, судя по всему, улыбка лишь удержала девушку от того, чтобы снова сбить его с ног.

– Опоздала на работу, – сквозь зубы прошипела девушка. – На работу. У меня есть работа, и если я опаздываю, то теряю деньги, которые могла бы заработать, и наша приятная беседа сейчас очень дорого мне обходится.

– Я вам заплачу, – пообещал мистер Джонсон.

Волшебные слова. И вовсе не потому, что они были правдивы, или потому, что девушка всерьез ожидала, будто случайный прохожий заплатит за что угодно, а потому, что простое и безыскусное заявление мистера Джонсона, совершенно лишенное иронии, говорило о том, что перед ней – ответственный, честный и уважаемый человек.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Поскольку я, очевидно, несу ответственность за ваше опоздание, то обязательно возмещу вам ущерб.

– Глупости, – сказала девушка и перестала хмуриться. – Не ожидала, что вы предложите заплатить – совсем недавно я предлагала заплатить вам. В любом случае, – добавила она, мимолетно улыбаясь, – я сама во всем виновата.

– Что случится, если вы не придете на работу?

Она удивленно вытаращилась на него.

– Мне не заплатят.

– Вот именно.

– В каком смысле – вот именно? Если я не появлюсь в офисе (а должна была появиться там ровно двадцать минут назад), то потеряю доллар и двадцать центов в час, или два цента в минуту, или… – Девушка задумалась. – Плюс десять центов за то время, что я потратила на разговоры с вами.

Мистер Джонсон рассмеялся, и девушка, не удержавшись, тоже захихикала.

– Вы уже опоздали, – отметил он. – Уделите мне еще немного времени, скажем, на четыре цента?

– Зачем? Не понимаю…

– Сейчас увидите, – пообещал мистер Джонсон. Он отвел ее в сторону. – Постойте здесь.

Мистер Джонсон ринулся в поток спешащих в обе стороны прохожих. Он смотрел на проходящих мимо и выбирал так, будто от его решения зависела жизнь. Он придирчиво оценивал шагающих мимо людей. Чуть было не бросился к одному прохожему, однако передумал в последнюю минуту и отступил. Наконец, в полуквартале, мистер Джонсон разглядел то, что искал, и поспешил в самую гущу движения, стараясь перехватить молодого человека – явно проснувшегося слишком поздно, а потому хмурого и одетого без особого щегольства.

– Уф, – выдохнул молодой человек, потому что мистер Джонсон не нашел лучшего способа остановить прохожего, чем тот, который недавно и невольно использовала против него девушка. – Куда вас черти несут? – воскликнул молодой человек, сидя на тротуаре.

– Мне нужно с вами поговорить, – многозначительно сообщил ему мистер Джонсон.

Молодой человек встал, нервно отряхнулся и требовательно взглянул на мистера Джонсона.

– О чем? Что я такого сделал?

– Вот что меня больше всего беспокоит в наше время в людях, – громко пожаловался мистер Джонсон проходящим мимо. – Неважно, сделали вы что-нибудь или нет, вам вечно кажется, что на вас кто-то охотится. Мне нужно поговорить с вами о будущем, о вашем ближайшем будущем, – сказал он молодому человеку.

– Послушайте, – проговорил молодой человек, безуспешно пытаясь проскользнуть мимо, – я опаздываю, и у меня нет времени на болтовню. Вот десять центов, и идите, куда шли.

– Спасибо, – сказал мистер Джонсон, опуская монетку в карман. – А что случится, если вы никуда не побежите?

– Я опоздаю, – пояснил молодой человек, все еще пытаясь пройти мимо мистера Джонсона, который никак его не выпускал.

– Сколько вы зарабатываете в час? – требовательно поинтересовался мистер Джонсон.

– Вы что, коммунист? Пожалуйста, позвольте мне…

– Нет, – не сдался мистер Джонсон. – Сколько?

– Один доллар и пятьдесят центов, – признался молодой человек. – А теперь… прошу вас

– Любите приключения?

Молодой человек ошеломленно уставился на мистера Джонсона и попал под очарование его искренней солнечной улыбки, едва не улыбнувшись в ответ, но все же попытался стряхнуть неожиданное оцепенение.

– Мне нужно спешить.

– Тайны? Сюрпризы? Необычные и захватывающие события? – не отставал мистер Джонсон.

– Вы что-то продаете?

– Конечно. Желаете рискнуть?

Молодой человек колебался, с нетерпением поглядывая на дорогу, которая привела бы его к месту назначения, а когда мистер Джонсон необычайно убедительно произнес: «Я за все заплачу», обернулся и выпалил:

– Ну, ладно. Но сначала я должен увидеть, что покупаю.

Тяжело дыша, мистер Джонсон отвел молодого человека туда, где стояла девушка; она издали с интересом наблюдала за их встречей и разговором и теперь, робко улыбаясь, смотрела на мистера Джонсона так, будто ничему уже не удивлялась.

Мистер Джонсон опустил руку в карман и достал бумажник.

– Вот, – сказал он и передал девушке купюру. – Примерно столько вы зарабатываете за день.

– Нет, что вы… – удивленно пробормотала она. – То есть я не могу… никак…

– Пожалуйста, не перебивайте меня, – попросил мистер Джонсон. – А это вам, – сказал он молодому человеку, протягивая ему другую купюру.

Молодой человек ошеломленно принял деньги, тихо заметив девушке:

– Наверное, подделка.

– А теперь, – продолжал мистер Джонсон, не обращая внимания на слова молодого человека, – перейдем к делу. Как вас зовут, мисс?

– Кент, – недоуменно ответила она. – Милдред Кент.

– Хорошо, – кивнул мистер Джонсон. – А вас, сэр?

– Артур Адамс, – резко ответил молодой человек.

– Великолепно! Мисс Кент, познакомьтесь с мистером Адамсом. Мистер Адамс, представляю вам мисс Кент.

Мисс Кент нервно облизала губы, дернулась, будто собираясь сбежать, и сказала:

– Здравствуйте. Как поживаете?

Мистер Адамс распрямил плечи, бросил хмурый взгляд на мистера Джонсона, попытался шагнуть в сторону, будто собираясь сбежать, и ответил:

– Здравствуйте.

– А вот этого вам хватит на целый день, – заявил мистер Джонсон, выудив из бумажника несколько купюр и вкладывая их в ладонь Артура Адамса. – Я бы предложил, возможно, посетить Кони-Айленд, хоть я лично и не люблю это местечко, или пообедать в симпатичном кафе, или сходить на танцы, на дневной спектакль, или даже в кино, только выберите действительно хороший фильм, в наше время снимают так много дурных картин. Вы можете, – охваченный внезапным вдохновением, предложил он, – посетить зоопарк в Бронксе или планетарий. Идите куда пожелаете, – заключил он. – Желаю вам приятно провести время.

Когда мистер Джонсон пошел прочь, Артур Адамс, будто очнувшись, бросился за ним:

– Послушайте, мистер, так нельзя. Откуда вы знаете, ведь даже мы не знаем… откуда вам знать, что мы просто не возьмем деньги и не сделаем то, что вы сказали?

– Вы взяли деньги, – подтвердил мистер Джонсон. – И вы не обязаны следовать моим предложениям. Возможно, у вас другие предпочтения – музей или что-то в этом роде.

– Но предположим, я просто сбегу с деньгами и оставлю девушку здесь?

– Вы так не поступите, – мягко уверил его мистер Джонсон, – хотя бы потому, что сейчас задали мне этот вопрос. – До свидания, – добавил он и ушел.

Выйдя на улицу, почувствовав тепло солнца на затылке и порадовавшись удобным ботинкам, мистер Джонсон услышал где-то позади голос молодого человека:

– Послушай, ты вовсе не обязана, если не хочешь…

А девушка ответила:

– Только если ты не хочешь…

Мистер Джонсон улыбнулся и подумал, что лучше ему поторопиться; стоило ему пожелать, и он начал двигаться невероятно быстро – прежде чем девушка успела произнести: «Хорошо, только вместе с тобой», мистер Джонсон уже был в нескольких кварталах и дважды остановился: один раз – чтобы помочь даме погрузить в такси большие сумки, другой – чтобы покормить арахисом чайку. Теперь его со всех сторон толкали и обходили люди, угрюмые, спешащие по делам. Мистер Джонсон предложил арахис человеку, который попросил у него десять центов, и еще протянул арахис водителю автобуса, который остановился на перекрестке, высунув голову наружу в поисках свежего воздуха и хотя бы относительной тишины. Человек, попросивший десять центов, взял арахис, потому что мистер Джонсон обернул его в долларовую купюру, а водитель автобуса взял арахис просто так и насмешливо спросил:

– Дать тебе пересадочный талон?

На углу мистер Джонсон наткнулся на двух молодых людей, на минуту ему даже показалось: это Милдред Кент и Артур Адамс внимательно просматривают газету, прижавшись спинами к витрине магазина, чтобы не мешать прохожим. Мистер Джонсон, охваченный ненасытным любопытством, прислонился рядом с ними к витрине и заглянул через плечо мужчины – они читали объявления о сдающихся внаем квартирах.

Мистер Джонсон вспомнил улицу, где встретил женщину с маленьким мальчиком, направлявшихся в Вермонт, и, похлопав мужчину по плечу, любезно посоветовал:

– Поищите на Семнадцатой Западной. Примерно в середине квартала. Там сегодня утром съехали жильцы.

– Что вы себе позволяете… – начал было мужчина, но повнимательнее посмотрев на мистера Джонсона, улыбнулся. – Спасибо. Где, вы говорите?

– На Семнадцатой Западной, – повторил мистер Джонсон. – Примерно посередине квартала. – Он снова улыбнулся: – Удачи.

– Спасибо, – сказал мужчина.

– Спасибо, – крикнула вдогонку девушка.

– До свидания, – ответил мистер Джонсон.

Он пообедал в одиночестве в приятном ресторане, где подавали отнюдь не диетические блюда, и лишь превосходное пищеварение мистера Джонсона могло справиться с пирожными со взбитыми сливками, шоколадом и ромовым пирогом на десерт. Он выпил три чашки кофе, оставил официанту щедрые чаевые и снова вышел на улицу под чудесное теплое солнце, а ботинки по-прежнему удобно облегали его ступни. Снаружи мистер Джонсон увидел нищего, глядящего в окно ресторана, внимательно пересчитал деньги в кармане, подошел к нему и вложил ему в руку несколько монет и пару купюр.

– Этого хватит на телячью котлету с гарниром и чаевые, – сказал мистер Джонсон. – До свидания.

После обеда он отдохнул, зашел в парк и накормил голубей арахисом. Солнце клонилось к закату, когда мистер Джонсон решил повернуть обратно, к центру города. Он выступил судьей в двух играх в шашки, присмотрел за детьми, чья мать заснула на скамейке, а проснувшись в страхе, с удивлением обнаружила рядом с сыном и дочкой мистера Джонсона. Он раздал почти все конфеты, а арахис скормил голубям – и пришло время идти домой. Хотя вечернее солнце еще пригревало, а ботинки удобно сидели на ногах, мистер Джонсон решил поехать домой на такси.

Поймать машину оказалось непросто, потому что первые три или четыре он уступил тем, кто нуждался в них больше; в конце концов он остался в одиночестве на пересечении двух улиц и махал руками, почти как рыбак, который вытряхивает из сети верткую рыбу, пока ему не удалось поймать такси. Машина, казалось, устремилась к мистеру Джонсону против своей воли.

– Мистер, – заявил таксист, когда мистер Джонсон забрался внутрь, – вы мне как предзнаменование, что ли… Я вообще-то не думал вас забирать.

– Спасибо, – с непонятным выражением поблагодарил мистер Джонсон.

– Если бы я проехал мимо, это обошлось бы мне в десять баксов, – сообщил водитель.

– Правда? – удивился мистер Джонсон.

– Да, – кивнул водитель. – Последний пассажир, уходя, дал мне десять баксов и сказал поставить на лошадь по имени Вулкан, прямо сейчас.

– На Вулкана? – в ужасе переспросил мистер Джонсон. – На огненный знак? В среду?

– Что? – не понял водитель. – В любом случае, я сказал себе, что если у меня не будет пассажира, то поставлю десятку, а если увижу кого-то, кому страх как надо в центр, приму это как знак и отвезу десять долларов домой, жене.

– Вы поступили правильно, – чистосердечно сообщил ему мистер Джонсон. – Сегодня среда, вы бы все проиграли. В понедельник еще можно было бы поставить или даже в субботу. Но только не на огненный знак в среду. Еще неплохо бы поставить в воскресенье.

– Вулкан в воскресенье не бежит, – сказал водитель.

– Подождите денек, – предложил мистер Джонсон. – Мне вот по этой улице, пожалуйста. Я сойду на следующем повороте.

– Он сказал поставить на Вулкана, – не сдавался водитель.

– Вот что, – произнес мистер Джонсон, собираясь выходить. – Возьмите эти десять долларов, и я дам вам еще десятку, и ставьте эти деньги в любой четверг на любую лошадь, кличка которой связана с… дайте подумать, в четверг… с зерном. Или с чем-нибудь съедобным, что можно вырастить.

– Зерно? – переспросил водитель. – К примеру, лошадь по имени Пшеница?

– Точно, – подтвердил мистер Джонсон. – Или сделаем еще проще: ставьте на любую лошадь, в чьей кличке есть буквы К, Р, З. Проще некуда.

– Кукуруза? – спросил водитель, и в его глазах мелькнул азартный огонек. – Лошадь по кличке Кукуруза?

– Вот именно, – кивнул мистер Джонсон. – Держите деньги.

– Кукуруза, – зачарованно повторил водитель. – Спасибо, мистер.

– До свидания, – сказал мистер Джонсон.

Он огляделся и направился прямо к себе в квартиру. Открыв дверь, он спросил:

– Есть кто дома?

С кухни ему ответила миссис Джонсон:

– Здравствуй, дорогой, ты сегодня рано.

– Взял такси, – пояснил мистер Джонсон. – Вспомнил твой чизкейк. Что на ужин?

Миссис Джонсон вышла из кухни и поцеловала мужа; это была довольная собой женщина с обаятельной улыбкой, такой же, как и у мистера Джонсона

– Тяжелый день? – поинтересовалась она.

– Не очень, – сказал мистер Джонсон, повесив пальто в шкаф. – А у тебя?

– Да так, – пожала она плечами.

Миссис Джонсон стояла в дверном проеме, пока мистер Джонсон усаживался в свое любимое кресло, снимал удобные ботинки и доставал газету, которую купил еще утром.

– То и се, – добавила она.

– У меня все прошло не так уж и плохо, – сообщил ей мистер Джонсон. – Встретил пару молодых людей.

– Хорошо, – кивнула миссис Джонсон. – А я днем немного вздремнула, решила никуда не спешить. Утром сходила в магазин и поймала одну покупательницу на краже, вызвала полицию и потребовала ее забрать. Отправила трех собак в приют, ну знаешь, как обычно. И вот еще что… – Она замолчала, вспоминая подробности.

– Что? – спросил мистер Джонсон.

– Ну, когда я села в автобус и попросила водителя дать мне пересадочный талон, а он стал помогать кому-то другому, я сначала сказала, что он грубый и наговорила еще всякого. А потом громко, чтобы все услышали, уточнила, почему он не в армии, записала его номер и подала жалобу. Наверное, его теперь уволят.

– Отлично, – похвалил мистер Джонсон. – У тебя усталый вид. Хочешь, завтра поменяемся?

– Хочу, – согласилась миссис Джонсон. – Перемены мне не помешают.

– Хорошо. Что на ужин?

– Телячьи котлеты.

– Это я ел на обед, – сообщил мистер Джонсон.

Пропавшая девушка

«Фэнтези и научная фантастика», декабрь 1957 г.

Немелодично напевая, она, двигаясь по комнате, что-то осторожно перекладывала, не умолкая при этом ни на минуту. Бетси сжала плечи, упершись в письменный стол, и решительно склонилась над книгой, надеясь, что ее желание остаться в тишине будет как-то замечено, однако жужжание никуда не делось. Раздумывая, не применить ли какой-нибудь более драматический жест, бросить, например, книгу на пол или раздраженно завопить, Бетси напомнила себе, как делала уже не раз: на нее нельзя сердиться, просто нельзя сердиться, и еще ниже склонилась над книгой.

– Бетси?

– Ммм?

Бетси, пытаясь делать вид, будто читает, поняла, что может поминутно рассказать, что происходило в последние часы в этой комнате.

– Слушай, я ухожу.

– Куда? Уже ночь.

– Не важно, я ухожу. По делам.

– Хорошо, – сказала Бетси.

Если нельзя сердиться и перечить, то это не значит, что следует интересоваться, куда она идет.

– До скорого.

Дверь захлопнулась, и Бетси с облегчением вернулась к книге.

Никто и не подумал справиться у Бетси, куда делась ее соседка по комнате.

– Ты сегодня одна? – спросил кто-то у нее только следующим вечером. – Она ушла? – Вопрос прозвучал случайно и вряд ли заставил Бетси задуматься.

– Весь день ее не видела, – ответила она.

На следующий день Бетси слегка удивилась, в основном потому, что на соседней кровати в комнате никто не спал. Ей в голову пришла чудовищная мысль пойти к начальнице лагеря («Вы слышали, что учудила Бетси? Отправилась к старой тете Джейн, чтобы сказать, что ее соседка по комнате пропала, а бедняжка никуда и не делась»), и она несколько раз как бы случайно поинтересовалась у разных людей, не видел ли кто ее соседку. Как выяснилось, ее не видели с вечера понедельника, когда она сказала Бетси: «До скорого» и ушла.

– Думаешь, мне стоит сходить к Старой Джейн? – спросила Бетси у кого-то на третий день.

– Ну… – задумчиво протянула собеседница. – Знаешь, если она действительно пропала, то неприятности будут у тебя.

Начальница лагеря, уверенная в себе, терпеливая и с хорошим чувством юмора, достаточно пожилая, чтобы оказаться матерью любого из воспитателей и вожатых, и достаточно мудрая, чтобы произвести сильное впечатление на кого-угодно, внимательно выслушала Бетси и уточнила:

– Получается, она ушла в понедельник вечером? А сегодня четверг?

– Я не знала, что делать, – призналась Бетси, – может, она уехала домой или…

– Или?..

– Она сказала, что уходит по делам, – выпалила Бетси.

Старая Джейн достала телефон и спросила:

– Как ее фамилия? Альберт?

– Александер. Марта Александер.

– Соедините меня с родителями Марты Александер, – проговорила Старая Джейн в свой телефон, и из соседней комнаты в красивом панельном здании (оно служило лагерной конторой, а на другом его конце располагались кухня, столовая и общая комната отдыха), до Старой Джейн и Бетси донесся раздраженный голос мисс Миллс, ассистентки Старой Джейн. Она бормотала: «Александр, Алекс и Андер», перелистывая страницы и открывая ящики, в которых хранились документы.

– Джейн? – крикнула она. – Марта Александер откуда? Из какого города?

– Нью-Йорк, – сказала Бетси. – Мне так кажется.

– Из Нью-Йорка, – произнесла в телефонную трубку Старая Джейн.

– Минутку, – попросила мисс Миллс из другой комнаты.

– Пропала с понедельника, – напомнила себе Старая Джейн, проглядывая записи, которые сделала в открытом на столе блокноте. – Сказала, что уходит по делам. Фотография?

– Вроде у меня нет, – неуверенно пробормотала Бетси. – Может, найдется где-нибудь снимок.

– Отряд?

– Скорее всего, Лесные духи, – предположила Бетси. – Я из Лесных духов, ну а селят в одну комнату обычно тех, кто в одном отряде, Духов с Духами, Гоблинов с Гоблинами, Охотников с Охотниками.

Телефон на столе у Старой Джейн зазвонил, и Бетси замолчала. Старая Джейн взяла трубку и быстро проговорила:

– Алло? Миссис Александер? Это мисс Николас, я звоню вам из учебного лагеря «Филлипс» для девочек с двенадцати до шестнадцати лет. Да, верно. Отлично, миссис Александер, а вы как? Рада слышать. Миссис Александер, я звоню насчет вашей дочери… Ваша дочь, Марта. Да, то есть… Правильно, Марта. – Она вопросительно приподняла брови, глядя на Бетси, и продолжила: – Мы хотели убедиться, что она вернулась домой, или узнать, известно ли вам, где она находится… Да, где она сейчас. Марта внезапно покинула лагерь в понедельник вечером и забыла расписаться в журнале учета, и мы обязаны выяснить, даже если она всего лишь уехала домой, убедиться… – Старая Джейн замолчала и сосредоточенно уставилась взглядом в дальнюю стену. – Нет дома? – уточнила она. – Вам известно, где она? Как насчет друзей? Кто-нибудь еще может знать?

Лагерная медсестра по имени Хильда Скарлетт, которую все звали просто Уилл, не могла предоставить никаких записей о Марте Александер и ее визитах в лагерный лазарет. Сидя напротив Старой Джейн, нервно ломая руки, медсестра настаивала, что у нее в лазарете только гоблин с ожогами от ядовитого плюща и лесной дух в истерическом припадке.

– Полагаю, ты знаешь, – обратилась медсестра к Бетси, натужно завывая, – тебе стоило прийти к нам, как только она ушла…

– Но я не знала, – оправдывалась Бетси. – Я не знала, что она уходит насовсем.

– Похоже, – вмешалась Старая Джейн, обращаясь к Бетси с видом ответственной начальницы, на которую возложено тяжкое и недоброе бремя, – придется сообщить обо всем в полицию.

И тогда шефу полиции, добродушному семьянину по фамилии Хукк, впервые в жизни потребовалось посетить лагерь для девочек; его дочери в таких местах не бывали, а миссис Хукк и вовсе не доверяла ночному воздуху; кроме того, впервые шефу полиции потребовалось установить конкретные факты. Он так долго продержался на своем посту лишь потому, что его семья пользовалась в городке уважением, и он нравился ребятам в местном баре, и потому, что его послужной список за двадцать лет был безукоризненным, ведь ловить приходилось мелких воришек, которых он отправлял на исповедь, да подбирать перебравших алкоголя, чтобы проспались до утра. В маленьком городке, таком, как тот, что находился недалеко от учебного лагеря «Филипс» для девочек от двенадцати до шестнадцати лет, преступность склонна принимать формы, основываясь на характерах жителей, а жители городка разве что украсть собаку могли или сломать соседу в драке нос. Потому никто и не сомневался в полной неспособности шефа полиции раскрыть сложное дело – выяснить, куда исчезла из лагеря девочка.

– Вы говорите, она куда-то собиралась? – спросил он Бетси, потушив сигару в знак уважения к медсестре, и заметно испугавшись, что его вопросы покажутся Старой Джейн глупыми, ведь шеф Хукк привык говорить, держа в руке сигару, без нее его голос заметно подрагивал.

– Она сказала, что уходит по делам, – ответила Бетси.

– Как она это сказала? Серьезно? Или ты думаешь, что она лгала?

– Просто сказала, – проговорила Бетси, которая дошла до точки упрямства, известной большинству тринадцатилетних девочек. Они доходят до нее, когда взрослые в своей бестолковости выходят за все рамки. – Я отвечала на этот вопрос уже восемь раз.

Шеф Хукк моргнул и откашлялся.

– Она выглядела довольной? – задал он новый вопрос.

– Да, очень довольной, – кивнула Бетси. – Пела весь вечер, пока я пыталась сочинить запись для своей «Книги Природы».

– Пела? – переспросил шеф Хукк; он и вообразить не мог, что девочка могла петь перед самым исчезновением.

– Пела? – задала тот же вопрос Старая Джейн.

– Пела? – повторила Уилл Скарлетт. – Нам ты об этом не говорила.

– Просто напевала что-то, неразборчиво, – пояснила Бетси.

– Ты помнишь мелодию? – допытывался шеф Хукк.

– Нет, она просто бормотала что-то, мурлыкала себе под нос. Я уже говорила, она просто бормотала, постоянно. Я чуть не сошла с ума со своей «Книгой Природы».

– Можешь хотя бы предположить, куда она собиралась?

– Нет…

И тогда шефа полиции осенило.

– Чем она увлекалась? – выпалил он. – Ну, спортом там, или мальчиками, или…

– В учебном лагере «Филлипс» мальчиков нет, – жестко ответила Старая Джейн.

– Она могла ими просто заинтересоваться, – предположил шеф Хукк. – А может, ну, книги? Читала она что-нибудь? Или играла в бейсбол?

– Мы не смогли найти ее расписание занятий, – доложила лагерная медсестра. – Бетси, в какой группе по проведению досуга она числилась?

– Ох, – вздохнула Бетси и глубоко задумалась: – В театральной? Мне кажется, она ходила в театральную группу.

– А в какой группе по изучению природы она была? Маленький Джон? Охотник?

– Маленький Джон, кажется. Я почти уверена, что она была в театральной, потому что, кажется, она упоминала о какой-то пьесе о том, кто проходит мимо, пока варится чечевица.

– Значит, точно в театральной, – заключила Старая Джейн. – Без сомнений.

Шеф Хукк, которого все эти названия театральных и природных групп уже начали сбивать с толку, спросил:

– А откуда взялось пение?

– В той пьесе о «Шести, которые проходят, пока кипит чечевица» как раз есть музыкальный аккомпанемент, – сообщила Уилл Скарлетт.

– Как насчет мальчиков? – не успокаивался шеф полиции.

Бетси подумала еще раз, старательно вызывая в памяти спящую фигуру на другой кровати, грязное белье на полу, открытый чемодан, жестяные коробки с печеньем, полотенца, салфетки для лица, мыло, карандаши…

– У нее был свой будильник, – сообщила она.

– Как долго вы жили вместе? – в голосе Старой Джейн промелькнул сарказм, будто из уважения к шефу полиции она вынуждена сдержаться и смягчить свой вопрос.

– В прошлом году и в этом, – ответила Бетси. – Мы подали заявление, одновременно сняли комнаты и потому опять оказались вместе. Почти все мои друзья в отряде старших Охотников, но с ними я поселиться не могу, потому что старших Охотников селят только с…

– Мы знаем, – пронзительным голосом оборвала ее Старая Джейн. – Она получала письма?

– Я не знаю, – покачала головой Бетси. – Я забирала только свою почту.

– Во что она была одета? – спросил шеф Хукк.

– Не знаю, – повторила Бетси. – Я не обернулась, когда она уходила. – Нетерпеливо посмотрев на шефа полиции и Уилл Скарлетт, девочка напомнила: – Я работала со своей «Книгой Природы».

Обыск комнаты, от которого Бетси воздержалась и который с энтузиазмом провели Старая Джейн, Уилл Скарлетт и с неким смущением присоединившийся к ним шеф Хукк показал, что после того, как вещи Бетси были убраны, там осталось на удивление мало: отпечатанный на машинке сценарий пьесы «Шестеро, которые проходят мимо, пока кипит чечевица», выполненная в неважной технике картина «Озеро Эко», принадлежавшая лагерю. Еще отыскали тетрадь, подписанную, как у Бетси, «Книга природы», однако без единой записи, без засушенных полевых цветов и голубых птичьих перьев; была книга «Путешествия Гулливера» из лагерной библиотеки, которая, по мнению Старой Джейн, имела большое значение. Никто не мог точно сказать, во что девочка была одета, потому что в шкафу осталась в основном одежда Бетси, перемешанная с куртками и туфлями, забытыми в комнате ее друзьями. В ящиках второго комода отыскали кое-какое нижнее белье, пару теплых носков и красный свитер, который, как почти уверенно сообщила Бетси, принадлежал девочке из отряда Лесных духов, жившей на другой стороне лагеря.

Тщательная проверка списков участников лагеря показала: несмотря на то, что Марта значилась в списках групп по театральному искусству, естествознанию и плаванию, никто не мог с уверенность подтвердить, что хотя бы одно из этих занятий девочка действительно посетила; большинство воспитателей вели карточки посещаемости непостоянно, и никто из них не мог вспомнить Марту.

– Я почти уверена, что помню ее, – заявила шефу полиции пылкая двадцатисемилетняя девушка в очках в роговой оправе, красивым жестом откидывая волосы с лица. Видимо, зимой она аккуратно закалывала локоны, которые теперь ей мешали. – У меня великолепная память на лица, и я точно помню, что она дружила с девочкой из отряда Кроликов. Да, я ее точно помню, у меня прекрасная память на лица.

– Ах, эта, – сказала библиотекарь, которую звали мисс Миллс, когда она была секретарем Старой Джейн, и Снарком, когда она сидела в библиотеке, – понимаете, все девочки в этом возрасте так похожи… Одинаково несформированные умы, одинаково несформированные тела, глупые ошибки… мы тоже были молоды когда-то, капитан Хукк.

– Черт! – выругалась мускулистая молодая женщина, которую все называли просто Тарзан, потому что она учила девочек плавать. – Вы когда-нибудь пытались запомнить лица пятидесяти девушек в одинаковых белых купальных шапочках?

– Вяз? – невпопад пробормотала учительница по природоведению, которую все звали Синяя птица. – То есть, разве она не из отряда Вязов? Разве не она написала прекрасную работу по фитофторозу растений? Или то была другая, Майклз? В любом случае, кто бы ее ни написал, очень хорошая работа. Необычная для нашего лагеря, понимаете ли, потому и запомнилась. Не припомню ничего особенного ни о ком из девочек, но если она действительно ушла, то, возможно, отправилась на Смоки Трэйл в поисках папоротника; я давно хочу дать всем особое задание на тему симбиоза папоротников и грибов. – Она замолчала и моргнула, будто сгребая ресницами новый запас хлорофилла. – Папоротник, – проговорила она, – очень важное растение, и знать о нем стоит как можно больше.

– Мало у кого из них есть талант, – сообщила учительница по живописи. – В любой из прогрессивных школ занятия такого рода… – Она устало махнула рукой на холсты, прижатые к пням или уложенные в стопку на плоском камне, и нервно задвигала плечами под новой рубашкой в сине-желтую клетку. – Важен психологический интерес, конечно, – быстро добавила она. – Насколько я помню, эта девочка… она писала что-то туманное, почти вынужденное. В ее работах было отрицание, почти… если я найду ее картину, вы сразу же поймете, что я имею в виду… – Учительница неохотно порылась в уложенных на плоский камень холстах, завела руку за спину и пробормотала: – Да к чему это я… – И вытерла непросохшую краску с руки о синие джинсы. – Забавно, я могла бы поклясться, что где-то здесь у меня ее холст. Что-то смутное, туманное хотя… нет чувства пространства, плохой глазомер.

– Она когда-нибудь, хоть раз, упоминала место, куда хотела бы отправиться? Может, какую-нибудь другую страну? – спросил Бетси шеф полиции.

В голосе Старой Джейн прозвучали странные нотки.

– Завтра приезжают родители.

Шеф Хукк нервно потер лоб.

– Прошлой осенью на Черной горе у нас пропал охотник. Поищем там, – предложил он.

Было решено обыскать гору, и тогда, опрашивая жителей домов, стоявших вдоль дороги к горе, полиция получила неожиданные подробности. Домохозяйка поджидала мужа, который засиделся с друзьями за игрой в покер и, выглядывая в окно, заметила в свете фар проезжающих машин девичью фигуру – так ей показалось.

– Может, и девушка, но клясться в том не стану, – бессвязно лепетала женщина. – То есть в те ночи, когда Джим играет, я ложусь спать, а в ту ночь я не спала из-за жареных моллюсков на ужин, и я люблю моллюсков, но они не…

– Во что она была одета? – спросил шеф Хукк.

Женщина задумалась.

– Ну, – протянула она в конце концов, – помнится, я решила, что она из лагеря, потому что на ней были брюки. Хотя, может, то был мужчина, не знаю, или мальчик. Только мне почему-то показалось, что там шла девочка.

– Она была в пальто? В куртке? На голове кепка?

– В куртке, наверное, – кивнула женщина, – в такой короткой, до пояса. Она шла по дороге к перевалу Джонса.

Перевал Джонса вел к Черной горе. Четкую фотографию пропавшей обнаружить не удалось; фотография на анкете была серой и расплывчатой, девочка на ней походила на сотню других девушек в лагере; однако по фотографии хотя бы можно было предположить, что у Марты темные волосы. Нашелся мужчина, подвезший девушку, которая добиралась автостопом на перевал Джонса; у нее были темные волосы, она была одета в синие джинсы и короткую кожаную куртку.

– Мне она не показалась девушкой из лагеря, – добавил он, – так, как говорила она, а девушки из лагеря «Филипс» не разговаривают, – сказал он и многозначительно посмотрел на шефа Хукка: – Билл, помнишь ту самую младшую девчонку у Бена Харра?

Шеф Хукк вздохнул.

– Ты видел еще кого-нибудь на той дороге?

Мужчина уверенно покачал головой.

Одна из младших вожатых в лагере, которую все звали Пятачок, в тот понедельник возвращалась из города поздно, в темноте, и ей показалось, что на дороге возле перевала Джонса кто-то спрятался за дерево, чтобы не попасть в свет фар. Она не рассмотрела, была ли то девочка или вообще человек, но шеф Хукк долго ее расспрашивал, выпытывая подробности.

– Скажи, ты сможешь посмотреть в глаза родителям этой девочки и сказать им, что даже не попыталась ее спасти? – требовал он ответа от Пятачка. – Не спасла невинную душу?

Уилл Скарлетт закрылась в лазарете и отказалась выпускать из рук фенобарбитал; по лагерю было объявлено, что медсестру беспокоить нельзя. Агент по рекламе лагеря отвечала на все звонки и руководила общим поиском. Репортеры окружных газет ожидали сенсации, однако эксклюзивную информацию получил семнадцатилетний сын владельца местной газеты; молодому человеку пришло в голову отправить к Черной горе поисковый вертолет, и лагерь потратил огромные средства на выполнение этого плана. Шестидневные поиски с вертолета ничего не дали, а сын владельца газеты впоследствии сообщил отцу, что предпочитает купить самолет, нежели унаследовать газету, которую в конце концов передали дальнему родственнику. Говорили, что девочку видели в городе за семьдесят пять миль от лагеря, мертвецки пьяную и пытавшуюся устроиться на работу в обувной магазин, однако хозяин обувного магазина не смог опознать ее фотографию, и позже установили, что девочка, о которой шла речь, на самом деле – дочь мэра этого города. Вдовствующая мать пропавшей девочки была подавлена горем и находилась под присмотром врача, поэтому в лагерь приехал дядя пропавшей и взял на себя личную ответственность за поиски. Девочки из лагеря вместе с учительницей по природоведению и местными охотниками прошлись по склону Черной горы в поисках сломанных или примятых ветвей и других знаков, но безуспешно, хотя им и помогали вызванные из города лучшие скауты из мужских и женских отрядов. Ходили слухи, что Старая Джейн, неутомимо бродившая по горе в кожаных штанах и полосатой бандане, несмотря на свою особую восприимчивость к холоду, упала мертвецки пьяной на глазах шефа полиции, и ее доставили домой на носилках, поспешно связанных из подручных материалов, из-за чего многие поверили, будто бы тело девочки было найдено.

В городе считали, что девочку убили и «сами понимаете что», а тело зарыли в неглубокой могиле к востоку от перевала Джонса, где лес на много миль вдоль берега Мутной реки на редкость густой и едва проходимый; те, кто охотились на перевале и знали о Черной горе не понаслышке, утверждали, что отыскать там тело едва ли возможно; сойдешь с тропы шагов на десять – и заблудишься, увязнешь в грязи по колено; в городе тайком сплетничали, что в темноте за девочкой следила воспитательница из лагеря, самая тихоня, пока та не пропала за деревьями, и ее крики о помощи не долетели ни до кого из подруг. По рассказам стариков, горожане помнили, как избавлялись в густом лесу от неугодных, хотя сами ни о ком из таких пропавших не слышали.

В лагере считали, что во всем виноваты опустившиеся горожане, выродившиеся в результате поколений межродственных связей в половине семей до идиотизма. Полагали, что какие-нибудь оборванцы заманили девочку на гору, надругались над ней и убили, а тело закопали или, как поговаривали некоторые в лагере, засыпали тело известью, – уж на фермах и в сараях у местной голытьбы чего только не припасено, хватит, чтобы избавиться от дюжины тел, а значит, уже к началу поисков от тела вряд ли что осталось, и искать больше нечего. В лагере верили, что именно такого злодейства следует ожидать от жителей маленького, затерянного посреди неизвестности городка, уверяли, что таких тупиц, как местные жители, редко где встретишь, и в поддержку своих слов указывали на необычное отсутствие успеха развлекательного представления, которое устраивали в лагере в начале каждого лета для родителей и горожан.

На одиннадцатый день поисков шеф Хукк, отчетливо понимавший, что может лишиться работы, созвал совет, пригласив дядю девочки, Старую Джейн и Уилл Скарлетт, которая вышла из лазарета на девятый день поисков и объявила о своих широко известных в узких кругах способностях к ясновидению и некромантии, с радостью и добровольно предложив свои услуги по обнаружению пропавшей любым возможным экстрасенсорным способом.

– Я полагаю, – начал шеф полиции, и в голосе его явственно прозвенело отчаяние, – что нам пора сдаться. Бойскауты ушли неделю назад, а сегодня поиски свернули и девичьи отряды.

Дядя пропавшей девочки кивнул. Благодаря стряпне миссис Хукк он набрал вес и распустил ремень, сравнявшись в этом с шефом полиции.

– Никакого прогресса не наблюдается, – сказал он.

– Я велела вам заглянуть под четвертый крытый мост от увядшего дуба, – напомнила Уилл Скарлетт. – Я вам говорила…

– Мисс Скарлетт, мы не смогли отыскать в округе ни одного увядшего дуба, – оборвал ее шеф Хукк, – а искали мы долго и тщательно. В этой местности вообще дубы не растут, – пояснил он, обращаясь к дяде девочки.

– Но я велела продолжать поиски, – настаивала провидица, – искать на левой стороне дороги к Эксетеру.

– Мы там смотрели, – ответил шеф Хукк. – Ничего не нашли.

– Знаете, – произнес дядя девочки и замолчал, как будто и так все было ясно. Он устало провел рукой по лбу и долго смотрел сначала на шефа полиции, а потом на Старую Джейн, которая тихо сидела за столом с бумагами в руках. – Знаете, – повторил он и опять замолчал. Наконец, обращаясь уже к Старой Джейн, он заговорил очень быстро: – Сегодня я получил письмо от сестры, она весьма расстроена, и это естественно. – Оглядев собравшихся, он снова произнес: – Естественно.

Все с благодарностью кивнули.

– Но вот еще что… она пишет, что, конечно, любит Марту и все такое, и, конечно, никто не скажет дурного о пропавшей девочке, наверное, с ней сделали что-то ужасное… – Дядя снова посмотрел каждому в глаза, и все снова кивнули. – Но она пишет, что, несмотря на все это… ну… она вполне уверена, что она передумала насчет лагеря «Филлипс». Я что хочу сказать, – произнес он и опять внимательно посмотрел на всех. – У сестры три девочки и мальчик… моя сестра, и, конечно, мы оба… нам ужасно жаль, и, конечно, мы не отменим награду и все такое, но я хочу сказать… – Он опять потер лоб. – Я имею в виду вот это самое. Старшая дочь, Хелен, замужем и уехала в Сан-Франциско, вот. Да. Я покажу вам письмо сестры. Вторая – Джейн, ну, она тоже замужем и живет где-то в Техасе, у нее сынишка лет двух. Есть третья девочка, Мейбл, она дома, с матерью, помогает по хозяйству и все такое. Ну… понимаете, о чем я? – На сей раз никто не кивнул, и дядя девочки сбивчиво продолжил: – Мальчик, сын, он в Денвере, и его зовут…

– Не важно, – перебил его шеф Хукк. Он встал и потянулся в карман за сигарой. – Скоро ужин, – произнес он, ни к кому в особенности не обращаясь.

Старая Джейн кивнула и зашелестела бумагами, которые держала в руках.

– У меня здесь все записано, – сказала она. – Девочка по имени Марта Александер подала заявление на пребывание в учебном лагере «Филлипс» для девочек-подростков с двенадцати до шестнадцати лет, ее заявление было занесено в досье с пометкой «возможно, сомнительная личность». Никаких записей о том, что девочка приехала в лагерь, не имеется. Несмотря на то, что ее имя было внесено в списки различных учебных групп, нет ни одной отметки о том, что она лично принимала участие в какой-либо деятельности. Насколько нам известно, она не использовала ни один из жетонов для входа в столовую, не пользовалась прачечной и не ездила на лагерных автобусах, не говоря уже об участии в танцах. Она не пользовалась ни полем для гольфа, ни теннисными кортами, ни лошадьми для верховой езды. Насколько нам известно, она никогда не посещала местные церкви, а наши записи, сэр, достаточно полные.

– Лазаретом она тоже не воспользовалась, – добавила Уилл Скарлетт, – или… психиатрической помощью.

– Вот видите? – заметил дядя девочки шефу Хукку.

– Она также не была ни вакцинирована, ни проходила проверку на витаминную недостаточность.

Тело, которое могло принадлежать Марте Александер, было найдено спустя чуть более года, поздней осенью, когда выпал первый снег. Тело обнаружили в зарослях колючих кустов, куда не пришло в голову заглянуть ни одному из поисковых отрядов, и нашли его два маленьких мальчика, забравшиеся туда в поисках ковбойского укрытия. Определить, как именно была убита девочка, оказалось невозможно, по крайней мере, такое утверждение выдвинул шеф полиции Хукк, который сохранил свой пост. Впрочем, удалось установить, что одета она была в черную вельветовую юбку, двусторонний непромокаемый плащ и синий шарф.

Ее похоронили без особых церемоний на местном кладбище; Бетси, присоединившаяся летом к отряду старших Охотников, но жившая в комнате одна, молча постояла у могилы, она так и не узнала по описанию ни одежду, ни тело. Старая Джейн тоже присутствовала на похоронах, как и подобает начальнику лагеря. На кладбище кроме них с Бетси никого не было. Нельзя сказать, что Старая Джейн плакала по пропавшей девочке, хотя время от времени подносила к глазам простой белый платок, раз уж приехала на похороны из самого Нью-Йорка.

Предзнаменование

«Фэнтези и научная фантастика», март 1958 г.

Вряд ли кто-нибудь мог бы с уверенностью заявить, что уживаться с бабушкой Уильямс легко и приятно. Как иногда замечала ее дочь, предварительно осыпав мать всевозможными комплиментами: «Она, конечно, очень хорошая, но иногда с ней трудновато». А ее зять, чье терпение было поистине огромным, а вежливость – неизменной, с ласковой улыбкой говорил жене: «Похоже, бабуля быстро стареет». Даже оба ее внука, пообщавшись с ней, порой приходили в бешенство, восклицая «О, бабушка!» или «Боже мой!» таким тоном, к какому прибегают дети, когда не могут выразить чувства словами.

Обычно, однако, бабушку Уильямс все любили почти так же сильно, как и она их всех: и ели пирожные с заварным кремом, которые она так заботливо готовила, и смиренно принимали маленькие сюрпризы, которые она для них придумывала, и дарили ей теплые шарфы и перчатки на Рождество, и сделанные своими руками сердечки на День Святого Валентина, и гардении на День матери, и водили ее на ужин в ресторан, и в театр в День рождения, и всегда находили ее очки, когда она их теряла, и приносили ей книги из библиотеки, и не забывали поцеловать ее на ночь, и вежливо разговаривали с двумя или тремя ее старыми друзьями, которые еще не покинули этот мир и иногда заходили к ней в гости. И когда однажды утром за завтраком бабуля во всеуслышание объявила, что собирается пройтись по магазинам, никто даже не посмел ей перечить.

– Могу я чем-то тебе помочь? – предложила ее дочь, заглядывая в кофейник. – Я поеду сегодня в город и буду рада выполнить любые твои поручения.

– И я могу привезти все, что нужно, – отозвался зять. – Мне совсем не трудно остановиться где-нибудь по дороге домой.

Бабушка недовольно покачала головой.

– Дело очень важное, – заявила она. – Я должна все сделать сама.

– Можно мне с тобой? – попросилась ее восьмилетняя внучка, Эллен, о который все говорили, что она просто копия бабушки в детстве.

– Ни в коем случае, – отрезала бабушка. – Это сюрприз.

Если сидевшие за столом и вздохнули, то бабушка этого не заметила.

– Сюрприз для всех, – уточнила она. – Помните, что было вчера?

Все помнили, что случилось вчера – настоящее событие. Вчера бабушка получила с утренней почтой чек на тринадцать долларов и семьдесят четыре цента с сопроводительным письмом, в котором сообщалось, что отправитель задолжал некоторую сумму бабушкиному мужу почти двадцать лет назад, а теперь выплачивает долг вдове с процентами. Зять вычислил проценты, и все сошлось. Сегодня бабушка была богата.

– Сюрприз для всех, – радостно повторила она, – на полученные вчера деньги.

Дочь открыла было рот, чтобы возразить, однако не сказала ни слова. Ничто из того, что бабушка могла купить за тринадцать долларов и семьдесят четыре цента, не доставило бы ей большего удовольствия, чем сюрпризы для всех.

– Замечательно, – в конце концов произнесла дочь, многозначительно оглядывая мужа и детей.

– Очень любезно с вашей стороны, – проговорил зять.

– Я хочу… – начала Эллен.

– Дорогая, это будет сюрприз, – напомнила ей мать.

– Но я хочу знать, что хочет Эллен, – сказала бабушка. – Роберт, принеси мне карандаш и бумагу.

Ее старший внук, которому исполнилось десять лет, торопливо ушел и тут же вернулся, отчасти потому, что его настойчиво учили обращаться с бабушкой вежливо, а отчасти потому, что сюрпризы бывали не каждый день.

– Теперь говорите, – велела бабушка, ее карандаш уткнулся в бумагу. – Маргарет?

– Ты хочешь знать, чего я хочу? – спросила ее дочь и, подумав, медленно произнесла: – Не знаю… может, носовой платок? Или коробку конфет?

– Если бы я решила подарить тебе духи, – лукаво прищурившись, намекнула бабушка, – какие порадовали бы тебя больше всего?

Ее дочь снова задумалась.

– Мне нравится «Гвоздика».

– Гвоздика, – повторила бабушка и записала название.

Потом она испытующе посмотрела на зятя.

– Джон, а что тебе?

Он серьезно задумался.

– Сейчас-сейчас. Наверное, больше всего мне нужно несколько хороших сигар. Я обычно курю «Эль Синьо».

– Сигары, – с благоговением повторила бабушка. – Это правильно. Твой дедушка говорил, что сигареты – для женщин и детей. Какие, говоришь, сигары ты куришь?

– «Эль Синьо».

– Странное название. Я не знаю, как оно пишется, – призналась бабушка. – Что это значит по-английски?

– Знак, – ответил он, не глядя на жену.

– Знак, – проговорила бабушка, записывая. – Видите ли, – объяснила она, – мужчину всегда можно спросить, что значит название на коробке сигар.

– Теперь я? – спросила Эллен.

– Теперь ты, внучка.

– Кукольный дом с настоящим стеклом в окнах, – выпалила Эллен, – и куклу-невесту, живого котенка, и…

– Только не живого котенка, – поспешно вмешалась мать.

– Тогда игрушечного котенка? – широко раскрыв глаза, попросила Эллен. – Голубого котенка?

– Великолепно, – кивнула бабушка и записала: – Голубого кота.

– Роберт, твоя очередь, – объявила она.

– Роликовые коньки, – сообщил Роберт. – И рацию.

– Что? – переспросила бабушка.

– Переносную рацию. Это что-то вроде телефона.

Бабушка посмотрела на своего зятя, который улыбался и пожимал плечами.

– Телефон. – Записала бабушка. Она откинулась на спинку стула и, отведя подальше листок со списком, прочла: – Гвоздика. Знак. Голубой кот. Телефон. – Улыбнувшись, она добавила: – А теперь – мне. Я хочу кольцо.

– Кольцо? – спросила ее дочь. – У же тебя есть кольца. У тебя есть кольцо с бриллиантом, и маленькое, с камеей, и папино серебряное кольцо с печатью, и…

– Все не то, – энергично покачивая головой, заявила бабушка. – Я видела в магазине маленькое кольцо. Оно стоило двадцать девять центов, посеребренное, с двумя соединенными сердечками. Мне понравилось это кольцо.

Ее дочь и зять переглянулись.

– Если ты подождешь до дня рождения, – начала дочь, – возможно, у тебя будет такое же кольцо из настоящего серебра; если оно тебе так нравится, мы закажем такое же у ювелира.

– Я хочу именно то кольцо, которое видела в магазине, – настойчиво сказала бабушка.

Она поднялась, взяла список и аккуратно положила его в карман.

– А теперь я пойду за покупками.

Когда бабушка ушла в свою комнату за пальто и шляпой, ее дочь с тревогой обратилась к мужу:

– Как ты думаешь, все в порядке? Я могу настоять на том, чтобы поехать с ней.

– Она так радуется, что испортить ей настроение будет просто стыдно, – ответил муж. – И, разумеется, с ней все будет в порядке.

– Если ей понадобится помощь, ее не бросят в беде, – согласилась дочь. – Все всегда готовы помогать пожилым женщинам.

Облачившись в аккуратное черное пальто и маленькую щегольскую шляпку с фиалками, бабушка вышла из дома ровно в десять утра, спустя час после того, как ее зять отправился в контору, и час и десять минут после того, как ее внуки шумно влезли в школьный автобус. Дочь помахала ей на прощанье с порога, глядя, как бабушка идет по улице. Бабушка Уильямс решила отправиться в город на автобусе, а не на такси, и дочь смотрела ей вслед, пока та не дошла до перекрестка, не остановила автобус, уверенно взмахнув зонтиком, и не поднялась по ступенькам в салон с помощью водителя и двух пассажиров. «Люди о ней позаботятся, – подумала дочь, – и, восхищенно улыбаясь, вернулась в дом, чтобы домыть оставшуюся после завтрака посуду. – Попозже переоденусь и тоже поеду в город, – подумала она, – отыщу ее там и привезу домой».

Бабушка Уильямс гордо сидела в автобусе, прекрасно понимая, какое внимание привлекает. Ее зять обналичил чек, и у бабушки в сумочке лежали тринадцать долларов и семьдесят четыре цента. Бабушка Уильямс думала, что список подарков надежно спрятан в кармане, однако листок бумаги выпал и остался на сиденье автобуса, когда она вышла на остановке в центре города, воспользовавшись помощью водителя, доброго пассажира и двух школьниц.

Не всякому выпадали такие приятные два дня, как бабушке Уильямс. Например, мисс Эдит Уэбстер потратила сорок восемь часов (а это были первые два дня ее отпуска!) на неприятный и бесполезный спор. Эдит любила свою мать почти так же сильно, как дочь бабушки Уильямс – свою, вот только мать Эдит была, возможно, лишь толику более эгоистична, чем бабушка, которая, на что Эдит не преминула бы указать, будь она с ней знакома, хотя бы разрешила своей дочери выйти замуж. Мать Эдит же весьма резко высказывала свою точку зрения на сей счет.

– Если ты выйдешь замуж за этого Джерри, – заявила она Эдит, как заявляла не раз и не два за последние три года, – ты бросишь свою несчастную мать на произвол судьбы, и, хоть я и уверена, что тебе нет до меня никакого дела, теперь-то я точно знаю, что тебе нет до меня никакого дела, тебе безразлично, что станет с твоей бедной несчастной матерью, и это навсегда останется на твоей совести, по крайней мере, я надеюсь, ты не забудешь, что оставила мать умирать от голода.

– Ты не умрешь от голода, – снова и снова отвечала Эдит последние три года, хотя фраза давно уже потеряла всякий смысл от того, что ее повторяли так часто. – Тетя Марта зовет тебя переехать к ней, а мы с Джерри будем давать тебе деньги.

– Тетя Марта? К чему мне жить с тетей Мартой? Ты совершенно не думаешь о том, каково мне было бы жить с тетей Мартой.

В то утро, когда бабушка Уильямс так беспечно отправилась за покупками, Эдит наконец высказала куда больше ярости, чем решалась проявить в разговоре с матерью прежде:

– Я имею право выйти замуж и завести свою собственную семью, а ты пытаешься меня остановить, и это – несправедливо.

– Ты моя дочь, – ответила ее мать, – и ты обязана мне всем: образованием, заботой и любовью, которые я давала тебе все эти годы. Я не позволю тебе бросить меня на произвол судьбы, чтобы я умерла с голоду.

Тогда Эдит схватила шляпку и убежала из дома, не дослушав материнскую тираду о неминуемой голодной смерти, и о том, как Эдит, возможно, вспомнит о ней и вернется, чтобы застать ее на смертном одре, но все равно не получит прощения.

Шагая по улице, Эдит, добрая и милая девушка, очень не любившая ссоры, твердо сказала себе, что решение должно быть принято и немедленно. Судя по всему, мать не собирается менять свое мнение, и, как бы она ни старалась ее игнорировать, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что Джерри, терпеливо ожидавший ее целых три года, начал проявлять беспокойство, замечая, что все его друзья женаты (а ведь мужчине хочется завести семью прежде, чем ему исполнится тридцать лет) и что, по его личному мнению, мать Эдит никогда не сдастся, и что пора бы им пожениться, а старушка даст свое согласие после свадьбы. Эдит думала, что на самом деле Джерри прав, если взглянуть на все беспристрастно, однако не могла набраться мужества, чтобы бросить матери вызов.

Шагая по улице (примерно в двух милях от бабушки Уильямс, которая как раз смело направлялась к другому автобусу), Эдит в своем аккуратном темно-синем пальто и красной шляпке (в отличие от бабушки, которая была одета в черное пальто и шляпку с фиалками) глубоко вздохнула и подумала: «Если бы я только знала, что мне делать; вот бы кто-нибудь или что-нибудь как-нибудь показал бы мне дорогу, решил за меня, дал бы знак».

А это, конечно же, очень опасные мысли.

Эдит добралась на автобусе до центра города почти в то же время, что и бабушка, и, по странному стечению обстоятельств, даже прошла мимо нее на улице, не заметив, и бабушка не заметила Эдит. Возможно, Эдит подумала, бросив взгляд на бабушку Уильямс: «Что за милая старушка в шляпке с цветами!» Возможно, бабушка Уильямс тоже подумала: «Что за симпатичная девушка с таким печальным взглядом!» Такое случается ежедневно. Как бы то ни было, Эдит, которая направлялась к подруге на другой конец города (ей Эдит могла излить свои несчастья и получить в ответ хотя бы сочувствие, если не помощь), села не на тот автобус. Она беспокоилась, была погружена в свои мысли, а на автобусной остановке собралось много людей, и Эдит не посмотрела на номер автобуса, когда кто-то в толпе рядом с ней громко сказал: «Этот идет на Лонг-авеню», куда Эдит, собственно, и намеревалась попасть, и она зашла в автобус, заплатила за проезд и села там, где совсем недавно сидела бабушка, а теперь лежал список подарков – предзнаменование для Эдит. Эдит взяла листок бумаги и положила в карман, думая, что сама его выронила, приняв, возможно, за пересадочный талон или за клочок конверта с адресом; она машинально положила листок в карман.

Эдит была не из тех, кто, осознав, что ошибся автобусом, тут же встает, кричит и упрекает водителя в том, что он едет не туда, и настаивает на том, чтобы выйти на первом же повороте. Она немного злилась на себя за ошибку, однако вовсе не была склонна обвинять в обмане автобусную компанию. В конце концов, ей не так уж и важно добраться до дома подруги как можно скорее. Оказавшись в неизвестном районе города, Эдит могла бы выйти на любой остановке, пообедать в первом же попавшемся ей на пути ресторане и, никуда не торопясь, поехать дальше, к подруге. Итак, на первой остановке она вышла из автобуса и встала, оглядываясь и дожидаясь, пока он с ревом не отъедет.

Тогда-то и начались события, которые могли бы показаться Эдит сном, если бы не то, как все закончилось. Ибо, стоя на остановке, она поняла, что, во-первых, находится в совершенно неизвестной ей части города, где никогда раньше не бывала, а во-вторых, что рядом нет никакой достопримечательности, даже знака, указывающего на ресторан или кафе. Иными словами, ни одного заведения, куда могла бы заглянуть приличная одинокая девушка и выяснить, где она находится, не показавшись при этом глупой. Ею овладело приятное чувство, которое приходит, стоит лишь потеряться в большом городе, имея в кармане достаточно денег, и втайне полагая, что всегда доберешься домой на такси. Эдит думала, что сбежала хотя бы на некоторое время и от матери, и от Джерри. Однако вскоре ошеломленно поняла, что у нее нет с собой денег. Кошелек с мелочью, который она засунула в карман, уходя из дома, содержал вместо нескольких однодолларовых купюр и пятерки, которые она совсем недавно потратила на шляпку, красовавшуюся у нее на голове – четыре монетки по пять центов и примерно семь монет по одному пенни. Вот так Эдит оказалась брошена на произвол судьбы.

Поначалу ей подумалось, что надо бы отойти в уединенное местечко и как следует обо всем подумать. Вернуться на автобусе в центр города? Где же автобусная остановка? Эдит посмотрела во все стороны и не увидела знакомый знак. Она стала рыться в карманах и обнаружила бабушкин список. Сначала ей показалось, что это затерявшаяся долларовая купюра, но, развернув листок, Эдит прочитала: «Гвоздика. Знак. Голубой котенок. Телефон. Кольцо».

– Что за черт? – громко произнесла Эдит, и проходивший мимо ребенок остановился, посмотрел на нее, и спросил:

– Что?

– Ничего, – быстро ответила Эдит. – Обыкновенное предзнаменование.

Ребенок еще постоял, поглазев на нее, и ушел, то и дело оглядываясь.

Эдит была достаточно умна, чтобы понять: когда просишь у судьбы знак и получаешь его, самое меньшее, что можно сделать – подчиниться. Перечитывая список, она остановилась, чтобы полюбоваться старомодным почерком, настолько похожим на голос из сладкого и понятного прошлого, что ей подумалось: «Если предзнаменование говорит о гвоздиках, значит, это очень важно». Улыбаясь, хотя и не столь радостно, как могла бы, не подоспей предзнаменование точно по расписанию, Эдит зашагала по улице к центру города, оглядываясь в поисках гвоздики. В тот момент она сделала свое первое открытие о предзнаменованиях: они, как правило, намного сложнее, чем кажется; гвоздик было куда меньше, чем можно ожидать в начале лета. Например, цветочный магазин – идеальное место для поиска, однако внимательно изучив витрину старенького магазинчика под гордой вывеской «Уникальный флорист», Эдит обнаружила, что гвоздик в нем нет. Розы – да, были, равно как и лилии, фиалки, папоротники рядом с увядшими маргаритками. А гвоздик – ни одной. Эдит в недоумении направилась дальше. В окне похоронной конторы виднелись бумажные цветы – там могли быть как гвоздики, так и любые другие цветы, но похоронная контора, решила Эдит, – неподходящее место для исполнения предзнаменования, туда судьба ее бы точно не повела.

Эдит прошла еще четыре квартала и уже начала отчаиваться, когда совсем рядом кто-то произнес:

– Простите, вы мисс Мюррейн?

Эдит повернулась – вопрос был адресован ей. Сначала она даже не поняла, что сказал мужчина, потому что у него в петлице белела гвоздика. Вспомнив, что предзнаменование говорило не о «гвоздиках», а о «гвоздике», Эдит взглянула мужчине в лицо и переспросила:

– Что вы сказали?

– Вы мисс Мюррейн? – снова очень вежливо произнес мужчина.

– Нет, боюсь, что нет, – ответила Эдит.

– Вы уверены? – уточнил мужчина.

– Да.

– Никаких сомнений?

Эдит посмотрела на него внимательней.

– Я не та, кого вы ищете, – со всей твердостью, на какую была способна, заявила она. И, заметив, что мужчина встревожен, добавила: – Мне очень жаль.

– Мне тоже, – вздохнул он.

– Разве вы не знаете эту даму? – удивилась Эдит.

Он засмеялся.

– Подойдите и увидите все сами.

Мужчина вежливо взял Эдит под руку и провел ее дальше по улице, где у витрины какого-то магазина толпились люди. Это оказалась бакалейная лавка, объявившая «Грандиозный день открытия». Двери магазинчика были задрапированы ярко-красными флагами, а на тротуаре стояли таблички с надписью: «Бесплатная содовая для леди». Толпа у витрины расступилась перед Эдит и ее провожатым.

– Видите? – спросил мужчина, и Эдит отметила знак на улице.

«Знак», второе слово в ее предзнаменовании.

«Найдите мисс Мюррейн», – говорилось на знаке. – «Найдите ее, найдите ее, найдите ее».

И шрифтом поменьше: «Сегодня бакалейная лавка “Братья Мюррейн” объявляет: найдите мисс Мюррейн, нашу добрую знакомую, подойдите к ней и скажите: “Вы мисс Мюррейн?” И когда она ответит: “Братья Мюррейн – лучшие бакалейщики в городе”, приведите ее к нам, и мы дадим продуктов из нашего магазина на сто долларов. Специальное предложение в честь открытия. Только сегодня!»

И в самом низу, совсем маленькими буквами, значилось: «Особый знак: мисс Мюррейн носит шляпку того же цвета, что и сумки, в которые “Братья Мюррейн” упаковывают свой особый кофе».

– Красный, – произнес мужчина, заметив, что Эдит наклонилась вперед, чтобы прочитать маленькие буквы на нижней части таблички, – они упаковывают свой особый кофе в красные мешки.

– Понятно, – ответила Эдит, которая, конечно же, была в красной шляпке. Она улыбнулась мужчине с гвоздикой. – Хотела бы я вам помочь.

– И я бы не отказался от такой помощи, – отозвался мужчина. Они выбрались из толпы и остановились на тротуаре. – Мне бы не помешали продукты на сто долларов.

– Если я увижу мисс Мюррейн, то постараюсь поймать ее для вас, – пообещала Эдит.

– Поймайте ее для себя, – сказал он серьезно. – Они насчет приза не шутят. – Резко взглянув на часы, он ахнул: – Боже милостивый! Уже столько времени!

– Кстати, – воскликнула Эдит, когда мужчина повернулся, чтобы уйти, – скажите, пожалуйста, почему у вас гвоздика в петлице?

– Гвоздика? – повторил он, оглядев себя. – Ах, эта. Потому что я женюсь. Через десять минут.

И он заспешил прочь по улице.

– Поздравляю, – ошарашенно крикнула ему вслед Эдит.

Минуту она стояла в замешательстве, повторяя про себя: гвоздика, знак, знак, гвоздика, знак, знак, гвозд…

Поняв, что заговаривается, она сжала губы и потянулась в карман за запиской.

– Гвоздика, – прочла она. – Знак. Голубой кот. Голубой кот? – Эдит нахмурилась. – Голубой кот? Голубой кот? Голубой кот? – бессвязно забормотала она.

Расправив плечи, она уверенно свернула на широкую улицу, которая, по всей вероятности, являлась ближайшей к центру города транспортной артерией.

– Простите, вы мисс Мюррейн?

Эдит повернулась; теперь ее окликнула женщина, и ей стало жаль, что она не мисс Мюррейн, ведь прохожая заранее обрадовалась, что получит продуктов на сотню долларов, да и по ее виду было ясно, что продукты ей пришлись бы очень кстати.

– Простите, – покачала головой Эдит. – Мне очень жаль, что я не она.

– На вас подходящая шляпка, вот я и спросила, – пояснила женщина и, вежливо улыбнувшись, отправилась дальше.

«Если я сейчас пойду домой, – думала Эдит, – то мама опять набросится на меня из-за Джерри, а если так и буду блуждать по улицам, все равно рано или поздно придется вернуться, и этот спор…»

– Вы мисс Мюррейн?

– Нет, я не мисс Мюррейн.

– Просто подумала, спрошу на всякий случай.

«Или вот еще что, – думала Эдит, – если я приду домой и скажу ей раз и навсегда…»

– Вы мисс Мюррейн?

– Нет, мне очень жаль.

– Вы уверены?

– Уверена.

– Ну ладно.

«Наверное, лучше всего отложить решение на некоторое время, и, может быть, каким-то образом…»

– Смотрите, это мисс Мюррейн! Вы мисс Мюррейн, да?

– Нет, простите…

– Мисс Мюррейн эй, я поймала ее, это мисс Мюррейн!

Оглядываясь, Эдит вдруг встревоженно заметила, что ее окружает целая толпа. В основном женщины, домохозяйки, отправившиеся утром за покупками; некоторые толкали перед собой детские коляски. Она увидела и нескольких мужчин. Все они: мужчины, женщины, дети – смотрели на нее и на толстую, краснолицую женщину, которая вцепилась ей в руку.

– Я держу ее, я держу ее!

– Послушайте, – тихо сказала Эдит краснолицей женщине, – мне очень жаль, но я не мисс Мюррейн. Меня уже спрашивали и не раз…

– Сто баксов на продукты, черт возьми!

Эдит, пытаясь вырваться, обнаружила, что краснолицая женщина держит ее очень крепко, точно капризного ребенка.

– Пожалуйста, – настойчиво проговорила Эдит, – поверьте мне…

– Джордж, Магги, Эрл! Я ее поймала, смотрите, это я поймала ее, девушку с продуктами!

– Выпустите меня, – потребовала Эдит, с силой пытаясь вырваться. – Послушайте, – повторила она, увещевая толпу: – Если бы я была мисс Мюррейн, я бы непременно призналась, разве нет? Но на самом деле это не так.

– Она пытается уйти, мисс, – заметил один из мужчин. – Если она уйдет, твои продукты пропадут вместе с ней.

– А теперь ты меня послушай, – заявила краснолицая женщина, обращаясь к Эдит, и даже встряхнула ее руку. – Ты у меня эти продукты не отберешь, понятно?

– Но я не могу получить… – К Эдит вернулся здравый смысл, она расслабилась и очень спокойно предложила: – Пойдемте в бакалейную лавку. Пусть они сами скажут, что я никакая не мисс Мюррейн.

– Отведем ее в магазин! – подхватила клич толпа, увлекая Эдит к бакалейной лавке.

Краснолицая женщина шла впереди, почти волоча за собой Эдит, и кричала направо и налево:

– Я поймала ее, я поймала ее, я поймала девушку с продуктами!

Бакалейная лавка находилась в двух кварталах; Эдит с толпой прошли всего лишь квартал или около того, когда им навстречу выбежала стайка детей, вопящих на всю улицу:

– Мисс Итон получила приз! Мисс Итон получила всю бакалейную лавку, мисс Итон забрала все, мисс Итон нашла девушку в красной шляпе, мисс Итон…

Женщина с красным лицом, державшая Эдит, остановилась, уставилась на нее свирепым взглядом, и лицо ее покраснело еще больше.

– То есть ты имеешь в виду, – начала она довольно сдержанным голосом, очевидно, чтобы ее неминуемый гнев оказался еще страшнее, – ты заявила мне, что была той девушкой, а на самом деле – нет?

Она отпустила Эдит, чтобы положить руки на бедра, и Эдит, растерявшая все достоинство, воспользовалась моментом, развернулась и побежала прочь.

Она нырнула в переулок. На миг ей показалось, что краснолицая женщина гонится за ней, однако спустя пару минут по звукам долетевших с улицы голосов догадалась, что женщина с красным лицом в сопровождении толпы направилась в бакалейную лавку, чтобы оспорить приз мисс Итон. Задыхаясь от быстрого бега, Эдит перешла на шаг и стала искать место, где могла бы потратить пятицентовик на чашку кофе и передохнуть. Впереди она разглядела грязную вывеску, болтающуюся над тротуаром. На ней было написано: «Обед у Китти». Подойдя ближе, Эдит увидела, что Китти с причудливым юмором украсила витрину своего кафе рисунком – со стекла на Эдит смотрела огромная голубая кошка.

– Голубая кошка, – пробормотала Эдит. – Кошка у Китти.

Не раздумывая более ни минуты, она зашла внутрь. Там оказалась лишь длинная стойка с табуретами и бутылочками с кетчупом и крошечными сахарницами, расположенными через равные промежутки, а сама Китти сидела в самом конце стойки на складном стуле. Эдит тоже устало присела на табурет, а Китти поднялась и медленно, точно Эдит была мышкой, направилась к ней вдоль стойки.

– Кофе, пожалуйста, – попросила Эдит, когда Китти почти добралась до нее. – Черный кофе, пожалуйста.

Китти кивнула и смерила посетительницу взглядом.

Эдит попыталась улыбнуться.

– Если вам кажется, что я и есть мисс Мюррейн, то ответ – нет, – проговорила она. – Ее уже нашли.

– Я очень рада, – ответила Китти. – Что такое Мисмюррейн?

– Не важно, – благодарно выдохнула Эдит. – Вы знаете что-нибудь о предзнаменованиях?

– Предзнаменования, – повторила Китти. – Мисмюррейн. Нет.

– Ладно, – произнесла Эдит. – Найди вы предзнаменование, пошли бы за ним?

– Я бы не побежала за радугой ради горшка с золотом, – туманно высказалась Китти.

Она с достоинством налила кофе в чашку и поставила ее перед Эдит, которая чуть не вздрогнула от неожиданности.

«Теперь от предзнаменования уже не сбежать», – подумала она. Когда Китти вернулась на свое место в конце стойки, Эдит вытащила из кармана бумажку и еще раз прочла, что на ней было написано, хотя и помнила все слова наизусть.

– Телефон, – тихо проговорила она себе под нос, подняла голову и гораздо громче обратилась к Китти: – Где у вас телефон?

Китти, не отрываясь от комиксов, ткнула указательным пальцем в настенный телефонный аппарат в конце стойки. Кабинки там не имелось, и Китти, да и любой, кому вздумалось бы зайти в кафе, услышали бы каждое слово говорившего. Впрочем, знак был таким явным и недвусмысленным, что, сжав в кулаке два оставшихся драгоценных пятицентовика, Эдит поспешила к аппарату.

Набрав номер по памяти, она целую вечность ждала, пока на том конце возьмут трубку.

– Гараж Гамбеля.

– Джерри у вас? – робко спросила Эдит.

– Подождите, я посмотрю. – Голос прозвучал чуть дальше от трубки, отдаваясь эхом. – Джерри? Джерри? Тебя дамочка к телефону.

После бесконечного ожидания – Эдит буквально слышала, как заканчиваются пятицентовики в автомате, – ей ответили:

– Алло?

– Джерри? Это Эдит.

– Эдит? – удивленно переспросил Джерри. – Что-то случилось?

– Джерри, – слабым голосом произнесла она. – Прости, что заставила тебя ждать. Теперь я знаю, что нужно делать. Конечно, если ты все еще хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж.

– Да? – Эдит очень хотелось надеяться, что в его голосе прозвучало больше радости, чем недоумения. – Хорошо, – ответил Джерри, и она поняла: он знал, что рано или поздно она позвонит ему и скажет именно эти слова.

– Ты можешь сейчас ко мне приехать?

– У меня через десять минут обеденный перерыв. Куда ехать?

– Я в «Голубой кошке», – сказала Эдит. – Какая разница! Нет, подожди минутку. Где я? – повернувшись, спросила она у Китти.

Китти подняла голову и долго смотрела на Эдит.

– Угол Цветочной улицы и Ист-авеню, – наконец, ответила она. И поинтересовалась: – Сколько времени тебе понадобилось, чтобы принять решение?

– Три года, – сказала ей Эдит. – Угол Цветочной улицы и Ист-авеню, – произнесла она в трубку.

– Ясно, – произнес Джерри. – Минут за двадцать доберусь. А кто станет заботиться о твоей матери?

– Ей придется самой позаботиться о себе. Мне нужно, чтобы кто-то позаботился обо мне.

– Согласна, – произнесла за спиной у Эдит Китти.

– Верно, – согласился Джерри.

– И еще кое-что, Джерри, – продолжила Эдит. – Слушай, ты не мог бы… Я имею в виду… В предзнаменовании сказано… Ты не мог бы…

– Что? – спросил Джерри.

– Что? – эхом отозвалась Китти.

– Кольцо, – вздохнула Эдит.

– Оно уже у меня, – ответил Джерри.

– Что он сказал? – полюбопытствовала Китти.

– Он сказал, что кольцо у него, – передала ей Эдит.

– Что? – не расслышал Джерри.

– Молодец, – одобрила Китти.

– До свидания, – попрощалась Эдит с Джерри и с улыбкой выслушала его ответ.

Повесив трубку, она состроила Китти гримаску.

Китти усмехнулась.

– Три года, чтобы принять решение, – покачала она головой. – Ты, должно быть, сумасшедшая.

Бабушка Уильямс приехала домой на такси как раз в то время, когда ужин был готов, а ее дочь в третий раз объявила, что прямо сейчас вызывает полицию, а ее зять в двадцатый раз предложил подождать, ведь бабушка заботилась о себе восемьдесят семь лет и едва ли могла попасть в неприятности сейчас.

– Ну вот что, – возвестила бабушка, когда ее зять и внуки бросились ей навстречу, чтобы забрать покупки, – уж и денек у меня выдался… – Она улыбнулась и добавила: – Никаких сюрпризов, пока мы все не усядемся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила ее дочь. – Я так волновалась.

Бабушка лишь недоуменно на нее посмотрела.

– Со мной все в порядке, – заявила она. – Или ты думала, меня арестовали или что-то вроде того?

Когда все в относительной тишине сидели за столом, смотрели на поданный десерт (внуки в восторженном ожидании чуть было не отказались от шоколадного пудинга), и кофейные чашки были расставлены, бабушка откинулась на спинку стула и многозначительно произнесла:

– Пора. – Она махнула внукам и велела: – Принесите подарки, только осторожнее.

Дети поспешно схватили свертки, и совсем не так осторожно, как их просили, и сложили их бабушке на колени.

– Ну что, – проговорила она, затягивая напряженную паузу. – Все готовы?

Внуки бурно закивали.

Бабушка аккуратно подняла один пакет, перевернула его и положила на стол.

– Это мне? Бабушка, мне? – одновременно воскликнули охваченные любопытством внуки.

Бабушка покачала головой.

– Подождите.

Она выбрала другой сверток, ощупала его и торжественно передала дочери.

– Это тебе.

Затаив дыхание, все ждали, пока дочь разворачивала сверток, с особой тщательностью снимала и складывала обертки, сматывала куски бечевки. И вот у нее в руках появилась коробка.

– Конфеты, – ахнула дочь. – Какое чудо! Спасибо!

Она с благодарностью показала коробку всем сидящим за столом.

– Открывай, открывай, – закричали внуки. – Когда бабушка раздаст подарки, нам всем достанется по кусочку шоколада!

Следующим свой подарок открыл зять.

– Галстук! – обрадованно воскликнул он. – Какой красивый! Вы только взгляните: сине-красно-оранжево-зеленый галстук!

Внучка, маленькая девочка, которая по всеобщему мнению была так похожа на бабушку в детстве, получила набор тарелок, на которые сразу же разложила для всех по второй порции шоколадного пудинга. Десятилетний внук получил ковбойский пистолет.

– Боже, бабушка! – воскликнул он. – Ну и дела!

– Видите ли, – оглядывая всех любящим взглядом, принялась объяснять бабушка, – я потеряла свой список где-то по дороге.

– Очень жаль, – сказала ее дочь, открывая коробку с конфетами.

– Ужасно, – посочувствовал зять, бросая неопределенные взгляды на галстук.

– И мне пришлось вспоминать, – продолжала бабушка, – чего вы все хотели.

– Я получил именно то, что очень давно хотел! – выпалил внук. – Руки вверх! – крикнул он, целясь в отца.

– А еще, – сказала бабушка, обращаясь к дочери и зятю, – я встретила такого удивительного молодого человека! Я шла в ресторан, чтобы выпить чашечку чая, а он пронесся мимо и чуть не сбил меня с ног. Это было очень грубо с его стороны, но он очень торопился. – Бабушка замолчала и рассмеялась, глядя на выражения лиц дочери и зятя. – Он остановился и извинился передо мной, – продолжала она, – и знаете что? Он сказал, что собирается жениться. Он сказал, – задумчиво вздохнув, добавила она, – что после трех лет ухаживания его дама сердца наконец-то дала согласие.

– Невероятно, – сказал ее зять.

– Очаровательно, – отозвалась его жена.

– Это так романтично, – счастливо заключила бабушка.

Очень странный дом по соседству

(Первоначально опубликовано под названием «Незнакомцы в городе» в газете «Сатурдей Ивнинг Пост» в мае 1959 г.)

Я никогда не сплетничаю. Если что на свете я и ненавижу, так это сплетни. Неделю назад или около того Дора Пауэрс вновь завела со мной по телефону разговор о мальчишке Харрисов, и я прямо так ей и заявила: если услышу о нем еще хоть слово, то не стану с ней разговаривать до конца дней своих, и не разговариваю до сих пор. Прошла неделя, а я ни слова не сказала Доре Пауэрс – вот такого я мнения о сплетнях. Том Харрис всегда слишком потакал мальчишке, выпороть бы того разок – сразу прекратил бы выкидывать свои фортели, – я так и сказала Тому Харрису раз сто или больше.

Если бы я не злилась так при одной мысли о доме по соседству, то покатывалась бы со смеху, глядя, как все в городе собираются в магазинах и по углам, чтобы потихоньку посудачить о феях и лепреконах, хотя всем известно, что такого не бывает и никогда не было, и они зря головы ломают, отыскивая новые темы для болтовни. Я уже говорила, что никогда не сплетничаю, даже о лепреконах и феях, хотя в последнее время мне кажется, что у Джейн Доллар с головой не все в порядке. В семейке Долларов никто не доживает до самого конца в полном рассудке, а Джейн уже столько лет, сколько было ее матери, когда та отправила пирог на распродажу и забыла положить в него яйца. Поговаривали, что она сделала это нарочно, пытаясь поквитаться за то, что ее так и не попросили возглавить хотя бы один ярмарочный киоск. Однако большинство придерживалось мнения, что старушка растеряла последние мозги, и я осмелюсь заметить, что она наверняка видела у себя в саду и фей, если уж на то пошло. Когда Доллары доживают до таких лет, то болтают все, что угодно, а Джейн Доллар сейчас столько же лет, сколько было тогда ее матери, плюс-минус шесть месяцев.

Меня зовут Адди Спиннер, и я живу на Мэйн-стрит, в предпоследнем доме. За моим домом стоит еще один, а потом Мэйн-стрит убегает в лес, в Чащу Спиннера – так ее называют, потому что первый дом в нашем городке построил мой дед. До того, как туда вселились эти чокнутые, дом принадлежал Бартонам, но они переехали, потому что глава семьи устроился на работу в другой город, и давно было пора, скажу я вам, они ведь целый год просидели на шее сестры и ее мужа.

Когда Бартоны наконец съехали, задолжав кому только можно, как легко догадаться, те сумасшедшие заняли их бывший дом очень быстро, а о том, что у них не все в порядке с головой, мне стало ясно, как только я увидела их мебель. Я знала, что соседи у меня будут люди молодые, и, вероятно, недавно скрепленные узами брака – я же видела их, когда они приходили взглянуть на дом. А разглядев мебель, когда ее заносили, я сразу поняла: у нас с новой соседкой точно возникнут неприятности.

Фургон с мебелью подъехал к дому часов в восемь утра. К тому времени, естественно, у меня уже была перемыта вся посуда и начисто подметены полы, а потому я сидела на крыльце под навесом и чинила старую одежду, которую собиралась отдать бедным. День начинался жаркий, и я приготовила себе салат, а завтракать на крыльце в такую жарищу очень приятно, вот я и не пропустила ни одного стола и ни одного шкафа, которые заносили в соседний дом.

Во-первых, у них были стулья, такие модные, без нормальных ножек, а я всегда говорю, что женщина, которая покупает хлипкую мебель, не заботится как следует о своем доме: уж слишком легко подметать полы вокруг таких тонких ножек, а без труда пол как следует не вычистишь. За стульями внесли много низких столов, а такие столики меня никогда не обманывали: в доме, где стоят такие столы, всегда много пьют; эти маленькие столы сделаны специально для разгульных вечеринок, на которых подают алкогольные коктейли, и где нужно много места, чтобы ставить бокалы. Взять, к примеру, Хэтти Мартин, у нее как раз такой низкий стол, и пьет мистер Мартин просто неприлично. А когда стали заносить посуду, я и вовсе утвердилась в своем мнении: у молодоженов не может быть столько тарелок, если только к ним не прилагается столько же бокалов, и никому меня не переубедить.

Когда всю мебель выгрузили, я зашла в бакалейную лавку и встретила там Джейн Доллар. Конечно, сразу же сообщила ей, что мои новые соседи любят выпить, и она ничуть не удивилась, потому что у этих новеньких имелась настоящая прислуга. Не просто кухарка или помощница, которая приходит днем, чтобы сделать уборку, а настоящая горничная, живущая в доме. Я сказала, что не заметила никакой горничной, а Джейн заявила, что если она не видит чего своими глазами, того, значит, и не существует, а вот горничная у моих новых соседей точно существует, потому что побывала в бакалейной лавке минут десять назад и купила цыпленка. Вряд ли ей бы хватило времени, чтобы приготовить этого цыпленка на ужин, и мы с Джейн решили, что, вероятно, цыпленок на завтра, а сегодня вечером ее хозяева будут ужинать в ресторане, а уж горничная сделает себе яичницу или что-нибудь в таком роде. Джейн сказала, что с горничными нелегко и вот по какой причине, хотя у самой Джейн никогда в жизни не горничной не водилось, – а я бы с ней и говорить не стала, заведи она себе горничную, – так вот, если у вас есть горничная, то никаких остатков от обеда или ужина не будет: что бы вы ни планировали, каждый день придется покупать свежее мясо.

По дороге домой я решила отыскать ту самую горничную. Кратчайший путь от магазина до моего дома проходит по дорожке, протоптанной через сад позади соседнего дома, и хотя я, как правило, ею не пользуюсь – кто же захочет встречаться днем с соседями, проходя через их сад, – на этот раз я решила поторопиться, чтобы приготовить себе ужин, вот и прошла через участок Уэстов. Уэсты – так их звали, новых хозяев, а уж как звали их горничную, я не знаю, потому что Джейн этого не выяснила. Хорошо, что я пошла той тропинкой, потому что наткнулась на горничную прямо там, в саду, она стояла на четвереньках и копалась в грядке.

– Добрый вечер, – очень вежливо поздоровалась я. – Сегодня сыро, чтобы стоять так близко к земле.

– Ничего страшного, – ответила она. – Мне нравится, когда все растет.

Должна сказать, что говорила она весьма мило, голос у нее был приятный, хотя и выглядела она старовато для тяжелой работы по дому. Бедняжке, наверное, трудно пришлось, раз нанялась в прислуги, но ведь вот она, передо мной, веселая и круглая, как яблоко. Я подумала: «Вдруг это пожилая тетушка или дальняя родственница кого-то из хозяев, и ее взяли в дом из жалости», и по-прежнему очень вежливо поинтересовалась:

– Вижу, вы только что переехали?

– Да, – кивнула она, не вдаваясь в подробности.

– Фамилия новых хозяев Уэст?

– Да.

– А вы, наверное, мать миссис Уэст?

– Нет.

– Возможно, тетя?

– Нет.

– Совсем не родственница?

– Нет.

– Просто горничная?

Наверное, такой вопрос мог ей и не понравиться, однако слишком поздно – сказанного не вернешь.

– Да, – ответила она тем же приятным голосом.

– Тяжелая работа?

– Нет.

– Заботиться нужно только о двоих?

– Да.

– Мне кажется, вам это не слишком по нраву.

– Все не так уж и плохо, – возразила она. – Правда, я частенько призываю на помощь магию.

– Магию? – удивилась я. – Чтобы побыстрее покончить с делами?

– Вот именно, – совершенно серьезно ответила она, не улыбнувшись и не подмигнув. – Вам же не придет в голову, что сейчас я стою тут на четвереньках и готовлю ужин для всей семьи?

– Нет. Ни за что бы не подумала.

– Вот наш ужин, – сообщила она, показывая мне желудь, гриб и пару травинок, которые сжимала в руке.

– Вряд ли этого хватит на ужин, – невольно делая шаг назад, заметила я.

Она рассмеялась, не поднимаясь с колен, и предложила:

– Если что-нибудь останется, я принесу вам попробовать – очень сытное блюдо.

– А как же цыпленок из бакалейной лавки? – уточнила я, стоя на безопасном расстоянии: очень уж мне хотелось понять, зачем же она купила цыпленка, если не собиралась готовить его на ужин.

– Моему коту, – ответила она.

И кто, скажите мне, покупает целого сырого цыпленка для кота, которому все равно нельзя грызть куриные кости? Я так и сказала Джейн по телефону, как только добралась домой. Сказала, что мистер Ханивел из бакалейной лавки должен ей отказать и больше не продавать ей цыплят или кур или хотя бы предложить мясной фарш, хотя ни Джейн, ни я ни на секунду не поверили, что цыпленок достанется коту, еще неизвестно, есть ли у Уэстов кот; чего только эти сумасшедшие не наплетут.

В тот вечер у соседей не подавали на ужин жареную курицу, это я точно знаю, потому что из окна моей кухни, если встать на стул, отлично видна столовая в доме соседей, и на ужин они ели что-то из большой коричневой миски, над которой поднимался пар. Я даже рассмеялась, вспомнив о желудях, потому что миска издали очень напоминала большой желудь. Наверное, потому она и заговорила о желудях там, в саду за домом. Она все же принесла мне, что обещала, и оставила миску на ступеньках заднего крыльца, я же не сошла с ума, чтобы открыть дверь поздно ночью какой-то чокнутой, и я сразу сказала Джейн, что не собираюсь брать в рот ни ложки диковинного варева, которое приготовила какая-то ненормальная. Я все-таки помешала то блюдо самым кончиком ложки – должна признаться: пахло вкусно. Были там грибы, фасоль и еще что-то – не знаю, что именно. Мы с Джейн решили, что цыпленка все же купили на завтра.

Пришлось пообещать Джейн, что я попытаюсь заглянуть в соседский дом – посмотреть, как они расставили свою модную мебель, и на следующее утро, возвращая миску, я прошла прямо к главному входу, хотя все у нас в городке ходят друг к другу через задние двери, но раз уж они только что приехали, да еще и с горничной, я решила подойти к главному входу и постучать. Встала я рано, чтобы испечь пончиков – не возвращать же соседскую миску пустой, и потому видела, как мистер Уэст уехал на работу в половине восьмого. Должно быть, он работал в городе и потому уходил так рано. Джейн считает, что он работает в конторе, потому что видела, как он ехал на станцию, не торопясь, а тем, кто работает в конторе, не обязательно являться на службу вовремя, так говорит Джейн, хотя откуда бы ей знать – не представляю.

Дверь мне открыла миссис Уэст, должна заметить, очень даже приятная на вид. Я думала, раз у нее есть горничная, которая наверняка подает ей завтрак в постель, то хозяйка еще не встала, однако она встретила меня в розовом домашнем платье и даже не зевала. Войти она пригласила не сразу, мне пришлось чуть придвинуться к двери, и тогда она отошла и спросила: «Не хотите ли к нам заглянуть?» И вот что я скажу: мебель, которую вчера привезли, смотрелась очень мило рядом с зелеными шторами на окнах. Издали было не разглядеть, что за узор на шторах, но, переступив порог, я сразу увидела, что это рисунок из переплетенных зеленых листьев. И ковер, который я, разумеется, тоже заметила вчера, когда его вносили, тоже был зеленым. В некоторых из тех больших коробок, которые втаскивали грузчики, явно лежали книги, потому что вдоль стен я увидела много книг, все в книжных шкафах. И вот, позабыв обо всем, я не удержалась и сказала:

– Боже, вы, видно, всю ночь трудились, чтобы расставить мебель так быстро. Странно, я не видела, чтобы у вас горел свет.

– Все сделала Малли, – ответила мне миссис Уэст.

– Малли – ваша горничная?

Мимолетно улыбнувшись, она призналась:

– Она, скорее, крестная, чем горничная.

Ненавижу выглядеть любопытной, поэтому я просто заметила:

– У Малли, наверное, дел невпроворот. Вчера она копалась в саду.

– Да.

Как же трудно добиться чего-то от людей, которые отвечают так коротко и без подробностей.

– Я принесла пончики, – сообщила я.

– Спасибо.

Она поставила миску на один из тех низеньких столиков, а Джейн потом сказала, что вино они, скорее всего, хорошенько спрятали, раз я не увидела ни одной бутылки или бокала.

– Мы отдадим их коту.

«Вот это да, – подумала я, – не очень-то они заботятся о здоровье своего кота».

– Он, наверное, очень голодный? – предположила я.

– Да, – кивнула она. – Не знаю, что бы мы без него делали. Это кот Малли.

– Я его не видела, – сказала я.

Я могла бы поговорить и о котах, если уж на то пошло, ведь у меня бывали и коты, и кошки – за шестьдесят-то лет, хотя это не совсем обычная тема для первой беседы. Новая соседка, как я думала, наверняка захотела бы выспросить у меня все подробности о городке и о его жителях, о том, к кому обращаться за скобяными изделиями и прочими мелочами – я точно знаю, что очень многих отвадила от скобяной лавки Тома Харриса с тех пор, как он взял с меня семнадцать центов за фунт гвоздей, и я бы сразу все рассказала новым соседям, без обиняков. Однако миссис Уэст говорила о коте.

– … любит детей, – услышала я.

– Наверное, он составляет компанию Малли, – предположила я.

– Конечно, он ей так помогает, – сказала она, и я подумала, что она, похоже, тоже сумасшедшая.

– И как же кот помогает Малли?

– Плетет магические заклинания.

– Понятно, – произнесла я и начала поскорее прощаться.

Надо было поспешить домой, к телефону, ведь всем моим знакомым, безусловно, просто необходимо узнать, что происходит. Прежде чем я успела подойти к двери, из кухни вышла горничная и сказала мне: «Доброе утро», сказала очень вежливо, а потом обратилась к миссис Уэст и сообщила, что собирается сшить шторы для спальни с окнами на дорогу, и не желает ли миссис Уэст взглянуть на образцы? И пока я застыла там с открытым ртом, горничная растянула на ладони паутину, а я никогда не видела никого, кто мог бы вот так аккуратно держать паутину, да и никого, кто вообще такое бы хотел сделать, если уж на то пошло, а рядом с паутиной у горничной было голубое перо сойки и завиток синей ленты. Взглянув на меня, она поинтересовалась, как мне нравятся новые шторы.

Этого зрелища мне вполне хватило, я выбралась оттуда и помчалась со всех ног к Джейн, а она мне, конечно же, не поверила. Джейн проводила меня обратно только для того, чтобы взглянуть на соседский дом снаружи, и я потрясенно уставилась на шторы в той самой спальне, окна которой выходили на дорогу – шторы из мягкого белого тюля с синеватым рисунком. Джейн заметила, что синий цвет – точь-в-точь как перья сойки. Еще она сказала, что в жизни не видела таких красивых штор, а у меня от одного на них взгляда – мурашки по коже.

Не прошло и двух дней, как я стала находить странные вещи. Совсем маленькие, а некоторые даже в моем собственном доме. Однажды на ступеньках заднего крыльца обнаружилась корзина с виноградом, и я клянусь, что этот виноград никогда не выращивали у нас в округе. Ягоды сияли, будто покрытые серебряной пылью, и пахли, как иностранные духи. Я выбросила их в мусор. А вот маленький вышитый носовой платок, который я нашла на столе в прихожей, оставила, и он так и хранится у меня в комоде.

Однажды я заметила на столбике забора цветной наперсток, и моя кошка, Саманта, жившая у меня больше одиннадцати лет, заявилась домой в маленьком зеленом ошейнике и плюнула в меня, когда я его снимала. В другой раз я обнаружила на кухонном столе корзину с лесными орехами и чуть не сошла с ума при мысли, что кто-то заходит в мой дом, не говоря мне ни слова, а я никого не вижу и не слышу.

Ничего такого не происходило до того, как в соседний дом переехали эти сумасшедшие, о чем я и рассказала как-то утром миссис Актон на углу, когда подошла миссис О’Нил и сообщила, что встретила в бакалейной лавке горничную Малли. Миссис О’Нил была с малышом, и он плакал, потому что у него резались зубки, и Малли дала ему зеленых конфет. Мы подумали, что миссис О’Нил сошла с ума, раз дала своему ребенку конфеты из того самого дома, и так ей и сказали, а я еще добавила и о выпивке, и о низких столиках, и о мебели, которую расставляли в темноте, и о том, как Малли копалась в саду. А миссис Актон выразила надежду, что мои новые соседи не заявятся в «Клуб Садоводов» только потому, что у них есть сад.

Миссис Актон – президент нашего «Клуб Садоводов», хотя Джейн говорит, что президентом, по справедливости, должна быть я, потому что у меня самый старый сад в городке. Да только муж миссис Акрон – врач, и все наверняка сразу испугались того, что он с ними сделает, заболей они вдруг, если миссис Акрон не станет президентом клуба. Можно подумать, миссис Акрон решает, кому вступать в «Клуб Садоводов», а кому – нет, однако, признаю, если новые соседи захотят в него вступить, в таком случае мы все проголосуем против с ней вместе, несмотря на то, что миссис О’Нил на следующий день заметила, что вряд ли стоит считать новых соседей сумасшедшими, потому что зуб у ее малыша прорезался той же ночью и безо всяких проблем.

Представляете, та горничная каждый день приходила в бакалейную лавку и каждый день покупала одну курицу. И больше ничего. Джейн всякий раз заходила в лавку следом за горничной и уверяла, что та покупала только курицу. Однажды Джейн набралась смелости и сказала горничной, что ее хозяева, наверное, любят курятину, а та посмотрела ей прямо в глаза и заявила, что Уэсты – вегетарианцы.

– Все, кроме кота, я полагаю, – разнервничавшись, выпалила Джейн.

А она может разнервничаться, если на то есть причина.

– Да, – кивнула горничная, – все, кроме кота.

Мы в итоге решили, что хозяин наверняка привозил продукты из города, хотя так и не поняли, чем им так не угодила бакалейная лавка мистера Ханивела. Когда у малыша прорезались зубки, Том О’Нил отвез Уэстам отборные початки сладкой кукурузы, и, должно быть, им это понравилось, потому что они прислали малышу пушистое голубое одеяло, такое мягкое, что миссис О’Нил потом не раз уверяла, что другого одеяла ее малышу больше не нужно ни зимой, ни летом. К тому же ее хилый и болезненный крошка стал быстро расти и превратился в такого крепыша, что и не узнать, и все это несмотря на то, что О’Нилам не следовало бы принимать подарки от незнакомцев: кто знает, может, шерсть для одеяла и не вычистили как следует.

Потом оказалось, что новые соседи танцуют. Каждый вечер. Иногда я лежала без сна до десяти или до одиннадцати часов, слушая их безбожную музыку и мечтая набраться смелости, чтобы зайти к Уэстам и поведать им все, что я о них думаю. И спать мне не давал вовсе не шум – музыка была, пожалуй, нежной, ласковой, как будто убаюкивающей, просто никто не имеет права жить вот так. Надо вовремя ложиться спать и вовремя вставать, и проводить дни в трудах и добрых делах, работая по дому. Жена должна готовить ужин для мужа и вовсе не из городских консервов, она должна иногда приносить пирог соседке, чтобы поболтать с ней и узнать городские новости. И самое главное – хозяйке дома полагается самой ходить в бакалейную лавку, чтобы познакомиться с соседями, а не посылать за покупками горничную.

Каждое утро я находила на траве кольца фей, и все знают, что это к ранней зиме, а по соседству даже не думали покупать уголь. Я день за днем ждала, не приедет ли грузовик Адамса, потому что знала наверняка – в подвале у соседей угля нет; из моего сада прекрасно виден соседский подвал, стоит только немного наклониться, стоя поблизости от их дома. А подвал у них был чисто выметенный, хоть гостей там принимай. Джейн решила, что Уэсты из тех, кто уезжает зимой на юга, чтобы сбежать от снежных сугробов и не чистить дорожки, разделяя эту ответственность, как положено, с соседями. Кроме подвала в соседском доме ничего снаружи разглядеть не удавалось. Уэсты так плотно задергивали зеленые шторы, что не оставалось ни одной щели, а уж танцевали они каждый вечер. Жаль, мне не хватало храбрости прийти к ним и постучать в дверь, когда у них звучала та музыка.

Мэри Корн считала, что у меня есть полное право так поступить.

– Ты имеешь на то полное право, Адди, – сказала она мне однажды в бакалейной лавке. – Ты имеешь полное право заставить их вести себя по ночам тихо. Ты живешь с ними рядом, и это твое право. Скажи им, что о них болтают в городе.

Да, у меня не хватало храбрости, чистая правда. Время от времени я видела в саду миссис Уэст или Малли, горничную, когда она выходила из леса с корзинами – наверное, собирала желуди, – но я лишь кивала им и ничего больше. Мэри Корн я ответила, что не могу ничего с собой поделать.

– Они иностранцы, вот в чем дело, – решила я. – Откуда-то издалека. Похоже, они не очень-то понимают, что им говорят. Как будто отвечают на вопрос, который никто им не задавал.

– Если они иностранцы, – заметила Дора Пауэрс, которая пришла в бакалейную лавку за сахаром для глазури, чтобы украсить торт, – значит, случилось что-то плохое, из-за чего они здесь оказались.

– Я не пойду в гости к иностранцам, – заявила Мэри.

– С ними нельзя как с обычными людьми, – поддакнула я. – Я заходила к ним, как ты помнишь, хотя и не в гости.

Мне пришлось еще раз рассказать и о мебели, и о спрятанных бутылках с алкоголем – ничего удивительного: кто танцует ночи напролет – обязательно напивается, – и о пончиках, которые я испекла по бабушкиному рецепту, а соседи отдали их коту. Дора сказала, что такие соседи нам ни к чему. А Мэри – что никто не пойдет в гости, не будучи уверенным, что идет к приличным людям. А потом нам пришлось замолчать, так как пришла Малли, горничная, за своей курицей.

Можно подумать, я председатель какого-нибудь комитета, судя по тому, как Дора и Мэри подталкивали меня и подмигивали, намекая подойти и поговорить с Малли, только я не собиралась опять выставлять себя дурой, уж это точно. В конце концов, Дора поняла, что толкать меня нет смысла, а потому подошла к горничной и стояла у нее за спиной, пока та не повернулась и не сказала:

– Доброе утро.

Дора не стала прикидываться немой и прямо заявила:

– Мисс, очень многие жители нашего городка хотели бы кое-что узнать о семье ваших нанимателей.

– Понимаю, – ответила горничная.

– Мы бы хотели знать, что вы делаете в нашем городке, – сказала Дора.

– Нам понравился этот городок, и мы решили сюда переехать, – пояснила горничная, чем буквально вогнала Дору в ступор.

Ну кто же выбирает город потому, что он им нравится? Люди живут у нас, потому что они здесь родились; просто так никто не приезжает и не покупает дом на окраине.

Наверное, Дора почувствовала, что мы все ждали следующего вопроса, потому что глубоко вдохнула и сказала:

– И надолго вы планируете здесь задержаться?

– Пожалуй, – ответила горничная, – надолго мы все-таки не останемся.

– Даже если надолго они не останутся, – заметила потом Мэри, – они успеют навредить нам, пока живут здесь, подавая плохой пример нашим детям. Например, я слышала, что сына Харриса опять забрали в полицию – он вел автомобиль без прав.

– Том Харрис избаловал мальчишку, – выпалила я. – Ему нужна хорошая порка, а не соседи, танцующие и пьющие ночи напролет.

Тогда-то в бакалейную лавку и зашла Джейн. Она сообщила, что дети стали захаживать в дом Уэстов, заносят им одуванчики и ягоды из леса и из родительских садов. По их словам, кот горничной умеет говорить и рассказывает им сказки.

Можете себе представить? В наше время дети и так себе слишком много позволяют, не хватало еще забивать им головы всякой ерундой. Зашла Энни Ли, и, узнав обо всем, предложила позвонить в полицию, пока не случилось чего-нибудь по-настоящему страшного. «Предположим, – сказала она, – кто-то из малышей забредет в тот дом. Откуда нам знать, выйдет ли он оттуда? Не слишком-то это приятная мысль, замечу я вам, но Энни Ли всегда все видит в черном свете. У меня-то с детьми разговор короткий: как только они понимают, что от моих яблонь и дынь лучше держаться подальше, больше в моем саду я их не вижу. Правда, я и не отличу одного от другого, разве что запомнила того мальчишку, Мартина – я еще вызвала полицию, когда он стащил у меня со двора старую жестянку. И все же мне не нравится, что какой-то кот смотрит на местных ребятишек своими круглыми глазами. Неправильно это как-то, неестественно».

И представьте себе, на следующий же день украли самого младшего сынишку Актонов. Ему и трех лет не сравнялось, а миссис Актон так погрузилась в дела «Клуба Садоводов», что отпустила сына в лес со старшей сестрой, и малыша, конечно же, украли. Мне позвонила Джейн и обо всем рассказала. А она услышала об этом от Доры, которая сама слышала все от девчонки Актонов, прибежавшей в лавку. Малыш пропал в лесу, и девочка разыскивала мать, чтобы сообщить ей об этом. Горничная Малли что-то копала там, на опушке, в нескольких шагах от того места, где в последний раз видели мальчика. Джейн сказала, что миссис Актон, Дора, Мэри Корн и еще полдюжины женщин уже шли прямо к дому по соседству, и мне лучше бы поскорее выйти на улицу, пока я что-нибудь не пропущу, а если она опоздает, то будет кому ей обо всем рассказать. Едва я вышла на крыльцо, как увидела их на улице, десять или двенадцать матерей, марширующих в каком-то отчаянном безумии, чтобы, наверное, не поддаться страху.

– Давай, Адди, – крикнула мне Дора, – выходи!

Я знала: если отступлю и спрячусь дома, Джейн никогда мне этого не простит, и со всеми двинулась к соседнему дому. Миссис Актон уже собиралась постучать, в таком она была гневе, однако, не успела: дверь открылась, и мы увидели миссис Уэст и маленького мальчика, улыбающихся как ни в чем не бывало.

– Малли нашла его в лесу, – поведала миссис Уэст, и миссис Актон схватила малыша.

Все сразу догадались, что мальчишку запугивали, уж очень громко он заплакал, как только его обняла родная мать. Он все повторял: «Котик, котик», и у нас аж мороз побежал по спинам, вот каково ему пришлось.

Миссис Актон была так зла, что едва могла говорить, но все же выговорила:

– Держитесь подальше от моих детей, понятно?

И миссис Уэст явно удивилась такой странной благодарности.

– Малли нашла его в лесу, – повторила она. – Мы собирались отвести его домой.

– Знаем мы, как вы собирались отвести его домой, – закричала Дора, и Энни Ли, выскочив из-за ее спины, прогудела:

– Почему бы вам не уехать из нашего города?

– Наверное, мы действительно уедем, – согласилась миссис Уэст. – Тут не так, как мы ожидали.

Мило, не правда ли? Ничто не выводит меня из себя так, как люди, которые заявляются в город, где мой дедушка построил первый дом. И я крикнула во весь голос, не сходя с места.

– Иностранцы! – крикнула я. – Вы язычники, злые люди, убирайтесь с вашими танцами и вашей горничной, и чем скорее вы покинете наш город, тем лучше для вас. И вот что еще я вам скажу, – добавила я, погрозив ей пальцем, – некоторые в нашем городе больше не станут мириться с вашими причудами, так что послушайтесь совета: пакуйте мебель и шторы, хватайте свою горничную вместе с котом и убирайтесь из нашего города, пока мы вас не выставили силой.

Джейн не верит, что я действительно так и сказала, но остальные были там и могут подтвердить, да, подтвердят все, кроме миссис Актон, которая никогда ни о ком доброго слова не сказала.

И тогда мы вдруг поняли, что в мальчишке в доме Уэстов что-то дали, пытаясь его подкупить. Миссис Актон вырвала из его рук какую-то игрушку, а он так и зашелся плачем. Трудно поверить, конечно, но для таких людей нет ничего святого. Это было маленькое яблоко, круглое, золотистое, блестящее, и миссис Актон бросила его прямо на крыльцо изо всех сил, и яблоко рассыпалось в пыль.

– Нам ничего от вас не нужно, – выпалила миссис Актон, и, как я потом рассказала Джейн, у миссис Уэст стало такое лицо… Минуту она молча смотрела на нас, а потом развернулась и ушла в дом, закрыв за собой дверь.

Кто-то хотел бросить камни в окна, однако я сразу напомнила, что наносить вред частной собственности – преступление, и вообще, насилие – для мужчин, поэтому миссис Актон понесла своего малыша домой, а я вернулась к себе и позвонила Джейн. Бедняжка Джейн, все кончилось так быстро, что ей не хватило времени даже надеть корсет.

Только Джейн взяла трубку, как я увидела в окно прихожей огромный фургон у соседнего дома. Появились грузчики и принялись выносить модную мебель. Джейн ничуть не удивилась, когда я ей рассказала о фургоне и мебели.

– Никто не может так быстро устроить переезд, – заявила она. – Скорее всего, они собирались улизнуть с малышом Актонов.

– Что если горничная сотворила все это своей магией? – предположила я, и Джейн засмеялась.

– Слушай, сходи посмотри, что там еще творится, я пока подожду.

А смотреть было не на что. Даже с моего крыльца ничего и никого, кроме фургона и грузчиков, видно не было; ни следа миссис Уэст или горничной.

– Мистер Уэст еще не вернулся из города, – произнесла Джейн. – Мне видно улицу. Вот будут ему вечером новости!

Вот так они и уехали. Я считаю, это во многом моя заслуга, хотя Джейн и пытается меня злить, утверждая, что без миссис Актон тоже не обошлось. Когда стемнело, соседи уехали, забрав все до последнего стула и последнего свертка. Мы с Джейн прошлись по пустому дому с фонариком, чтобы посмотреть, до чего они довели дом. Мы не нашли ничего: ни куриной косточки, ни желудя, отыскали лишь в спальне перышко синей сойки и решили не забирать его с собой. Внизу Джейн бросила его в мусоросжигатель.

И вот еще что: у моей кошки Саманты родились котята. Может, вас это и не удивляет, но мы с Самантой, уж конечно, удивились: ведь кошке исполнилось одиннадцать лет, и она вышла из того самого возраста, старая дурочка. Вы бы посмеялись, увидев, как она вытанцовывает, будто юная киска, легкомысленная и радостная, наверное, воображая, что сотворила нечто особенное, чего раньше не делала ни одна нормальная кошка; а котята меня встревожили, чего уж темнить.

Никто, конечно, не посмеет сказать мне что-нибудь о моих котятах в лицо, однако все то и дело заводят при мне глупые сплетни о феях и лепреконах. И котята уж слишком ярко-желтые, с оранжевыми глазами, и гораздо крупнее, чем позволено быть нормальным котятам.

Иногда они так смотрят на меня, когда я хожу по кухне, что меня аж озноб охватывает от этих взглядов. Половина ребятишек умоляет меня раздать им котят, называют их волшебными, но никто из взрослых о таких подарках и слышать не желает.

Джейн говорит, что есть в них, в котятах, что-то очень уж странное, а я, скорее всего, больше никогда не буду с ней разговаривать, до скончания века. Джейн сплетничает даже о кошках, а сплетни – единственное, чего я на дух не выношу.

Великий глас умолк

«Плейбой», март 1960 г.

Приемный покой в больнице представлял собой островок неэффективности среди длинных, гулких, выкрашенных белой краской коридоров и палат. Здесь стояли пепельницы, шуршащая плетеная мебель, неровные коричневые деревянные скамейки, а углы были плохо вымыты; в больнице вовсе не стремились заполучить побольше клиентов, отнимающих у врачей время. Все койки и палаты были заполнены, а потому администрация спокойно взирала на пустые, бессмысленно занимавшие пространство плетеные стулья и деревянные скамейки. Кэтрин Эштон, которая не желала и приближаться к больнице, а мечтала лишь остаться в это пасмурное воскресенье дома, у себя в квартире, чтобы немного поплакать в одиночестве, а потом поужинать в каком-нибудь маленьком скромном ресторанчике, возможно, в том, где пекут изумительно вкусные сладкие хлебцы, и меланхолично посидеть над бокалом бренди, вошла в приемный покой вслед за мужем и сказала:

– Ну зачем, зачем мы пришли? Говорю тебе, я ненавижу больницы, сцены у постелей умирающих, и, если уж на то пошло, откуда кому знать, что он умрет сегодня?

– Если бы мы не пришли, ты бы потом жалела, – возразил Мартин. Увидев, что комната ожидания пуста, он повернул назад и с надеждой оглядел длинный больничный коридор. – Как ты думаешь, может, нам просто подняться к нему в палату прямо сейчас?

– Нас не пустят. Туда нельзя.

– Что ж, здесь мы одни, первые в очереди, – заключил Мартин. – Как только начнут пускать в палату, мы сразу пойдем, перед нами никого нет.

– Какое глупейшее ощущение, – заметила Кэтрин. – Представь, что он и не собирается сегодня умирать? Предположим, больше никто не придет?

– Послушай! – Мартин перестал ходить туда-сюда от окна к двери и встал перед женой, будто читал лекцию на одном из своих занятий. – Он должен умереть. Анджелли летит из Бостона. Практически весь персонал «Дормант Ревью» всю ночь корпит над некрологами и воспоминаниями, а его американский издатель уже собирает посмертное издание, и жена прилетает с Майорки, если ее где-нибудь не задержали. Визель обзванивает всех более-менее крупных литературных критиков отсюда до Калифорнии, чтобы они приехали вовремя. Думаешь, кто-нибудь посмеет после такого жить?

– Но когда я пыталась позвонить доктору…

– В моем бизнесе, – прервал ее Мартин, – надо оказаться в нужном месте в нужное время. Это важно и не так-то просто. Здесь я смогу как бы случайно встретиться с Анджелли, например… Кто знает, где и когда еще такое случится? А если я сделаю все правильно, то «Дормант» может даже…

– Смотри, вот Джоан, – проговорила Кэтрин. – Она все еще плачет.

Мартин быстро подошел к дверному проему.

– Джоан, дорогая, – печально сказал он. – Как он?

– Не очень… совсем плох, – ответила Джоан. – Привет, Кэтрин.

– Привет, Джоан, – откликнулась Кэтрин.

– Я наконец-то поговорила с врачом, – сообщила Джоан. – Я все требовала и требовала и вот заставила его поговорить со мной. Все так… ужасно. – Она прижала пальцы к губам, будто пытаясь остановить дрожь. – Несколько часов, не больше, – с трудом выговорила она.

– Боже мой, – сказал Мартин.

– Ужасно, – отозвалась Кэтрин.

– Анджелли летит из Бостона, ты слышала? – Джоан осторожно присела на край скамейки. – У него наверху кто-нибудь есть?

– Пока никого не пускают.

– Может, его купают, или… или на самом деле ему осталось…

– Я не знаю, – покачала головой Кэтрин, и Джоан всхлипнула.

– Но это точно случится сегодня? – спросил Мартин, пытаясь придать голосу деликатность.

– Ты знаешь, как говорят врачи. – Джоан снова разрыдалась. – Утром меня увезли домой и дали успокоительное – так я плакала. Я не спала и не ела со вчерашнего дня, все время здесь, рядом с ним, пока меня утром не увезли и не дали мне успокоительное.

– Все это очень печально, – сказал Мартин. – Мы с Кэтрин подумали, будет лучше, если вокруг не слишком много народу, потому и не приходили до сегодняшнего дня.

– Джон Визель обещал попозже принести сэндвичи и еще чего-нибудь. Я останусь здесь и никуда не уйду до самого конца.

– Мы тоже, – твердо заявил Мартин.

– Приедут Андерсоны, и, кажется, те люди, которых он навещал в прошлые выходные, они, вроде бы, едут из Коннектикута. А еще, знаешь, мы даже подумали, что это очень добрый жест: тот бар, в котором у него случился приступ, ну, они посылают цветы. Мы все подумали, это очень трогательно.

– Да, трогательно, – согласилась Кэтрин.

– Я только надеюсь, что Анджелли успеет. Визель поедет в аэропорт со Смитами на их машине, и он даже позвонил в полицейский участок и попросил полицейский эскорт, но, конечно, они никогда ничего не понимают, и объяснять им попросту невозможно. Я все время плачу, не могу остановиться. Рыдаю со вчерашнего дня.

– Кто-то идет, – прислушался Мартин, и Джоан всхлипнула. – Визель, – сказал Мартин. – Визель, старина. Есть новости?

– Я позвонил доктору. Кэтрин, привет. Джоан, дорогая, тебе не стоит быть здесь, ты сама знаешь, ты мне обещала, что отдохнешь дома. Я на тебя сердит.

– Прости, – всхлипнула Джоан. – Я не могу этого вынести, мне нужно быть с ним.

– Что за день! – Визель вздохнул и сел на скамейку, устало уронив руки. – Эти полицейские, честное слово! Я говорил им и говорил, что свет литературного мира гаснет прямо здесь и сейчас, и не могли бы они, пожалуйста, выделить нам хоть какой-нибудь эскорт, чтобы привезти из аэропорта главного литературного критика страны, дать ему шанс услышать последние слова гения, закрыть ему глаза и так далее, но я клянусь, дорогая, это все равно, что разговаривать со стаей койотов. Они называли меня «сэр» и постоянно спрашивали, кто я такой, и… – Он яростно ударил себя по лбу. – Его жена, о великий Вакх, не спрашивайте меня о его жене! Вчера весь день – сплошные телеграммы на Майорку, телефонные звонки в Вашингтон… планы, разрешения, все эти ее кузены дергают за ниточки, каждый за свою, и она прилетает вообще без багажа! Абсолютно, как есть!

– Прилетает его жена? – Джоан смотрела на Визеля, открыв рот.

– Дорогая, она будет здесь практически с минуты на минуту; я умолял эту женщину, клянусь, я сделал все, что мог, уверял, что никто не сможет о ней позаботиться, ей негде жить, а мы со всем справимся сами, но она отказалась меня слушать, клянусь, эта женщина просто не стала меня слушать, ни одного моего слова. Я знал, что ты будешь в ярости.

Джоан плакала.

– Естественно, мы бы отправили ей тело.

Мартин снова зашагал по комнате от двери к окну и обратно.

– Когда нас пустят наверх? – раздраженно поинтересовался он.

Джоан удивленно воззрилась на него.

– Ты думаешь, что тебя пустят туда?

– Мы пришли первыми, – сказал Мартин.

– Но ты даже не был с ним знаком!

– Кэтрин знала его точно так же хорошо, как и ты, – отрезал Мартин. – Кроме того, он ужинал с нами во вторник вечером.

– Кэтрин просто не могла знать его так, как я, – возразила Джоан.

– С тобой он не ужинал, – сказал Визель. – Не во вторник. Во вторник он…

– Конечно, знала, – заявила Кэтрин. – Если мыслить привычными тебе категориями…

Джоан открыла было рот, чтобы прервать ее, однако лишь всхлипнула и обернулась к двери: в приемный покой вошли новые визитеры.

– Это Филипс из «Дормант», – сообщил Мартин на ухо Кэтрин. – А женщину зовут Марта какая-то там, точно не помню; она пишет отвратительные ревью. Еще одного мужчину я не знаю.

Мартин вышел вперед, чтобы Визель его представил, но пришли еще люди, и он внезапно оказался в центре целой группы – все говорили тихо, спрашивая друг у друга, сколько времени еще осталось, передавая шепотом имена людей, находящихся в комнате. За разговорами то и дело слышались плач и всхлипывания Джоан.

Не вставая со скамьи, Кэтрин повернулась к совершенно незнакомому ей человеку, сидящему рядом, и произнесла:

– Где-то когда-то я читала, как переносить физические мучения и не поддаваться палачам.

– Возможно, у Нильсона? – спросил мужчина. – Он делал неплохое исследование о пытках.

– Надо притвориться, что все происходит с кем-то другим, – объяснила Кэтрин. – Сосредоточиться и оставить бренное тело позади.

– Вы его знали? – осведомился мужчина, кивая на лестницу. – Того, кто в палате наверху?

– Да. Очень хорошо знала.

Кто-то, похоже, пронес водку в бумажном пакете из-под молока, из коридора принесли стопку бумажных стаканчиков. Мартин протиснулся сквозь толпу, чтобы принести Кэтрин бумажный стаканчик с водкой.

– Анджелли приехал. Добрался. О жене никто ничего не знает. Мужчина в синем костюме у двери – Артур Б. Артур, а темноволосая девушка рядом с ним – малышка, на которой он женился.

Визель, стоявший рядом с Кэтрин, кому-то объяснял:

– …остановился в часовне помолиться. Он все равно собирается обратиться в веру.

Мужчина, сидевший рядом с Кэтрин, склонился к ней и спросил:

– Кто занимается «Фондом памяти»?

– Наверное, Визель.

– И не просите меня, – развел руками Визель. – Даже и не думайте. Я отказываюсь иметь дело с этой его верткой женой, еще немного, и я сам отброшу копыта. Когда все кончится, я поеду в Бронксвилль, чтобы как следует отдохнуть; этот кошмар как начался утром в пятницу, так и не прекращается ни на минуту. Я не был дома с тех пор, как его хватил удар, приехал прямо из Бронксвилля, мне пришлось ночевать в доме Андерсонов на Вест-Сайде, просто ужасно.

Из маленькой группы возле двери донесся приглушенный смех.

– Все равно, пусть Анджелли занимается «Фондом», – сказал Визель. – Его имя на карточках будет выглядеть куда приличнее моего.

Джоан громко плакала, вырываясь из объятий мужчины в синем костюме.

– Я хочу пойти к нему! – кричала она.

Водка из ее бумажного стаканчика пролилась на пол приемного покоя.

– Смотрите, медсестра, – воскликнул кто-то.

– Только не предлагайте ей выпить! – посоветовал другой гость.

– Замолчите, – пробормотал Визель, изо всех сил пытаясь добраться до двери.

– Он мертв? – спросил Кэтрин сосед по скамье: – Медсестра сказала, что он мертв?

– Примерно три минуты назад, – прошелестело в толпе. – Почил примерно три минуты назад. Умер.

– Мы все пропустили? – отчаянно вопросил Визель. – Все кончено, вот так просто! Нас обещали позвать! – крикнул он медсестре. – Какая низость! Позор!

– Вы не пустили меня к нему, – простонала Джоан, – не пустили!

– Он был совсем один, – проговорил Визель. – Бедное дитя… – Он нежно обнял Джоан.

– С ним была миссис Джонс, – сообщила медсестра.

– Что? – Визель отшатнулся. – Она прокралась в палату? И мне никто не сказал? Она добралась сюда?

– Теперь мы можем войти к нему? – спросил Мартин.

– С ним миссис Джонс, – повторила медсестра. – Миссис Джонс, несомненно, захочет поблагодарить всех вас, но в другой раз. А теперь… – Взмахом руки она ненавязчиво, но безошибочно указала на коридор, ведущий к дверям больницы.

– Ну вот что. – Визель упрямо сжал губы. – Что насчет службы? Полагаю, миссис Джонс этим тоже пожелает заняться? Естественно, она же никогда не читала и слова из его произведений. Я намеревался прочесть отрывок о смерти из его «Злого Человека», – объяснил он Анджелли, – помните, начинается с чудесного описания мух? Он всегда читал его, когда был пьян. Миссис Джонс обязана к нам выйти, – обратился он медсестре. – Как иначе мы можем с ней о чем-то договориться?

– Миссис Джонс, несомненно, с вами свяжется, – ответила ему медсестра.

Она немного отступила, и на сей раз ее жест был более выразительным. На минуту воцарилась тишина, а потом Анджелли произнес:

– В сумеречной камере расстилается тень белой Смерти, а у двери поджидает невидимый Тлен…

– Великий глас умолк, – с трепетом прошептал Визель.

– Моя единственная, истинная любовь, – рыдала Джоан.

– Теперь он пишет золотой ручкой.

– Великий писатель – это великий человек с пером в руке.

– Хорошо, что мы приехали, – заметил Мартин, подойдя к Кэтрин. – Я поговорил с Анджелли, и он сказал позвонить ему завтра.

Мартин быстро провел Кэтрин через приемный покой, и они вышли в коридор.

– До свидания, – попрощалась медсестра.

Шагая медленно, чуть впереди остальных, Кэтрин и Мартин шли по больничному коридору. – Возможно, мне дадут прочесть лекцию о нем, – сказал Мартин, указав куда-то вверх. – Теперь-то я смогу говорить о его работе. О личной трагедии…

– Там было жарко, – вспомнила Кэтрин.

Визель догнал их и торопливо сообщил:

– Мы все идем к Джоан. Ей сейчас не стоит оставаться одной. Вы с нами?

– Спасибо, – поблагодарил его Мартин, – но Кэтрин тоже едва держится на ногах. – Я хочу отвезти ее домой.

Визель бросил взгляд на Кэтрин и пробормотал:

– Как все печально, правда? Я чуть не умер, когда услышал, что его нет, а всем все равно. Вообще, никому нет до него по-настоящему никакого дела!

– Мы отдали ему дань, какую только могли, – вздохнул Мартин.

– Как настоящие интеллектуалы, – туманно обронил Визель. – Приходите к Джоан позже, если сможете.

Он вернулся к Джоан, а Мартин и Кэтрин спустились по ступенькам больницы и оказались в неожиданном полумраке.

– Моя единственная, настоящая любовь, – произнесла Кэтрин.

– Хм-м? – промычал Мартин. – Ты меня о чем-то спросила?

– Нет, – ответила Кэтрин и рассмеялась.

– Куда бы тебе хотелось пойти поужинать? – поинтересовался Мартин.

– Есть тут одно миленькое местечко, там пекут очень вкусные сладкие хлебцы, я тебе о нем рассказывала.

Oна лишь сказала: «да»

«Вог», ноябрь 1962 г. (Другие названия: «Кассандра»; «Ни слезинки»; «Вики»).

Что тут поделаешь? Говард и Дорри вечно твердят, что я слишком чувствительная и все принимаю слишком близко к сердцу, однако в этот раз даже Говард вынужден был признать, что несчастный случай с Лэнсонами произошел в самый худший из моментов. Ужасные слова, но лучше говорить откровенно, чем лепетать слащавые глупости, и хотя такое происшествие назвали бы кошмарным, когда бы оно ни случилось, в тот раз наша поездка в Мэн сорвалась.

Мы шестнадцать лет жили по соседству с Доном и Хелен Лэнсонами, познакомились еще до того, как родилась наша Дорри и их Вики, и конечно, раз мы жили рядом, и наши девочки росли вместе, мы поддерживали с ними добрые отношения, даже несмотря на то, что постоянно ладить с людьми очень тяжело, да и, честно говоря, кое-кого из их знакомых мы считали слишком высокомерными. Кроме того, Лэнсоны никогда ничего не скрывали и ожидали того же от нас, отчего мне порой становилось не по себе: представьте, что в течение шестнадцати лет у нас не было ни дня покоя и уединения; мне нравятся дружелюбные соседи, но иногда это немного чересчур. Я говорила Говарду, что Хелен Лэнсон всегда знает, что у нас на ужин. Правда, мы тоже все о них знали; всякий раз, когда соседи ссорились, нам приходилось закрывать окна и спускаться в подвал, чтобы ничего не слышать, и даже тогда Хелен Лэнсон обязательно приходила на следующее утро поплакать на моем плече. Надеюсь, новые соседи будут немного более… скажем, сдержанны.

Когда это случилось, мы с Говардом чувствовали себя просто ужасно, что совершенно естественно. Говард ушел с полицейскими, а я предложила пойти и все рассказать Вики. Ничего приятного в этом не было, можете себе представить, но кто-то должен это сделать, а я знала девочку с самого ее рождения. Хорошо, что Дорри тогда отдыхала в летнем лагере, она бы ужасно расстроилась. Когда в тот вечер я позвонила в дверь Лэнсонов, то и представить не могла, как воспримет такое известие ребенок; никогда я не была высокого мнения о родителях, которые уходят развлекаться по вечерам и оставляют дома в одиночестве пятнадцатилетнюю девочку – чего только не пишут в последнее время о взломщиках, нападающих вот на таких беззащитных девочек. Наверное, Хелен считала, что Вики все-таки не одна, раз уж мы тут рядом и выходим проветриться по вечерам.

Впрочем, в любом случае Вики сама не была такой уж осторожной; в тот вечер она сразу же открыла, не спросив, кто за дверью, и не убедившись, что там не какой-то незнакомый мужчина; я вот не позволяю Дорри открывать дверь по ночам, если только она не уверена, кто именно находится по ту сторону. Хорошо, скажу без обиняков: Вики мне не нравится. Даже в ту ночь, зная, что предстоит выдержать девочке, не могла я себя заставить смотреть на нее с симпатией. Мне было ее ужасно жаль, это точно, и в то же время я постоянно думала о том, что же делать после того, как я ей обо всем сообщу. Такая она большая, неуклюжая и уродливая, что я просто не могла и вообразить, каково ее обнимать и утешать – меня мутило от мысли, что придется похлопать ее по руке или погладить по голове. И все же кроме меня это сделать было некому. Всю дорогу от нашего дома я размышляла, как ей сказать обо всем, а когда она открыла дверь и молча посмотрела на меня, не поздоровавшись и не улыбнувшись – просто стояла и смотрела, она вообще не из тех, кто делает первый шаг, хотя бы из вежливости, если вы понимаете, о чем я, – тогда я едва не растеряла всю свою храбрость. В конце концов, я спросила, можно ли войти, чтобы сообщить кое-что важное, а она всего лишь открыла дверь пошире и так и осталась стоять в стороне. А когда я вошла, то закрыла за мной дверь и продолжила стоять на месте. Соседский дом я знаю не хуже собственного, и потому прошла в гостиную и села. Вики пошла за мной и тоже села, молча глядя на меня.

Правильно сообщить такие вести невозможно, вот я и решила сначала сказать что-нибудь ласковое, а потом все же очень серьезно произнесла:

– Вики, у меня очень плохие новости, тебе понадобятся все твои силы.

Не сказать, чтобы она мне хоть немного помогла. Так и сидела, смотрела на меня, и я вдруг подумала, что, может, все это странное беспокойство: и отъезд Говарда посреди ночи, и огни у нас повсюду, да и мой приход помогли ей сообразить: что-то не так, и она, возможно, уже догадалась, что дело связано с ее родителями, и даже поняла, что именно произошло, а потому, чем скорее она услышит правду, тем лучше, подумала я и сказала:

– Вики, произошел несчастный случай. Капрал Аткинс из полиции позвонил нам несколько минут назад, потому что знал, что ты дома одна, и хотел, чтобы кто-нибудь побыл с тобой. – Я бы предпочла и дальше обсуждать мельчайшие подробности того вечера, чем переходить к самому главному, однако этого никак нельзя было избежать. Я точно знала, что скажу дальше, и, вздохнув поглубже, произнесла: – Вики, с твоими родителями произошел несчастный случай.

До тех самых пор она не сказала ни слова, ни единого слова с той минуты, как я вошла в дверь, а когда ответила, то очень коротко, всего лишь:

– Да.

Я подумала, что девочка, должно быть, в шоке, и с радостью вспомнила, как перед отъездом Говард позвонил доктору Харту и попросил его помочь мне с Вики. И я начала думать, сколько еще нам ждать доктора, потому что я не представляю, как вести себя с больными людьми и обязательно сделаю что-нибудь не так.

Подумав о докторе, я сказала:

– Они всегда ездили очень быстро.

А она ответила:

– Я знаю.

Я все ждала, когда она заплачет, узнав, что родители погибли, а потом вспомнила: ей же никто не сказал, что они погибли, она знает только, что они попали в аварию. И тогда я опять вздохнула и проговорила:

– Они… оба… – Я просто не могла этого выговорить, не могла заставить себя сложить именно это слово, но все же сказала: – Умерли.

– Я знаю, – ответила девочка.

Ну вот, значит, можно больше не беспокоиться.

– Нам очень жаль, Вики, – добавила я, раздумывая, не пора ли подойти к ней и погладить по голове.

– Как вы думаете, они верили, что умрут? – спросила Вики.

– Наверное, никто в это по-настоящему не верит… – начала я объяснять, однако заметила, что девочка меня не слушает, а смотрит на свои сложенные на коленях руки и качает головой.

– Я их предупреждала, – пояснила она. – Еще пару месяцев назад я сказала маме, что это случится, они попадут в аварию и погибнут, но она не стала меня слушать, никто никогда меня не слушает. Мама говорила, что у меня подростковые фантазии.

Так Хелен Лэнсон и разговаривала, да. «Подростковые фантазии» – твердила такое родной дочери и притворялась, что очень честна с ребенком. Не мое дело, конечно, сейчас рассуждать, но уверяю вас, когда Дорри плохо себя вела, ее просто шлепали, а не изводили психологическими жаргонизмами и не заставляли ее думать, будто бы виноваты родители.

– Наверное, все им говорили, – сказала я Вики. – Они ездили слишком быстро, сами напрашивались на неприятности. Я тоже говорила Хелен…

– Тогда-то мне и стало очень грустно, – призналась Вики, как будто оправдываясь. – Я ей сказала, а она мне не поверила. Я даже предупредила ее, что мне придется переехать к тете Синтии, в Англию, в Лондон. – Вики улыбнулась. – Мне понравится в Англии, в Лондоне; я пойду в большую школу и буду учиться изо всех сил.

Насколько мне известно, тетя Синтия, жившая в Англии, в Лондоне, пока ничего не знала об аварии, однако раз это дитя, прекрасно понимая, что ее родители только что погибли в автокатастрофе, в состоянии сидеть здесь передо мной, холодно рассуждать и строить планы на будущее, что ж… выходит психологические методы Хелен Лэнсон принесли пользу, вот только вряд ли самой Хелен понравился бы результат. Надеюсь, если со мной произойдет нечто подобное, то моя дочь, по крайней мере, проронит слезинку. Хотя, справедливости ради, не будем забывать, что Вики, возможно, пребывала в шоке.

– Это ужасно, – вздохнула я, надеясь вскоре увидеть доктора.

– Тетя Синтия прилетит сюда во вторник, – продолжила Вики. – Рейс, которым она отправится, вернется в аэропорт из-за поломки двигателя. И мне очень жаль, что ваша поездка в Мэн испорчена.

Как трогательно. Девочка только что пережила ужаснейшую трагедию и все же не забыла о нашей поездке в Мэн. Нам, конечно, не повезло, однако встретить в ребенке такой взрослый взгляд на жизнь весьма необычно, и хотя Вики даже не заплакала, услышав о смерти родителей, по крайней мере, она способна сочувствовать другим людям.

– Ничего, не беспокойся о нас, – успокоила ее я.

Мы, разумеется, ни за что не отправились бы в Мэн на следующее же утро после трагедии у соседей, но и тревоги Вики были бы бессмысленны.

– Не расстраивайся, – попросила я.

– Потом вы тоже не сможете поехать, потому что похолодает, и в коттедже будет неуютно. Вам придется отправиться куда-нибудь в другое место, только, пожалуйста, не путешествуйте на корабле или на лодке. Обещаете?

– Конечно, Вики, – ответила я. Не хотелось бы мне, чтобы доктор застал нас за обсуждением нашего летнего отпуска, который не состоится, и я сообщила: – Ты поживешь у нас, пока не приедет твоя тетя.

– В комнате Дорри, – кивнула Вики.

Мы пока ничего не планировали, однако поселить Вики в комнату с Дорри было бы вполне уместно и удобно, ведь никогда не знаешь, кому и когда понадобится наша гостевая спальня, а Дорри вернется из летнего лагеря только через две недели.

– Мы сделаем вид, что ты моя дочка, – пообещала я и прикусила язык: вдруг так говорить неправильно? Но, в конце концов, я тоже в шоке, как и Вики, да и на улице наконец послышался шум автомобиля – «Приехал доктор», – с облегчением подумала я. Мне все еще кажется, что обычно дети не сидят вот так тихо и не выслушивают такие страшные новости без единого вскрика – есть в этом что-то неправильное.

Оставив Вики с доктором, я поднялась на второй этаж – я же говорила, что знаю соседский дом не хуже собственного – надо было собрать кое-какую одежду для Вики, чтобы взять ее с собой. Конечно, можно было бы вернуться утром за всякими нужными мелочами, поэтому я всего лишь достала из комода чистую пижаму, а из шкафа – школьное платье Вики: вскоре ей придется встречаться со множеством сочувствующих, и пусть уж лучше она выглядит чисто и опрятно. Я взяла в ванной ее зубную щетку и подумала, что постеснялась бы довести ванную до такого состояния, как Хелен Лэнсон, хоть и меня не назовешь чистюлей, и еще оглядела спальню Вики в поисках какой-нибудь игрушки – плюшевой собаки или куклы, которые Вики держала поблизости, чтобы успокоиться; может, моей Дорри и пятнадцать лет, но она до сих пор хранит синего львенка, которого я ей подарила давным-давно, и когда Дорри чем-то расстроена, это очень легко заметить – она берет синего львенка с собой в кровать. У этой же девочки в комнате ничего такого не было. Поразительно. Книги, конечно, были, и фотография родителей, и набор красок, и какая-то настольная игра, однако ничего… ну, плюшевого. Я даже подняла ее подушку и обнаружила под ней блокнот в красной обложке, вроде школьной тетради, и так как мне подумалось, что это нечто важное или ценное – Дорри прятала под подушкой свой дневник, и хотя я никогда его не читала, все же знаю, как она волнуется, если ей кажется, что до дневника кто-то добрался. Мне подумалось, может, Вики захочет взять с собой этот блокнот, и я положила его в стопку вместе с пижамой и парой чистых носков и, постояв еще минутку (в конце концов, разве я не пожелала бы, чтобы кто-нибудь сделал то же самое для Дорри?), взяла еще фотографию ее родителей. Когда я сошла вниз, Вики с доктором сидели в гостиной. Доктор посмотрел на меня и пожал плечами, вероятно, и ему не удалось выжать из девочки ни слезинки. Мы с доктором вышли в коридор, и он сказал, что дал ей успокоительное, а я сообщила, что отведу Вики к нам и поселю в комнате Дорри.

– Похоже, ей все равно, она ничего не чувствует, – заметила я ему.

– Иногда осознание приходит лишь спустя некоторое время, – ответил он. – Ее разум не в состоянии принять ужас. Скорее всего, завтра она посмотрит на все иначе – я заеду к ней утром.

Убедившись, что свет везде выключен и двери заперты, я взяла вещи Вики, и мы пошли к нам. Какое облегчение все-таки было вернуться к себе домой, хотя мне и стало немного грустно при виде наших чемоданов: они стояли в коридоре, упакованные, готовые к путешествию в Мэн. Мы собирались выехать рано утром, а теперь мне придется все распаковывать. Я спросила Вики, не хочет ли она выпить какао, и она ответила «да» – если мне не изменяет память, эта девочка всегда хотела есть, и я усадила ее на кухне с какао и куском шоколадного торта, а сама тем временем привела в порядок комнату Дорри. Мне пришлось буквально вычистить комнату Дорри, вынести оттуда множество игрушек и сувениров, потому что я просто не могла вообразить – и я не хочу показаться гадкой или злой, но это правда – я никак не могла вообразить эту огромную неповоротливую девочку спящей рядом с милыми маленькими фотографиями Дорри, куклами, ожерельями и танцевальными сувенирами; Вики смотрелась в комнате Дорри, как Дорри смотрелась бы в кукольном домике. Я заново аккуратно застелила постель и положила сверху синее одеяло Дорри, его все равно предстояло вычистить, прежде чем Дорри вернется домой, потом спустилась за Вики, поднялась вместе с ней наверх и подождала, пока она разденется. Когда я подошла подоткнуть ей на ночь одеяло, то заранее решила отбросить все колебания и поцеловать ее, потому что, в конце концов, девочка теперь одна на целом свете, и ей остается надеяться лишь на доброту соседей, которые ее приняли. Когда я зашла, Вики лежала в постели, и, наверное, подействовало успокоительное, которое дал ей доктор, или мое горячее какао, потому что она выглядела сонной и сытой, как большая кошка, поймавшая мышь. Кровать Дорри была ей заметно мала. Вики не плакала, такая храбрая девочка; повернув голову на подушке, она с мимолетной улыбкой посмотрела на меня, и мне показалось, она сейчас же расплачется, но Вики только произнесла:

– Я им говорила. Я уже два месяца знала, что так случится.

– Конечно, – ответила я. – Постарайся больше об этом не думать.

– Они мне не поверили.

– Это уж точно не твоя вина, не надо об этом думать; прямо сейчас тебе нужно поспать.

– Я все знала, – не унималась она.

– Ш-ш-ш, – прошептала я.

Выключив свет, я подошла поцеловать ее на ночь, а она посмотрела на меня и сказала:

– Держитесь подальше от кораблей и лодок.

У Вики в сознании явно установилась какая-то странная связь между мной и лодками; она упомянула об этом раз шесть или семь в те первые несколько дней после смерти родителей, наверное, у нее в мыслях все перепуталось, она растерялась. Или она что-то услышала, или, может быть, Хелен и Дон сказали ей что-то о кораблях – часто запоминаются последние слова, а Лэнсоны вполне могли сказать что-то о нас; небесам известно – соседи болтали о нас предостаточно. Я попросила Вики не беспокоиться о кораблях, уверила ее, что все будет хорошо, и поцеловала ее в большой белый лоб, сказав на прощанье:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила она.

Я включила ночник Дорри – на случай, если Вики проснется и забудет, где легла спать, и пошла вниз, дожидаться Говарда.

Он вернулся совершенно разбитым, и я налила ему какао, а пока он пил, мы говорили о нашей поездке в Мэн.

– Мы никак не можем сейчас уехать. Девочка спит у нас наверху. Мы ничего не сможем сделать, пока не приедет тетя Синтия.

– Ей уже сообщили, – сказал Говард. – Отправили телеграмму из полицейского участка.

– Как представлю, что надо распаковывать чемоданы, меня в дрожь бросает. А я еще и купила себе зеленый свитер, специально для этой поездки.

– Мы не можем взять и уехать, оставив девочку совсем одну.

– Нет, – согласилась я. – Это ужасно, ужасно, когда бы ни случилось, но именно сейчас? Как их только угораздило?

– Ничего не поделаешь. Поедем куда-нибудь еще, в другой раз. Она спит?

– По-моему, спит. Я напоила ее какао. Знаешь, меня кое-что в ней беспокоит. Она ни разу даже не заплакала.

– Иногда дети все переживают внутри.

– Может быть, – ответила я, хотя на самом деле мне вовсе не хотелось соглашаться. – Значит, завтра утром мы никуда не едем.

Глядя, как Говард уносит чемоданы наверх, я чуть не заплакала. Он меня успокоил:

– Бывают такие неудачные совпадения, не повезло. Придумаем что-нибудь еще.

На следующий день на меня свалилась куча дел. Во-первых, я распаковала чемоданы и развесила одежду, чтобы она не мялась попусту. Потом я решила, что следует пойти к Лэнсонам и прибраться – Хелен Лэнсон часто оставляла все в беспорядке, и я определенно не удивилась бы, обнаружив в раковине грязную посуду с прошлого ужина; эта девочка и пальцем бы не пошевелила, чтобы прибраться, я точно знаю, пожив с ней под одной крышей. Вики никогда ничего не делала по дому. Не представляю, как Хелен Лэнсон ходила за ней и все подбирала. Возможно, у себя дома Вики и убиралась в своей спальне, ведь там было уютно, хоть и пусто, но у меня она ни разу не застелила кровать Дорри, ни разу не встала со стула, чтобы отнести тарелку на кухню, ни разу не предложила вытереть пыль или пропылесосить, хотя половина беспорядка точно на ее совести.

Конечно, мне следовало простить Вики, ее постигла такая утрата. Однако умри я вдруг, моя Дорри все же будет вести себя как положено, не позабудет обо всем, чему я ее учила, и не оставит хороших манер.

Когда с ней разговаривали, Вики часто не утруждала себя ответом, в сущности, не отвечала на половину вопросов, которые ей задавали. В то утро я спросила, что ей принести из ее собственного дома, а она лишь взглянула на меня – молча. Может, ей ничего и не было нужно. Значит, обо всем позаботится тетя Синтия. У Хелен Лэнсон имелся чудесный фарфоровый сервиз и бокалы для вина, унаследованные от бабушки, которые мне очень хотелось бы заполучить; даже Вики должна была понимать, какую ценность представляют такие бокалы, но когда я упомянула о них и сказала, как они мне нравятся, она только молча уставилась на меня. Я прибралась в доме Лэнсонов, захватила кое-что для Вики, как следует заперла все двери и положила связку ключей на каминную полку, чтобы сразу же их найти, когда приедет тетя. Будь я другим человеком, взяла бы себе те бокалы, и никто бы никогда ничего не узнал.

Я была уверена, что днем к нам обязательно кто-нибудь заглянет; Лэнсонов многие знали, наверняка их друзья захотят удостовериться, все ли в порядке с Вики, не морю ли я ее голодом, не избиваю ли, и вообще. Честно говоря, кто-нибудь из друзей Лэнсонов мог бы взять девочку к себе, развязать нам руки, однако мы-то жили по соседству, всегда готовы помочь, да и Говард все равно сказал, что некрасиво уезжать прямо на следующее утро.

Доктор подтвердил, что Вики здорова; утром она сидела в комнате Дорри, читая ее книги, а после обеда я велела ей одеться поприличнее, расчесать волосы и спуститься в гостиную. Мне хотелось, чтобы она выглядела как следует на случай, если кто-нибудь придет; к счастью, у Вики было темное платье. Первой появилась миссис Райт; она жила внизу на нашей улице и пришла, как только узнала. Она все прижимала к лицу платочек и всхлипывала. Похлопала Вики по руке и сказала, что у нее сердце разрывается, просто сердце разрывается, а Вики молча на нее посмотрела. Миссис Райт выдержала ее взгляд и молчание минуту, не больше, и отправилась со мной на кухню, чтобы выпить чашечку чая, а там сказала:

– Она такая с тех пор, как все произошло?

– Нет, – ответила я. – Ночью она спала.

– Она плакала?

– Не проронила ни слезинки.

Я вытащила из буфета чашки. Уж если угодил в руки миссис Райт – легко не отделаешься. Придется подать чай с шоколадным тортом – это меньшее, чего она ожидала, а если вечером нас решат посетить модные друзья Лэнсонов, придется приготовить коктейли, картофельные чипсы, крекеры, оливки и все такое.

– У меня разрывается сердце, – не унималась миссис Райт, – просто разрывается сердце. Они погибли мгновенно?

– Скорее всего. Мне об этом ничего не известно. – Я знала, о чем она хотела меня спросить. Нехорошо размышлять о таких вещах; я ничего не выспрашивала у Говарда, а он и не рассказывал, ведь у нас и так достаточно дел, к чему еще обсуждать ужасные подробности того, что происходит с другими. – Они врезались в грузовик, – сообщила я. – Больше ничего не знаю.

– Все подробности будут в вечерней газете. Ах, бедная девочка! Кто ей рассказал? Ты? Как она это восприняла?

– Как и следовало ожидать.

Мне не хотелось, чтобы миссис Райт обвинила меня в том, как вела себя Вики; она вполне могла подумать, что я неправильно ей все рассказала, и вообще, поэтому я направилась в гостиную с подносом для чая и, делать нечего, ей пришлось следовать за мной, а при Вики она таких вопросов задавать не стала. Миссис Райт попыталась завязать светскую беседу и немного подбодрить Вики, хотя я могла бы и посоветовать ей не тратить сил понапрасну.

Она рассказала о том, как миссис Хейвен забыла в бакалейной лавке отбивные из баранины, и как бакалейщик вынужден был вернуться вечером, встав из-за ужина, и открыть для нее лавку; еще она сообщила нам о кошке Актонов, которую переехала машина, вдруг осеклась и посмотрела на Вики, проверяя, не расстроила ли рассказом девочку, а потом принялась хвастаться о своем внуке, которого только что приняли в медицинский колледж.

– Он станет врачом, – пояснила она.

– Его застанут в комнате с девушкой и довольно скоро исключат, – внезапно произнесла Вики.

– Вики! – только и воскликнула я. А что я могла сделать? Она не моя дочь, но не могла же я молча смотреть на миссис Райт, которая так и застыла с открытым ртом. – Юные леди должны вежливо разговаривать со старшими, Вики, – напомнила я. Дорри никогда бы не сказала такого о внуке миссис Райт.

– Я сделаю вид, что ничего не слышала, – пообещала миссис Райт, – учитывая твое состояние, Вики, хотя тебе не стоит думать о таком, когда твои родители лежат там… – Она замолчала и снова вынула носовой платок, а Вики уставилась на стену, и я подумала, что этой юной леди не помешала бы хорошая порка.

Позже, как я и ожидала, пришли друзья Лэнсонов, а значит, были и коктейли, и картофельные чипсы, и крекеры, и маринованные огурцы, и все остальное; вместо того чтобы развлекать друзей Лэнсонов, мы могли бы пригласить своих друзей, хотя, надо заметить, один из гостей взял ключи Лэнсонов, пошел к ним и принес бутылку джина, потому что, по его словам, Лэнсоны были бы совсем не против. Все пытались сказать Вики что-то хорошее, но это было трудно. Один разговор меня особенно поразил. Вздумай Дорри так говорить со старшими, я бы вымыла ей рот с мылом. Мистер Шерман, с которым я раньше не встречалась, рассказывал Вики, каким замечательным человеком был ее отец, – полагаю, он думал, что должен был все это говорить, хотя все, кто знал Дона Лэнсона, помалкивали, – а Вики вдруг посмотрела ему в лицо и заявила своим тихим безразличным голосом:

– Ваша жена собрала доказательства и скоро подаст на развод.

Можете себе представить, как это прозвучало, прямо вот так, посреди разговора со старым другом ее отца, конечно же, он удивился, а как же иначе? Полагаю, моя Дорри даже не знает такого слова – развод. Еще я слышала, как Вики поведала адвокату своего отца, что бумаги в его офисе сгорят, потому что будет огромный пожар; он как раз что-то объяснял ей о завещании ее отца, и видимо, слово «завещание» дошло до ее сознания – так, знаете ли, бывает с детьми, вот и Вики ответила, как озлобленный младенец. Мне хотелось отчитать ее за грубость, нельзя так обращаться с друзьями ее родителей в моем доме, однако рядом с ней всегда кто-то был, утешал ее, похлопывал по руке и призывал не падать духом. Можно подумать, Вики когда-нибудь падала духом или хотя бы знала, что это такое.

Так все и шло, пока не приехала ее тетя. Она задержалась, что-то там случилось с самолетом, технические проблемы, и тетя Синтия опоздала на похороны. Я позаботилась о Вики, удостоверилась, что она надела темно-синее платье и черные туфли и аккуратно причесалась. Вот только этот ребенок так и не пролил ни слезинки, ни разу. Справедливости ради скажу, что проститься с Лэнсонами пришло довольно много знакомых. Можно подумать, их просто обожали в нашем городке, хотя мне кажется, многие пришли из жалости к Вики, да и поскольку все легло на наши с Говардом плечи, некоторые заглянули, чтобы поддержать нас. Во время церемонии Вики вдруг наклонилась ко мне и прошептала:

– Видите вон того мужчину, с лысой головой и в сером костюме? Он украл некоторую сумму денег, и скоро его посадят в тюрьму.

Я подумала: «Неуважительно и глупо говорить о таких вещах на похоронах собственных родителей, тем более, что все смотрели на нас, гадая, не падает ли Вики в обморок, и не придется ли мне выводить ее из церкви».

В тот день, когда приехала тетя Синтия, в центре города огромным пожаром уничтожило почти целый деловой квартал, выгорело много контор, поэтому мне не удалось представить гостью знакомым Лэнсонов, которые заходили к нам почти каждый день. Всю одежду Вики я аккуратно выстирала и выгладила (не могла же я отправить ее домой с мешком грязного белья) и упаковала в сумку. Должна сказать, мне вовсе не было жаль с ней расставаться, наоборот, трудно пришлось жить с ней рядом, видеть ее каждый день и знать, что она спит в комнате Дорри, а Говард вообще едва мог есть, глядя на нее каждый вечер за ужином, когда она буквально набивала рот всем, до чего могла дотянуться. За день до того, как приехала ее тетя, – они собирались пробыть в доме Лэнсонов буквально пару дней, чтобы разобрать вещи: часть продать, часть раздать или отправить на хранение и подготовить дом к продаже, и я все же надеялась, что тетя вспомнит обо мне, увидев те бокалы для вина, – за день до того я зашла к Вики в спальню, чтобы пожелать ей спокойной ночи, и она вдруг протянула мне блокнот в красной обложке.

– Возьмите, это вам. Вы были очень добры ко мне, и я хочу оставить его вам.

Другой благодарности я так и не дождалась. О бокалах никто и не вспомнил. Я знала, что красный блокнот ей очень дорог, и решила, что получаю в подарок что-то очень ценное, поэтому и взяла его.

– Пожалуйста, держитесь подальше от кораблей, – в который раз повторила Вики, и я рассмеялась, просто не смогла удержаться, а она велела мне сохранить красный блокнот, и, конечно же, я пообещала, что так и сделаю.

– Я буду вспоминать вас в Лондоне, – сказала Вики. – Попросите Дорри иногда мне писать.

– Конечно, Дорри обязательно тебе напишет, – ответила я. Дорри – чудеснейшая девочка на свете, и как только она узнает, что Вики ждет от нее письмо, сразу же сядет его писать. – А теперь – спокойной ночи, – пожелала я. Я привыкла целовать ее на ночь, однако никакой радости от этого не испытывала.

– Спокойной ночи, – сказала Вики и сразу же уснула, как всегда.

Ну вот, потом они уехали, дом, кажется, продали, и скоро у нас будут новые соседи.

Я заглянула в красный блокнот, думая, что найду там стихи, как в той книжке, которую мне однажды подарила Дорри, или, может быть, фотографии, но ничего подобного не обнаружила. На самом деле я расстроилась, потому что в блокноте оказались какие-то сплетни о соседях, о друзьях родителей Вики, хотя чего можно ожидать от девочки, которой приходилось выслушивать рассуждения Хелен и Дона? Были там и размышления об атомных бомбах и о конце света, и вообще, о таких вещах, о которых детям думать не стоит; мне бы очень не хотелось, чтобы такие мысли начали одолевать Дорри, и я бросила блокнот в камин. Должно быть, Вики была очень одинока, раз проводила время за такими грустными историями. Надеюсь, в Лондоне она будет счастлива, как и мечтала, а мы пока подумаем, куда поехать вместо сорвавшегося путешествия в Мэн. Заберем, пожалуй, Дорри на пару недель из школы, она все равно учится лучше всех в классе – пусть немного отдохнет от домашних заданий, и все отправимся в круиз.

Домой

«Дамский домашний журнал», август 1965 г.

Этель Слоун, насвистывая, вышла из машины и прошлепала по лужам к скобяной лавке. На Этель был новый непромокаемый плащ и прочные резиновые сапоги, и прожив в глуши всего один день, она рассуждала о погоде со знанием дела.

– Дождь скоро закончится, – уверенно сообщила она продавцу скобяных изделий. – В это время года дожди всегда быстро заканчиваются.

Продавец тактично кивнул. Всего за один день жизни за городом Этель Слоун познакомилась почти со всеми местными жителями; она несколько раз побывала в скобяной лавке – никогда не знаешь, что может понадобиться в старом доме – и на почте, чтобы оставить свой новый адрес, и в продуктовом магазине, чтобы рассказать, сколько всего собирается покупать у них, и в банке, и на заправке, и в маленькой библиотеке, и заглянула в парикмахерскую («…а завтра или послезавтра к вам зайдет мой муж, Джим Слоун!»). Этель Слоун приобрела старый дом Сандерсонов и очень этому радовалась, ей нравилось прохаживаться по единственной улице поселка, а больше всего ей нравилось знать, что всем известно, кто она такая.

– Все такие гостеприимные, я чувствую себя как дома, как будто всю жизнь прожила здесь, – объяснила она Джиму.

Втайне она думала, что продавцы в лавках могли бы и с большим энтузиазмом запоминать ее имя, ведь она столько всего у них купит! «Наверное, они просто не слишком общительные», – говорила она себе. Им надо привыкнуть, ведь мы переехали сюда всего два дня назад.

– В первую очередь мне необходимо выяснить, кто здесь лучший водопроводчик, – сказала она продавцу в скобяной лавке. Этель Слоун полагала, что самые верные сведения можно получить непосредственно от местных жителей; водопроводчики, перечисленные в телефонном справочнике, может, и знают свое дело, но только местные жители расскажут, кто из них самый лучший; Этель Слоун не собиралась никого злить, приглашая водопроводчика, которого не любят соседи. – И еще мне нужны крючки, вешать одежду, – добавила она. – Мой муж, Джим, отлично управится с мелким ремонтом, ему что крючок прибить, что книгу написать, он писатель. – Всегда лучше самой рассказывать новым знакомым о том, чем вы зарабатываете на жизнь, тогда никому не придется ничего выспрашивать.

– Если что случится с водопроводом, стоит, наверное, позвать Уилла Уотсона, – ответил продавец. – Он почти у всех трубы ремонтирует. Вы в такой дождь приехали от Сандерсона?

– Конечно, – удивленно ответила Этель Слоун. – У меня много дел.

– Вода в речушке поднялась. А говорят, когда вода поднимается…

– Вчера мост выдержал наш фургон с мебелью, пожалуй, сегодня выдержит и мою машину. Этот мост еще постоит год-другой. – Она на мгновение задумалась, не лучше ли сказать «простоит чуток», чем «год-другой», а потом решила, что рано или поздно переймет местную манеру разговора, и это произойдет совершенно естественно. – Дождь? Ну и что! Нам и под крышей скучать не придется.

– Понимаете, – пояснил продавец, – никто вам не запретит ехать по старой Сандерсонской дороге. Поезжайте, если так хочется. Многие в ту сторону в дождь не ездят. Я-то считаю, что это так, предрассудки, хотя в ту сторону мне надо редко.

– Грязновато, ничего не попишешь, – твердо сказала Этель Слоун, – и, может быть, страшновато пересекать мост, когда вода высоко, но за городом всегда так.

– Я не о том, – возразил продавец. – Крючки? Интересно, где же у нас крючки для одежды?

В бакалейной лавке Этель Слоун купила горчицу, мыло, огурцы и муку.

– Вчера все это забыла, – объяснила она, посмеиваясь.

– Вы проехали в такую погоду по той дороге? – спросил у нее бакалейщик.

– А что такое? – пожала она плечами, снова удивляясь. – Дождь как дождь.

– Мы в такую погоду там не ездим, – заметил бакалейщик. – О той дороге ходят непростые слухи.

– Похоже, у моей дороги действительно не лучшая репутация, – воскликнула Этель и засмеялась. – Но я видела дороги и похуже.

– Ну, я вас предупредил. – С этими словами бакалейщик умолк.

«Обиделся, – подумала Этель, – я сказала, что, по моему мнению, их дороги плохие; эти люди очень высокого мнения о своем поселке».

– Наверное, дорогу в дождь действительно развозит, – проговорила она, извиняясь. – Но я очень аккуратно вожу машину.

– Вы поосторожнее там, – предупредил бакалейщик. – Неважно, что привидится…

– Я всегда очень осторожна.

Насвистывая, Этель Слоун вышла на улицу, села в машину и развернулась перед заброшенной железнодорожной станцией. «Милое местечко, – думала она, – и мы уже начинаем нравиться местным жителям, все так обо мне беспокоятся. Нам с Джимом здесь будет хорошо; нам не место в пригороде мегаполиса; мы настоящие. Джим будет писать книги, – подумала она, – и я попрошу кого-нибудь из местных женщин научить меня печь хлеб. Уотсон возьмется за сантехнику».

Она была странно тронута, когда продавец из скобяной лавки, а за ним и бакалейщик подошли к дверям магазинов, чтобы проводить ее взглядом. «Они беспокоятся обо мне, – подумала она, – боятся, что городская девушка не справится на размытой дороге, наверное, зимой здесь настоящий ад».

Путь ее лежал по поселку, потом с асфальтированной дороги на грунтовую, которая вилась между полями и фермерскими домами, пересекала опасно поднявшуюся от дождей речушку и поворачивала на крутой холм, к дому Сандерсонов. Этель Слоун видела дом с моста через речку, хотя летом все закрывали деревья. «Чудесный дом, – с гордостью подумала она, – мне повезло: стоит на холме, такой гордый, неприступный, ждет, когда я вернусь домой».

С одной стороны холма земля была давно распродана, и склон усеивали маленькие домики, среди которых доживали свой век и пара ветхих ферм; жившие по эту сторону холма пользовались другой, менее крутой дорогой, и Этель Слоун очень удивилась, заметив только собственные следы шин на мосту; казалось, кроме нее никто больше тут не ездил. «Что ж, зато никто мне не помешает, – подумала она, – наверное, остальных каким-то образом отвадили от этой дороги». Пересекая мост, она посмотрела вверх, чтобы увидеть дом. «Мой собственный дом, – подумала Этель, – то есть, наш собственный дом», – поправила она себя и вдруг увидела на обочине две фигуры – они молча, не шевелясь, стояли под дождем.

«Боже правый, – подумала Этель, – они же вымокнут, такой дождь», и остановила машину.

– Вас подвезти? – крикнула она, открывая окно.

За пеленой дождя она разглядела, что перед ней, вроде бы, старуха и ребенок, вымокшие до нитки. Присмотревшись, Этель Слоун поняла, что ребенок очень устал, промок, дрожит и плачет, и повысила голос:

– Немедленно полезайте в машину! Как можно стоять с ребенком под дождем!

Они уставились на нее, старуха хмурилась и ничего не отвечала. «Глухая, что ли», – подумала Этель, вылезла из машины в своем непромокаемом плаще и крепких сапогах и подошла к ним. Не желая прикасаться ни к одному из них, она приблизила свое лицо к лицу старухи и настойчиво произнесла:

– Пойдемте скорее. Тащите ребенка в машину, там сухо. Я отвезу вас, куда захотите.

Она с ужасом отметила, что ребенок завернут в одеяло, под которым виднелась тонкая пижама; дрожа от ярости, Этель увидела, что он босой, по колено в грязи.

– Быстрее в машину, – велела она и поспешно распахнула заднюю дверь. – Немедленно! Вы меня слышите?

Старуха беззвучно коснулась рукой плеча ребенка, и он, широко раскрыв глаза, двинулся к машине. Старуха последовала за ним. Глядя на босые ножки, ступавшие по грязи и камням, Этель с отвращением заявила старухе:

– Вам должно быть стыдно, малыш наверняка заболеет!

Этель подождала, пока они залезли на заднее сиденье машины, захлопнула дверцу и забралась на водительское место. Она посмотрел в зеркало, но пассажиры сжались в углу, где их никак не разглядеть, и она обернулась; ребенок прильнул к старухе, а она смотрела прямо перед собой, и на ее лице лежала печать усталости.

– Куда вам нужно? – спросила Этель, повысив голос. – Куда вам? Ребенка необходимо как можно скорее отвезти в тепло и переодеть. Куда вы шли? Я постараюсь довезти вас как можно скорее.

Старуха открыла рот и надтреснутым голосом, какой бывает у древних стариков, не поддающихся утешению, ответила:

– К Сандерсону.

– В дом Сандерсона?

«К нам, – подумала Этель, – вот это – наши гости?» Потом ей пришло в голову, что «Сандерсон» для местных пожилых людей не только их старый дом, но и все земли, на которых теперь построены коттеджи. «Они, вероятно, до сих пор называют все эти земли Сандерсоновскими, – подумала она с чувством проснувшейся феодальной гордости. – Мы хозяева усадьбы, лорды», – подумала она и участливо поинтересовалась:

– Долго вы там стояли, под дождем?

– Да, – сказала старуха, и ее голос прозвучал будто издали, глухо и отчаянно.

«Наверное, они очень одиноки», – подумала Этель. Каково это: дожить до старости и стоять под дождем, ожидая помощи от первого встречного?

– Мы доедем быстро, – пообещала она и завела машину.

Колеса провернулись и заскользили по грязи, потом все же уцепились за дорогу, и машина медленно потащилась вверх по склону. Было очень грязно, дождь лил все сильнее, и заднюю часть машины будто тянуло обратно, к реке, под невыносимым грузом. «Можно подумать, у меня полный багажник кровельного железа, – подумала Этель. – Бедная старушка, это груз лет».

– Как там ребенок? – поинтересовалась она, подняв голову.

Повернуться, чтобы посмотреть на них, она не могла.

– Он хочет домой, – отозвалась старуха.

– Уж наверное. Скажите ему, что скоро приедем. Я довезу вас до самой двери. «Это меньшее из того, что я могу сделать, – думала Этель, – может, стоит пойти с ними в дом, убедиться, что у них тепло; у малыша, наверное, ноги застыли».

Взбираться на холм оказалось очень трудно, и, вероятно, дорога была немного хуже, чем полагала Этель. Вскоре она обнаружила, что ни осмотреться, ни просто поговорить, выруливая по крутым поворотам, когда струи дождя били в лобовое стекло, а колеса соскальзывали в грязи, невозможно. Один раз она выдохнула:

– Почти доехали!

Впрочем, сразу же замолчала, вцепившись в руль. Когда машина сделала последний рывок и преодолела последний подъем, выехав наконец на плоскую дорогу перед домом Сандерсонов, Этель радостно возвестила:

– Добрались! – И засмеялась. – Куда теперь? В какую сторону ехать?

«Наверное, они испугались, – подумала она. – Конечно, ребенок напуган, и я их не виню; я и сама поволновалась».

– Мы на вершине холма, все в порядке, мы доехали. Куда дальше?

Так и не дождавшись ответа, она обернулась; на заднем сиденье было пусто.

– Даже если бы они незаметно выбрались из машины, – в десятый раз сказала Этель Слоун мужу в тот вечер, – не могли же они провалиться сквозь землю? Я все обыскала. – Она выразительным жестом подняла руки. – Я исходила под дождем всю вершину холма, смотрела во все стороны и звала их.

– Сиденье в машине было сухим, – заметил ее муж.

– Ты же не предполагаешь, что я все выдумала? Я не из тех, кому мерещатся старушки и больные дети. Должно быть какое-то объяснение, я ничего не перепутала.

– Ну-у… – неуверенно протянул Джим и замолчал.

– А ты сам их точно не видел? Они не подошли к двери?

– Послушай… – произнес Джим и опять замялся. – Послушай, – повторил он.

– Я никогда не воображала себе старушек и детей у дороги. Ты знаешь меня лучше всех, Джим, ты знаешь, что я не брожу во сне…

– Вот что. Что я тебе скажу, – наконец проговорил Джим, – есть тут кое-что… Я слышал одну историю. Тебе не рассказывали, потому что…

– Потому что – что?

– Потому что ты… ну… как сказать… – Джим замолчал.

– Джим. – Этель Слоун недовольно сжала губы. – Мне это не нравится, Джим. О чем ты мне не рассказал? Ты действительно что-то знаешь, а я нет?

– Просто старая легенда. Мне ее рассказали, когда я приехал взглянуть на дом.

– То есть ты все это время о чем-то знал и скрывал от меня?

– Это всего лишь история, – беспомощно пробормотал Джим. Отведя взгляд, он добавил: – Все ее знают, но особенно не распространяются, ты же понимаешь, о таком…

– Джим, – велела Этель, – расскажи мне обо всем немедленно.

– Говорят, у Сандерсонов украли ребенка, мальчика, или он потерялся. Вроде бы его увела сумасшедшая старуха. Никто ничего толком не знает, но все говорят…

– Что? – Этель Слоун встала и зашагала к двери. – Ты хочешь сказать, что в округе украли ребенка, а мне никто об этом не сказал?

– Нет, – странным тоном ответил Джим. – Потому что это случилось шестьдесят лет назад.

Этель вернулась к вчерашнему разговору на следующее утро, за завтраком.

– Их так и не нашли, – радостно повторяла она себе под нос. – Их искали-искали и, наконец, решили, что они утонули в реке, потому что тогда шел дождь, как сейчас. – Она с удовлетворением посмотрела на капли дождя, бьющиеся в окно комнаты. – О, чудесно, – довольно вздохнула она и улыбнулась. – Призраки, – добавила Этель. – Я встретила двух настоящих призраков. Неудивительно, что ребенок выглядел так ужасно. Кошмарно! Его похитили, а он утонул. Ничего удивительного.

– Послушай, – сказал Джим, – на твоем месте я бы об этом забыл. Здешние не любят об этом вспоминать.

– И мне никто не сказал! – воскликнула Этель, вновь рассмеявшись. – У нас есть призраки, и ни одна душа мне об этом ни словом не обмолвилась. Я не успокоюсь, пока не выясню все до самого конца.

– Вот почему я тебе ничего не рассказал.

– Не глупи. Вчера все, с кем я разговаривала, говорили о нашей дороге и о том, как опасно по ней ездить, и я уверена, что каждый из них умирал от желания рассказать мне эту историю. Жду не дождусь, чтобы увидеть их лица, когда они услышат от меня о вчерашнем.

– Нет. – Джим серьезно посмотрел на нее. – Нельзя же всем об этом… хвастаться.

– Почему? Конечно, можно! Теперь мы здесь действительно не чужие. Я встретила местных призраков. Поеду сегодня утром в поселок и всем все расскажу и обо всем выспрошу.

– На твоем месте я бы этого не делал, – предостерег Джим.

– Я все понимаю, но не могу удержаться. Если я тебя послушаюсь, то придется ждать следующего удобного случая, и я в конце концов поверю, что все это мне приснилось, поэтому я поеду в поселок сразу после завтрака.

– Пожалуйста, Этель, – попросил Джим. – Люди воспримут это не так, как ты думаешь.

– Наши собственные призраки, подумать только, – снова засмеялась Этель. – Мои собственные, – добавила она. – Мне не терпится рассказать обо всем в поселке.

Прежде чем сесть в машину, она открыла заднюю дверцу и снова посмотрела на сиденье, сухое и чистое. С загадочной улыбкой уселась на водительское место и вдруг, ощутив странный холод, повернулась, чтобы посмотреть назад.

– Что это, – полушепотом проговорила она, – вас здесь нет, вас просто не может здесь быть! Я только что проверила.

– В доме чужие люди, – заявила старуха.

Кожа на шее Этель сморщилась, как будто по ней проползла холодная склизкая тварь; ребенок смотрел мимо нее, а глаза старухи были пустые и мертвые.

– Чего вы хотите? – все так же шепотом спросила Этель.

– Мы возвращаемся.

– Я отвезу вас. – Струи дождя с силой обрушились на окна машины, и Этель Слоун, потянувшись ключами от машины к зажиганию, заметила, как дрожит ее рука. Она сказала себе: не бойся, не бойся, они не настоящие. – Я отвезу вас обратно, я обещаю, вот увидите, я так и сделаю, обещаю, я отвезу вас обратно, куда хотите.

– Он хотел домой, – проговорила старуха. Ее голос будто бы слышался издалека.

– Я отвезу вас, отвезу. – Дорога стала еще более скользкой, чем раньше, и Этель Слоун сказала себе: поезжай осторожно, не бойся, они не настоящие. – Отвезу туда, где подобрала вас вчера, на то самое место, прямо туда.

– В доме чужие люди.

Этель поняла, что едет быстрее, чем следовало бы; с заднего сиденья поднималась волна отвратительного мокрого холода, он толкал ее, торопил.

– Я отвезу вас обратно, – снова и снова говорила она старухе и ребенку.

– Когда чужие люди уйдут, мы вернемся домой, – сообщила старуха.

У последнего поворота перед мостом колеса соскользнули и, вцепившись в руль, Этель Слоун закричала:

– Я отвезу вас обратно! Отвезу обратно!

В ответ ей слышался только зловещий детский смех, а машина скользила и неслась по бездорожью к раздувшейся от дождей речушке. Одно колесо закрутилось над обрывом. Навалившись изо всех сил на руль, Этель все же вытащила машину на дорогу и остановилась.

Захлебываясь слезами, она измученно опустила голову на руль. «Меня чуть не убили, – сказала она себе, – чуть не заманили с собой». Ей не нужно было смотреть на заднее сиденье машины; холод ушел, и она знала, что на сиденье сухо и пусто.

Продавец скобяной лавки вежливо улыбнулся Этель Слоун, однако, присмотревшись, нахмурился.

– Вы неважно себя чувствуете, миссис Слоун? Все из-за дождя?

– По дороге сюда я чуть не угодила в аварию, – призналась Этель.

– На старой Сандерсонской дороге? – Продавец вцепился в прилавок. – В аварию?

Этель Слоун открыла рот и снова его закрыла.

– Да, – коротко ответила она. – Машину занесло.

– Мы не часто ездим той дорогой, – повторил продавец.

Этель начала было что-то говорить и осеклась.

– Не любим мы те места, о них всякое рассказывают, – добавил он. – Что вам сегодня предложить?

Этель подумала и наконец сказала:

– Прищепки, похоже, мне нужны прищепки. А насчет той дороги…

– Что? – спросил продавец, стоя к ней спиной.

– Нет, ничего, – ответила Этель.

– Прищепки, – произнес продавец, поставив на прилавок коробку. – Кстати, вы с мистером Слоуном придете завтра вечером на собрание Ассоциации учителей и родителей?

– Непременно придем, – пообещала Этель Слоун.

Долговая расписка

«Джентельменз Квотерли», 1965 г.

Мисс Гонория Атенс была возмущена, обескуражена и обижена; все ее тело застыло как деревянное. Она в ярости вышагивала по маленькой гостиной маленького дома, который принадлежал ей всего три недели; если она пыталась сесть, спину пронзала острая боль; пыталась стоять неподвижно – ныли ноги. Разгуливая по комнате, она хотя бы давала выход гневу, однако в ее груди кипело желание отомстить.

– Я могла бы купить дом на склоне вулкана, – говорила она, – или посреди леса, кишащего медведями; построила бы хижину посреди транспортной развязки на шоссе, но нет. – Попытавшись топнуть ногой, она застонала. – Я выбрала самое пренеприятное место на всем белом свете, чтобы купить себе крошечный домик. И стоит он на самой короткой дороге к школе! – Она обхватила голову руками и застонала от пронзившей плечи боли.

Мисс Гонория Атенс сорок один год проработала в школе учительницей и наконец вышла на пенсию с твердым намерением жить счастливо в одиночестве и растить свой сад. Ее маленький домик стоял в ряду таких же маленьких домиков в городке, застроенном маленькими домиками, и почти к каждому домику прилагался сад, а почти у всех жителей города были дети. Мисс Атенс, которая все еще любила детей, проработав сорок один год учительницей в школе, с радостью мечтала, как будет жить среди молодежи, окруженная живостью и весельем. Так она рассуждала до того, как обнаружила, что единственный и самый короткий путь к школе по соседству пролегает через забор, наискосок через ее задний двор, мимо ее дома, через лужайку перед соседним домом и дальше на улицу. То есть пересекает весь сад мисс Атенс по диагонали.

Она вышла на кухню, чтобы еще раз взглянуть на участок земли, который с таким трудом перекапывала всю субботу и воскресенье, рыхлила и разравнивала; боль в мышцах постоянно напоминала ей о потраченных силах, и она утешала себя мечтами об овощах, которые вырастит и подаст к обеду, свежих, не утративших вкус солнца. Воображала помидоры, сорванные с кустов в вечерней прохладе и сразу же съеденные, морковь, редис и тыкву – плоды обильного урожая на ее маленькой кухне. Теперь же, стоя у окна своей маленькой кухни, мисс Атенс едва не плакала. Короткий путь в школу пересекал ее воображаемый огород, и земля, которую мисс Атенс так кропотливо рыхлила вчера, была сегодня затоптана до неузнаваемости – судя по всему, по ней прошагала целая армия ног в кроссовках.

Проработав сорок один год в школе, мисс Атенс не возлагала больших надежд на знаки, на которых красовались бы надписи «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, НЕ ВХОДИТЬ» или даже «НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К МОЕМУ САДУ». Она очень хорошо представляла себе, что произойдет, попытайся она убедить родителей, что самый короткий путь в школу лежит исключительно по тротуарам; она также прекрасно знала, что ни один мальчик на свете никогда не пойдет по безопасному тротуару, если у него будет хоть малейшая возможность добраться до того же места, перелезая через забор и топая по только что перекопанным грядкам. Мисс Атенс с горечью вообразила у себя в руках заряженный дробовик и капкан на львов, зарытый на заднем дворе.

В три часа дня мисс Атенс бесславно пряталась у себя на заднем дворе за кустами. Она видела, как полдюжины галдящих мальчишек свернули с тротуара, прошли через соседский газон и направились к ее дому. Боль в спине по-прежнему мешала ей развернуться в полную силу, и потому мисс Атенс поймала только последнего из мальчишек, когда он подпрыгнул, чтобы перелезть через забор; она схватила его за куртку, но сорок один год общения со школьниками не прошел даром, и мисс Атенс сразу же перехватила нарушителя поудобнее, за ремень, и больше не отпускала.

– Эй, там? – вырываясь, крикнул мальчик. – Что еще?

– Спускайся, – потребовала мисс Атенс.

– Зачем? – спросил мальчик, его руки соскользнули с забора, он медленно съехал на землю и встал рядом с мисс Атенс. – Отпустите меня.

– Как тебя зовут? – спросила мисс Атенс.

Мальчик отвернулся; мисс Атенс действовала крайне недружелюбно, голос ее звучал холодно и неприветливо.

– Джордж Вашингтон, – ответил мальчик.

– Скажи мне, Джордж, почему ты топчешь мой сад?

– Я не знал, что это чей-то сад. Мы всегда здесь проходим, когда идем в школу, – объяснил он. – Это дорога в школу. И мне пора домой. Моя мама…

– Можешь зайти ко мне, позвонить своей матери – полагаю, ее зовут миссис Вашингтон – и сказать ей, что сегодня ты очень занят. Будешь заново перекапывать мой сад.

– Я не могу, – извиваясь и пытаясь вырваться, возразил мальчик. – Отпустите меня.

– Мне очень жаль, – вздохнула мисс Атенс. – Я знаю, что ты не единственный топтал мой сад, но поймала я только тебя. И у меня больше нет сил перекапывать грядки. А раз вы все испортили, то придется теперь исправлять.

– Вот попал, – побормотал мальчик. – Я не могу. Но остальным расскажу. Кто-нибудь наверняка вам поможет.

– Конечно, я тоже так думаю, – кивнула мисс Атенс. – Потому-то и держу тебя так крепко.

Мальчик перестал вырываться и посмотрел на мисс Атенс.

– Послушайте, – сказал он, – я понимаю, что мы здорово потоптали ваш старый сад, и, наверное, по справедливости теперь должны все исправить. Но сегодня я никак не могу остаться. Я приду в субботу и все сделаю, обещаю. Хорошо?

Мисс Атенс задумалась.

– Можно ли верить твоим обещаниям? – спросила она.

– Можно. Я всегда держу слово. Если обещаю, то делаю. Если не забуду.

– Вот что, – сказала мисс Атенс. – Я кое-что придумала. Пойдем со мной в дом.

Потянув за собой мальчика, мисс Атенс вошла вместе с ним через заднюю дверь в свой маленький домик, и, все так же крепко держа мальчика за ремень, отыскала на кухне карандаш и блокнот. Раскрыв блокнот на кухонном столе, она обратилась к мальчику:

– Сейчас ты напишешь то, что я скажу.

– Хорошо, – согласился мальчик, искоса бросив на нее острый взгляд.

– Пиши… дай-ка подумать… Вот. Пиши: «Долговая расписка».

– Что это значит?

– Очень просто: это значит, что ты кое-что мне должен и обещаешь расплатиться.

– Понятно. Пишу.

– Пиши: «Обещаю отработать два часа». И подпись – твое имя, настоящее имя, пожалуйста, Джордж Вашингтон.

Мальчик захихикал.

– По-настоящему меня зовут Аллен Стюарт, – признался он.

Мисс Атенс посмотрела ему через плечо на листок блокнота и сказала:

– Точку поставь. – Все-таки не зря она проработала сорок один год школьной учительницей. – У тебя очень красивый почерк, Аллен. Эта расписка означает, что ты должен мне два часа работы в саду. Когда ты со мной расплатишься, я отдам тебе этот листок бумаги, и ты сможешь его разорвать. Это твое обещание.

Аллен с уважением посмотрел на расписку.

– А остальных ребят вы тоже заставите подписать такое? – спросил он.

– Как только поймаю, – уверила его мисс Атенс. – Возьми печенье из банки, Аллен, угощайся. Да, совсем забыла: долговая расписка может быть передана другому лицу.

– Как это?

– Это означает, что я могу ее кому-нибудь передать. Например, я встречу, скажем, твою мать, которая тоже не против, чтобы ты поработал два часа у нее в саду, а она предложит мне что-нибудь важное или ценное за эту расписку. Если я передам расписку ей, ты должен будешь выполнить обещание, но работать там, где скажет новый владелец расписки. Понятно?

– Да, – неуверенно ответил Аллен. – А теперь мне можно пойти домой?

– Папа? – Аллен Стюарт привычно повис на спинке отцовского кресла, готовясь вести непринужденную беседу. – Папа, ты знаешь ту пожилую леди, которая переехала в пустовавший дом на соседней улице? Старушку Атенс?

– Мисс Атенс? – Его отец раздраженно поморщился. – Хватит дышать мне в шею.

Аллен переместился в сторону на полдюйма и продолжил расспросы.

– Знаешь, что она сделала? – требовательно спросил он. – Знаешь?

Его отец вздохнул и отложил газету.

– И что же?

– Я встретила ее в бакалейной лавке, – вмешалась миссис Стюарт. Она встряхнула порванные синие джинсы и вздохнула. – Ни одно животное не стало бы так обращаться с собственной шкурой, как двенадцатилетний мальчик обращается с одеждой, – холодно сообщила она своему мужу.

– Папа, знаешь что?

– Аллен, сядь на стул, – попросил мистер Стюарт. – Я не могу с тобой разговаривать, пока ты у меня за спиной. Впрочем, даже когда ты не за спиной, говорить с тобой не легче.

– Она придумала отличную штуку. Просто супер. Она на меня разозлилась, понимаешь, но когда я пообещал, что заплачу́, она…

– За что ты пообещал заплатить? – поинтересовался отец.

– Мисс Атенс на тебя разозлилась? Почему? – встревожилась мать.

– А, неважно, – отмахнулся Аллен. – Разозлилась, и все. И я сказал – «заплачу́», но на самом деле это просто слова, потому что разве можно за такое заплатить? Я хочу сказать, что все исправлю…

– Ты что-то сломал? – допытывалась мать.

– Что ты испортил? – подхватил отец.

– Ничего особенного, честно. Потоптал слегка ее старый сад. И извинился. А она сказала, что я могу прийти и все сделать заново, но сначала подписать одну бумагу…

– Что подписать? – привстав с кресла, уточнил отец.

– Одну бумагу. Там сказано, что я обещаю работать на нее два часа. В субботу я пойду к ней и поработаю в ее саду. Я ей должен, понимаешь? Два часа, – терпеливо объяснил Аллен.

Отец снова опустился в кресло и нахмурился.

– Ты уверен, что больше ничего не написал? – спросил он. – Ничего больше не обещал? Не передавал обязательства родителям? Конечно, ты несовершеннолетний, но я не хочу нести ответственность по непонятным договорам.

– Я написал долговую расписку, – повторил Аллен.

– Подожди-ка, – задумчиво подавшись вперед, проговорила его мать, – Аллен, ты хочешь сказать, что в обмен на то, что ты испортил что-то у мисс Атенс, ты письменно пообещал работать на нее два часа?

– Вот именно, – кивнул Аллен, довольный, что его понял человек, который обычно казался ему таким непонятливым.

– Очень интересно. – Мать Аллена погрузилась в размышления. – А мог бы ты сделать то же самое для меня? Например, если ты хочешь пойти в кино, а карманные деньги уже потратил и просишь аванс, ты дашь мне такую долговую расписку, скажем, на два часа работы или на какое-нибудь особенное задание? Например, пообещаешь починить ступеньку на заднем крыльце?

– У меня пока достаточно карманных денег на кино, – заметил Аллен, обращаясь к сути проблемы. – Но вообще-то, наверное, сочиню такую расписку и тебе.

– А что если я дам тебе аванс на кино, ты напишешь расписку, а потом нарушишь слово и ничего не сделаешь?

– Мама! – воскликнул потрясенный до глубины души Аллен. – Это же будет жульничество!

Во вторник мисс Атенс как обычно медленно направлялась к своему маленькому домику. Мисс Атенс весь день ходила по магазинам и очень устала, сейчас ей хотелось только одного – присесть и выпить чашечку чая. Подойдя к дому, она с испугом, быстро сменившимся раздражением, заметила мальчика, вышедшего с ее заднего двора, однако узнав в госте Аллена Стюарта, сказала:

– Здравствуй, Джордж Вашингтон, какая встреча.

– Здравствуйте, мисс Атенс. Давайте я помогу вам донести покупки.

Мальчик был явно очень собой доволен. Он проследовал за мисс Атенс в дом, внес все ее покупки и поставил их на кухонный стол.

– Я пришел, чтобы забрать свою долговую расписку, – сообщил Аллен.

– О, Господи! – Мисс Атенс тяжело опустилась на табурет.

– Смотрите сами! – радостно взмахнув руками, Аллен показал на видневшийся в окне задний двор.

Мисс Атенс встала и выглянула в окно.

– Боже мой, – слабо охнула она.

– Я работал весь день, после школы, – доложил Аллен, – и готов поспорить, что сейчас ваши грядки вскопаны даже лучше, чем раньше.

– Спасибо, конечно, все выглядит просто замечательно. – Мисс Атенс снова села на табурет. – Аллен, мне очень неловко… – извиняющимся тоном произнесла она.

Аллен широко открыл глаза.

– Что-то не так? – спросил он.

– Понимаешь, Аллен, – сказала мисс Атенс, – да ты не стесняйся, возьми печенье… Боюсь, я совершила необдуманный поступок.

– Что случилось?

– Я уже шла домой, когда решила еще заглянуть в бакалейную лавку, – принялась объяснять мисс Атенс. – Мне казалось, что у меня в кошельке достаточно денег. Я отчетливо помню, что купила утром, и не потрать я слишком много в универмаге, у меня было бы достаточно денег на продукты. Я даже собиралась обналичить чек. Однако мистер Смит сказал…

– Вы потеряли мою расписку?

– Нет, – печально покачала головой мисс Атенс. – Я ее продала. Честное слово, я собиралась вернуться завтра утром и выкупить ее… Понимаешь, я поступила так лишь потому, что мне не хватало денег, и очень нужен был чай, а в кошельке оказалась только твоя расписка. Мистер Смит увидел ее и сказал, что продаст мне чай в обмен на расписку. Он увидел твое имя и сказал, что вы с ним знакомы.

– Да уж, знакомы, – мрачно пробормотал Аллен. – С прошлого Хэллоуина…

– Что?

– Ничего, – вздохнул Аллен.

– Давай поступим так, – предложила мисс Атенс. – Я не хочу тебя обманывать. Раз уж ты выполнил обещанную работу, а я передала твою долговую расписку в другие руки, единственное, что я могу сделать – вернуть тебе долг.

– Вы хотите сказать, что напишете мне такую же расписку и отработаете два часа? – очень медленно произнес Аллен.

Мисс Атенс улыбнулась.

– В конце концов, я преподавала в школе сорок один год. Уверена, что справлюсь с твоими домашними заданиями. Я могу написать очень интересное сочинение. Могу сделать задания по арифметике, орфографии или географии. Надеюсь, ты найдешь для меня работы на два часа. – Она засмеялась. – В конце концов, это справедливо.

Глаза Аллена блеснули чистейшей хитростью и лукавством, на какие способен лишь двенадцатилетний мальчик, которому представилась возможность, выходящая далеко за рамки его самых диких мечтаний.

– Не знаю, что бы сказала моя мать, но если вы думаете, что это справедливо, мисс Атенс… Если вы уверены, что это действительно честно…

– С моей стороны, Аллен, было бы очень гадко принять твою помощь, а потом отказаться платить. – Мисс Атенс взяла блокнот и ручку. – Что мне написать? Долговая расписка – обещаю отработать два часа?

– О да, – выдохнул Аллен. – Вот такими словами.

– Вот, держи. – Мисс Атенс поставила подпись с завитушкой и передала листок бумаги Аллену. – Все честно и законно.

– Спасибо, – ответил Аллен, с некоторой поспешностью хватая расписку. – Мисс Атенс, спасибо вам большое, большое спасибо!

Вот так мисс Гонория Атенс, дав слово чести, оказалась на два часа в ключевой точке обороны среди полевых игроков бейсбольной команды «Роквилл Рокетс».

Мистер Смит, бакалейщик, к которому перешла долговая расписка Аллена Стюарта с обещанием отработать два часа, принес ее домой и показал жене.

– Самая настоящая долговая расписка, – серьезно глядя на вырванный из блокнота листок, объяснила жена своему мужу, – данная под честное слово. Мальчик обещает отработать два часа.

Мистер Смит усмехнулся.

– Помнишь прошлый Хэллоуин? – спросил он.

– На расписке подпись того самого мальчишки? Но ты давным-давно починил двери гаража.

– Должно быть, он ловкий парень, – заметил мистер Смит. – Я взял эту расписку, скорее, в шутку, подумал, вдруг мальчишка станет вести себя получше, зная, что его ждет.

– У меня найдется, чем занять его на два часа, – сказала миссис Смит. – Пусть повозит тачку с камнями, и за два часа такой работы мы с ним устроим сад камней, с которым я прошу тебя помочь уже три недели. – Последние слова миссис Смит произнесла, укоризненно глядя на мужа.

– Хорошо, – согласился мистер Смит, – но помни, что расписку я купил.

– И что же? Возьмешь с меня плату за продукты в собственной лавке?

– А что ты предлагаешь?

Миссис Смит задумалась, с сомнением поглядывая на мужа.

– Я напишу тебе расписку. Только вместо того, чтобы толкать тачку с камнями, я обещаю тебе приготовить фаршированную капусту со сметаной. Пусть будет настоящая расписка с моей подписью.

– Фаршированную капусту? В самом большом блюде для выпечки? – уточнил мистер Смит.

– В самом большом блюде.

– Принято! – сказал мистер Смит. – Сделка принимается.

Возможно, на этом бы все и кончилось, если бы миссис Уоткинс с Уиллоу-стрит не пришла на следующее утро в бакалейную лавку, собирая подписку на кулинарную ярмарку, а мистер Смит, который обычно жертвовал полдюжины ящиков с газировкой, решил пожертвовать долговую расписку, в которой миссис Смит пообещала приготовить большое блюдо фаршированной капусты со сметаной. Миссис Смит по вполне понятным причинам расстроилась, услышав о таком решении, и отметила, что далеко не все предпочитают фаршированную капусту нормальной еде, и если на распродаже ее фаршированная капуста не привлечет покупателей, миссис Смит будет безнадежно унижена. Мистер Смит пообещал лично пойти на благотворительную ярмарку и купить фаршированную капусту миссис Смит, и миссис Смит сказала, что если он это сделает, она никогда его не простит, ведь все поймут, что кроме него ее фаршированная капуста никому не нравится.

Аллен Стюарт, как вскоре выяснилось, весьма недальновидно потратил карманные деньги на водяной пистолет, который был тут же конфискован учителем, и, чтобы сходить в среду с друзьями в кино (в программе стояли два мультфильма, новая серия приключенческого фильма и рекламные ролики) был вынужден подписать еще одну долговую расписку, обещая помогать своей шестнадцатилетней сестре каждый вечер целую неделю мыть посуду, и еще одну, обещая один час присмотреть за младшими братьями, – вторую расписку его мать обменяла у сестры на новый узор теплого свитера и обещание (тоже долговую расписку) помочь с особенно трудным рисунком на рукавах.

Миссис Стюарт прочла инструкции по вязанию и решила, что не справится с таким сложным узором. Она отдала долговую расписку, полученную от сестры, старшей дочери, а та в обмен расписалась под обещанием две недели помогать Аллену с домашним заданием по арифметике. Мистер Стюарт, пораженный до глубины души видом своих детей, склонившихся над тетрадями и учебниками, по доброй воле предложил написать долговую расписку на четверых на ужин со стейком в ресторане гостиницы «Роквилл Инн».

– Когда дети учатся рядом в тишине и покое – это настоящее чудо! – сообщил мистер Стюарт жене.

Мисс Атенс, просидев в засаде за кустами, тем временем схватила еще одиннадцать двенадцатилетних мальчиков и взяла с них расписки.

Фрэнсис Стюарт была обыкновенной девушкой, огорченно склонившей золотистую голову перед превратностями судьбы. Разве можно было жить дальше, как прежде, да и вообще – жить, когда Флоренс Крейн вытащила из шляпы имя Джеффа Роджерса во время распределения пар для танцев? Разве можно такое вынести? Нет, конечно, нет! Естественно, никто и не подумал бы намекнуть, что Флоренс Крейн, возможно, подглядывала, хотя на самом деле всем и так было ясно – таких совпадений не бывает. Фрэнсис Стюарт полагала, что попросту не переживет вечера пятницы, а Флоренс, несомненно, придет в черном платье, которое ей совершенно не по годам, и выглядеть она в нем будет, как злая колдунья. Двадцать четыре часа подряд Фрэнсис Стюарт воображала, как внезапно умрет – ведь нельзя жить с разбитым сердцем, – и как будут рыдать ее убитые горем родители, и даже младший брат преклонит колени у ее гроба, а где-нибудь далеко, возможно, на берегу бурного моря, на вершине скалы, Джефф Роджерс бросится навстречу гибели, в последний раз прошептав ее имя. Двадцати четырех часов на печальные фантазии оказалось вполне достаточно, пришло время действовать. Фрэнсис Стюарт, девушка не только с богатой фантазией, но и весьма проницательная, вооружилась узором свитера, полученным от тети, долговой распиской, обещавшей помощь с особенно сложным рисунком на рукавах, долговой распиской отца с обещанием оплатить ужин на четверых со стейком в ресторане гостиницы «Роквилл Инн», нераспечатанной бутылкой одеколона и направилась к Флоренс Крейн.

Флоренс торговалась, как профессионал, однако, добавив к перечисленному желтую юбку, которая была ей слишком велика и еще одну долговую расписку на две бутылочки газировки, Фрэнсис получила карточку с именем Джеффа Роджерса и долговую расписку от Флоренс с обещанием одолжить черное платье на первый танцевальный вечер осеннего сезона.

На благотворительную ярмарку, состоявшуюся в среду вечером, мистер Смит приехал слишком поздно. В пятницу утром мисс Атенс встретилась в бакалейной лавке с миссис Стюарт и ее сестрой, и все вместе они подошли к мистеру Смиту, чтобы узнать, не приготовит ли миссис Смит для следующей распродажи побольше своей знаменитой фаршированной капусты.

– Доброе утро, – поздоровалась миссис Стюарт с мисс Атенс, когда они едва не столкнулись у прилавка. – Я все собираюсь зайти к вам, чтобы познакомиться и, конечно же, извиниться за то, как вел себя Аллен.

– Все в порядке, – ответила мисс Атенс. – Аллен очень любезно помог мне перекопать грядки.

– Он мне рассказывал, – улыбнулась миссис Стюарт. – Вообще-то, я хотела спросить, не хотите ли вы поменяться какими-нибудь долговыми расписками? Аллен наобещал столько всего, что на большее у него просто нет времени, а ступенька на заднем крыльце так и не починена. Я и подумала, что, возможно, у вас есть расписки от других мальчиков?

Мисс Атенс открыла дамскую сумочку и заглянула в нее.

– Понимаете, – начала она, – переубеждать мальчиков в том, что ходить в школу через мой задний двор – неправильно, хотя они, кажется, и стараются не топтать грядки. У меня набралось очень много расписок, – продолжила она. – Мне даже пришло в голову построить небольшой летний домик, или террасу на заднем дворе – тогда-то и пригодятся мне все эти обещания отработать по часу или два. – Она достала небольшую стопку вырванных из блокнота страниц с более или менее разборчивыми подписями юных джентльменов, которые до сих пор наивно полагали, что кратчайший путь к школе лежит через задний двор мисс Атенс. – Кто из мальчиков вас интересует?

– Давайте посмотрим. – Миссис Стюарт принялась рассматривать коллекцию исписанных листочков. – Вам ведь не нужны обещания присмотреть за маленькими детьми, правда?

– Я могу взять обещание посидеть с детьми, – сказала ее сестра. – У меня есть долговая расписка от мужа, в которой он обещает поставить телевизионную антенну. Или я могу обменять свое обещание помочь тебе повесить шторы, Грейс.

– Я очень неуклюже развешиваю шторы, – застенчиво призналась мисс Атенс. – Они у меня никак не хотят висеть ровно, все время сползают и морщатся.

– А мне очень пригодится помощь этих мальчиков, мисс Атенс – сказала сестра миссис Стюарт. – Я хочу устроить за домом в саду игровой манеж для малыша.

– Хорошо, – кивнула мисс Атенс. – У меня в гостиной четыре окна. Три мальчика по два часа – достаточно?

– Великолепно, – одобрила сестра миссис Стюарт.

– Подождите, – попросила миссис Стюарт. – Не обменивайте всех своих мальчиков, мисс Атенс.

– Я получаю новые расписки каждый день, – ехидно усмехаясь, сообщила мисс Атенс.

– Никому не нужно вытереть пыль? – поинтересовалась миссис Стюарт. – Моя дочь Фрэнсис обещала каждый день в течение недели вытирать пыль. – Она засмеялась. – А вот это обещание, наверное, никому не понадобится. Это от Аллена – он обещал стричься каждые две недели до осени. За это обещание я отдала целый мешок стеклянных шариков. Как насчет обещания заменить сопровождающего на танцах в пятницу вечером? Или вот расписка от девочка Аткинсов: она обещает не подкидывать нам своих котят. Обещание сгрести листья осенью? Почистить снег? Аллен в отчаянии – обещает уже на зиму. А вот расписка от миссис Уильямс – она обещает связать прелестную разноцветную шапочку. Я получила эту расписку от Фрэнсис, а она – от дочери миссис Уильямс в обмен на завивку, а дочь миссис Уильямс получила ее от своей матери за то, что купила продукты и принесла их домой. Боже мой. – Миссис Стюарт со вздохом оглядела свою стопку долговых расписок.

– Мне бы очень пригодилась помощница по дому, которая обещает вытирать пыль, – заметила мисс Атенс. – Она не разобьет мой сервиз?

– Она будет очень осторожна и ничего не разобьет, – заверила собеседниц миссис Стюарт. – После танцев в пятницу вечером она придет в себя.

Мистер Смит нерешительно обратился к дамам:

– Жена мною в последнее время недовольна, потому что я не успеваю выполнять ее поручения. Если мне не послышалось, вы упоминали о телевизионной антенне?

– Верно, – подтвердила сестра миссис Стюарт.

– Я только не знаю, что предложить взамен, – усомнился мистер Смит. – Чего бы вам хотелось?

– Фаршированной капусты со сметаной, – со счастливой улыбкой ответила сестра миссис Стюарт.

Выйдя из бакалейной лавки, мисс Атенс и миссис Стюарт остановились поговорить, когда к ним подошла незнакомая молодая женщина; она хотела было зайти в лавку, но, поколебавшись, обратилась к миссис Стюарт.

– Простите, – сказала она, – вы, случайно, не миссис Стюарт?

Миссис Стюарт засмеялась.

– Дети разносят новости быстрее всех на свете. Да, я миссис Стюарт, наш дом – напротив вашего, через дорогу. А ваша фамилия Бун, вы переехали вчера, и у вас двое детей – девочка лет четырех, и еще…

– Мальчик, – закончила за нее миссис Бун. – Ему три месяца. – Это была красивая, запыхавшаяся женщина с прелестной улыбкой, она явно очень торопилась распаковать вещи: ее волосы топорщились, а одета она была в обычные джинсы. – Мне так стыдно, – призналась она, показывая на свою одежду, – у нас кончилось молоко для малыша, а я пыталась одновременно помыть посуду и достать постельное белье, чтобы заправить всем кровати, но ничего не могу найти.

Миссис Стюарт кивнула в знак сочувствия, а мисс Атенс деловито достала свою стопку долговых расписок.

– Вам бы не помешала помощь четырех или пяти моих мальчиков, – уверенно сказала она.

Миссис Бун озадаченно приподняла брови и ответила:

– А ведь у меня тоже есть такая бумага. – Достав из кармана джинсов листок, она показала его миссис Стюарт и мисс Атенс. – Долговая расписка на ужин со стейком на четверых в ресторане гостиницы «Роквилл Инн», – прочла миссис Бун. – Вчера очень красивая темноволосая девушка…

– Флоренс Крейн, – подсказала миссис Стюарт с восхитительной вежливостью.

– Да, конечно. Флоренс. Миссис Смит из бакалейной лавки предложила нам помощь Флоренс, пока я распаковываю вещи, и она действительно прекрасно присмотрела за детьми, но вы знаете девушек – она заметила мое ожерелье, очень простое, бижутерия, да я и надевала его в последний раз много лет назад, но Флоренс решила, что оно подойдет к черному платью…

– Знаю я это черное платье, – недовольно покачала головой миссис Стюарт.

– Слишком смелое для девушки ее возраста? – предположила миссис Бун, точно интерпретируя выражение лица миссис Стюарт. – Я сказала, что с радостью подарю ей ожерелье, потому что она прекрасно присмотрела за детьми, но она дала мне эту записку. Сказала, что это обмен. Полагаю, это ваше.

Миссис Стюарт только беспомощно покачала головой.

– Ничего подобного, – ответила она. – Теперь это ваше. Вам удобно поужинать в «Роквилл Инн» в субботу вечером?

Миссис Бун каждый год готовила имбирный мармелад по рецепту своей прабабушки. Одна банка имбирного мармелада миссис Бун оказалась более чем достойной платой за два часа, которые Фрэнсис Стюарт проводила, присматривая за ее малышами, в соответствии с долговой распиской, полученной миссис Стюарт в благодарность за новые розовые шторы, повешенные в комнате Фрэнсис. Буны так приятно провели время за ужином со Стюартами в гостинице «Роквилл Инн», что с энтузиазмом решили ответить таким же приглашением, а миссис Бун и миссис Стюарт так подружились, что миссис Бун поделилась с миссис Стюарт рецептом прабабушкиного имбирного мармелада. Мистер Смит был настолько подавлен просьбами о фаршированной капусте, которую готовила миссис Смит, что выкупил у мисс Атенс полдюжины мальчиков и использовал их общие усилия, чтобы построить еще один прилавок в бакалейной лавке, за которым миссис Смит открыла кулинарию из блюд собственного приготовления – со временем предприятие расширилось до такой степени, что Смиты продали бакалейную лавку, отошли от дел и теперь все зимы проводят во Флориде. Аллен Стюарт испытал сильнейшее потрясение, связанное с разрушением идеалов: Джефф Роджерс остановил Аллена после школы и предложил оплатить ему билеты в кино на неделю в обмен на одну из долговых расписок, по которой старшая сестра Аллена помогала ему каждый вечер в течение двух недель решать задачи по арифметике. Аллен возразил, что Джефф давно не получает заданий по арифметике, а потому ему всего лишь придется две недели сидеть по вечерам рядом с чокнутой старшей сестрой Аллена, а Джефф сказал, что готов к такой пытке. Когда Аллен с отвращением сообщил сестре о приступе размягчения мозга у знаменитого на всю школу футболиста, то к собственному удивлению, получил от нее в подарок доллар и обещание выполнять за него домашнее задание по арифметике в течение двух недель. Обескураженно ворча, Аллен направился в дом Бунов, чтобы выполнить обещание – помочь мистеру Буну распаковать рыболовное снаряжение.

Днем в субботу было ясно и тепло, и весь город собрался на стадионе, чтобы увидеть, как верная данному слову мисс Атенс, мрачнее тучи, в серой кепке, едва налезшей ей на голову, и с номером тринадцать на спине, выбрала бейсбольную биту и, зло хмурясь, прошла на домашнюю базу отбивающего. Команда «Роквилл Рокетс» выиграла со счетом один – ноль, и все жители города навсегда запомнили то мгновение, тот невероятный момент, когда мисс Атенс, увидев летящий к ней бейсбольный мяч, закрыла глаза и замахнулась битой.

Возможность зла

«Сатурдей Ивнинг Пост», декабрь 1968 г.

Мисс Адела Стрэнджворт изящно вышагивала по Мейн-стрит в бакалейную лавку за продуктами. Солнце светило, воздух после обильного ночного дождя был чист и свеж, и все в маленьком городке, где жила мисс Стрэнджворт, сияло чистотой и свежестью. Мисс Стрэнджворт глубоко вдохнула и подумала, что ничего нет на свете лучше, чем ароматный летний день.

Конечно же, она знала в городке всех и каждого; она любила рассказывать незнакомцам – туристам, которые изредка проезжали через город и останавливались полюбоваться розами мисс Стрэнджворт, – что за всю свою долгую жизнь не проводила за пределами города дольше одного дня, а прожила она семьдесят один год. Говорила мисс Стрэнджворт туристам, улыбаясь так, что в уголках губ появлялись симпатичные ямочки.

– Мой дед построил первый дом на Плезант-стрит, – говорила она, широко, будто бы удивленно открыв голубые глаза. – Вот этот самый дом. Моя семья живет здесь уже больше ста лет. Моя бабушка посадила эти розы, а моя мать за ними ухаживала, как я теперь. Я видела, как растет мой город; помню, как мистер Льюис-старший открыл продуктовый магазин, и год, когда река затопила лачуги на дороге в низине, и общее волнение, когда некоторые захотели перенести парк на то место, где сейчас площадь перед новым почтовым отделением. Они хотели установить памятник Итану Аллену, – говорила мисс Стрэнджворт, слегка нахмурившись и с некоторой суровостью в голосе, – хотя по справедливости там должен был бы стоять памятник моему дедушке. Если бы не мой дедушка и лесопилка, никакого города не было бы и в помине.

Мисс Стрэнджворт никогда никому не давала своих роз, хотя туристы ее и просили. Розы сроднились с Плезант-стрит, и мисс Стрэнджворт не допускала мысли, что неизвестные, чужие люди увезут их в другие, неизвестные и чужие города и посадят на неизвестных чужих улицах. Когда в городок приехал новый священник, и все принесли цветы, чтобы украсить церковь, мисс Стрэнджворт прислала корзину гладиолусов; если она и срезала розы, то ставила их в вазы только в доме, который построил ее дедушка.

Проходя летним утром по Мейн-стрит, мисс Стрэнджворт поминутно останавливалась, чтобы пожелать встречным доброго утра или поинтересоваться о состоянии чьего-нибудь здоровья. Когда она вошла в магазин, полдюжины покупателей отходили от полок и прилавков, чтобы помахать ей или пожелать доброго утра.

– И вам тоже доброе утро, мистер Льюис, – сказала мисс Стрэнджворт.

Льюисы прожили в городе почти столько же, сколько и Стрэнджворты. В тот день, когда младший из Льюисов окончил среднюю школу и пошел работать в бакалейный магазин, мисс Стрэнджворт перестала называть его Томми и начала называть его мистер Льюис, а он перестал называть ее Адди и начал называть мисс Стрэнджворт. Они вместе учились в школе, вместе ходили на пикники, на танцы и на баскетбол; но теперь мистер Льюис стоял за прилавком в бакалейной лавке, а мисс Стрэнджворт жила сама по себе в доме Стрэнджвортов на Плезант-стрит.

– Доброе утро, – ответил мистер Льюис и вежливо добавил: – Сегодня прекрасный день.

– Замечательный, – ответила мисс Стрэнджворт, хотя лишь сию минуту решила, что день ей, пожалуй, нравится. – Пожалуйста, отбивную, мистер Льюис, маленькую, постную отбивную из телятины. Это клубника из сада Артура Паркера? Рано поспела в этом году.

– Он принес ягоды сегодня утром, – сообщил мистер Льюис.

– Я возьму немного клубники, – решила мисс Стрэнджворт.

Мистер Льюис показался ей обеспокоенным; поколебавшись, она решила, что не может он так беспокоиться из-за клубники. И все же у него был усталый вид. «Обычно он куда бодрее», – подумала мисс Стрэнджворт и собралась было высказаться на сей счет, однако говорить о личном с мистером Льюисом, бакалейщиком, она считала едва ли уместным, и мисс Стрэнджворт лишь добавила:

– Еще банку кошачьего корма и, пожалуй, помидор.

Не говоря ни слова, мистер Льюис сложил ее заказ на прилавке. Мисс Стрэнджворт с любопытством посмотрела на него и сказала:

– Сегодня вторник, мистер Льюис. Вы забыли мне кое о чем напомнить.

– Забыл? Простите.

– Не представляю, как вы могли забыть, что я всегда покупаю по вторникам чай, – мягко произнесла мисс Стрэнджворт. – Четверть фунта чая, пожалуйста, мистер Льюис.

– Это все, мисс Стрэнджворт?

– Да, спасибо, мистер Льюис. Такой чудесный день сегодня, не правда ли?

– Прекрасный день.

Мисс Стрэнджворт шагнула в сторону, чтобы уступить место у прилавка миссис Харпер.

– Доброе утро, Адела, – поздоровалась миссис Харпер.

И мисс Стрэнджворт откликнулась:

– Доброе утро, Марта.

– Прекрасный день, – сказала миссис Харпер.

И мисс Стрэнджворт ответила:

– Да, прекрасный.

И мистер Льюис лишь согласно кивнул под испытующим взглядом миссис Харпер.

– У меня кончился сахар для глазури, – объяснила миссис Харпер.

Когда она открывала сумочку, ее рука слегка дрогнула. Мисс Стрэнджворт, бросив на нее быстрый взгляд, задалась вопросом, хорошо ли она о себе заботится. «Марта Харпер уже не так молода, как раньше», – подумала мисс Стрэнджворт. Возможно, ей не помешало бы принять хорошей тонизирующей микстуры.

– Марта, – обеспокоилась мисс Стрэнджворт, – ты неважно выглядишь.

– Все в порядке, – коротко ответила миссис Харпер.

Она передала деньги мистеру Льюису, взяла сдачу и сахар и ушла, не сказав больше ни слова. Глядя ей вслед, мисс Стрэнджворт едва заметно покачала головой. Марта определенно плохо выглядела.

Держа в руке небольшую сумку с продуктами, мисс Стрэнджворт вышла из магазина под яркие лучи солнца и остановилась, чтобы улыбнуться малышке Крейнов. Дон и Хелен Крейны так обожали свою крошку, до безумия, как никто другой из знакомых ей родителей, снисходительно думала мисс Стрэнджворт, глядя на искусно вышитую шапочку малышки и кружевную накидку на коляске.

– Малютка в такой шляпке привыкнет к роскоши с самого детства, – заметила она Хелен Крейн.

Хелен засмеялась.

– Мы хотим, чтобы наша девочка росла маленькой принцессой, – пояснила она.

– Иногда принцесса может доставить много неприятностей, – сухо сказала мисс Стрэнджворт. – Сколько сейчас ее высочеству?

– В следующий вторник исполнится шесть месяцев, – поведала Хелен Крейн, с восторженным удивлением глядя на своего ребенка. – Она меня немного беспокоит. Вам не кажется, что ей следовало бы больше двигаться? Пробовать сесть, например?

– Как забавно! Все мамы тревожатся, и каждая о своем!

– Она как будто не очень… развитая.

– Чепуха. Все детки разные. Одни развиваются быстрее, другие медленнее.

– Моя мать говорит то же самое, – немного устыдившись, засмеялась Хелен Крейн.

– Представляю, как вы замучили Дона рассуждениями о том, что его дочери уже шесть месяцев, а она еще не начала учиться танцевать.

– Я ему ничего не говорю. Наверное, девочка мне так дорога, что я не могу о ней не тревожиться.

– Так извинитесь перед ней сию минуту, – предложила мисс Стрэнджворт. – Она вся извелась, пытаясь сообразить, почему вы все время вокруг нее скачете.

Улыбаясь своим мыслям и качая седой головой, мисс Стрэнджворт засеменила дальше по залитой солнцем улице, раз только остановившись, чтобы спросить маленького Билли Мура, почему он не ездит в новой папиной блестящей машине, да несколько минут беседовала с мисс Чендлер, библиотекарем, о новых романах, которые следовало заказать и оплатить за счет годового библиотечного ассигнования. Мисс Чендлер выглядела рассеянной и, казалось, думала о чем-то другом. Мисс Стрэнджворт заметила, что мисс Чендлер не уделила должного внимания прическе, и вздохнула. Неряшливости мисс Стрэнджворт не терпела.

Мисс Стрэнджворт подумала, что в последнее время многие выглядят обеспокоенными. Вчера, например, пятнадцатилетняя Линда Стюарт, рыдая, выбежала из дома и так и плакала всю дорогу до школы, ничуть не заботясь о том, что ее видят. Подумали было, что Линда поссорилась с сыном Харрисов, однако, после школы они, как обычно, вместе зашли за газировкой, хоть и смотрели мрачно и уныло. «Неприятности с родителями, – решили горожане и вздохнули: – В наши дни очень трудно воспитывать детей».

С полпути от магазина до мисс Стрэнджворт долетел густой аромат роз, и она пошла чуть быстрее. Розы напоминали о доме, а дом – это Стрэнджворт-хаус на Плезант-стрит. Мисс Стрэнджворт, как всегда, остановилась у своих ворот и с упоением оглядела дом и сад: алые, розовые и белые розы цвели вдоль узкой полоски газона, вьющиеся розы обвивали столбики у крыльца; а строгие, невероятно четкие линии дома белели среди зелени. Все окна до единого сияли чистотой, шторы висели прямо, и даже камни ведущей к крыльцу дорожки были начисто выметены. Горожане удивлялись, как мисс Стрэнджворт в ее немолодые годы удавалось держать дом в таком порядке, поговаривали даже, что однажды путешественник принял дом мисс Стрэнджворт за местный музей и осмотрел его, так и не узнав о своей ошибке. Город гордился мисс Стрэнджворт – ее розами и домом. Они выросли вместе.

Мисс Стрэнджворт поднялась по ступенькам, отперла входную дверь и прошла на кухню, чтобы сложить в буфет продукты. Она подумала было, не выпить ли чаю, но решила, что слишком скоро обедать, и если выпить чаю, то не захочется потом отбивную. Мисс Стрэнджворт вошла в изысканную гостиную, которая до сих пор сохранила атмосферу, привнесенную ее матерью и бабушкой – они сшили яркие чехлы из набивного ситца на стулья и повесили здесь шторы. Свободно расставленная, натертая до блеска мебель сияла, а круглые коврики на полу были вытканы бабушкой и матерью мисс Стрэнджворт. На низкий столик у окна мисс Стрэнджворт поставила вазу с красными розами, и в комнате витал их аромат.

Мисс Стрэнджворт подошла к узкому письменному столу в углу и отперла его своим ключом. Она не знала, когда ей захочется написать письмо, а потому держала внутри, под замком, стопку бумаги. Была у мисс Стрэнджворт и особая, личная стопка писчей бумаги, плотной, кремового цвета, с гравировкой золотыми буквами – «Стрэнджворт-хаус», но когда ей хотелось написать обычные, не важные и не официальные письма, мисс Стрэнджворт брала листы из разноцветной стопки бумаги, купленной в местном писчебумажном магазине. Все в городке покупали такую разноцветную бумагу, чтобы писать на ней записки и составлять списки покупок. Тот, кто получал письмо на листе голубого цвета, обычно замечал, что отправителю скоро понадобится новая стопка бумаги – вот и стопка перед мисс Стрэнджворт скоро дойдет до голубых страниц. Пользовались в городе и конвертами соответствующих цветов, в них хранили кулинарные рецепты, всякие мелочи, а иногда даже укладывали печенье, прежде чем добавить его в школьные коробки для обедов. Мистер Льюис порой раздавал в таких конвертах детям карамельные конфеты.

На письменном столе мисс Стрэнджворт стояло заостренное гусиное перо, принадлежавшее ее дедушке, и чернильная ручка с золотым пером, принадлежавшая ее отцу, однако мисс Стрэнджворт всегда писала затупившимся простым карандашом, выводя по-детски квадратные печатные буквы. Задумавшись на минуту, хотя она мысленно составляла письмо всю дорогу домой, мисс Стрэнджворт взяла розовую страницу и написала: «Разве вам не известно, как выглядит недоразвитый ребенок? Некоторым просто не следует заводить детей».

Письмо ей понравилось. Мисс Стрэнджворт вообще нравилось делать все правильно. Совершая орфографическую ошибку, что порой с ней случалось, или неудачно располагая слова на странице, она тут же отправлялась на кухню, чтобы сжечь неудачную записку в огне. Мисс Стрэнджворт никогда ничего не откладывала не потом.

После минутных размышлений она решила, что, пожалуй, напишет еще одно послание и адресует его миссис Харпер вслед за другими, отправленным ранее. Она выбрала зеленый лист бумаги и быстро написала: «Вы уже выяснили, над чем все смеялись после того, как вы вышли в четверг из бридж-клуба? Или жена действительно всегда узнает обо всем последней?»

Факты мисс Стрэнджворт не интересовали; ее письма говорили о куда более туманном, о подозрениях. Мистеру Льюису и в голову бы не пришло, что его внук ворует из кассы мелкие монеты, не получи он письмо от мисс Стрэнджворт. Мисс Чендлер, библиотекарь, и родители Линды Стюарт так и жили бы, ни о чем не подозревая, не задумываясь о возможном зле, скрывающемся поблизости, если бы не письма мисс Стрэнджворт, открывшие им глаза. Мисс Стрэнджворт была бы потрясена до глубины души, узнай она, что Линда Стюарт и сын Харрисов действительно не просто друзья, однако пока в мире существовало зло, мисс Стрэнджворт считала своей обязанностью поддерживать в городе бдительность. Куда разумнее мисс Чендлер поинтересоваться, от чего на самом деле умерла первая жена мистера Шелли, чем рисковать, оставаясь в неведении. На свете столько нечестивых людей, а мисс Стрэнджворт на весь город одна. Кроме того, мисс Стрэнджворт просто нравилось писать письма.

Первый конверт, розовый, в тон бумаге, на которой было написано письмо, она адресовала Дону Крейну – любопытно, покажет ли он письмо жене? Второй конверт, зеленый, был адресован миссис Харпер. Потом мисс Стрэнджворт взяла голубой лист бумаги и написала: «Что мы знаем о врачах? Они такие же люди, как все мы, и тоже нуждаются в деньгах. Предположим, скальпель в руке хирурга случайно дрогнет. Получит ли доктор Бернс доплату к своему гонорару от вашего племянника?»

На голубом конверте она написала адрес пожилой миссис Фостер, которой в следующем месяце собирались делать операцию. Мисс Стрэнджворт хотела было написать еще одно письмо – главе школьного совета, чтобы поинтересоваться, как простой учитель химии, отец Билли Мура, вдруг позволил себе новый автомобиль с откидным верхом, но поняла, что устала. Трех посланий за день достаточно.

Она отправляла свои послания уже год, два или три раза в неделю, а иногда всего по одному в месяц. Конечно, ответов она не получала, потому что никогда писем не подписывала. Если бы ее об этом спросили, она бы ответила, что ее имени, имени ее семьи, столько лет почитаемой в городе, не место на таких отвратительных бумажках. Город, в котором она жила, следовало содержать в чистоте и порядке, однако люди повсюду похотливы и злы, поддаются пороку, и за ними стоит присматривать; мир велик, а мисс Стрэнджворт в нем одна.

Мисс Стрэнджворт вздохнула, заперла письменный стол на ключ и положила письма в черную кожаную сумочку, чтобы отнести их на почту во время вечерней прогулки.

Хорошенько поджарив отбивную, мисс Стрэнджворт нарезала помидоры и заварила чай. Обедать она устроилась в столовой, где можно было бы разместить двадцать два гостя, поставив, будь в том нужда, второй стол. Греясь в теплых лучах солнца, проникавших в столовую сквозь высокие окна, она любовалась пышными розами в саду, держала в руках тяжелые серебряные столовые приборы и великолепный полупрозрачный фарфор. Мисс Стрэнджворт была довольна; ей бы не хотелось жить иначе. «Люди должны жить достойно», – думала она, прихлебывая чай. Вымыв тарелку, чашку и блюдце, высушив их и поставив обратно на полки, где им самое место, вернув столовое серебро в инкрустированный серебром сундучок из красного дерева, мисс Стрэнджворт поднялась по изящной лестнице к себе в спальню, принадлежавшую еще ее матери и ее бабушке, с великолепным видом на розы в саду. Здесь стоял изумительный фарфоровый набор туалетных принадлежностей, хранились меха, веера и инкрустированные серебром щетки для волос, и, конечно же, невысокие вазы с розами; маленькую вазу с белыми розами мисс Стрэнджворт поставила на прикроватном столике.

Она задернула шторы, сняла с кровати шелковое покрывало, выскользнула из платья и туфель и устало прилегла. Мисс Стрэнджворт знала, что ни дверной звонок, ни телефон не зазвонят; никто в городе не осмелится потревожить ее после обеда. Она уснула, окутанная густым ароматом роз.

После сна мисс Стрэнджворт немного поработала в саду, из-за жары совсем недолго, и вернулась в дом ужинать. На ужин она ела аспарагус из собственного огорода, полив зеленые побеги сладким соусом, и яйцо всмятку, слушая по радио вечерние новости и концерт классической музыки. Когда посуда была вымыта, а кухня приведена в порядок, мисс Стрэнджворт надела шляпку – шляпками мисс Стрэнджворт восхищался весь город; полагали, что изысканные головные уборы достались мисс Стрэнджворт в наследство от матери и бабушки – и, заперев за собой входную дверь, отправилась на вечернюю прогулку, зажав под мышкой черную кожаную сумочку. Проходя мимо, она кивнула отцу Линды Стюарт, который мыл машину прохладным вечером. Мисс Стрэнджворт отметила, что мистер Стюарт выглядит обеспокоенным.

Отправить письма она могла только в одном месте: у нового почтового отделения из блестящих красных кирпичей и с серебряными буквами вывески. Мисс Стрэнджворт, хоть и не давала себе труда задуматься над причинами, всегда отправляла свои письма тайно; конечно, было бы неразумно позволить кому-нибудь увидеть ее за таким занятием. А потому она намеренно подходила к почтовому отделению в густых сумерках, когда очертания деревьев и лиц прохожих казались размытыми. Впрочем, никто ни с кем не спутал бы мисс Стрэнджворт – ее изящная походка и шелест юбки были известны всем.

Возле почтового отделения всегда собирались подростки, самые юные каталась на роликах по подъездной дорожке у здания, единственной по-настоящему гладкой дороге в городе; а те, кто постарше, стояли небольшими группами, болтали, смеялись и строили волнующие планы, собираясь перейти улицу и купить газировку в бакалейной лавке напротив. У мисс Стрэнджворт никогда не возникало причин стесняться этих детей. Она ни разу не почувствовала, что кто-то из них невоспитанно уставился на нее или решил над ней посмеяться; родителей, позволивших своим детям насмехаться над мисс Стрэнджворт с Плезант-стрит, непременно ждало бы всеобщее осуждение. Собравшиеся у почтового отделения, сразу же замолчав, уступили мисс Стрэнджворт дорогу, а некоторые ее сдержанно приветствовали:

– Здравствуйте, мисс Стрэнджворт.

Мисс Стрэнджворт улыбнулась им и пошла дальше. С тех пор, как она помнила имена всех детей в городе, прошло много лет. Почтовый ящик висел на двери почтового отделения. Когда мисс Стрэнджворт приблизилась, дети отошли в сторону. Казалось, они удивились, что кому-то понадобилось на почту после закрытия, когда рядом собрались городские ребята. Открывая черную сумку, чтобы достать письма, мисс Стрэнджворт услышала голос, который сразу узнала – неподалеку стояла Линда Стюарт. Бедняжка Линда снова плакала, и мисс Стрэнджворт прислушалась. В конце концов, это ее город и ее люди, и если кто-то из них попал в беду, ей следовало об этом знать.

– Я не могу тебе ничего объяснить, Дэйв, – говорила Линда, а значит, она разговаривала с сыном Харрисов, как и предполагала мисс Стрэнджворт. – Просто не могу. Это отвратительно.

– Почему твой отец больше не разрешает мне приходить к вам? Что я сделал?

– Я не могу тебе сказать. Ни за что не скажу. Это отвратительно и ужасно гадко.

– Что-то случилось, я же вижу. Ты все время плачешь, а твой отец сердится. Почему ты мне ничего не объясняешь? Мы ведь почти родственники!

– Нет, Дэйв, теперь все не так. Тебе нельзя даже подходить к нашему дому, так сказал мой отец. Он сказал, что если ты придешь, он выпорет тебя кнутом. И больше я ничего тебе не скажу. Просто не приходи к нам.

– Но я ничего не сделал.

– Все равно, так сказал мой отец…

Мисс Стрэнджворт со вздохом отвернулась. Сколько в людях зла! Даже в таком очаровательном маленьком городке есть злые люди.

Она просунула письма в прорезь, и два из них упали внутрь. Третий конверт зацепился за край и упал снаружи, на землю у ног мисс Стрэнджворт, чего она не заметила, погрузившись в раздумья о письме мистеру Харрису – возможно, стоит оказать ему услугу, чтобы не дать прорасти семени зла в его сыне, пока не поздно. Мисс Стрэнджворт развернулась, чтобы отправиться домой, в свою тихую очаровательную спальню, и не слышала, как сын Харрисов вежливо обратился к ней, сказав, что она что-то уронила.

– Старушка Стрэнджворт совсем оглохла, – заметил он, глядя вслед мисс Стрэнджворт и держа в руке поднятое с земли письмо.

– Какая разница? – спросила Линда. – Кого это волнует?

– Письмо адресовано Дону Крейну, – сообщил сын Харрисов. – Она уронила письмо, адресованное Дону Крейну. Давай занесем ему сами. Мы все равно пройдем мимо его дома. – Мальчик засмеялся. – Может, в конверте чек или что-то срочное, и Дон будет рад получить его сегодня, а не завтра.

– В жизни не поверю, что старушка Стрэнджворт посылает кому-нибудь чек, – хмыкнула Линда. – Брось в почтовый ящик. Зачем делать одолжение? – Она всхлипнула. – До нас никому нет дела, так почему мы должны о ком-то заботиться?

– Я все-таки отдам им письмо, – решил сын Харрисов. – Может, в нем хорошие новости. Может, им не помешают хорошие новости. Как и нам.

Взявшись за руки, они грустно побрели по сумрачной улице, и сын Харрисов всю дорогу крепко сжимал в руке розовый конверт мисс Стрэнджворт.

На следующее утро мисс Стрэнджворт проснулась совершенно счастливая и даже удивилась, однако вспомнила, что скоро три адресата получат ее письма. Неприятные, даже жестокие письма, возможно, но зло изгнать нелегко, а отмыть сердце дочиста нелегко. Она почистила зубы, до сих пор крепкие, несмотря на семьдесят один прожитый год, и тщательно оделась в прелестное, нежное на ощупь платье, а потом застегнула пуговицы на легких ботинках. Спускаясь по лестнице, она раздумывала, не испечь ли вафли, которые можно съесть на завтрак в залитой солнцем столовой, и вдруг заметила на полу у входной двери почту: счет, утренняя газета и странно знакомое письмо в зеленом конверте. Мисс Стрэнджворт застыла, глядя на зеленый конверт с адресом, написанным карандашом печатными буквами, и подумала: очень похоже на мой почерк. Неужели какое-то из моих писем прислали обратно? Нет, этого не может быть, ведь никто не знает, откуда они отправлены. Как же это письмо попало сюда?

Мисс Стрэнджворт была Стрэнджворт с Плезант-стрит. Недрогнувшей рукой она открыла конверт, развернула выпавший из него лист зеленой бумаги и беззвучно заплакала о зле и бесчестии мира, читая короткое послание: «Взгляните на то, что осталось от ваших роз».

Эпилог. Слава

«Писатель», август 1948 г.

За два дня до публикации моего первого романа, когда я собирала вещи, чтобы отправиться из маленького городка в Вермонте, где я живу, в Нью-Йорк, зазвонил телефон, и, раздраженно схватив трубку, я сказала: «Алло!» В ответ послышался добрый старушечий голос, проскрипевший: «Алло, кто говорит?» – так в Вермонте часто приветствуют друг друга по телефону.

– Это Ширли Джексон, – ответила я, немного успокоившись, потому что мое имя напомнило мне о книге.

– Могу я поговорить с миссис Стенли Хейман?

Поколебавшись, я неохотно сказала:

– Это миссис Хейман.

Собеседница заговорила гораздо радостнее.

– Миссис Хейман, это миссис Шейла Ланг, из газеты. Я давно пытаюсь с вами связаться.

– Мне очень жаль. Я была ужасно занята… книга и все остальное…

– Понимаю, – ответила она. – Что ж, миссис Хейман, я до вас дозвонилась. Вы читаете нашу газету?

– Конечно, – уверила я ее, – и в некотором роде ожидала…

– Значит, вы читали колонку «Заметки из Норт-Виллидж»?

– Да, конечно, – сердечно ответила я.

– Это моя колонка, – сообщила она. – Я пишу эту колонку.

– Конечно, я живу в Норт-Виллидж, – заметила я, – но мне казалось, что такая важная новость…

– Я звоню жителям нашего города, у которых, возможно, найдутся для меня интересные новости.

– Определенно найдутся, – сказала я, и потянулась за одним из множества экземпляров обложки, раскиданных по дому. – Книга называется…

– Прежде всего, – прервала она меня, – ответьте, пожалуйста: где именно вы живете, миссис Хейман?

– На Проспект-стрит, – доложила я. – «Дорога сквозь стену».

– Понимаю. Позвольте, я запишу.

– Это название книги, – пояснила я.

– Да, конечно, – отозвалась она. – А в каком доме на Проспект-стрит вы живете?

– В бывшем доме Элвелла.

– На углу Меканик-стрит? Мне казалось, там живут Элвеллы-младшие.

– Они наши соседи. Мы поселились в старом доме Элвеллов.

– В старом доме Тэтчеров? Мы зовем его старым домом Тэтчеров, потому что его построил Тэтчер.

– В том самом доме, – подтвердила я. – Книга будет опубликована послезавтра.

– Я не знала, что там кто-то живет. Я думала, дом пустует.

– Мы живем здесь уже три года, – с некоторым раздражением пояснила я.

– К сожалению, я не так часто езжу в ту сторону. Какими новостями вы хотели бы со мной поделиться? Ожидаете гостей? Устраиваете праздник для детей?

– На следующей неделе выходит моя книга, – повторила я. – В день публикации я буду в Нью-Йорке.

– Едете вместе с семьей? – уточнила она. – Кстати, у вас есть дети?

– Двое. Я беру их с собой.

– Какая прелесть. Представляю, как они рады.

– Представляете, – разозлившись, заявила я, – меня попросили писать колонку о девочках-скаутах для вашей газеты.

– Неужели? – усомнилась она. – Я уверена, вам очень понравится у нас работать. У нас все так непринужденно.

– Вот именно, – согласилась я. – Рассказать вам о моей книге?

– Непременно. Если у вас будут интересные новости, пожалуйста, звоните мне, я буду очень рада. Мой номер есть в телефонной книге.

– Спасибо. Так вот, моя книга…

– Спасибо, мы чудесно поговорили, миссис Хейман. Подумать только, я и не знала, что кто-то живет в старом доме Тэтчеров!

– «Дорога сквозь стену», – сказала я. – «Фаррар и Страус».

– Понимаете, – повторила она, – я теперь редко выхожу из дома, и эта колонка помогает мне поддерживать связь с соседями. Общаться.

– Два семьдесят пять, – продолжала я. – Будет в местном книжном магазине.

– Вероятно, вам по тем же причинам понравится писать колонку о девочках-скаутах. Большое спасибо, миссис Хейман. Обязательно позвоните мне в ближайшее время.

– Я начала писать ее прошлой зимой, – не сдавалась я.

– До свидания, – вежливо произнесла она и повесила трубку.

Колонку, которая вышла в газете под заголовком «Заметки из Норт-Виллидж», я сохранила на память. Некоторые из моих знакомых даже заметили ее и прочли. Колонку напечатали на последней странице – из четырех.

«Заметки из Норт-Виллидж

Миссис Ройал Джонс с Мейн-стрит заболела.

Мисс Мэри Рэндалл с Уэйт-стрит больна ветрянкой и не выходит из дома.

Занятия по плетению ковров вела на прошлой неделе миссис Руфь Харрис.

Харлбут Ланг из Трои провел выходные с родителями в Норт-Виллидж, у мистера и миссис Р. Л. Ланг.

Кулинарная ярмарка у Баптистской церкви отложена на неопределенное время из-за погодных условий.

Миссис Стенли Хейман переехала в старый дом Тэтчеров на Проспект-стрит. На этой неделе она вместе с семьей навещает мистера и миссис Фаррар Штраус в Нью-Йорке.

Миссис Дж. Н. Арнольд из Берлингтона провела выходные в городе с мистером и миссис Сэмюель Монтагю.

Малышка Лола Киттредж с Ист-роуд отпраздновала во вторник свой пятый день рождения. Шестеро друзей присоединились к ней, чтобы пожелать счастья и удачи. Гостям подавали мороженое и торт».

Примечания

1

Английский драматург, композитор, режиссер, актер и певец.

2

Очень хорошо (исп.).

Content

Ширли Джексон
Обычный день

Вступление

Предисловие

Часть I. Неопубликованные истории

Курительная комната

Я не целуюсь с незнакомцами

Летний день

Индейцы живут в вигвамах

Жаркое солнце на Бермудах

Ночной кошмар

Ужин для джентльмена

Праздник для мальчишек

Джек-потрошитель

Медовый месяц миссис Смит (Вариант 1)

Медовый месяц миссис Смит (Вариант 2)

Сестра

Отъявленный преступник

Миссис Андерсон

Приходите на ярмарку

Портрет

Рычун – король джунглей

Хорошая жена

Дьявол в деталях

Мышь

Моя бабушка и кошачий мир

Возможно, все из-за машины

Встреча влюбленных

Мои воспоминания о С. Б. Фэйрчайлде

Украсьте зал

Хозяин замка

Что за мысль!

Когда Барри было семь лет

Перед осенью

История, которую мы рассказывали

Мой дядюшка в саду

Часть II. Рассказы разных лет

За счет заведения

Маленькая старушка в большой нужде

Когда опустится тьма

Бабушка Уистлер

Домашнее волшебство

Десятицентовик желаний

Двое замечательных людей

Миссис Мелвилл идет за покупками

Путешествие с дамой

Нечто удивительное и прекрасное

Подруги

Одна в «логове»

Как уходила Шарлотта

Один обычный день с арахисом

Пропавшая девушка

Предзнаменование

Очень странный дом по соседству

Великий глас умолк

Oна лишь сказала: «да»

Домой

Долговая расписка

Возможность зла

Эпилог. Слава

Примечания