РОМАНЫ

ЛАЙОШ ГРАНДПЬЕР

ЯДОВИТЫЕ ПЛОДЫ

*

РОБЕРТ МАККРАМ

В ТАЙНОМ ГОСУДАРСТВЕ

*

РОСС МАКДОНАЛЬД

ВОКРУГ ОДНИ ВРАГИ

*

Lajos Grandpierre

MÉRGES GYÜMÖLCS

Robert McCrum

IN THE SECRET STATE

Ross Macdonald

THE INSTANT ENEMY

*

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ

АБРАМОВ С. А.

АНДЖАПАРИДЗЕ Г. А.

ВЫСОЦКИЙ С. А.

КАРПЕЦ И. И.

МАШОВЕЦ Н. П.

ЧИГАРОВ А. А.

Составитель

Н. ПАЛЬЦЕВ

Автор предисловия

Г. АНДЖАПАРИДЗЕ

Серийное оформление

М. ШЕВЦОВА

Иллюстрации

Б. МАРКЕВИЧА

© Состав, предисловие, перевод на русский язык.

Оформление. Издательство «Молодая гвардия», 1987 г.

ДЕТЕКТИВ НЕ ТОЛЬКО РАЗВЛЕКАЮЩИЙ…

Постоянный читатель ежегодных сборников «Зарубежный детектив», выпускаемых издательством «Молодая гвардия», не мог, думаю, не обратить внимание на широту и разнообразие того явления литературного процесса, которое мы по привычке именуем одним словом «детектив». А ряд произведений писателей разных стран стал весомым аргументом в полемике с довольно многочисленными приверженцами концепций «детектив — игра» или «детектив — всего лишь развлекающая загадка».

Любопытно, что обе концепции выдвинуты и пропагандируются не противниками детективного жанра, а, напротив, самыми горячими его сторонниками. Не говоря уже о том, что эти точки зрения не только резко сужают поистине богатые возможности данной литературной формы, но и снабжают весомыми доводами тех, кто относится к детективу с предубеждением: «Ведь если детектив — игра или развлекательная загадка, то он, по определению, как бы второсортен, перифериен в сравнении с большой, серьезной литературой».

Однако романы, составившие лежащий перед вами сборник, еще раз подтверждают мысли автора этих строк о том, что в последние годы детектив, в том числе и в странах капиталистического Запада, буквально на глазах социологизируется и социализируется, насыщается острыми злободневными проблемами, оставаясь при этом занимательным и развлекательным чтением.

Конечно, в основе любого детектива лежит привычная схема: преступление — расследование — разгадка. Но сегодня главный вопрос в том, каким содержанием наполняет ее тот или иной автор, какие идеи он провозглашает и защищает.

В нашем сборнике более всего соответствует традиционной схеме роман венгерского прозаика Лайоша Грандпьера «Ядовитые плоды». Совершено загадочное убийство, и сотрудники милиции настойчиво ищут преступника. Автор, судя по всему, сознательно избирает сверхтрадиционный подвид канонического детектива — «убийство в запертной комнате»[1], известный еще со времен «Убийства на улице Морг» Эдгара По, о чем вспоминает одна из героинь романа. Так происходит несколько ироническое самосознание жанра — дескать, и в жизни иногда случается то, о чем пишут в детективах.

Что же нового вносит венгерский прозаик в классическую схему? Технологией построения детективного сюжета он овладел в совершенстве. Великое множество ложных намеков и подозрений, так называемых «ложных ключей», разбросано по всей книге. Найденные недалеко от места преступления материальные предметы предназначены стать уликами против тех, кто в принципе мог быть преступником. Есть в романе и, так сказать, техническая новинка. Думаю, мало кому известен тот хитроумный секрет, которым воспользовался преступник, совершая убийство.

Ценность романа заключается не только в его технических находках. Сам процесс расследования — поэтапная отработка вариантов и версий, кропотливая, буднично-утомительная, состоящая совсем не из неожиданных озарений, а питающаяся строгим и беспристрастным анализом фактов, — показан полно и убедительно. Традиционную функцию сыщика несет коллективный герой, группа сотрудников милиции. Может быть, их образы недостаточно индивидуализированы. Но, избирая такой, можно сказать, полемически нетрадиционный ход, автор, думается, во многом прав. Прежде всего в том, что преступнику противостоит не сыщик-одиночка (какими бы достоинствами он пи обладал), а коллектив честных, умных, преданных своему делу и убежденных в его правоте, людей.

Этим людям знакомы усталость и разочарование, порой и они, оказавшись в тупике, опускают руки. Но превыше всего для них понятие долга и не поверхностное, декларируемое, а глубоко и органично воспринятое ими чувство социальной справедливости.

Не будет преувеличением сказать, что Л. Грандпьер внес немалую лепту в развенчание популярной в каноническом детективе легенды о великом сыщике, который быстро, в одиночку осмотрев место происшествия и бегло познакомившись с подозреваемыми, способен с помощью логических выкладок безошибочно распознать злодея.

Ясно, что для выявления социальной позиции автора принципиальное значение имеет выбор действующих лиц, их общественная принадлежность. К примеру, Агата Кристи стала признанным летописцем пороков английского среднего класса. Набор персонажей подавляющего большинства ее романов примерно одинаков — мелкие землевладельцы, врачи, адвокаты, банковские служащие, отставные военные с колониальным прошлым, старые девы с небольшим состоянием, позволяющим скромно жить на проценты, активные молодые особы, стремящиеся выгодно выйти замуж- юноши, мечтающие разбогатеть любыми способами, и т. д. Именно из этой среды черпала Кристи образы своих «подозреваемых».

Детективный сюжет позволяет Л. Грандпьеру органично раскрыть достаточно широкую и объективную картину венгерского общества конца 60-х годов, показать различные его социальные прослойки, расслоение и противостояние в границах одной семьи. В литературах всех без исключения социалистических стран периода их становления одной из главных задач было изображение конфликта между старым и новым не только в глобальном масштабе, но и замкнутого стенами одного дома, отчего конфликт этот, как известно, не становился ни менее острым, ни менее трагичным. Драматичен он и в романе Грандпьера, ибо нельзя отказать детективному жанру в объективном отражении реальной жизни, хотя и в особой, довольно жестко детерминированной форме.

Мы нередко говорим: «Революция не окончена — революция продолжается!» И в том, что это не просто лозунг, убеждаешься, прочитав «Ядовитые плоды».

Свято следовать идеалам революции, бороться за достижение намеченных ею целей не так легко, поскольку фронт этой борьбы — в умах и сердцах людей. Как мы знаем и на собственном опыте, победа социалистического строя вовсе не гарантирует механического исчезновения синдрома потребительства и накопительства… Тем более в многоукладной венгерской экономике на законном основании имеется миллионер, который может себе позволить существовать праздно и безбедно, как и положено прожигателю жизни; не только существовать паразитически, но даже безнаказанно эксплуатировать пожилых малообразованных и в общем-то преданных ему людей. Да что говорить о прислуге, когда Леринц Колечанский, как только представлялась малейшая возможность, хладнокровно обирал всех своих ближайших родственников…

Конфликт, разгорающийся в семье Колечанских, много глубже, нежели обычная тяжба по поводу наследства. Он — зеркальное отражение важных сдвигов, происшедших в обществе.

Социальные катаклизмы неминуемо обнажают сокровенную суть человеческого характера, и тогда пропасть между близкими родственниками оказывается глубокой и непреодолимой. Один брат, не выступая против народной власти, сумел сохранить и приумножить капитал и жить так, как будто в Венгрии ничего не изменилось; другой смотрит на свою страну совершенно иначе, по потребительски, а с чувством труженика и одновременно хозяина. Именно так он и воспитал своего сына, отвечающего на вопросы сотрудника милиции не без юмора, но и с большим чувством собственного достоинства: «Конечно, для меня как для инженера это было бы престижно. Но разве я, не имея автомобиля, совсем пропащий человек? Наоборот, пожалуй! Вместо того, чтобы быть слугой людей, я стал бы слугой вещей… Круг наших интересов выходит за рамки обычных семейных дел. И может быть, за рамки сегодняшнего дня и страны в целом».

Было бы непростительным упущением не обратить внимание на один эпизодический персонаж, рассматриваемый милицией в качестве возможного преступника. Пожилой рабочий Галамбош, у которого есть веские основания ненавидеть Колечанского и желать ему смерти, говорит горькие и справедливые слова: «У богатых людей всегда есть враги. Обычно в их собственном кругу… Если действительно хотите найти убийцу, ищите среди богатых! Среди их сынков ищите. Потому что богатство — оно такое дерево, на котором только ядовитые плоды растут».

Скрупулезно воссоздавая образ Колечанского по рассказам знавших его людей, работники милиции вряд ли могут проникнуться симпатией и сочувствием к этому отпетому негодяю. Но тем не менее они настойчиво ищут и находят преступника, ибо строго стоят на страже закона социалистической родины, и никакие другие соображения ими в расчет не принимаются.

Остро злободневен роман молодого английского писателя Роберта Маккрама «В тайном государстве». В последние пять лет средства массовой информации регулярно сообщают о скандалах, вспыхивающих в различных капиталистических странах по поводу злоупотреблений, связанных с использованием компьютерной техники: то хитроумный банковский клерк «обманул» компьютер и втихаря перевел в другой банк крупную сумму денег; то работники одной фирмы получили доступ к банку данных фирмы-конкурента и начали «качать» сведения, содержащие новейшие технологические данные, и т. д. Но наиболее громкие скандалы разражаются, когда в печать или на телевидение просачиваются редкие и скудные сообщения об использовании электронно-вычислительной техники изощренным аппаратом подавления, существующим в любом капиталистическом государстве. Сегодня западный обыватель не без основания полагает, что находится под неусыпным надзором. Не говоря уже о тех, кто состоит в «левых» или антивоенных организациях; следят и за профсоюзными лидерами. Сообщалось о том, что даже в рабочем кабинете бывшего английского премьер-министра лейбориста Г. Вильсона было обнаружено миниатюрное подслушивающее устройство.

В памяти компьютеров годами накапливается информация о миллионах граждан, попавших в разряд «подрывных элементов» или инакомыслящих только потому, что когда-то высказались неодобрительно об американской агрессии во Вьетнаме, посетили в качестве туриста одну из социалистических стран или приняли участие в митинге, проводившемся Движением за ядерное разоружение.

Собственно, об этой слишком уж реальной угрозе тотальной слежки и рассказывает роман Маккрама. Наверняка существует и прототип Управления Си, подразделения министерства обороны, никогда не упоминающегося в печати. Это управление — одна из многочисленных ветвей раскидистого дерева английских секретных служб, ведущих постоянное наблюдение за сотнями тысяч людей.

Именно Управлению Си подчиняется печально знаменитый центр радиоперехвата и подслушивания телефонных разговоров, расположенный в Челтнеме. Английская пресса писала о том, что специалисты из Челтпема прослушивают почти все международные телефонные разговоры своих «свободных» сограждан и немалую толику бесед внутри страны.

Тут уж и поневоле задумаешься… Да, в последние пятнадцать лет XX века мы становимся свидетелями нового, небывалого триумфа техники, но все настойчивей и драматичней звучат вопросы: «В чьих эта техника руках? Для чего она используется?» Для накопления информации, которую можно слегка исказить, чтобы более успешно манипулировать общественным сознанием…

…При невыясненных обстоятельствах скончался один из сотрудников управления, специалист по компьютерам Дик Листер. Новый руководитель управления Прис деловито инструктирует своего подчиненного Квитмена перед. встречей с представителями прессы: «Если возникнет необходимость, изобразите его работу скучной. Упирайте на личные неурядицы. Говорите о безотлагательности войны с подрывными элементами, с врагами государства. Создайте впечатление патриотической смерти. Пусть это будет правдой».

Сознательная и умелая дезинформация «свободных» прессы и телевидения дает превосходные для власть имущих результаты. Снабдив в порядке любезности известного тележурналиста Селзера, который в своих разоблачительных интервью начал переступать рамки дозволенного, ложной информацией по поводу «левого» парламентария Фентона, секретные службы убили сразу двух зайцев — дискредитировали обоих.

Сравнительно недавно в печать просочились сведения о том, что в здании Би-би-си в небольшом укромном кабинете сидел неприметный скромный человек средних лет, имевший звание бригадного генерала. С ним согласовывался не только подбор на работу штатных сотрудников, но и кандидатуры нештатных сценаристов, режиссеров, актеров, а также выпуск тех или иных материалов в эфир. Нет сомнений в том, что Управление Си охотно бы делилось с этим генералом разнообразной информацией, имевшейся в компьютере, в результате чего многие известные деятели литературы и искусства с изумлением узнавали, что в их услугах британское телевидение больше не нуждается.

Есть в Англии достаточно влиятельные круги, которые в любом факте несогласия с действиями консервативного правительства с почти параноидальной убежденностью видят «козни красных», «руку Москвы», «происки подрывных элементов», посягающих на британскую демократию. Но вот ведь что интересно, те, кто должен эту демократию сохранять и защищать, давно в ней разуверились. Один из высших чинов Управления Си, бригадный генерал Хейтер, прямо заявил в одном интервью: «Так называемая западная демократия исчерпала свои возможности». Хейтеру буквально вторит персонаж еще одного политического детектива — «В интересах государства» Э. Бивера, — крупный делец международного масштаба: «Демократия — это форма правления, пропитанная чувством собственной вины»[2].

По логике Хейтера, союзники в его борьбе «за цивилизацию» сосредоточены в стенах министерства обороны, а все остальные — потенциальные противники. Как тут не вспомнить бравого вояку генерала Уэйка из знаменитой военной трилогии И. Во «Почетный меч», который все свои силы и опыт тратил не на войну с немцами, а с «противниками» из соседнего отдела.

С точки зрения сюжета и композиции роман Маккрама построен вполне традиционно. Обстоятельства гибели Листера расследует профессионал высшей квалификации — бывший начальник Управления Си Стрейндж, буквально в этот трагический и памятный день ушедший в отставку, впрочем, не по своей вине. Сам Стрейндж откровенно не любил Листера и относился к нему с недоверием и, может быть, даже с презрением, как и положено относиться профессиональному военному к «яйцеголовому» ученому, без помощи которого в наш век техники, к сожалению, не обойтись. Стрейндж (даже фамилия подчеркивает его необычность: Strange — странный) — служака старой школы, лично порядочный и благопристойный, требовательный и не умеющий разводить «дипломатию». Недаром его выученик Квитмен говорит, что тот «слишком безупречен для простых смертных».

Собственно, роман рассказывает о попытках Стрейнджа по собственной инициативе реконструировать историю Листера, которого Стрейндж подозревает в измене и шпионаже в пользу иностранного государства. Встав на этот путь, бывший начальник Управления Си, сначала сам того не понимая, вступает в непримиримый конфликт с прошлыми коллегами. Эта ситуация позволяет писателю обнажить скрытые пружины, приводящие в движение механизм «тайного государства», этого огромного государства в государстве, не подотчетного ни правительству, ни парламенту. Оно живет по собственным законам и преследует цели, важные только для него самого. Управление Си, как живой организм, прежде всего заботится о самосохранении.

Казалось бы, слежка за Стрейнджем абсурдна — вся его жизнь как на ладони, а его лояльность к Великобритании ни у кого не вызывает и тени сомнений. Но… управление стремится сохранить в тайне многие формы своей активности, в том числе и противозаконные, в которые Стрейндж даже не был посвящен. Теперь бывший начальник и коллега — один из самых опасных врагов могущественной и безжалостной системы…

«Поняв, что за ним следят, Стрейндж внезапно ощутил всю враждебность окружающей природы». Трагическое одиночество человека, затерянного в огромном враждебном мире, — традиционная, можно сказать, избитая тема западной литературы XX века. Но Маккрам находит несколько неожиданный поворот. Стрейндж — чужой в стране, службе безопасности которой он отдал не одно десятилетие своей жизни.

Стрейндж — патриот и, приступая к расследованию, надеется найти доказательства тому, что Листер работал на врага. Встречаясь с людьми, могущими пролить свет на тайну гибели Листера, он постоянно сталкивается с чувством страха, охватывающего всех его собеседников. Сначала он неверно понимает природу — этого страха — ему кажется, что они боятся справедливого возмездия… нет — месть вездесущего управления безжалостна.

Р. Маккрам смело нарушает традиционное неписаное правило, которому следует большинство писателей-детективистов: характер героя-сыщика никогда не дается в развитии. Оп остается своего рода функцией, суммой тех или иных человеческих черт. Однако Стрейндж изменяется на глазах. Факты, с которыми ему приходится столкнуться, разрушают прошлые стереотипы и предрассудки. Принципиальную роль в том играет разговор с Фентоном, который предсказывает вполне возможный способ использования накопленной информации против «левых» и установления диктатуры типа фашистской. Надо сказать, что генерал Хейтер прекрасно понимает, что произойдет, если правда о деятельности Управления Си выйдет за пределы «тайного государства»: «Вы… используете нестандартные методы политического надзора, которые, стань они известными, заставили бы Уотергейт выглядеть детской забавой…»

Нет, не зря Фентон задает Стрейнджу вопрос, остающийся без ответа: «Не кажется ли вам странным, что ни одна из секретных служб со всей их информацией оказалась не в состоянии обуздать террористов?»

Секретные службы цинично прибегают к услугам террористов как наемных убийц, а кроме того, бессмысленные террористические акты выгодны тем, что как будто подтверждают «красную угрозу» и необходимость «сильной» власти, ограничивающей права «свободных граждан». Террористы оказываются связанными с Управлением Си невидимыми, но прочными нитями, не говоря уже и о том, что наиболее предприимчивые сотрудники управления наживаются на снабжении преступного мира оружием.

На всех этапах иерархической лестницы «тайного государства» правят ложь и предательство. Даже восседающий на самой вершине пирамиды тайной власти Дейнджерфилд приносит в жертву своего старого знакомца Стрейнджа, а попросту — предает его опять-таки для того, чтобы поставить управление под свой полный контроль. Кому-то придется уйти в отставку, кого-то переведут в другое министерство, но правосудие, о котором так мечтает Квитмен, не свершится. Дейнджерфилд невозмутимо объясняет Квитмену, что прибегает «ко лжи во имя общего блага», но, какие бы меры пи принимали субъективно честные руководители, как раз трагический пример Стрейнджа и показывает, что всевозможные злоупотребления — неотъемлемая принадлежность «тайного государства».

Хотя главная задача Маккрама — приоткрыть полог таинственности, скрывающий чудовищно разросшийся аппарат тотальной слежки и подавления инакомыслящих в стране, лидеры которой претендуют на то, что их политическая система самая демократическая в мире, писатель не обходит и другие «болевые точки», скупыми, но точными штрихами набрасывая правдивую картину повседневной жизни своих сограждан.

Как тревожный лейтмотив звучат в устах разных персонажей идеи кризиса и даже краха, переживаемого в наши дни Великобританией. По всему роману разбросаны, так сказать, печальные приметы времени, характерные для британского общества последнего десятилетия. «В наше время на образование ни пенса не выделяют. Половина колледжа изучает английский как иностранный». Правительство Тэтчер каждый год сокращает расходы на просвещение. Не менее серьезной социально-политической проблемой для страны стало превращение Британии в страну многонациональную. Выходцы из бывших колоний, иммиграция которых в годы после второй мировой войны поощрялась, ибо тогда требовались дешевые рабочие руки, принесли с собой свои национальные культурные традиции, и, конечно, для них английский язык уж, во всяком случае, не может считаться родным. Накал расовых конфликтов в Британии с каждым годом нарастает, все чаще происходят открытые столкновения между людьми с темным цветом кожи и исповедующими расистские настроения молодчиками. Правду говорит Стрейнджу горничная в гостинице: «Раз ты черная, то ты — никто». Ставшие уже привычным делом дикие бесчинства футбольных болельщиков, нехватка энергии, заставляющая жителей Лондона запасаться свечами, — все это находит отражение в романе Маккрама.

Сходное чувство острого неблагополучия в американском обществе вызывает роман известного и признанного мастера детективного жанра Росса Макдональда «Вокруг одни враги». Дело, конечно, не в том, что самый привлекательный персонаж романа (не считая рассказчика) Дейви полагает, что «страна катится ко всем чертям». Кстати, аналогичные суждения по поводу Англии на разные лады варьируются и в книге Маккрама.

Макдональд художественно убедительно воссоздает атмосферу страха, насилия, преступления, которая стала своего рода нормой в США. Он достойный продолжатель традиции так называемого «крутого детектива», создатели которого Д. Хэммет и Р. Чандлер по праву считаются классиками американской литературы XX века. Перед читателями романа «Вокруг одни враги» проходит настоящая цепь злодеяний, подтверждающих старую истину: ни одно крупное состояние не нажито честным путем.

Действие книги Макдональда разворачивается в конце 60-х годов в «большом» Лос-Анджелесе, где полиция еще во времена, когда об этих же местах писал Р. Чандлер, то есть в 30—40-е годы, славилась своей коррупцией и жестокостью.

Роман написан от первого лица — рассказчик, частный детектив Лью Арчер, кажется младшим братом знаменитого героя романов Р. Чандлера, Филиппа Марло. Арчер физическй крепок, хотя и не обладает никакой сверхъестественной мощью. Он неглуп, самоироничен и ироничен, нередко его ирония приобретает саркастический оттенок, причем именно тогда, когда он сталкивается с людьми богатыми. Но главные черты Арчера — предельная честность и бескорыстие. Он, пожалуй, один из немногих персонажей книги, которые не стремятся к наживе. Всегда лояльный к тому, кто его нанял, даже если этот человек ему не нравится, как Себастиан, Арчер служит идее благородной, правда, очевидно романтической и несбыточной: «Я вынужден был признаться себе, что жил ради ночей вроде этой, когда метался из одного конца города в другой, отыскивая связи между миллионами его ячеек. Я даже носился с фантастической мечтой о том, что в один прекрасный день я восстановлю все эти связи и город, очистившийся от скверны, восстанет живой и невредимый».

Однако американская действительность порождает эту «скверну» в таких количествах, что и сотням таких, как Арчер, ее не одолеть. Критика общества идет по мере движения сюжета как бы невзначай, но от этого она не перестает быть весомой. Преклонение перед золотым тельцом, культ оружия, неминуемо влекущий за собой жестокость и насилие, стремление к показухе — все это встречается на пути ведущего расследование Арчера. Прямо и нелицеприятно говорит писатель об эксплуатации, которой подвергаются американские труженики. У погибшего старого Хэкетта «оказалось немало обиженных среди служащих. Он тогда только перебрался сюда из Техаса и погонял их, как стадо кнутом, на техасский манер. Только в Лонг-Биче у него было около пятисот служащих, и добрая половина из них питала к нему жгучую ненависть». Что-то мало похожи эти «производственные отношения» на классовый мир, о котором твердят буржуазные идеологи!

Суровым обвинением американскому обществу звучит история Дейви, юноши с трудной судьбой, который с самого рождения был никому не нужен: ни родным, ни обществу. Глубоко символична его гибель от руки человека, который относился к нему лучше других. Дейви погибает не в результате нелепой случайности. Он — жертва «американского образа жизни», его норм и законов. Вспоминаются прочитанные в последние годы многочисленные статьи о жестоком обращении вполне благополучных родителей со своими малолетними детьми в большинстве капиталистических стран. Детей избивают и мучают в США, Англии, Франции, ФРГ. Они бегут из дома, становятся бродягами, прибиваются к преступникам, гибнут в драках и от наркотиков. Так что судьба Дейви при всей ее необычности очень типична.

Словом, даже беглый анализ убеждает, что социально-критический пафос неотъемлемо присутствует в романе Р. Макдональда.

Детективный жанр в наши дни развивается динамично и продуктивно: одни, популярные в прошлом, типы повествования отмирают, другие используются по-прежнему, возникают и новые, так сказать, подвиды жанра.

Неизменным остается одно — занимательность.

Но, крепя свою занимательную и, не будем бояться этого слова, развлекательную детективную схему на фундамент действительности, писатель, если он одарен и честен, не только не может, но и не хочет уйти от реальных проблем общества, того, что порождает преступления.

Романы, составившие данный том, несомненно, увлекут и развлекут, но, что не менее важно, скажут правду.

Г. АНДЖАПАРИДЗЕ

ЛАЙОШ ГРАНДПЬЕР

ЯДОВИТЫЕ ПЛОДЫ

© Lajos Grandpierre, 1979

Авторизованный перевод

с венгерского Г. Лейбутина

_____

_____

Раннее утро. Солнце еще только заглянуло в окна большого особняка Колечанского на улице Арпад, 17. Кечкешне спокойно, неторопливо, в хорошем расположении духа, как любой здоровый, выспавшийся человек, направлялась в конец коридора убирать комнату хозяина дома. По дороге она несколько раз останавливалась у окон — глянуть в сад на молодую, только распускавшуюся зелень крыжовника. Листочки были свежие, курчавые, даже не развернувшиеся еще во всю ширину. И вдруг под окном, напротив двери в спальню-кабинет, она увидела рюкзак хозяина дома. Увидела и очень этому удивилась.

«Проспал?!» — мелькнуло в ее голове. Хозяин, Леринц Колечанский, на рыбалку всегда уезжал чуть свет. «Ну ничего, опоздал на первый поезд — уедет со следующим», — успокоила себя Кечкешне, быстро поворачиваясь к двери. Но прежде чем она закончила этот маневр, взгляд ее упал на стену, и она похолодела от страха и омерзения. Даже ключ от комнаты из руки выронила. Крик ужаса пронесся по длинному коридору, напугав сидевшего на кухне и вертевшего ручку кофемолки Кечкеша. «Пали! Пали!» — звала жена.

Заслышав крик, Кечкеш сначала поднял голову, потом грузно и неторопливо поднялся сам. Но, услышав новый, исполненный ужаса крик жены, он убавил огонь горелки на газовой плите, одолел пять ступенек лестницы и заковылял дальше по коридору.

— Ну что, что тут случилось? — спросил обеспокоенно Кечкеш.

— Там… там!.. Ползут! — бормотала его жена, испуганно показывая рукой в сторону стены.

Кечкеш посмотрел на стену. По ней вверх, к потолку, неторопливо ползли три пиявки. Одна из них была по меньшей мере раза в два толще двух других, вместе взятых. Они ползли не спеша, уверенно, в избранном ими направлении.

— Ну и что? Ползут себе и ползут!

В поведении пиявок старый Кечкеш ничего особенного не отметил. Скорее всего они искали воды в этой пустынной и совершенно безнадежной с их точки зрения местности. Одна из пиявок уже успела добраться до верхнего косяка двери. Кечкеш улыбнулся. Оп-то уж знал, как боялась его жена любого червяка, даже самого безобидного. Ни за какие сокровища не согласилась бы взять его в руку. А тут — пиявки!

— Пиявки! — успокаивая жену, пояснил Кечкеш. — Как-то, вишь, сами выползли вот из банки. Да ты не шуми, я их мигом соберу.

— Господин Леринц, видно, спит? Вот и рюкзак его…

— Разве хозяин не уехал? — удивился теперь уже и старый Кечкеш. — Он же собирался на зорьке порыбачить!

Жена не ответила ему, потому что обнаружила на стене, под окном, выходившим во двор, еще несколько пиявок. Одна из них как раз свалилась на пол и как ни в чем не бывало преспокойно поползла в сторону Кечкешне. Та в страхе попятилась назад.

Кечкеш удержал ее руку, собиравшуюся нещадно истребить противного червяка. Затем, подойдя к двери Колечанского, он принялся стучать, сперва тихо, потом посильнее. Но в ответ ни звука, ни шороха.

— Спит, — предположил Кечкеш.

— Ты все же разбуди его! — посоветовала жена. — А то ведь опоздает и на последнюю утреннюю электричку.

Кечкеш нажал на скобку ручки, но дверь, как видно, была заперта изнутри. Тогда Кечкеш постучал еще энергичнее, а затем уж и вовсе забарабанил в дверь изо всех сил кулаком и стал громко звать хозяина:

— Господин Леринц, вставайте, уже поздно! Опоздаете на рыбалку!

Но поскольку из комнаты все равно не последовало никакого ответа, Кечкеш заглянул в замочную скважину. «Ключ в скважине замка, значит, никуда не ушел!» — отметил он для себя.

— Стучи еще! — велела жена.

Кечкеш стукнул по двери еще раза два кулаком, потом повернулся спиной и принялся дубасить уже каблуком, в промежутках между ударами прислушиваясь: может, кто отзовется?

— Али женщина у него там? — задумчиво пробормотал он в конце концов.

— Давно бы отозвался, — возразила Кечкешне.

— Чего же он тогда молчит? — нетерпеливо бросил Кечкещ.

— Может, заболел? — пролепетала его благоверная.

Не зная, что им делать дальше, старики переглянулись.

Пиявки продолжали расползаться по стене. С улицы в окно был слышен говор диких голубей.

— Загляни-ка в окошко! Мало ли что с ним случилось, — подумала вслух Кечкешне. — А я здесь побуду. Глядишь, он тем временем и выйдет. — Она отвернулась от рюкзака, не желая больше видеть этих противных ползучих тварей.

Кечкеш, прихрамывая, послушно отправился по коридору. Обошел дом и остановился прямо перед окном в сад, на дорожке, посыпанной желтым речным гравием. На широкой грядке дружно зеленели ранние тюльпаны. Но лишь некоторые из них были увенчаны остроконечными шапочками — бутонами будущих цветков. Земля была аккуратно, гладко причесана граблями, и на ней не было даже кошачьих следов. Кечкеш постоял напротив окна, забранного решеткой, затем после недолгого раздумья пошел к нему напрямик, перешагнув через грядку. Три шага, и он уже у стены. Но Кечкеш был мужчиной невысокого роста и потому мог достать лишь до нижнего края решетки. Ухватившись за нее руками, он подтянулся, встал одной ногой на выступ кирпичного цоколя и только тогда смог заглянуть в комнату.

В комнате горел свет, окно было открыто, и сквозь раскачивающуюся на ветру занавеску он увидел хозяина дома. Тот сидел за столом, уронив голову на его крышку. Спал? Более детально осмотреть комнату Кечкеш не сумел, потому что нога начала сползать с узкого выступа. Но все же успел дважды крикнуть через открытое окно:

— Господин Леринц, проснитесь!

Ответа не последовало и на этот его зов. Кечкеш передохнул с минуту, затем поднатужился и снова вскарабкался. Теперь он постарался разглядеть комнату получше.

Голова Колечанского покоилась на листе упаковочной бумаги, расстеленной на крышке стола. Сама же бумага была в нескольких местах прорвана и залита кровью. Правая рука хозяина недвижно свисала вдоль стула вниз. На столе, в ярком свете лампы, поблескивало донышко разбитого хрустального стакана.

— Господин Леринц, что случилось?! — крикнул старый Кечкеш снова. Подождал ответа. Но руки уже устали, и он опять сполз на землю.

— Окно открыто… Хозяин лежит. Головой на столе. Весь в кровище… Я покричал ему, а он и не шевелится… — доложил Кечкеш, возвратившись к жене в коридор.

— Как в крови?! — в испуге вскричала женщина. — Убили?!

— Знать, кто-то выстрелил в него. Через окно… — высказал догадку старик, а жена его тут же запричитала испуганно:

— Нам-то что теперь делать? А? Что мы-то с тобой теперь делать будем?

Затем после нескольких минут раздумья она перестала причитать и совсем спокойно продолжала:

— Надо в милицию позвонить…

И пошла к телефонному аппарату, который стоял тут же, в коридоре, на маленьком столике.

— Посмотри, будь добр, какой там номер в нашем отделении?

Муж суетливо захромал за ней следом, потому что жена его ни читать, ни писать не умела.

— А ты покамест собери эту мерзость, — добавила Кечкешне.

Пока Кечкеш был занят этим делом, жена дозвонилась наконец в милицию.

— Милиция? Вам это из дома господина Колечанского звонят. Улица Арпад, 17… Как меня-то зовут? А как — Кечкешне меня зовут. У нас в доме-то страшно сказать, что приключилось… Что-что?! Убийство — вот что! А мы только сейчас его открыли… Господин наш убитый лежит в своем кабинете. Голова на столе и вся в крови! Фамилия? Чья? Убитого-то? Господин Леринц Колечанский. Не можем мы никак войти в комнату. Кричали, звали, а он и не шевелится. Через окно кричали. Вот…

Она положила трубку и, обращаясь к мужу, пояснила:

— Сейчас, сказали, приедут.

— Милиция?

— Ну кто же еще? Они самые.

— В этот дом из милиции еще никогда не приезжали, — отметил вслух Кечкеш. Наклонившись к рюкзаку, он как человек, любящий во всем порядок, запихал банку с пиявками обратно в рюкзак и добавил: — Значит, сегодня нам с тобой рыбы на ужин не будет…

Но его хозяйку занимали в это время совсем иные мысли.

— Рыба рыбой! Ты вот скажи, что мы с тобой теперь вообще есть будем? Что с нами-то теперь будет? Вдруг он совсем помер? Куда пойдем-то? Что делать станем?.. — вслух размышляла она. — Ладно, старый, пошли-ка лучше на кухню…

И они уже направились было на кухню, но не успели сделать и несколько шагов, как зазвонил телефон.

Звонили из милиции. Дежурный. Хотел проверить правильность заявления. Кечкешне повторила в трубку еще раз все только что сказанное ею.

— Велели в дом никого не пускать, — сообщила она мужу. — А они сейчас приедут, сказали. Так что давай-ка мы пока позавтракаем. — И они пошли на кухню.

Кечкеш сел за стол напротив жены.

— А ведь выходит, что он и не ложился спать-то. А? Видать, всю ночь так за столом просидел, — пробормотал Кечкеш себе под нос, а затем по-стариковски, не спеша, вытащил из кармана пачку сигарет «Мункаш» и закурил. — Знать, удар с ним приключился…

— Какой удар? Что ты говоришь? Убили его! Кровь-то ты же сам видел! И окно было открыто… Теперь выселят нас отсюда, раз умер наш барин. И что теперь с нами-то будет? — снова огорченно завздыхала старушка.

— А ведь поболе, чем пятьдесят годков, прожили мы с тобой здесь, — добавил старик.

И оба замолчали. Старуха погрузилась в раздумье, а старик выкурил свою первую в этот день сигарету.

Не прошло и десяти минут, как у входа позвонили. Старики Кечкеши почти одновременно вскочили из-за стола.

— Сиди, я сама пойду открою, — сказала Кечкешне и засеменила к парадной двери.

— Доброе утро! — поздоровался один из мужчин, стоявших за дверью. — Я — майор Геленчер, — представился он и показал удостоверение. — Это дом Колечанского?

— Да.

— Вы Кечкешне?

— Я и есть.

— Это вы нам звонили?

— Я.

— А где сам Колечанский?

— В кабинете. Вечером, как обыкновенно, заперся у себя. А утром не выходит и не выходит. Тогда муж мой пойди да и загляни в окно. А он, барин то есть, голову уронил на стол и лежит. Ничком. И кровищи под ним на столе — лужа целая.

— Проводите нас, пожалуйста, в его кабинет.

Кечкешне повела представителей власти по коридору. Возле двери хозяйского кабинета она остановилась.

— Вот это и есть его кабинет. И значит, спальня. Изнутри на ключ заперта. Как уж мы ни стучали, ни барабанили — не отвечает. Тогда-то муженек мой и пошел в окно посмотреть…

— Где это окно?

— А оно, значит, с той стороны дома будет. Железной решеткой загорожено.

Геленчер кивнул одному из сопровождавших его сотрудников.

— Деметер, осмотрите, пожалуйста, дверь.

Пока майор Геленчер отдавал распоряжение следователю Беле Сабо пригласить двух жильцов из соседнего дома в понятые, — Деметер заглянул в замочную скважину массивной дубовой двери.

— Ключ в замке торчит, — доложил он, доставая из сумки свои инструменты. — Придется вам пару минуток потерпеть.

— Вы все же поторопитесь. Вдруг еще удастся спасти ему жизнь?!

Сам же Геленчер достал из кармана протокол, составленный на основании заявления Кечкешей, пробежал его и снова сунул в карман.

— Когда вы в последний раз видели Леринца Колечанского? — спросил он, обращаясь к Кечкешне.

— Вечером вчера.

— А что вы можете еще рассказать нам? Начиная со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра?

— Вчера вечером господин Колечанский сказал, что утром поедет на рыбалку с первым поездом. А нам с мужем велел приготовиться варить на ужин уху. Утром сегодня в шесть часов я, значит, поставила на газ кофейник, а сама пошла комнаты проветрить. Вдруг вижу, — с отвращением передернув плечами, пояснила Кечкешне, — по стене эти самые пиявки ползают.

— Какие еще пиявки? — удивился Геленчер.

— Вот именно какие! Вот такие! — Она показала, что пиявки были с палец толщиной.

— Да, правильно жена говорит, пиявки! — подтвердил Кечкеш, присоединившийся к собравшимся в коридоре. — Они из стеклянной банки вылезли. А потом расползлись по всей стене. Ну, жена моя, она, понятно, перепугалась. Как закричит!..

— Страх, как боюсь я их! — призналась старушка.

— Да откуда пиявки-то взялись?

— Откуда?! Из рюкзака, ясное дело. Господин Леринц сегодня на рыбалку собирались. Пиявки у него вместо червяков. На них карп клюет. Вот он, рюкзак-то его, — показал Кечкеш. — Он всегда рюкзак сюда пристраивал. Потому как тут похолоднее, чем в комнате.

— Вы в комнату к нему забирались через окно?

— Никак нет. Невозможно это: окно решеткой железной забрано.

— Чем занимался ваш господин Колечанский?

— Как он всегда говорил: «Человек свободной профессии», — поспешила упредить своего мужа старушка. — А что это значит, я и не знаю.

— На какие средства он жил?

— На проценты. От капитала. У него знаете сколько сберегательных книжек? Он-то ведь давно уж нигде не работает. Много лет, поди.

— Сколько же точно?

— Да уж лет семь будет. А то, может быть, и все восемь. Дом этот весь — его собственный. Не казенный.

— Хозяин женат?

— Вдовый.

— А вы у него в услужении?

— Нет.

— Так кто же вы? Жильцы?

— Да, живем мы здесь. Уж лет пятьдесят.

— Платите ему квартплату?

— Ничего мы ему не платим. Убираемся. Сад в порядке содержим. Я вот еще и готовлю. Ему то есть стряпаю. Обед, ужин.

— Выходит, что все же служите вы у него? — настаивал Геленчер.

— Да нет же, говорю. Прежде — это верно. Было дело, служили. Муж мой в рабочих был. В магазине у господина Колечанского. А вот уж больше как двадцать лет не служим мы. Так нам и господин Колечанский объяснил. Только что живем у него здесь.

Геленчер оглядел с головы до ног худощавую, лет шестидесяти с небольшим женщину. Потом перевел взгляд на ее мужа, который ростом был лишь немного выше своей маленькой жены, но зато казался гораздо старше.

— Все ясно. Не служите у хозяина, но дом его в порядке содержите. И сад тоже. А вы, тетушка Кечкешне, еще и готовите на хозяина. И что же, он вам платит за все это?

— Иногда подарком каким одарит.

— Ой, как хотелось бы мне побеседовать с этим господином Колечанским! — помрачнев, пробормотал Геленчер. В голосе его зазвучали угрожающие потки.

— Замок я отомкнул. Но дверь изнутри еще и на цепочку заперта. А через щель ее не снимешь, — доложил шефу Деметер.

— Да обрежьте вы эту цепочку! Только побыстрее!

Деметер и его помощник тотчас же принялись пилить дверную цепочку, а Геленчер продолжал расспрашивать старушку Кечкешне:

— Как ваше полное имя?

— Кечкеш Палне. Но господин Колечанский звал меня просто тетушкой Мари.

— Можно, я тоже буду вас так звать? — спросил разрешения Геленчер и подал руку старушке.

— Конечно, пожалуйста.

— Тетушка Мари, а скажите вы нам: вчера вечером или сегодня рано утром вы не слышали каких-нибудь голосов в комнате?

— Мы спать в девять часов ложимся. Так что ничегошеньки я не слышала. Да и далеко от нас эта его комната.

— А кто-нибудь приходил сюда вчера вечером?

— Нет, никто не приходил.

— А скажите, чем занимался господин Колечанский, пока он еще работал? Если вообще когда-нибудь работал…

— Ну поначалу он торговлей кожами занимался. Потом мастерскую держал по ремонту автомобилей. Ну и ее он тоже вскоре закрыл.

— Сколько же лет было господину Колечанскому?

— А пятьдесят два года было ему, — не задумываясь ответила Кечкешне. — Когда меня сюда в услужение взяли, ему как раз два годика миновало.

— Так с тех пор вы здесь и живете? Ну, тогда вы хорошо должны знать погибшего.

— Да уж на этом свете лучше меня никто не может его знать…

Тем временем цепочка, перекрывавшая вход в комнату, была перерезана. Деметер быстрым взглядом окинул представшую перед ним картину: за письменным столом, стоявшим посередине комнаты, неподвижно сидел мужчина в белой, запачканной кровью рубашке. Он не просто склонился над столом — голова его безжизненно лежала на полированной поверхности, а лицо тоже было в крови, уже начинавшей чернеть.

— Господин Леринц! — взвизгнула Кечкешне.

— Убийство! — констатировал Деметер и распахнул вторую створку двери.

— Никому не входить! — повысив голос, скомандовал Геленчер. — Вы тоже, тетушка Мари, не входите, пока мы не закончим осмотр. Манеки! Как обычно! — Он дал знак фотографу приступить к своим обязанностям.

Началась быстрая, но очень тщательная работа. Деметер то невооруженным глазом, то при помощи лупы искал во всех наиболее вероятных местах отпечатки пальцев. Фотограф по указанию врача сделал несколько снимков убитого. Сам Геленчер, стоя в дверях, набрасывал схему комнаты, обозначая на ней местонахождение предметов. В ходе осмотра места преступления он для себя сразу отметил, что умерший был, по-видимому, очень богатым человеком.

Но вот фотографирование закончена, и к телу убитого подошел врач. Геленчер воспользовался этим, чтобы расспросить Кечкешне, есть ли у покойного родственники.

Для записи показаний он включил магнитофон.

— А как же?! Трое. Две сестры и братец. Господин Янош и госпожи Адель и Эдит. Ну и опять же молодой барич. Балинт.

— Это кто?

— Сын госпожи Адель.

— Одним словом, племянник умершего?

— Да.

— Есть и другие родственники?

— У господина Яноша тоже есть детки. Сын и дочка. Возвратился Сабо с двумя понятыми. Геленчер прервал опрос Кечкешне и разъяснил понятым их права и обязанности, а затем попросил их встать в дверях и наблюдать за осмотром комнаты.

Наконец врач закончил обследование тела убитого.

— Смерть наступила около десяти часов тому назад, — объявил он. — Самоубийство, мне кажется, исключается.

— Понимаю, — кивнул Геленчер. Выслушав краткую аргументацию врача, он достал из кармана протокол опроса Кечкешей и, прижав его к гладкой поверхности двери, записал: «В связи с серьезными подозрениями на совершение убийства гражданина Колечанского неизвестными лицами постановляю: возбудить по данному факту уголовное дело и начать следствие». — Продолжайте, — кивнул он врачу. — Хотя нет, постойте. — Он подошел к телефону, набрал номер дежурной части и приказал немедленно выслать на место происшествия следственную группу, непременно включив в ее состав эксперта по оружию. Назвав адрес Колечанского, он распорядился также прислать санитарную машину за телом убитого.

— Обрати внимание, Геленчер! — подчеркнул врач. — Очень уж необычно выглядят нанесенные повреждения. Лицо, нос, лоб, шея и грудь — буквально все покрыто какими-то мелкими ранками. И ни одного пулевого ранения. Мне кажется, что рядом с жертвой что-то взорвалось. Произведен так называемый «холодный взрыв». Холодный! — повторил он. — Потому как нигде на теле я не нахожу ни следов копоти, ни ожогов. Взрывом также вдребезги разбит хрустальный стакан, стоявший на столе. От него уцелело только донышко. Необычный, странный, если хотите, единственный в своем роде случай… Так вот, осколки стекла нанесли проникающее ранение в сердце. Этим, вероятнее всего, и вызвана смерть. Более точный ответ на вопрос о ее причине дадут, конечно, результаты вскрытия. Пострадавший скончался приблизительно между девятнадцатью и двадцатью двумя часами. Во всяком случае, никак не позже двадцати двух… Как я уже отметил, он умер скорее всего от руки другого человека. — Врач сделал знак Геленчеру выключить магнитофон. — Смерть последовала через несколько секунд после взрыва, потому что осколки проникли не только в сердце, но через глаз также и в мозг. А вот что именно взорвалось — понятия не имею…

— Ну, это установят эксперты. Единственно, о чем прошу вас, — поторопитесь со вскрытием.

— Сделаем.

Труп увезли. Уехал и врач. Сам Геленчер, узнав, что следственная группа прибыла, тоже хотел было покинуть комнату. Но его вдруг задержала старушка Кечкешне.

— А мне-то как быть? Здесь оставаться? Мне ведь еще завтрак надо готовить.

— А вы ступайте, тетушка Мари. Достаточно, если ваш супруг поприсутствует, пока комиссия будет работать. — И, повернувшись к остальным, распорядился: — В комнату никому не входить!

Следственная группа уже осматривала грядку с тюльпанами, когда Геленчер подошел к сотрудникам.

— Обстановка такова: имеется серьезное подозрение, что совершено обстоятельно подготовленное убийство — одним или несколькими лицами. Установлено, что в комнату, поскольку пострадавший закрыл дверь изнутри, проникнуть никто не мог. Из коридора навесить и вставить в гнездо дверную цепочку невозможно. Окно загорожено решеткой. Между ее прутьями не пролезть даже младенцу. Следовательно, средство убийства либо забросили в комнату, либо произвели выстрел через открытое окно. Пострадавший, по заявлению свидетелей, был человеком богатым и жил на имевшийся у него капитал. Зовут пострадавшего Леринц Колечанский. Вдовый, бездетный. Родился в Будапеште, прожил всю жизнь в этом самом доме. Вначале занимался торговлей кожами, затем ремонтом автомобилей. Нужно установить обстоятельства и образ его жизни, выявить всех родственников, друзей, врагов или хотя бы недоброжелателей, посетителей, знакомых женщин и расспросить их о его привычках и пристрастиях, об источниках доходов. Прежде всего я имею в виду нелегальные денежные аферы… — Повернувшись к одному из коллег, Геленчер добавил: — Зеленка, ты поговори с супругами Кечкешами. Это старики, которые проживают в доме. Они живут здесь уже пятьдесят лет и могут знать много об убитом. Их комната налево от входа…. Сейчас полвосьмого. В одиннадцать встретимся здесь же. До тех пор, я полагаю, мы закончим осмотр места происшествия.

Коротко обсудив план действий, сотрудники следственной группы разошлись.

Вернувшись в дом, Геленчер объяснил эксперту по оружию его задачу, и тот сразу приступил к работе. Вскоре явились с докладом Деметер и Манеки.

По окончании доклада Геленчер продиктовал на магнитофон наиболее важные его положения, а потом еще раз тщательно осмотрел комнату. Начал со стола. На залитой кровью упаковочной бумаге вокруг донца хрустального стакана он увидел россыпь ярко сверкающих осколков. Внимание Геленчера привлек также и поплавок для удочки. На конце поплавка он заметил кусочек хрусталя, похожего на те, что сверкали на бумаге. Инструменты и всякие приспособления — напильник, раскрытый карманный нож, наждачная бумага, тюбик быстросохнущего клея, кусок черного бальзового дерева — свидетельствовали о том, что в последние минуты своей жизни их владелец мастерил поплавок. Геленчер предположил, что Колечанский хотел вставить кусочек хрусталя в углубление на округлом конце своей поделки. Он осторожно приподнял готовый поплавок и повертел его в руке, отчего тот заиграл всеми цветами радуги. На мгновение Геленчер даже залюбовался снастью. Положив поплавок снова на стол, он сказал Деметеру:

— Обеспечьте сохранность всех предметов. А осколки стекла, все до единого, соберите. Отовсюду, где только ни найдете.

И Деметер с напарником принялись за дело.

Геленчер прошелся взглядом по картинам, украшавшим стены комнаты. Затем он взглянул на курительный столик, стоявший в левом дальнем углу в окружении кресел, на изысканный торшер, на широкую, приготовленную для сна кушетку. И лишь после этого направился к сейфу, занимавшему передний угол комнаты. Сейф оказался запертым. Проследовав к двери, Геленчер поднял и прислонил к стене чехол с удилищами. Делая все это, он диктовал в микрофон подробный протокол осмотра:

— …В бельевом шкафу имеются комплекты разноцветного постельного белья: черного, красного, белого, синего и зеленого. На самой верхней полке — печенье к чаю и различные, уже початые, бутылки с ликерами. На самой нижней полке — еще не распечатанные бутылки водки, ликера и красного вина. В платяном шкафу, рядом с мужскими костюмами, висят четыре халата, изготовленные из дорогих тканей… — Геленчер сделал еще один шаг. — В холодильнике — белые десертные вина и мясная кулинария. Рядом с диваном, на мягком кресле, аккуратно сложенные спортивные брюки и пиджак… — Майор возвратился к столу. Присев на корточки, посмотрел в окно. — Стол, где нашли убитого, хорошо виден через зарешеченное окно с забора и с одного из растущих на улице пирамидальных тополей. Занавески на окне не повреждены…

По знаку Геленчера помощник техника проверил карманы пиджака убитого. Геленчер продиктовал на магнитофон перечень обнаруженных предметов.

— …В левом боковом кармане найдены два ключа…

— Один от прихожей, другой от входной калитки, — вмешался старик Кечкеш.

Геленчер молча кивнул и, закончив перечень, принялся один за другим выдвигать ящики стола.

— Никаких писем, заметок и иных рукописных материалов в ящиках стола и шкафов не обнаружено. Только чистые блокноты и пачки сигарет…

Понаблюдав некоторое время за работой оперативных техников, которые терпеливо собирали пинцетом мельчайшие осколки хрусталя и опускали их в плотно закрывающиеся флаконы, бросив взгляд на стоявших в дверях понятых, Геленчер перешел к книжному шкафу напротив окна и открыл его дверцы. На верхних полках красовались коричневые корешки старинного издания Йокаи, пониже — серые переплеты томов Амбруша и зеленые — Виктора Ракоши. Две последние полки занимали послевоенные издания.

Внимательно перелистывая страницу за страницей, Геленчер начал просмотр книг с верхней полки, это не дало никаких результатов: ни из одной не выпало ни закладки, ни какой-либо записки. Тогда он громко, так, чтобы слышали понятые, сообщил о результатах на магнитофон.

Конец его фразы подхватил Деметер:

— …Со стола, стульев, кресел, кушетки и ковра собрано всего 147 осколков. Приобщено к вещественным доказательствам также и донышко хрустального стакана. Часть осколков запачкана кровью. На глаз можно определить, что осколки по происхождению относятся к двум различным стеклянным предметам. Осколки стекла обнаружены также у стены, на расстоянии ста двенадцати сантиметров от стола. На стене видны небольшие повреждения обоев…

— Все это зафиксировано на фотографиях, — вставил Манеки.

— …Составлен также план места происшествия в масштабе 1:25, — продолжал диктовать в микрофон Геленчер. — Прошу понятых проверить все перечисленное мною и засвидетельствовать своими подписями.

Что и было сделано.

Наконец Геленчер выключил магнитофон, заметив:

— Ящики и шкафы не заперты. Но хотелось бы знать, где же ключ от сейфа?

— У моей жены, — отозвался старый Кечкеш.

— У вашей жены?! — удивился Геленчер.

— Барин всегда отдавал ключ ей на хранение.

— Ну что ж, тогда попросим ее, пожалуй, принести ключ.

Кухня, куда отправился Зеленка, была непривычно велика. Кечкешне как раз накрывала стол к завтраку. Она подняла на гостя глаза, и Зеленка прочел в них испуг. Надо сказать, он проникся какой-то особенной симпатией к этой маленькой и, как видно, энергичной старушке с умным, приветливым взглядом.

— Я — капитан Михай Зеленка, — представился следователь, показывая служебное удостоверение сотрудника уголовного розыска.

— А меня зовут Палне Кечкеш, — протягивая ему руку, отвечала старушка.

— А в девичестве?

— Мария Кочиш. Вы проходите, садитесь, пожалуйста.

Зеленка принял приглашение хозяйки.

— Судя по всему, господина Колечанского убили, — сказал Зеленка. — Хотелось бы, чтобы вы, тетушка Кечкеш, помогли нам найти убийцу.

— Чем могу — пожалуйста.

— Спасибо, тетушка Кечкеш. Да вы сами-то тоже присаживайтесь.

Хозяйка подвинула пепельницу поближе к гостю, но к столу не села.

— Не привыкшие мы сидя с господами разговаривать.

— А я не привык, чтобы передо мною женщина стояла, когда я сижу. Вы разрешите называть вас тетушкой Мари?

Наконец она уселась.

— Отчего ж не разрешить? Меня все так и зовут. Так что же вы от меня узнать желали бы, господин капитан?

— Давно вы живете в этом доме?

— А с 1922-го. Как старый барин взял меня к своим ребятишкам нянькой, с тех пор вот и живу здесь. И сам барин и я — молодыми мы тогда еще были. Четверых детей ему вынянчила. Ой, сколько же работать мне приходилось! Но ничего, силы были, управлялась с любой работой.

— А учиться довелось?

— А как же?! Два класса кончила. Но читать плохо умею. Дома-то тоже за меньшими братишками ходить надо было.

— С супругом своим где, когда познакомились?

— А где? Здесь в доме и познакомились. Он мальчиком рассыльным в магазине у барина служил. Ну и по дому что надо делал. Разнорабочий, как теперь называют. Но приходилось ему опять же и потяжелее работу справлять. Зимой снег убирать, летом сад весь лопатой вскапывать. Словом, когда что. А мы в двадцать шестом с ним поженились. Тогда барин нам и комнату выделил. Пали, муженек мой, прихрамывает на одну ногу. В малолетстве еще телега колесом задела. Ну, таким бездольным, как я, хоть и увечный муж — находка. Пускай будет хоть косой, хоть хромой. Но мой-то муженек, он не калека. Чуток только припадает на левую ногу — и все! И человек он добрый, смирный.

— Стало быть, всю жизнь здесь живете?

— Тут и живем.

— Пятьдесят лет?

— Так. Сначала нянькой, потом в горничных. А уж во время войны поварихой меня сделали. Ну а после войны — служанкой-экономкой. Дети бариновы выросли, поженились да замуж повыходили, по своим домам-квартирам разъехались. А мы с мужем здесь вот остались. Как барин заведение свое закрыл, мы оба по дому у него работать стали.

— Какое же «заведение» было у господина Колечанского?

— Торговля кожами. От отца в наследство досталось. Потом автомашинами занимался, ремонтировал. Чипил, значит. В этом он тоже толк знал. Но и это занятие бросил. С капитала стал жить.

— Женат был?

— Был. Но жена давненько уж как померла. С той поры вдовствовал. Как раз снова жениться собирался.

— А когда он оставил ремонтное свое дело?

— Ремонтное-то? А лет шесть тому будет.

— И с чего, говорите, жил? — решил повторить свой вопрос Зеленка.

— У него же книжки сберегательные. Вот на проценты с капитала и жил.

— Где его книжки хранились?

— В шкафу в несгораемом. Богатый человек был хозяин-то наш. Ой какой богатый!

— Дети у него есть?

— Они с супружницей только три года и прожили. Не обзавелись детишками, не успели.

— Брат и сестры живы?

— Все трое.

— Родители?

— Оба родителя погибли. При бомбежке.

— Значит, сестрам и брату наследство причитается? Завещание ваш хозяин оставил?

— Мне о том барин ничего не говорил. Как я знаю, не делал он никакого завещания.

— А каков человек был господин Колечанский?

— Одно скажу: хороший был человек. Жаль нам беднягу.

— Может, недруги у него были?

— Так ведь они у каждого богатого человека имеются…

— Вы кого-нибудь знаете?

— Да как вам сказать. Вот хотя бы взять Михая Галамбоша. Здесь живет. Неподалеку. Много раз говорил он и мне и самому барину, что ежели б мог — удушил бы.

— За что же он так зол был на него?

Старушка заколебалась, не зная, как лучше ответить.

— Теперь уж господину Колечанскому вы все равно никакого вреда не сделаете, если и скажете правду… — подбодрил ее Зеленка.

— Дочка Михаева сюда ходила. К барину. Потом она на Запад сбежала. А там на себя руки наложила. Галамбош уверяет — не знаю так или нет, — будто из-за господина Леринца.

— Ну да?

— Говорю: не знаю, так ли оно.

— Ну а еще были у него недоброжелатели?

— Господин Силади, учитель, не очень жаловал покойного. Потому… — Старушка Кечкешне вдруг умолкла.

— Да не бойтесь вы, тетушка Мари. Если это к Колечанскому отношения не имеет, то так и останется все между нами.

— С месяц будет, как они поссорились. Господин Леринц даже из дома прогнал господина учителя. Чтобы, сказал, ноги твоей тут не было.

— Отчего так?

— А барин тогда с Гизушкой обручился.

— С Гизушкой? Кто такая?

— Гизела Литваи. Ну я ее просто Гизушкой зову. Прежде-то за ней господин Силади ухаживал.

— Как звать господина учителя по имени?

— Мартон.

— А до ссоры они дружили?

— Вот-вот, дружили. Вместе рыбачили.

— Еще кого можете назвать?

— Больше никого, пожалуй.

— А сестер и брата вы знаете, тетушка Мари?

— Как же их не знать. На моих руках выросли.

— Они чем занимаются?

— А чем? Брат старший, господин Янош, председателем в кооперативе. Сын ихний — инженер. Дочка — в университете учится. Красивая барышня. А жена еще до замужества на мебельной фабрике работала, так и по сей день там. Все очень славные люди.

— Сюда наведываются?

— Не-е, никогда. Я сама к ним хожу изредка.

— А сестры? Те где?

— Барышня Адель в сороковом замуж вышла. За офицера одного, господина Радачи. Его на войне убили. Уже в Будапеште. Остались они вдвоем с сыном, с Балинтом. Он здесь, в этом доме рос. А как женился осенью, съехал отсюда. Сама-то Адель в горсовете работает. Сынок же ее шофером заделался. Сейчас в отпуску. На отдыхе.

— Давно?

— В среду вечером заходил сюда. Сказал, что в четверг уезжают с женой. Другая сестра баринова, барышня Эдит, вышла замуж за Арпада Паланкаи. Он чиновником служил в городской ратуше, но в конце войны сбежал на Запад. Бросил тут жену с двумя малыми детишками. Молодая барыня Эдит — та учительницей в гимназии стала работать. Теперь уж скоро на пенсию ей. Бегут годы-то, для всех бегут, милый человек…

— А эти родственники часто навещали господина Колечанского?

— Барышня Адель заглядывала сюда как-то на Новый год. А Эдитку — что-то и не припомню.

С каждым новым ответом тетушки Кечкешне капитан Зеленка все больше приходил к убеждению, что знает она, по-видимому, куда больше, чем рассказывает. Он обдумывал, как бы повернуть их разговор в нужное русло, как вдруг, громко хлопнув дверью, на пороге появился старик Кечкеш.

— Мари, неси скорее ключи от несгораемого. Господам из милиции ключи надобны. Я им сказал, что барин всегда у тебя ключи свои сберегал…

— Несу! — поднимаясь со стула, ответила ему жена.

— Неси и сама побудь там с господами. А то я устал. Да и поесть хочется.

— Завтрак-то вот он, на столе, — проговорила Кечкешие и пошла к себе в комнату за ключами.

— Если позволите, я тут у вас побуду, — попросил разрешения Зеленка, когда Кечкеш начал наливать себе чай.

— Конечно, господин капитан. Может быть, заодно и позавтракаете со мной?

— За приглашение спасибо, — сказал, улыбнувшись, Зеленка, — только я уже. Завтракайте сами, дядюшка Кечкеш. А я, если разрешите, покурю пока.

— А чего ж, давайте. Я и сам ой какой заядлый курильщик.

Старик сел к столу и принялся за трапезу.

— Одним словом, — продолжал разговор следователь, — судя по всему, хозяина вашего кто-то убил. Так что нужно теперь убийцу искать и под суд отдавать. Вы сами-то ни на кого не думаете, дядюшка Кечкеш?

— Я? Не-е.

— Вы ведь давно служите у господ Колечанских?

— Еще в двадцатом сюда поступил.

— Словом, пятьдесят два года. А сколько вам сейчас лет, дядюшка Пали?

— Шестьдесят восемь мне. С мальчика на побегушках в хозяиновой лавке начинал. Потом помогал ему в лавке и по дому… опять же.

— На хозяев не обижались?

— А чего ж обижаться?

— Как они с вами обращались?

— Ну как? Мальчонкой частенько и подзатыльники получать доводилось. Потом — пореже. Но зато кормили. Жилье давали.

— Подзатыльники и покойный господин Леринц вам, случалось, давал?

— Он-то нет, а вот папаша его — тот не скупился.

— А хозяйка?

— Не, она нет. Рано умерла, молодой еще. В сорок девятом. Али в пятидесятом? Уж и не помню точно.

— У господина Колечанского бывали тут в доме женщины?

— Как же не бывать, когда такое-то богатство. Да и время он вдосталь имел. Многие наведывались. Такие красотки, ай да ну. Которые один раз всего появлялись, а какие и дня два-три кряду приходили.

— Ну а все же, как вы считаете, кто мог убить хозяина вашего?

— Не могу знать. Чего не знаю, того не знаю.

— Может, кто из близких? Брат, сестра?

— Побойтесь бога, господин капитан! — вскричал Кечкеш. — Барышни — они ж и мухи не обидят. А господин Янош? Если и есть один добрый человек во всем городе, так это он.

— Ну а как с племянничками? Может, из них кто?

— Не думаю. Барич Балинт — порядочный человек. Другого-то племянника я, правда, не знаю. Нет, это кто-то чужой утворил, точно вам говорю.

— Кого-нибудь подозреваете?

— Слово не воробей, вылетит — трудно споймать.

— Насчет воробья не знаю. А вот как с голубем дело обстоит? О каком-то Галамбоше[3] мне говорили.

— Галамбош? А что, неплохой человек Галамбош. На барина у него, конечно, была обида. Из-за дочки, Той еще и восемнадцати не было, а уже сюда хаживала.

— Спасибо. Ну а насчет господина Силади, учителя, каково ваше мнение?

— О, это совсем другой человек. Этакий, ну как бы это сказать? Волк, что ли? И смотрит зло, и сердце у него волосатое, и слово жестокое. Мне иной раз даже разговаривать с ним не хочется. Вот от него всякое можно ожидать. Верно вам говорю. Он-то мог в господина Леринца стрельнуть с одного из тополей. Не удивлюсь я, если так оно потом и окажется.

— И что ж, были на то причины?

— Влюблен он был в Гизелу. А господин Леринц взял да и перебежал ему дорогу. Обручился с ней. Только… — Кечкеш замолк, потом, вдруг резко наклонившись вперед, поспешил поправиться: — Только я вам, дорогой начальник, ничего этого не говорил. Само как-то с языка сорвалось. Не видел я его здесь давно. Уже много недель не видел.:.

— Да вы успокойтесь, никакой беды не случилось, дядя Пали. Мы же только так, разговариваем. Это же не допрос, а простой разговор. Как говорится, слово за слово, только и всего. Поговорили и забыли. А когда молодой барич Балинт был здесь в последний раз?

— Ах, барич? Да на этой неделе был! Как-то вечером. Он и к нам со старухой сюда заглянул. Перекинулись словом-другим. Потому как господина Леринца как раз дома не было. Но барич, он только так, навестить заходил. В хорошем настроении был. Сказал, что они с женой отдыхать едут. Недели на три…

— В какой день это было, не припомните?

— А сразу после дождя. Так что выходит — в среду вечером. Он в сад пошел, посмотрел цветы, рассаду высаженную. А уж позднее вернулся и сам барин. Господин Леринц. И барич к нему пошел. Но недолго у него оставался. Говорю: проститься с дядей хотел. Перед отъездом на отдых.

— И уехал?

— Как мне известно, уехал.

— А вчера вечером вы случайно не слышали в доме какого-нибудь шума?

— Нет, не слышал.

— Чем вы сейчас в доме Колечанского занимаетесь? А, дядя Пали?

— Порядок в саду держу. И по дому одно-другое делаю.

— Видел я ваш цветник перед домом. Должен сказать — очень красивый. И хорошо ухожен.

— Надо думать! Сил не жалею.

— И что же, платил вам за эту работу господин Колечанский?

— Нет, платить не платил. Жили ведь мы со старухой здесь. За комнату ни гроша ему не отдавали. Ну а какие фрукты в саду оставались, тоже нам шли. Их мы опять же не без выгоды продавали. Вот и получалось: капля по капле, смотришь, и ведро натечет. Ну и насчет питания у нас тоже забот не было.

Зеленка задумался над рассказом старика, над его жизнью. В работниках начинали они с женой, в работниках и пробыли все полвека. За эти годы все вокруг переменилось. Но для них время будто стороной прошло. И Зеленке было жаль стариков.

Под книжным шкафом Деметер нашел сплющенную пулю и вместе с экспертом по оружию принялся ее обследовать.

— Стреляли из карабина, — сказал он. — На пуле имеются следы стекла и ваты, а также заметны царапины, возникшие, как мне кажется, после выстрела. Я сказал бы даже, что на ней видны отпечатки пальцев.

— Верно, — согласился с ним эксперт по оружию. — Проведем анализы в лаборатории.

— Заметьте, это было единственное место в комнате, — Геленчер кивком головы показал на участок пола под книжным шкафом, — где обнаружена пыль. Видно, не сумела Кечкешне добраться туда ни веником, ни пылесосом. Только этим и можно объяснить, что пуля сохранилась, — констатировал он и продиктовал на пленку информацию об интересной находке.

— Господин майор, вот ключ, возьмите, — сказала вошедшая в комнату Кечкешне.

— Спасибо. Прошу подойти к сейфу, — пригласил Геленчер понятых. — Не исключено, что мы обнаружим здесь какие-нибудь ценности.

Два нижних отделения сейфа занимала коллекция почтовых марок: огромный старинный альбом и несколько пухлых современных кляссеров. Геленчер вынул всю коллекцию. Альбом отличался богатой позолоченной обложкой с графским гербом посередине и, судя по дате, был изготовлен еще в прошлом веке. Листы его, разграфленные на клеточки, были все без исключения заполнены почтовыми знаками. Кроме одной или двух, марки альбома относились к прошлому столетию. В современных же кляссерах помещались марки последних лет.

Хотя Геленчеру довелось в жизни лишь один-единственный раз заниматься марками — в связи с делом о краже, — он тем не менее с одного взгляда понял, что перед ним была коллекция, по ценности не имевшая себе равных.

В верхнем отделении сейфа, сбоку, отдельной внушительной стопкой лежали сберегательные книжки. Геленчер полистал одну и присвистнул. Открыв следующую, он уже не удержался от возгласа:

— Ого! — И включил магнитофон. — Я и присутствующие при вскрытии сейфа лица обнаружили в нем весьма ценную коллекцию почтовых марок, которая почти целиком заполняла два нижних отделения. В верхнем отделении найдено двенадцать сберегательных книжек на предъявителя. — Геленчер проверил все и продиктовал на магнитофон размер каждого вклада. — Всего на сумму три миллиона восемьсот тысяч форинтов, — подвел он итог.

Затем перечислил клейма и другие приметы шести драгоценных украшений из золота, а также различные официальные документы, заключив осмотр объявлением суммы денежной наличности, обнаруженной в сейфе, в четыре тысячи шестьсот форинтов.

Закончив диктовать, Геленчер запер сейф в присутствии понятых и Кечкешне и опечатал его.

— Ну вот, будем считать, что с этим покончили, — подвел он итог.

— Я тоже готов, — захлопнул свою папку эксперт по оружию.

— Тогда будем считать, что осмотр в этой комнате завершен, — подытожил Геленчер.

И они все вышли в коридор. Дверь кабинета убитого опечатали, а оба ключа убрал к себе в карман Геленчер.

Дом Колечанского со всех сторон был окружен садом. Вдоль стен тянулись широкие грядки с тюльпанами. Кое-где головки цветов уже набухли и готовились распуститься. Земля на грядках была заботливо разрыхлена.

— Вот комната господина Леринца, — сказал Кечкеш и остановился у окна, забранного решеткой.

Геленчер — теперь уже в третий раз — осмотрел решетку.

— Что, господин Колечанский боялся кого-нибудь? — спросил он, кивнув на это, единственное защищенное решеткой окно.

— После войны был такой случай. Воры сюда влезли. Хозяин в тот день в Будапеште находился. Но сейф они открыть не сумели, — объяснил Кечкеш. — Вот хозяин и велел сделать решетку.

— Кто же это побывал здесь? — спросил вдруг Зеленка, показывая на следы под самым окном.

— Я сам и побывал. Это когда я сегодня утром в окно заглядывал…

— А когда вы грядки граблями обрабатывали?

— В четверг утром. Сразу после дождя.

— Грабли куда положили?

— Убрал в дровяной сарай.

— Идемте дальше, — сказал Геленчер.

Они обошли дом вокруг, не отметив больше никаких подозрительных следов. Следующий круг они сделали уже по гравийной дорожке, которая пересекала сад посередине. Но и этот круг не принес никаких результатов. Тогда они обошли дом по третьему разу, по дорожке, обсаженной кустами сирени и жасмина. И вот тут-то, напротив окна кабинета, под одним из кустов жасмина, Геленчер неожиданно обнаружил чей-то удивительно четкий след правой ноги. Достав папку, он тотчас же сделал зарисовку, а Манеки тем временем сфотографировал след в разных ракурсах. Другой, тоже правый, отпечаток нашел Деметер на расстоянии в один метр от первого, уже по другую сторону дорожки, ближе к дому. Здесь отпечаталась только половина подошвы чьего-то ботинка.

Закончив рисовать на схеме осмотра и этот след, Геленчер продолжил поиски, и в шестидесяти двух сантиметрах от первого отпечатка обнаружил валявшийся на земле железнодорожный билет. Деметер подцепил его пинцетом и поместил в склянку, потом, не дожидаясь дополнительных указаний, вместе с техником, помогавшим ему, принялся изготавливать с обоих следов гипсовые слепки.

— Кто же мог здесь ходить? — спросил Геленчер, обращаясь к Кечкешу.

— Я не знаю, — испуганно отвечал Кечкеш. — Да это я сейчас, мигом разровняю землю-то. Вот только грабли принесу.

— Ни в коем случае! — остановил его Геленчер. — И скажите, дядя Пали, есть у вас какая-нибудь негодная, посудина? Ну например, старенький цветочный горшок?

— Есть, конечно, и не один.

— Вот и принесите сюда парочку.

Кечкеш ушел. Остальные участники осмотра терпеливо ждали его возвращения, наблюдая, как техники заливают жидким гипсом обнаруженные следы.

Вернулся Кечкеш.

— Как только вынете отливки, накройте следы горшками, — приказал Геленчер Деметеру. — И смотрите, чтобы к этим горшкам никто не прикасался. Поняли? — предупредил он и Кечкеша.

— Понял.

С наружной стороны изгороди, на углу улицы Лехеля, напротив окна с решеткой, рос пирамидальный тополь. Осмотрев его, следователи, сами того не ожидая, обнаружили, что несколько нижних сучков совсем недавно — самое большее дня два назад — кем-то обломаны и валяются внизу, у подножия дерева. В траве же, растущей по краю тротуара, они нашли стреляную гильзу. И в довершение этой серии неожиданностей Деметер приметил возле бетонного столба, к которому крепилась проволочная изгородь, клочок светло-коричневой материи, висящий на шипе колючей проволоки, натянутой поверх изгороди. Маленький такой клочочек — около двух с половиной квадратных сантиметров!

Манеки, как и положено, сфотографировал места всех трех находок, а Деметер осторожно поместил в стеклянные баночки гильзу и лоскуток, что и засвидетельствовали понятые.

Когда они все возвратились в сад, гипсовые слепки застыли, и их можно было уже вынуть из земли. На этом осмотр места происшествия, собственно, и закончился. Геленчер поблагодарил понятых за помощь и попросил их заглянуть в два часа дня в милицию, чтобы прочитать отпечатанный протокол и сделать свои замечания, если таковые будут.

— Манеки, — обратился он к фотографу, — постарайся отпечатать как можно скорее фотографии. Словом, к двум часам я жду.

— Тогда я побежал, — заторопился Манеки и умчался.

Удалились и понятые.

Взглянув на часы, Геленчер лихорадочно перебрал в уме все неотложные дела. Получилось много: провести совещание с сотрудниками, чтобы дать указания, кому и как вести следствие, успеть до двух часов дня отпечатать протокол и отослать в прокуратуру постановление о начале следствия, доложить начальнику управления о проделанном, наметить план следствия и, что, наверное, самое главное, оценить собранные улики.

Совещание состоялось здесь же, в доме убитого, в одиннадцать. Зеленка рассказал о своих предварительных беседах с Кечкешами и судебно-медицинском заключении.

Затем слово взял Геленчер:

— Я хочу поставить вопросы, на которые нам обязательно нужно получить ответ в результате следствия. Во-первых, как было совершено само убийство? Есть несколько вероятных версий: преступник каким-то образом выстрелил в жертву стеклянным шариком, в результате чего и наступила смерть…

— Исключается! — воскликнул Деметер. — Я считаю, что смерть действительно наступила от взрыва стеклянного шарика, диаметр которого миллиметров 20–25, но выстрелить шариком такого размера из винтовки немыслимо. Стекло рассыплется уже внутри ствола оружия.

— Тогда мы должны взвесить предположение, что кто-то вбросил стеклянный шарик, начиненный взрывчаткой, в окно. Возможно также, что взорвалось вещество, помещенное в хрустальный стакан, стоявший на столе убитого. Здесь наши догадки проверит экспертиза. Итак, суммируя все, можно сказать, что пока мы не имеем ответа на вопрос, каким образом было совершено преступление. Правильный же ответ, по-видимому, позволит нам определить и кто убийца? Другой вопрос, на который мы должны ответить в ходе следствия: почему был убит Колечанский? Раньше других само собой напрашивается предположение: с целью завладения его имуществом. Однако это предположение мы должны принять с осторожностью, потому что, как бы ни велико было богатство, само по себе это еще не является мотивом для убийства. Хотя нередко бывает, что люди из жадности идут на преступление. Если Леринц Колечанский не оставил завещания, тогда, как нам на данный момент известно, после его смерти осталось три прямых законных наследника — его две сестры и брат. Следующими претендентами на наследство могут быть его два племянника и одна племянница. Всех их нужно опросить и изучить их образ жизни, как это принято в таких случаях. Замечу, что Колечанский владел очень большими вкладами — свыше трех миллионов форинтов — и жил на проценты с этого капитала.

— Вот это да!

— Ну и ну!

— Тогда все понятно.

— Неужели и такие у нас имеются еще?

Заговорили сотрудники все сразу, пораженные сообщением.

— Я уже предупреждал вас, что к этой версии нужно подходить с большой осторожностью, несмотря на действительно огромные размеры состояния. И наконец, мы не можем также пренебрегать и еще одним предположением, а именно, что Колечанского убили из мести. Тут в первую очередь я имею в виду Галамбоша. Но убитый мог иметь и других врагов… Наконец, напрашивается и третья версия: убийство из ревности. Колечанский собирался жениться. Как утверждают Кечкеши, у его невесты был ухажер, и с ним убитый серьезно накануне поссорился. Нужно будет изучить их отношения. Это только один из возможных вариантов в данной версии. Мне показалось весьма любопытным, что в шкафу Колечанского висят четыре дамских халата, весьма дорогих, заметьте. Можно безошибочно предположить, что Колечанского регулярно посещали особы женского пола. К сожалению, — покачал головой Геленчер, — мы вынуждены вмешиваться и в личную жизнь граждан. И наконец, возможно, это пока мое последнее предположение, что Колечанского убил некто, у кого с ним были деловые связи и что этому «некто» покойный однажды причинил какой-то ущерб, обиду.

Геленчер взял сигарету и продолжил:

— Полагаю, что стоящие перед нами задачи вам ясны. Теперь о ваших действиях: товарищ Зеленка, ты продолжай свои беседы со стариками Кечкеш. По моему мнению, они знают гораздо больше, чем рассказали до сих пор. Выяви также, где Леринц Колечанский хранил свою корреспонденцию. Официально мы допросим Кечкешей позднее. А пока беседуй с ними непринужденно, свободно, завоюй их доверие, особенно старушки. Она намного умнее своего мужа. Вы, товарищи Пастор, Сабо и Коложи, продолжайте опрос соседей. Узнайте, может быть, кто-то слышал выстрел? Когда? Или кто-то заметил что-нибудь подозрительное возле дома. Расспросите о связях Леринца Колечанского. Ты, Зеленка, предупреди Кечкешей, чтобы калитку они держали по-прежнему закрытой и в дом никого не пускали. Сегодня в пятнадцать часов мы снова встречаемся. Обсудим окончательно план следствия. В общем, я так думаю: дело это не из легких и причинит оно нам ой как много головной боли. Какое-то уж очень странное орудие убийства. Странно также выглядят и следы. Да, по-видимому, сам способ убийства необычен. Словом, преступник действовал продуманно и с большими предосторожностями.

— А по-моему, это дело очень даже легко раскрывается, — возразил Зеленка. — На основании полученных уже сведений, имеются десять лиц, которых можно взять под подозрение: родственники, Силади, Галамбош.

— Давайте не будем слишком легкомысленными, — остановил его Геленчер. — На основании имеющихся у нас фактов ясно одно: преступник — умнейший человек, который подготовил и совершил преступление очень обстоятельно. В общем, желаю вам успехов.

На этом совещание закончилось.

Проводив всех, Зеленка запер комнату и с ключом отправился к Кечкешам. По пути он выглянул в окно. Увидев в саду старого Кечкеша, который был занят окучиванием крыжовника, Зеленка обрадовался: значит, тетушка Кечкеш сейчас одна. А именно с ней-то он и хотел первым делом поговорить. Он уже давно убедился, что Геленчер очень хорошо разбирается в людях и стоит прислушаться к его рекомендации.

— Ведь кто бы мог только подумать?! — встретила его Кечкешне. — Вчера еще такой веселый был, на рыбалку готовился, поплавками занимался…

— В самом деле? — полюбопытствовал Зеленка.

— Вы же знаете, какой-то поплавок он там полировал. Да я и сама видела, когда вечером принесла ему термос с кофе. Он ведь день свой всегда с кофе начинал, особливо когда собирался на рыбалку.

— И вы не приметили ничего такого, странного, что ли, в поведении господина Колечанского?

— А почему? Разве те, кого должны убить, они как-то по-особенному себя ведут?

Зеленка улыбнулся про себя. Вот это да! Язычок у бабули ехидный!

— Господин Колечанский, видно, очень вам доверял?

— Да. Очень. Он вообще милый был человек. Любил меня. Ведь он, почитай, у меня на руках и вырос-то.

— Да, конечно. Даже вон ключ от сейфа у вас хранил, — согласился следователь.

— Хранил. А знаете почему? Лет эдак десять тому назад он на рыбалке потерял один ключ, и сейф этот никак открыть не могли. Пришлось аж замок высверливать. С тех пор он, как на рыбалку, бывало, едет, ключ завсегда мне отдает.

— Много денег было в сейфе?

— Может быть, и много. Я же никогда в него-то не заглядывала.

— Сколько, говорите, лет вам было, когда вас сюда работать взяли, тетушка Мари?

— А как раз четырнадцать мне исполнилось.

— И какую пенсию вы теперь получаете?

— Никакую.

— Как же так?

— Потому как мы не были в профсоюзе зарегистрированы, как работающие.

— И супруг ваш тоже?

— И он не был.

— Как же это вышло, что вы не были в профсоюзе? — возмутился Зеленка. — А что делать будете, если заболеете?

— До сих пор здоровы были. Господин Колечанский, бывало, говаривал: заболеете — идите к доктору, я ваше лечение сам оплачу…

— Но ведь теперь вам уж и пенсия полагалась бы…

Старушка закручинилась.

— Большое упущение допустил господин Колечанский, — продолжал Зеленка. — Лишил он вас, получается, пенсии-то.

Старушка окончательно помрачнела.

— Что ж, может статься. До сих-то пор у нас никаких забот с этим не было. За квартиру мы не платили. Питание тоже имели бесплатное. Опять же часть урожая с сада продавали…

— Но вы же, тетушка Мари, тоже работали на него: готовили ему обед, стирали, в комнатах убирали, дом в порядке содержали. А взамен что получали? Только фрукты, в саду оставшиеся?

— Почему только? Подарки еще…

— Что именно, сколько подарков, какие?

— Деньги он нам давал. Когда, бывало, и триста форинтов даст, а когда пятьсот…

— Понимаю. Словом, получали вы не зарплату, а подарки. Чтобы помалкивали, если спросят!

— Да нет, господин капитан, вы не подумайте про него чего плохого, — сказала Кечкешне.

— А много вам работать приходилось, тетушка Мари?

— Много! — подтвердила старушка. — Что верно, то верно. Много. Когда меня еще только взяли сюда, мне сразу за четырьмя детишками ухаживать пришлось. Не знала я с ними ни дня, ни ночи. Ну и потом тоже. Словом, всегда я работала. Каждый день. От зари и до зари.

— Понимаю… Прожили вы здесь с супругом почти всю свою жизнь… Ну а кто-нибудь из господ когда-нибудь с вами разговаривал? Так просто, не по делам, а о жизни вашей? Довольны ли жизнью? Чего вам хочется?

— Молодой барич Янош, когда он еще здесь жил, вот он говаривал с нами. Только и он уж давно сюда не приходит. Рассорились они с господином Леринцем.

— А другие?

— Ну и молодой барич Балинт. Он тоже нет-нет да и заглянет к нам сюда. Сигаретку выкурить. Аль просто так. Он меня иной раз бабулечкой назовет. Его я тоже ведь растила. Начиная с шестилетнего возраста. А другие — нет, из других никто к нам не заглядывал.

— Сестры Колечанские не заходили?

— Нет, что-то и не припоминаю, когда барышни заходили сюда в последний раз.

— А вы, тетушка Мари, вы сами не навещаете их?

— Редко.

— Н-да, состарились. Одни остались. Грустная жизнь, — вслух размышлял Зеленка. Он сделал паузу и вдруг задал вопрос, простой, негромкий, но тяжелый, как камень: — А детки-то у вас свои есть?

— И деток у нас нет, — вздрогнула Кечкешне.

— Что, не хотели? — снова спросил Зеленка все так же негромко, доверительно.

— Как же не хотеть?! Хотели. Да только не разрешили нам. Не разрешили! — не сказала старушка, почти выкрикнула, с болью.

— Да кто же мог вам не разрешить? Леринц Колечанский?

— Нет, не он. Родители его. Они нам с мужем условие поставили, как мы еще только поженились. Чтобы детей, сказали, у нас не было. А если будут дети, то они сразу же нас, значит, и увольняют. Ну а что нам было делать? Куда нам было податься с мужем? Назад в деревню, в ту нору земляную, откуда я сбежала? К матери на шею? Или на улицу? — Голос ее сорвался, она умолкла, а из глаз ее градом покатились слезы.

Но прошла минута, и Кечкешне вдруг подняла голову, утерла слезы и очень твердым взглядом посмотрела на Зеленку.

— Ладно, господин капитан, спрашивайте. Спрашивайте все, что вы от меня узнать хотите.

— Я? — удивился Зеленка. — Даже уж и не соображу, о чем спросить.

— Ну я-то думаю, что вы не просто поговорить со мной зашли? И не сердитесь, что горе мое на меня так вдруг нахлынуло. Спрашивайте все, что нужно. На все вопросы ответ дам.

— Где хранил господин Колечанский свою переписку? — сказал Зеленка.

— Где хранил? А в ящиках стола хранил. И в шкафу несгораемом, что для денег. Только сжег он все. Недели две тому. В саду. Сам сложил в кучку все бумаги и сжег. И дождался, пока они все в пепел превратятся. А потом даже пепел приказал моему муженьку в землю зарыть.

— Почему?

— Чтобы, значит, спрятать прошлое свое. От Гизелы, невесты своей нареченной…

— Вот как? Ну что ж, за рассказ спасибо…

— А денег у хозяина было, что он и сам не знал сколько, — продолжала Кечкешне.

— Вы мне вот что скажите, что за человек был Колечанский?

— Который? Старик или сын его, хозяин наш покойный?

— Ну, наверное, сначала о старом Колечанском…

— О старом? Ладно. Словом, пока жив он был, в доме никто пикнуть не смел. Такой же был, как и его отец. Будто кремень. Никого никогда не слушал. Дочерям своим сам выбрал мужей. Кого выбрал, за тех им и идти надобно было. Сына Яноша он отдал обучаться в кожевники, потому что собирался открыть свою кожевенную фабрику. Супружницу, ту иной раз он и поколачивал.

— Когда пьян был?

— Не пил он никогда. А если и пил, то по нему, бывало, все равно ничего не заметишь. Зато на жене синяки заметны были. И дочек он тоже колошматил. Не щадил никого — ни бога, ни человека! Вот какой он был! И я от него иной раз пощечины получала. Ой, да еще сколько! Ну а барыня сама тоже любила порой руки распускать.

— Как старик скопил такое-то богатство?

— О том я не ведаю. Было у меня других забот много, чтобы об их богатстве думать. Только вижу я, что земельки у него все больше становится. То здесь пять гектаров прикупит, то там двадцать. Жадный он был. И скупой. И беспощадный. Одно слово — барин!

— А вы мне вот что скажите: родственники господина Колечанского любили его? — допытывался Зеленка.

— Богатых людей завсегда ненавидят. Но угодничают перед ними.

— Ну хорошо, а что здесь происходило в последние дни жизни господина Колечанского?

— А ничего не происходило.

— Но ведь были же у него какие-то посетители?

— Да как вам сказать?.. Вот в среду вечером барин молодой, Балинт, здесь был. Проститься приходил. Они с женушкой в четверг на отдых уезжали. Только господина Леринца, как назло, дома не было. Барич подождал, подождал. К нам заглянул. Выкурил сигаретку, потом с мужем моим они пошли сад посмотрели, дом вокруг обошли…

— И вместе назад в дом вернулись?

— Нет. Муж мой раньше пришел. Потому что к тому времени уже и сам господин Леринц возвернулся. А немного погодя и молодой барич пришел. Он ходил еще по саду, смотрел, как сирень цвет набирает. Потом они с господином Леринцем кофе попили. И господин Леринц его до калитки проводил. Очень ему понравилось, что молодой барич пришел с ним проститься.

— Проститься, говорите, приходил? Скажите, а где он работает?

— Он — шофер на металлургическом заводе.

— А чего ж он сейчас, в апреле, поехал отдыхать?

— Да видите ли, он директора завода возит. А директор его заболел. Вот и дали молодому баричу путевку в дом отдыха. Так что они прямо в четверг и уехали.

— Вы уверены, что уехали?

— Так он сказал.

— Ну тогда другое дело. А скажите, ничего сюда с собой не приносил молодой барич?

— С портфелем приходил. А было в нем что — не знаю. Говорит, купил в дорогу то, другое. В общем приезжал он не на машине, как обычно, а пешком пришел. И время уже было, этак часов около шести. Под вечер, одним словом.

— Господин Колечанский приветливо принял его?

— Приветлив был.

— Ну а еще кто-нибудь не заглядывал сюда на днях?

— В тот день — нет. А на неделе два раза заходила Гизика. Невеста господина Колечанского. И во вторник была, и в четверг. Господи, как она-то, бедняжка, перенесет такое горе?

— Сколько барышне лет?

— Да уж под сорок. В общем, вполне подходили они друг другу.

— Вчера вечером ее здесь не было?

— Нет. Сегодня она должна была прийти к нему в гости. На уху.

— А кто же был здесь вчера?

— Никого. Когда господин Колечанский на рыбалку собирается, он накануне никого не принимает. Готовится. Хлопотное дело это — рыбалка. Опять же поплавки. Ну в общем сами знаете, как это все!

Зеленка сам не знал. Он мог только предполагать, сколько всего связано с подготовкой к рыбной ловле. Потому что сам он уже с детских лет не рыбачил.

— Я прочитал, товарищи, ваши протоколы. Вот только справка Деметера куда-то запропастилась. — Геленчер покосился в его сторону и многозначительно замолчал.

— Никуда она не запропастилась. Просто не успел я еще ее написать, — встрепенулся Деметер. — Проторчал в лаборатории, работал. Даже пообедать не успел. Между прочим, интересные дела выявляются, — продолжал он, нимало не смутившись. — Исследовал осколки стекла. Совершенно точно, что среди них — стекло двух разных сортов: от разбитого хрустального стакана и от литого стеклянного шарика. Все осколки я передал в лабораторию химикам. Перед ними поставлены мною два вопроса: имеются ли на осколках стекла хотя бы следы каких-то химических веществ? И во-вторых: отчего разбились эти предметы? Эксперт по оружию, нарисовав схему места происшествия и определив величину угла между подоконником и поверхностью стола, категорически заявил о невозможности траектории, по которой вброшенный в окно стеклянный шарик мог бы долететь до стола и удариться прямо перед Колечанским. Он сказал также, что исследовал пулю, найденную под книжным шкафом. По степени окисления ее поверхности он сделал вывод, что пуля уже давно валялась под шкафом или в другом месте. — Деметер криво усмехнулся. — Прошу извинения, я цитирую эксперта слово в слово. То же самое он сказал и о найденной на улице гильзе. Но на гильзе были обнаружены отпечатки пальцев. Идентифицировать личность по ним не удалось, но зато есть подозрение, что на землю, где мы нашли ее, гильза выпала не из казенника ружья, а из чьей-то руки.

Исследовали мы также и клочок найденной ткани. Насколько это возможно за столь короткое время. Установили, что это шерсть, смешанная с искусственным волокном. Словом, ткань, обычно применяемая для пошива мужских костюмов. Совершенно точно можно сказать, что с одной стороны клочок очень ровно отрезан ножницами. Считаю, что нужно получить квалифицированное заключение не специалиста по тканям, а химика. В частности, нужно выяснить, следы каких веществ имеются на этом кусочке, после чего следует определить, откуда он был отрезан.

— Спасибо, — поблагодарил Геленчер. — Итак, мы имеем очень важную информацию. Во-первых: взорвавшийся стеклянный шарик был монолитный, а не полый внутри. Второе: пулей стреляли достаточно давно. Третье: на гильзе обнаружены следы чьих-то пальцев. Четвертое: по крайней мере одна сторона кусочка ткани ровно отрезана. Заключение экспертизы я прошу дать мне утром в понедельник.

— Ясно, — буркнул Деметер.

— Я уже получил протокол патологоанатомического вскрытия, — продолжал Геленчер. — Эксперты считают причиной смерти проникновение в сердце осколков стекла. Смерть наступила, по их мнению, вчера вечером между 18 и 22 часами, через несколько секунд после ранения. Иными словами, мнение экспертов и нашего врача совпадают… Я изучил ваши доклады и протоколы. Ничего нового я в них не нашел. Они, по сути, только подкрепляют наши первоначальные версии и гипотезы. Преступление могло быть совершено из ревности, из мести — это нельзя тоже отбрасывать, — из желания завладеть имуществом, в частности, чтобы завладеть коллекцией марок. Такова, на мой взгляд, последовательность вероятных версий. При отсутствии завещания имущество убитого наследуют законные наследники. Между тем завещания среди документов убитого в сейфе мы не нашли…

— Я поинтересовался и у нотариуса. Завещания у него тоже нет, — отозвался Сабо. — Законные же наследники следующие: Янош Колечанский, Палне Ра дачи, Арпадне Паланкаи, то есть брат и сестры убитого. Ну и их дети: Янош Колечанский-младший, его сестра Эстер и двоюродный брат — Балинт Радачи. В принципе, каждый из них мог совершить преступление: из ревности, мести и, наконец, с целью завладения коллекцией марок. Не исключено, кстати, что преступление совершил даже и не один человек, а несколько.

— Словом, имеем богатый выбор, — отозвался Зеленка. В его голосе прозвучали иронические нотки. — Как в смысле мотивов, так и способа совершения. Каждый может выбирать себе в соответствии со своим вкусом и фантазией. Однако по тем фактам, что собраны до сих пор, я «имею виды» только на одного кандидата на роль преступника.

— На кого же? — посерьезнев, спросил Геленчер. Он был беспощадным врагом необоснованных гипотез и догадок.

— Балинта Радачи.

— Вот как? — ухмыльнулся Пастор. — И на чем же основаны твои подозрения?

— Из всех родственников убитого он единственный был на этой неделе в доме Колечанского. Это произошло в среду вечером, значит, после дождя. Пришел осмотреться в саду. Так сказать, провел рекогносцировку местности. Радачи хорошо знает дом и привычки своего дяди. Относится к числу наследников… Молодой.

— Ну это все довольно поверхностная аргументация, — возразил Пастор.

— У Радачи есть, кстати, алиби, — заметил Геленчер.

— Это алиби мы еще не проверяли, — отпарировал тотчас же Зеленка. — Если это алиби как следует копнуть, сразу выявится, что он не сможет отчитаться за этот вечер с точностью до минуты. А подозрение мое породил его визит в дом дядюшки накануне. Старушка Кечкеш говорит, что Радачи приходил проститься со своим дядей. Если у них были хорошие отношения, то зачем ему нужен какой-то специальный повод, чтобы зайти в гости к дяде. Да и вообще, молодые люди нынче не имеют обыкновения приходить прощаться со своими дядюшками, уезжая ненадолго. Отдыхать, например…

— Ну, если он действительно отдыхает на Балатоне, — перебил Геленчер, — то его, как ты выразился, «кандидатура на роль преступника» отпадает. И вообще, давайте отложим на время наши гадания. Первым делом нам нужно установить, что же все-таки было орудием убийства.

В комнату вошел начальник управления. Кивнув присутствующим, он молча сел к столу на свободный стул.

— А теперь перейдем к плану следствия, — продолжал, быстро найдясь, Геленчер. — Первостепенная задача: нужно установить, где находились в пятницу вечером родственники Леринца Колечанского. Затем следует выявить личное отношение каждого из них к убитому, что думают о возможной причине насильственной смерти, у кого есть охотничье оружье. Зеленка, это твоя задача. Далее, спроси Силади Мартона и Михая Галамбоша, где они были и чем занимались в пятницу. Докладную от тебя жду во вторник в восемь утра. Есть у кого-нибудь замечания? Нет. Продолжаю. Коложи и Сабо наводят справки об источниках богатства клана Колечанских, и в первую очередь — материальное положение убитого, его деловые — законные и спекулятивные — «гешефты», а также выявляют материальное положение наследников и условия, в каких они живут, их образ жизни и т. д. Сроков пока не устанавливаю. Молнар, вам надлежит выявить связи убитого с женщинами.

Попросил слово Зеленка.

— Предлагаю поручить это дело Пастору. Молод, хорош собой, нравится женщинам.

— Что за намеки? — возмутился Пастор.

— Какие намеки? Констатация факта! У тебя лучше получится работа с молодыми женщинами, чем у Молнара.

— С каких это пор мы подбираем сотрудников по красоте? — спросил начальник управления. Он улыбнулся, и все засмеялись.

— Просто считаю, что в силу определенных деловых качеств Пастор выполнит это задание с большим успехом, — отстаивал свою точку зрения Зеленка.

— Ну хорошо, я не возражаю, — кивнул головой Геленчер и, немного подумав, добавил: — Принимаем предложение Зеленки. Это задание возлагается на Пастора. Еще есть замечания? Замечаний нет.

— У меня есть, — возразил начальник управления. — Из документов дела можно сделать вывод, что само преступление не вызвало среди соседей какого-то особого удивления. Большинство считают, что Колечанский сам уготовил себе такую участь. Однако это не должно никоим образом влиять на наши действия: свершилось преступление, значит, мы должны его раскрыть в самые короткие сроки и предать виновного суду.

— Совершенно верно, — согласился Геленчер.

Начальник управления окинул взглядом собравшихся и задал вопрос Геленчеру:

— Кому поручаешь руководить следственной бригадой?

— Зеленке, — без колебаний ответил тот.

— Как я понимаю, вы были со своим младшим братом не в лучших отношениях? — заметил Зеленка после того, как председатель кооператива «Кожизделия» Янош Колечанский снова сел напротив него.

— Да мы с ним не общались уже лет двадцать. А когда произошло убийство и каким образом? Вот ведь дела! О смерти родного брата от милиции узнаю…

— Его нашли мертвым утром в субботу. В собственном кабинете. Самоубийство исключается.

— Ну, скажу я вам, он не из тех, кто захотел бы наложить на себя руки. Н-да.

— Но хоть кого-то вы подозреваете в убийстве?

— Нет. Мне вообще мало был известен его образ жизни. Мы с ним в последний раз говорили в 1948 году. С тех пор… — Колечанский пожал плечами. — Иногда встречались случайно на улице. Но, повторяю, мы не общались…

— А что вы о нем можете сказать?

— Он, хоть и братом мне доводился, но был для меня более чужим, чем любой сотрудник из моего кооператива. Мировоззрение у нас с ним было диаметрально противоположное. Так что, кроме родства по крови, нас с ним ничего не связывало. Надо признать, был он человеком ловким, изворотливым. Умел завоевать расположение других и умел приспосабливаться. Но я убежден, что никогда какой-либо полезной для общества работой он не занимался. И тем не менее доходы у него были большие…

— Говорят, что он обобрал вас и сестер. Так ли это?

— Ну что ж, не без основания говорят. Во время войны я в плен угодил. Жена с детишками одна осталась. Так что ей ой как трудно пришлось. Как всем честным людям в такое время. Вот тогда-то ее и навестил мой младший братец. Несколько раз денег в долг давал. А потом в один прекрасный день расплакался, сказал, что теперь ему и самому позарез нужны деньги, перекупил у моей жены за гроши земельный участок, который мне от отца по наследству достался. Заплатил бумажками, которые в то время падали в цене не по дням, а по часам. Жена моя, глупенькая, еще и благодарила его, что он все формальности «взял на себя». через несколько недель деньги эти бумажные уже не стоили и сотой, даже тысячной доли того, сколько он ей заплатил. Участок же земельный остался за ним. Ладно, черт с ним, с участком. Мне он все равно был бы ни к чему… Младший братец мой всегда был любимчиком у отца. Потому что подчинялся ему беспрекословно. А я своевольничал. В сорок втором, например, взял да и женился на девушке из рабочей семьи. Этого отец мне до смерти не мог простить. Ведь у него уже была подобрана для меня богатая невеста… Так что брата моего он от армии освободил. А меня сразу на фронт замели. Ну что ж, я тогда по любви женился, а теперь выходит — по расчету. Женился, вошел в круг друзей, родственников своей жены. А это все были пролетарии. Но они, надо сказать, мне были больше по душе, чем окружение братца. Там ведь все господа офицеры да высшие чиновники. А если на это его окружение поближе взглянуть, то картина совсем другая рисуется: муж одной из моих сестричек — развратник, у другой муженек промотал до нитки все ее приданое. Потом забрал все, что оставалось в наличности, — деньги и драгоценности, да и махнул на Запад. А в общем я так думаю: не затем вы сюда приехали, чтобы о династии Колечанских беседовать. А? Прошу, — предложил он, показывая на дымящиеся чашки кофе на его столе.

— Благодарю.

— Так какую же информацию вы желали бы от меня получить?

— Я хотел спросить у вас, чем вы занимались в пятницу вечером? — поинтересовался Зеленка.

— Ага, понял, — улыбнулся Колечанский. — Проверяете алиби родственников?

— Наследников, — уточнил Зеленка.

— Ясно… — Колечанский задумался. — Ну что ж, после него остался отличный дом.

— Не только дом, но и деньги тоже. Свыше трех миллионов форинтов, — добавил следователь.

— Ого! Вот, значит, какое богатство ухитрился собрать мой братец! Ну что ж, тогда все понятно. Итак, что я делал в пятницу? В каком часу?

— Ну, скажем, после полудня. И вечером.

Колечанский повеселел.

— А ведь совершенно случайно у меня имеется очень хорошее алиби. В пятницу у нас в кооперативе был праздник. Отмечали премию и присвоение звания передового кооператива. Ну, как водится, после торжественной части — ужин. Так что домой мы с женой отправились уже после полуночи. Этого достаточно?

— Думаю, что да. И скажите, товарищ Колечанский, вы охотник?

— Есть у меня такое развлечение.

— Охотитесь на крупного зверя или на мелкую дичь?

— И на крупного тоже.

— А на прошлой неделе вы не ездили в Веспрем?

— Нет.

— У вас в числе прочей одежды имеется светло-коричневый пиджак?

— Нет.

— Спасибо за информацию. Возможно, что кто-то из наших сотрудников или даже я сам еще навестим вас.

— Милости просим. В любое время. Преступление есть преступление…

«Вопреки своим 53 годам она еще весьма привлекательная женщина», — подумал Зеленка, когда Радачине поднялась и пошла ему навстречу.

— Я хотел бы с вами поговорить с глазу на глаз, буквально несколько минут, — пояснил Зеленка, предъявляя свое служебное удостоверение. — Если нет другого места, давайте постоим в коридоре.

Радачине внимательно окинула проницательным взглядом стоявшего перед ней мужчину, отметив про себя гладко выбритый подбородок, стройную фигуру, сшитый на заказ костюм. После этого она пристально заглянула в его темно-карие глаза.

— Ну, — улыбнулась она Зеленке, — вряд ли мы тут найдем что-нибудь подходящее. Тесновато у нас. Ладно, пойдемте! — кивнула она капитану и сама пошла вперед.

По тону и голосу Зеленка почувствовал, что произвел хорошее впечатление на эту даму, и, довольный, последовал за Радачине. Они нашли место в конце коридора, в пустой в этот час приемной для посетителей.

— Итак, слушаю вас. Чем могу быть полезной? — спросила Радачине Зеленку. Капитан чуточку пристальнее, чем нужно, посмотрел на нее. Мужчины обычно разглядывают так хорошеньких женщин.

— Да тут такое дело… Брата вашего, Леринца, в субботу утром нашли мертвым в его кабинете.

— Знаю. Убили его. Мне уже рассказала Кечкешне.

— Кто же это мог сделать?

— Наверное, поклонник одной из его любовниц.

— Но кто именно?

— Поименно не знаю я ни одной. Мой младший брат был интересный мужчина. Женщин у него было — сколько пожелает.

— Словом, никого конкретно вы не подозреваете?

— Нет.

— А сами вы где находились в пятницу вечером?

— Дома. Сделала генеральную уборку, поужинала, почитала немного и завалилась спать. Так что, если на меня думаете, напрасно. Хотя я с удовольствием задушила бы его собственными руками.

— Чем же это прогневил вас братец?

— Да так уж получилось. После войны я была в полном отчаянии, не знала, что и делать. Осталась во вдовах, малое дитя на руках. За душой ничего, кроме половины дома на Мельничьей улице. Вот тут-то братец и подкатился ко мне, подсунул эдак ловко денежек взаймы, а потом ни за понюшку табака заграбастал причитающуюся мне половину дома. По глупости умудрилась я продать ему дом-то. В самый разгар инфляции — за бумажки.

— Кто-нибудь у вас был в гостях в пятницу?

— К сожалению, никого. Да и какие там гости!

Зеленка вовремя спохватился, прикусил язык, чтобы не отпустить озорную шутку, которая уже вертелась у него на кончике языка.

— Ну, скажем, ваш сын, — сказал он.

— О, сын уже давно не заглядывает ко мне. Как-то отошел он от меня. Стал совсем чужим. Да я и понимаю его. Ведь с шести лет он в доме моего младшего брата жил.

— И тот воспитал его?

— Я же сказала: жил у него. Он взял его к себе, когда предстояла национализация больших частных домов. Не исключено было, что дом на улице Арпад тоже могли национализировать. Вот братец и взял к себе моего мальчишку, а еще две комнаты записал на Кечкешей.

— Кечкеши знают об этом?

— Не думаю. Но мне его предложение взять к себе Балинта пришлось очень кстати. Представляете, в такой норе жить вдвоем с ребенком? Я даже в гости к себе пригласить не могла никого.

— Понимаю, — пробормотал Зеленка. Он окинул Радачине взглядом, а про себя подумал: «Еще бы, конечно, «весьма кстати». Тогда дамочке было не больше тридцати. Ребенок, конечно, мешал…»

— А что касается воспитания… то уж тут мой братец постарался. Воспитал парня по своему образу и подобию. Таким же жадиной и стяжателем.

— Зачем же вы разрешали ему именно так воспитывать вашего сына?

Вместо ответа Радачине пожала плечами.

— Вы не любите своего сына?

— За что мне его любить? Вечное напоминание о моем позоре?! — с горечью ответила она.

— Вы общаетесь с ним?

— Очень редко.

— А невестку свою знаете?

— Ну разумеется. Была у них на свадьбе. Милая, красивая женщина.

— А что вы думаете о вашем старшем брате?

— О Яноше? А ничего! Что я могу о нем думать? Вижу его редко. Мы перестали общаться, когда он вернулся из плена и я узнала, что он коммунист. Мое воспитание не позволяло мне все это так перенести. А в общем я считаю его вполне порядочным человеком. Он живет своей жизнью, я — своей. Иногда навещаю его.

— Когда вы были последний раз у своего младшего брата?

— Месяцев шесть или семь назад. В прошлом году осенью.

— Ну что ж, тогда опять вспомним пятницу. Можете вы мне назвать кого-нибудь, кто видел, как вы пришли домой?

— Нет. Может, вы не верите мне? — с вызовом спросила Радачине.

— Просто я думаю, что вы готовы нам помочь найти преступника.

— О да, это мой гражданский долг, — вскинула она голову. — Но, увы, я ничего больше не знаю. Вернулась домой и провела вечер как обычно. Меня никто не навещал. Я тоже ни к кому не ходила. Если с вас этого достаточно, то все в порядке. Если же нет, то спросите соседей, которые охотно посплетничают на мой счет. Кажется, у вас больше нет ко мне вопросов, тогда я пошла. Потому что не могу надолго оставлять службу. Если, наконец, вы считаете, что я чем-то могу дополнить сказанное, заходите ко мне домой. Я после работы всегда дома.

— Спасибо.

— Приятно было познакомиться с вами. — Радачине встала и направилась в глубь коридора.

«В общем, ее тоже не слишком-то тронула смерть брата, — рассуждал Зеленка. — Даже не спросила, когда похороны. Правда, пожаловалась на плохие жилищные условия. Но, по-видимому, не так уж плохо она живет, как хочет изобразить. Жизнелюбка. Однокомнатная отдельная квартира на двоих. Молодая, красивая вдова, маленький тогда еще сын. Наверняка сама упросила брата: уж если не мне, так хотя бы сыну моему помоги; пропиши его в своей большой квартире. Да она и сейчас еще привлекательна. И горда. А двадцать лет тому назад! Наверное, заметная была женщина. Ну что ж, теперь встретимся с мадам Эдит?»

— Госпожа Паланкаине уже скоро выйдет на пенсию, — сказал Себени, директор средней школы имени Миклоша Зрини, принимая Зеленку в своем кабинете. — Если бы у нас не было такой острой нужды в преподавателях, мы бы, вероятно, давно уволили ее. Она слишком опустилась. К тому же иные ее взгляды нам не очень-то подходят. Правда, свои обязанности она выполняет. Но главная беда в том, что она пьет. Однако нехватка преподавателей у нас острая. Иначе бы мы… — Он многозначительно дернул плечом.

— Она по образованию педагог?

— После войны работала и одновременно училась. Получила диплом. Впрочем, педагог она неплохой. Но после 56-го года как-то надломилась. Оба ее сына ведь сбежали на Запад. Коллеги считают, что с того времени она и начала пить. Но разрешите теперь полюбопытствовать, по какому вопросу вы хотели с ней поговорить?

— По делу об убийстве, — коротко ответил капитан Зеленка.

— Вот как? Неужели она замешана в уголовном деле? Такого уж я никак не мог о ней предположить. По-моему, она, кроме как себе самой, никому вреда и при-чинить-то не может. Но если вам нужна развернутая характеристика…

— Нет, спасибо. Я просто собирался побеседовать с ней.

— У нее сейчас урок, но через пять минут будет перемена, — сообщил Себени, взглянув на часы. — Знаете что? Подождите ее здесь. Тут и поговорите спокойно. А я пока в учительскую пойду.

— Спасибо. Только не предупреждайте ее, по какому делу я пришел, — сказал Зеленка, протягивая директору на прощание руку.

Зеленка прошелся по кабинету, осматривая его и прикидывая, где бы лучше расположиться. Обойдя небольшой журнальный столик, он сел спиной к окну, лицом к двери. Ждать ему пришлось недолго. Он думал, что сейчас войдет интересная, уверенная в себе женщина. И ошибся. Учительница Паланкаине, одетая в серый костюмчик, была невзрачная, маленького роста, с сединой в волосах. Нездоровый цвет кожи на бледном с коричневатыми пятнами лице свидетельствовал о том, что у нее не все в порядке с печенью. И что она слишком мало времени проводит на свежем воздухе. Она даже казалась намного старше своей старшей сестры. Лицо покрывали глубокие морщины, видимо, следы многих огорчений и разочарований в жизни.

Учительница беспокойным шагом подошла к Зеленке.

— Меня зовут Арпадне Паланкаине. Что вам угодно?

— Я — капитан Михай Зеленка. Следователь уголовного розыска.

Паланкаине скользнула взглядом по удостоверению, и Зеленка снова убрал его в карман.

— Давайте присядем. Мне нужно получить от вас некоторую информацию.

— Пожалуйста, — согласилась учительница, присев к столику.

— Я полагаю, вы слышали о смерти вашего брата Леринца Колечанского?

— Как, он умер? Когда?

— Утром в субботу.

— Если бог карает, то не палкой ударяет! — пробормотала женщина.

— Есть подозрения, что он умер не своей смертью.

— Неужели отравили?! Что ж, Леринц вполне заслужил свою участь. Всю жизнь был жадиной. Все себе в нору тащил. Будто хомяк. Любого, кто только ему на. пути попадался, обманывал. Ну вот и дообманывался… — Паланкаине, пошарив у себя в сумке, вытащила сигарету. Зеленка протянул ей зажженную зажигалку.

— Словом, мнения о своем младшем брате вы невысокого?

— Хуже некуда.

В этот момент прозвучал звонок. Зеленка встрепенулся.

— Сидите, — успокоила его Паланкаине, — у меня сейчас «окно». Успеем.

— И за что же вы так сердиты на него?

— Во время голода и инфляции он нас всех обобрал. У него подвалы ломились от кож. Ему инфляция была на руку. Скупил у нас земельные участки за гроши. Но что было делать? Продала я ему свою землю за ничего не стоившие бумажки, потому что я с детишками голодала. Нищенствовала. Я и все свои драгоценности тогда распродала.

— Вы навещали друг друга?

— Я? Никогда. Он тоже ко мне не ходил.

— Ас сестрой вашей, госпожой Радачи, вы общаетесь?

— Нет. Она живет своей жизнью. У нее свое общество. Все больше мужчины.

— Ладно. Давайте вот мы что уточним: где вы были в пятницу вечером?

Паланкаине на мгновение задумалась, вынула новую сигарету, закурила, затянулась дымом.

— После работы пошла домой. Проверила ученические тетради, поужинала и, как обычно, улеглась спать.

— Квартира у вас какая?

— Две комнаты, кухня.

— А когда вас покинули ваши сыновья?

— В пятьдесят шестом. Во время событий. Они к моему мужу… к своему отцу уехали. В Канаду.

— Говорят, будто ваш муж, когда бежал на Запад, прихватил с собой все деньги, что лежали на вашем общем счету.

— Правду говорят.

— Считаете, он имел на это право?

— А вот это никого не касается! — вспылила Паланкаине.

— Вы знаете, что ваш младший брат был богатым человеком?

— Добра у него было много, это я знаю.

— Теперь часть этого богатства вы наследуете.

— А что мне от этого? Если бы сыновья мои были здесь, тогда бы… Но они давно уж ничего мне не пишут… — видно было, что она борется со слезами. — Когда похороны?

— Не знаю, поинтересуйтесь у вашего брата.

— У Яноша? С ним я редко вижусь.

— Ну теперь вам придется почаще видеться. Вы все вместе наследуете имущество умершего. А вообще о дне похорон будут знать также и Кечкеши…

— Я почему спрашиваю, надо же и мне на похороны пойти. Полагается. В конце концов, брат мой младший. Хотя и обобрал он нас самым мерзким образом. Надеюсь, платить расходы по похоронам мне не придется?

— Нет, — успокоил ее Зеленка. — На похороны с лихвой хватит того, что он оставил после себя.

— Сыновья мои, конечно, обрадовались бы наследству!

Зеленка торопливо попрощался. Обойдя стол, направился к двери. С порога оглянулся. Паланкаине сидела, низко склонившись к столу, вся во власти горестных воспоминаний.

«Нет, Паланкаине не совершала преступления, — думал Зеленка, возвращаясь в управление. — Она безвольная, обманутая в своих лучших надеждах женщина. С нашим новым строем она не примирилась. Стала пить. Но у нее нет ни сил, ни смекалки для того, чтобы совершить такое хорошо продуманное заранее преступление. Ее можно вычеркнуть из списка подозреваемых. А как быть с госпожой Радачи? Да, вот именно! Впрочем, она тоже не похожа на убийцу».

По дороге в гимназию Ференца Ракоци капитан Зеленка решил, что сначала, как и в случае с Паланкаине, он обратится к директору. Но это ему не удалось. Директор находился на совещании, Зеленка нашел только завуча. Та внимательно изучила его служебное удостоверение и поинтересовалась:

— Чем могу помочь?

— Тут у нас одно дело уголовное. По показаниям некоторых свидетелей, преподаватель вашей гимназии Мартин Силади хорошо знал убитого…

Завуч задумалась.

— Вам повезло, у него как раз «окно». До следующего урока еще двадцать минут остается.

— За двадцать минут мы успеем.

— Очень прошу вас. Заменить его некем. У нас нет других преподавателей химии, — пояснила завуч и нажала кнопку звонка. — Посмотрите, пожалуйста, в учительской, там ли коллега Силади, — дала она распоряжение вошедшей секретарше.

— А пока разрешите задать несколько вопросов вам. Какое мнение у вас о Силади? — сказал Зеленка.

— Хороший специалист. Разумеется, насколько я могу судить о предмете. Его уроки дети любят, особенно опыты. Но манера преподавания у него довольно суховата.

— Я имел в виду человеческие качества, — пояснил Зеленка.

— Он весьма замкнут. Дети не очень тянутся к нему. Да и в отношениях с коллегами не приходится говорить о взаимопонимании.

Заглянула секретарша, сообщила:

— Силади в учительской.

— Спасибо.

— В каких отношениях он с Гизелой Литваи?

— Рассказывают всякое. Специально я этим не интересовалась. Говорят, одно время они были в близких отношениях, потом расстались.

— Литваи что за человек?

— Она разведенная. А женщина интересная — высокая, красивая, смуглая. Глаза большие, черные, взгляд добрый. Преподает у нас венгерский язык и литературу. Ученики ее любят. Благодаря ей у них и к литературе интерес особый. Если память мне не изменяет, Гизела развелась с мужем полгода тому назад. Он где-то работал главным бухгалтером. Ну и как положительный момент, добавила бы еще, что всякие сложности, связанные с разводом, никак не отразились на ее работе. В общем, натура сильная, целеустремленная… — Завуч посмотрела на часы. — У вас еще пятнадцать минут. Разрешите, я провожу вас в учительскую?

Силади был в учительской один.

— Садитесь, господин капитан, — сказал он после того, как они представились друг другу. — Я думаю, вы ко мне по делу Колечанского?

— Угадали. А вам кто рассказал?

— Кто-то из моих учеников. Прежде чем продолжить разговор, разрешите уточнить: это допрос или как?

— Нет, просто беседа. Для информации. Нам стало известно, что вы, господин учитель, дружили с погибшим.

— Дружил? Преувеличение. Люди любят поговорить. Иногда больше, чем нужно. Мы, правда, одно время ездили вместе на рыбалку. Познакомились в поезде. Оказалось, мы на одно и то же место ездим рыбачить. Вот рыбалка нас и сблизила. Обменивались крючками, приманкой, поплавками. Иногда выручали друг друга то тем, то этим…

— И долго вы так вместе рыбачили?

— Года полтора.

— Значит, вы хорошо знали Колечанского?

— Ну так, как один рыбак знает другого.

— А что вам известно о его частной жизни?

— Ничего. Мы говорили исключительно о рыбалке.

— Враги у него были?

— Не знаю.

— Вы бывали у него дома?

— Да. Однажды Колечанский пригласил меня посмотреть, как он готовит приманку на карпа. Это очень меня интересовало. А уже дома он предложил заглянуть в его мастерскую. И скажу вам: мастерская у него была отлично оборудована…

— Говорят, что в этом году в марте вы поссорились?

— Повторяю, люди много всякого болтают.

— И насколько этот слух соответствует действительности?

— Разрешите мне об этом не говорить?

— Словом, частное дело?

— Считайте так.

— Ладно, приму к сведению. Однако замечу, что, если нам придется допросить вас в качестве свидетеля, тогда вы будете обязаны отвечать на все вопросы. — Зеленка выжидательно замолчал, но Силади, судя по всему, обиделся. Впрочем, это не смутило Зеленку, и он упорно продолжал свои расспросы.

— Что за человек был Колечанский, как вы считаете?

— Не знаю, на какие средства он жил, но мог много времени и денег тратить на свои рыбацкие снасти. Он сам делал поплавки, и в общем-то они оказывались лучше тех, что продаются в магазинах.

Зеленка заметил, что голос Силади потеплел.

— В самом деле? — с интересом спросил он, как бы подбадривая собеседника.

— Был у него один поплавок, так тот радугой сверкал на солнце! Особенно, когда рыба снасть трогала. А вы знаете, что при ярком солнце очень трудно следить за поплавком? Так вот, его поплавок был виден при любом освещении! Я попробовал сделать себе такой, но не нашел подходящего стекла. Попросил у него, а он только посмеялся надо мной. Сказал, что у него самого только один такой поплавок и что подобного стекла ни мне, ни ему больше не найти.

— А где же он сам приобрел такое стеклышко?

— Так и не открыл. Хотя мне очень нравился тот его поплавок… — Силади произнес эти слова мечтательно, задумчиво. — А вообще Колечанский был вежливый, умелый и находчивый человек. Поэтому я, между прочим, и сошелся с ним так легко. Жил он щедро, на широкую ногу, в полном комфорте. Женщины его любили. Вот, пожалуй, и все, что я могу о нем сказать.

— Коллекцию марок его не видели?

— Еще бы! Он всем ее показывал и хвастался. Но марки меня ведь не очень интересуют.

— Спасибо. Где вы находились в пятницу вечером?

— Нужно доказать алиби? — помрачнел Силади. — Но у меня к этому времени не было уже никакой связи с Колечанским. Я в последний раз и разговаривал-то с ним где-то зимой.

— Извините, но произошло убийство. Мы должны опросить всех, кто имел хоть какие-то отношения с убитым.

— Значит, вы и меня тоже подозреваете?

— Не больше, чем любого из других знакомых Колечанского.

— Понятно. Одним словом, что я делал в пятницу вечером? — Он на мгновение задумался. — У меня это был очень утомительный день. До половины шестого я был здесь. Занимался обычными делами. Домой пришел без десяти шесть. Поел, просмотрел газету. В четверть седьмого поставил варить на плиту кукурузу. Вымылся, надел чистую рубаху. Убавил огонь в горелке, пошел гулять. Гулял с семи до восьми. Потом вернулся домой. Погасил газ совсем, поужинал и вскоре после девяти лег спать.

— Вы помните так точно весь свой вечер?

— Объяснить очень просто. Кукурузу я варю полтора часа. За два дня перед тем, как идти на рыбалку.

— Говорите, гуляли? Где?

— Вот этого я уже не помню.

— Как же так? Помните все до минуты, что делали, а маршрут прогулки не удержали в голове?

— Я, когда гуляю, думаю. И не очень примечаю, что вижу по пути.

— Вы охотитесь?

— Нет.

— Недавно вы не ездили в Веспрем?

— А это откуда вам известно? — изумился Силади.

— Свои источники информации мы обычно не раскрываем. Итак, что можете сказать по этому поводу?

— Ездил неделю тому назад. В понедельник. Отправился утренним поездом, вечерним вернулся.

Зеленке не понравилась противоположность ответов Силади. То этот химик мог с точностью до минуты расписать, как он провел свой вечер в пятницу, а вот о поездке в Веспрем говорит бегло, ничего не уточняет. Однако он подавил в себе искушение проверить память господина учителя химии: зачем усиливать его подозрительность? Выяснение деталей он решил оставить до поры, когда придется этого химика допрашивать официально.

— У вас есть светло-коричневый костюм? — все же спросил он.

— Нет.

Раздался звонок, и в учительскую стали подходить преподаватели. Капитан Зеленка попрощался с Силади и направился к выходу.

В коридоре Зеленка столкнулся с Гизелой Литваи, которую сразу же узнал по описанию завуча.

Зеленка представился, показал удостоверение.

— Извините, если я буду говорить на тему, которая, может быть, причинит вам боль. Но моя обязанность… От кого вам стало известно о смерти Колечанского?

— От тетушки Мари. Кечкешне заходила ко мне вечером. Она и рассказала. Как это все произошло?

— Мы подозреваем, что это было убийство.

— Он долго мучился?

— Врач говорит, что смерть наступила в течение нескольких секунд. А вот кто это мог сделать?

— Не знаю, на кого и думать… Если бы я только могла вам помочь… Так что уж извините. Когда похороны?

— Поинтересуйтесь у брата или сестер Колечанского.

Литваи в раздумье проговорила:

— Да, конечно, он был не беден. И он обещал, что в день нашей свадьбы передаст в банк свое завещание, в котором я буду названа его основной наследницей. Но меня это как-то не очень интересовало. Мне был нужен он сам. Я просто хотела быть с ним вместе…

— Его вклады составляют больше трех миллионов форинтов.

— Так много? Этого я не знала.

— Теперь я еще раз повторю свой вопрос: можете ли вы кого-либо подозревать в его смерти?

— Нет, нет!

— Когда вы в последний раз встречались с господином Колечанским?

— В четверг. Вечером.

— В каком он был настроении?

— Весел, полон надежд. Как всегда…

— Ясно. Он никогда не говорил о своих врагах?

— Никогда.

— А кто вас с ним познакомил?

— Мой коллега Мартон Силади.

— Какого мнения вы о Силади?

— Он ухаживал одно время за мной. Но он мне не нравился, — немногословно отвечала Литваи.

— А о Кечкешах?

— Опа очень милая, умная женщина…

И прежде чем Зеленка смог продолжить разговор, зазвенел звонок.

— Вы извините меня, — Литваи сразу подтянулась. — У меня урок.

— И я прошу прощения, что лишил вас отдыха в перерыв.

— Пустяки, — ответила она, протянула руку и, кивнув головой, покинула Зеленку.

— Чем я могу вам помочь, товарищ Зеленка? — спросил Янош Колечанский-младший, после того как Зеленка представился и показал документ. — К сожалению, кофе не могу вам предложить. Я на заводе не отношусь к тем, кому полагается представительский кофе.

— Спасибо. Сегодня я и так выпил слишком много кофе. Вы слышали уже о смерти вашего дядюшки?

— Нет. А что, он умер? Но какое отношение к этому имеет милиция? И я?

— Он умер насильственной смертью.

— Иными словами, кто-то убил его? Интересно.

— А меня интересует, товарищ Колечанский, где вы находились в пятницу вечером?

Колечанский задумался, и Зеленка понял, что перед ним человек, который говорит всегда обдуманно, не спешит с ответом.

— Вечером в пятницу мы были с женой в кино. Кинотеатр «Звезда». На восьмичасовом сеансе. До десяти. Домой мы вернулись в половине одиннадцатого. После этого из дома больше не выходили.

— В каких отношениях вы были с дядей?

— А ни в каких. Мы мало знали друг друга и почти не встречались. Я уж и не помню, когда в последний раз и разговаривали-то о нем…

— Вам известно, что ваш дядя был очень богатым человеком?

Молодой человек рассмеялся.

— Богатым? Я думаю, это слово уже вышло из употребления в нашем повседневном языке.

— Не совсем так.

— Словом, он был богатым человеком? — повторил задумчиво Колечанский. — Ну а я-то какое отношение к этому имею? Я не могу, как говорится, отвечать за поступки моего дяди. Или вы, товарищ Зеленка, относите меня к числу заинтересованных в смерти своего дяди?

— Примерно так. То есть теоретически вы могли бы быть заинтересованы в том, чтобы убрать его с дороги. Ведь речь идет об очень большом состоянии.

— Что ж, я готов оценить вашу откровенность, — сверкнул глазами Колечанский. — Но и я буду откровенен. Я не стану вас уверять, что меня не интересуют несколько тысяч форинтов. Но и острой нужды у меня в таких суммах нет. Сейчас мы с женой живем у моих родителей. Осенью переезжаем в собственную квартиру. В основном мы уже приобрели всю обстановку. Ведь мы с женой оба работаем. Материальных трудностей не испытываем. Правда, машины у нас нет. Но я совсем не уверен, что стал бы ее покупать, если бы даже у меня были на это деньги. Конечно, для меня как для инженера это было бы престижно. Но разве я, не имея автомобиля, совсем пропащий человек? Наоборот, пожалуй! Вместо того чтобы быть слугой людей, я стал бы слугой вещей. Содержать машину — это же огромная потеря времени! Мой отец мог бы иметь машину, но и ему жалко тратить на это время. — Он улыбнулся. — А в общем суть дела в том, что я не убивал своего дядю. И меня не интересовал ни он сам, ни его богатство. И дома у нас нечасто говорили о нем. Круг наших интересов выходит за рамки обычных семейных дел. И может быть, за рамки сегодняшнего дня и страны в целом.

— Понятно, — кивнул Зеленка. — Ас вашим двоюродным братом вы в каких отношениях?

— Ну как вам сказать? — пожал плечами молодой инженер. — Родственники. Я знал, что у меня и с отцовской и с материнской стороны есть двоюродные братья. Но и в детстве не очень-то тянулся к ним. Вот с Радачи мы дружим через жен. Жены наши вместе в школе учились. В одном классе. Вместе сдавали экзамен на аттестат зрелости, вместе в университет поступили. Но я не знаю, относится это к делу?

— Да, да. Продолжайте!

— В общем, с Радачи мы дружим семьями. К тому же у нас стало традицией ездить вместе за город грибы собирать. И родители мои к нам присоединились. Одним словом, время проводим весело и не без пользы. Грибы собираем. Последний вот раз шампиньонов много набрали.

— Вы, конечно, знаете, что Радачи сейчас на отдыхе?

— Они говорили что-то такое. Но я это как-то мимо ушей пропустил.

— Значит, они не заезжали к вам проститься?

— К нам? Нет. А зачем?

— Что за человек этот Радачи?

— Мне думается, что у него голова больше, чем следовало бы, занята машинами. Впрочем, это и понятно. Он же шофер. Я в том смысле, что он спит и видит себя владельцем собственного автомобиля. Он вообще хотел бы жить на широкую ногу. Так что работой своей он недоволен.

— Когда в последний раз Радачи были у вас?

— В прошлое воскресенье. Когда мы ездили шампиньоны собирать. А во вторник они тоже заскочили к нам на минутку. Вот тогда они, наверное, и сказали жене, что едут отдыхать.

— А в Веспреме вы в последний раз когда были?

— Неделю назад. Ездил в командировку. Но в тот же день вернулся домой.

— У вас есть светло-коричневый костюм?

— Есть. Я в нем как раз за город езжу. Купил в прошлом году готовый.

— На нем есть какие-нибудь дырки, повреждения?

— Вы-то откуда про это знаете? — изумился молодой инженер.

— Так есть или нет?

— Есть. За что-то зацепился, вырвал кусочек материи. Из отворота.

— Не можете сказать точно, когда это было?

— Нет, точно я не знаю. Это мама заметила. На прошлой педеле.

— Вы охотитесь?

— Какая уж тут охота! Я же недавно женился. Рад, когда вместе с женой удается пойти куда-либо.

— Рыбачите?

— Нет.

— Собираете марки? Или что-нибудь еще в этом роде?

— Словом, вы интересуетесь моим хобби? Сейчас это модно, чтобы у человека обязательно было хобби. Есть у нас один инженер уже в годах. Под пятьдесят. Узнал, что в нашем кругу каждый имеет какое-нибудь хобби. И ему сразу стало стыдно, что у него нет увлечения…

«Интересно, что в ходе разговора он все время отвлекается от основной темы, — отметил для себя Зеленка. — Сознательно он делает это? Или уж такой образ мышления?»

— Вы не ответили на мой вопрос, — сухо заметил капитан.

— Нет, я никогда не собирал марок. Даже в детстве. Насекомых, было дело, собирал. Насекомые — это целый мир! Вы даже представить себе не можете, какое множество разновидностей насекомых имеется. И насколько они совершенны! Вы знаете, товарищ Зеленка, если бы, к примеру, на земле не было пчел, самый великий гений не смог бы их изобрести. Разнообразие жизни бесконечно! Пусть звучит тривиально, но это так. Я некоторое время покупал так называемые научно-фантастические книги. Но сейчас мне их попросту скучно читать, потому что они жалки. В них ни жизни, ни науки. Ни фантазии. Да и литературой их тоже не назовешь…

Зеленка рассмеялся. Потом, поймав вопросительный взгляд инженера, извиняющимся голосом пояснил:

— Вас, я смотрю, столько всего занимает.

— Извините, я опять увлекся, — покраснел инженер. — Давайте вернемся к нашим баранам. К сожалению, более точное алиби я в данный момент не могу вам представить. Но что в кино мы с женой были, это факт. И, вернувшись домой, мы тоже думали не о богатстве моего дяди. Своих проблем ведь тоже хватает.

— Ваша супруга кто по профессии?

— Она научный сотрудник. Биолог.

Зеленка задумался, а собеседник его тотчас воспользовался паузой:

— Вы с отцом говорили?

— Говорил.

— Вот это похоже на него. Даже не позвонил мне! Товарищ Зеленка, я бы на вашем месте мою мать и сестру не опрашивал. Молодые девушки, те вообще не имеют обыкновения интересоваться материальной стороной. А уж убивать из-за денег? Предумышленно? Да еще из охотничьего ружья!

— А насчет охотничьего ружья вам от кого стало известно?

— От вас. Такой вывод сделать очень даже легко. Вы спросили, хожу ли я на охоту? Значит, для убийства было использовано охотничье ружье. Богатство — это великолепный мотив для совершения преступления, если вы предполагаете, что преступление было заранее подготовлено, продумано. А по расстановке акцентов в ваших вопросах я понял, что здесь имеет значение охота, а рыбалка — не очень. Не правда ли? А вот филателия мне уж просто подозрительна: может, исчезла его коллекция марок? Что же касается клочка ткани, вырванного из моего пиджака… Если помните, на прошлой неделе был сильный ветер. Почти ураган. Так что этот кусочек могло, скажем, занести ветром на участок моего дяди. Или в сад…

Капитан Зеленка пристально посмотрел на молодого инженера.

— Вам бы в милиции работать… — проговорил он задумчиво.

— Спасибо за комплимент, — рассмеялся инженер. — Но вашим предложением не смогу воспользоваться. Меня моя нынешняя работа вполне устраивает…

Разговор с Галамбошем капитан Зеленка решил отложить до вечера. Потому что не хотел ехать к нему на работу. Но время, остававшееся до встречи, он постарался провести с пользой. Сначала на металлургическом заводе поинтересовался Балинтом Радачи. Затем отправился к нему домой. Дома он застал только жену хозяина Балинтовой квартиры. Но она неохотно отвечала на вопросы. И все же Зеленка быстро выяснил, почему хозяйка недовольна своим квартирантом: он задолжал ей плату уже за два месяца.

Зеленка успел также, несмотря на просьбу Колечанского-младшего, встретиться и поговорить с его матерью и сестрой Эстер. С девушкой разговор получился непосредственный и дружелюбный. Она как-то сразу приглянулась Зеленке, и он жалел теперь, что познакомился с ней лишь по делу службы.

Дом Галамбошей Зеленка разыскал в самом конце улицы Лехеля. Вечернее солнце уже собиралось спрятаться за горизонтом, и его лучи горизонтально стелились над землею, над шпалерами виноградных лоз в саду. Зеленка постучал в калитку. Его услышал мужчина, окучивавший лозы. Отложив в сторону мотыгу, он пошел навстречу гостю к проволочной сетке, отгораживавшей двор от сада.

— Вы ко мне?

— Мне нужен Михай Галамбош.

— Это я.

Зеленка показал ему удостоверение. Галамбош внимательно посмотрел на фотографию, сравнил ее с лицом гостя.

— Слушаю вас, товарищ Зеленка. Может быть, лучше, если мы в комнату пройдем? В ногах правды нет, ну и потом… — Он покосился на соседний двор. — Там уж никто к нашим разговорам прислушиваться не будет.

Расположившись в большой жилой комнате, одну стену которой занимали книжные полки, он продолжал:

— Разрешите предложить вам хорошего винца? С собственного виноградника.

— Нет, спасибо, — отказался Зеленка. — При исполнении.

— Ну что ж, оно и верно, — согласился Галамбош. — Слушаю вас!

— Скажите, товарищ Галамбош, вам знакомо имя Леринца Колечанского?

— Того, что жил на углу? Сожалею, знакомо. Хотя лучше бы не знать мне его никогда. Слышал, убили его в пятницу. Нехорошо так говорить, но что поделаешь: узнав о его смерти, я обрадовался, не то что посожалел. Получил, негодяй, то, что заслужил.

— Отчего же вы так озлоблены на него?

— Потому что это он был злым человеком.

— У вас были какие-то личные причины сердиться на него?

— Были. И еще какие! Дочь мою своей любовницей сделал. А ведь ей тогда не было еще и семнадцати. Уж и не знаю, как он с ней познакомился.

— А вы уверены в этом, товарищ Галамбош?

— Совершенно точно. Сначала заметил, что дочь моя стала поздненько домой возвращаться. Стал следить за ней, хотя унизительно это было — и для нее, и для меня. Но только так и установил, что ходит она к Колечанскому. А потом жена мне сказала, что у дочки нашей ребенок будет. Так вот и узнал я о своем горе. Но в то время еще не было такого закона, чтобы к ответу негодяя привлечь. Но жена настояла, чтобы дочь сама обратилась к Колечанскому, попросила бы помочь ей как-то. А путь был один — противозаконный. И тогда этот подонок заявил ей, что он к незаконным методам прибегать не собирается, что он, видите ли, законы уважать привык! А разве законно то, что он с ней, моей дочерью, сотворил? И помочь ей мы не могли ничем. Я тогда на вагоностроительном работал. Зарабатывал только на хлеб насущный. Где уж нам было денег на врача собрать. Ну а там «венгерские события». Октябрь 1956 года. Дочь моя уверовала, что на Западе с этим делом все в порядке будет. Сбежала. Потом получаю известие, что покончила с собой. Там, на этом «счастливом Западе», и похоронили ее. Не знаю даже, где и могилка-то. А вы еще хотите, чтобы я зла на него не имел?!

Зеленка ничего не ответил.

А Галамбош, немного помолчав, продолжал:

— Подлым подонком он был всегда. Таким до смерти своей и остался. Ведь что значили для него несколько сотен форинтов, чтобы выручить дочку мою из беды. Наверняка были у него и знакомые врачи. Мог он бы спасти мою дочь, да не захотел сделать этого. Отсюда моя ненависть к нему. Это он обрек ее на погибель. А у меня отобрал самое дорогое, что у нас с женушкой было. В жизни нашей. Лишил нас и дочери и внуков, которых теперь у нас уж никогда не будет. Лишил радости стать дедом. Так вот из-за него, подлеца, и поселились с нами под одной крышей горе да печаль…

— Ну за смерть вашей дочери он не в ответе, — возразил Зеленка.

— Как это не он? А кто же еще? Кто довел ее до самоубийства? Да я уверен, что это он и на Запад-то ей бежать помог. Деньги на это дал. Иначе где же могла дочка взять денег на дорогу? Она же во всем и слушалась только его, а не нас с матерью.

— Ну а в остальном какое ваше мнение о Колечанском?

— Негодяй он был. Подлец до глубины души. Одно слово — стяжатель. Всех обирал, кто только к нему в руки попадал. Скажу вам всего один пример. В сорок шестом году я, помню, до ручки дошел, ботинки с ног сваливаются. А знал, что Колечанский втихаря кожами спекулирует. Обратился к нему, дайте, говорю, сосед, кожи на пару подметок. А он мне: что, говорит, вы мне взамен дадите? Дам, говорю, деньги. Сколько запросите. А он как заржет, негодяй. Вы что же, говорит, решили, что я идиот? За какие-то жалкие бумажки дорогую кожу вам на подметки отдать? Нет у меня ни золота, ни долларов, отвечаю я ему, а он: «Зато есть руки. Сад можете мне вскопать». И вот вдвоем с Кечкешем мы ему весь садовый участок вскопали. А там соток тридцать. Три дня с рассвета до темноты спины не разгибая работали. Так он мне, правда, за это пару подметок дал. Но даже куска хлеба не добавил. Хотя у самого еды было тогда невпроворот… Так что за сорок часов тяжелого физического труда пару подметок и заплатил мне.

— Скажите, пожалуйста, товарищ Галамбош, в пятницу вечером вы где были?

— Как и каждый вечер, я и в пятницу у себя в саду работал до темноты. Потом поужинали, спать легли.

— Может это кто-нибудь еще подтвердить?

— Конечно. Соседи ко мне заглядывают. Обычно разговариваем с ними. Если хотите, позову их сейчас сюда.

— Нет, зачем же, — отмахнулся Зеленка. — Но вот говорят, что вы якобы угрожали Колечанскому.

— Уж не меня ли подозреваете в убийстве?

— Не больше, чем любого. Как вы считаете, были у Колечанского враги?

— У богатых людей всегда есть враги. Обычно в их собственном кругу. Мы — рабочие люди, в нас, если закипит гнев, ну смажем обидчику пару раз по морде. Но мы никого не убиваем. Даже если бы заставляли. А господа, это у них всегда было главное занятие — убийство! Так учит история. И я, как человек уже пожилой, могу дать вам совет, товарищ Зеленка?

— Давайте. С удовольствием выслушаю.

— Если действительно хотите найти убийцу, ищите среди богатых! Среди их сынков ищите. Потому что богатство — оно такое дерево, на котором только ядовитые плоды растут. Словом, ищите среди так называемых господ. Убить — явно или тайно, — заставлять до смерти работать, меньше платить или морить голодом, или организовать войну, или повести людей на эту войну — это главное занятие господ. Сколько существует жизнь на земле. Среди них ищите преступников! Вот вам мой совет…

Во вторник утром следственная бригада собралась на короткое оперативное совещание.

Геленчер во главе стола разложил перед собой докладные записки, протоколы.

— Капитан Зеленка, а твой доклад где?

— Не успел перепечатать. Поздно вернулся домой.

— Товарищи, прошу вас докладывать конкретно, без лишних слов. Только то, что относится к делу, — попросил Геленчер.

— Да докладывать-то пока еще нечего, — первым взял слово Коложи. — Известно только, что Леринц Колечанский не выигрывал крупных сумм ни в лотерею, ни на тотализаторе. Один из своих земельных участков в городе он продал частями в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Два других вместе с находившимися на них домами передал государству. За пятьсот тысяч форинтов, которые ему выплатил в виде компенсации наш городской совет. Полученные деньги он использовал для всяких подпольных афер, в частности, для спекуляции автомобилями. Вторую же половину денег он истратил на открытие собственной мастерской по ремонту автомобилей. Более подробно об этих фактах я пока не могу доложить.

— Поэтому я и не назначал вам конкретного срока для окончательных выводов, — заметил Геленчер. — Сабо?

— Янош Колечанский-старший, Радачине и Паланкаине, сестры и брат убитого, живут в нормальных материальных условиях. Долгов у них нет. В моем письменном докладе подробно сказано об источниках их доходов. Выявить какие-то нелегальные аферы не удалось. Но даже за это короткое время было установлено, что никаких кредиторов, срочно требующих оплаты, у них тоже нет. О сыне Яноша Колечанского у руководства предприятия, где он работает, и у коллег мнение хорошее.

— А вы интересовались на работе относительно Балинта Радачи?

— Нет.

— Пастор?

— Нашей задачей было установить связи Леринца Колечанского с женщинами. Мы пока выявили только несколько имен. Они перечислены в нашем докладе. С некоторыми женщинами я уже разговаривал. Как и следовало ожидать, все они отрицали интимную связь с убитым. Я понимаю, что мои результаты ничтожны, по прошу принять во внимание, что у нас на это расследование был всего только день.

Геленчер утвердительно кивнул головой.

— В протоколе допроса супругов Кечкешей фигурирует несколько имен, которые могут вам пригодиться. В остальном Кечкеши повторили то же самое, что они уже рассказывали в субботу.

— Зеленка, твой черед, докладывай.

— У меня тоже в распоряжении имелся всего один день. Я должен был проверить алиби у потенциальных наследников. Я поговорил со всеми шестерыми. Поинтересовался на работе у Балинта Радачи, заходил на квартиру, где он живет. Выяснил, что у Колечанского-старшего совершенно неуязвимое алиби. Но Колечанский — охотник. У него есть охотничье ружье. Сотрудниками по охране характеризуется как честный, откровенный человек. Председатель кооператива с первого дня его основания. Был партизаном во время войны…

— Кавалер ордена «За социалистическое отечество» и других наград, — добавил Геленчер. Немного подумав, посоветовал: — И все-таки его охотничье ружье тщательно осмотрите.

— Есть алиби и у Михая Галамбоша, — продолжал Зеленка. Вечером в пятницу он работал в своем саду до темноты, то есть до восьми часов вечера. Оснований сомневаться в его словах нет. Соседи положительно высказывались о нем. Между прочим, совершенно необязательно, чтобы Галамбош мстил Колечанскому за смерть своей дочери. Пятнадцать-то лет спустя?! Я убежден, что преступление совершил не Галамбош. Алиби двух сестер убитого подтвердить нельзя. Нет алиби и у Мартона Силади, который ухаживал за Литваи, невестой убитого. Силади утверждает, что в пятницу вечером гулял по городу. В прошлом месяце у него была ссора с Леринцем Колечанским. Однако причину этой ссоры он назвать отказался. Грубоватый, сухой, замкнутый человек. С покойным Колечанским они познакомились полтора года назад во время рыбалки. В понедельник Силади ездил в Веспрем… В Веспрем в тот же день ездил в служебную командировку и Янош Колечанский-младший. Это старательный молодой человек, любит свою работу. Недавно, женился, живет в доме своих родителей, но осенью получает от горсовета квартиру. О богатстве дядюшки не знал. Не охотится, марок не собирает. Утверждает, что вечером в пятницу они с женой были в кино. Но доказать этого не может. У него есть прогулочный костюм светло-коричневого цвета, из отворота которого вырван клок материи…

— Итак, можно сделать вывод, — подвел итог Геленчер, — что за исключением Яноша Колечанского и Михая Галамбоша, мы пока никого не можем вычеркнуть из списка подозреваемых. Даже сестер убитого. Продолжай, Зеленка!

— Убийство Колечанского по всем признакам совершено мужчиной, — сказал Зеленка. — И скорее всего это сделал Балинт Радачи. Есть много оснований думать так. Сначала перечислю возможные материальные мотивы данного преступления. Со смертью Леринца Колечанского Балинт Радачи стал бы одним из возможных наследников большого богатства убитого. Поскольку он вырос в доме покойного, он наверняка рассчитывал, что после смерти бездетного богача он наследует все имущество. Или хотя бы часть его. В марте, однако, ему стало известно, что дядя собирается жениться и завещать имущество своей будущей супруге. Так что Радачи пришлось бы смириться со страшной для него перспективой остаться по гроб жизни простым шофером. И тогда он решил не упускать богатства и убил своего дядю до того, как тот успел составить завещание. Это материальный мотив. Но, пожалуй, не менее важны и мотивы психологические. Мы знаем, какой образ жизни вел Леринц Колечанский: не работая, жил в полном довольстве, имел все, что пожелает. Мать Балинта Радачи сама говорит, что благодаря стараниям дяди ее сын сделался таким же жадным до денег, как он сам. И свидетели это подтверждают — ловкач, работать не любит, мечтает о собственной автомашине и богатой беззаботной жизни.

— Ну, такой жизни многие хотят, — усмехнулся Пастор. — Это еще не преступление.

Но Зеленка, бросив на него возмущенный взгляд, продолжал свое:

— Возникает вопрос, почему Радачи переселился из дома своего дяди, хотя там с женой они могли бы жить, имея не только бесплатную квартиру, но и полное обеспечение. Можно почти наверняка сказать, учитывая замашки Леринца Колечанского, что богатый дядюшка попытался склонить молодую Радачи к интимным отношениям, может, даже не без успеха. В результате Радачи сбежал из дома своего дяди. Но, и переехав, продолжал навещать богатого родственника в расчете на его имущество. В целом же я таким образом аргументирую все мною сказанное: Балинт Радачи легкомысленный малый, обременен долгами, даже за квартиру нечем платить. Для совершения убийства он возможности имел. Из всех членов клана Колечанских он один знал привычки своего дяди, поскольку более двадцати лет прожил в его доме. Мне кажется примечательной деталью, что Радачи перед отъездом на отдых заехал проститься только с дядей. Не с матерью! Далее следует учесть, что из всей семьи он один знал о намерении дяди жениться, равно как мог знать, что тот собирается переписать все имущество на свою новую жену. А какое алиби он себе подготовил!

— Это уж точно! Алиби что надо! Комар носа не подточит, — вмешался Геленчер. — В пятницу вечером в доме отдыха металлургов на Балатоне проводили вечер знакомства вновь прибывших отдыхающих. Это точно в то самое время, когда совершилось убийство. По меньшей мере двадцать человек помнят, что Радачи был на этом вечере.

Все недоуменно переглянулись.

— Так что, — нахмурился Геленчер, — не мог же он в одно и то же время находиться и в доме отдыха, и в другом городе, вблизи особняка убитого? Так не бывает. И потому мне кажется, что Радачи нужно вычеркнуть из списка подозреваемых. — Геленчер неодобрительно посмотрел на Зеленку. — Мой тебе совет, Зеленка: хватит подкреплять свои версии неподтвержденными «фактами». Так мы будем только время попусту терять… Ну ладно, продолжим совещание. Деметер, у тебя есть о чем доложить?

— Мы еще не получили заключение наших экспертов. И вообще срок нам назначен — 28-го.

— К пятнице сделай, пожалуйста, следующее, — сказал Геленчер, — у Яноша Колечанского-старшего есть охотничье ружье. Как принято в таких случаях, вызови владельца для проверки и вместе с экспертом по оружию проведите пробную стрельбу. И еще последний вопрос к тебе, капитан Зеленка: кто из имеющихся у нас в списке лиц потерял железнодорожный билет?

— Уже установил. Мартон Силади. А Янош Колечанский-младший, который тоже ездил в Веспрем, свой билет должен был приложить к отчету по командировке.

— Ты спрашивал его об этом?

— Нет.

— Проверь!

— Понял, — произнес удрученный Зеленка.

— У меня ничего нового нет, — сказал Зеленка на оперативном совещании утром в пятницу. — Но вот Деметер хочет сообщить о нескольких важных моментах.

— О трех моментах, — уточнил Деметер. — Скажу также, что заключение по экспертизе осколков стекла и химический анализ еще не готовы. Однако трассолог и эксперт по оружию свое мнение уже высказали. Так вот, во-первых, экспертиза считает, что оба отпечатка ноги слишком, как бы это сказать, совершенны, что ли, для обычных следов. Нет на них размытых краев, как это бывает обычно. Особенно на первом следе. Фотографии не оставляют сомнения, что края обоих следов неправдоподобно четкие. Поэтому прежде, чем сделать окончательный вывод, мы решили провести следственный эксперимент с целью установить, каким образом мог возникнуть такой «идеальный» след.

— Интересно, — пробормотал Геленчер. — Ну что ж, считаю ваш план верным.

— Другой важный момент связан с пулей, найденной под книжным шкафом. Баллистик настаивает на том, что пуля эта попала под шкаф не в результате выстрела из оружия. Однако выяснилось, что за несколько недель до совершения убийства один из соседей и чета старых Кечкешей слышали в доме какой-то выстрел вскоре после наступления темноты. К сожалению, они не могут точно вспомнить день.

— Мы ожидаем от вас фактов. Точных и недвусмысленных выводов, однозначных утверждений, а не догадок, основанных на богатом воображении, — заметил Геленчер.

— Далее я хочу доложить, что получено заключение экспертизы охотничьего ружья Яноша Колечанского. — Деметер сделал паузу. — Пуля, найденная под книжным шкафом, была в свое время выпущена именно из этого ружья. И стреляная гильза, которую нашли возле изгороди, тоже подходит к этому же ружью. Тут уж все сомнения исключаются!

Присутствующие были поражены. И больше всех Зеленка, а Пастор от удивления даже присвистнул.

— У нас имеются фотографии пули и гильзы. Вот ознакомьтесь, — предложил Деметер.

Собравшиеся просмотрели фотоснимки, сравнили их. Нет, эксперт по оружию не ошибался.

— На ружье, — добавил Деметер, — мы нашли отпечатки пальцев только Яноша Колечанского.

— Тогда необходимо взять для исследования охотничьи ботинки Яноша Колечанского и светло-коричневый костюм его сына, — распорядился Геленчер, окинув взглядом коллег. — Деметер, Сабо, выполняйте. Разумеется, соблюдая положенные формальности.

— Вот уж чего не думал, так не думал! — протянул Зеленка.

Миновали два праздничных дня. Третьего мая следственную группу порадовали сообщением, что на очередное совещание приедет начальник управления.

Совещание открыл Геленчер:

— Итак, было установлено, что пулей, найденной на месте преступления, стреляли из ружья, принадлежащего Яношу Колечанскому-старшему. Эксперты осмотрели также охотничьи ботинки Колечанского. Деметер, доложите по этому вопросу.

— Результаты экспертизы весьма интересны, — сказал Деметер, — так, например, резиновая набойка на правом ботинке, помимо обычных гвоздиков, грубо прибита еще и одним большим гвоздем. Отпечаток этого гвоздя виден и на следе. Кроме того, на подошве заметны два перпендикулярных друг другу пореза. По-видимому, ботинком наступили на осколок бутылки. Мы идентифицировали порезы на ботинке и похожие отпечатки на следе. Нет сомнения, что след, обнаруженный нами в саду, оставлен именно ботинком Яноша Колечанского, что мы и зафиксировали в протоколе в присутствии понятых.

— След от ботинка Яноша Колечанского?

— Да, след был оставлен его ботинком. Но не самим Колечанским…

— Теперь я уже ничего не понимаю, — покачал головой начальник. И кажется, он выразил мнение остальных.

— Объясню. Когда ботинки взяли на экспертизу, они оказались тщательно вычищенными. Но как мы все прекрасно знаем, хоть одна песчинка, да найдется. Так вот, на ботинках обнаружены остатки болотистой почвы, а признаков садовой земли на них и в помине нет. — Деметер сделал паузу, чтобы дать собравшимся возможность осмыслить этот факт. — Поэтому мы серьезно подозреваем, что след в саду был сделан не самим ботинком, а гипсовым слепком, который сняли с другого следа, оставленного этим ботинком совсем в другом месте. Это наше подозрение подтверждается и тем фактом, что в саду обнаружены только два следа, причем оба — правой ноги. Естественно, изготовить одну гипсовую отливку легче, чем две…

— Это уж точно! — проговорил задумчиво Коложи. — По-видимому, мы имеем дело с весьма сообразительным и ловким преступником.

— Тот, кто сфабриковал эти следы, явно хотел все подозрения направить на председателя кооператива Колечанского, — добавил Зеленка.

— Ну что ж, — проговорил начальник управления. — Вот вам и косвенные улики!

— Председатель и сам мог изготовить отливки. Это ему труда бы не составило. Конечно, для того, чтобы запутать следствие и подозрения от себя отвести, — насмешливо заметил Зеленка.

— Ну ладно, нам не до шуток, — помрачнел начальник.

Зеленка потупил голову, чтобы избежать осуждающих взглядов товарищей. А ему на помощь уже поспешил Деметер.

— Поступило также заключение эксперта по текстилю, исследовавшего кусочек ткани, висевший на заборе, — докладывал дальше Деметер. — На основании этого заключения мы составили предположительную версию происхождения этой ткани. Клок вырван из отворота пиджака, принадлежащего Яношу Колечанскому-младшему. Отворот имеет ширину около пяти сантиметров. Эксперт по текстилю определил, что материал пиджака и найденного клочка идентичны и по размерам клочок полностью соответствует дырке, обнаруженной нами на пиджаке. Каким образом преступник мог вырвать этот клочок? По нашему мнению, он сначала продырявил пиджак, воткнув в отворот карандаш. Причем сделал он это с внутренней стороны отворота, чтобы дырка не сразу бросилась в глаза. Потом складным ножом из хромированной стали, именно ножом, а не ножницами, он вырезал из ткани отворота треугольник. И в удобное для него время повесил вырезанный клочок материи на шип колючей проволоки, покрытой цинком. Я подчеркиваю: повесил. Это подтверждает и тот факт, что дырка посередине клочка очень аккуратная, кругленькая. Если бы этот клочок был вырван случайно, он в результате физического усилия обязательно изменил бы свою форму, а не был бы таким аккуратно вырезанным.

— Значит, мы можем признать, что подозревали Колечанского-младшего безосновательно? — уточнил Геленчер.

— Совершенно верно, — подтвердил Деметер.

— Преступник — изобретательный человек. И он наперед предугадал многие из наших следственных версий. Однако я уверен, что он тем не менее предвидел заранее не все и потому неизбежно оставил после себя какие-то следы. Просто мы этих следов пока еще не обнаружили…

— Или считаем, что не обнаружили их, — заметил Зеленка негромко.

— Когда вы в последний раз были в доме убитого? Или хотя бы на участке его дома? В саду?

— В 1948 году, когда возвратился из плена. Тогда я дважды заходил к брату.

— Следовательно, вы утверждаете, что в самое недавнее время вы не были ни в его доме, ни на участке? — Геленчер достал из шкафа ботинок. — Скажите, а это ваш ботинок?

Колечанский бросил на ботинок быстрый взгляд.

— Мой.

— Осмотрите его повнимательней, — Геленчер протянул ботинок его владельцу. — На подошве видны два свежих пореза. В каблуке торчит согнутый гвоздь с широкой шляпкой. — Узнаете?

— Как же не узнать. Сам забивал. Каблук вдруг начал отставать от подошвы.

— А теперь взгляните вот на этот снимок следа, оставленного ботинком на почве. Снимок сделан 22 апреля в саду возле дома Леринца Колечанского…

Янош Колечанский явно обеспокоенно и в то же время очень внимательно изучил фотографию, после чего молча возвратил ее.

— Осмотрите и гипсовый слепок со следа, который мы сделали в тот же день в присутствии понятых. След был обнаружен в саду убитого.

— Но это невозможно! Я же не ходил там! — возразил Колечанский.

— То есть, несмотря на предъявленные вам уликовые материалы, вы продолжаете утверждать, что в недавнем прошлом вы на приусадебном участке убитого не появлялись?

— Решительно заявляю об этом.

— И следовательно, вы утверждаете, что ни 22 апреля, ни до того в саду возле дома вашего брата вы не были?

— Ну да! — воскликнул Колечанский с явным облегчением. — Могу одно сказать, если бы я преднамеренно выпалил этой пулей из ружья, то нашли бы вы ее не под книжным шкафом, а в голове моего братца. Я, между прочим, на войне снайпером служил. Да и после войны стрелять не разучился. Могу, если пожелаете, продемонстрировать…

— Где вы обычно храните свое ружье? — спросил Геленчер.

— У себя на квартире. В шкафу. Патроны, те в ящике письменного стола. Ящик закрываю на ключ. Ключ всегда держу при себе.

— И сейчас тоже?

Колечанский достал из кармана ключ.

— Кто, кроме вас, мог иметь доступ к вашему ружью и патронам? И когда?

— К патронам — никто. А к шкафу, где хранится ружье, — все члены семьи в любое время.

— А посторонние?

— Маловероятно.

— Ну а если бы кто-нибудь на какое-то время вынес ружье из вашего дома, вы бы заметили?

— Не знаю. Последний раз я ездил на охоту в феврале. После охоты я почистил ружье и больше в руки не брал.

— Давайте вернемся к вопросу о ваших охотничьих ботинках. Кто мог иметь к ним доступ?

— Любой, кто искал что-нибудь в шкафу. Они лежат там вместе с ружьем.

— Когда вы надевали ботинки в последний раз?

Колечанский задумался.

— В воскресенье 16 апреля. Мы ходили по грибы в лес «Большое болото».

— Что за почва там? Попадались, например, участки сырые, болотистые?

— Конечно. Но я, признаться, на почву внимания как-то не обращал. Грибы ведь искали!

— Ну и все-таки на болото забредали?

— Не исключено.

— А после этого выхода за грибами вы свои ботинки не надевали? Например, для работы в саду?

— У меня нет сада. Так что ботинки я хорошо вычистил и поставил на место.

— Сами чистили?

— Жене такую работу не поручаю.

— Мог их взять из шкафа кто-то другой? Пожалуйста, ответ свой обдумайте получше. Поскольку мы нашли следы этих ботинок в саду вашего брата, значит, кто-то их брал без вас? Не так ли?

— Естественно.

— Кого бы вы могли подозревать в этом?

— Пока никого. Нужно вспомнить, кто бывал у нас в доме между 16 и 22 апреля.

— Хорошо. Если вспомните, немедленно сообщите мне или моим сотрудникам.

— Обязательно сделаю это.

Геленчер приветливо улыбнулся и вытряс из конверта небольшой клочок материи. Протянул клочок Колечанскому.

— Скажите, не напоминает вам что-нибудь сей кусочек материи?

— Можно посмотреть? — вместо ответа спросил Колечанский.

— Пожалуйста.

Колечанский несколько минут пристально разглядывал материю.

— Я не очень разбираюсь в тканях, но мне кажется, что эта похожа на материал одного из костюмов моего сына. По крайней мере цветом. Мне помнится, жена еще говорила, что сын где-то пиджак разорвал. А где вы нашли этот лоскуток?

— Вот нашли, — улыбнувшись, уклонился от ответа Геленчер и, немного подумав, продолжал: — Ваше ружье и ботинок мы оставим пока у себя. Думаю, они нам еще понадобятся.

— Пожалуйста.

— Ну что ж, тогда будем считать допрос оконченным, — объявил Геленчер, поднимаясь. Он кивнул Положи, и тот выключил магнитофон.

— Поскольку официальный допрос окончен, можно теперь и мне задать вам один вопрос? — спросил Колечанский, продолжая сидеть.

— Пожалуйста, — Геленчер снова сел за стол.

— Вот вы допросили меня в качестве свидетеля. Благожелательное ваше отношение ко мне в ходе допроса я тоже почувствовал. А между тем, как я вижу, у вас куча фактов, говорящих против меня. И под стражу вы меня не берете. Как прикажете все это понимать?

Геленчер улыбнулся.

— А вот это уже служебная тайна, — сказал он.

Полчаса спустя в кабинет Геленчера прибыл и Колечанский-младший.

— Из вашего пиджака когда-то был вырван вот такой лоскуток, — сказал ему Геленчер. — Можете сами в этом убедиться. Объясните, пожалуйста, когда и где вы могли повредить ваш пиджак?

— Понятия не имею.

— А вы подумайте. Не спешите, — остановил его Геленчер. И стал терпеливо дожидаться ответа.

— Может быть, шестнадцатого апреля, в воскресенье?

Мы грибы ходили в лес собирать, и я помню, тогда пиджаком зацепился за куст шиповника. Пиджак-то я отцепил, а вот насчет злополучной дырки не подумал. Надо было посмотреть. Словом, это могло случиться именно там…

— Вы сами-то когда обнаружили, что пиджак порван?

— Сам я не обнаружил. Мама заметила. Да и то только на следующей неделе. Сказала мне. Она, помню, еще очень сокрушалась, что самого клочка не осталось, иначе она зашила бы дырку так, что и не заметишь.

— Итак, вы говорите, что шестнадцатого апреля вы собирали грибы? «Вы» — это кто?

— Ну кто? Родители мои и мы. Младшая сестра дома оставалась. Да супруги Радачи еще были с нами…

— Продолжайте.

— Ну, все были в хорошем настроении. Шутили. Затеяли даже соревнование, кто больше грибов наберет. Потом жарили на прутиках сало. Над костром. Кто же тут будет приглядываться, на какие-то там пустяки внимание обращать?

— Вы все еще о пиджаке? Кстати, вы считаете пустяком, что порвали один из своих костюмов?

Ну какой это костюм?! Так, дешевенькая одежонка для загородных прогулок. Я его в прошлом году специально для этих целей и купил. Так что дырку эту я сразу не заметил, потом же, к полудню, как слегка пригрело, я пиджак вообще с себя сбросил… А вы этот лоскут где нашли? — спросил он, кивнув на обрывок материи.

Геленчер промолчал.

— Ах, вон в чем дело! — воскликнул Колечанский. — Значит, специально обыскали весь лес?

— Какой размер ботинок вы носите?

— Сорок третий.

— А отцовские охотничьи ботинки вы иногда надеваете?

— Нет. А зачем? Кстати, у него и нога на два размера больше моей.

— Ну, когда больше — это делу не помеха. Вот, когда меньше, тогда — да! А охотничьим ружьем отца вы пользуетесь?

— Несколько раз доводилось стрелять из него. Раза три. По осени. Когда, разумеется, отец сам предлагал. Ну в стрельбе я ему, конечно, в подметки не гожусь.

— И где же вы стреляли? В лесу?

— Да, в лесу. Ставили пустые бутылки на бугорок и стреляли.

«Ага! Вот откуда следы стекла на пуле, — подумал про себя Геленчер. И сам удивился. — Неужели преступник еще прошлой осенью подобрал пулю и гильзу и хранил их до нужного ему часа? Выходит, он уже тогда готовился совершить преступление».

— Вы говорите: мы стреляли. Кто — «мы»?

— Ну все члены семьи, кто ходил по грибы.

— Осенью вы тоже ходили за грибами?

— А что? Мы грибы в любое время любим собирать. Только в тот раз не за шампиньонами ходили, а по грузди. Вы не находите странным, товарищ Геленчер, что человечество до сих пор не задумывалось над тем, чтобы начать разводить грибы в огородах, садах. А вот некоторые муравьи, например, опередили нас, людей. Полагаю, что, разводя грибы, люди могли бы производить куда больше питательного белка, чем с помощью самого интенсивного животноводства. С гектара поля можно, например, собирать по многу десятков тонн отличного, питательного и вкусного белка…

— Когда вы ездили в Веспрем?

— На другой день после того похода за грибами.

— Где ваш железнодорожный билет?

— К сожалению, потерял.

— Когда?

— Значит, так, в понедельник я был в Веспреме. Во вторник, помню, билет у меня еще был. А в среду, когда я хотел отчитаться по авансу, я уже билета не нашел. Но бухгалтер наш не очень строг и согласился принять с моим отчетом вместо двух билетов один.

— А не могли вы его потерять в саду вашего покойного дяди?

— Там я никогда и не был, значит, и потерять не мог.

— Не были? Но тогда как же вы объясните, что вот этот клок материи, который, как вы сами признали, вырван из отворота вашего пиджака, оказался на проволочной изгороди в саду вашего дяди?

— Вот как? Там, говорите, его нашли?! Но я в саду действительно не был! Между прочим, как известно, не одна пегая собака бегает по белу свету. Костюм я купил в магазине. Можете спросить у продавцов, сколько они таких за день продают? Так что всех, кто ходит в таких пиджаках, можно тоже взять под подозрение, как и меня.

— Вы забыли, что это не просто клочок, а часть именно вашего пиджака. Цвет, фактура, размер клочка — все сходится.

— А вы правы, — смущенно улыбнулся Колечанский-младший и покраснел. — Это уж вовсе маловероятно, чтобы могли порваться совершенно одинаково пусть даже похожие пиджаки.

— Вот и мы тоже так думаем. Однако есть еще и другие улики… — сказал Геленчер и достал из шкафа гипсовый слепок. — Вот взгляните. Мы сделали гипсовый слепок со следа, обнаруженного в лесу, на болотистой почве. Такой же след мы нашли и в саду вашего дяди. Рядом с изгородью, на которой висел этот кусочек материи. Товарищ Колечанский, ваш отец признал, что этот след от его охотничьего ботинка. Но и он отрицает, что был в названном саду…

— Отец признал, что след был действительно оставлен его ботинком?

— А что ему еще оставалось делать? Вы сами можете сравнить, — Геленчер приставил гипсовый слепок к повернутому вверх подметкой ботинку.

Молодой Колечанский внимательно посмотрел на слепок, затем на ботинок.

— М-да, я тоже признаю: след оставлен этим ботинком. Но отец действительно там не ходил, если он так говорит…

— Тогда остается одно: ходили там вы…

— Чтобы бросить тень подозрения на отца? — взорвался Колечанский-младший.

— А какой еще вывод могли мы сделать? — с невинным видом спросил Геленчер.

— Вы ошибаетесь! Такой вывод неправилен и не соответствует действительности! — возмутился Колечанский-младший. Потом, немного успокоившись, начал доказывать: — Конечно, теоретически я мог надеть эти ботинки, пойти в них в сад своего дяди, а затем убить его. Но я не делал этого!

— А я с полным основанием могу сомневаться в этом вашем рассуждении, — возразил Геленчер. Ему пришлось собрать все силы, чтобы удержаться от улыбки. — Ботинки принадлежат вашему отцу, вы живете с ним вместе, значит, теоретически вы тоже могли надеть эти ботинки. И билет железнодорожный вы потеряли. Напрашивается предположение, что в саду вашего дяди нашли именно вами потерянный билет.

— Неправда!

— Почему же? Билет обнаружен в саду в присутствии понятых.

Колечанский-младший задумался, посмотрел и сказал:

— Ну все понятно. Понятно, почему вы меня подозреваете. После смерти моего дяди отец наследует одну треть его имущества. Так что на меня тоже могло перепасть по крайней мере полмиллиона. Логично? Теперь улики. Они тоже есть. И тоже против меня. Клочок материи, вырванный из моего пиджака. Нашли его в саду моего убитого дяди. В Веспрем я действительно ездил, но билет потерял. И обнаружили его там же. В том же саду обнаружили отпечаток ботинка моего отца. Дядя мой был убит в пятницу вечером. В тот самый час, на который у меня нет доказуемого алиби. Итак?..

— Вы совершенно точно суммировали все доводы. Пожалуй, я и сам не смог бы сделать это лучше, — констатировал Геленчер. Он внимательно слушал, пока говорил инженер. От его внимания не ускользнуло и то, что в голосе Колечанского-младшего звучал иронический вызов. И сам инженер был при этом абсолютно спокоен: не волновался и, видимо, не испытывал ни капельки страха.

— После всего этого вы меня арестуете? — спросил вдруг Колечанский все так же спокойно, почти даже весело.

— Позвольте мне теперь сформулировать нашу точку зрения, — возразил Геленчер. — Передо мной молодой инженер, любящий свою работу, отличник труда, получивший за это совсем недавно правительственную награду. Женат. Жена тоже работает. Супруги на две зарплаты вполне могут жить без всяких забот. Долгов у них нет. Ведут безупречный образ жизни. Если понадобится, мы всегда можем найти молодого главу семейства. Так зачем же мне вас задерживать, арестовывать?

— Спасибо за добрые слова. Но знаете, почему вы меня не арестовываете? Совсем не поэтому. Просто у вас нет прямых улик против меня! А нет их потому, что их не может быть! И никогда вы их не найдете, так как я не совершал этого преступления. И этот факт, кстати, вы тоже можете хорошо использовать для дальнейшего следствия. Одним подозреваемым меньше! Более того, вы можете рассчитывать на мою помощь. В свободное время, разумеется. И я сделаю все для того, чтобы напасть на след негодяя, который так усердно пытался впутать меня в эту грязную историю. Меня и моего отца!

— Не думаю, что вы могли бы оказать нам серьезную помощь. Время сыщиков-любителей прошло.

— Понимаю. Ныне даже хорошо подготовленный специалист, не говоря уже о любителе-дилетанте, не может состязаться с мощным, оснащенным современной техникой аппаратом сыска. Однако не забывайте, что, с точки зрения сторонников высшего образования, Фарадей и Эдисон были тоже всего лишь любителями-дилетантами.

Геленчер согласился с его доводом.

— Что ж, если вы тоже подумаете над этим делом, мы будем вам весьма признательны. Только сообщите и нам о результатах своих размышлений. А чтобы облегчить задачу, я скажу вам несколько вопросов, на которые мы сами пока еще тщетно ищем ответ. Во-первых, кто имел доступ к вашей одежде? Второе: кто мог взять — даже на самое короткое время — ботинки вашего отца? И третье: кто мог стрелять из его охотничьего ружья? Ну и наконец: кто же все-таки убил вашего дядю?

— Думаю, что, помимо меня и моего отца, вы уже проверили и всех остальных членов семьи. Не так ли?

— Да, всех членов. Но вы, кажется, имеете в виду еще кого-то?

— Нет. Только ведь в семье могут быть и такие члены, о существовании которых мало кто знает. У моего отца, например, был дядя, который сам умер в 38-м году, но у него были жена и дочка. Во время войны их угнали в какой-то концентрационный лагерь в Германии. Как мне известно, они погибли в Освенциме. Но они могли и уцелеть. И с тех пор у моей этой двоюродной или троюродной, как ее там, сестры могли быть уже взрослые дети. Повторяю, если она уцелела, конечно. Кроме того, и у моего убитого дяди могли быть внебрачные дети. В этом городе. Или где-то в другом месте…

— Как, есть еще и такие дети? — переспросил Геленчер удивленно.

— Я не знаю наверное, но они могут быть. И если есть, то ведь и они тоже являются наследниками. Вот вам еще одна возможность…

Геленчер задумался.

Зеленка трижды просмотрел протокол осмотра места преступления с приложенными к нему фотографиями. Еще раз перелистал докладные записки и отчеты сотрудников. Бросив взгляд на стол, на пакеты с уликовыми материалами — в запечатанных флаконах, пробирках и в целлофановых мешочках, Зеленка задумался, пытаясь представить себе последние часы жизни Леринца Колечанского.

Итак, накануне происшествия Леринц Колечанский все приготовил к предстоящей рыбалке. Где-то наловил пиявок, накопал червей. После обеда прилег поспать, затем долго варил кукурузу на приманку. Только вечером, уже после ужина, сел к столу, чтобы приладить на удочку новый сверкающий на солнце поплавок. Когда Кедкешне принесла ему кофе, он уже сидел у стола и был занят поплавком.

Это был последний раз, когда его видели в живых. Исключая, естественно, убийцу, который мог наблюдать за ним снаружи из сада, через тонкую занавеску. Но занавеска не повреждена — значит, преступник в окно не стрелял и в комнату ничего не вбрасывал? Это тоже факт, констатировал Зеленка и снова задумался. Затем, взглянув на фотографии, он разложил перед собой те из предметов, что были найдены на столе убитого в утро, когда осматривали место преступления: уцелевшее дно хрустального стакана, напильник, почти готовый поплавок и кусок бальзового дерева, над которым покойный работал перед смертью, раскрытый складной нож и высыпанные из пробирки на лист бумаги мелкие осколки стекла и хрусталя.

Солнечный луч падал прямо на стол, и осколки хрусталя всякий раз, как только следователь даже слегка дотрагивался до листа бумаги, вспыхивали яркими огоньками.

«А они действительно здорово сверкают на солнце!» — отметил он про себя. Он попытался реконструировать последние минуты жизни убитого. При первичном осмотре стола на нем не было обнаружено ни опилок, ни стружек. Значит, углубление в поплавке, куда Леринц Колечанский собирался поместить хрусталик, он высверлил раньше, в своей «мастерской». Там у него имелись все необходимые для этого инструменты. А то, что произошло потом, было просто взрывом. Но взрывом чего?

Нет, не продвинулся он в разгадке этого загадочного явления ни на шаг вперед. Или, может быть, все-таки?..

И вдруг в голове Зеленки мелькнула неожиданная мысль. Он достал протокол патологоанатомического вскрытия. Быстро пробежал страницу, вторую и здесь, как он и предполагал, нашел нужную фразу: «На большом и указательном пальцах левой руки множественные ранения. Ткани на концах пальцев совершенно размозжены». Еще раз просмотрел фотографии. Концы двух пальцев руки действительно были измочалены в лохмотья. Что это? Может быть, Колечанский поднял руку в момент взрыва? Или стеклянный шарик взорвался у него прямо в руке? Ну конечно! Так оно и есть! В руке…

Члены семьи Яноша Колечанского обычно возвращались с работы почти одновременно — около пяти-шести вечера. Но после допроса сын и отец вернулись домой раньше других.

— Поговорить хотел бы с тобой, — сказал Колечанский-младший, встречая отца у порога.

— Пока мы одни?

— Да. Придут остальные — помешают…

— Знаешь что? Пойдем лучше на нашу с матерью половину, — пригласил Колечанский сына к себе. Здесь они сели к письменному столу.

— Скажи, тебя сегодня тоже допрашивали? — поинтересовался сын.

— Да. Майор Геленчер.

— А ты и не сказал мне, что с тобой уже беседовал капитан Зеленка! Почему ты не позвонил мне сразу же после допроса у майора Геленчера? — спросил с упреком Колечанский-младший.

— Послушай, сынок. Не сказал я тебе ничего, потому что знал: и без моей помощи ты сумеешь защитить себя, какие бы отягчающие улики тебе ни предъявили. Ну и еще потому, чтобы у следователя не родилось подозрения, будто мы с тобой за его спиной сговариваемся.

— Понятно. Может, ты и прав, так лучше.

— Между прочим, у Геленчера есть довольно веские улики. Думаю, что он и тебе тоже говорил о них.

— Угадал.

— Иначе он и не стал бы нас с тобой допрашивать. Ведь я же практически ничего не знаю, что там случилось с моим братом, а твоим дядей. Знаю только то, что услышал от самого майора Геленчера. А он, видишь ли, считает, что у меня могли быть какие-то мотивы для совершения этого преступления. Ведь теперь я тоже один из наследников!

Колечанский-младший молчал. Он не хотел говорить о том, в чем не был уверен.

— Ну а потом… — начал Колечанский-старший, но тут же оборвал фразу, потому что в комнату вошла жена. Эстер поздоровалась, поцеловав сначала мужа, потом сына.

— О чем это у вас тут секретное совещание? — спросила она.

— Я тебе потом расскажу.

— Мы расскажем, — поправил отца сын.

Колечанская понимающе улыбнулась им.

— Ладно, тогда я пойду ужин готовить.

И удалилась на кухню.

— Между прочим, мама еще ни о чем не знает. Не хотелось ее понапрасну тревожить, — сказал Колечанский-старший.

— Пока не стоит. Ну так что же было потом? — напомнил сын о прерванной фразе.

— Потом… Кто-то, сказал мне следователь, стрелял в Леринца из моего ружья.

— Это точно?!

— Точно. Сам убедился. Видел пулю и гильзы. Внимательно изучил фотографии, сделанные с них. Эксперты произвели несколько пробных выстрелов. Ну и еще: оказалось, что в саду нашли след от моего ботинка.

— Это я уже знаю.

— И последнее. Геленчер спросил, ходил ли я на днях где-нибудь по болотистой почве…

— Так ведь это когда мы были в лесу «Большое болото».

— Вот, в общем, и получается, что у меня-то как раз и нет никакого алиби.

— И у тебя нет? — удивился Колечанский-сын.

— Да вот так. Нет.

Несмотря на эту грустную констатацию, они обменялись довольно веселыми взглядами.

— Я-то вначале считал, что у меня уж такое алиби, что только позавидовать можно, — пояснил Колечанский-старший. — Но вскоре меня разубедили: ведь поначалу я забыл, что в пятницу после работы заходил за мамой, чтобы взять ее на наш праздник. Получается, что, пока я ходил домой, я мог, так сказать, «по дороге» пристрелить Леринца!

— Ну а я с Илдико в кино были в это время. И доказать это тоже, увы, не могу.

— Выходит, мы оба с тобой сели в лужу.

— По самую шею!

— Ну а какие у них еще есть улики против тебя?

— Геленчер предъявил мне клочок материи, вырванный из моего пиджака. Его нашли где-то на изгороди в саду дяди Леринца. Ну а мой билет в Веспрем валялся возле отпечатка твоего ботинка.

— Твой билет?!

— Ну и что? Это вполне возможно! Я ведь свой билет действительно потерял.

— Вот-вот. Словом, мы с тобой порядком запутались в чьих-то хитроумных сетях, — подвел итог Колечанский-старший.

— А ведь улики еще всякие могут быть… — вслух подумал молодой Колечанский. — Хотя уже и эти, о которых мы с тобой знаем, достаточно тяжелые. На языке юристов, вероятно, можно было бы выразить это так: улики дают основание для серьезного подозрения. Давай-ка, отец, исследуем положение дел с нашей точки зрения. Мы не убивали. Значит, существует настоящий убийца. Какие же из этого можно сделать выводы? Во-первых, что преступник побывал у нас в доме, надел твои ботинки, взял твое ружье, пошел в сад дяди Леринца и оттуда произвел смертельный выстрел. Затем для того, чтобы подозрение пало не на него, а на нас, он вырвал клок материи из моего пиджака и украсил им изгородь сада дяди Леринца. Украл мой железнодорожный билет и заботливо положил его вблизи следа от твоего ботинка. Потом он водворил на место ружье и ботинки, предварительно стерев свои отпечатки пальцев. Причем ботинки он тщательнейшим образом вычистил, чтобы не было заметно, что ими кто-то пользовался. А теперь вот сидит себе спокойненько и смеется над нами. И надо сказать, с полным основанием. Что-что, а бросить на нас тень подозрения ему удалось.

— Вот тебе и вся сказка! Только очень уж часто в твоих предположениях все получается «случайно». Самая первая случайность, что кто-то дважды смог «случайно» побывать у нас в квартире. Именно в те часы, когда она была пуста. «Случайно» он увидел твой пиджак и вырвал из него клочок. И опять-таки «случайно» ни с кем не встретился в саду Леринца.

— Значит, такое предположение вряд ли приемлемо. Очевидно другое — есть кто-то, кто очень сильно нас с тобой ненавидит. Или ненавидел дядю…

— Это тоже не исключено, — задумался отец. — Например, человек, который хотел отомстить ему из ревности.

— Или очень сильно хотел заполучить его богатство. Все признаки говорят за то, что преступника надо искать среди наших родственников.

— Ты имеешь в виду твоих теток? Но учти, что такое преступление не смогла бы совершить женщина. Женщины, когда хотят кого-то убить, редко пользуются охотничьим ружьем.

— Да нет, на них я и не думаю. Но у дяди Леринца может оказаться один, а то и несколько внебрачных детей. Это очень даже возможно. Насколько я знаю, он был рабом двух страстей — богатства и женщин. Он всегда хотел иметь деньги и всех женщин, которые попадались ему на глаза. Так что у него вполне могут быть внебрачные дети.

— Ну это пока одно только предположение. А на предположении, сам понимаешь, далеко не уехать. Номы все равно не можем сидеть сложа руки. Какой-то подлец здорово впутал нас с тобой в это дело. Так что нам самим и нужно очищаться от подозрений. А то пойдут слухи, и наша репутация пострадать может. А я не хочу, чтобы в родном городе на нас искоса поглядывали, избегали, будто прокаженных.

— Согласен с тобой, надо действовать, — поддержал отца Колечанский-младший. — После допроса я записал для себя несколько вопросов, на которые мы должны обязательно сами найти ответ.

— Ну что ж, давай, читай их вслух.

— Вопрос первый: что мы на данный момент знаем о преступнике? Знаем, что он взял твое охотничье ружье, а в пятницу вечером застрелил дядю Леринца. Утром в субботу ружье снова было в шкафу.

— Чего не знаю — того не знаю.

— Хорошо. Продолжаю. Убийца взял ружье, пострелял немного, а потом принес его обратно. Равно как и твои охотничьи ботинки. Затем он вырвал клок из моего пиджака и повесил его на изгородь в саду дяди Леринца. Безусловно, он знал, что я ездил в Веспрем и, украв потом мой железнодорожный билет, положил его рядом с отпечатком твоего ботинка. Из всего этого можно сделать вывод: он хорошо знает всех нас, у него есть ключ или отмычка от нашей квартиры, ему даже было известно, что в пятницу вечером нас не будет дома, и он воспользовался этим.

— Откуда же он мог знать, дома мы или нет?

— Ну ответ на этот вопрос нужно еще поискать. И второй вопрос: кто же все-таки убил дядю Леринца и почему?

— Ответ нечего искать. Он очень прост: или из мести, или для того, чтобы завладеть его богатством.

— Во втором случае убийце надо еще быть и наследником. Значит, мы все ближе подбираемся к личности преступника?! А если получим ответ на третий вопрос, тогда будем совсем рядом: почему в интересах убийцы — бросить тень на нас? Возможны два ответа: во-первых, чтобы получить наследство вместо нас.

— То есть, чтобы исключить нас из числа наследников?! — вставил отец.

— Совершенно верно. И это возможно. Но есть и вторая вероятность. Этот человек нас ненавидит. И очень сильно!

— Еще как!

— И наконец, последний вопрос: почему нас с тобой до сих пор не арестовали? При таких-то обличающих нас уликах?

— Этот вопрос я уже задавал Геленчеру. И как ты думаешь, что он мне ответил? А вот что: говорит, это служебная тайна! Ха-ха-ха!

— Я тоже его спросил об этом. Он и мне не ответил. Уклонился от прямого ответа, — сказал, улыбнувшись, Колечанский-младший. — Словом, у милиции просто имеются доказательства, подтверждающие нашу непричастность к делу. И потому они нас не арестовали. А может быть, потому, что они могут это сделать в любой момент?

— Ну что ж, в этом есть что-то. Ну какие еще вопросы ты надумал?

— Все, пожалуй.

— Выходит, не много же мы с тобой знаем. Как, к примеру, убили твоего дядю?

— Убили как? Застрелили. И для этого убийце понадобилось твое ружье. Убийство было осуществлено в пятницу вечером, между семью и одиннадцатью часами вечера.

— А это ты откуда взял?

— Вы вдвоем были на празднике кооператива. Домой возвратились после полуночи. А мы в семь часов вышли из дома, потому что перед кино хотели посидеть в кафе. Домой вернулись в десять тридцать. Сестренка Эстер с приятельницей были на премьере в театре, мы уже спали, когда она пришла. Следовательно, вечером от семи до половины одиннадцатого в доме у нас не было никого. За это время преступник дважды мог побывать у нас в квартире. Сначала взять твои ботинки и ружье, а потом принести их обратно. А вот как он сумел раздобыть мой железнодорожный билет? Этого я не знаю…

— Может быть, он тоже ездил в Веспрем.

— Ну, такое предположение можно сразу отбросить. Просто будем считать, что билет действительно мой. Но вот как он его смог заполучить? У меня в конторе? Если действительно там, то число подозреваемых сильно возрастает… хотя я другое думаю…

Но тут Колечанскому-младшему пришлось, как говорится, прервать свое выступление: в комнате одна за другой появились сразу три женщины — его жена, мать и младшая сестра.

— Нет, так не пойдет! Неужели вам не стыдно? — напустилась на мужа Илдико. — Даже вечером вы оставляете нас одних!

— Ну и о чем вы здесь секретничаете? — спросила Эстер-младшая, целуя отца. Ему это очень нравилось. Он любил свою дочь.

Колечанский-старший поднялся и предложил:

— Давайте, дети, выйдем в столовую и поговорим. В конце концов, это ко всем имеет отношение.

В столовой все впятером они расположились вокруг стола.

— Так, спрашиваете, о чем мы с Япошкой секретничали? — начал Колечанский-старший с вопроса дочери. — А о том, что теперь делать, чтобы нас с Яношем не упекли в тюрьму на долгое время…

— А то и на виселицу! — дополнил сын. — За предумышленное убийство!

— Ты это серьезно? — испуганно всплеснула руками Илдико.

— Вполне.

— Уж не вас ли обвиняют в убийстве дяди Леринца?! — вскричала Эстер-младшая.

— Пока еще не обвиняют. Но подозревать подозревают. Если бы обвиняли, нас бы уже здесь не было. А сидели бы мы сейчас и хлебали изысканный тюремный супец, — добавил Янош-младший, бросив взгляд на жену.

— Да вы шутите?! Или всерьез? — взорвалась Эстер-старшая, мать.

— Какие уж тут шутки. Лучше послушайте нас.

И Колечанский-старший рассказал им о разговоре с сыном и двух допросах в милиции.

— Невероятно! — возмущенно проговорила Эстер-младшая.

— Вот и я то же самое говорю, — улыбнулся отец.

Мать Яноша, вся бледная, молчала, до боли сжав руку мужа. Взглянув на нее, Янош-младший рассмеялся.

— Ну, вижу, мы вас порядком перепугали. Не бойтесь, дело не такое уж страшное, как сначала кажется. Конечно, косвенные улики, говорящие против нас, достаточно веские. Однако наверняка милиции известно кое-что такое, что говорит в нашу пользу. Только бы знать, что именно?

— А это-то как раз и является служебной тайной! — весело подхватил отец.

— У нас ко всем вам просьба, — продолжал Янош, — подумайте хорошенько и дайте мне ответ.

— Классический случай: убийство в запертой комнате! — заметила Эстер-младшая. — Излюбленный прием авторов детективных романов. Его изобрел еще Эдгар По наряду с другими подобными приемчиками.

— Но убийцы из-за угла тоже имеют обыкновение в окна стрелять, — добавила Илдико.

— Верно! — ответил с улыбкой Янош-младший. — И кто же в данном случае «убийца из-за угла»?

— Честно говоря, я подозреваю Балинта, — проговорила Эстер-старшая. — Не скрою: не люблю я его. Есть в нем что-то отталкивающее. Звериное. У меня в голове не укладывается, как это Жужа могла пойти за него замуж?

— Ну, любить я его тоже не люблю. Однако это еще не основание подозревать, что он убийца, — решительно возразила Илдико.

— Да он и не мог этого сделать хотя бы потому, что у него стопроцентное алиби, — отозвался Колечанский-старший — В четверг он уехал и отдыхает теперь в Балатонугроце.

— Значит, убийцу надо где-то в другом месте искать? — задумчиво проговорила Илдико. — А где?

— В том-то и вся хитрость. Где? — заметила Эстер-младшая.

Брат ее рассмеялся.

— Какое счастье, что мы не одиноки и нас бережет наша милиция.

— По-моему, мы на ложном пути! — заявил Деметер. Однако в голосе его не было и нотки разочарования.

— Что?! — возмутился Коложи.

— Так что же все-таки могло взорваться? — задал свой очередной вопрос оживившийся Зеленка.

— Заключение экспертов прояснило кое-какие ранее не уточненные пункты.

— Да? А ну давай читай сочинения твоих экспертов поскорее!

Деметер окинул взглядом следователей. С загадочной улыбкой он извлек из портфеля заключение экспертизы и положил его рядом с чистым листом для возможных заметок.

— Ну так вот, экспертизой установлено, что осколки стекла относятся к двум различным предметам — хрустальному стакану и литому стеклянному шарику, так называемой «батавской капле». Это величиной с горошину литое стекло получают путем резкого охлаждения в воде капли расплавленного стекла. Причем поверхность капли остывает и затвердевает быстрее, чем ее сердце-вина. В результате внутри капли создается большое напряжение материала. Поверхность же ее так прочна, что по ней можно даже бить молотком — не раскрошится. Зато, если слегка поскрести или отломить хвостик, капля взрывается. Причем с необычайной силой, поскольку вступает в действие созданное быстрым охлаждением расплава внутреннее напряжение. Такая капля стекла величиной с горошину, если ее повредить, когда она находится в стакане с жидкостью, может разнести стакан вдребезги…

Другой наш вопрос к экспертам был такой: если осколки являются частицами предмета из более толстого стекла, то что стало причиной разрушения? Ответ на этот вопрос вам уже известен. Капля была либо чем-то повреждена, либо у нее сам по себе отломился хвостик. У меня все.

— Поскольку в комнате Леринца Колечанского в момент смертельного ранения никого не было, ясно, что смерть его вызвана взрывом, — подвел итог Геленчер. — И тогда можно высказать гипотезу, что убитый случайно или намеренно сам вызвал взрыв. Если мы примем эту гипотезу, — а на основании заключения эксперта ее можно принять, — следствие можно прекратить.

Все дружно запротестовали.

— Но ведь совершено преступление!

— Преднамеренное убийство!

Зеленка задумался. Он представил себе упавшего на стол Колечанского с разможженными пальцами, залитый кровью стол, поблескивавшие мелкие-мелкие осколки стекла и сверкающий на солнце поплавок. Оказывается, Леринцу Колечанскому нужно было сделать всего лишь одно движение — царапнуть находившийся у него в руке стеклянный шарик, чтобы он взорвался. Геленчер прав, Колечанский, ничего не подозревая, сам вызвал смертельный взрыв. А вот вручил ему стеклянную горошину человек, который знал эту ее особенность! И вручил с явным желанием, чтобы горошина, взорвавшись, убила Колечанского. Значит, этот человек сознательно вызвал его смерть. И потому повинен в смерти Колечанского. Это как если бы он дал своей жертве быстродействующий яд в пище или в стакане вина. Да здесь еще был даже соблазн, приманка! Красивый поплавок.

— Зеленка, ты же не слушаешь?! — напустился на него Геленчер.

— Неправда. Я слушаю, — встряхнулся от своих раздумий Зеленка.

Геленчер, пожав плечами, продолжал.

— …Мы, однако, не вправе отбросить и другое предположение: кто-то подкинул в окно опасную для жизни «батавскую каплю». Она стукнулась о стол или о напильник и взорвалась. Эту версию подтверждают обнаруженные в саду под окном следы. Какая из двух гипотез правильная — ответ на этот вопрос мы, к сожалению, не находим и в заключении экспертов.

— Я принимаю заключение экспертов, — нарушил молчание начальник управления. — И мне не остается ничего другого, как признать, что Колечанский скорее всего случайно отломил хвостик «капли». В момент взрыва в руке у него находился напильник. Я не могу одобрить такой тенденции в деятельности следователя, когда он обязательно хочет найти преступника. Если мы не убеждены твердо, что совершено преступление, нам никто не приказывает, никто не заставляет тратить время на поиски несуществующего убийцы. В данном случае наши сомнения вполне обоснованны. Конечно, могло быть и так, что кто-то вбросил в окно эту странную «каплю». Но теперь я пришел к выводу, что просить разрешения продолжать следствие на основании вскрытых нами до сих пор фактов бессмысленно…

— Да, но возникли новые обстоятельства и новые факты… — нарушая дисциплину, перебил начальника Пастор. Поймав на себе строгий, осуждающий взгляд начальника, он испуганно замолчал.

— Ну что ты умолк? Давай, давай! — сказал начальник, хотя он был явно недоволен тем, что его перебили.

— У Леринца Колечанского есть еще и внебрачный сын, — сказал Пастор. — Парень двадцати лет. Покойный Колечанский все эти двадцать лет по суду платил на его содержание алименты. У меня еще не было времени переговорить с матерью ребенка. Звать молодого человека Леринц Фодор.

— Значит, все-таки есть генеральный наследник?! — вскричал Геленчер.

— Или главный подозреваемый?! — добавил, оживившись, Зеленка.

— Сегодня после обеда я отправлюсь к матери этого молодого человека. А если удастся, поговорю и с ним самим, — сказал Пастор.

— Коложи, а как велико наследство, оставшееся после смерти Колечанского? — поинтересовался Геленчер.

— Официальная опись имущества уже начата, но еще не закончена. Стоимость дома, обстановки, участка в тридцать соток, по предварительной оценке, составляет около полутора миллионов форинтов. Сумма вкладов в сберкассе известна. Специалисты по филателии еще не оценили коллекцию марок. Потому что коллекция эта большая и очень ценная, стоит больше миллиона форинтов.

— Словом, общая сумма приближается к семи миллионам форинтов? — уточнил Геленчер.

— Да, примерно.

— Теперь выслушайте новое задание: нужно выявить, кто из специалистов по стеклу мог изготовить «батавскую каплю». Поручаю это Коложи и Сабо. Зеленка, через несколько дней возвращается домой твой дорогой подозреваемый, переменил тон Геленчер. — Им ты и займешься.

— Балинтом Радачи?

— Угадал, — подтвердил Геленчер.

— Но о других делах, находящихся в производстве, тоже не забывайте, — предупредил начальник. — Повторяю: через две недели вы либо докладываете о результатах, либо мы закрываем дело. Поскольку я больше разрешения на продолжение следст ия просить не буду. Есть еще интересные факты о Леринце Колечанском?

— Пастор, твое мнение? — спросил Геленчер.

Пастор разложил перед собой на столе заметки и, поразмыслив немного, сказал:

— Убитому Леринцу Колечанскому в начале войны было двадцать лет. Его отцу удалось освободить сыночка от призыва в армию. Пока жив был отец, он следил за сыном строгим отцовским взглядом. Заставлял работать. По показаниям многих свидетелей, Леринц много лет водил машину отца, изучил во всех тонкостях автомобиль. Это ему впоследствии очень пригодилось. В кругу знакомых отца, довольно-таки широком, они нелегально скупали сырые необработанные кожи. Отец отдавал их выделывать на кожевенные заводы своих знакомых. Часть продукции он продавал по спекулятивным ценам, а большую половину кож спрятал в подвале и замуровал гладкой кирпичной стеной. Раз в неделю молодой человек имел выходной. В сорок четвертом году родители Колечанского находились в бомбоубежище, когда туда попала бомба. После их гибели Леринц Колечанский наследовал коммерческое предприятие отца, дом, коллекцию марок и спрятанные в подвале кожи. А поскольку он и раньше вел дела отца и распоряжался землей всей семьи, то, по существу, он и стал полномочным хозяином всего имущества клана. Старший брат его, Янош, еще до смерти отца попал в плен, и вся работа по коммерческому руководству фирмой теперь легла на плечи Леринца Колечанского. Впрочем, работы было немного, и он ее поручил своему помощнику. А сам Колечанский, освободившись теперь из-под родительской опеки, пьянствовал и гулял с офицерами и такими же богатыми молодыми людьми, как он сам, которые наводняли в то время его дом. Молодой богатый мужчина. Беспрерывные бомбежки, приближающийся фронт, неопределенность судьбы — все это способствовало тому, что он проводил свой дни и главным образом ночи в оргиях и гулянках. Как рассказывают Кечкеши, покойный Колечанский в последние месяцы сорок четвертого года, перед тем, как в город вошли советские войска, дома-то и ночевал всего одну-две ночи.

— Немножко пространный доклад, — заметил начальник.

— Попробую сформулировать покороче, — согласился Пастор. — После освобождения города Колечанский притих, залег в берлогу. В 46-м он женился. Взял в жены дочь одного из самых крупных богатеев в городе. Невеста в приданое получила от отца большой городской доходный дом в шестнадцать квартир. Привыкшая к развлечениям, она, выйдя замуж, все равно, как и прежде, продолжала веселиться. Когда не было дома мужа — с другими. Одной ей было скучно. Остальное можете себе представить. Развлекалась где могла: в «Белой лошади», дома, в постели — когда было с кем.

Ну а тут произошел переворот во внутренней политике страны. Политическая деятельность Леринца Колечанского закончилась. Подвалы опустели, а вскоре национализировали и его фирмы — по торговле кожами, аптеку, дом на Мельничной улице, доходный дом его супруги о шестнадцати квартирах. Словом, закончились гулянки до утра на улице Арпад. Колечанский пришел к выводу, что жена больше не помощница ему, а скорее обуза. Но молодая супруга не могла, да и не хотела порывать с прошлыми своими развлечениями. Тогда Колечанский решил развестись с ней. Что же делает крупный буржуа в такой ситуации? Систематически не приходит домой по ночам. Не возражает, что и жена приводит домой своих дружков и любовников. Но однажды поздно ночью, в нужный момент, он заявился домой, где и застал жену с любовником. Проводил молодца за ворота, потом сложил в чемодан женины вещички и все, что осталось из ее драгоценностей, да и выставил ее за ворота. В два часа ночи. На мороз. И очутилась она среди ночи на улице. А утром на рассвете узнали, что их хозяйка бросилась под трамвай. Где-то в подворотне и чемодан ее нашли…

…И стал Колечанский снова холостяком. А было ему тогда двадцать восемь. Выправил себе патент на открытие авторемонтной мастерской. Приспособился к новым условиям жизни в нашем обществе. Ну, конечно, мужчине в таком возрасте нужна женщина. У Леринца Колечанского после смерти жены были связи со многими женщинами. Но это все были непродолжительные романы…

…Я начал опрос с двух весьма интересных женщин, которые еще помнили Колечанского. Обе признались: знали его, ну и что? О себе тоже не распространялись. После долгих уговоров назвали еще несколько имен, но с явным удовольствием обозвали их шлюхами и другими подобными эпитетами. Навестил этих. С тем же результатом. То есть без результата, — повторил Пастор задумчиво. — Все они свое близкое знакомство с Колечанским отрицали. В общей сложности мне удалось выявить около четырнадцати женских связей убитого. Все женщины удивились его смерти и явно сожалели, что теперь их связь с Колечанским прервалась окончательно.

Хочу спросить: может быть, нам допросить нескольких из них официально?

— Нет, давайте не будем беспокоиться без надобности, — быстро возразил начальник управления.

Через два дня после допроса обоих Колечанскпх Эстер-младшая позвонила капитану Зеленке и пригласила его к ним в дом на чашечку кофе, сказав, что родители хотят поближе познакомиться с капитаном в неофициальной обстановке. Зеленка обрадовался приглашению; девушка нравилась ему.

Но когда он явился в дом Колечанских, Эстер огорошила его не очень разумным предложением отыскать следы от ботинок Колечанского-старшего в лесу.

Сначала следователь хотел решительно отказаться от этой фантастической затеи и про себя уже повторял возражения, которые он сейчас выскажет. Во-первых, с тех пор, когда Колечанские собирали в лесу грибы, прошло больше трех недель. За это время несколько раз шел дождь, были сильные ветры, начала подниматься молодая трава и зазеленели деревья, поэтому почти невозможно отыскать в лесу такие давние следы. Но по мере того, как он в уме перебирал все свои доводы, он должен был признать, что в рассуждениях Эстер Колечанской была известная логика. Ведь на ботинках обнаружены остатки болотистой почвы. Это уже какая-то определенность. Так почему же не попробовать? Тем более что для самого Зеленки это была редчайшая возможность поближе познакомиться с семьей девушки. Да и сделать это не составляло труда: капитан в этот день был свободен от службы.

Пока у них шел разговор с Эстер, пришла с работы хозяйка дома и пригласила Зеленку отужинать вместе со всеми. Зеленка принял и это приглашение. Словом, засиделся он у Колечанских. На сей раз до позднего вечера. Лишь часов в одиннадцать спохватился, подпрыгнул как ужаленный на стуле и, извинившись за столь долгий визит, поспешил откланяться.

— Здесь у нас как раз был бивак. Сало жарили на палочках, — объяснил Колечанский-старший на следующее утро, когда они прибыли в лес под названием «Большое болото».

Зеленка осмотрелся вокруг. Кромка леса тянулась перед ними в дюжине метров, отороченная кустами шиповника. Вдоль опушки пролегала проселочная дорога. По другую сторону проселка, далеко, насколько видел глаз, тянулось едва зеленеющее кукурузное поле.

— Ну и как мы пойдем дальше? — спросил он.

— Давайте развернемся в цепочку…

— Вот сюда я и вышел из лесу в прошлый раз! — вдруг обрадованно воскликнул Колечанский-старший. Все поспешили к нему. Здесь поле острым клином врезалось в край леса. От опушки из кустов шиповника лес отделяло небольшое, в несколько метров, болотце.

— Помню я и это болото. Я его тогда по краю обошел. Только оно, помнится, в то время побольше было. А мне не хотелось еще раз возвращаться в глухой лес, и я стал забирать левее, — объяснил он.

Колечанские и с ними Зеленка перебрались через болото по узенькому перешейку, на котором теперь курчавилась молодая кукуруза, а дальше им все же пришлось идти по невспаханной, хлюпающей под ногами, покрытой редкой травой луговине. Тут-то они и наткнулись на следы ботинок Яноша Колечанского, глубоко впечатавшихся в черную зыбкую болотистую землю! Они внимательно осмотрели вмятины в земле.

— Отец! Вот он, твой след! Смотри! — позвал отца Янош-младший.

Все сразу сгрудились вокруг него. Зеленка и Колечанский-старший принялись разглядывать след.

— Что ж, похоже, что это он и есть, — несколько неопределенно протянул Зеленка.

— Ясное дело, мой след, — подтвердил Колечанский. — Оттуда я шел, — кивнул он головой назад. — Но кукурузы я, конечно, не припоминаю. Ее, видно, позднее посеяли. А дальше я во: туда поддел…

Они шли, придерживаясь следов, по кромке поля.

Державшиеся впереди Зеленка и Янош-младший одновременно заметили на земле след, забрызганный чем-то белым и уже наполовину укрытый сочными молодыми листьями одуванчиков.

— Вот это-то нам как раз и надо! — обрадованно вскричал теперь уже Колечанский-младший. Зеленка же молча наклонился к следу, осторожно взял двумя пальцами немного белых крошек, смешанных с землей, и стал внимательно разглядывать их.

— Гипс! — определил он и улыбнулся остальным. — Ну знаете, скажи мне кто — ни за что бы не поверил! Это же какой счастливый случай, что след сохранился в таком виде больше трех недель. Прямо как в сказке. — Он наклонился и нагреб в целлофановый мешочек с пригоршню земли и рассыпанного вокруг следа гипса. — Ну что ж, это все мы теперь очень внимательно изучим!

— А вы не верили, что мы что-то найдем? — спросила Эстер.

— Честно говоря, нет, — подтвердил Зеленка, взглянув на девушку. Попросив у Илдико ее фотоаппарат, он сделал несколько снимков следа в разных ракурсах.

После столь счастливой находки можно было вернуться к исходному пункту и, как три недели назад, разбить бивак.

Весело запылал костер, но пока участники прогулки еще не принялись жарить над огнем сало на прутиках, Зеленка решил задать кое-кому несколько уточняющих вопросов. Начал он с Колечанского-старшего.

— Вспомните, во время вашей прошлой прогулки никого чужого поблизости не было?

— Был, помню, какой-то человек, у него еще шляпа приметная — зеленая с фазаньим пером. Мы его несколько раз видели, — сказал Колечанский-старший.

— Нам даже странным показалось — чего он все возле нас трется? Лес-то большой! — добавила Илдико.

Зеленка покивал головой. Потом он снова вернулся взглянуть на болотце, находившееся на расстоянии пятидесяти метров от них, за поворотом проселочной дороги.

— И молодые Радачи все время с вами были? Они не отставали, когда все пошли в лес?

Молодой Колечанский сразу же понял, куда клонит Зеленка.

— У Балинта не было при себе никакого гипса. Это совершенно точно. Мы же со станции с ним вместе отправлялись.

Зеленка закончил свои расспросы. Каждый подыскивал себе подходящий прутик, чтобы жарить над огнем кусочки сала. Пламя вспыхнуло ярче, и все расселись вокруг костра, предвкушая вкусную и веселую трапезу.

Как следует отдохнув и отведав пахнущего дымом аппетитного кушанья, все дружно встали, убрали за собой мусор, а остатки пищи сложили в сумки. Потом затоптали костер и закопали в землю тлеющие угли.

— Ну что, теперь пошли собирать ландыши? — предложила Илдико. И, сопровождаемая мужем, двинулась в сторону леса.

— Пойдем и мы. Пособираем цветов, — сказала, не смея обратиться прямо к Зеленке, Эстер. Тот с готовностью вскочил, и они скрылись за высокими зарослями шиповника.

У кострища остались только муж и жена Колечанские-старшие. «Чего мешать молодым?» — подумал отец и с удовольствием растянулся на траве. Через полчаса молодежь вернулась из леса — сразу всей гурьбой, веселые, с букетами цветов в руках, красивые, раскрасневшиеся.

Колечанский залюбовался детьми.

А во вторник утром, на оперативке, Геленчер предоставил первое слово Пастору. Тот доложил:

— Леринц Фодор, внебрачный сын покойного Леринца Колечанского, родился в 1952 году, в школе учился хорошо, затем окончил строительный техникум, после чего полтора года работал в Будапеште. Прописан в квартире матери, навещал ее два раза в месяц. Тридцать первого марта также ехал домой на три дня праздника, по до дома не доехал. Выпал с площадки вагона отправляющегося поезда и угодил под колеса. Смерть наступила мгновенно…

Леринц Фодор являлся сыном ныне покойного Леринца Колечанского, что подтверждается решением суда, согласно которому отец признавал мальчика своим ребенком и платил ему алименты до совершеннолетия. Поскольку Леринц Колечанский не оставил после себя завещания, Леринц Фодор после смерти отца являлся бы единственным прямым наследником.

В субботу после полудня я навестил Каталину Фодор, мать внебрачного сына Леринца Колечанского. В понедельник же, в Будапеште, в отделении железнодорожной милиции, я изучил дело Фодора. Что касается Каталины Фодор, то она одинока, живет в однокомнатной квартире. На вид она женщина симпатичная, ей под пятьдесят, всю жизнь была простой рабочей. Вот послушайте запись нашего с ней разговора… — Пастор включил магнитофон.

«— …О моем сыне? — зазвучал приятный женский голос. — Да вот его фотография… Тридцатого апреля он попал под поезд. Нет у меня больше сыночка, солнышка моего ясного… — нежные слова прервались горькими рыданиями.

— Это был несчастный случай?

— В Будапеште в милиции сказали, мол, есть свидетели, которые могут подтвердить, что при посадке на поезд была толчея и сына моего кто-то нечаянно столкнул с подножки, когда поезд уже тронулся.

— Может быть, он был выпивши?

— Нет, такого не могло быть. Сын мой никогда не пил. Уж поверьте мне, я вам правду говорю.

— И дома не пил?

— Да что вы! — Голос женщины сорвался на крик. — Не любил он спиртного! Хороший, добрый мальчик был. Работящий, послушный. Надежда моя единственная. Опора моя.

— Согласно книге актов гражданского состояния отцом его значится Леринц Колечанский?

— Да. — В голосе женщины зазвучали нотки легкой горечи. — Он платил мне все годы алименты, пока сын не вырос. Да, собственно говоря, Колечанский и не мог бы отрицать, что это его сын. Так он на него походил. Как вылитый. За алиментами мне, правда, пришлось обращаться в суд. Но платил он потом, после решения суда, всегда аккуратно и точно в срок. А вот сына своего он и видеть не желал. До суда. А уже когда решение суда состоялось, он сразу переменился. Начал снова ходить к нам. Иногда и я его навещала.

— Пожениться он вам предлагал?

— Нет. Об этом мы с ним никогда и не говорили. Да и не хотела я быть его женой. Вот так-то! Не по мне была такая жизнь барская. У них в доме знаете как — обслуга, прислуга. А я не люблю, когда мне прислуживают. Была я уже взрослая, знала, на что иду. Ну это вы сами должны понять. Увлеклась Колечанским. Он был нежен, мил. Видный мужчина был. Красавец. Я же сама хотела от него ребенка. Да, хотела. Мечтала о ребенке. А вот насчет того, была бы я счастлива с ним, с отцом моего ребенка, если бы переехала жить к нему, не уверена. Было в Леринце что-то очень жестокое. Беспощадное. Не знаю, как это и назвать.

— Ваш сын работал в Будапеште?

— Да. Но часто ко мне приезжал. Погостить. А как ждала я его домой и на эти праздники! Праздничный ужин приготовила. Вышла встречать на вокзал. Да вот и не дождалась. А после праздников приходит письмо из будапештской милиции. Сообщают: так мол, и так, сын ваш попал под поезд и погиб…

— Когда же это случилось? Тридцать первого марта?

— Да, тридцать первого марта. — Голос женщины был печальным. — Я на второй день отгул взяла, поехала в Будапешт. А в милиции мне говорят, дескать, есть свидетели, что мальчик мой в тот день выпил. Но я им не верю. И никогда не поверю никому…»

Пастор выключил магнитофон. Все задумчиво молчали.

— Ну, что скажете? — спросил он. — Замечу от себя: эта женщина говорила так искренне, что я, например, ей поверил. И поехал в Будапешт…

Следственная группа Будапештского управления внутренних дел проделала скрупулезную работу. Допросили всех свидетелей, которых только удалось найти. И все — за исключением двоих — показали: молодой человек был пьян, и, когда вагон качнуло, он слетел с площадки тамбура прямо под поезд. Но двое очевидцев, отец и сын, продолжают настаивать, что они хорошо видели, как какой-то молодой парень выпихнул этого несчастного с площадки вагона. Следственная группа будапештской милиции, сравнив эти противоречивые свидетельские показания, остановилась все же на версии, что Фодора действительно вытолкнули из поезда. И сделал это какой-то молодой парень…

— Чем они занимаются, эти ваши свидетели? — спросил Геленчер.

— Старший, отец, — бригадир в сельскохозяйственом кооперативе «Прогресс» села Каплонь.

— Возраст?

— Сорок пять. Второй — его сын, студент художественного института. Двадцать два года. С погибшим они оба не были знакомы. Так что можно быть уверенными, что мнение их не предвзятое.

— Что ж, обоих и в самом деле можно считать хорошими, объективными свидетелями, — вслух подумал Геленчер. — Отцу, как бригадиру, вообще положено хорошо разбираться в людях. У сына тоже должны быть отличные наблюдательные способности. Художник! Но у нас все еще пока нет подозреваемого. Так что нам просто некого предъявить им для опознания.

— Леринц Фодор — единственный прямой наследник убитого Колечанского. Вполне вероятно, что кто-то умышленно выпихнул его из поезда, замаскировав преднамеренное убийство под несчастный случай. Это моя точка зрения.

— Ты что же, утверждаешь, что дело Леринца Фодора связано с делом об убийстве Колечанского? — уточнил Геленчер.

— Пока я утверждаю только, что за три недели до насильственной смерти Леринца Колечанского кто-то убил его законного наследника. И предполагаю, что совершило оба эти преступления одно и то же лицо…

— Итак, на сегодня мы имеем троих наследников убитого: двух родных сестер и брата, — подвел итог сообщению Пастора Геленчер. — Возвратимся к ним… — Он надолго задумался, обводя взглядом коллег. — Я согласен с версией Пастора, что оба дела связаны между собой, и потому давайте вынесем постановление: материалы этих двух дел объединить и следствие по делу об убийстве Леринца Колечанского распространить на выяснение обстоятельств, связанных с убийством Леринца Фодора. Нам предстоит также установить, кто из семейства Колечанских, Радачи или Паланкаи 31 марта этого года находился в Будапеште. Лучше всего справиться об этом по месту работы каждого. Пастор, Зеленка, поручаю это дело вам.

После наступившего продолжительного молчания заговорил Зеленка:

— У меня есть предложение, чтобы кто-то из управления поехал в Будапешт в центральный архив и запросил там информацию, не возвратился ли кто-нибудь из Паланкаи — отец или сыновья — в Венгрию из-за границы.

— Согласен, — одобрил Геленчер. — Есть основания предположить, что один из Паланкаи потенциально мог быть убийцей. Кстати, мы еще не знаем, что за «человек в зеленой шляпе с фазаньим пером» находился, как выяснилось, в лесу, не знаем также и то, кто все же был в действительности убийцей Леринца Колечанского. Необходимые распоряжения в связи с твоим предложением, Зеленка, я сделаю.

— У меня вопрос, — снова подал голос Зеленка.

— Давай вопрос.

— В протоколе осмотра места происшествия записано, что занавески на окне не были повреждены. Значит, через окно никто не проникал в комнату?

Геленчер одобрительно посмотрел на него.

— Но между занавесками имелась щель сантиметров в тридцать-сорок. Так что преступнику вполне можно было именно в эту щель и вбросить стеклянный шарик, — почти про себя отметил Зеленка.

— Спасибо. Надеюсь, новых убийств в этом деле мы не обнаружим, — рассудил Геленчер.

Но он заблуждался.

— И закончим мы сообщением Коложи. Пожалуйста!

Когда Коложи услышал, что Геленчер предоставляет слово ему, он как-то сразу помрачнел.

— Мне поручалось выяснить происхождение богатства Колечанского, проследить его аферы, выявить его врагов, обиженных им людей, установить имена тех, кого он, попросту говоря, обобрал. Докладываю: многих фактов я пока не нашел, однако о самом наследстве уже сейчас могу сказать следующее. В начале века тогдашний глава Колечанских, дед убитого, держал собственную торговлю кожами н$ улице Арпад и имел в этой отрасли солидную репутацию…

— Это как раз нам известно, — заметил Геленчер.

— Ну что ж, — обрадовался Коложи. — Тогда не буду повторяться, а попрошу написанную мною подробную справку приобщить к делу. На словах же замечу: преступник, стремясь заполучить все богатство, наверное, не остановится на этих первых двух жертвах и предпримет дальнейшие попытки убийств. И я хотел бы обратить на эту опасность ваше внимание.

На следующий день, утром, перед тем как передать Геленчеру папку с документами, Зеленка внимательно просмотрел заключение экспертов о том, что обнаруженная на ботинке Колечанского почва идентична пробе, взятой в лесу «Большое болото». Дело со следами в саду убитого прояснилось. Преступник выследил Яноша Колечанского, приметил, где тот оставил на почве следы поотчетливей и на другой или третий день съездил в лес еще раз и изготовил по ним гипсовую отливку.

Довольный своими результатами, Зеленка наведался к Колечанским. К своему немалому удивлению, здесь он случайно выяснил, что Колечанский-младший в конце марта ездил в Будапешт получать награду. Домой же он возвращался не на машине и не вместе с начальником, а один, и тем самым поездом, с которым в свою последнюю поездку отправился Леринц Фодор.

— Почему вы поехали домой поездом? — спросил Зеленка инженера.

— Начальник остался в городе у своего брата и собирался возвратиться только утром. Он и мне предложил переночевать у них, но я спешил домой. Дома жена ждала…

— А когда поезд отходил, на вокзале не произошло ничего необыкновенного?

— Как же! Несчастный случай произошел. Какой-то молодой парень выпал из вагона и угодил под колеса, по-езд-то как раз отправился. Прямо на месте скончался, бедняга. Из-за этого мы тогда еще здорово опоздали.

— Кого-нибудь из знакомых встретили на Западном вокзале?

— Нет.

— Балинта Радачи не видели там?

— Нет. Если бы встретились, дальше вместе поехали бы.

— А такой Леринц Фодор вам известен?

— Нет. Кто это?

— Строитель. Это как раз он и выпал из вагона.

— Я не знал его.

— Благодарю.

После обеда Пастор доложил Зеленке, что Балинт Радачи выходит на работу завтра утром.

— Знаю. Он сегодня должен был вернуться из дома отдыха на Балатоне.

По указанию Геленчера допрос Паланкаине провели в служебном кабинете Зеленки на следующий день утром. Протокол поручено было вести Пастору.

Паланкаине явилась точно ко времени. По ее неуклюжим, вялым движениям Зеленка понял, что мадам уже с утра порядком «набралась». Он объяснил приглашенной, что ее допрашивают в качестве свидетельницы и что в соответствии с законом она обязана говорить полную правду. Зеленка помнил, как странно возмущалась Паланкаине в прошлый раз. На этот раз она выслушала объяснение Зеленки очень спокойно, без всяких эмоций.

— Знаете ли вы Леринца Фодора? Он внебрачный сын вашего младшего брата Леринца Колечанского.

— Я никогда не обращала внимания на шлюх и на их ублюдков. Хотя был у меня когда-то ученик с таким именем.

— Хорошо. По каким делам вы ездите регулярно в Будапешт?

Вопрос впервые вывел женщину из ее непоколебимого равновесия. Но только на миг. Мгновение спустя она снова обрела спокойствие.

— По личным.

— Прошу уточнить. Еще раз напоминаю вам, что вы обязаны говорить правду и отвечать на все наши вопросы.

— Ну, словом… Муж после войны меня бросил. Бежал на Запад… — Она вызывающе вскинула голову. — И я встречаюсь сейчас с одним мужчиной…

Зеленка не поверил своим ушам. У него вполне обоснованно зародилось подозрение, что сидящая перед ним женщина хочет скрыть истинную цель своих поеьдок и свидания с мужчиной — это всего лишь отговорка.

— Только поэтому?

— Да. Только.

И все же Зеленка ощутил в ее голосе неуверенность, и поэтому следующий вопрос он поставил еще более остро:

— Зачем вы ездили в Будапешт 31 марта?

— 31-го? — переспросила Паланкаине. — Не помню.

— Да, 31-го, накануне пасхи. На страстную пятницу. И в тот же день вернулись обратно. Никакой встречи с мужчиной у вас не было.

— На страстную, говорите? Теперь я припоминаю. Мой муж переслал из Канады через одного своего приятеля небольшой сувенир для меня. Ездила за ним.

Немного поколебавшись, Зеленка решил не расспрашивать ее более подробно о сувенире. И лишь позднее понял, что здесь он как раз и допустил ошибку.

— Вы долго беседовали с приятелем своего мужа?

— Нет. Только взяла посылочку. Я торопилась. На другой день у меня были намечены всякие дела.

— Хорошо. Допрос окончен, — холодно сказал Зеленка.

— Вы что, арестуете меня?

— Нет. Идите.

— Значит, из милиции? — улыбнулась, подняв взгляд на Зеленку, молодая Радачине после того, как внимательно изучила удостоверение Зеленки. — Надеюсь, я ничего незаконного не совершила?

Она была очень привлекательна, стройна, вся в струнку, просто, но со вкусом одета.

— Нет, мне кажется, не совершали, — сказал Зеленка, с трудом удерживаясь от улыбки.

— Проходите, садитесь, — вежливо пригласила молодая женщина, предлагая стул в небольшой, тихой комнатке.

Зеленка сел рядом с заваленным корректурами столом.

— Как вам, вероятно, уже известно, недавно был убит Леринц Колечанский…

— Да, я слышала об этом… Когда мы отдыхали на Балатоне… Мне очень жаль его, это был милый человек…

— Да, вы должны были хорошо его знать. Вы же полгода жили у него в доме.

— Семь месяцев. И столовались у него.

— А сколько вы за это платили?

— Нисколько. Дядя Леринц говорил, что он хочет помочь нам избежать нужды в самом начале нашей семейной жизни…

— И помог?

— Нет, мы так ничего и не скопили за это время.

— А почему вы уехали от него? Стали снимать комнату у чужих…

— Я-то была довольна. Но муж мой настаивал на переезде на другую квартиру.

— Почему?

Радачине поколебалась, не зная, как лучше ответить.

— Можете смело говорить. Все, о чем вы здесь скажете, является для нас служебной тайной.

— Ну, словом, муж ревновать начал.

— У него были на это основания?

— Вы знали Колечанского при жизни?

— Нет, но я вот вижу перед собою вас.

— Ясно, — рассмеялась молодая Радачине. — А мой муж знал еще и своего дядю… И очень хорошо знал.

— Что, Колечанский делал вам какие то неприличные предложения?

— Нет, он был достаточно утонченным человеком. Ну, ухаживал… Словом, вы понимаете, о чем я говорю… Да у него и не было такой необходимости. Две дамы постоянно к нему в дом наведывались. Так что куда уж мне.

— Вы их знали? И кто мог убить Колечанского? Были у него враги?

— На эти вопросы я не смогу ответить.

— Но все же кого-то вы подозреваете?

— Я просто думаю, что это мог быть друг какой-то из его любовниц…

— Из ревности?

— Да. Мужчины… отдельные мужчины еще не избавились от средневековых взглядов на мораль. Все еще думают, что живут где-то в лесу. И не могут привыкнуть, что женщины тоже люди, а не беззащитные оленихи, которые без всякого сопротивления покоряются победителю в поединке самцов.

— Что ж, хорошее сравнение! — с улыбкой отметил Зеленка. — Кто вы по профессии?

— Я корректор. Вычитываю тексты на венгерском, английском, русском языках.

— Довольны своей работой?

— Нет, — посерьезнев, отвечала молодая женщина. — Я хотела бы заниматься художественным переводом. Несколько рассказов я уже перевела, их опубликовали. А сейчас перевожу роман. Но имени у меня пока нет. Вот добьюсь успехов в переводе и работу корректора оставлю.

— Ну что ж, желаю успеха.

— Спасибо!

— Однако вернемся к делу об убийстве. Значит, никого из знакомых вам лиц вы не подозреваете?

— Нет.

— Все признаки говорят за то, что Леринца Колечанского убили из-за его богатства.

— Из-за богатства?! — удивилась Радачине.

— Да. С этой позиции вы можете кого-нибудь подозревать в преступлении?

— Нет. Я просто об этом никогда не думала. Кто же мог быть таким зверем?

— Хотел бы и я знать…

— К сожалению, ничем не смогу вам помочь. Поверьте, если бы я подозревала в убийстве даже собственного брата, я бы не стала от вас скрывать. Верите мне? — посмотрела она прямо в упор на Зеленку.

— А госпожу Паланкаине вы знаете? — спросил Зеленка после краткого молчания.

— Разумеется. Тетя моего мужа. Она же была на нашей свадьбе. Все жужжала, замечания делала: и это не так, и то не этак. Почему не в церкви венчаемся? Ну и все такое! Ей-то, спрашивается, какое дело?

— У вас с ней хорошие отношения?

— Я, к примеру, с тех пор как вышла замуж, только раз была у нее. А муж частенько к ней наведывается. Он хотел бы, чтобы мы переехали к тете Эдит жить. Ну, словом, к Паланкаине. Квартира у нее подходящая, да вот сама она — нет. Не люблю ее.

— За что же?

— Злая, подлая особа. Того и гляди лопнет от злости. Да я ее видеть не хочу, не то чтобы переселяться к ней!

— А супруг ваш ее любит?

— Ну в гости ходит…

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Не знаю, как и ответить. Факт, что мой муж хотел бы заполучить ее квартиру.

— Вы недовольны вашей нынешней квартирой?

— Чем же быть довольной? Коммуналка, она и есть коммуналка. Да к тому же не наша.

— Когда вы возвратились с Балатона?

— Позавчера уехали из санатория. Ночевали в Будапеште у одной моей родственницы. Муж должен был перегнать директорскую машину домой. Вчера на этой машине мы и приехали.

— А в Будапеште вы все время с мужем вместе были?

— Утром муж ушел за машиной. В полдесятого выехали домой. Один час отсутствовал.

— А сегодня утром он опять в Будапешт уехал?

— Да, еще вчера ему велели в пять утра подать машину к дому директора.

— И когда он вернется, сегодня?

— Не знаю, на ночь они остаются там, в Будапеште. Это уж точно.

— Спасибо. Попрошу вас, если вспомните что-то, связанное, на ваш взгляд, с убийством, известите меня.

— Конечно, конечно. Буду иметь в виду. До свидания.

В пятницу утром первым доклад делал Коложи:

— У нас в городе проживают четверо мастеров-стеклодувов. Все молодые, меньше тридцати. Трое работают на фабрике учебных пособий, а четвертый — в кооперативе кустарей. Он как раз был знаком с Колечанским, остальные даже фамилии такой не слышали. О «батавской капле» тоже не знают. Считают, что такую «каплю» изготовить невозможно. Но заинтересовались и после нашего разговора решили попробовать. Я был у них на фабрике, сам видел. Им удалось сделать несколько «капель», но взрыва не получилось, капли просто рассыпались на мелкие осколки. Короче говоря, после этих опытов мастера утвердились в мнении, что взрывающихся стеклянных капель не существует.

— Но не мог же эксперт по стеклу ошибиться?! — воскликнул Деметер. — Ведь и судебные медики, подписавшие протокол вскрытия, совершенно определенно указывают, что смерть вызвана осколками от взрыва стеклянного предмета. С ними уж не поспоришь. К тому же при экспертизе никаких следов взрывчатки обнаружено не было.

— Однако стеклодувы считают, что «батавская капля» — это просто абсурд, — упрямо повторил Коложи.

— А может быть, они недостаточно хорошо знают свое дело? — не сдавался Деметер.

— Правил без исключений не бывает, — заметил Геленчер: — А что, кроме этих четырех, больше нет в городе мастеров-стеклодувов?

— Нет.

— А любителей-умельцев?

— Есть один. Мартон Силади. Он порой для забавы делает разные висюльки на новогоднюю елку.

— А нет ли, скажем, ремесленников, ушедших на пенсию?

— Таких нет.

— Ты предлагаешь допросить кого-нибудь из специалистов по стеклу?

— Нет.

Геленчер решил проинформировать своих коллег о проделанной им самим работе.

— А вот я вчера допросил Мартона Силади насчет его алиби, об отношениях с Колечанским и, кстати, о способе изготовления «батавской капли». К сожалению, поговорив с ним, я умнее не стал. Силади доводилось читать о так называемой «батавской капле». Но сам он никогда не пробовал ее изготовить. Хотя бы одну. Сказал, что у него нет необходимого для этого оборудования. Да и дело это его мало интересует. Мое впечатление, что он смирился с потерей Гизелы Литваи. Насчет Леринца Колечанского ничего нового не сказал.

В субботу в пять часов утра Зеленка и Пастор отправились в путь. Они рассчитывали застать бригадира сельхозкооператива Зайку еще на центральной усадьбе. Но опоздали. К этому времени Зайка уже уехал в поле. Порасспросив подробнее, где можно найти бригадира, они отправились на поиски. Но поиски оказались напрасными. Полдня пропало даром.

Зайка появился в конторе около часа дня.

— На Западном вокзале из вагона поезда выпал молодой человек по имени Леринц Фодор, — начал разговор Зеленка.

— Не выпал, а выпихнули! — тотчас же перебил его Зайка. — Могу рассказать то, что сам видел. Народу в вагон набилось, как сельдей в бочку. Мы с сыном стояли недалеко от двери. А когда поезд уже тронулся, какой-то парень вспрыгнул на подножку и давай всех расталкивать. В конце концов пробрался все же в тамбур. А тот бедняга — Фодор, говорите, — как раз у самого края площадки стоял. Так вот парень этот вдруг взял да и выпихнул его… прямо под колеса.

— Как так «выпихнул»?

— Ну как выпихивают? Очень просто. Уперся ему руками в грудь и толкнул.

— Может быть, Фодор пьяный был? Пошатнулся и упал на него? А тот его просто оттолкнул от себя?

— Да не был он пьян!

— А молодого человека, который толкнул Фодора… тогда, в Будапеште, в милиции, вы даже утверждали, что могли бы узнать его.

— Конечно, узнал бы.

— И все же я никак не могу свести концы с концами в этом эпизоде. Все происходящее вы видели лишь одно мгновение. Между прочим, лампочки на площадке вагона не горели. Свет падал только от фонарей с перрона вокзала. На площадке была толкучка. И все же в этой полутьме и толкучке вы, товарищ Зайка, разглядели этого молодого человека?

— Да, представьте, разглядел, — улыбнулся Зайка. — Тут, конечно, мои позиции не очень сильны. Но все-таки было как я говорю. Вы только покажите мне этого парня, хулигана этого, и я вам сразу скажу: он! Я, кстати, в Будапеште тогда так же говорил, когда меня в милиции на вокзале допрашивали.

— Что ж, попробуем. Вот у меня здесь несколько фотографий молодых людей. Среди них есть и те, кто ехал с этим поездом. Кого-нибудь из них вы узнаете?

Зеленка разложил на столе перед Зайкой шесть фотографий молодых ребят приблизительно одного возраста. Зайка долго вглядывался в фотографии, потом отобрал две и протянул Зеленке.

— Вот эти двое могли быть, — задумчиво проговорил он. — Но точно сказать, который из них был тот хулиган, не смогу.

Зеленка увидел, что Зайка выбрал фотографии Яноша Колечанского-младшего и Балинта Радачи.

— Только на этих фотографиях лица слишком уж какие-то каменные. Там, в вагоне, я видел всего человека, во весь рост, живьем. А здесь одно только лицо. Да, вот он, тот хулиган! Теперь я даже знаю, почему он мне запомнился. Он, когда протискивался в вагон, очень уж ненавистно смотрел на того, кого потом выпихнул. Ну прямо как зверь! Как убийца, который на свою жертву ножом замахивается! Но лучше, если вы их мне в натуре предъявите для опознания. Тогда конечно… Если один из этих действительно там был.

Зеленка, убрав фотографии, разложил на столе перед Зайкой шесть новых, женских. В том числе и фотографию Паланкаине.

— Посмотрите теперь на эти фотографии. Одна из женщин тоже могла быть на площадке вагона. Кого-нибудь узнаете?

Зайка провел взглядом по фотографиям.

— Нет, ни одна мне не знакома, — ответил он. — Скажу только, что вот эта, видать, порядочная злюка, — показал он на фотографию Паланкаине. — Но чтобы видеть ее? Не припоминаю. Не видел.

— Вы не дождались бы, пока мы перепечатаем протокол? — спросил Зеленка.

— Дорогой товарищ следователь, у меня еще столько дел на работе. Так что дожидаться я не смогу. Я лучше потом подпишу. Приеду в город и подпишу. Специально зайду к вам в милицию.

— Только, пожалуйста, поскорее приезжайте! — попросил Зеленка.

— Ну вот мы и приехали. Рабочий день окончен, — сказал Пастор. — Сегодня я на службу больше не пойду. Голоден как волк.

— Да. Длинный получился у нас рабочий денек, — поддакнул водитель.

— Хорошо, высадим тебя возле того дома, а я все же еще загляну в отдел, — сказал Зеленка.

Возле управления милиции он вышел, перебросился несколькими словами с дежурным, просмотрел свежие оперсводки. Было уже больше половины восьмого, когда он отправился домой. Есть хотелось страшно, казалось, что он даже во рту ощущал вкус несъеденных обеда и ужина. Однако не успел он пройти и полсотни шагов, как ему встретилась Эстер. Девушка еще издали заулыбалась ему, протянула руку, и после традиционных вежливых вопросов и ответов Зеленка пригласил ее в близлежащую кондитерскую, на кофе. И она с явным удовольствием приняла предложение.

— А знаете, — сказала Эстер, когда они расположились за столиком в кондитерской, — я ведь сбежала из дому! А точнее, от тетушки Эдит. Боюсь я ее. До чего же это злая женщина!

Слова Эстер заставили Зеленку призадуматься. Сегодня он уже во второй раз слышал такую характеристику госпожи Паланкаине. Заказав кофе, Зеленка спросил Эстер, не хочется ли ей чего-нибудь сладкого? Девушка выразила желание съесть пирожное. И Зеленка заказал сразу три: ведь он и сам был голоден, как целая стая волков.

— А я уже поужинала, — сообщила Эстер.

— Так рано?

— Мы рано ужинаем. Встаем-то в пять часов утра!

И это Зеленка отметил для себя.

В одно мгновение проглотив два пирожных, он заказал еще два.

— Любите сладкое? — улыбнувшись, спросила Эстер.

— Да нет, мы сегодня ездили на периферию. И я с самого утра еще не ел.

— Почему?

— Не было времени. Если по чести, то я должен бы пригласить вас на хороший ужин.

— Я все равно не приняла бы такого приглашения, — со смехом возразила Эстер.

Разговор оживился. Слова, улыбки, острые реплики так и порхали над столиком. Настроение было великолепным. Зеленка первым спохватился, взглянул на часы и с ужасом увидел, что уже десять вечера. С тех пор как он встретил Эстер, сейчас он впервые подумал, что их знакомству никогда бы не состояться, если бы не это преступление. И в его голове опять замелькали мысли об убийце, который уже погасил две жизни и может пока и дальше заниматься своим страшным ремеслом.

— Я прошу вас, очень прошу, — сразу посерьезнев, сказал он девушке, — если хоть что-то покажется вам подозрительным или даже просто странным — с любым из вас, — сразу же звоните мне! Звоните в любое время дня и ночи. В милицию или ко мне на квартиру. Обещаете?

— А почему? — нахмурилась Эстер. — Что, собственно, может с нами случиться? Ведь у нас-то нет врагов.

— Вы заблуждаетесь! Теперь вы — наследники!

— О, конечно. Я как-то даже забыла об этом. А вы кого-нибудь конкретно подозреваете?

— На этот вопрос я пока еще не могу ответить. Условимся, что вы удовлетворитесь тем, что я сказал. Но я боюсь, очень боюсь за всех вас.

Эстер испытующе-задумчиво посмотрела на Зеленку. Она поняла вдруг, как серьезно он говорит, взвешивая каждое слово.

— Ну, так вы обещаете?

— Да, конечно. Обещаю, — подтвердила девушка Зеленка написал на вырванном из записной книжки листке два телефонных номера.

— Вот, пожалуйста. По какому-нибудь из них вы обязательно меня найдете. Звоните в любое время. Днем и ночью.

Уже далеко за десять они простились у входа в дом Колечанских. Эстер показалось, что Зеленка слишком уж долго удерживал ее руку в своей.

Дома Зеленку ждал оставленный на столе ужин. Он сразу же отправился мыть руки, но в это время зазвонил телефон. Зеленка взял трубку и совершенно механически взглянул на часы. Часы показывали 22.50.

— Слушаю! — унылым голосом сказал он в трубку, совершенно уверенный в том, что звонят с работы.

— Зеленка, это вы? — спросили в трубке. Он узнал голос Эстер.

— Да, я. Слушаю…

— Вернулась домой, а квартира полна газа. Маму и папу только что увезли на «скорой».

Зеленка даже подскочил. Сонливость как рукой смахнуло.

— Что вы говорите?! — закричал он в трубку.

— Они ведь спали все, — продолжала Эстер.

— Так надо было сразу же мне звонить!

— Сначала вас, как видно, не было. Вы еще домой не успели вернуться. А потом уж и у меня не было времени звонить.

— Я бегу! В каком они состоянии? В тяжелом?

— К счастью, нет… По крайней мере врачи так говорят… Словом, вовремя я домой вернулась. Ну, я вас жду…

Зеленка бегом бросился вниз по лестнице. К дому Колечанских он примчался как раз, когда дворник уже запирал подъезд на ключ. В квартире Колечанских были настежь распахнуты все окна. Зеленка, стоя на галерее перед кухонным окном, втянул воздух носом. Газом не пахло. Не пришлось ему и звонить. Дверь уже распахивала Эстер.

— Как все это получилось? — сердито, недовольно спросил Зеленка, прежде чем Эстер усадила его в столовой.

— Я как вошла, сразу почувствовала, что вся квартира пропахла газом. Помчалась по комнатам, распахнула все окна, двери, затем перекрыла краны на газовой плите. Они все до одного-единого были открыты, причем до упора. Кинулась к родителям, а они уже без памяти… Насилу в чувство привела. Сначала вызвала «скорую». Потом вам позвонила. Словом, хорошо, что вовремя домой вернулась. О, господи, ну почему я раньше не пришла?! — спрашивала она скорее себя, чем Зеленку.

— Как чувствует себя ваш брат и его жена? — спросил Зеленка.

— Комната брата в конце коридора. Там я вообще не почувствовала запаха газа. Думаю, это потому, что они всегда спят с открытыми окнами.

— Случайно газовые краны сами по себе открыться не могли, — мрачно заметил Зеленка.

— Да уж, конечно, нет! — решительно подтвердила Эстер. — Ведь они были открыты на всех горелках. Даже в духовке. Значит, кто-то намеренно открыл их!

«И я так считаю, — подумал Зеленка. — Один кран еще мог остаться открытым. По забывчивости, случайно. А уж два или тем более все!»

— Но неужели никто из семьи не почувствовал запах газа?!

— Может быть, спали, когда кто-то краны отворачивал. А может быть, потому не чувствовали, что много выпили…

— Так кто же был у вас вечером?

— Я уже говорила: тетушка Эдит, от нее-то я и сбежала. Потом супружеская пара молодых Радачи, тетушка Адель и мы.

— Это что же, была встреча всех членов большого семейства?

— Да, отец пригласил всех родственников, чтобы объявить им, что он отказывается от своей доли наследства.

— Он же мог это сделать и без них?!

— Да, но он хотел спросить мнение всех. Возможно, кто-нибудь пожелал бы что-то оставить за собой. Как я поняла, отец намеревался одной из своих сестер отдать дом Колечанского, другой — большую часть денег, а коллекцию марок, собственную долю отца, передать в дар городу. Словом, как-то так. Ну вот, отец со своей стороны и сделал первый шаг. Очередь была за сестрами.

— И что они ответили? Какой вариант выбрали?

— Ничего не выбрали. Балинт первым заявил, что дядя мог бы, например, передать коллекцию и ему, поскольку, если бы дядя Леринц успел написать завещание, он наверняка завещал бы ему коллекцию. Обе тетушки начали претендовать на его дом на улице Арпад. И на деньги тоже. Каждая требовала себе все наследство. Разве не смешно?! Зато все совершенно единодушны были в том, что отец не имеет права отказываться от своей доли в пользу города. Это имущество, мол, принадлежит семейству Колечанских в целом и потому внутри клана и должно остаться. И тут началась отвратительнейшая схватка этих жадных людей. Потому я и убежала. И случайно встретила вас.

— Понятно, — пробормотал Зеленка.

— И ради этого проклятого наследства кто-то хотел убить моих родителей?! — вскричала, плача, Эстер.

— И не только их. И вашего брата, и наверняка вас в придачу. Но вот кто открыл краны?

— Не знаю, — задумчиво пролепетала Эстер. — Тетя Адель ушла вместе со мной. Она сказала, что дома еще ждут дела.

Девушка вздрогнула под набежавшим порывом ночного воздуха. Зеленка догадался, что ей холодно, и предложил:

— Давайте закроем окна и двери. Теперь уже можно.

Закрыв окна в столовой и передней, он снова сел к столу.

«Так как же все-таки осуществлялась эта попытка нескольких новых убийств? — раздумывал он. — Убийца мог открыть краны, только когда вся компания уходила. В другом случае он сам рисковал отравиться газом. Да и остальные обратили бы внимание на запах. А под каким предлогом он вышел на кухню? Ушел, а затем вернулся в квартиру уже после ухода остальных? Остался последним? Точно! Наверняка краны открыл тот, кто уходил последним! Или кто-нибудь под каким-то предлогом действительно возвратился в квартиру?!»

— Мне сейчас обязательно нужно переговорить с вашим братом, — сказал Зеленка. — Разбудите его.

— Может, не надо? Брат очень устал. Вчера он всю ночь разъезжал по области. Проверял насосы, откачивающие грунтовые воды. Домой вернулся на рассвете. И Илдико тоже не спала. Ждала его. Да и вечером поддали как следует, — возразила Эстер. Зеленка одним движением руки отмахнулся от всех ее возражений.

— Разбудите, пожалуйста! — повторил он настойчиво. — Впрочем, подождите! Сначала сварите кофе. Для вашего брата. Ну и для нас с вами тоже.

Эстер с готовностью поднялась. Ее ничуть не обидел почти приказной тон Зеленки.

Чтобы дело шло быстрей, Зеленка сам принялся помогать ей готовить кофе, исподволь наблюдая за быстрыми, почти грациозными движениями девушки. Она несомненно нравилась ему!

С большим трудом, правда, но Эстер все же удалось разбудить брата. Сначала вернулась в столовую она, за нею заспанный Янош Колечанский-младший.

Вскоре Эстер принесла кофе. По половине чашечки они выпили молча.

— Я хотел бы, — сказал Зеленка, — чтобы вы подробно описали, что происходило здесь сегодня вечером?

— Ну да, моя сестричка мало чего, естественно, знает. Она блистательно исчезла, — с улыбкой взглянув на Эстер, сказал он. — Я тоже с удовольствием последовал бы ее примеру, но вынужден был остаться здесь. Отец попросил меня. А он созвал нас всех, весь наш клан, так сказать, чтобы обсудить, как лучше разделить наследство. Ну а во-вторых, потому, что хотел открыто заявить, что от своей доли в наследстве он отказывается. В пользу города. Ну тут на него и накинулись! Все! Закричали, загорланили, что, мол, богатству рода Колечанских положено всегда оставаться внутри клана. Закипел спор, со всякими упреками, выпадами, оскорблениями друг друга. Отцу разъяснили, что ежели он намерен отказаться от своей доли в наследстве, то пусть, мол, отказывается. Но в их пользу! Дом на улице Арпад обе тетушки стали каждая себе требовать. Словом, переругались все. Особенно тетя Эдит и кузен Балинт. Эти были непреклонны. Тетушка Адель, та, правда, сразу после ужина ушла. Но спор и без нее продолжался. В конце концов спор закончил отец. Сказал, что мы привыкли рано ложиться спать, и дал всем понять, что решение свое он никому в угоду менять не станет, тут уж все начали прощаться, расходиться.

— Последним кто уходил?

— Сначала тетя Адель с моей младшей сестрой. Остальные после. Молодых Радачи я проводил до калитки.

— А Паланкаине? Тоже ушла?

— Да, но она еще вернулась. Попросила у отца взаймы сто форинтов. Ну, он без разговоров достал деньги из бумажника и дал ей.

Янош-младший отправился спать. Эстер вынесла на кухню посуду.

Оставшись на несколько минут в одиночестве, Зеленка принялся обдумывать только что услышанное. Паланкаине? Неужели она? Как Зайка сказал, взглянув на ее фотографию? Злая женщина? Так оно и есть. Ненавидит и брата, и сестру, и всю семью брата. Хотела бы завладеть всем наследством. Получив наследство, она, конечно, сразу же укатит в Канаду. К мужу, сыновьям. Из всех Колечанских, наверное, она одна знала о существовании Фодора, поскольку он был ее учеником. Могла она знать и о том, что покойный брат собирался жениться. Ведь она учительница, а там, в узком кругу, такие слухи быстро распространяются. Алиби у нее нет. Что она в эти дни делала, где была? Словом, она вполне имела возможность совершить оба преступления. А сегодня? Из всех одна она возвращалась в квартиру. Нет, ее надо брать под стражу. Пока не поздно!

— Вы знаете адрес Паланкаине? — спросил он у возвратившейся Эстер.

— Конечно. Она живет на улице Галамбош. Номер дома не помню. Вы что, неужели на нее подумали?

— В данный момент — да.

— Как же так?! Мы ее в гости пригласили, а она… — возмущенно проговорила Эстер.

— Бывает и такое. Скорее всего именно она и открыла газовые краны. У нее была для этого возможность, — сказал Зеленка, набирая номер телефона. Отдав распоряжение дежурному немедленно отыскать через справочное бюро адрес Паланкаине и назвав место, где находится сам, распорядился прислать за ним как можно быстрее машину, двух дежурных техников и двух детективов.

— В квартире Радачи есть газ? — спросил он, поворачиваясь к Эстер.

— Они же снимают только комнату! Газа у них нет. Печка-«буржуйка» стоит в комнате.

— Ну тогда не станем их беспокоить, — с облегчением проговорил Зеленка.

— Тетю Эдит арестуют?

— Вполне возможно.

— А вы куда едете?

— К ней. Посмотрим, что она сейчас д; лас. Сначала наш техник осмотрит газовые кран! Давайте выйдем вместе, откройте мне парадное. Незачем лишний раз тревожить дворника.

Перед входом в дом уже стояла машина. Минуту спустя Зеленка, пригласив с собой двух детективов и Деметера, снова вернулся в квартиру Колечанских.

— Попробуйте отыскать и взять отпечатки пальцев с газовых кранов, — приказал Зеленка Деметеру. Пока Деметер занимался своим делом, Зеленка в гостиной информировал коллег о происшедшем.

— Нашли на одном кране отпечатки пальцев только одного человека, — доложил немного погодя Деметер.

— Мои, — тотчас же сказала Эстер. — Я сейчас кофе варила.

— Можно взглянуть? — попросил показать пальцы Деметер. И вскоре подтвердил: отпечатки действительно те же самые, что и дактилоскопический рисунок пальцев Эстер.

— Значит, преступник, открыв краны, заботливо вытер их тряпочкой, — констатировал Зеленка. — Еще одно доказательство, что и это был не случай, а попытка умышленного убийства! Адрес Паланкаине есть?

— Есть.

— Поехали!

К сожалению, Зеленка опоздал. Паланкаине они нашли в бессознательном состоянии. На столе, рядом со стопкой ученических тетрадей, обнаружили записку.

«Дорогой!

У меня большая новость! Я стала наследницей! Наследство огромное, может быть, больше миллиона. Все расскажу при встрече. Теперь нам уже не нужно будет считать гроши. Как только уладим формальности, я тотчас же отправлюсь к тебе! Теперь мы сможем чаще встречаться. Подыщи более удобную комнату. Получше. Где мы могли бы без помех бывать вместе. Я оплачу. Я так давно тебя не видела…»

«Значит, она действительно ездила к какому-то мужчине?» — про себя констатировал Зеленка, продолжая осмотр места происшествия.

На покрытом плюшевой скатертью обеденном столе стояла початая бутылка абрикосовой водки, недопитая бутылка виски и несколько опрокинутых бокалов. Зеленка уловил характерный запах, который нцвел его на одну догадку.

— Есть подозрение, — сказал он прибывшему врачу «скорой», что эта женщина отравилась метиловым спиртом. Сейчас она без памяти…

— Когда это было?

— Не знаю. Но нам известно, что сегодня вечером она была в гостях и оттуда ушла самостоятельно. Как говорится, на своих ногах.

Врач «Скорой помощи» внимательно осмотрел Паланкаине.

— А остальные где? — спросил он, подходя вплотную к кровати.

— Остальные? Кто? — удивился Зеленка.

— Те, с кем она вместе пила.

И вдруг Зеленке стало не по себе. Как это он сразу не подумал об Эстер и ее семье, увидев, в каком состоянии находится Паланкаине?!

«Ну конечно! Что, если они все вместе пили отравленное метиловым спиртом вино! Но ведь врач в больнице обследовал их? Он же не мог не заметить симптомы отравления, если они были». — Эта мысль немного успокоила Зеленку. Работники «Скорой помощи» увезли с собой Паланкаине. Прощаясь, врач сказал Зеленке:

— Ваше предположение правильное, жизнь этой женщины в большой опасности. Но все, что от нас зависит, мы сделаем…

А Деметер во время осмотра места происшествия сделал, пожалуй, самое важное открытие. Обследовав бутылку с виски, он торжествующе воскликнул:

— На бутылке с виски отпечатки пальцев одного-единственного человека. Госпожи Паланкаине. Только ее отпечатки! Значит, бутылку очень тщательно обтерли, прежде чем передать в руки Паланкаине. Потому что человек обычно обхватывает бутылку всеми пальцами руки. Никто, ставя бутылку обратно на стол, ее не вытирает. Но этим еще не все сказано. Ведь бутылка проходит через многие руки, прежде чем кто-то купит ее в магазине и принесет домой. Человек восемь-десять по меньшей мере оставляют свои отпечатки пальцев на каждой. Вот посмотрите хотя бы на эту. — Деметер поднял бутылку с абрикосовой водкой. — На ней вы действительно увидите отпечатки восьми, а может быть, двенадцати лиц. А на этой, с остатками виски, отпечатались пальцы только одного-единственного лица — Паланкаине. Все остальное кто-то заботливо и предусмотрительно стер. Значит, госпожу Паланкаине кто-то отравил? И яд еще должен находиться в этой посудине. Это можно утверждать даже без всякого лабораторного исследования. Я уверен…

— И все же передай остатки виски в лабораторию. Попроси, чтобы завтра утром нам уже прислали результаты анализа, — распорядился Зеленка, а сам занялся осмотром места происшествия — квартиры Паланкаине.

На книжной полке, рядом с детективными романами, лежало много религиозных книг и журналов. Тщательно перелистав их, он, однако, не нашел между их листами ни заложенной бумажки, ни открытки. И вообще во всей квартире Паланкаине не было обнаружено никаких следов ее возможной переписки с заграницей. Зато в кладовке на пыльных, а то и вовсе грязных полках красовалось множество пустых бутылок из-под виски и пустых банок из-под растворимого кофе. На кухне же Зеленка обнаружил обуглившиеся остатки сожженной бумаги.

Было уже около пяти, когда Зеленка, возвратившись домой, позвонил в городскую больницу и попросил пригласить к телефону больного Колечанского. Он долго ждал, пока наконец Колечанский подошел к телефону.

— Я — Зеленка. Как вы себя чувствуете?

— Чтобы справиться об этом, вы будите меня в пять часов утра? — с возмущением проворчал Колечанский.

— Извините, но я интересуюсь вашим здоровьем не из любопытства, а по обязанности, — смущенно возразил Зеленка.

— Что-нибудь случилось? — Судя по голосу Колечанского, он уже окончательно проснулся.

— Потому и спрашиваю: как вы себя чувствуете?

— Я? Уже лучше…

— Тогда пойдите взгляните, пожалуйста, и на вашу супругу! — В голосе Зеленки прозвучал почти приказ. Во всяком случае, нечто большее, чем обычная просьба. Думая о Паланкаине, Зеленка добавил: — Что вы пили вечером? Водку? Виски?

— Только вино.

— Все же поговорите с ней.

Немного погодя Колечанский вернулся к телефону.

— Жена чувствует себя хорошо, — сообщил он. — Думаю, что завтра утром мы уже сможем возвратиться домой.

— Ну что ж, я рад, — с облегчением проговорил Зеленка. — Товарищ Колечанский, я очень вас прошу, чтобы никто в вашей семье — вы поняли меня, никто — не должен пить никаких напитков. Даже безалкогольных. До тех пор, пока я не скажу: можно! В общем, я все вам потом объясню.

Помолчав немного, Колечанский, кажется, не очень охотно подтвердил свое согласие.

— Хорошо. Будет сделано.

Зеленка положил трубку на рычаг и тут же вновь снял и набрал номер областной больницы. Представившись дежурному врачу, спросил:

— Как себя чувствует Паланкаине?

— Она умерла. Тяжелейшее отравление метиловым спиртом.

— Значит, все-таки метилом?

— Да. Она уже ослепла, когда ее привезли к нам. Как и следовало ожидать, печенка — вдребезги. Бедняга выпила почти триста граммов метилового спирта. Спасти ее практически уже было невозможно…

Зеленка положил трубку. Сел к письменному столу, достал блокнот. До восьми часов утра он работал, потом позвонил Геленчеру и доложил ему о случившемся:

— Вчера после ужина у Яноша Колечанского его сестра Паланкаине вернулась домой и выпила виски. Позднее выяснилось, что к виски был подмешан метиловый спирт. Отведав этого «коктейля», она отравилась и была отправлена в больницу, где вскоре скончалась…

В кабинете Геленчера собрались все, кто был задействован в следствии по делу Колечанского.

— Зеленка, а ведь твое рабочее время кончилось еще вчера вечером. Каким же образом ты оказался «замешан» в новом деле? — не без иронии полюбопытствовал Гелепчер.

— А таким образом, что мы только в шесть часов вечера вернулись в город: Зайку удалось допросить лишь после обеда. Потом я еще заехал к дежурному и на улице случайно встретил дочь Яноша Колечанского, Эстер. Зашли в кафе, выпили по чашечке кофе.

— Поговорили…

— Поговорили, конечно.

— И до какого же это часа вы говорили?

— Простились перед их домом где-то после десяти.

Все заулыбались. Зеленка, и не глядя на них, знал, как они сейчас все расплылись в улыбках.

— Потом пошел домой, — продолжал он после небольшой паузы. — Не успел руки помыть — звонит Эстер. Говорит: у нас полна квартира газа.

— И ты, конечно, немедленно помчался туда?.. — Геленчер легким движением руки выразил свое отношение ко всему этому. — Ну а что, была действительно какая-нибудь причина? Почему ты вообще-то велел ей к тебе на квартиру звонить?

— Была причина! — решительно сказал Зеленка. — Мне кажется, что дело Колечанского еще далеко не закончено.

— Вы смотрите, какое совпадение взглядов?! И начальник управления тоже так считает. Поскольку преступника мы еще не посадили на скамью подсудимых… Ну, в этом мы все с тобой согласны. Но вот почему все-таки ты просил девушку звонить тебе домой? Разве были для этого какие-то причины? Не считая, конечно, личных?..

— Во-первых, я предвидел, что можно ждать нового преступления. Нового убийства. Вступление наследников в наследство еще не завершено. А преступник, оставаясь на свободе, тем временем совершил новых два убийства. Значит, он может совершить и третье, и четвертое… Может быть, уже и совершил…

— Кого же ты подозреваешь теперь?

— Все известные нам в этом деле преступления, я убежден, совершил один человек. У них есть одна, бросающаяся в глаза, общая черта: все убийства или попытки убийства замаскированы под несчастный случай.

— А если это действительно были несчастные случаи? — возразил Сабо. — Зачем нам предполагать преступления там, где их нет?

— И если преднамеренное убийство? То какие мотивы?

— Мотив один: завладение имуществом семейства Колечанских. Замечу, что серия преступлений началась только после того, как владелец богатства обручился с Гизелой Литваи. То есть, когда число возможных кандидатов в наследники увеличилось еще на одного человека — в случае, если бы брак состоялся. По-моему, это намерение Леринца Колечанского составить окончательное завещание и напугало преступника. Испугался, что останется без своей доли в наследстве, это и явилось толчком к совершению серии убийств.

— Между прочим, осталось всего два прямых наследника. Ну и их потомки, — заметил Геленчер. — Теперь коротко подведу итоги. Нельзя окончательно отбрасывать версию о несчастном случае. Стеклянная «капля» могла взорваться в руках самого Колечанского. Паланкаине, будучи алкоголичкой, могла купить фальсифицированный виски у какого-то незнакомого иностранца, торгующего из-под полы. Но вот кто столкнул Фодора с площадки вагона идущего поезда на виду у двух свидетелей? Это еще подлежит выяснению… И газ, наполнивший квартиру Яноша Колечанского, тоже не объяснить тем, что кто-то по рассеянности открыл краны.

Другую версию нам предлагает Зеленка: один мотив — один преступник. Если продумать до конца это предположение, можно прийти к выводу, что в данном случае мы имеем дело с таким отпетым негодяем, какого свет еще не видывал. Предполагаемый злодей, по данной версии, решил обдуманно, ради завладения богатством клана Колечанских, уничтожить всю их семью.

И наконец, версия, что преступником является один из Паланкаи. Впрочем, это предположение в чем-то перекликается с теорией Зеленки «один преступник — один мотив». Ну что ж, необходимые профилактические меры на этот случай я принял. Специальная следственная группа министерства внутренних дел занимается этим вопросом. Но пока нам известно, что никто из троих Паланкаи легально границу не пересекал и визы на возвращение на родину не запрашивал. Паланкаине за границу не ездила. Она обращалась с заявлением о выдаче ей заграничного паспорта только в шестьдесят шестом году для поездки в ФРГ. Но тогда паспорта ей не дали. Так в чем же состоит наша задача теперь? Во-первых, я распорядился следствие по убийству Леринца Колечанского продолжать, распространив его на выявление обстоятельств смерти Паланкаине. Нам нужно расследовать, кто открыл газовые краны на кухне в квартире Яноша Колечанского. Ответственный за выполнение этого задания — капитан Зеленка. Во-вторых, нужно установить, где госпожа Паланкаине приобретала или получила в подарок виски. Исполнитель — капитан Зеленка. В-третьих: нужно выявить личные связи Паланкаине и установить существование одного или нескольких ее любовников. Ответственный за это — старший лейтенант Пастор.

— Любовников? — возмущенно вскричал Пастор. — Это невозможно!

— Во время осмотра места происшествия мы нашли только одно любовное письмо, — заметил Зеленка.

— Так повторите же осмотр еще раз. Ордер на обыск вы получите. Четвертая задача: нужно допросить Балинта Радачи об обстоятельствах жизни Леринца Колечанского, уточнить, находился ли Радачи 31 марта в Будапеште и как он возвратился на Балатон? Составьте на него справку по делу. Я сам его допрошу. Завтра же утром вручите ему повестку и препроводите его сюда. И еще одно замечание. Есть у всех преступлений в этом деле еще одна общая особенность. — Геленчер повысил голос. — Все они совершены в конце недели. Так что до конца текущей недели нужно обязательно выяснить, кто же преступник, и изобличить его. Если же это нам не удастся, нужно хотя бы предупредить совершение следующего преступления. Когда, где и против кого оно может совершиться? На эти вопросы я вам дать ответ пока не могу.

Но допросить Балинта Радачи Геленчеру не удалось: он на машине увез на международную конференцию в Краков, в Польшу, своего директора.

А Пастору пришлось посетить старых Кечкешей.

Непринужденно беседуя за кофе, супруги еще раз по просьбе следователя рассказали о жизни Леринца Колечанского после того, как умерла его жена. И тут старушка Кечкеш вдруг вспомнила, что у нее сохранились письма, которые писал ей Колечанский, когда уезжал отдыхать. Очень быстро она разыскала их в одном из ящиков шкафа.

— Где бы он ни отдыхал, он всегда писал нам, — пояснила старушка.

Письма Колечанского в основном содержали указания, что в его отсутствие старикам надлежало сделать по саду и дому. Ничего нужного следствию Пастор в письмах убитого не обнаружил.

Пастор приветливо улыбнулся старикам.

Получалось, что этот Колечанский за двадцать лет объехал все самые лучшие и самые красивые рыболовные места Венгрии. Сколько чудных уголков страны он посетил! От озера Балатон до Верхней Тисы. Даже зимой не сидел дома: Будапешт, Балатон-Лелле, Тисафюред, Токай, Домрад.

«Ну что ж, придется и нам объехать эти города и веси», — подумал Пастор и отправился в управление — выписывать командировку.

Следователям не удалось решить и другую задачу; от кого Паланкаине регулярно, раз в месяц, получала из Будапешта посылки? Зеленке на почте передали девять квитанций на такие посылки. Все они были заполнены от руки, печатными буквами. Эксперты установили, что их заполняли три разных лица. На квитанциях были указаны восемь различных адресов и фамилий отправителей. В общей сложности работники уголовного розыска просмотрели более десяти тысяч квитанций на отправленные посылки.

— Любовник был у Паланкаине? — спросил Геленчер на очередной летучке.

— Судя по письму, найденному на столе, и по ее собственному утверждению, был. Однако мы не нашли никаких данных, указывающих на его личность. На квартиру к ней, кроме племянника, мужчины не приходили. Сама Паланкаине в Будапеште в гостинице не останавливалась. Когда она ездила в столицу, оставалась там только один день. Словом, собрать какие-то сведения о Паланкаине не удалось… — сообщил Пастор.

— Значит, здесь следствие тоже потерпело поражение, — констатировал Геленчер. — Могу продолжить список наших неудач. Не удалось, например, допросить Балинта Радачи, потому что он на машине увез директора в начале недели в Польшу. Вчера, правда, он уже вернулся. Вечером или ночью. Я допрошу его в понедельник.

— Сегодня надо было бы его допросить. Тепленького, — посоветовал Зеленка.

— Сегодня, к сожалению, не смогу. Есть еще и другие дела…

— Конец педели! — со зловещими нотками в голосе воскликнул Зеленка. — Преступник здесь, в городе. Залег в засаде…

Совершенно верно! — подхватил Геленчер. — И какие меры ты принял, чтобы воспрепятствовать новому преступлению?

— Предупредил Колечанских, чтобы они не пили никаких напитков, пока я не разрешу. Даже кока-колы.

— Вот тебе на! — удивленно проговорил Геленчер. Лицо его медленно наливалось краской. — Почему ты самовольничаешь? Что за черт! Кто уполномочил тебя объявлять гражданам страны запреты и предписывать, что им пить и что не пить?

Зеленка оглянулся. За исключением Геленчера все откровенно улыбались.

— Для меня важно помешать совершению нового преступления. В том числе и отравления. Кстати, Колечанские нормально отнеслись к моему предупреждению. К сожалению, я не могу никому запретить не покидать в эти замечательные майские дни своих квартир. Приставить же к каждому из них персональную охрану мы тоже не в состоянии. Потому что не знаем, кого охранять…

— Сидение в запертой квартире тоже не дает никаких гарантий, — заметил скромно Сабо. — Леринца Колечанского убили в закрытой комнате. Паланкаине тоже убита в комнате. Семью Яноша Колечанского пытались отравить также при запертых дверях.

— Зеленка, — неожиданно проговорил Геленчер, — а что, Янош Колечанский отказался официально от наследства?

— Нет. Еще не успел. Ему поручили поприсутствовать от парткома на партийных собраниях в двух цеховых организациях. Но на будущей неделе он это собирается сделать первым делом.

— Я бы спал спокойно, если бы он как можно скорее покончил с этим.

— Я тоже.

Наконец Зеленке удалось застать Балинта Радачи дома. Следователь представился, протянул ему свое служебное удостоверение. Радачи долго и внимательно рассматривал его — не просрочено ли. Потом предложил:

— Садитесь, пожалуйста. А я только вернулся из Польши. Так что у меня отгул. На минутку утром заглянул на завод — и домой.

— Как мы и подозревали, — сказал Зеленка, — вашего дядю, Леринца Колечанского, убили. Мы уже допросили членов семьи Колечанских и всех, кто мог дать какую-нибудь информацию относительно образа жизни вашего дяди… Вас и вашу супругу до сих пор мы не беспокоили. Не хотели мешать вашему отдыху.

— Спасибо.

— Потом вы находились в Будапеште, потом уехали в Польшу… Словом, мы хотели просить вас, чтобы вы помогли нам прояснить несколько туманных аспектов.

— Пожалуйста.

— Когда вы узнали о смерти вашего дяди?

— Когда мы возвратились из Балатонугроца. Я пришел навестить его. А Кечкешне говорит, что его уже похоронили. Они-то мне и рассказали о подробностях этой трагической смерти.

— Вы никого не подозреваете, кто мог его убить?

— Какой-нибудь мошенник, из тех, что были злы на него. От них все можно ожидать. А может быть, Мартон Силади. Или другой мой дядя — Янош Колечанский.

— Вы могли бы чем-то обосновать свои предположения?

— Нет, — осторожно отвечал Радачи. — Я только перечислил, когда вы спросили: кто мог бы?

— Вот говорят, что к дяде ходило много женщин.

— Это верно. Женщин он любил, что правда, то правда. Да больше ему и нечем было заниматься. Денег много, трать — не хочу. Так что старик был великим знатоком в этом вопросе. Глаз имел меткий.

— Ага! — сказал Зеленка понимающе. — Помните кого-нибудь из его поклонниц?

— Нет.

— А почему вы вдруг переселились из его дома?

Радачи ответил не сразу. Подумал.

— Мы с женой хотели пожить самостоятельной жизнью. А у дяди мы всегда были под его постоянной опекой.

— Только поэтому?

— Да.

— Неужели вам казалось лучше снимать где-то комнату у чужих, чем, как вы говорите, «жить под опекой дяди»? — удивился Зеленка и обвел рукой комнату, которую трудно было назвать уютной.

— Ну тогда мы этого еще не знали.

«Отлично вывернулся!» — подумал Зеленка.

— А после того, как вы уехали от дяди, вы с ним продолжали общаться?

— Конечно.

— И, отправляясь на отдых, вы простились с ним?

— Да. Я думал, что ему это будет приятно.

— А к матери своей вы заходили проститься?

— Мы с ней не очень ладим. Редко встречаемся. Она постоянно занята своими собственными делами.

— Зато тетушку Паланкаине вы часто навещаете?

— Часто? Ну, это преувеличение. Скажем так: время от времени. Но она меня, правда, более приветливо принимает, чем моя родная мать. Иногда и я оказывал ей небольшие знаки внимания.

— Например?

— Ну, букетик цветов.

— А еще что?

— Понимаю. Она любит крепкие напитки. Так что иногда приносил в подарок одну-две бутылочки…

— И по почте посылали?

— Зачем же мне по почте посылать? В одном городе со мной живет.

— Жила, — поправил Зеленка. — Больше не живет. Умерла.

— Умерла?! — вскричал Радачи.

Зеленка заметил, что в его порывистом движении все же было, пожалуй, больше притворства, чем искреннего изумления.

— И даже уже похоронили ее. Пока вы в Польше были.

— Бедная тетя Эдит! — пробормотал Радачи.

Зеленка вежливо помолчал немного.

— Дядя одобрял вашу женитьбу?

— Принял к сведению. Подарок на свадьбу сделал.

— Не сочтите за назойливость: что именно подарил?

— Акции… Как говорится, пустышку с дыркой. Акции на не существующее уже давно предприятие, — насмешливо проговорил Радачи.

— Когда вам стало известно, что ваш дядя собирается жениться?

— В апреле. А может, в марте.

— От него самого?

— Нет. Если не ошибаюсь, от Кечкешей…

— А когда вы в последний раз виделись с Лерипцем Фодором?

— С Леринцем Фодором? — повторил, будто переспросил, Радачи задумчиво.

— Ну да, с вашим двоюродным братом.

— Моим двоюродным братом?!

Зеленка улыбнулся.

— Простите. Ошибся. Одним словом, когда вы в последний раз с ним виделись?

— Ага, теперь я знаю, о ком вы говорите. Когда я этого Фодора в последний раз видел? Точно не могу сказать. Может быть, осенью прошлого года.

— Где?

— Дома, на улице Арпад. Я пришел к дяде, а его дома нет. Сказали, что он на рыбалку уехал. Смотрю, этот Фодор в саду ходит…

— И вы поговорили друг с другом?

— Нет.

— А своей работой вы довольны?

— Ну, относительно, — с явным облегчением протянул Радачи. — В этом году получил путевку на три недели в заводской дом отдыха. Погода была, правда, немного прохладная. Летом было бы лучше, конечно. Но начальство так решило. Зато путевка не на две недели, а на три.

— А когда вы выехали домой?

— Девятого. Я должен был свою машину забрать в Будапеште и пригнать домой. Она там находилась на ремонте. Ночевали у родичей моей жены. На другой день, уже под вечер, приехали домой.

— Когда вы отдавали машину на ремонт?

— А это когда мой начальник в больницу угодил. В конце марта.

— Не помните, какой это был день?

— В самый канун пасхи, на страстную пятницу.

— Ив тот же день вернулись обратно?

— В тот же день. С вечерним поездом.

— Один ехали?

— Нет, — отвечал Радачи не раздумывая. — Встретил несколько человек своих знакомых. Толкучка страшная была. Но мы еще до отправления с Западного вокзала сразу сели в вагон-ресторан и спокойненько доехали до дому.

— Не можете сказать, с кем вы были?

— Почему же не могу? — с готовностью отозвался Радачи и перечислил несколько имен.

— Чем-нибудь запомнилась вам эта поездка? Ну скажем, какой-нибудь примечательный случай на вокзале?

— Да, случилась там какая-то неувязка, когда поезд тронулся.

— Неувязка? Что вы имеете в виду?

— Ну, словом, поезд сначала вроде бы тронулся, а потом вдруг опять остановился. Но мне это было как-то без разницы. Я так устал после дороги. Лень было вставать, смотреть: что там, почему?

— У вас и сейчас усталый вид, — сказал Зеленка, поднимаясь со стула. — Ну, прошу извинить за беспокойство. Постарайтесь получше выспаться.

Зато в воскресенье вечером Зеленка была счастлив. Вместе с Эстер Колечанской он смотрел в кинотеатре «Звезда» фильм, хотя, по правде сказать, не очень внимательно следил за событиями на экране. Ему доставляло удовольствие просто сидеть рядом с такой замечательной девушкой.

Пока вернулся домой, родители уже спали. Зеленка разделся и пошел искать на полке какую-нибудь книгу, чтобы почитать на сон грядущий. В это время и зазвонил телефон. Зеленка подбежал, поднял трубку и сразу же узнал голос Эстер.

— Приезжайте немедленно, — тяжело дыша, как после бега, проговорила в трубку девушка. — Опять случилось что-то ужасное!

— Что именно?

— Отец… Мама… Янош… Приезжайте скорее. — И Эстер захлебнулась в рыданиях.

— Ну что? Что произошло? Опять газ?

— У нас «Скорая помощь»… Вот их уже увозят… Приезжайте скорее! Мне страшно!

В трубке послышались частые гудки. Зеленка, бросив трубку, быстро повторил в уме слова Эстер:, «Скорая помочь»… приезжайте… мне страшно…»

Что же еще могло с ними случиться? Опять газ? Едва ли! Уж теперь-то они были настороже. Тогда что же? Какая-то новая попытка убить их? Досадуя на себя и полный решимости любой ценой положить конец этой жуткой и мерзкой истории, он надел пиджак и быстро сбежал вниз, завязывая на ходу галстук. Почти весь путь до самого дома Колечанских он проделал бегом. Взглянул на часы, когда окончательно выдохся. Ведь всего тридцать пять минут тому назад он расстался с девушкой!

На звонок Зеленки дверь распахнула Эстер и вцепилась пальцами в его рукав.

— Увезли их всех! — закричала она.

— Газ? — снова спросил Зеленка, хотя и понимал, что вопрос его излишен.

— Грибы!

Зеленка закрыл за собой дверь и, успокаивая, обнял девушку, провел ее в столовую и усадил в кресло. Сам сел рядом.

— Ну что случилось? — спросил он.

Эстер сидела согбенная, убитая горем и ответила только после долгого молчания.

— Кто бы мог подумать?! Спать собиралась. Вдруг телефон. Позвонил доктор Палфаи. Спрашивает, как мы себя чувствуем? Я еще удивилась: чего это он? Попросил позвать к телефону отца. Побежала к нему в комнату, а тот уже корчится от боли, и рвет его. Маме тоже плохо. Я опять к телефону. Сказала доктору, как и что. Он потребовал осмотреть и остальных. Янчи тоже пожаловался, что его тошнит и слабит. Доктор тогда уже строже со мной заговорил. Спрашивает: ели ядовитые грибы? Мы действительно грибы ели. Только не ядовитые, а хорошие! А он говорит: высылаю карету «Скорой помощи». И выслал. Приехала «скорая» и увезла их…

— А откуда же врач-то о грибах узнал? — подпрыгнул Зеленка.

— Не знаю. Сказал, что жизнь всех, кто ел, в опасности, и велел приготовить их к отправке. Ну, насчет себя я успокоилась. Я-то ведь грибов не ела.

— В очень плохом состоянии их увезли?

— Да.

— И все-таки, откуда он узнал?

— Не знаю я, — беспомощно развела руками Эстер. Зеленка снял трубку, набрал номер.

— Говорит капитан Зеленка, из милиции. Позовите, пожалуйста, доктора Палфаи. Да, немедленно. Жду. Здравствуйте, доктор, говорит капитан Зеленка. Господин доктор, откуда вы узнали, что Колечанские наелись ядовитых грибов? Да? И как они? Спасибо.

Зеленка положил трубку на аппарат.

— Рассердился, что звоню. Говорит, что у него и без меня много срочных дел. Некогда. Радачи тоже в больнице. От них он и узнал. Они сами явились в больницу, как только почувствовали себя плохо. И рассказали, что ужинали у вас. Ели грибы. А грибы, выходит, были ядовитые. Но бывает же и в несчастье счастье?!

Эстер изумленно уставилась на Зеленку.

— Счастье!

— Ну, конечно. Счастье, что Радачи своевременно пришли в больницу и рассказали. Что за грибы вы ели?

— Шампиньоны.

— А вы не ели?

— Нет. Хотя я очень люблю грибы. Но в прошлом году один раз я съела слишком много грибов, так что мне даже стало плохо. И я после этого перестала их есть.

— Палфаи утверждает, что среди съеденных вашей семьей грибов были бледные поганки.

— Не может быть! Отец очень хорошо разбирается в грибах, — возразила убежденно Эстер.

Зеленка помрачнел. Он вернулся к столу, сел рядом с Эстер. Теперь уже и он был убежден, что отравление грибами — новая попытка убить Колечанских.

— Доктор успокоил меня, что ничего серьезного нету. Завтра-послезавтра их уже отпустят домой.

Дело обстояло совсем не так, но Зеленка считал, что в данном случае он не только имеет право, но даже обязан говорить неправду.

— Расскажите, как все это происходило?

Эстер испытывающе посмотрела на него и вместо ответа спросила:

— Вы уверены, что им ничего не грозит?

— Доктор так сказал. Ну докладывайте все по порядку.

— А что «докладывать»? Вчера вечером у нас здесь были Радачи. Балинт рассказывал о своей поездке в Краков.

— Вы что, приглашали их?

— Нет. Балинт полагал, что нас заинтересует его рассказ. Мы ведь сами тоже собирались в Польшу. И нас действительно его рассказ заинтересовал. Потом мы просто сидели, разговаривали. А отец без всякой задней мысли возьми вдруг и скажи: после дождей в лесу на «Большом болоте», наверное, грибов много. Погода обещала быть хорошей. Ну мы посудили-порядили да и решили на другой день утром отправиться по грибы. Даже мамочка. Одна я осталась дома. У меня экзамен на носу. Папа попросил меня купить к обеду два литра вина. Я купила. К полпервому они вернулись. Грибов набрали много. Ну, как водится, почистили, помыли, приготовили. Мама жарила их. К грибам выпили вина. Только я ела на обед яичницу. Чувствовали себя все хорошо. Около четырех Радачи ушли. Потом? И потом ничего, собственно. Обычное воскресное настроение. Телевизор, газета, книги. Поужинали. Ну а остальное вы уже знаете…

— Когда вы вернулись домой, родители еще не спали?

— Нет. Я уже говорила. Сначала погрешили на вино. Сказали, что я взяла не такое вино, как обычно.

— Все четверо почувствовали себя плохо?

— Все четверо. Но на грибы никто из нас и не подумал. Отец, уже когда его в «скорую» усаживали, все доказывал, что грибы не могли быть ядовитыми. Но распоряжениям доктора все подчинились. В машину сели без посторонней помощи, на своих ногах пришли. Сразу две машины пришли за ними…

— И Радачи ели грибы? Много?

— Как все. Особенно Жужа.

— Остатки грибов у вас есть?

— Нет. Отец у меня очень осторожен с пищей и всегда требует, чтобы остатки выбрасывали. Даже если еда была очень вкусная. Он говорит: грибы быстро разлагаются, и оставлять их на второй день нельзя.

— А что вы сделали с пищевыми отходами? Ну, скажем, с очистками грибов?

— Выбросили в мусор и очистки, и остатки пищи.

— Где у вас собирают мусор?

— В мусорном ящике. У входа в дом стоит.

— Я пойду взгляну.

За десять минут Зеленка разыскал в мусоре очистки грибов: корешки, обрезки, обломки. И остатки пищи. Все это он упаковал в целлофановый мешочек, потом долго отмывал руки стиральным порошком, «Гигиеной», щеткой.

— В каком часу вы обедали?

— В половине второго.

Зеленка прикинул в уме: яд бледной поганки всасывается часов через шесть-восемь — не раньше. Если они почувствовали себя плохо вечером в половине десятого, все сходится. И он помчался в больницу.

Колечанский, утомленный промываниями желудка, инъекциями, уже спал. Зато не спал доктор Палфаи. Отвечая на вопросы Зеленкй, он рассказал, что вечером, около девяти, к нему в больницу явились супруги Радачи и попросили осмотреть их, потому что они плохо чувствуют себя и подозревают, что съели ядовитый гриб.

— Симптомы весьма типичные, — объяснял доктор Палфаи. — Тошнота, частый стул, прощупывается печень и сильные боли в желудке и кишечнике. Мы приняли супругов Радачи в больницу, назначили им соответствующее лечение. Меня интересовал главным образом вопрос: кто еще ел эти грибы? Когда я узнал это от супруги Радачи, я тотчас же распорядился относительно доставки в больницу остальных участников печальной трапезы. Надеюсь, своевременно. При отравлений грибами никогда не знаешь, сколько яда уже всосалось в организм. Особенно при отравлении бледной поганкой.

— Это точно, что в пищу попала бледная поганка?

— Ну так я считаю. Могу и ошибаться, конечно.

— И как они себя чувствуют?

— Пока спят. Тяжелее всех состояние молодой Радачи. Хотя лечение мы начали как раз с нее.

— А сам Радачи?

— Чуточку полегче. Отравления грибами у разных людей протекают по-разному.

Зеленка заметил, что врач часто поглядывает на часы, и поспешил закончить разговор.

— Мы сделаем все от нас зависящее, — осторожно пообещал врач, прощаясь.

Кто же подложил в пищу бледную поганку?! Обстоятельства совершения преступления очень напоминают те, когда неделю назад в- квартире Колечанских неизвестный злоумышленник открыл все газовые краны. Подозревай кого хочешь. А это значит — никого. Можно было бы подумать на Радачи, но теперь вот его собственная жена отравилась тяжелее всех! Конечно, возможно и такое, что Радачи, подбросив бледную поганку в кастрюлю со съедобными грибами, сам ел потом мало, но изобразил, что якобы тяжело отравился. Хотя ведь это же он с женой спас жизнь Колечанским! Ведь если бы они намеревались убить их, они должны были бы промолчать о грибах. И тогда Колечанских уже не удалось бы спасти!

Помня слова Эстер, что отец ее знает толк в грибах, Зеленка все же решил проверить это и позвонил специалисту: приготовьтесь, поедем сейчас по грибы.

Эксперт поворчал, что это дело можно бы и отложить, но в конце концов согласился.

— Вы можете с уверенностью сказать, что перед вами бледная поганка? — спросил Зеленка, когда они сели в машину.

Эксперт рассмеялся.

— Тот, кто поганку знает, он ни с каким другим грибом ее не спутает.

По дороге Зеленка рассказал «грибоведу», чего он хочет от него. Они вместе будут собирать все грибы подряд: шампиньоны, лисички, бледные поганки. А после возвращения исследуют заодно остатки грибов и пищи с кухни Колечанских. И он протянул эксперту целлофановый мешочек с очистками грибов.

— М-да. А бывают ли в эту пору вообще бледные поганки?! — задумчиво произнес эксперт. — Ведь обычно они появляются только в июне. Но кто знает? Все возможно…

Шагая по росистой траве, они быстро набрали целую кучу луговых шампиньонов. И эксперт с блеском, безошибочно определял изредка попадавшиеся им поганки — по их изящному воротничку, по пластинкам под шапочкой. Зеленка ловил на лету и старался запомнить каждое слово грибника.

После похода за грибами он попросил водителя довезти его до больницы. Но попал он туда неудачно — в самый разгар уборки. Поняв, что в коридоре ему поговорить с Колечанским не удастся, Зеленка пригласил его в одну из комнат для персонала. Здесь, расстелив на полу газету, он высыпал из сумки все собранные грибы — штук около тридцати — и попросил Колечанского:

— Выберите, пожалуйста, из этих грибов все ядовитые.

Колечанский в течение одной минуты отложил шампиньоны в одну сторону, поганки — в другую. Зеленка внимательно следил за каждым его движением, по опытный грибник ни разу не поколебался.

— Вот это — шампиньоны, — твердо заявил Колечанский. — А вот эти — бледные поганки.

— Ну что ж, — констатировал Зеленка, — вы не ошиблись. А вчера вы так же тщательно просмотрели все собранные грибы?

— Конечно. Ведь собирал их не я один. Поэтому, перед тем как возвращаться, я отобрал и выбросил все ядовитые. И даже старые шампиньоны. В корзинку, домой мы положили только хорошие грибы.

— А по каким признакам отличаете бледную ногайку от съедобных? — спросил Зеленка, складывая грибы в мешочек.

Колечанский почти в точности повторил слова эксперта, как отличить ядовитую бледную поганку от шампиньона.

— По дороге домой никто больше новых грибов не клал в корзинку?

— Нет.

— Спасибо. Желаю вам скорейшего выздоровления.

Прямо из больницы Зеленка позвонил Геленчеру.

— Вчера около полудня четверо из семьи Коленчанских и супружеская пара молодых Радачи аппетитно закусили бледной поганкой. Сейчас все они находятся в больнице на излечении. Состояние Радачине-младшей критическое. Я думаю, что это новая попытка убить одновременно всю семью.

— Значит, убийца продолжает действовать? И кого вы теперь подозреваете?

— Никого, — почти простонал Зеленка.

— Ну так вот, я сейчас как раз ванну принимаю. Через минуту оденусь и еду на работу. Поговорим в управлении, — сказал Геленчер и положил трубку.

Через полчаса Геленчер и Зеленка были оба в управлении.

— Докладывай! — коротко приказал Геленчер, входя в кабинет капитана, и бросился в кресло. Зеленка доложил все о событиях вчерашнего вечера — от заключения врача до показаний Колечанского-старшего.

— Можешь быть уверен: нас за это не похвалят, — с явным огорчением проговорил Геленчер. Доклад он выслушал без единого замечания. — Кстати, из всего случившегося иного вывода и не сделаешь: это была попытка убийства сразу нескольких человек.

— Колечанский сам помогал женщинам чистить грибы. Если бы он заметил среди них бледную поганку, он обязательно бы выбросил ее, — рассудил Зеленка.

— И все же каким-то образом бледная поганка попала в пищу? — едко спросил Геленчер. — В закрытую кастрюлю. А все, кто ел, принимали участие в приготовлении пищи?

— Чистили все вместе. Колечанская готовила петрушку и лук, остальные чистили и мыли грибы.

— И все потом ели приготовленную пищу?

— За исключением Эстер, младшей дочери Колечанских, — все.

— Может быть, она и есть человек, подбросивший поганку?

— Это невозможно! — вскричал Зеленка. — Где бы она, сидя дома, нашла бледную поганку?!.

— Да, действительно, маловероятно…

— Так что приходится исключить ее из списка подозреваемых.

— А всем остальным стало плохо? Если я правильно понял, раньше и сильнее других заболела жена Радачи? И они же спасли жизнь остальным. Так на кого же ты теперь думаешь, кого подозреваешь?

— Да не знаю я ничего.

— Ты не крути. Говори напрямик!

— Все факты за то, что подозревать можно исключительно дочь Колечанских. Правда, в лесу она не была, грибов не собирала и не ела, но все же…

— Вполне согласен с тобой. Брать ее под подозрение нельзя. Но ты еще мало думал над этим делом. А я тоже пока не могу составить собственного мнения. Доложу все начальнику управления, а ты пока посиди, пошевели извилинами. — Геленчер встал, направился к выходу. Но, сделав несколько шагов, он повернулся. — Ты что, опять не спал?

— При такой обстановке до сна ли? Нет, конечно.

— Одним словом, всю ночь работал?

Геленчер вернулся в кабинет Зеленки десять минут спустя.

— Начальник рвет и мечет, — сообщил он. — И я его понимаю. В полдевятого соберемся на совещание, обсудим все происшедшее и наши дальнейшие шаги. Совещание будет вести он. Я докладываю. Я, кажется, правильно все записал. Самое важное. А ты вот что: вноси свои предложения. И хорошо, если бы ты подготовил план дальнейшего ведения следствия. Давай действуй, а я пойду переговорю по телефону с доктором Палфаи.

Доклад Геленчера произвел на участников совещания удручающее впечатление.

— Вы слышали? — мрачно спросил в заключение начальник областного управления внутренних дел. — У вас под носом совершается попытка убийства шести человек, и только счастливое стечение обстоятельств помешало преступнику довести свое черное дело до конца. Но это — стечение обстоятельств! А не ваши оперативные действия! Вы знали, что все предыдущие преступления совершались тоже в конце недели. Вам следовало предвидеть, что преступник может повторить свою попытку. Вы знали также, что на этой неделе заканчиваются все формальности по передаче наследства и что с разделом имущества убитого Колечанского меняется дальнейший порядок наследования. Но вы не были настороже и не предотвратили этого нового преступления. Так как я могу это расценивать? Как безответственность? Или леность мысли? Или неспособность выполнять свои служебные обязанности? А сейчас Колечанским угрожает еще большая опасность. Выпустив из больницы ослабевших людей, мы снова подвергнем их угрозе, и, может быть, на этот раз преступник с большим успехом отправит их на тот свет. Такое положение терпеть дальше невозможно! — взорвался он в конце.

— Не вижу я что-то, как мы могли предотвратить его попытки, — обиженно пробубнил себе под нос Геленчер.

— Как? Изобличить и арестовать! — с гневом и издевкой вскричал начальник управления. И, резко переменив тон, добавил: — Ну, пожалуйста, скажите, чем я могу вам помочь, если вам нужна моя помощь?

Все облегченно вздохнули.

— Я знаю, кто преступник… — буркнул вдруг Зеленка. Но в глубокой тишине, наступившей после слов начальника, его голос был тем не менее отчетливо услышан всеми. Начальник управления посмотрел на него, нахмурив лоб, не веря своим ушам.

— Я знаю, кто преступник, — повторил Зеленка громче, видя, что взгляды всех обращены к нему.

— Тогда давай же его сюда! Кто он?

— У меня еще нет достаточных, прямых улик.

— Для начала можно и косвенные!

— И их нет, — отрешенно махнул рукой Зеленка. — Но я обещаю их добыть, — продолжал он и, поскольку в голове у него блеснула еще одна, новая мысль, твердо повторил: — Добуду завтра же утром.

— Ну наконец-то! — просветлел начальник.

— Полагаю, что у тебя есть основания для такого заявления? — предостерегающе переспросил Геленчер.

— Есть, — ответил Зеленка. — Все основания есть…

Надо сказать, начальник управления тоже очень удивился услышанному.

— И какие же?

— Логические, — еще более загадочно отвечал Зеленка.

— И ты утверждаешь, что завтра утром предъявишь нам преступника? — уточнил Геленчер. Зеленка вовсе не утверждал. Это хорошо знал и сам Геленчер. Но все же свой вопрос он поставил именно так.

Зеленка на мгновение задумался, отлично понимая, какую большую ответственность он на себя берет.

— Да! — в конце концов твердо заявил он.

— Вместе с доказательствами? — поинтересовался начальник управления.

— Да, вместе! — повторил Зеленка, хотя уже с меньшей уверенностью.

— Ну ничего, ты не бойся, мы поможем тебе всеми силами, — подбодрил его Геленчер.

— Очень хорошо. Помощь мне обязательно потребуется.

— Если нужно, бросим силы всего управления, — добавил начальник.

Зеленка, идя на все, уверенно заявил:

— Прошу предоставить в мое распоряжение все связанные с этим делом документы.

— Получишь.

— Ордера на проведение нескольких обысков. Адреса я передам в письменной форме.

— Запросим в прокуратуре.

— Машину завтра утром в половине шестого. Мне нужно поехать на периферию.

— Распоряжусь. Машину подадут, куда скажешь. Еще что?

— Больше ничего.

— Очень хорошо, — подытожил начальник управления. — Верю в тебя. Пока о плане расследования я не спрашиваю. Завтра, в восемь часов утра, доложишь.

— У меня на утро еще назначены кое-какие дела. В девять можно?

— Ты так уверен? — уже совсем весело спросил начальник управления. — Хорошо, пусть будет в полдевятого, — решил он. Встал, кивнул собравшимся и вышел.

— Ты знаешь, — сказал Геленчер, когда они остались одни, — не хотел бы я теперь оказаться в твоей шкуре.

Точно в назначенное время сотрудники явились на совещание.

— Я вот тут задания распределил между вами, — с улыбкой сказал Зеленка. — Сабо, составь телеграмму Ласло Зайке. Мы приедем за ним на машине. Также отправь телеграмму его сыну Беле Зайке в Будапешт. Адреса их ты получишь. Пастор, ты лично знаешь Ласло Зайку. Завтра утром в половине шестого отправляйся за ним в село на машине и привези его сюда. Нам нужно будет провести очную ставку его с подозреваемым. Если случайно там же окажется сын Зайки, захвати их обоих. Сабо и Деметер, — продолжал он. — Получите у майора Геленчера постановление и произведите обыск в комнате, которую снимает Радачи.

— А что искать?

— Не знаю. Все, что может свидетельствовать о каком-нибудь преступном деянии. После этого произведите обыск также в комнате Колечанского-младшего. Там в первую очередь ищите метиловый спирт.

— Если найдем спирт, наложить арест?

— Разумеется. Но только спирт! Будьте вежливы. Даже более, чем обычно.

— Понял.

— Коложи, Молпар, вам нужно у вдовы Радачине выяснить следующее: почему она ушла раньше других с семейной встречи у Колечанских. А я переговорю с доктором Палфаи о состоянии больных. О трагическом обеде у Колечанских поговорите с их дочерью Эстер. С Гизелой Литваи — о завещании. С учителем Силади — о «батавской капле». И наконец, мне нужно просмотреть весь материал следствия. Приготовьте мне все протоколы. В половине пятого встречаемся здесь. Я заслушаю ваши доклады о результатах. Тогда увидим, что нам еще понадобится для завершения следствия по делу.

— Кажется, ты уже знаешь, кто преступник? — спросил Пастор.

— Знаю.

— Можешь и нам сказать?

— Пока еще нет. Нет у меня доказательств. Никаких.

— Ну хотя бы намекнул нам, кто он.

— Уговариваешь? — Зеленка сверкнул глазами. — Ну тогда слушайте. Преступник принялся уничтожать наследников одного за другим. Если мы не выявим, кто он, и не докажем его виновность, он может уничтожить их всех. Скорее всего это человек, тоже имеющий право на наследство.

— Мы знаем только одного такого человека, — сказал Сабо.

— Кто же это? — с любопытством спросил Зеленка.

— Эстер Колечанская. Только она имела возможность открыть газовые краны. А в воскресенье утром она могла отправиться за бледными поганками. Она — филолог, они там у себя на факультете всякую муть читают. Могла она прочитать и насчет «батавской капли»…

— Совершенно верно! — подхватил иронически Ко-ложи. — Теперь надо ей задать вопрос: где она была тридцать первого марта?

— Говорит — в университете, — отвечал Пастор. — Но никто не проверил это. И у нее нет доказуемого алиби на время семейного ужина. Так что именно она и могла открыть газовые краны. И она — единственная из всей семьи не ела ядовитых грибов. Обратите внимание, что ни в одном из этих случаев с ней ничего не случилось! Мы, мужчины, — с притворным пафосом провозгласил он, — склонны о женщинах всегда думать только хорошо! Особенно, если хорошенькая и молодая девочка бросит на нас ласковый взгляд. А между тем они, женщины, у-у какие! За их ангельским взглядом сколько раз скрывалась сатанинская вредность!..

Зеленка хотел тут же отпарировать, но, прежде чем он собрался с мыслями, заговорил Коложи. Тоже решил поточить свое остроумие на Зеленке.

— А я, между прочим, думаю, что убийцей является Янош Колечанский-младший. Жена у него биолог по профессии. Так что он легко может достать метиловый спирт. Когда открывали газовые краны, он тоже дома был. Вместе со всеми собирал грибы и мог прихватить по дороге и пару бледных поганок. А потом незаметно положил их в общую кастрюлю с грибами. Ведь он тоже помогал женщинам на кухне?

— Но он и ел эти грибы вместе со всеми! — возразил Сабо.

— Ну, мог съесть немного. А потом изобразил тяжелейшие симптомы отравления. Помираю, мол! И мы даже не знаем, действительно ли он спал, когда газ с кухни растекался по всей их квартире?!

— Ну вот видите? Подозреваемых опять целая куча! — высказал свое мнение Пастор. — Что же, теперь будем их всех арестовывать?

— Хватит дурачиться, ребята! — возмутился Зеленка.

— Нет, Зеленка, тебе не позавидуешь, — покачал головой Пастор. — Но вот если завтра ты не доставишь начальнику преступника живьем, тогда…

— Я должен был обязаться представить его. Мы просто обязаны немедленно разоблачить преступника!

— Но поверь нам, мы же делаем все, что от нас зависит! А может, даже больше!

Главный врач, доктор Палфаи, с явной неохотой принял Зеленку.

— Вы уж извините, господин доктор, что мы в четвертый раз беспокоим вас. Но нам необходимо знать, в каком состоянии больные.

— Всех, за исключением Радачине, завтра утром выпишем и отправим домой.

— В каком часу?

— После девяти. К этому времени уже будут готовы документы на выписку.

— Прошу, если их не будут обследовать, Колечанского-младшего и Балинта Радачи отпустить пораньше. В половине восьмого нам нужно их срочно допросить. Мы пришлем за ними машину.

— Может быть, и получится. А вы вот что скажите мне: это было преднамеренное отравление?

— Да.

За обедом Зеленка вспомнил: ему же нужно поговорить с Эстер! Он застал ее дома.

— У меня три вопроса, — сказал он. — Был ли у вас, кроме Радачи, еще кто-нибудь?

— Нет.

— Когда готовили обед, вы не заметили ничего подозрительного?

— Да я уж думала об этом… Вроде бы нет…

— Как жили супруги Радачи? Дружно?

— Илдико лучше могла бы ответить на этот вопрос. Скажу только, что Балинт Радачи лично мне не очень нравится.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, потому, что он слишком уж «материалист». Или потому, что выпить любит… Как жили? Ну, в общем, себе я такой жизни не пожелала бы.

— А какую вы пожелали бы? — подхватил Зеленка, мигом сменив официальный тон на приятельский. Его очень интересовал ответ Эстер.

Девушка ответила. Потом он высказал свое мнение. За разговором забыли о быстротекущем времени. Только взглянув на часы, Зеленка похолодел: было уже три часа пополудни.

— Опаздываете? — поняла по его лицу Эстер.

— Не очень, — уклончиво отвечал Зеленка, но, явно противореча своим собственным словам, поспешно поднялся. Уходя, он предупредил девушку, что скоро, возможно, придут делать обыск в комнате ее брата.

— Почему? — неприятно изумилась девушка.

— Тот, кто украл у вас охотничье ружье, мог притащить сюда и метиловый спирт.

— Понятно.

Перед домом Зеленку ожидала машина. Отсюда следователь направился прямо в гимназию. Гизелу Литваи он отыскал быстро.

— Ответьте, пожалуйста, на два моих вопроса. Когда вы договорились с Леринцем Колечанским зарегистрировать брак?

— В середине марта.

— Кто мог знать о намерении Колечанского в день вашего бракосочетания составить на ваше имя завещание?

— Я об этом никому не говорила, разумеется.

— Спасибо.

— Ну а преступника вы нашли?

— Нет еще.

Колечанского-младшего Зеленка встретил в коридоре больницы. Они как раз стояли с Радачи и разговаривали. Капитан отозвал Колечанского в сторону.

— Я забыл задать вам один важный вопрос: в тот день, когда у вас на кухне выпустили газ, вы, вернувшись домой, не отметили в квартире еще чего-нибудь странного? Например, какой-нибудь странный запах в комнатах? Вы же вошли в квартиру с улицы, со свежего воздуха…

— Дверь в передней была закрыта. Я, правда, что-то такое почувствовал. Это уж точно. Но не сразу сообразил. А в это время меня позвала жена…

— Вчера во время обеда вам всем понравились грибы?

— За исключением моей сестры — всем.

— Ну а может быть, кто-то особенно хвалил грибы? Говорил: «какие вкусные»?

— На этот вопрос я не смогу вам ответить.

— Хочу вам напомнить, что семнадцатого апреля вы ездили в Веспрем, а потом, когда стали искать для финансового отчета железнодорожный билет, не нашли его. Когда вы в последний раз держали этот билет в руках?

— Если память не изменяет — во вторник вечером. Да, совершенно точно. Тогда он еще был. Потому что я в тот вечер заполнял бланк командировки. На следующее утро я собирался отчитаться по авансу, потому что мы снова уезжали на периферию.

— Где вы заполняли бланк командировки?

— Дома.

— Вы были один?

— Нет. Заходили Радачи.

— Ну, до свидания. Желаю вам быстрейшего выздоровления.

Половина пятого!

Зеленка опаздывал на несколько минут.

Когда он вошел в кабинет, все члены следственной бригады уже собрались.

— Рассказывай, что тебе удалось? — подскочил Пастор.

— Все в порядке. А ты? Что ты успел сделать?

— Кечкеши знали покойного Леринца Фодора. И знают его мать…

— Я разговаривал с директором металлургического завода, — начал свой доклад Молнар. — Он доволен Радачи как шофером. Водит, сказал, машину хорошо и надежно. Работает у них уже девять лет. За все это время никаких нареканий или претензий к Радачи они не имели.

— Давай и ты, Сабо.

— Мы с Деметером произвели обыск в комнате, которую снимают молодые Радачи. Хозяева квартиры недовольны ими, потому что квартиранты задолжали квартплату за два месяца. У жены Радачи много русских и английских книг. Она работает дома. Переводит. Семейный гардероб супружеской пары довольно бедный. Никаких предметов, которые могли нас заинтересовать, мы не обнаружили. Единственно, что представляет интерес, это пачка старых акций и выписок из поземельного кадастра. Лежали в чемодане на шкафу. Протокол обыска я представлю завтра, как только перепечатаю на машинке… У Яноша Колечанского-младшего в комнате мы обнаружили восемьдесят граммов крепкого спиртового напитка. Переслали в лабораторию для анализа.

Зеленка, подводя итог, сказал:

— В общем-то мы собрали информацию, какую нам было нужно. Попрошу теперь минутку терпения. Я сейчас вернусь. — Он возвратился тотчас же. С какой-то бумагой в руках. Передав ее Сабо, он распорядился: — Завтра утром проведите обыск в доме Леринца Колечанского. Времени мало, поэтому обыщите хотя бы столовую, рабочий кабинет убитого и особенно тщательно — бывшую комнату Радачи. Он много раз ночевал там и после переселения из дома своего дядюшки. Должна же быть какая-то тому причина? О понятых позаботьтесь еще сегодня. К половине восьмого вы должны уже закончить обыск. Телеграммы отослал?

— Да.

— Пастор, к восьми будьте вместе с Зайкой здесь. Скажите Мапекп, чтобы завтра утром в восемь он был готов к проведению очной ставки. Нужно будет сделать несколько снимков и магнитофонных записей. Таких, которые имели бы доказательную силу. Я рассчитываю на него. Мне нужны не просто снимки. Коложи, ты завтра в полвосьмого отправляйся с милиционером в форме в областную больницу. Там вручите повестку Яношу Колечанскому-младшему и Радачи и доставьте их сюда. В комнату для проведения очной ставки введи их за несколько минут до половины восьмого. Молнар, завтра до восьми часов утра усади пять-шесть мужчин в возрасте около двадцати восьми лет в комнату для проведения опознания.

— В половине девятого начальник управления ждет нас с докладом, — напомнил Сабо.

Зеленка пропустил напоминание мимо ушей.

— Чуть не забыл! Деметер, завтра утром ты с магнитофоном тоже будь в комнате опознаний.

— Понял.

— Есть какие-нибудь замечания?

— Есть, — сказал Пастор. — Очень уж ты нагнетаешь события на столь короткий отрезок времени.

— Ничего не могу сделать. Начальник сам назначил это время.

Пастор улыбнулся.

— Примите мои соболезнования.

Загромыхали за окном трамваи, загремели мусорными ящиками дворники, завизжали пылесосы. Начался обычный утренний шум в здании. А Зеленка все сидел за машинкой и печатал. Вынув из машинки наконец последние страницы, он взглянул на часы. Семь. Он закурил, разложил по порядку страницы напечатанного доклада, второй и третий экземпляр убрал к себе в ящик стола, а первый, положив перед собой, начал читать.

А в это время Геленчер вышел как раз из ванной. Спал он в эту ночь мало, потому что взял с собой материалы следствия и дома еще раз внимательно перечитал их. Но во всем толстенном томе он не нашел ничего такого, на основании чего можно было хоть кого-то подозревать в совершении убийства. Поверил же он Зеленке потому, что знал, как тот осторожен п справедлив и не назовет невиновного виновным. Ценил тщательность Зеленки, с какой он оберегал достоинство человека, на которого пало всего лишь подозрение; ценил его юмор и такт, когда нужно было обратить внимание сотрудников на их ошибки. Ценил, но и болел теперь за него. Геленчер боялся, что Зеленка не сможет осуществить свое намерение, не сумеет защитить людей, подвергающихся опасности, от новых покушений опасного убийцы и к назначенному времени не успеет задержать преступника и представить его начальнику управления.

Геленчер наспех, ни на минуту не сумев освободиться от этой мысли, позавтракал и поспешил в управление. Зеленка был у себя в кабинете. Пристально посмотрев на Зеленку, который тотчас же вскочил, Геленчер строго спросил:

— Что, опять всю ночь не спал?

— Опять, — признался Зеленка.

— Это по лицу твоему видно. Подозреваю, что это уже третья бессонная ночь подряд, — осуждающе сказал Геленчер, присаживаясь к столу. — Но об этом позже. Как дела?

— Могли быть и лучше.

— Значит, работа движется?

— Говорю, могла бы идти и лучше.

— Преступник?

— По пути сюда, — сказал Зеленка, взглянув на часы.

Геленчер облегченно откинулся на стуле.

— Улики?

— Улики будут.

— Как? Значит, их все еще пет? — остолбенел Геленчер.

— Я же сказал: будут! — повторил Зеленка.

— Ну знаешь ли, начальник управления тебе этого не простит. Да и я тоже!

— Доклад я уже написал, — уклонился от ответа Зеленка. — В нем все, что надо, есть.

— Дай сюда. До половины девятого я успею прочесть.

— Только кончил печатать. Могут быть опечатки.

— Ладно, тогда пробеги сначала сам, потом занеси ко мне, — приказал Геленчер и встал.

В это время лейтенант Коложи вежливо усаживал в машину Яноша Колечанского-младшего и Балинта Радачи. Первый поудобнее разместился на сиденье, полон ожиданий, второй был раздражен: вчера он звонил на завод и обещал утром выйти на работу. И вот на тебе!

— Чего вы от меня хотите? И сколько вы меня там продержите?

— Больше, чем нужно, ни на минуту, — отвечал Коложи.

В это же самое время Пастор и оба Зайки — отец и сын — вышли из автомобиля и принялись толкать загородившую им путь конную повозку, доверху груженную навозом…

И в это же время лейтенант Сабо у калитки дома на улице Арпад сердечно пожимал руку старушке Кечкешне.

— Спасибо за помощь, — говорил он. — И не сердитесь, что я чуть свет вас разбудил.

— Мы сами очень вам благодарны. Может быть, кофе все-таки выпьете? Уже готово, — пригласила Кечкешне, кивая в сторону кухни.

— Нет, спасибо! Некогда! — с сожалением проговорил Сабо. — Ждут нас. Приглядывай за своей сумкой! — сказал он сидевшему сзади Деметеру, который, заняв место между двумя понятыми, теснился на заднем сиденье.

— Как зеницу ока будем беречь! — заверил довольный Деметер.

В милиции Сабо, попросив понятых подождать немножко, отправился с Деметером к Зеленке — доложить о результатах обыска, проведенного в доме убитого Колечанского.

Зеленка был не один. У стола сидели еще трое. Они изучали какой-то рисунок, сличая его с фотографией. Рисунок сделал Зайка-младший. На нем был изображен человек, который, по его мнению, на Западном вокзале выпихнул из поезда Леринца Федора.

— Не мешай, — фыкнул на Сабо недовольный Зеленка, но тут же спохватился, поправился. — Извини, давай позднее. Ладно?

Сабо закрыл за собой дверь и, переглянувшись с Деметером, сказал:

— Пошли к Геленчеру!

Майор внимательно и с удовлетворением выслушал их доклад.

— Проведем следственный эксперимент? — спросил Деметер. — Мы привезли с собой понятых. Но мы не можем их задерживать до бесконечности. А Зеленка сейчас занят.

— Давайте! И побыстрее! — воскликнул, согласившись, Геленчер. — Время идет. Уже семь часов сорок минут!

— Спасибо, товарищ Зайка, очень пригодился ваш рисунок, — пожимая руку молодому художнику, приговаривал Зеленка. Две минуты спустя он был уже у Геленчера. Протянув ему рисунок, он приложил к нему первый экземпляр доклада. — Рисунок, бесспорно, похож.

— На кого похож?

— Ответ на этот вопрос найдете в моем докладе, — с нескрываемой гордостью сказал Зеленка.

Геленчер взревел:

— Знаешь, куда бы ты пошел?!

— Вас понял, — сказал, улыбаясь, Зеленка. — Иду!

Семь пятьдесят. Ну вот теперь Сабо и Деметер исчезли!

— Где же они могут быть? — вслух подумал Зеленка и побежал на первый этаж.

В это время Коложи с Колечанским и Радачи вошли в комнату для опознаний.

— Садитесь на свободные места.

Едва прозвучали эти слова, как с места вскочил один молодой человек и, бросившись к Радачи, воскликнул:

— Балинт, давно я тебя не видел! Где же ты работаешь, все на заводе?

— Здорово, — неприветливо отвечал Радачи.

— Вы что, знаете друг друга? — спросил Коложи.

— Еще бы! — отвечал молодой человек, усаживая Радачи рядом с собой. — Мы же вместе учились в техникуме. На отделении стекла.

Коложи пулей вылетел за дверь.

А Зеленка, не найдя Деметера, заглянул в его кабинет.

— Четверть девятого. Товарищи, пойдемте в комнату для опознаний… — Он пропустил вперед себя Ласло Зайку и его сына, а сам с Пастором последовал за ними.

В это время на лестнице их нагнал Деметер.

— Где ты бродишь?! — зарычал на него Зеленка.

— Проводили следственный эксперимент. Удачно! — радостно сообщил Деметер.

— Посмотри! — показал на часы Зеленка. — Видишь, сколько времени?! Быстро в комнату для опознании. С магнитофоном!

— Магнитофон уже там.

— Ну тогда быстрее и сам туда!

— А эксперимент?

Зеленка весь посинел от злости.

— Теперь уже нет ни секунды. Доложите об эксперименте на совещании.

В этот момент к Зеленке подскочил Коложи. Он запыхался.

— Посмотри, что я тебе покажу!..

— Теперь уже я не успеваю, — огрызнулся Зеленка и помчался вслед за Пастором и Зайкой. Сотрудники удивленно уставились ему вслед.

Перед тем как войти в комнату для проведения опознания, Зеленка сказал Зайке-младшему:

— Если узнаете того человека, который ехал в вагоне, во всеуслышанье, громко заявите об этом. Я вхожу первым. Вы, товарищ Зайка, пойдете после вашего сына. Пастор, ты будешь проводить опознание.

Зеленка оставил их и вошел в комнату. В комнате для опознания он встал рядом с Манеки. Окинув взглядом сидевших на скамейках девятерых мужчин, он сделал знак Деметеру, стоявшему возле магнитофона: приготовиться.

— Все в порядке! — шепнул Зеленка на ухо Манеки.

— Попрошу всех, — раздался громкий голос Пастора, — встать! — Ожидавшие девять молодых мужчин поднялись. — Внимательно посмотрите на присутствующих, — продолжал Зеленка, обращаясь к Зайко-младшему, — и скажите, кого из них вы знаете и где вы с этим человеком встречались.

После слов Пастора наступила тишина. Молодой Зайка прошел к стоявшим в ряд мужчинам. Он остановился возле пятого с краю.

— Вот этого человека я видел…

— Где?

— На Западном вокзале в Будапеште. В поезде.

— Когда?

— На страстную пятницу. Вечером тридцать первого марта.

— Спасибо, — сказал Пастор и вывел его из комнаты через дверь напротив. — Я вас прошу подождать несколько минут здесь, — и закрыл за молодым человеком дверь. Затем он повернулся, вышел в коридор, ввел Зайку-старшего. Тот стал неторопливо разглядывать стоявших. Когда он дошел до конца шеренги, он повернулся и остановился тоже возле пятого с краю.

— Это был он. Он убийца! — неожиданно закричал Зайка громко. — Убийца!

— Нет, нет! Я не выталкивал его! — сорвался Радачи. Лицо его исказилось от гнева, смешанного со страхом. — Не я это был!

Детективы переглянулись.

— Вот вы и выдали себя, — спокойно сказал Пастор.

Скромно стоявший рядом с Манеки Зеленка сделал шаг вперед.

— Балинт Радачи, ведь я вас предупреждал… — начал он, но не смог продолжить, потому что Радачи бросился на него и яростно схватил за горло.

— Хитрый змей, я тебя все равно убью! Задушу!

Милиционер, стоявший у скамейки, и Пастор высвободили Зеленку из рук преступника. Так что вместо Зеленки пришлось Пастору произносить положенные при аресте слова.

На Радачи надели наручники. И увели.

Часы показывали восемь двадцать пять.

А в половине девятого в зал вошел начальник УВД. За ним — Геленчер. Они опоздали, потому что по дороге майор давал указания Пастору немедленно допросить Радачи по делу Леринца Фодора.

— И только по делу Фодора! — подчеркнул он.

Геленчер обвел взглядом собравшихся. Тут были все, кто из состава сотрудников областного управления внутренних дел принимал участие в следственном эксперименте. За исключением Пастора и Зеленки.

— А где же Зеленка? — спросил начальник.

— Его срочно вызвали к телефону, — ответил Коложи.

— Давайте подождем его несколько минут, — снисходительно предложил начальник управления. Он. как все присутствующие, уже знал о результатах опознания.

Вскоре вернулся Зеленка.

— Извините… Опоздал… — сказал он, садясь рядом с Коложи. — Звонил эксперт по грибам.

— И что он сказал? — поинтересовался начальник управления.

— В ночь на понедельник я наложил арест на остатки пищи, выброшенные Колечанскими в мусорный ящик. В том числе я предъявил экспертизе и очистки грибов. Так вот, в остатках пищи обнаружен яд бледной поганки. А в очистках от грибов, из которых готовилась пища, бледной поганки нет. Это означает, что бледную поганку подбросили уже в чистые грибы, в общую кастрюлю. — В ходе доклада Зеленка несколько раз откашлялся, голос у него был хриплый. Это не ускользнуло от Геленчера.

— Я предлагаю, — сказал Геленчер, — сначала заслушать доклад лейтенанта Сабо. А Зеленке предоставим маленькую передышку. Он, бедняга, видно, надсадил голос. Давайте, Сабо.

— Сегодня утром в присутствии двух понятых, товарищей Кечкешей, мы согласно постановлению на обыск в доме Леринца Колечанского неплохо поработали в особняке на улице Арпад. И вот на что хочу обратить ваше внимание. Балинт Радачи жил в этом доме с детства и лишь осенью прошлого года переселился оттуда. Скорее всего потому, что дядя его намеревался установить любовную связь с его женой. При осмотре бывшей комнаты Радачи наше внимание привлекла широкая кушетка. В этой-то кушетке, в уголке у изголовья, мы нашли две тщательно завернутые в вату так называемые «батавские капли». Вот, посмотрите, один такой «стеклянный шарик с хвостиком» передо мной. Аналогичный шарик девятнадцатого апреля Балинт оставил у старушки Кечкешне — с просьбой передать дяде. Однако некоторое время спустя Радачи забрал шарик назад и передал дяде сам, потому что Леринц Колечанский тем временем вернулся домой. Поскольку, по нашему предположению, взрыв именно такого шарика и стал причиной смерти Колечанского, то после окончания обыска специалист по стеклу Иожеф Крещак в присутствии понятых провел у себя в лаборатории следственный эксперимент. Соблюдая все меры предосторожности, у шарика отломили «хвостик», и стекло взорвалось с такой силой, что осколки пробили лист тонкой фанеры и пластмассу толщиной шестьдесят сотых миллиметра. Тем самым удалось доказать, что взрыв «батавской капли» может быть смертельным для человека.

Относительно двух ключей, также найденных в бывшей комнате Балинта Радачи, удалось установить, что один из них подходит к замку на чердачной двери. Мы обыскали чердак и нашли пятьдесят бутылочек с различными веществами. Все склянки, за исключением двух, были покрыты давнишней пылью. Анализ содержимого «непыльных» бутылочек показал, что в одной — сто граммов никотиновой кислоты, а в другой — около трехсот граммов метилового спирта. На поверхности обеих склянок обнаружены одинаковые отпечатки пальцев, которые необходимо идентифицировать…

— Немедленно отправьте карточку в картотеку, а у Радачи снимите отпечатки пальцев, — распорядился Геленчер, обращаясь к оперативному технику. — Продолжайте, Сабо.

— Нужно отметить, что, по словам супругов Кечкешей, сам Леринц Колечанский на чердак никогда не ходил. Куда подходит другой ключ, определить не удалось… У меня все.

Попросил слово Коложи.

— Давай, — сказал Геленчер, — только покороче.

— В двух словах: Балинт Радачи до того, как он стал шофером, имел специальность техника по стеклу.

— Мне следовало это знать! — вздохнул Зеленка.

— Ну вот и послушаем тебя.

— Прежде всего подчеркиваю, что разоблачение преступника произошло благодаря слаженной работе всего коллектива. Были выяснены источники богатства Колечанских, обстоятельства прошлой жизни Леринца Колечанского, его женитьбы, связи его бывших любовниц — их поклонников и мужей, — наличие ребенка, прижитого вне брака, а также исследования по стеклу. Надо всем этим, повторяю, работала вся наша бригада. Работала результативно, хотя, конечно, и не без ошибок. Для простоты и краткости я буду рассказывать о расследуемых преступлениях в той последовательности, в какой они становились нам известны. 22 апреля утром работница в доме гражданина Колечанского, гражданка Кечкешне, заявила в милицию, что ее муж обнаружил Колечанского, хозяина дома, лежащим ничком на столе. Прибыв на место происшествия, мы при осмотре его констатировали, что Леринц Колечанский умер насильственной смертью, которая наступила накануне вечером. Убитый после себя оставил очень большое наследство. В протоколе вскрытия врачи зафиксировали, что непосредственная причина смерти — проникающее ранение в сердце. В ходе следствия было далее установлено, что смерть вызвал осколок стекла, пробивший грудную клетку после взрыва так называемой «батавской капли», которая каким-то образом очутилась в комнате убитого. Далее было установлено, что у Колечанского имелся внебрачный сын, Леринц Фодор, который был убит еще раньше, 31 марта сего года, на Западном вокзале в Будапеште. Фодора вытолкнули из вагона. Убитый Леринц Фодор являлся прямым наследником имущества Колечанского, если бы он был в живых к моменту смерти своего отца, Леринца Колечанского, и если бы сам Колечанский умер, не оставив после себя завещания. 13 мая сего года возвратившаяся к себе домой гражданка Эстер Колечанская обнаружила, что их квартира полна газа, а родители ее лежат без чувств. Опоздай девушка на минуту домой, родители отравились бы газом смертельно, потому что все краны газовой плиты на кухне были кем-то открыты. Поскольку вечером этого дня на квартире Яноша Колечанского проходила встреча родственников и последней из удалившейся с этой встречи была гражданка Паланкаине. мы стали подозревать, что газовые краны на кухне открыла она. Мы поспешили на квартиру Паланкаине. Но ее мы застали уже без сознания. Отравившись метиловым спиртом, она была уже на грани жизни и смерти. Ночью того же дня она скончалась.

— В то время мы еще считали, что все три раза, включая и открытые газовые краны, имели место несчастные случаи, — заметил Геленчер.

— Следов, которые помогли бы нам установить, что имело место умышленное преступление, или личность преступника, мы ни в одном из случаев не обнаружили… — продолжал Зеленка. — Через неделю после случая с газовыми кранами, в воскресенье, четыре члена семьи Колечанских и молодые супруги Радачи съели на обед блюдо, приготовленное из собранных накануне грибов. Среди них оказался один ядовитый, каким-то путем попавший в съедобные. Нам удалось на этот раз точно установить, что ядовитый гриб случайно не мог попасть в приготовленную пищу. Из этого мы сделали вывод, что бледная поганка была уже в очищенном виде принесена и положена в кастрюлю, в которой тушились грибы. По делу о смерти Леринца Колечанского мы начали следствие сразу же после обнаружения его трупа. Были разработаны три следственные версии: убийство ради завладения имуществом, из ревности и из мести. Все три версии поддаются обоснованию: имущество было большим, у погибшего Колечанского было много связей с женщинами. Мстить ему могли за отца, который был, как, впрочем, и сам убитый, довольно беспринципным и наглым стяжателем. Следствием было разрешено множество сложных задач, например, выявлены все женские связи убитого. Но потом мы вообще отказались от версии об убийстве из ревности, так же как отклонили версию убийства из мести, поскольку не обнаружили указывающих на такую вероятность фактов. Оставался, таким образом, один мотив преступления: убийство с целью завладения имуществом. Необходимо было установить число всех вероятных претендентов на наследство и их материальное положение. А также идентифицировать обнаруженные в саду убитого следы и другие уликовые материалы. Убедившись в непричастности к убийству непосредственных наследников, мы расширили поиск на всю территорию страны, разыскивая возможных внебрачных детей убитого. Однако таковых, кроме убитого к тому моменту Леринца Фодора, обнаружить не удалось. Казалось, следствие зашло в тупик, но к тому времени мы уже многое знали о преступнике. В своем докладе я изложил, каким требованиям должен был удовлетворять еще не обнаруженный нами преступник. Таких требований было десять.

Но удовлетворявший всем этим условиям человек был нам неизвестен. Впрочем, девять из этих десяти подходили к Балинту Радачи. И вот только что нам стало известно, что и десятый пункт условий ему подходит: он был специалистом по стеклу. Почему мы не установили этот факт раньше? Но мы тоже люди и можем ошибаться. Иногда ускользают из поля зрения самые простые факты. Кроме того, у Радачи имелось алиби: 21 апреля, в день убийства, он отдыхал в Балатонугроце, а это триста километров отсюда. Следовательно, Радачи никак не мог вбросить в комнату своего дяди стеклянный шарик, чтобы тот взорвался и причинил Колечанскому смерть. Мы не могли его подозревать и в том, что он открыл газовые краны, потому что он оставил квартиру Колечанских не самым последним. Мы не могли подозревать его в убийстве Паланкаине, потому что бутылка, в которой содержался метиловый спирт, была отправлена из Будапешта 10 марта, а он в тот день, утром вместе с женой уехал из Будапешта. И наконец, он был вне всяких подозрений и потому, что в ночь на понедельник он вместе с женой отравился грибами и находился в больнице…

— Сегодня утром мне звонили из областной больницы и сказали, что Радачине-младшая, жена Балинта Радачи, умерла, — добавил Геленчер. — Она была четвертой жертвой в этой длинной серии убийств.

— Суть в том, что мы искали преступника, — закончил доклад Зеленка, — не имея законченной, принятой всеми версии и явных улик. Нас повергал в смущение этот проклятый шестой пункт нашей версии — алиби Радачи, когда в день убийства он находился на Балатоне. Кстати, это алиби до сих пор остается неопровергнутым. И тем не менее я предположил, что преступником все же является Балинт Радачи. Проанализировав все события до конца, я пришел к выводу, что он и никто другой совершил эти преступления. И тогда я понял, в каком направлении нам нужно продолжать следствие, чтобы изобличить преступника: нужно провести очную ставку и опознание. И действительно, на опознании Радачи был не только опознан, но и проговорился и тем самым выдал себя. Однако из тактических соображений я свои предположения ни с кем не обсуждал. Не смел. Я знал — и весь ход следствия подтвердил это, — что имею дело с ловким, умным, быстро думающим противником, — улыбнулся Зеленка. — Знал, что мои сотрудники не актеры и могут совершенно случайно проговориться. Да я и самому себе-то не доверял! Например, вчера даже не решился разговаривать с Радачи. Боялся чем-нибудь выдать себя…

В этот момент возвратился Деметер.

— Можно доложить?

— Да, давай.

— Бутылки с никотиновой кислотой и метиловым спиртом обследованы, и на них обнаружены следы пальцев Балинта Радачи.

— Ну вот! Понемногу нужные улики накапливаются, — повеселел Зеленка. — Эти последние данные тоже подтверждают, что Радачи очень обстоятельно готовился к совершению преступлений. Рассмотрим эти преступления именно с такой точки зрения…

Радачи с женой отправился отдыхать. Якобы для того, чтобы попрощаться перед отъездом, он посетил своего дядю. Хотя истинная цель визита была — вручить ему взрывающийся поплавок. Дяди дома он не застал и, оставив «батавскую каплю» Кечкешам, пошел со стариком садовником «погулять в саду», там он ловко избавился от сопровождающего и разместил в нужных местах ложные улики: след ботинка, железнодорожный билет, кусочек ткани, вырванный из пиджака брата, и патронную гильзу. Наверное, тогда же он закатил под книжный шкаф и пулю. Все эти предметы должны были однозначно указывать на то, что Яноши Колечанские — отец и сын — в день покушения находились в саду. Вы спросите: где Радачи мог достать пулю и патронную гильзу? Отвечаю: осенью прошлого года, когда во время похода за грибами они стреляли в лесу в цель. Значит, уже в то время он готовился совершить преступление? Год назад? На этот вопрос теперь уже можно ответить утвердительно. А взрывающиеся стеклянные шарики он хранил еще дольше — целых девять лет! При подготовке преступления ему помогали и «благоприятные случайности». Так, у Яноша Колечанского и Мартона Силади, например, не оказалось спасительного алиби… И еще один невыясненный момент: как произошел взрыв «батавской капли»? Отвечаю: в тот момент, когда сам Леринц Колечанский подгонял стеклянный шарик к поплавку, подпиливая хвостик, «капля» взорвалась у него в руке, о чем свидетельствуют изуродованные взрывом пальцы Колечанского. Радачи все правильно рассчитал: за три недели, пока он будет отдыхать, дядя обязательно в какой-то день поедет на рыбалку и, подготавливая перед этим снасти к рыбалке, погибнет от «несчастного случая»… Перейдем к эпизоду с убийством Леринца Фодора. Радачи и Фодор случайно встретились на Западном вокзале в Будапеште. И Радачи с большой находчивостью использовал создавшуюся ситуацию: толчею на площадке вагона, плохое ‘освещение, открытые двери вагона, неосторожность Фодора…

Мы задали себе и такой вопрос: что дало Радачи толчок приступить к совершению серии убийств — к истреблению всех потенциальных претендентов на наследство? Ответ был таков: в середине марта этого года Колечанский обручился с Гизелой Литваи. Разумеется, Балинт Радачи тоже узнал об этом событии. А ведь до сих пор он был уверен, что наследует богатство дядя один. Для того он и поддерживал дружеские отношения с дядей и после отъезда из дядиного дома, хотя перед этим пережил от него массу унижений. И вдруг дядина помолвка, перечеркнувшая все его планы и надежды! Помолвка, женитьба, а там родится и ребенок. И тогда наследства ему уже не видать как своих ушей. Он лишается всего: богатства, надежд на роскошную жизнь. И Радачи принимает решение: убить дядю еще до того, как тот женится.

Хотя и тогда на его пути остается еще один законный наследник — Фодор. Но и тут Радачи использует благоприятный случай и выталкивает Леринца Фодора из вагона под колеса встречного поезда. А затем спешит к дяде, передает для него стеклянный шарик, который он хранил уже в течение девяти лет. Умирает и дядя. После смерти Леринца Колечанского его имущество должно перейти по наследству к его сестрам и брату. Теперь после удавшихся двух убийств в преступнике укрепляется решимость заполучить все наследство целиком. То есть он продолжает уже начатое им преступное дело. Находясь в Будапеште, Балинт Радачи отправляет посылку на адрес своей тетушки — ядовитый спиртной напиток, а затем использует встречу всех членов клала для того, чтобы, подпоив хозяев, улучить момент и открыть газовые краны на кухне. Правда, здесь преступника постигает первая неудача. Впрочем, здесь и я, — продолжал Зеленка надломившимся голосом, — совершил ошибку. В субботу я тщетно ожидал телефонного звонка, а тем временем Колечанские и Радачи условились о воскресной прогулке за город. Предполагай я это, вполне мог бы присоединиться к ним. Но я не сделал этого. Итак, в ночь под субботу Радачи приезжает домой. Он не хочет упустить ни на миг из поля зрения намеченную им очередную жертву. Вечером он посещает Колечанских. Придуманный им повод вполне приемлем: он хочет рассказать о своей поездке в Польшу. Во время разговора с Колечанскими «возникает» идея — отправиться в лес, за грибами. Договариваются сделать это на следующий же день и утром отправляются по грибы. Но не все из них знают грибы. Поэтому перед возвращением домой Янош Колечанский-старший выбирает из съедобных грибов случайно попавшие ядовитые. Радачи, воспользовавшись случаем, незаметно подбирает выброшенные дядей ядовитые грибы, чистит их, а затем тайком подкладывает в готовящееся грибное кушанье. И все едят грибы. Теперь уже съедобные вместе с ядовитыми. Балинту Радачи, чтобы не вызвать у других подозрения, приходится есть грибы вместе со всеми. Но он ест их очень мало. Вечером же он, почувствовав себя плохо, пугается. Потому что он трус. Он мчится в больницу. Но там не он, а его жена рассказывает врачам, где они могли отравиться грибами. К сожалению, бедную женщину спасти не удалось. А было ей всего двадцать четыре года. Но зато она спасла жизнь двух супружеских пар Колечанских. После массового отравления грибами в ночь на понедельник во мне окрепло убеждение, что преступник не успокоится до тех пор, пока не уберет с дороги всех остальных членов семьи Колечанских. Тогда еще никто из нас и не догадывался, кто преступник. И все же мы правильно оценили события. Теперь мы уже знаем это…

Зеленка, закончив доклад, вопросительно, с ожиданием, посмотрел на начальника управления.

— Спасибо. Хотя осталось еще несколько невыясненных моментов. Дальнейшая ваша задача: на допросе выявить последние доказательства совершения Балинтом Радачи преступлений и сопоставить их. — Ои помолчал. — А за проделанную работу капитану Зеленке и его следственной бригаде я от имени руководства объявляю благодарность, — закончил он торжественно.

Зеленка только что уселся за письменный стол в своем рабочем кабинете, как к нему вошел Геленчер.

— Ну что ж, поработал ты отлично, — сказал он, подходя к столу и беря в руки экземпляр доклада. — Этот я возьму себе. Потому что начальник забрал у меня первый экземпляр. А ты сейчас же отправляйся домой и выспись как следует.

Подумав, он добавил:

— И не беспокойся, я доведу следствие до конца.

Зеленка поблагодарил его взглядом, потянулся к телефону, набрал номер. Трубку сняла Эстер.

— Ну привезли их? Как они? — спросил он.

— Все в порядке.

— А мы арестовали убийцу.

— Я уже знаю. Брат только что мне рассказал.

Зеленка, подождав немного, добавил:

— Так что запрет на потребление любых напитков я отменяю.

Эстер ответила не сразу, помолчала секунду:

— Вот с вами-то я как раз и хотела бы выпить шампанского. После снятия запрета. Когда приедете? Жду!

РОБЕРТ МАККРАМ

В ТАЙНОМ ГОСУДАРСТВЕ

© Robert MacCrum, 1980.

Перевод с английского Н. Знаменской

_____

_____

1

Позднее, перебирая в уме события, Стрейндж вспомнил о том, как слепой пробирался к нему сквозь туман. Тут было что-то не так. Настораживало, что именно под конец события приняли столь неожиданный оборот.

Обычно по утрам, когда Стрейндж вырывался из желтого полумрака станции метро «Вестминстер», он видел, как этот слепой, нерешительно постукивая палочкой, направлялся к Уайтхоллу. Но сегодня слепой затерялся в тумане. Он смешался с толпой, внезапно налетевшей на него из серой пелены.

Миновав газетный киоск, Стрейндж прибавил шагу. И вдруг ему бросился в глаза слепой, беспомощно метавшийся из стороны в сторону. На мгновение в памяти всплыл отец, безнадежно угасавший в частной больнице. Стрейндж мог бы прийти слепому на помощь, но они ни разу не перекинулись и словом, поэтому благой порыв улетучился вместе с паром, вырвавшимся изо рта.

В толчее его зажали. Кто-то участливо проговорил: «Дело скверное. В Уайтхолл не пробраться. Идите-ка обратно». Но Стрейндж упорно пробирался вперед. Неожиданно на углу Парламент-сквер толпа поредела. Здесь гудели автомобили, попавшие в пробку, отравляя выхлопами свежий осенний воздух. У бровки мостовой стояли два белых мотоцикла. Полицейских не было. Взмокнув под черной кожей, они стояли посреди проезжей части, направляя вереницу машин в другую сторону. Это позволило Стрейнджу незаметно проскользнуть за угол и исчезнуть в тумане.

Впереди не было никого, сзади — тоже. Сразу после Дерби-гейт стояли заградительные барьеры, рядом дежурил полицейский. Он насвистывал «Правь, Британия!».

— Виноват, — сказал слегка вызывающе Стрейндж, — но мне нужно на работу.

— Извините, сэр, — стушевался по молодости полицейский, — служащих без пропусков приказано не пускать.

Переминаясь с ноги на ногу, Стрейндж уставился на дежурного.

— Что это значит, черт подери?

— Не знаю, сэр. Приказ.

— Чей приказ?

— Шефа.

— Какого шефа? Что вы несете? В чем дело?

— Никаких разъяснений людям без пропусков, — заученно произнес полицейский.

— А это что? Служебный пропуск! — раздельно проговорил Стрейндж и сунул парню под нос желтую карточку с фотографией. — Взгляните, молодой человек! Я работал здесь до вашего рождения и на работу хожу с первого дня зачисления. Если мне, черт возьми, нельзя попасть в управление в последний день службы, значит, эта страна хуже, чем я думаю!

Полицейский молча воззрился на Стрейнджа. Тот снова задал вопрос:

— Что у вас тут?

— Авария.

— Какая там авария? Настоящее осадное положение, черт возьми! Вы что, ждете советские танки?

Полицейский взглянул на пропуск и, не говоря ни слова, отодвинул заграждение. Шум насторожил офицера, попивавшего кофе в спецмашине, стоящей неподалеку. На сиденье у него лежал громкоговоритель и свисток, но офицер предпочел окликнуть полицейского.

— Сотрудник с пропуском, — ответил дежурный и добавил, понизив голос: — Приятного отдыха на пенсии.

Но Стрейндж уже пересекал залитую гудроном мостовую. Перед спецмашиной он снова помахал пропуском:

— Фрэнк Стрейндж. Руководитель Управления Си.

Офицер взглянул на него с интересом. Вот он каков, Стрейндж.

— Прошу вас, сэр, — сказал он.

Стрейндж прошел. Из-за перекрытия улицы не слышалось привычного шума Уайтхолла. Громады государственных зданий, большей частью не освещенных в ранний час, маячили в тумане словно утесы на рассвете.

Стрейндж намеренно шел быстро. Он всегда являлся на работу первым. Никаких следов аварии. Одна суета. Скорее всего столкнулись двое никчемных шоферишек.

Затем сквозь туман пробились вспышки синего света, послышался знакомый писк и бормотание коротковолнового приемника. Прибавив шагу, Стрейндж вышел на открытое пространство за зданием министерства. Серая трава, неразличимые верхушки деревьев, белые полосы…

Никакой паники. Тут и там в густой дымке сновали люди, словно играя отрепетированные роли.

— Боже мой! Стрейндж! Что вы тут делаете?

— Иду на работу, — натянуто улыбнулся он. — Меня, оказывается, опередили.

«Знакомое лицо», — подумал он, но не мог вспомнить ни имени, ни отдела. Другое подразделение.

Чиновник, узнавший Стрейнджа, был раздосадован. Не хватало еще, чтобы человек вроде Фрэнка влез в это дело. Сперва он начнет задавать щекотливые вопросы. Кто приказал? Какое начальство? Чьи распоряжения? Но Стрейндж — вот он, высокий, в мешковатом габардиновом пальто, на лице доброжелательное, но сдержанное выражение. Легкий румянец на щеках — из-за утренней стычки в Уайтхолле, а может, предвестник гнева, который загорался на увядших землистых скулах? Про Стрейнджа знали: достаточно слова поперек, чтобы вывести его из себя и сделать несговорчивым. И все же, если присмотреться, давние невзгоды убавили ему высокомерия.

Окидывая проницательным взором окружающее, он, казалось, как всегда, ничего не упускал. Голубые глаза не только искрились смешинками, но и умели зажигать людей.

— Может, вы отойдете в сторону? Это наши проблемы.

Стрейндж понимал недовольство сотрудника.

— Я не вмешиваюсь, — произнес он примирительно.

«Пока не вмешиваешься», — подумал чиновник и бросил:

— Я считал — вы уже в отставке.

Стрейндж решил слегка повалять дурака:

— Меня надоумили уйти с миром.

— Отмечаете?

— Приходится.

— Повеселитесь — и на покой?

Стрейндж не отступал. Дверцы машины «Скорой помощи», припаркованной у края тротуара, были распахнуты. Синие вспышки освещали статую сэра Уолтера Рэли[4] неподалеку. Люди в белой одежде торопились в оцепленное пространство позади пьедестала. Там росло дерево, платан. Из-за чего бы там ни перекрыли Уайтхолл, причина — у корней платана.

Вряд ли это бомба. Слишком много людей, служащие министерства суетятся кругом. Затем вдруг четверо, быстрым шагом, почти бегом, понесли закрытые простыней носилки в «скорую», взвыл заведенный шофером двигатель.

Стрейндж медленно брел по тротуару. Он встретил несколько знакомых, но те были слишком заняты, чтобы заметить его появление. Люди с носилками торопливо пересекали газон. Долговязый врач в военной форме, вылезая из машины, столкнулся с одним из носильщиков. Тот, оступившись, выругался, другие покачнулись, носилки накренились, и простыня соскользнула. Стрейндж невольно сделал три быстрых шага вперед и онемел: запрокинутое, искаженное болью, лицо было безжизненно, но до дрожи знакомо.

2

Гай Прис считал, что в целом министерстве один Фрэнк Стрейндж мог устроить бучу в последний день пребывания на работе. Когда Фрэнк сердился, добродушие и деловитость сменялись в нем колкостью и холодностью. Он сыпал вопросами как на экзамене, наклонив стальной седины голову, что служило признаком глубокого недоверия к собеседнику.

Теперь он восседал за рабочим столом — пальто на спинке стула — и доводил преемника возражениями. В комнате 5В было пусто. Прис не в силах был уклониться от воинственно-вопросительного взгляда Стрейнджа. Книги, брошюры, открытки, старые газеты, плакаты и фарфоровые безделушки, скопившиеся в подземном бункере старого здания военного министерства и создававшие пресловутую атмосферу художественного беспорядка, были теперь упакованы в картонные коробки, стоявшие за дверью.

Когда Стрейнджа, почти десять лет назад, перевели руководителем управления в этот мрачный штаб-подвал, подчиненные жаловались на духоту и малопригодные для работы условия. Но едва Стрейндж прогремел своими реформами на все министерство, его метод окрестили черчиллевским и считали за честь трудиться в пределах слышимости его заваленного делами подземного помещения. Именно в пределах слышимости. Стрейндж терпеть не мог внутренних телефонов, предпочитал надрывать горло — благо позволяла акустика подвала, — требуя секретарей, подчиненных, докладные записки и кофе.

Но теперь, выслушивая оправдания Приса, он был спокоен, несмотря на душивший его гнев. Наклонившись вперед, он барабанил пальцами по пустому столу, чуть сдвинутые брови подчеркивали тяжелые очертания лица.

— Фрэнк, — даже деланная рассудительность Приса разбивалась об отказ Стрейнджа признать его полномочия, — поймите, это было сделано… или не сделано без всякого умысла. Я… мы… не хотели тревожить вас. Мне остается только извиниться. Если бы я знал…

— Помимо соображений секретности, — резко перебил его Стрейндж, — я полагал, что элементарная вежливость требует, чтобы я сам решал, как командовать своим управлением. — Он бросил быстрый взгляд на карманные часы. — Когда, говорите, вы обнаружили… — Он неловко взмахнул рукой, не желая вспоминать труп на носилках.

Прис смотрел невидящим взглядом. Он стал необычайно краток.

— Майклу позвонили из полиции, — ответил он уклончиво.

— Хейтеру? — в отношении имен Стрейндж сохранял старомодную вежливость. Прис с готовностью кивнул, стараясь, по-видимому, избежать дальнейших уточнений.

— Так, — согласился Стрейндж, — по крайней мере, это предписано инструкцией. А Хейтер позвонил вам?

Он знал — вопрос лишен смысла. Заместитель контроллера[5] изрядно потрудился, чтобы протолкнуть Приса на должность Стрейнджа, когда стало известно, что тот уходит. В министерстве Хейтер и Прис были признанными союзниками, а его собственные отношения с Хейтером, формально занимавшим более высокую должность, всегда были сложными — «холодная война», не выходившая за рамки соблюдения свода инструкций тем и другим.

— Да, — продолжал Прис, — Майклу, конечно, известно, что с вами нужно связаться, но он сказал, что ему не хотелось беспокоить вас накануне отставки. Он велел разобраться мне как назначенному, но еще не вступившему в должность.

«Еще бы», — подумал Стрейндж и проговорил:

— Однако, Гай, из-за утренней шумихи журналисты с Флит-стрит к обеду успеют протоптать дорожку к нашей двери.

— Фрэнк, мы приложим все усилия, чтобы не было шума. Что с ним произошло, при каких обстоятельствах и прочее, нам неизвестно. Полиция имеет предписание не вмешиваться в дела личного состава управления. Я принял меры предосторожности.

— Из-за ничтожного фигляра Листера?

Внезапно упомянутое имя покойника и сарказм Стрейнджа вызвали секундное замешательство. «Отчасти верно», — подумал Прис, стряхивая пылинку с лацкана. С Диком Листером общаться было действительно трудно, но он был специалистом по компьютерам и каким-то особым способом всегда находил правильные решения.

Стрейндж сразу же пожалел о своих словах. Он понимал — нельзя называть покойника «ничтожным фигляром», но Листер слишком уж ему досадил. Он помнил его анемичный вид, жидкие клочья волос, рыскающий взгляд — глаза безумца, которые, казалось, мечутся сразу во все стороны, привычку прикуривать сигареты одну от другой, вызывавшую у Стрейнджа отвращение. Неважно, что его считали чертовски хорошим системным программистом, — уже не в первый раз за утро Стрейндж признался себе: Листер получил по заслугам.

Едва появившись в управлении, Листер сделался всеобщим кошмаром. Но теперь с его смертью все — характер, нытье, угрюмость — получили свое объяснение. Они оказались симптомами беспорядочной жизни, стремящейся к самоуничтожению. И все же сама трагедия и место ее свершения служили горьким упреком Стрейнджу, и он острее чувствовал его из-за своей неприязни к мертвому. Теперь управлению предстояло заниматься погребением.

— Вы организовали дознание? — спросил наконец Стрейндж.

— Сегодня днем, — отчеканил Прис, — представители штаба безопасности свяжутся с коронером[6]. Обычная при чрезвычайных обстоятельствах процедура.

— Ладно, — вздохнул Стрейндж, — придется рискнуть. Надеюсь, никто не станет задавать лишних вопросов. Улик недостаточно — копать не будут, одно дознание — в медзаключении, естественно, «психически уравновешен», — Стрейндж по привычке рассуждал вслух. — Не пойму, отчего — видимых причин нет — отказало сердце, а, впрочем, кто знает. — Он сосредоточился: — Ответственность за происходящее здесь пока еще лежит на мне, и я буду заниматься делом сам.

Прис обрадовался, что обвинения наконец уступили место чему-то конструктивному.

— Могу только повторить, Фрэнк, мы пытались…

— Да-да, вы уже третий раз твердите об этом. Прекрасно, — он посмотрел на дверь. — Джеймс!

Привычный крик Стрейнджа выплеснулся за пределы кабинета. При виде выросшего на пороге Джеймса Квитмена пристальный взгляд Стрейнджа смягчился. Каждый в управлении знал, да Стрейндж и не скрывал, что питает симпатию к этому молодому человеку.

Квитмен был высокий, белокурый, с непринужденными манерами, на лице спокойное, слегка удивленное выражение, которое в минуты задумчивости становилось весьма серьезным. Для своих тридцати двух он выглядел молодо, что, впрочем, мало его волновало, скорей всего потому, что он испытывал легкое презрение к субординации, соблюдаемой коллегами.

Он был умницей, но не умником, ловкачом, но не нахалом. Его дружелюбие было неподдельным: он, казалось, странным образом отделял себя от деятельности управления, что в некоторых кругах министерства почиталось за добродетель. Для других, вроде Приса, уверенность в общенациональной важности их дела была святыней. Иного отношения к нему они не понимали и, следовательно, отказывали Квитмену в способности постичь значение управления и его функции. Немногие знали, что шесть лет тому назад Квитмен страстно стремился к университетской карьере. Стрейндж полностью ему доверял.

— Доброе утро, Джеймс.

Квитмен бесстрастно приветствовал старого и нового шефов. Голос нерешительный, произношение поставлено. Стрейндж махнул рукой на стул.

— Садитесь и слушайте.

Он в общих чертах изложил дело Листера, получая, как показалось Прису, удовольствие от проблем, возникающих в связи с убийством, и особых мер по безопасности.

— Дознание состоится сегодня днем, — закончил он.

— Теперь, — Стрейндж перешел к практическим делам, — если журналисты узнают, что Листер был специалистом по компьютерам, то весь этот переполох наведет их, естественно, на мысль, что покойник занимался сверхсекретной работой. Прежде чем мы сами разберемся, выйдет дюжина передовиц, и любой дотошный репортеришка выскажет все, на что способен. Поэтому, Джеймс, прошу вас связаться с прессой и навести журналистов на ложный след. Ознакомьтесь с долом Листера непосредственно в отделе личного состава — я выпишу вам пропуск, — приготовьте обтекаемые, уклончивые ответы на любые вопросы. Это не та позиция, которую мне хотелось бы занять, но… — Стрейндж сделал паузу, подчеркивая последнее, — в данных обстоятельствах у нас нет выбора.

Квитмен ждал, как поступит его новый начальник. Ситуация была весьма и весьма неловкой — Прис оказался в явном пренебрежении. Пока Стрейндж излагал свои соображения, Квитмен тайком изучал будущего шефа и взглянул на него еще раз, прежде чем ответить Стрейнджу. Холодная элегантность внешнего облика — жемчужно-серый костюм, безукоризненные складки брюк, уголок носового платка в кармашке, серый, с голубыми крапинками, шелковый галстук, обувь от Феррагамо — бессознательный вызов английской безвкусице Стрейнджа. В Присе всегда ощущалось нечто чужое. Так поговаривали сотрудники, у которых, по всей видимости, вызывало подозрение его быстрое, без явных усилий, возвышение в управлении.

На чужом поле Прис выглядел инородным телом, но это его не смущало. Собственный кабинет наверху, этажом выше вычислительного центра управления, с видом на реку, с ковром, шторами во все окно и умеренно современной картиной над столом. Там он был на месте. Где бы ни находился Прис, он в свои сорок с лишним лет в совершенстве владел лексиконом преуспевающего чиновника и превосходно им пользовался. Гладкие черты его смуглого лица не выражали ничего.

Квитмен произнес:

— Самоубийство, разумеется, всегда головоломка, но могут спросить: в чем тут причина, мотив? Если, конечно, так можно выразиться… — Квитмен полагал: кто-кто, но не Стрейндж отреагирует на такие колебания, и сказал это ради Приса.

Стрейндж отозвался с вызывающей резкостью:

— Как бы то ни было, но к управлению данное самоубийство, слава богу, не имеет отношения.

Квитмен отметил, как Прис согласно кивнул.

— Типичный пример неурядиц в личной жизни, — сказал Стрейндж, — надо признать, нечто в этом роде почти ожидалось. Виноват я.

Квитмен слишком хорошо помнил издерганность Листера.

— Да, — сказал он спокойно, — стыдно признаться, но, видать, это было неизбежно.

— Разумеется, — продолжал Стрейндж, затушевывая ссылку на личные обстоятельства, — он явно стремился создать нам побольше хлопот. И преуспел. — Стрейндж искоса посмотрел на Приса.

Новоиспеченный руководитель запротестовал:

— Хлопот вовсе не так уж много, Фрэнк, — обычная процедура, — Прис бросил понимающей взгляд на Квитмена, — мы тысячу раз ее проделывали.

— Ну конечно, — от того, что его перебили, Стрейндж разозлился. — Вас, Джеймс, натаскали: безобидная выверенная ерунда, которая вреда не принесет. Управление Си никогда не фигурировало в печати. И дальше так пойдет, а?

— Полагаю, — тактично вмешался Квитмен, — доклад о происшествии в управлении нужен до того, как вы уйдете? — Он подчеркнул слово «управление», чтобы, присягая на верность Прису, не поколебать и авторитет Стрейнджа. Он надеялся сгладить этим неловкость ситуации.

Предложение неожиданно воодушевило Стрейнджа.

— Превосходно, Джеймс! — рассмеялся он, перенеся со вздохом тяжесть тела на здоровую ногу. — Мне будет о чем подумать в Девоне, когда закончу подрезать розы! — Но в его смехе не было обычной теплоты. Прис молчал. «Видно, — с тревогой отметил Квитмен, — идея доклада пришлась ему не по вкусу».

— С вашего позволения, я пойду проститься с коллегами, — сказал Стрейндж.

Но неловкость не исчезла и после того, как Стрейндж захлопнул за собой дверь, оставив Приса и Квитмена в недоумении.

— Он вне себя, — проговорил Квитмен, словно объясняя, — тяжелый удар, да в последний день, с его-то заслугами…

— Почему же? — голос Приса звучал жестко. — Он ненавидел Листера. — В первый раз за время обсуждения он разрешил себе высказаться. — Разве его смерть не облегчение для Стрейнджа?

— Поэтому-то он сердится. Люди именно так начнут судачить, — Квитмен ухитрился выразиться, никого не порицая. — Он стыдится своей вражды к покойному. Это его обезоруживает.

Не в первый раз Прис поймал себя на мысли, что Квитмен чересчур проницателен, чтобы стать образцовым чиновником. И выглядит так, будто спал в костюме.

— Вас, Джеймс, чересчур беспокоит чужая репутация, — он умиротворенно хмыкнул. — Хорошо, что Фрэнк уходит. Если бы не ваша предусмотрительность, вы кончили бы его камердинером.

Квитмен открыл дверь в коридор:

— Вы мне что-нибудь скажете, прежде чем я займусь делом Листера?

Прис отметил перемену в беседе. Чарлзу Ниву наверняка захочется посплетничать обо всех обстоятельствах.

— Уверен, что могу положиться на вас и ваше благоразумие, — отозвался вежливо Прис.

«Сам себе яму копаю», — подумал Квитмен и сказал вслух:

— Будем надеяться, что никто не будет мешаться.

— Если возникнет необходимость, изобразите его работу скучной. Упирайте на личные неурядицы, — оживился Прис. — Говорите о безотлагательности войны с подрывными элементами, с врагами государства. Создайте впечатление патриотической смерти. Пусть это будет правдой.

Они подходили к выходу из бункера. У основания лестницы тени стали совсем бледными. Квитмен остановился:

— Еще одно: можно взять журнал?

— Журнал происшествий? — Прис насторожился.

— От сегодняшнего утра.

— Он вам не нужен. Им займется штаб безопасности. Все основные данные содержатся в личном деле. Стрейндж, как всегда, продумал свои указания. — Прис повернулся к выходу.

— Постойте, — добавил он, задерживая Квитмена мягким, почти фамильярным жестом. — Фрэнк не упомянул, но думаю, само собой разумеется. У вас особый пропуск, поэтому вы обязаны держать свою работу в тайне. Наше правило известно: знать только необходимое. — И он выразительно коснулся указательным пальцем рукава Квитмена.

3

Компьютерный зал находился в самом сердце управления. Без преувеличения так оно и было, но Квитмен, проходя через белые двойные автоматические двери в сверкающий мир без теней на четвертом этаже, всегда ощущал, что проникает и в его мозг.

Почти осязаемым было впечатление могущества, выходящего за пределы человеческих возможностей. Серые металлические шкафы-накопители с десятками тысяч миль магнитной ленты тянулись длинными безмолвными рядами от пола до потолка. Тикание и подвывание телетайпа и дисковода отзывались на далекие электрические импульсы, воздух был прохладным и стерильным, флюоресцирующие лампы, горевшие круглосуточно, издававшие слабое непрерывное гудение, вызывали почти болезненное ощущение. Только пластиковые контейнеры с ошибочными результатами выдавали погрешности машины, требовавшие вмешательства человека.

Дело Листера, заодно со всеми документами управления, было заложено в компьютер. Красный пропуск службы безопасности открыл Квитмену допуск в машинный зал, и особый пароль предоставил ему возможность доступа к центральному банку данных в тайном подземном убежище. Еще немного — и вся известная управлению информация о прошлом Листера очутилась на дисплее.

Будучи скорее администратором, нежели техническим работником, Квитмен не имел опыта в составлении программ, но общий курс методов выборки информации в вычислительной машине он прошел. В его работе это было необходимо. Установленная программа сама выдает нужные данные.

Квитмен все еще работал на дисплее, когда зазвонил внутренний телефон. Чарлз Нив, его коллега по сектору управления, напоминал о прощальном приеме Стрейнджа. Квитмен бросил взгляд на часы:

— Я по уши завяз в исходных данных, но скоро освобожусь.

Квитмен раскрыл раздвижные двери и попал в обшарпанный коридор третьего этажа старого здания военного министерства.

— Не забудьте о приеме! — проговорил охранник.

— Ни в коем случае, — отозвался Квитмен. Ему досаждали намеки на его отношения со Стрейнджем. Он спустился в цокольный этаж к сотрудникам. Когда он вошел, Чарлз Нив отбросил газету.

— Где вы пропадали?

Нив неотделим был от управления. В ярком искусственном свете компьютерного зала его изжелта-бледное лицо казалось восковым, а в полусумраке других помещений — землистым и маловыразительным. Внутренние дела учреждения составляли для него отдельный мир, замкнутый в своей секретности, захватывающий спектакль, в котором работа сотрудников управления определяла действие. Для Нива самый заурядный эпизод на затемненной сцене был исполнен глубочайшего значения. Выяснение скрытой подоплеки сделалось его неизменной привычкой. Нотки нетерпения Квитмен уловил еще в приветствии Нива и знал, что допрос неминуем. Нив ничего не принимал за чистую монету. Он жил в путанице слухов, ложных доносов и темных побуждений. В отличие от Квитмена его чрезвычайно заботила служебная карьера.

— Извините, Чарлз, увлекся, — Квитмену нравилось поддразнивать Нива.

— Что вас увлекло?

Щелчок, и помещение погрузилось в темноту. Нив заорал:

— Эй! Генератор! Кто на пульте? — примыкающие комнаты пустовали, все ушли на прощальный прием, и в ответ донеслось лишь слабое эхо.

— Где фонарик? — спросил Квитмен. Нив пошарил в столе. От частого пользования батарейки почти сели. Следуя за тонким бледным пучком света, они осторожно пробрались в центральный коридор, где вдоль низкого потолка угрожающе змеились трубы центрального отопления, вентиляция, электрические провода, и двинулись в направлении главной лестницы. Издалека доносился шум приема.

— Праздничек, — фыркнул Нив, когда они поднялись. — Прис командует, Стрейндж неизвестно отчего в отставке, а Листер мертвый.

— Будет вам, Чарлз. Прис — выдающийся человек, а в отставке Стрейнджа тайны нет. Листер не нравился никому из нас.

— Хотите сказать: вы ему не нравились, — Нив сел на своего конька.

— Тоже верно, — Квитмен дипломатично кашлянул.

— Он не доверял вам, потому что вы — за Стрейнджа. А тот несколько месяцев точил на него зуб.

— Это не повод для самоубийства. Даже на тропе войны Стрейндж не смог бы довести до этого человека.

— Но Листеру явно не терпелось причинить нам побольше хлопот. Вы понимаете, куда я клоню?

— Не совсем, — Квитмен насторожился. Наводящая тактика Нива была ему знакома.

— Вы знаете, что тело Листера обнаружено здесь, в Уайтхолле? О деле все, разумеется, предпочитают помалкивать. Никому не хочется рисковать. Это-то, я полагаю, общеизвестно.

— Да-да. Я слышал.

— От Стрейнджа? — в пристрастии Нива к сплетням было нечто трогательное. Квитмен покосился на него, стоя на полуосвещенной лестнице.

— Как ни странно, да.

В дальнейших нетерпеливых допросах звучала затаенная, но безошибочная нота ликования.

— Что ему понадобилось сегодня от вас? Я слышал, он ревел как Минотавр, вызывая вас.

— Дать парочку поручений, — Квитмен понимал, что из него выуживают мелкие подробности, и решил подлить масла в огонь: — Прис говорит: я стал бы секретарем Стрейнджа, останься он подольше. Прис, наверно, прав.

— Когда он такое сказал?

Квитмен промолчал. Нив круто повернулся к нему.

— И все же, почему Стрейндж уходит до срока?

— Он об этом не распространяется.

Разочарование Нива наводило на мысль, что он не верит собеседнику.

— Честь разведчика, Чарлз. Думаю, он по горло сыт Хейтером. Не верит, что при нем мог бы достичь большего. В любом случае он уходит в отставку на год или два раньше срока. Правительство стремится облегчить штаты министерства.

— А нет ли тут связи с Листером?

Квитмен взглянул с недоумением.

— Боже мой, Чарлз! Конечно, нет. При чем здесь это! Фрэнк никогда не позволил бы себе влипнуть в подобное дело. Я-то думал, вы связываете самоубийство Листера с намерением избежать опасности, о которой Стрейндж мог бы узнать.

— Это одно из объяснений.

— Чарлз, у вас часы в порядке? Об отставке Стрейнджа трезвонят давным-давно.

— Я только размышляю! Из всего управления Листер был наиболее осведомленным о наших секретах. Стал бы он себя убивать, не будь он в чем-то замешан.

— Что человека толкает на самоубийство? Я в Листере ничего подозрительного не замечал, хотя, если подумать…

Ход мыслей Нива вызывал у него отвращение. Он живо перехватил инициативу.

— Как хотите, но Стрейндж бы с вами не согласился. По-видимому, в личной жизни Листера были неприятности. Вот его объяснение.

— Он вам сказал?

— Да.

— Сегодня?

— Ну да, — подтвердил раздраженно Квитмен. Нив пришел бы в ярость, узнай он, что Квитмену поручили доклад по делу Листера и контакты с прессой. — Я сам его спросил, если угодно.

Нив саркастически расхохотался.

— Нарушение правил в последний день работы!

— Вы о чем?

— Очень вам нужно было все это знать? — В вопросе звенело ликование. Квитмену, захваченному врасплох, оставалось лишь солгать.

— Нет.

Свернули за угол. Разноголосица прощального празднества обрушилась на них. Один или два приветствовали опоздавших: а вот и вы! Выпьем! У Квитмена в руках оказался бокал теплого дешевого вина.

— Опоздали, Джеймс! Пропустили вручение подарка. — Рози Уолфорд, сотрудница из секретариата Стрейнджа, подошла к ним, держа бумажную тарелку с увядшим салатом. К негодованию молоденьких девиц из машинописного и регистрационного бюро, Рози внешностью и амбициями восполняла то, чего ей недоставало в образовании и квалификации.

— Свет погас, задержались, — объяснил Квитмен.

— Здесь тоже гас. Во время прощальной речи.

— Ну и как?

— По правде, он немного измотан, — Ризи показала на тарелку. — Угощайтесь! Сама готовила!

Квитмен покорно набил полный рот, осторожно запил вином ломтик свеклы. Рози стояла так близко, что он чувствовал аромат ее духов. Она кричала сквозь шум:

— Джеймс, почему Стрейндж уходит? До смерти интересно! Вы его знали лучше всех нас!

Квитмен в ярости сделал глоток и запротестовал:

— Чепуха!

— Ну-ну.

— Уверен, он действительно хочет отдохнуть. Правда. — Он посмотрел на босса. Стрейндж находился в центре круга сотрудников, которые вовсю расхваливали новые часы и подтрунивали над его отставкой.

— Сэр, вы проведете реформу сада!

Стрейндж расплылся в улыбке.

— Мне придется изучить птичье купание в замедленной съемке!

Хохот. В общем веселье Квитмен уловил какое-то беспокойство. Сколько лет никто не подшучивал над Стрейнджем на людях. Теперь он смирился с новой ролью, и смех вокруг не смолкал.

На противоположной стороне комнаты, где алели лица захмелевших сотрудников, Прис беседовал с Пивом о будущем. Многие в управлении подозревали, что новый шеф положил на Нива глаз. Прис говорил о самоубийстве Листера:

— Препятствовать подобным инцидентам — вот по-настоящему ценная помощь, которую должно оказывать управление в борьбе против подрывных элементов.

— Значит ли это, — прервал его Нив, стремясь развеять подозрения, зароненные в недавней беседе с соперником, — что на Джеймса Квитмена возложены два ответственных задания? — В его словах одновременно заключался упрек — Нив занимал более высокую должность.

Прис и глазом не моргнул.

— Стрейндж дал Квитмену два незначительных поручения по расследованию самоубийства. Знаете: он ведь ему доверяет. Я не мог ничего поделать. Стрейндж, к несчастью, не понимает технической специфики управления. Компьютеры превзошли его прекрасную систему. Вот он и окружает себя серенькими людьми с дипломами вроде Квитмена. Руководителю пора уже пользоваться потенциалом управления до конца. Это-то я и собираюсь сделать, уверяю вас.

Доверительность польстила Ниву.

— Служба безопасности не преминет уесть вас смертью Листера, — изрек он. — Все это дурно пахнет, не так ли?

— Еще бы. Стрейндж при всех своих достоинствах оставил не ахти какое наследство. Хейтер, по крайней мере, знает правду и даст нам возможность проявить себя в борьбе против диверсий. Он верит в наши методы.

— Еще Шато-Уайтхолл, джентльмены? — Рози Уолфорд наполнила бокалы до краев. Ей не терпелось побольше разузнать для секретариата о Листере. Толки о его смерти омрачили многие разговоры.

— Чарли, — Рози дерзко уставилась на Нива, — вы ведь с Джеймсом приятели. Может, вы сумеете поведать мне эту историю! — выпалила она, нарочно не уточняя, о чем идет речь.

Нив беспомощно посмотрел на Приса.

— Мои уста на замке, — отшутился он.

По лицу Приса мелькнула тень.

— Истории как таковой еще не существует, — сказал он.

— А вам не полагается о ней знать, — добавил Нив, попавшись на удочку.

— Знать о… Я ведь спрашиваю о бедном мистере Листере.

— Фрэнк Стрейндж, — ловко вышел из положения Прис, — подал в отставку по собственному желанию. Он сделал отличную карьеру и хочет наслаждаться отдыхом. — Объяснения явно раздражали Приса, но прежде чем Нив успел вмешаться, новый шеф удалился.

— Надо же было всему этому случиться в последний день! — не унималась Рози. — Мы так потрясены!

— Особенно тем, что нам самим придется расхлебывать кашу, — не удержался Нив, глядя со злостью вслед Прису. Рози раздумывала, как вытянуть из Нива сведения, не обещая ему ничего взамен. Ей не нравилась его невзрачная сутуловатая фигура, плечи, обсыпанные перхотью, а его манера всюду совать нос казалась ей невыносимой. Это было тем более странно, что сама она, как и Нив, жила сплетнями и секретами управления.

Вечеринка выдыхалась, превращаясь в пустую попойку. Кислое вино в литровых бутылях ударяло в головы, атмосфера становилась развязней и доверительней. Темой всевозможных догадок служил Листер. На Стрейнджа больше не обращали внимания. Скоро пронесся слух, что все концы у Квитмена, но тот в это время беседовал с Майклом Хейтером, заместителем контроллера.

Хейтер оставался таким, каким его помнил Квитмен. В дорожной одежде из твида, с вересковой трубкой в шершавой руке, он имел вид фермера-джентльмена, заглянувшего на денек в город, чтобы повидаться за ленчем со своим биржевым маклером. На самом деле он имел чин бригадного генерала — деталь, которая во время недавних взрывов бомб и похищений людей не афишировалась. Как и многие, принимавшие участие в последней войне, Хейтер делил мир на друзей и врагов, на сторонников и противников того, что он именовал цивилизацией. Большинство союзников, полагал он, обретается внутри министерства, «угроза» же постоянно растет в самой Великобритании и, безусловно, в Восточной Европе. Отыскивая единомышленников среди сотрудников помоложе, он не жалел сил и энергии. Поэтому он благоволил к Прису. Убеждения Хейтера были хорошо известны в Уайтхолле. Он выразил их в неосторожном заявлении одной газете: «Так называемая западная демократия, — сказал он, — исчерпала свои возможности». Квитмен считал, что Хейтер похож на прусского юнкера по взглядам, внешности и манерам. Того подобное сравнение просто ужаснуло бы. Теперь с прирожденной решительностью он тряхнул Квитмена за руку и по обыкновению рявкнул командным голосом:

— У вас сложности в связи с Листером, да? — Хейтер говорил настолько властно, словно он, а не Квитмен, корпел на терминале.

— Так точно, сэр.

— Ясно. С прессой дела раньше не имели, победы вам не видать, но бога ради, не отчаивайтесь. Ставка слишком высока, чтобы позволить Флит-стрит сеять панику в наших рядах.

— Я понимаю, сэр.

— Сочувствуете Стрейнджу? — неожиданно прозвучал вопрос. Квитмен чувствовал: глаза, притаившиеся под седыми бровями, изучают его.

— Это удар, иначе не скажешь. Удар в последний день. Он сильно переживает.

— Полагаю, вы неплохо его знаете.

— Он заботливо ко мне относился, проявлял интерес к моей работе, даже к карьере.

Хейтер промолчал. Острые голубые глаза следили за Квитменом. Тот проговорил, заполняя неловкую паузу:

— Понимаете, у меня нет семьи, нет родителей. Я осиротел много лет назад. — Это звучало старомодно. — Фрэнк был ко мне очень добр. И я в восторге от его работы.

— Как и все мы, — великодушно произнес Хейтер. — Сначала Стрейндж, потом Листер. Взлеты, падения и масса возможностей. — Он вещал, словно делал объявления. Затем, сунув трубку в карман куртки, похлопал ладонями. — Ну, вернемся к работе. Свыкайтесь, Квитмен, с новым порядком. Мистер Прис — отличный руководитель. Буду откровенен — ваше будущее в управлении под вопросом. Я буду пристально следить за вашей деятельностью и придаю разбору дела Листера весьма важное значение.

Квитмен наблюдал, как Хейтер с достоинством прокладывал себе путь к двери. Затем отправился прощаться со Стрейнджем: вскоре ему предстояло присутствовать на дознании.

Пока они договаривались, что копию доклада по делу Листера Квитмен пошлет на лондонскую квартиру Стрейнджа, Рози Уолфорд, осмелевшая от спиртного, с пьяной беспечностью взяла Квитмена под руку, чтобы прервать разговор. Она уже вдоволь насплетничалась с Нивом.

— Простите, мистер Стрейндж… Слушай, Джейми… все знают — ты в курсе про бедненького мистера Листера. Ну-ну, расскажи! — Она хихикнула. Через полуоткрытый рот на зубах виднелось пятно губной помады, горячее несвежее дыхание отдавало чесноком, вокруг витал крепкий запах духов.

— Я… я вас не совсем понимаю, — в нерешительности Квитмен бросил взгляд на Стрейнджа. Тот в бешенстве уставился на девушку.

— А правда, Джейми, что Дик Листер покончил с собой здесь, да? Говорят, его шантажировали. А чего ты скажешь репортерам?

Глухо ударив толстым концом палки по ковру, Стрейндж переступил на здоровую ногу. «Нив!» — закричал он. Разговоры в переполненной комнате смолкли.

— Нив, сюда! Джеймс! — приказал он. — Уберите эту женщину. Какой позор! Отведите ее в туалет. — Рози подталкивали к двери. Люди молча расступались. Покрасневший от ярости Стрейндж повернулся к коллегам и сотрудникам.

— Сегодняшний день омрачен трагедией. В интересах министерства и семьи Ричарда Листера мы все должны держать язык за зубами. Со своей стороны, добавлю только одно: это жестокий удар, который мне никогда не забыть. Я иду сейчас в кабинет, чтобы забрать бумаги. Все уже сделано и, пожалуй, сказано. Добро пожаловать ко мне в гости. Благодарю вас. Прощайте. — В полной тишине он повернулся и, прихрамывая, покинул комнату.

Когда долгий день расставания со Стрейнджем подошел к концу, Квитмен пошел в Фулэм повидать Лиз Сейер.

Утренний туман сгустился в низкие облака, подсвеченные днем лучами солнца, но теперь свет померк. Квитмен торопливо шагал по грязным улицам. Ветер доносил запахи глины и дезинфекции, крысы теребили внутренности черных пластиковых пакетов с мусором, сваленных на тротуаре. Он миновал больницу на углу. Испачканная туалетная бумага трепетала на ограде кладбища неподалеку, между могилами женщина толкала детскую коляску.

Лиз отворила дверь, одетая в его махровый халат. Это был намек: как бы он ни утверждал будто не живет с ней, на самом-то деле жил. Лиз была требовательной, капризной, честолюбивой и необычайна привлекательной. Она постоянно экспериментировала с волосами. Сегодня они после окраски хной локонами ниспадали на плечи. Работа для рекламной компании в Ковент-гардене не обременяла ее. Лиз явно шла в гору. Форд «кортина», принадлежащий компании, был припаркован на улице; просыхая после мойки. Цветущее загорелое лицо свидетельствовало о праздном времяпрепровождении под солнцем у воды. Ее растущий гардероб не переставал изумлять Квитмена, а по вторникам ему приходилось рано вставать, чтобы избежать встреч с Байроном — парикмахером, приходившим на дом.

— Привет. — В комнате стояли пустые бокалы. — Жаль, что ты не застал Рэми.

— Извини.

— Он притащил с собой кучу народу от Фэгина. Помнишь? Себастиан и Аманда, и Джереми, Робин и Джульетта… Они так забавны!

— Разумеется, — сказал без всякого энтузиазма Квитмен.

— Рэми в восторге от агентства. Он говорит, что знает одного негра из Америки, исполнителя рок-музыки, по имени Вашингтон, он еще написал этот потрясающий роман… Ты не слушаешь.

Квитмен растянулся на диване, задрав ноги на столик, где стояли коктейли.

— Извини. Ну и денек сегодня выдался!

— Перепил, что ли, на встрече у Стрейнджа? Как там все прошло?

— Прекрасно. — Квитмену не хотелось особенно распространяться. Но Лиз всегда проявляла любопытство к его работе, особенно когда догадывалась, что он умалчивает.

— Тебе будет не хватать его, правда? Я имею в виду Стрейнджа.

— По крайней мере, с ним-то было понятно что к чему.

— А что потом, Джейми? Ты же говорил — он тебя любит.

— Это холостяк старой закваски. У него были свои любимчики.

— Что представляет собой его преемник?

— Меня он, думаю, недолюбливает. — Квитмен зевнул. — С ним нелегко ужиться.

В голове Лиз завертелись честолюбивые планы.

— Ты всегда сможешь перевестись. Знаешь, подумай об этом. Буквально на днях я встретила одного человека, он сказал… — Услышав его вздох, она запнулась.

— Меня могут вынудить перевестись, — заметил он и подробно воспроизвел беседу с Хейтером. Неожиданно Лиз заволновалась.

— Джейми, ты что, не понимаешь? Взлеты, падения, возможности, за вами будут внимательно наблюдать… Он, вероятно, намекает на повышение.

Ей не терпелось, чтобы ее любовник скорей пошел в гору. Квитмену нравилось дразнить ее этим. Твердый взгляд серых глаз казался очень серьезным.

— Не только я так думаю. Прис подстилает соломку, чтобы не больно было падать. Виноват один я. Стоял слишком близко при Стрейндже. — Голос Квитмена звучал почти гордо. — А был бы умнее, держался бы подальше. Tant pis! — тем хуже!

Лиз вышла из себя.

— Тебя хоть что-нибудь волнует?

— То, что ты имеешь в виду, конечно! — с внезапной горячностью отозвался Квитмен. — Меня… меня волнуешь ты, волнует Фрэнк. И, разумеется, рыцарство. — Дня не проходило, чтобы он не вспоминал о своем изучении куртуазной жизни средневековья. — А вот на кого работать — до лампочки!

Он убрал ноги со стола.

— Разве нельзя говорить о другом? Я вымотался. Отложи свой допрос…

Настала очередь Лиз обидеться.

— Джейми, да что с тобой? Мне что, и спросить нельзя?

— Ладно, ладно, — смирился он. — Почитай-ка вот это. — Он перебросил ей газету и поднялся за коктейлем. Лиз развернула страницы.

— Смерть в Уайтхолле?

— Да. Чертовски быстро накропали. Сумели, ловкачи, втиснуть всю историю в одну колонку на пятой странице. Умеют работать. Сама знаешь, как пресса любит пощипать чиновников.

— Кем он был?

— Инженером. Ничего особенного.

— Почему он это сделал?

— Понятия не имею. Думаю, не вынес обстоятельств.

— Каких обстоятельств?

— Просто обстоятельств. Мы еще выясняем. А у нас кончается джин. Я сейчас…

Лиз швырнула газету на пол.

— Я понимаю, у тебя был тяжелый день, но постарайся все-таки со мной поговорить. Ты настолько занудлив, что иногда я себя спрашиваю: почему я с тобой не расстанусь. — Она поднялась и неторопливо стала завязывать спускающийся до лодыжек халат. «А ведь правда, — подумал Квитмен, ставя бокал на стол и намереваясь ее утешить, — она, похоже, и в самом деле обижена».

— Прости, я расстроен. — Лиз бросила на него знакомый вопросительный взгляд. — Понимаешь, для Стрейнджа это очень тяжело. В последний день такое. Он очень переживает. Вдобавок еще жуткий скандал.

— Что произошло?

— На вечеринке одна из наших девиц набралась и понесла всякую дичь о самоубийстве. Это было неэтично с профессиональной точки зрения, но, как мне кажется, не имело особого значения. Разумеется, Стрейндж вышел из себя, он ведь поборник приличий, даже пуританином можно назвать, если его как следует не знаешь. — Квитмен уныло пожал плечами. — Теперь он будет вести уединенную жизнь в отставке.

— Разве ты его больше не увидишь?

— Постараюсь. Обязательно увижу. Он всех пригласил навещать его, если при случае окажутся в тех краях, но я сомневаюсь, чтобы у кого-нибудь хватило духу. Фрэнк неуживчив, слишком безупречен для простых смертных. Рядом с ним чувствуешь себя неловко. — Квитмен, всерьез сосредоточившись на собственных мыслях, по-настоящему понял, как он огорчен за бывшего начальника. — Смерть Листера глубоко уязвила его, хотя по его поведению на вечере никто бы об этом не догадался. Он скрытен.

— Он был виновен?

— Листер?

Лиз, посерьезнев, кивнула.

— Ну, после драки кулаками не машут, но он и в самом деле на что-то напоролся. Последние два-три месяца по какой-то причине перестал владеть собой. Год назад даже Хейтер — это заместитель контроллера, осторожничал со Стрейнджем, прикидывал, что к чему. Теперь нет. Фрэнка где-то подвело чутье. Теперь он ушел, окутанный тайной, но все же ушел. Без него будет пусто. — Квитмен улыбнулся собственным словам. — Впрочем, в духе Фрэнка уйти под шум и грохот.

Лиз улыбнулась в ответ, счастливая от того, что развеяла его плохое настроение.

— Возможно, — сказала она, — но от шума и грохота бывает эхо.

4

Ведя машину на предельной скорости, Стрейндж мчался по автостраде на запад. Шальной осенний ветер подгонял старенький «вольво», монотонная дорога усыпляла тревоги. Штормовое субботнее небо соответствовало настроению.

Он был в ярости от того, что Рози Уолфорд разделяет его подозрения в отношении Листера, но устроенный ею скандал бесил его больше. Он все ставил под угрозу. Он понял, что вряд ли простит себе, что Дик Листер проскользнул у него между пальцев, но до чего глупо испортить игру скандалом! «Шантаж!» — брякнула она. Что значит шантаж? Некто вцепляется в тебя. Почему? Потому, что у тебя есть уязвимое место. В чем заключалось слабое место Листера? В том, что он брал взятки. Для другого объяснения Листер был слишком мелкой сошкой. В этом Стрейндж был убежден. Но он хотел проникнуть в прошлое Листера в одиночку, тайком, лелея мечту о мести.

Вместе с неутихающим гневом возникло приятное сознание, что самоубийство Листера дало ему, в конце концов, возможность идти дальше, а уход на пенсию — не отвлекаться. Как неожиданная точка на пустом радиолокационном экране, труп под деревом испускал сигнал, нуждающийся в расшифровке.

Этим он и собирался заняться. Собирался раскрыть тайные делишки Листера, не ожидая, пока какой-нибудь дошлый журналист подложит ему свинью. Это будет последним делом его жизни. Пусть думают, что он покинул управление из-за сомнительного самоубийства своего сотрудника, но стоит ему докопаться до истины, все встанет на место.

Черт бы подрал Рози Уолфорд. Все шло как по маслу. Он ловко рассеял подозрения Приса. Ему удалось втолковать своему преемнику, что причина самоубийства Листера волнует его в последнюю очередь. Неплохо, что он заставил Квитмена составить докладную записку по делу Листера. Джеймс не умеет задавать по-настоящему дельные вопросы, а Прис не даст себе труда проверить его работу. Доклад снабдит Стрейнджа подробностями, необходимыми для дальнейшего расследования. Прис не разберется в истинной подоплеке, и дело закроют без лишних слов. В управлении должны быть ему признательны. По крайней мере, он надеялся. Все, что он жаждет, — полная свобода и никаких палок в колеса.

Жаль, что Прис так скоро направил агентов социального обеспечения к миссис Листер. Стрейндж мог бы под благовидным предлогом навестить ее, в любом случае он позвонит ей. Это право руководителя, почти что долг. Она ведь не знает, что он вышел в отставку. С другой стороны, если он будет осторожен, в Уайтхолле не узнают, что он побывал в Челтнеме. Так за чем же дело стало?

С Присом порядок. А Хейтер? Хейтер старше чином. Он заведомо знает о его отставке. Скорей всего ему об этом доложил Дейнджерфилд. Начнет ли Хейтер копать глубже? «С какой стати?» — проговорил он громко, как человек, привыкший жить в одиночестве. «Листера нет», — повторил он. Все, что остается сделать Хейтеру, — это проследить, чтобы концы сошлись с концами, и не мутить воду. Без нужды Хейтер палец о палец не ударит. Он терпеть не мог, когда управлению вменяли что-нибудь в обязанность. С будущим управления он связывал далеко идущие планы и не желал огласки. Органы внутренней безопасности пороются, как всегда, в бумагах покойного, небрежно посмотрят, с кем он держал связь, но в том-то и дело, что никто понятия не имеет об осведомленности Листера и его переговорах. К тому же, черт возьми, он был ничтожеством. Поэтому его и не арестовали в июне. Чтобы подольше понаблюдать. Из бумаг о Листере, пожалуй, ничего не узнаешь. У него душа не лежала к бумаге. Нет, поставил точку Стрейндж, для управления смерть закрывает дело.

Но не для него. Самоубийство Листера лишь сильней утвердило Стрейнджа в наихудших подозрениях. Такого подъема Стрейндж не испытывал со времен разгромной беседы с Дейнджерфилдом в июне. Особенно теперь, когда предоставлена уникальная возможность разобраться в своих опасениях. Кто еще был настолько осведомлен обо всех служебных недостатках в управлении, как не Листер, нанятый преобразовать его работу? При этой мысли кровь снова закипела в его жилах, и Стрейндж, негодуя на свою внезапную отставку, резко прибавил скорость.

На заднем сиденье «вольво» валялись портфели, газеты, книги, садовые принадлежности и подставка для книг. Стрейндж решил покинуть лондонскую квартиру, чтобы провести запоздавший отпуск в своем домике на морском берегу. Предвкушение жгучего солнца, стая реющих чаек и запах моря отогнали на минуту воспоминания о застывшем сером лице Дейнджерфилда, восседавшего за необъятным письменным столом, о его неподвижных белых пальцах на тонкой розовой папке. Затем мысли его снова вернулись к Листеру, к тому времени, когда три года назад Хейтер попросил его принять Листера в управление. Сначала все толковали, что Листер — «первоклассный» системный программист. Затем, когда его перевод из Челтнема стал неизбежностью, до Стрейнджа дошли слухи, что тот «слегка чокнут» и нуждается в присмотре. Господи! Не будь его голова столь забита делами руководства самым проклятым управлением в Уайтхолле, он бы Листера на дух не потерпел. Но нет! Он оказался слеп. Листер был «пробным шаром». Разумеется, он его принял. Вопросов почти не задавалось или, во всяком случае, задавалось немного. С самого начала Стрейндж понимал, что с Листером он дал маху. Примерно год он занимался тем, что старался удерживать Листера, помешать ему разложить остальных работников в его секторе. Невыносимый Листер был сущим наказанием. Он ненавидел Приса, жаловался на Квитмена, туманно намекал на чью-то «несправедливость», но чью — не уточнял. Катил бочки на коллег по работе. Стрейндж славился крутостью по отношению к неудачникам и чуть ли не гордился своей нетерпимостью. Ему стало не по себе, когда он понял, что у него рука не поднимается на человека, в личной жизни которого, по слухам, не все было в порядке. При всей своей ненормальности Листер чем-то его подкупал, и это останавливало Стрейнджа. Во всяком случае, тот не был уволен. В управлении об этом и не подозревали. Претензий по работе к нему не было — он трудился хоть и рывками, но без огрехов. Это соответствовало складу его характера. Когда Стрейндж оказался не в состоянии разрешить заданную самому себе загадку, он поклялся, что докопается до истины и выведет Листера на чистую воду.

Но опоздал. Года через два сэр Джералд Дейнджерфилд намекнул ему, что карьера Листера ставит под угрозу его собственную. Именно этого в глубине души много месяцев и боялся Стрейндж, но не отваживался себе признаться. Постепенно он приучил себя к мысли, что на посту начальника управления от него мало проку. Его отставка, как и предчувствовал Дейнджерфилд, была только вопросом времени. Признавшись себе и руководству, что ему придется уйти, он почувствовал, что работа утратила для него всякий смысл, и пустил все на самотек. Неудивительно, в самом деле, что он проглядел надвигающееся самоубийство. Но поражение было делом прошлого, теперь Стрейндж чувствовал себя снова на коне. Он сосредоточился на дороге. Мелькнул знак — Челтнем. Еще знак — поворот через полмили. При торможении было слышно, насколько износился двигатель у старого «вольво».

Дом был как дом, один из многих красных домиков вдоль тихой провинциальной улицы. От других он отличался одной верандой с цветными стеклами, напоминавшей Стрейнджу дом его зубного врача. На ней он и стоял сейчас, укрытый от дождя и холода. Он звонил уже три раза подряд — ясно, что трагедия разогнала семью. Заглянув в переднее окно, он увидел разбитую мебель, раскиданные мягкие игрушки, будто в комнате побывали грабители. Он было собрался уходить, как раздался скрип и в садовую калитку прошла женщина средних лет в дождевике и клеенчатой шляпе.

— Миссис Листер… — обратился к ней Стрейндж.

— Кто вы, — резко спросила женщина, — надеюсь, не газетчик?

Это явно была не миссис Листер.

— Стрейндж, Фрэнк Стрейндж. — Властность женщины вынудила его отбросить осторожность, с которой он намеревался себя вести. — Начальник Листера. А вы миссис Листер?

— Слава богу, нет, — огрызнулась женщина. — Ей сейчас ни до кого. Похвально, мистер Стрейндж, что вы решили навестить ее, но мне все равно придется просить вас уехать. Случай и без того ужасный. Не нужно бередить рану.

— Вы, наверное, из социального обеспечения? — высказал предположение Стрейндж. Женщина промолчала. Она стояла на крыльце, стряхивая капли дождя с клеенчатой шляпы и поправляя прическу.

— Миссис Листер понадобились кое-какие вещички. Поэтому я здесь.

Стрейндж последовал за ней в дом, оглядываясь по сторонам. Внутри царил хаос. Не обращая на него внимания, женщина из социального обеспечения заторопилась наверх. Стрейндж слышал, как она запихивала вещи в небольшой плоский чемодан, проклиная беспорядок. Изнутри казалось, что в гостиной дрались — такой тут был разгром. Был ли у Листера кабинет? Сквозь холл виднелась кухня, дальше выход в сад, промокший от дождя. В холле были еще две двери. Та, что примыкала к кухонной, зияла темнотой. Он пошарил и щелкнул выключателем. Чулан. Стрейндж удивленно поднял брови. Аккуратно, в ряд, стояли химикалии в бутылях. Ни следа фотопленки. Он услышал, как женщина затопала по лестнице, выключила свет и захлопнула дверь.

— Что вы тут делаете? — выкрикнула она раздраженно.

— Уверен, Дик ничего не имел бы против, — проговорил Стрейндж, — жаль, лампочка не горит.

Женщина резко остановилась, губы ее дрогнули, она повернула к выходу.

— Я ухожу. Сами понимаете, оставаться тут нельзя.

— Где миссис Листер?

— Миссис Листер не в состоянии кого-либо видеть. Она буквально убита горем.

— А дети? — Стрейндж постарался придать безразличие своему вопросу, хотя его одолевало любопытство и досада. Он чувствовал, что тут скрывается нечто большее, чем обычная недоверчивость к правительственному чиновнику.

— Разумеется, за ними присматривают. При всем моем уважении вряд ли вас это касается.

Внезапно дом сделался холодным и негостеприимным. Они вышли на улицу, пустынную даже утром в субботу. Хотя был лишь полдень, дождевые облака низко нависли над городом. Где-то над головой трещал вертолет.

— Прощайте, мистер Стрейндж, — имя его она произнесла так, словно давно его знала. — Уверяю вас, мы сделаем для семьи все, что в наших силах. На вашем месте я бы не волновалась. Они в надежных руках.

— Вы не против, если я пошлю цветы в больницу?

— Нет, конечно, — начала она примирительно, но, поняв, что тем самым признает его права, с напыщенным и злобным видом прошествовала вниз по улице.

Смеясь про себя, он смотрел ей вслед.

С хризантемами в руках Стрейндж чувствовал себя неловко. Уже давным-давно он не покупал никому цветов. Ему было не по себе. Приехав в королевскую больницу Челтнема, он застенчиво опустил мокрые пушистые цветы головками вниз. Чуть поодаль слонялись промокшие под осенним дождем пикетчики, одетые в шерстяные байковые костюмы. Они призывали к национальной забастовке и насмехались над посетителями. Внутри больницы цветы служили охранной грамотой, и он гордо понес их головками вверх, несмотря на стекавшую за рукав воду. Медперсонал выходного дня был слишком занят, чтобы обращать внимание на пожилого посетителя с тростью. Смешавшись с волной посетителей, Стрейндж уверенно лавировал среди отцов с малолетними детьми, хилых пенсионеров и истощенных служащих, направляясь к женскому отделению. Сначала он потерялся. Но в конце концов наткнулся на сестру со стопкой операционных халатов. Она улыбнулась:

— Чем могу помочь?

В голосе ее прозвучала приятная нотка заботливости.

— Вы не знаете? — Стрейндж выглядел несколько ошарашенным и несчастным. — Ее, наверное, перевели. Листер ее зовут, миссис Сара Листер. Отдельная палата, — неуверенно произнес он.

— Минутку, сэр. — Сестра прошла из коридора в маленькую кабину и набрала номер внутреннего телефона.

— Это рядом, — сказала сестра, показывая ему дорогу. — В следующем крыле. Я вас провожу.

— Вы так любезны, — промолвил Стрейндж, — давно здесь работаете?

— Всего четыре месяца, слава богу. Взгляните на здание… оно еле держится. Позор! В дождливую погоду крыша течет. Кто бы подумал, что больницу построили всего двадцать лет назад.

— Действительно, не подумаешь, — согласился Стрейндж.

— С каждым месяцем все трудней доставать лекарства. — Она прервала свои причитания и взглянула на него.

— Забирайте свою жену отсюда как можно скорее.

Хлопающие двери перегоняли спертый воздух из одного помещения в другое. Шедшая мимо сестра слегка кивнула им головой.

— Вот и пришли. Крыло Кейвел, одиннадцатая палата. Найдете? Выход внизу.

Стрейндж поблагодарил и заковылял по пустому коридору. Палата 11. Он тихо постучал и вошел.

Шторы задернуты, в глубоких сумерках высокая больничная кровать. Пол скрипнул под ногами. Он присел возле кровати, по-прежнему неуклюже держа цветы перед собой.

— Миссис Листер?

Простыни закрывали неподвижное тело до подбородка. В полумраке Стрейндж разглядел бесформенное и опухшее лицо. Темные рыжеватые волосы слиплись от пота, но больная дышала медленно и ровно, подушка была несмятой.

— Миссис Листер, — позвал он снова.

Тонкие серые губы задвигались, издавая слабый звук.

Разговор придется вести ему.

— Я из Лондона, из управления, где работал ваш муж. — Он склонился к ней, выговаривая слова внушительно и раздельно. — Мне очень жаль Дика. Ужасное несчастье.

Глядя на нее, он впервые почувствовал, что так оно и есть.

— Хочу задать вам несколько вопросов, если позволите. — Он сделал паузу. — Если захотите сказать «нет», покачайте головой. Если «да», что-нибудь скажите.

Из полумрака донеслось бормотание.

— Хорошо. Вопрос первый…

В конце коридора послышались шаги. Цветы в руках Стрейнджа невольно дрогнули. Шаги приближались, уверенные, энергичные, затем удалились.

— Вы знали, что ваш муж работал в министерстве обороны?

Шепот.

— Вы знали, что его сектор занимался секретной работой?

— Да.

— Он говорил об этом?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

Тень снова задвигалась.

— Дик общался с бывшими коллегами?

— Да.

Стрейндж перестал спрашивать и выпрямился.

— Мне надо обо всем поговорить с вами. Можно я приду завтра?

Долгое молчание. Затем Стрейндж вдруг понял, что женщина плачет и горячие слезы текут на подушку. Впервые тело под одеялом зашевелилось, и миссис Листер повернула голову, чтобы посмотреть на него.

— Пожалуйста, приходите, — прошептала она едва слышно. — Мне нужно много сказать вам.

Стрейндж поднялся и вышел в пустой коридор, машинально сжимая в руках цветы.

На ночь Стрейндж оставил цветы в раковине своего гостиничного номера. Утром, когда колокола соседней церкви возвестили о празднике урожая, он тщательно обернул их сохранившейся бумагой из цветочного магазина. Это несколько ободрило его. А с цветами в руках, когда он вернулся в больницу после обеда, стало и вовсе легче.

По пути его мучили дурные предчувствия, но признаков пребывания агентов социального обеспечения он не обнаружил. Шторы были открыты, миссис Листер сидела на кровати, обложенная подушками, ее измученное, помятое лицо немного оживилось при его появлении.

— Я принес вам цветы, — сказал зачем-то Стрейндж.

— Замечательно! Мне не так будет одиноко. — Она прикрыла глаза. — Ваза на шкафу.

— Вас кто-нибудь уже навещал? — спросил он, доставая вазу.

— Не сегодня, — призналась она. — В социальном обеспечении у людей тоже имеются выходные, как у прочих. Вчера им не давали покоя журналисты, а сейчас пока никаких проблем. Поэтому я совсем одна, — миссис Листер вздохнула. — Завтра я выписываюсь.

Стрейндж почувствовал некоторое облегчение.

— Долгий уик-энд в постели, — пошутил он ободряюще, — это совсем неплохо.

Заплаканные глаза уставились на него с мрачным безразличием.

— Все так ужасно. Сестры обращаются с тобой как с малым дитем. Их понукание невыносимо. Я чувствую, мы с Диком вышли в тираж.

Стрейндж запротестовал, но она горячо возразила:

— Вы не знаете, мистер Стрейндж. Они тут же слетелись, эти людишки из социального обеспечения, как воронье на падаль. Лезут к тебе в душу, суют какие-то вещи.

Слезы безмолвно закапали на простыню. Стрейндж бессильно промолчал. Наконец она произнесла:

— Ну, начнем с того, что виновата я. Вы ведь этого не знали?

Стрейндж вскинул на нее тревожный взгляд. О чем она?

— Нет, — признался он, — не знал.

— Я чувствую за собой вину, — продолжала она, — поэтому и захотела, чтобы вы сегодня зашли. Мне так надо с кем-нибудь поговорить. Вам, я думаю, можно довериться. Вас же никто не тянул сюда.

Стрейндж смутился.

— Знаете, — говорила она с помутившимися от скорби глазами. — Именно я затеяла дело, которое довело всех до беды.

Это было выше понимания Стрейнджа. «Дело, — пробормотал он про себя. — О чем она?»

— Разве не знаете? Все началось с Тони.

— Тони?

— С Тони Эллисона, хотя он не столь уж важная персона.

Стрейндж уставился в окно. Стая щебечущих ласточек полетела на юг.

— Кажется, целая вечность прошла, — заметила она.

— Простите, — вмешался Стрейндж, ему не нравились эти признания. Они нисколько не приближали его к деятельности Листера. Но она снова вздохнула и начала монотонно, с запинками, говорить:

— Дик намного старше меня. Мне было всего двадцать два года, когда мы познакомились, полюбили друг друга и поженились. Он забрал меня из дома, и перевез сюда, в Челтнем. Этого мой отец ему никогда не простил. Но Челтнем — родной город Дика. В нем он родился и устроился на работу после колледжа. Сначала все шло отлично, хотя друзей у меня было маловато. Дик прекрасно ко мне относился. Затем пошли дети, они полностью меня заполонили. Дик все больше втягивался в работу. Года четыре назад, верней — пять, сразу же после рождения Клариссы, я заявила — хватит, довольно детей. Мы поругались. И — я встретила Тони.

— Чем он занимается? — машинально задал вопрос Стрейндж, чтобы как-то проявить интерес.

— Он работает с Диком. — Это было уже интересней.

— Мы познакомились с ним на рождественском празднике. Танцевали вместе, толкались, как подростки. Дик терпеть не мог танцевать. Я чувствовала, что возрождаюсь к жизни. — Она с трудом улыбнулась. — Потом Дик уехал на какую-то конференцию, и мы случайно встретились с Тони на вечеринке у знакомых. Так и пошло. В следующий раз, когда Дик отсутствовал, мы… мы стали любовниками. — Фраза звучала выспренне, но отлично передавала ее старомодное воспитание. Стрейндж кивнул, хотя ничего в этом не понимал.

— Дик, должно быть, что-то заподозрил, ведь они соприкасались по работе, и некоторое время все было очень неприятно. Мы поговаривали о разводе, но дети… В конце концов все уладилось. Тони и я согласились, что надо положить конец нашим встречам… — Она умолкла, а у Стрейнджа возникло ощущение, что рассказ приближается к развязке.

— Затем он, то есть Дик, нашел работу в Лондоне. Все закончилось. Мы стали подумывать, не перебраться ли нам всей семьей в Лондон, но Дик и думать об этом не хотел. Оставить Челтнем и своих друзей, забрать детей из школы было выше его сил. Лондон он ненавидел, а тут еще цены на дома подскочили до потолка. Нам казалось, что лондонское назначение временное. Дик стал ездить к нам ежедневно, но дорога его слишком выматывала. Потом он нашел приятеля, у которого была государственная квартира рядом с вокзалом Виктории, где он ночевал в течение недели. А потом снова принялся за ежедневные поездки. Думаю, он догадывался, что у нас с Тони все началось заново. А в четверг он нагрянул неожиданно.

Наступившее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что вот-вот будет финал. Но Стрейндж жаждал теперь подробностей.

— Что случилось потом? — спросил он.

— Все произошло внезапно. Две-три ночи он пропадал.

— Где?

— Понятия не имею. Говорил, на работе.

Стрейндж мысленно отметил это в голове.

— В гараже раздался шум машины. Было рано — часов шесть.

Естественно, Листер часто уходил с работы рано.

— Мы лежали с Тони в постели наверху. Детей я отправила к подруге. Дик громко позвал меня, он всегда так делал, когда возвращался домой. Я вышла в пеньюаре на лестницу и тут поняла, что он еле сдерживается. Думаю, он выпил, потому что перемахивал через две ступеньки, несмотря на запрет врача.

Теперь она плакала, но рассказа не прерывала.

— Он отпихнул меня, и я не могла его остановить. Он пришел в ярость, швырял вещи, оскорблял Тони.

— Как?

— Никогда я не видела его в таком гневе. Он ругал Тони почем зря, подробностей я не помню. Помянул всех, вплоть до детей. Многого я не поняла. Он кричал, что знает — его хотят погубить, что все заранее спланировано.

«Эге, — подумал Стрейндж, — в этом что-то есть».

— Он намекал, что знает больше, чем они полагают. Стоит ему вернуться в Лондон, орал Дик, и стрясется беда. Потом я вспомнила об этом в пятницу… А тогда он совсем обезумел и бросился на Тони.

— А вы что делали?

— Старалась их разнять, конечно. Но все бесполезно. У Дика в руках оказался осколок от зеркала и… — тут миссис Листер беспомощно развела руками.

— А потом?

— Я побежала вниз за «скорой помощью». Разъяренный, он погнался за мной, пытаясь меня задушить. Я, похоже, завизжала, тут он бросился в гараж и умчался на машине. Больше я его не видела. Теперь вы понимаете, почему… я чувствую за собой вину.

Она поперхнулась и расплакалась. Стрейндж растерялся и старался ее успокоить. Но ничего не вышло. Эмоции мешали делу. Ему нужны были факты, факты, только факты, неизвестные до сих пор. Он ждал, внимательно и непреклонно. Сара Листер промокнула глаза уголком простыни.

— Итак. У Дика было что-то на уме? — спросил наконец Стрейндж.

— Да. Я, бывало, нет-нет да спрошу его, но он болезненно воспринимал вопросы, говорил, что все выяснится в конце концов.

— Он ведь много разъезжал? — рискнул задать вопрос Стрейндж.

— Да, вы правы, — миссис Листер взглянула на него с подозрением. — Навещал знакомых, я полагаю. Иногда раздавались странные телефонные звонки.

— От кого?

— Понятия не имею. От людей, хотевших с ним поговорить. Они никогда не называли себя. А он ни о чем не рассказывал.

— А вы интересовались?

— Я ведь сказала: мы это не обсуждали.

Стрейндж переменил тему.

— Вы знаете про управление?

— Немного. Там компьютеры и все засекречено.

— Знаете про меня?

Она умолкла. Рука разглаживала невидимую складку на покрывале.

— Иногда Дик отзывался о вас, — она говорила медленно, тщательно взвешивая слова, — но не очень лестно. Вы не обиделись?

Голос ее звучал бесстрастно.

— Нет.

— Почему он покончил с собой? — спросила миссис Листер.

— Он был талантливым человеком, так и не проявившим себя до конца.

— Представить себе не могу. Он всегда был таким деятельным, вечно носился со своей работой.

— Возможно, не с нашей, — Стрейндж поймал себя на том, что сердится, и взял себя в руки. — Да, мы с ним не ладили.

Что-то в его голосе насторожило миссис Листер, она с усилием повернулась на бок.

— И все же вы приходите допрашивать его жену. С какой стати? Зачем вы здесь? — Она в возбуждении стиснула пальцы рук. — Хотите что-нибудь выведать про меня и детей и покойного мужа. Что мы делаем, да как живем. Вы же его ненавидели! Вы упырь, мистер Стрейндж! Вы, чиновники, все вы такие! Благожелательности вам не занимать, обеспокоенности тоже, сочувствия хоть пруд пруди, но факты, факты вынь вам и положь!

Вместе с гневом показались слезы. Стрейндж предположил, что вспышка вызвана агентами соцобеспечения, которых он всегда терпеть не мог.

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросил он.

— Извините, мистер Стрейндж. Я благодарна вам. Немного людей поступило бы так в свои выходные.

— Я чувствую свою ответственность, — согласился Стрейндж, — мне хочется загладить вину. — Это была ложь, но обстоятельства придали ей правдоподобие. Беседа снова зашла в тупик. Вспышка вернула цвет одутловатым щекам миссис Листер, наклон ее маленькой круглой головы и движения пальцев стали не столь вялыми.

— Вы утомились, — проговорил Стрейндж. Нотка нежности неожиданно вкралась в его голос.

— Вы уже уходите? — испугалась она. — Вам еще что-нибудь надо узнать?

— Вы мне очень помогли. Нам приходится проводить общую проверку. — Он хотел спросить про Эллисона, но сообразил, что действовать следует осторожнее.

— Может, вы назовете кого-нибудь из бывших сослуживцев Дика?

— Дик не особенно распространялся о своей работе и не очень-то приглашал в дом людей. — Она казалась опечаленной, потом невольно улыбнулась, и Стрейндж понял, почему любому захотелось бы с ней танцевать.

— Да, — проговорила она, — совсем забыла про Пола. Он в отставке с прошлого года.

— Пол?

— Пол Кит. Целую вечность его не видела, он такой милый. Работает он неполный рабочий день в колледже. Он и завтра будет преподавать. Вы смогли бы его увидеть. Останьтесь!

Казалось, она трогательно нуждается в его обществе.

— Как насчет пасьянса? — спросил Стрейндж, роясь в кармане и выказывая свою готовность. Он много раскладывал пасьянсов и постоянно носил колоду для свободных минут. Ему пришло в голову, что миссис Листер понравится пасьянс «Двойной Дьявол».

5

Дорога к колледжу была вся в рытвинах. Стрейндж заметил, что, хотя семестр уже начался, спортивные площадки в школе были не прибраны и не выкошены. От ворот не осталось даже стоек, словом, — никаких примет нового учебного года, которые он помнил со времен окончания своей средней школы. Он поставил машину за главным школьным зданием и направился к домику привратника, следуя полученным по телефону указаниям. Мелкий гравий потемнел от дождя, под ногами крошилось стекло, на бетоне валялась промокшая бумага. Место казалось необитаемым.

Школьный швейцар, огромный детина в синей морской униформе, поражал сальной шевелюрой и преждевременными морщинами, которые собирались в складки, когда он говорил. На носу красовалась бородавка. Он встретил Стрейнджа с неприязнью.

— Вы не журналист?

Стрейндж подумал, что его старый дождевик, должно быть, придает ему вид репортера, и терпеливо разъяснил, что договорился с мистером Китом о встрече. Привратник сверился с изрядно захватанным расписанием.

— Он сейчас на уроке, сэр, но освободится через десять минут. Присаживайтесь.

— Ждете журналистов? — спросил шутливо Стрейндж, когда уселся.

— Из-за них у нас тут было много неприятностей. Вы, надеюсь, читали о челтнемском поджигателе? У нас сгорело два дома и половина корта для сквоша, — объяснил привратник. — Самое настоящее преступление, вот что это такое. А прессе нравится. Лишь бы поднять на смех привилегированную школу.

— Это верно, — согласился Стрейндж. Ему всегда были безразличны выпускники подобных заведений, попадавшие в управление. Квитмен, разумеется, был исключением. Стрейндж решил набраться терпения. Когда на школьной башне пробили часы, тишине пришел конец. Сначала нестройный гул, а потом нарастающий рокот ученических голосов эхом раскатился по квадратному дворику. В школе началась большая утренняя перемена.

— Сюда, сэр, — проговорил привратник, запирая входную дверь, — сейчас никому нельзя доверять.

Кит находился в пустой классной комнате, объясняя математическую формулу круглолицему четырнадцатилетнему подростку. Он уже заканчивал, когда Стрейндж вошел в обшарпанный класс, и специально для мальчика пробубнил:

— Теперь дошло? Помни, компьютер — это инструмент, такой же умный, как и его создатели. — Он кивнул мальчику. Тот, смутившись при виде постороннего, торопливо принялся натягивать на себя ранец.

Если Стрейнджа отличала гордая осанка и открытый проницательный взгляд, не лишенный, однако, озорства, то Кит был розовый и мягкий, скромный на вид человечек, из тех, которые всем нравятся. Почти лысый, он робко бросал взгляд на собеседника, стараясь не глядеть на него прямо. Казалось, он не в состоянии сдержать свое благодушие. Стрейндж по обыкновению крепко стиснул протянутую руку, привратник вернулся к себе, а они, минуя ряды парт, направились в промозглую галерею.

— Не выпить ли нам кофе в преподавательской? Боюсь, здесь негде уединиться. До обеда у меня нет уроков, и мы могли бы пройтись, если погода разгуляется.

— Прекрасно, — сказал Стрейндж и собирался было переменить тему, когда Кит произнес:

— Бедный Дик. Известие о его смерти меня совсем придавило. Когда я прочитал газету, то места не мог себе найти.

— Стыдно, что мы не заметили приближения трагедии.

— Это не так просто, скажу я вам. Разве можно требовать от человека, чтобы он постоянно следил за такой массой сотрудников, как у вас. Он был очень скрытным, Дик. Все держал про себя.

Стрейндж кивнул в знак согласия.

— Давно вы его знаете — верней, знали?

— О, с тех пор, как он поступил на работу. Разумеется, он на несколько лет меня моложе.

— Его жена говорит, вы дружили.

— Скорей ладили. Думаю, он не прочь был открыть кому-нибудь душу, — ответил Кит скромно, — но за последние три года, после его переезда в Лондон, я почти его не видел. Когда я вышел в прошлом году в отставку, мы едва не потеряли друг друга. Теперь, конечно, можно упрекать… — Он пожал плечами. Они пришли в преподавательскую. Какие-то люди в бесформенных твидовых куртках пили из замызганных чашек кофе и разговаривали на профессиональные темы с тем особым пылом, который выдает педантов. На вновь прибывших никто не обратил внимания. Мягкий деликатный Кит казался не на месте в этом мужском обществе, и Стрейндж спросил, так ли это.

— Вы не поверите, я ведь сам здесь когда-то учился. Я с Севера, но отец послал меня учиться на Юг. Он полагал, что это поможет мне в жизни. Но получилось иначе. Министерством я сыт сполна. Рутина есть рутина, я к ней притерся, но некоторые недавние события в управлении застряли у меня костью в горле.

Стрейндж пропустил мимо ушей это замечание.

— Для улучшения возрастной структуры сектору предложили заманчивую систему ранних уходов в отставку. Я ухватился за эту возможность. Работа здесь не пыльная. На ней я протяну до шестидесяти лет. Мне тут нравится.

Они поболтали о пустяках, попивая кофе с молоком, потом, застегнув плащи, вышли погулять среди пустынных спортивных площадок.

— Пора бы тут навести порядок, — сказал Стрейндж.

Они пересекли двор.

— И вы заметили? Одно плохо — средств нет. В наше время на образование ни пенса не выделяют. Половина колледжа изучает английский как иностранный. Когда я учился, такого здесь не было.

— Листер тоже здесь учился?

— Много позже меня. Здесь его хорошо помнят. Три года подряд он был обладателем школьного кубка по математике. Он действительно отличался по-своему блестящими способностями. Как системный программист, он намного опередил остальных в творческой работе.

— Но трудиться бок о бок с ним было нелегко, согласны?

— Вы-то знали его только по Лондону, мистер Стрейндж, — ответил Пол Кит тихо, но неожиданно твердо. — Он сбился с пути, если хотите знать, в старые времена Дик был совсем иным человеком. Сколько прекрасных деньков провели мы тогда вместе, — он застенчиво глянул на Стрейнджа: стоит ли продолжать? — Да, вспомнил, — сказал он, — обычно Дик звал меня Дядюшкой, в шутку, конечно. А до чего же с ним было весело, уверяю вас!

— Это до его женитьбы?

Кита, казалось, загоняют в угол настойчивые вопросы Стрейнджа.

Он устремил взгляд на пропитанные влагой поля.

— Знаю, куда вы клоните, но это неправда. Конечно, он нашел Сару, когда шел в гору, но, несмотря на разницу в годах, они подходили друг к другу. Когда Сара впервые приехала сюда, их нельзя было водой разлить. А Эллисон… Я убежден — они бы и это пережили. Да они и пережили, — Кит почти размышлял вслух. — К тому времени дело было сделано, о чем, я уверен, вы знаете.

«Какое дело?» — подумал Стрейндж, но попутно спросил про Эллисона.

— Мне он никогда не нравился, — решительно ответил Кит. — Ас большинством людей я в прекрасных отношениях. Мне не по плечу иметь врагов. — Он слабо усмехнулся. — Я ужасно не люблю встревать в неприятности. — Остановившись, он провел ботинком по мокрому дерну.

— Но не таков был Эллисон. Как вам его описать? — продолжал он, предупреждая вопрос Стрейнджа. — Ну, всегда, пожалуй, из кожи лез, чтобы понравиться, слишком умничал, как сейчас бы сказали. Весь мир был в курсе его успехов. Он мог быть очень милым, но, на мой вкус, был слишком назойливым. Во всяком случае, Сара не была у него первой. Последний раз, когда я его видел, он по-прежнему молодился, но вид у него был потасканный. Конечно, у меня к нему предубеждение. Никогда ему не прощу, что он испортил жизнь Дику.

— Вы имеете в виду его связь с Сарой?

— Да.

— А как это случилось?

— Я работал в другом отделе, — начал Кит издалека. — Всего не знаю, кроме отношения к этому Дика, конечно. Я думаю, он доверился мне до конца, хотя некоторые подробности со временем стерлись. Память не та, что раньше. Кроме того, — он печально взглянул на Стрейнджа, — дело скверное, а я не тот человек, который мог бы его смаковать.

— Да, — сказал Стрейндж ободряюще. Два-три шага Кит сделал молча, приводя мысли в порядок. — Трудно понять… как бы это лучше сказать… У нас, холостяков, иные представления о жизни. — Стрейндж ощутил нетерпение. Почему каждый норовит сначала обнажить свою душу?

— Трудно понять, взъелся ли Дик на Эллисона из-за Сары, — Кит сделал паузу, — или из-за расследования. По правде говоря, я даже не знаю, что произошло сначала. Дик всегда утверждал, что его обвинения продиктованы не ревностью, но многие из его окружения думали иначе.

— А каково было окружение? — задал вопрос Стрейндж, внезапно насторожившись, как собака, попавшая на след.

— Хуже не придумаешь, — сказал Кит с несвойственной ему грубостью. Когда он повернулся к Стрейнджу, тот увидел, что от резкого ветра у него в глазах стоят слезы. — От этих людей меня воротило. Конечно, вступаясь за Дика, без врагов не обойдешься. Обстановка еще больше накалилась, когда из Лондона прибыл ваш представитель и началось расследование.

Стрейнджу пришлось прикусить язык и подчиниться неторопливому ходу беседы. Ему стоило большого труда не выпаливать один вопрос за другим, а терпеливо слушать эту поразительную информацию. Он торопливо засеменил за Китом, размышляя, как скрыть свое неведение и не дать иссякнуть потоку подробностей.

— Так как звали представителя? — пробормотал он, снова переходя на медленный шаг.

— Прис, Гай Прис, — ответил Кит, роясь в памяти. — Очень сведущий молодой человек. — Он произнес это с такой издевкой, что можно было не сомневаться в обратном. Стрейндж ничуть не удивился, но мозг его лихорадочно заработал, осаждаемый противоречивыми мыслями. При этом он ухитрился произнести, почти заикаясь от волнения:

— …Итак, несмотря на окружение…

Кит задумался, как человек, стремящийся быть справедливым.

— Что ж, вы правы. Во время расследования он так и не разрядил атмосферу, но вопрос все-таки решил. Ваш выбор был правилен, если вы хотели, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, — в его словах сквозило недоверие.

— Дело в том, что выбирал не я, — признался Стрейндж, обращаясь главным образом к себе.

— Пожалуйста, — начал почти растерянно Кит, — я никого не хочу осуждать… — Он умолк. — Так вот, — продолжал он мягко, словно обходя главную тему. — Я уверен, все необходимые документы по этому делу вы найдете в досье.

Стрейндж едва не вспылил:

— Разве вы не знаете, что обличительные факты и события не записывают, а запоминают? Вам известно правило: раз чего-то нет в досье, значит, этого вообще не существует.

— Так чего же вам надо? — Кит пригладил несколько выбившихся седых волосков.

— В этом-то вся и соль. Мне ли вам говорить, что у министерства есть враги. Нам в управлении важно убедиться, что внезапная смерть, подобная этой, не поколебала наши ряды, понимаете? — Кит кивнул. С методами своих боссов он был знаком. — Скажите, — продолжал Стрейндж, — как Листер отнесся к… расследованию, вы так его назвали?

— Да. Знаю, оно продолжалось два дня, но сделалось притчей во языцех на целые недели.

— Странно, — удивленно промолвил Стрейндж. — Вряд ли оно кому-нибудь еще досаждало, кроме горстки наших людей в Лондоне. — «Хейтер, Хейтер и еще раз Хейтер», — подумал он с горечью. Сколько же утаили от него, который так гордился своим надзором за досье. Внезапно до него дошло, о чем говорит Кит.

— …знаете, мистер Стрейндж, у нас узкий мирок. Мы варимся в одном котле. Странно, но чем секретней сектор, тем больше болтовни, тем безжалостней слухи. Поэтому по-своему неплохо, — хотя Сара вряд ли с этим согласится, — что Дик переехал в Лондон. Он чувствовал, что обманут Присом, а тут еще Эллисон крутился поблизости. Если бы не переехал, наступил бы кризис. Или он натворил бы глупостей.

— Каких?

— Тут вы меня не поймаете, — Кит подмигнул Стрейнджу, — но я убежден — чего-нибудь он да устроил, потому что каждый вечер он проводил у меня. После расследования он очень ожесточился против управления, что верно, то верно. Не мог поверить в непричастность Эллисона. Видите, это врезалось в память, потому что спустя месяц или два я вышел в отставку и мог на досуге поразмыслить. — Кит тряхнул головой. — После этого он сбился с пути. Хотя сомневаюсь, чтобы мы, даже Сара, могли что-нибудь сделать, — Кит остановился. — Удивляюсь, почему вы не спросите, верил ли я обвинениям Дика.

Стрейндж был в такой ярости от своего неведения, что не смог сказать ничего определенного.

— В подобных случаях трудно судить, что верно, а что неверно, — осмелился заметить он. Но Кита это устроило, потому что он глубокомысленно кивнул раза три или четыре.

— Точь-в-точь мои мысли. Все, казалось, идет путем, законно, но Дик клялся, что это не так. Доказательства, разумеется, были противоречивыми.

— Весьма, — сказал озадаченный Стрейндж. Какое-то время они молча шествовали по мокрому дерну. Стрейндж перемалывал в уме эти таинственные откровения Кита. Миссис Листер обмолвилась, что Эллисон и ее муж соприкасались по работе и что это плодило одни неприятности. Она так и сказала, хотя неудивительно, что избегала подробностей. Листер явно попал в беду из-за коррупции. Это не новость. В Лондоне он опять принялся за старое, о чем Стрейндж знал даже слишком хорошо. Дружба Листера с Китом явно зашла в тупик. При обдумывании рассказа ему вспомнились первые признания старого учителя.

— Вы были потрясены его смертью, правда?

— Да, потрясен, — Кит взглянул на него с печальным видом. — Дик был последним человеком в мире, который опускает руки.

— Значит, на него чертовски давили, — заключил Стрейндж.

— Да… или, — Кит умолк, пораженный собственными мыслями.

— Или что? — настаивал Стрейндж.

— Это идея, — произнес Кит, уклоняясь от ответа. — Поговорите с Брайном Хоскинсом. Знаете такого? — Имя это прозвучало для Стрейнджа как удар колокола. — Тогда он был сотрудником служебного вестника. Дик, насколько мне известно, дал ему кучу документов по поводу расследования. Он доверил ему вести боевые действия, напечатать статью. — Он подмигнул Стрейнджу: — Пари держу, вы об этом не знали!

Стрейндж согласился и добавил:

— Поразительно, как мало нам известно о ваших проделках вдали от начальства.

Кит хихикнул:

— Не знаю, вышло ли что у Хоскинса. Боюсь, что материал Дика не имел большой ценности, но он-то возлагал на Хоскинса надежды, потому что частенько заявлял мне, что Хоскинс готовит статью для журнала. Сейчас он ушел оттуда, и я понятия не имею, где он обретается и даже жив ли еще — сами знаете, как они пьют, — но с ним стоит поговорить, если разыщете. Я вижу, вы воспринимаете все очень серьезно.

Стрейндж свернул на тропинку, ведущую к колледжу. В сыром воздухе разносились удары колокола.

— Оставайтесь к обеду, — попросил Кит, — выдающиеся гости вроде вас — большая редкость здесь, а тот, кто дружил с беднягой Диком, — мой друг. — Трудно было не проникнуться симпатией к Полу Киту, и Стрейндж уступил главным образом в надежде вытрясти из него побольше сведений, но беседа перешла на шахматы — одно из холостяцких увлечений Стрейнджа. В два часа Стрейндж поблагодарил за угощение и успел залить вкус подгорелой капусты и пирога с колбасным фаршем в местной пивной, ухитрившись дополнительно выведать лишь один полезный факт: Эллисон проживает тут же, в «одном из современных чудовищ», как выразился Кит.

Итак, покинув пивную, Стрейндж завел «вольво». Он настолько свыкся с багажом, сваленным на заднем сиденье, что казалось, так оно и было испокон века. Завтра он сделает перерыв в своих изысканиях, но тут перед его мысленным взором мелькнуло запрокинутое лицо, и взгляд угасших глаз заставил его отказаться от принятого решения.

Он не спеша проехал мимо дома Листера. Тот по-прежнему пустовал. В конце улицы он развернулся и поехал обратно. Навстречу ему медленно полз бутылочного цвета мини-фургон. Он не остановился, но Стрейндж заметил, что человек, сидевший с водителем, что-то пишет на приборной доске.

У ближайшей телефонной будки он затормозил и под дождем заковылял к ней. Энтони Эллисон жил в Баньян Клоуз, Челтнем, в строении, которое с полным основанием могло быть названо «современным бубоном». Он набрал помер и стал ждать. Затем набрал снова. Трубку не брали. Вернувшись в машину, он развернул план города.

6

Неделя после ухода Стрейнджа была — как шутили в управлении — странной. Казалось, все работали в вакууме, без цели, без руководства. Впечатление это усиливалось из-за перевода сотрудников Стрейнджа в новые помещения.

Квитмен старался преодолеть дурные предчувствия, погружаясь в доклад о Листере, но скоро наткнулся на непредвиденные трудности в новой работе. Несмотря на гриф «сов. секретно», стоявший на всем, что касалось дела Листера, Нив дознался, что его сослуживец имеет допуск к комнате контрольных данных. Это было необходимо Квитмену, чтобы ишачить на Стрейнджа, как Прис выразился в пятницу, но Нив усмотрел в этой привилегии прямую угрозу своему продвижению. Раньше Квитмен никогда не казался ему честолюбивым карьеристом, но теперь он понял, что, должно быть, недооценил коллегу. Приятельским отношениям тут же настал конец, и они уступили место обоюдной подозрительности.

Внезапная перемена, которую, по-видимому, почувствовали в нем остальные, выбила Квитмена из колеи. Повышение по службе настраивало на иной лад, а это казалось ему предательством самого себя. Когда его надежды продолжать исследование средневекового рыцарства после шести лет, проведенных в Оксфорде, были разбиты позорным провалом на выпускных экзаменах, он, подобно утопающему, схватился за соломинку государственной службы. Экзамены он сдал с легкостью и был принят в управление, где признали его логическое мышление, способности к языкам, врожденное благоразумие. Новые начальники не без основания полагали, что у него вряд ли возникнут проблемы с компьютерной техникой. Отсутствие протекций было зачтено ему в актив, ибо новичку информационно-разведывательной службы лучше выглядеть серой мышкой.

Сначала в управлении его считали потешным малым, чему способствовали его неряшливый вид и скрываемые научные исследования. Но по мере его вхождения в курс дела все понемногу стали замечать его одаренность в той необычной работе, которой они занимались. Поговаривали, что он путается с какой-то потрясающей женщиной, но это лишь поднимало его акции в глазах сотрудников. О своей работе Квитмен отзывался презрительно, говоря друзьям, что государственная служба — единственное место, не считая тюрьмы, где ты скован по рукам и ногам. Время ленча и многие вечера, когда Лиз бывала на приемах, он проводил в Британской библиотеке или в архивах Кью. Когда Стрейндж взял его под свое крыло, он не стал относиться к работе лучше. Однако впервые теперь он почувствовал, что холодок в работе ему мешает. Открытие, что он переживает из-за службы, вызвало у него раздражение.

Реакция Лиз, когда он искал у нее поддержки, снова показала, что она просто отмахивается от сложностей, которые бы могли подточить ее веру в него. Он обнаружил, что ошибался, когда принимал ее жизнерадостность за настоящую самоуверенность. У Лиз ее вообще не было. Потребность Лиз в нем была ненасытной, постоянной, всепоглощающей. К его удивлению, ей было все равно, как он себя чувствует. Неприятности вызывали у нее раздражение и порождали ненужные споры.

— Сколько я тебя знаю, Джейми, ты все жалуешься на порядки в управлении. Теперь же тебя повысили…

Квитмен взвился на дыбы.

— …Ну хорошо, намекнули на повышение, если так нравится, — какое это имеет значение? — то с какой стати распускать нюни? — Лиз рассердилась. Элегантная, в деловом костюме от Сен-Лорана, сражающая наповал своей косметикой, она вызывающе посмотрела на него через кухонный стол из шведской сосны.

Тем же утром, до прихода машины, увозившей ее на Юстонский вокзал, в поездку на Север, Квитмен некстати пренебрежительно отозвался о литературном Лондоне, и они поссорились.

Временами он испытывал к Лиз, к этой славной, пробивной, модной крошке, то же двойственное чувство, что и к работе в Уайтхолле. Но когда прозвенел звонок у входной двери, он сказал ей только, что огорчен предстоящей недельной разлукой и что будет скучать. На этой фальшивой ноте они и расстались.

Целую неделю Квитмен вкалывал на всю катушку, проверяя данные по нескольким параметрам, собирая по частям разрозненную информацию, на основе которой он намеревался построить свой доклад. Работа была не из легких. Доктор Корнелиус Мейер, голландский маг и чародей по части обработки информации, заметив добросовестность и трудолюбие Квитмена, пригласил его выпить после работы. В Управление Си Мейера взял Хейтер, когда там потребовалась новая техника, а с ней Хейтер связывал все надежды на будущее.

Мейер был говорливым блондином. Он сверкал золотыми коронками, расписывая планы объединения данных из банков Челтнема, Кройдона и Лондона. Говорил он с оксфордским акцентом и пинтами вливал в себя легкое пиво.

— К тому же я устанавливаю лазерное устройство цифропечати. Последняя модель! Одиннадцать тысяч строк в минуту. — Он энергично рыгнул. — От нас секретов больше нет! — Он протянул слово «секретов» по слогам и рассмеялся, сверкнув золотом во рту. Квитмен отправился домой в несколько приподнятом состоянии. Ему польстило внимание Мейера, хотя сомнения не оставляли его.

Скоро доклад по делу Листера лежал у него на столе в трех экземплярах — оригинал в досье, одна копия — Прису, другая — Стрейнджу. Тот, как казалось Квитмену, вряд ли обрадуется, что Хейтер вызывает людей из службы безопасности без обычных консультаций. Стрейндж, любивший поговорить с Квитменом на исторические темы, не разделял веру Хейтера в «приближающийся шторм», как тот выражался, и оспаривал использование войск, когда возникнет необходимость. «Срежьте угол, — приговаривал он, — и получите овал». Единственно, что порадовало бы бывшего начальника, было то, что доклад подтверждал отсутствие видимых причин самоубийства. Тем же вечером он запечатал экземпляр Стрейнджа и отнес его на почту по пути домой в Бэроне Корт. «То, что и требовалось», — сказал он сам себе.

На следующее утро Прис вызвал его в кабинет. «Ну, — подумал Квитмен, поднимаясь в лифте, — по крайней мере, моя работа получит какое-то признание». Он старался убедить себя, что не возражает против собственного повышения. Оба экземпляра доклада лежали на столе перед Присом. Он сразу заговорил:

— Полагаю, Джеймс, третий экземпляр у вас? Квитмен замялся.

— Нет. Я счел за лучшее сразу отправить его по почте Стрейнджу. Согласен, я поступил не по правилам, но ведь он — руководитель, хоть и в отставке.

Прис с сомнением покачал головой.

— Неважно, — он умолк, словно не желая заходить далеко. — Вот так и происходит утечка информации от служащих, — последнее слово он произнес пренебрежительно, — которые лезут не в свое дело. — Квитмен было запротестовал, но Прис продолжал: — В дело, отлаженное за многие годы. Наша система является результатом тщательных размышлений и экспериментов. Теперь здесь распоряжаюсь я и был бы признателен вам за соблюдение правил.

Квитмена встреча огорчила и выбила из колеи. Он признался себе, что все-таки жаждет повышения, и, несмотря на риск оставлять письменные следы, черкнул объяснительную записку. Прис держал ее в руке, когда на другой день в столовой встретил Квитмена, обедавшего в одиночку, с книжкой на столе.

— Спасибо, Джеймс. Все ясно. — Он порвал записку. — Ни слова больше. Между прочим, я беседовал с Хейтером. Он хотел бы видеть вас ровно в два.

Кабинет Хейтера располагался на четвертом этаже и выглядел торжественнее, чем его помнил Квитмен. Портьеры были опущены, две лампы высвечивали желтые круги на столе, дышать было невозможно из-за табачного дыма. Хейтер был не один, а вместе с Присом, чего и следовало ожидать. Удивительнее было присутствие доктора Мейера. Рядом с Хейтером молча сидел человек, в котором Квитмен признал известного политического деятеля, чье имя, однако, никак не всплывало в памяти. Надежды на повышение начали расти. Хейтер поднялся и тепло приветствовал Квитмена.

— А, это вы. Заходите, заходите. Познакомьтесь: Алан Дженкс, помощник министра. — Они пожали друг другу руки.

— Садитесь, — махнул на кресло Хейтер. Он, Дженкс, Прис и Мейер уже сидели. Квитмен присоединился к их кругу. Хейтер, никогда не терявший времени, открыл красную папку, лежавшую на столе под рукой.

— Сегодня у нас необычная встреча, но надеюсь, по ее окончании мы согласимся, что она оправдана. Господин Дженкс, начнем?

Квитмен слышал о Дженксе как о министерском ставленнике, пожертвовавшем прошлым профсоюзного деятеля ради карьеры в правительстве. По его лицу пробежала слабая улыбка.

— Разумеется, Майкл.

— Предваряя выступление, — продолжал Хейтер, — я обязан подчеркнуть секретность встречи. Никаких записей. Совершенно секретно.

Квитмен кивнул и подумал, сообщил Прис Хейтеру об эпизоде с копией, отправленной Стрейнджу, или не сообщил.

— Хотелось бы сразу перейти к делу, если не возражаете. Квитмен, мы просим вас ответить на пару вопросов, интересующих мистера Дженкса.

Квитмен выжидающе наклонил голову и полез в портфель за оригиналом доклада. К своему удивлению, он понял, что не прочь оказаться полезным.

— Вы работаете в управлении, — Хейтер сверился с записями, — шесть лет.

— Да.

— Все время под руководством Стрейнджа?

— Да. — Квитмен подумал, к чему все эти вопросы.

— Вы считали его хорошим начальником?

— Стрейнджа? Он был справедливый, — Квитмен медленно и тщательно подбирал слова, — безупречно справедливый, фанатик своего дела, много работающий. Требования он предъявлял высокие, но не чрезмерные. Мог быть очень великодушным, хотя это понимал не каждый.

— Нравился он вам?

— Я ему многим обязан. Да, нравился.

— Многим ему обязаны, — повторил Хейтер, — чем именно?

— Как руководитель, он показывал хороший пример справедливого обращения с подчиненными. Я доверял его суждениям.

— Звучит как похвальная грамота, — Хейтер усмехнулся. — А что вы скажете о недостатках?

«Ищет уязвимое место», — отметил про себя Квитмен. Помолчав, добавил неохотно:

— Пожалуй, был слишком предан работе. — Квитмен знал, что Прису хотелось бы это слышать. — Его одержимость реорганизацией управления вряд ли была дальновидной. Он не считался с техническим прогрессом. И не был специалистом по компьютерам. Не его стиль работы, а убеждение в том, что только он наведет здесь порядок, раздражало многих.

— По-вашему, он навел порядок?

Квитмен понял: тут нужна осторожность. Стрейндж посвящал его в некоторые вещи, которые, строго говоря, были секретными.

— В некотором роде да. — Он взглянул на Хейтера и рискнул: — Должен, однако, сказать, что за последние месяцы он, похоже, потерял чутье. — Хейтер кивнул, посмотрел на Дженкса, но промолчал.

— Это кое-что проясняет, мистер Дженкс? — не ожидая ответа, Хейтер продолжал: — Откровенно говоря, вы здесь, Квитмен, потому что мы весьма озабочены Стрейнджем и его деятельностью в настоящий момент. С уходом Стрейнджа в отставку мы получили несколько странных донесений о его поведении. — Он раскрыл красную папку. — В конце прошлой недели Стрейндж покинул Лондон и первым делом направился в Челтнем. Помимо того, что в нем размещается важный центр системы, там живет, — он сделал паузу, — вернее, жил Листер. — Хейтер многозначительно взглянул на Квитмена. — В Челтнеме он навестил миссис Листер.

— Его потрясло самоубийство, — объяснил Квитмен, — я уверен, он отправился, чтобы выразить соболезнования. Это очень на него похоже. — Квитмен испытал облегчение от того, что «деятельность» Стрейнджа оказалась такой безвредной. Хейтер отреагировал, разумеется, по-своему. Он покосился на Приса и сказал:

— Вряд ли это так. Судя по всему, он не просто выражал соболезнования. Сначала он отправился домой к Листеру. Потом совершенно случайно он попался на глаза представительнице социального обеспечения, когда та зашла за вещами миссис Листер. По ее словам, он рыскал возле дома, по саду, как частный детектив.

— Откуда она знает, что это был Стрейндж? — удивился Квитмен.

— Он представился. — Хейтер собирался что-то добавить, но Квитмен не удержался от вопроса, который напрашивался сам собой:

— Зачем она вообще сообщила о его визите?

Наступила пауза. Хейтер порылся в лежащих рядом бумагах и сказал:

— Взгляните, Квитмен, из работы, проделанной вами при составлении доклада, вытекает, что дело Листера потенциально ставит управление под угрозу. В данных обстоятельствах разумно просить помощника министра разрешить наблюдение за домом Листера, пока не уляжется шумиха. Представительница социального обеспечения просто сотрудничала с группой, выделенной штабом безопасности для расследования дела Листера. Обычная практика.

— О! — воскликнул Квитмен.

Хейтер взял бумагу и стал читать:

— «Мистер Стрейндж настаивал на разговоре с миссис Листер и очень старался получить сведения о ее пребывании» — вот ее слова.

— Он побывал в больнице?

— Дважды, — Хейтер переворачивал страницы, почти улыбаясь. — Члены группы наблюдения говорили с миссис Листер. Она подтверждает, что первый раз Стрейндж побывал у нее в субботу, на следующий день после смерти Листера, когда она находилась под действием сильных транквилизаторов в отдельной палате, а во второй — в воскресенье. Они долго беседовали.

— Я полагаю, — повторил Квитмен, — что он считал это своим долгом.

— Но, Джеймс, — перебил его Прис, — он не любил Листера. С какой стати ему отправляться в такую даль, чтобы выразить соболезнование вдове человека, которого он, — Прис пожал плечами в поисках подходящего слова и все-таки произнес, — не любил.

— Стрейндж обладает исключительным чувством долга.

— Выслушайте, Квитмен, а потом скажите, имеет ли утешение вдов и тому подобное что-нибудь общее с тем, что я вам изложу. — Нервно кашляя, он взял бумагу. — «Затем мы говорили о Дике, он спрашивал, чем Дик занимается. Я правда не знаю, сказала я, а он спросил, что мне известно про управление». — Хейтер отложил бумаги. — Видите, куда он клонит?

— Да, в этом весь Стрейндж! — гнул свое Квитмен. — Он не различает, когда кончается работа и начинается пенсия.

— Изменится ли ваше мнение, — осведомился Хейтер, — если мы сообщим, что Стрейндж встречался также с одним из старейших друзей Листера, с человеком, с которым никогда не общался раньше?

На сей раз Квитмен промолчал и неуверенно взглянул на Дженкса, Приса и доктора Мейера. Хейтер произнес:

— Для вас это меняет многое, Квитмен. Я ценю ваше уважение к Стрейнджу, но крайне важно, чтобы вы правильно разбирались в обстановке. Дело в том, что Стрейндж почти наверняка пытается добыть информацию, касающуюся самоубийства. Мы полагаем, он стремится очернить управление в глазах прессы.

— Нет, — заволновался Квитмен, — только не это. Вы его не знаете. Я же сразу сказал: он был фанатиком, — Квитмен наклонился к Хейтеру. — Почему? Почему он это сделал? Да так, без всяких причин.

Глаза Хейтера сверкнули.

— Присядьте, старина. Боюсь, мы вас огорошили. Видать, нужно побольше фактов. — Он произнес эту фразу весьма веско и, казалось, наслаждался ходом беседы. Квитмену вдруг стало стыдно.

— Прошу прощения, сэр. Все, что я понял, — нелегко сразу поглотить. Я ведь говорил вам, что слепо доверял Стрейнджу.

— Ну тогда, — сказал Хейтер, извлекая кисет из кармана, — что он говорил вам как своему любимцу о своей отставке?

Квитмен почувствовал, как к нему возвращается былое спокойствие.

— Что вы имеете в виду? Ничего…

— Вы не можете не знать, — властно перебил Хейтер, — что многие в управлении были удивлены, когда Стрейндж объявил, что уходит в отставку.

Квитмен согласился.

— Да, знаю. Они искали скрытую причину. Но такой причины не существовало. Фрэнк — мистер Стрейндж хотел поскорей уйти в отставку, отдыхать на пенсии и заниматься своим садом. Вы ведь знаете, его тяжело ранили в пустыне. Последнее время он нередко бывал в больнице. По-моему, он много думал о смерти.

— Но вы уже говорили нам, что он из тех, кого американцы зовут «свихнувшимися на работе». Почему он не захотел продолжать работать? Может, это связано с его характером?

— Я не говорил, сэр, что ему было легко. Отнюдь нет. Но, приняв однажды решение, он не отступал. — Квитмен улыбнулся. — Вам ли говорить, какой он был настойчивый?

Хейтер запыхтел трубкой и строго посмотрел на Квитмена.

— Старина, не он принял решение уйти, а другие.

Квитмен поглядел на собравшихся. Они с серьезным видом рассматривали его из полумрака.

— Вы предложили ему уйти? Почему? — Он чувствовал, что ему все больше становится не по себе.

— Мы не предлагали. Его уволили.

Наступила мертвая тишина. Затем Дженкс добавил с манерной северной медлительностью:

— Сэр Джеральд Дейнджерфилд посоветовал мне, мистер Квитмен, что в интересах безопасности Фрэнка Стрейнджа следует освободить от занимаемого поста. Без лишнего шума, как только позволят приличия.

Снова долгое молчание, прерываемое только сопением трубки Хейтера. Квитмен не нашелся что ответить.

— Это объясняет, — сказал Хейтер, — внезапную утрату Стрейнджем интереса к управлению, а также то, что он позволил Листеру отбросить копыта. Видите ли, Квитмен, — продолжал он безжалостно, — Стрейндж действительно хочет воспользоваться делом Листера. Он явно стремится скомпрометировать уволивших его.

— Но ведь пока ничего не известно, — Квитмен овладел собой. — Он ведь еще ничего не натворил.

Вмешался помощник министра.

— Боюсь, мистер Квитмен, что в настоящий момент соображения безопасности требуют, чтобы подробности дела Листера оставались засекреченными. Доктору Мейеру предстоит проделать анализ собранной информации.

— Так, — в первый раз за вечер открыл рот Мейер.

Хейтер подытожил:

— Мы вызвали вас сюда, Квитмен, ибо думаем, что, несмотря на ваше тесное сотрудничество со Стрейнджем, вам можно доверять. Разумеется, дело неприятное. Это удар для всех. Я был одним из самых горячих поклонников Стрейнджа. И полагаю, вы осознали значение нашей встречи. Дело в том, что вы — первая мишень в кампании, затеянной Стрейнджем против коллег. Мне лично снится по ночам кошмар, что он пытается привлечь себе в поддержку прессу. За ним необходимо тщательно следить. Вероятно, он ради информации вступит в контакт с вами. Если он что-нибудь затеет в этом роде, знайте: ему нужно дать от ворот поворот и немедленно сообщить мне. Думаю, на данном этапе все. Мы вас больше не задерживаем.

7

Едва только Стрейндж начал получать удовольствие от осеннего отдыха в Девоне, как понял, что за ним следят. Мелькали чьи-то тени в предрассветные часы в переулке, в пивной толпились подозрительные незнакомцы, но все это было бы еще ничего, если бы, возвращаясь как-то утром из деревенской лавки, он, к своему удивлению, не узнал водителя зеленого мини-фургона из Челтнема, сидевшего за рулем в похожей машине, направлявшейся к морю. Самому Стрейнджу удалось остаться незамеченным.

На пустыре, где когда-то было место для прогулок, располагалась небольшая автомобильная стоянка, и Стрейндж, не спускавший глаз с машины, увидел, что фургон остановился у причала на берегу и какой-то человек в развевающемся на ветру плаще поднялся со швартовной тумбы, подошел к машине и открыл заднюю дверцу.

Стрейндж повернул прочь, чтобы его не заметили, и взобрался на холм за методистской церковью. На вершине остановился, перевел дыхание и посмотрел вниз на шиферные крыши деревенских домов и на маленькую гавань. Фургон не двигался.

Только когда он медленно, едва дыша, дошел по переулку к своему дому, расположенному на утесе, его охватил страх: слежка за человеком не разрешалась без позволения помощника министра, и даже тот обязан был посоветоваться с министром внутренних дел. Таковы правила, хотя и у них было достаточно исключений.

Поняв, что за ним следят, Стрейндж внезапно ощутил всю враждебность окружающей природы. Он никого не видит, а его, беспомощного, уязвимого, видят все. Невольно вспомнился слепой, заблудившийся в тумане неподалеку от станции метро «Вестминстер».

Он добрался до дома и, щелкнув замком, открыл ворота. Побывал ли кто-нибудь здесь, пока он делал покупки? Его собственность выглядела уже чужой. На сухом крыльце он вывалил бакалейные товары, обошел дом и заглянул в каждое окно. В гавани по-прежнему с криком носились чайки, а ветер раскачивал тамариск, но дом все равно напоминал проходной двор. Он прошел в сад, мимо лужайки с травой, огрубевшей от морской соли, и, стоя на краю утеса, устремил взгляд вдаль, заслонив глаза от солнца. Фургон по-прежнему находился на стоянке. Он вернулся на крыльцо, отомкнул дверь и вошел в дом.

Холодное молчание напомнило ему о дне смерти матери. Откуда-то донесся шум. Он резко повернулся. Когда прекратился бой дедовских часов в конце темного холла, он медленно направился в кухню, останавливаясь и осматривая все комнаты. Внизу — порядок. Но чем больше Стрейндж размышлял, тем больше опасений стала вызывать у него лестница, ведущая наверх. Ее сосновые ступеньки мать, сколько он себя помнил, полировала почти каждый день. В детстве Стрейндж боялся ходить мимо часов, но те времена давно миновали. Теперь же из-за слежки знакомые тени снова приобрели угрожающий характер. Он медленно поднимался наверх, ступеньки скрипели.

Ванная, спальня, холодная пустая комната… Стрейндж стучал и тыкал палкой в пол, выискивая признаки вторжения. Кабинет, где хранились бумаги, был последней комнатой в конце короткого коридора. Он распахнул дверь, сердце неестественно стучало. Конверт с пометкой «служебное» — доклад Квитмена по делу Листера, лежал нераспечатанным на столе. Вдруг краем глаза уловил чье-то движение: удар палкой и от зеркала на высоком комоде полетели куски. Дверь резко заскрипела на петлях, и Стрейндж застыл, уставившись на свое отражение в разбитом зеркале. «Боишься, — признался он себе, — они следят, а ты боишься». Что они могут знать, пронеслось в его голове, что могут подслушать, увидеть или прочитать? Затем понял, что не знает этого и не узнает никогда. «Попался!» — сказал он вслух.

Приготовив на кухне легкий завтрак, он включил радио, потом, ощутив беспокойство, выключил его. Затем схватил дрожащими пальцами отвертку и развинтил телефон. Разобрав аппарат, он тут же сообразил, что если его подслушивают, то ему все равно этого не узнать. Тогда он сердито и поспешно собрал телефон.

Стрейндж уселся в любимом кресле рядом с холодным камином и посмотрел в потолок. Пусть себе слушают, читают письма, шпионят, повторил он себе. Вне дома они могут только следить. Он собирался пожить тут, дома, две или три недели на отдыхе, а затем, когда шумиха уляжется, заняться делом Листера.

Перспектива вернуться к работе заставила его быстрей шевелить мозгами. Вскоре он сидел за письменным столом, выбирая существенные бумаги, в которых нуждался. Закончив разборку, он с трудом поднялся и проковылял к окну. Фургон по-прежнему стоял на том же месте, один из людей, бездельничая и греясь на солнце, смотрел, как высокие волны разбиваются о волнорез, второй следил в бинокль за птицами, стремительно взмывавшими и пырявшими у скал перед коттеджем Стрейнджа.

Квитмен трудился на видеодисплее, проверяя статистические данные для доктора Мейера, когда на столе зазвонил телефон.

— Джеймс, — вкрадчивое мурлыканье Приса нельзя было ни с чем спутать, — сделайте отчет для Хейтера к пятнадцати ноль-ноль.

Квитмен повторил указание и собрался было повесить трубку, но Прис добавил:

— Слышал, вы были нездоровы. Но теперь-то, надеюсь, поправились?

— Да, благодарю. Обычная осенняя простуда. — Ему было не по себе, скорей потому, что мысль о Стрейндже не давала покоя.

После неприятной встречи с Хейтером и Дженксом он прежде всего надрался, а потом занемог. Вернувшись с Севера, Лиз увидела, как его выворачивает в туалете. Сочувствие сменилось гневом, стоило ей понять причину его недуга. Его рабская приверженность к Стрейнджу и несостоявшееся повышение задели ее за живое. Сказалось, впрочем, ее самолюбие, а не разочарование. Вскоре выяснилось — не в первый раз за годы их знакомства, что она завела нового любовника, какого-то захудалого литератора. А посему Квитмена оставили в одиночестве в Бэроне Корт с высокой температурой и беспокойством за их отношения. В понедельник он сообщил на работу, что болен, и весь день провалялся в постели с зашторенными окнами, слушая радио. Ночь он спал плохо, во вторник лучше не стало. Поняв в среду утром, что ни дня больше не высидит наедине с обидой и программами Би-би-си, он влез в холодный рабочий костюм и отправился на службу.

Управление под руководством Приса стало другим: административному персоналу вручили новые пропуска, ввели другой порядок доступа в комнату проверки данных и новый способ обеспечения безопасности. Квитмен пропустил инструктаж сотрудников относительно новой системы, и Ниву с покровительственным видом пришлось объяснять ему новые правила. Квитмен чувствовал себя новичком, пропустившим по болезни первые две педели семестра. Он печально подумал, что из-за соперничества пришел конец его дружбе с Нивом, что Чарлз вызнал про нагоняй Приса. Злые языки утверждали, что Нив из кожи вон лезет, чтобы войти в доверие к новому боссу. Впрочем, сама обстановка подозрительности, установившаяся в управлении, провоцировала подобные толки. Заведенная при Стрейндже доверительность исчезла навсегда.

К ленчу Квитмен понял, что к чему. Новые помещения оказались натопленными сильнее обычного, и он в одиночку вышел проветриться на набережную Виктории. Тело ныло, есть не хотелось. Холодный пыльный ветер рябил воду в реке, мешая пешеходам, спешившим по Хангердфордскому мосту. Размахивая лозунгами, по дороге к Вестминстеру медленно шли демонстранты. «Отшагай так три сотни миль и сам полезешь на стену», — подумал он, впервые почувствовав, что ему близок гнев безработных. Вернувшись на работу после обеда, он убедился, что попусту теряет время, пытаясь отыскать информацию о деятельности Стрейнджа: Квитмен утратил автоматическое право доступа к этому разделу на диске данных. Поэтому, как ни претили ему голословные обвинения в адрес бывшего начальника, он ушел из управления рано, ссылаясь на недомогание. Каждый ему сочувствовал, но от этого легче не стало.

На следующий день, несмотря на итоговую сводку Мейера, сосредоточиться все еще не удавалось. Он сидел в одиночестве перед дисплеем, безучастно уставившись на экран. В портфеле у него лежала одна из скучных, по выражению Лиз, средневековых книжек, и время от времени он окунался в нее, чтобы обрести здравый смысл. Никому не было до него дела. Рози Уолфорд сказала, что покойники и то лучше выглядят. Нив беспричинно грубил. Рози, которая, как всегда, подслушивала, задержала Квитмена возле туалета. «Чарли думает, Прис на его стороне», — сообщила она, подмигивая.

— В эти дни не знаешь, кто на чьей стороне, — с горечью отозвался Квитмен, — никому нельзя доверять. — Чем больше влезал он в дела Стрейнджа, тем глубже было ощущение предательства.

Той ночью, все еще надеясь, что Лиз позвонит, он напился и заснул перед телевизором. Под утро, в пять часов, его разбудила рябь на экране. Мысли, словно магнитом, потянули к Стрейнджу. Он вспомнил, что сначала испытывал раздражение, горечь, а потом и ненависть к нему. Когда утром позвонил Прис, Квитмен дошел до точки.

Без пяти три Квитмен направился к лифту и встретил там Приса. Тот кивнул и неожиданно сказал:

— Тяжко было, не правда ли? И все из-за неприятностей со Стрейнджем. Для всех нас это как холодный душ.

Неожиданно Квитмен почувствовал благодарность за несвойственную Прису теплоту.

— Спасибо, — ответил он, слабо улыбаясь, как обласканный грешник.

Хейтер ожидал их один, он суетился возле шкафов с документами, словно садовник в теплице.

— Входите, входите, — махнул он на стулья. — Боюсь, помощника министра сегодня не будет, поэтому перейдем сразу к делу. — Он протянул руку. — Сигару?

— Нет, благодарю. Я после болезни. — Квитмен немного расслабился.

— Да, слышал. — Хейтер впился взглядом в Квитмена. — Стрейндж что-нибудь предпринимал?

— Предпринимал? Нет, насколько мне известно.

— К несчастью, дело запутывается.

— Где он сейчас? — спросил Квитмен.

— Вопрос по существу, — отозвался Хейтер и достал трубку из стола. — После того, как он покинул Челтнем, он направился в Девон.

— К себе в коттедж?

— Да. Там он и сидел сложа руки, можно сказать, вплоть до нынешнего дня. Сегодня утром он собрал вещи и уехал.

— Куда?

— В Лондон. — Хейтер щелкнул зажигалкой. — Видите, куда это может завести?

Квитмен согласился.

— А нельзя его задержать?

— По одному подозрению? Вряд ли. Тут нужен гражданский иск, и тогда дело в шляпе. Идти по другому пути, значит, показать, что мы в курсе его дел. Суть в том, что наблюдение остается пока единственным способом действия. — Он взглянул на Приса. — Такова наша позиция, правда, Гай?

Тот кивнул. У Квитмена было чувство, что они разыгрывают какой-то спектакль. Однако, полагая, что ему доверяют, он спросил:

— Можно задать вопрос, касающийся Фрэнка?

— Разумеется, — ответил Хейтер почти добродушно. — Валяйте.

— В чем его вина? — спросил Квитмен в упор.

Вместо ответа Хейтер встал и направился к серому с красноватым отливом шкафу с документами. Затем произнес, отчеканивая каждое слово:

— Несколько месяцев назад я получил сообщение о том, что некое высокопоставленное лицо в управлении использует служебное положение в личных целях. Ради своих интересов оно прибегает к новой системе управления данными, которая расширяет возможности их преобразования. — Он вынул сколотые скрепкой листки папиросной бумаги и передал их Квитмену.

— Но… — Квитмен не мог сдержать удивления, — но это бумаги Листера!

— Совершенно верно, — Хейтер важно кивнул. — Правда, он не называет имен, а лишь ссылается на некое «высокопоставленное лицо». Вполне в духе Листера. Только после допроса он открыл мне, что это Стрейндж. Он был испуган, но, как выяснилось, прав. Когда Стрейндж пронюхал о намерениях Листера, он довел его до точки. — Хейтер взглянул на Квитмена. — Верней, до самоубийства. Теперь вы видите, в чем его вина. — На лице Хейтера появилось странное выражение. — Подробности дела вы найдете в приложении. Но они не столь важны. Интересен путь, на котором Стрейндж поскользнулся и оставил кучу улик. Хотя непонятно, почему он их не уничтожил.

— Почему вы не вмешались?

— Дорогой мальчик! — снизошел к нему Хейтер. — Вы знаете, как тщательно нам надо работать! Мы намерены как можно меньше беспокоить Стрейнджа. Видите, что он натворил. Конечно, чертовски стыдно, что мы опоздали и не спасли беднягу Листера.

Квитмен листал страницу за страницей, но подробности не укладывались в голове. Это что-нибудь да значило. Спрашивать больше было нечего. Его полное разочарование в Стрейндже, к счастью, было оправдано. Вот оно здесь — черным по белому. До него вдруг дошло, что Хейтер продолжает разговор.

— Учтите, что штаб безопасности ни днем, ни ночью не спускает глаз со Стрейнджа. Шесть человек попарно дежурят по восемь часов в смену. Его телефон — и в Девоне и в Лондоне — прослушивается, хотя вряд ли это от него укроется. На почте перлюстрируют его письма. Словом, идет обычная слежка.

Квитмен и глазом не повел.

— Трудней истолковать все, что мы узнаем о передвижениях, разговорах и планах Стрейнджа. Сырой материал такого рода, как правило, весьма отрывочен и неточен, полон ссылок и намеков, понятных лишь посвященным. Правильное прочтение добытых сведений — ключ работы контрразведки.

Квитмен согласился.

— Вы, Квитмен, знаете Стрейнджа лучше, чем кто бы то ни было в управлении. Я договорился с контрразведкой о вашем посредничестве между органами безопасности и нами, вам надлежит наблюдать за проверкой и расшифровкой всех сообщений о Стрейндже, полученных нами. — Он угрюмо улыбнулся. — До вас, поди, дошли уже слухи о бездеятельности службы безопасности. Могу сказать, разумеется не для записи, что они не так далеки от истины. Надеюсь, присутствие представителя отдела безопасности заставит их встряхнуться. — Хейтер перегнулся через стол. — Я придаю большое значение этой программе. То же самое, убежден, делает? Дейнджерфилд, который, разумеется, одобряет все наши действия. Удачная операция значительно облегчит ваше продвижение по службе. Еще я надеюсь, что работа придется вам по душе. — Он умолк. — Говоря откровенно, большинство сражений против опасностей, грозящих обществу, попросту борьба с невидимками. Разумеется, наше управление не бездействует и снабжает наших «друзей» посильной информацией. Но вот, как там — sub specie чего-то[7] они неправильно ведут сражение. Настоящая война, как я ее себе представляю, ведется не против привычной угрозы, а против здешних негодяев, которые хотят погубить страну, и вы, как и я, хорошо знаете, насколько серьезна угроза именно изнутри. Таков наш вклад в обеспечение безопасности государства. По-моему, он бесспорен.

До Квитмена дошло, что за его реакцией внимательно наблюдают, и он с напускным благодушием промолчал.

— Итак, Джеймс, — многозначительно произнес Прис, — нам придется теперь допустить, что Стрейндж — это часть общей угрозы.

Квитмен вдруг засомневался, прав ли он, уловив издевку в том, что Прис передразнивает Хейтера.

— Допустив это, мы сможем мобилизовать все имеющиеся в управлении возможности. Я думаю, — заключил Прис, остановив себя театральным жестом, — особенность, подмеченная Квитменом у нового руководителя, — вы поразитесь в ходе совместной работы, насколько велики эти возможности.

— Если это понадобится, — возразил Хейтер с заминкой.

— Разумеется, если понадобится! — воскликнул одобрительно Прис.

Квитмену снова показалось, что Прис просто поддразнивает коллегу за его желание разложить все по полочкам.

— Разумеется! — высокопарно повторил Прис. — Но Джеймс и сам в состоянии сообразить, что сейчас как раз и есть такая надобность. Более того, возьму на себя смелость утверждать, что само существование и целость управления поставлены на карту. — Подобревшее было лицо Хейтера вновь окаменело, и Квитмен увидел, что слова Приса попали, наконец, в цель.

8

Из-за разбитого стекла в телефонной будке гулял ветер. Стрейндж поежился от пронизывающей сырости. В справочной заколебались, когда он спросил о Брайане Хоскинсе.

— С кем я говорю? — спросил чей-то приятный голос.

— Я трудился с Брайаном до того, как он перешел к вам, — ответил, прикидываясь простаком, Стрейндж, — а тут на днях один приятель в пивной и говорит — старина Брайан теперь работает у вас.

— Скорей всего он был редактором, но теперь ушел с работы. Не кладите трубку, пожалуйста.

Стрейндж добавил еще десять пенсов в автомат:

— Могу я вам помочь? — ворвался в трубку жесткий мужской голос.

— Да. Я пытаюсь найти Брайана Хоскинса. Моего закадычного друга.

— Как ваше имя?

— Фрэнкс, — ответил Стрейндж свободно. — ЮПИ.

Ответ сделал человека на другом конце провода более покладистым.

— Хоскинс уволился года три назад. Какие-то нелады с начальством. Где он теперь, понятия не имею. Я переключу вас на кадры. Они наверняка знают, куда он девался.

Стрейндж поблагодарил и принялся ждать. Но и отдел кадров не помог.

— Извините, сэр, но нам запрещено давать адреса и телефоны.

Пойти на риск — самый быстрый и, пожалуй, единственный путь. Он направился домой, размышляя, наблюдают ли за ним. Но это был самообман — он давно оставил надежду, что они отвяжутся. В квартире он сменил прогулочную одежду на старый рабочий костюм. Затем, взяв портфель и сложенный зонтик, направился по маршруту, который не подводил его много лет.

Выход из метро «Вестминстер» в утренний час «пик» неожиданно обернулся сюрпризом. Казалось, весь Лондон вымер. Вместо кишащей массы пешеходов — пара непоседливых депутатов да группа японских туристов. Первые спешили на заседания парламента, вторые увлеченно разглядывали туристские карты. Он свернул, как обычно, в Уайтхолл и вскоре оказался перед входом в старое здание военного министерства. По крайней мере, успокаивал он себя, он мог зайти и за своей корреспонденцией. В холле было тихо. Предчувствуя недоброе, Стрейндж толкнул вращающуюся дверь.

— Доброе утро, Альберт.

— Мистер Стрейндж! — При виде его швейцар искренне обрадовался. — Так скоро обратно, сэр! Вы превосходно выглядите, позволю себе заметить.

— Альберт, — быстро перебил его Стрейндж, не желая поднимать шум. — Я приехал повидаться с мистером Присом. Нет, не звоните. Он меня ждет. Я сам найду дорогу.

— Нарушаете правила, сэр! Что-то на вас не похоже, — усмехнулся Альберт.

— Посмотрим, что с вами будет в отставке, — пошутил Стрейндж, проникая в холл как можно быстрее. Охранник с приветствием пропустил его. Стрейндж благополучно добрался до лифта и с облегчением увидел, что тот стоит пустой.

— Пятый этаж, пожалуйста.

— Слушаюсь! — Лифтер улыбнулся. — Так скоро назад?

— Надо сдать в библиотеку книги. А тут случаем оказался в городе.

Полуосвещенный, бурого цвета коридор на верхнем этаже ничуть не изменился после ухода Стрейнджа. Но от этого легче не стало. Стрейндж знал — надо торопиться, и с трудом заковылял по выщербленному паркету, приволакивая раненую ногу. Подойдя к двойной двери в конце коридора, он оглянулся. Никого. Он распахнул двери.

В библиотеке пусто, как всегда. Теплый знакомый запах книг успокоил его. Он подошел к столу.

— Доброе утро, мисс Адамс. Как?.. — Ему не удалось докончить.

— Мистер Стрейндж! — старая дева в твидовом костюме оторвалась от каталога, заячья губа дрожала от удовольствия. — Так скоро мы вас не ждали. Выпейте чашечку чая и расскажите все свои новости.

— Видите ли, мисс Адамс, — перебил ее нетерпеливо Стрейндж, — я спешу. Чашку чая выпил бы с удовольствием, но, пока он готовится, хотелось бы кое-что у вас выяснить.

— Конечно, вам всегда некогда. Так что вы хотели? — Посмотреть старые номера служебных вестников. — Служебных вестников? Вы имеете в виду те, что с грифом «Для служебного пользования»?

— Хотя бы, — сказал настороженно Стрейндж.

— Хм, не помню, где они, — начала библиотекарша с колебаниями. — Если что и есть, так это там, за энциклопедиями. Видите, мистер Стрейндж? Это целые связки, разобрать которые не хватит времени. Конечно, можете их забрать. Вы, мистер Стрейндж, пишете мемуары?

— А чай скоро подоспеет? — уклонился от ответа Стрейндж.

— Конечно. Я принесу.

Стеклянный шкаф в нише был завален кучей изданий. Он вывалил их на стол, кое-что отбросил, стал тасовать остальное, как колоду карт. Четыре года. Двенадцать номеров за год. Он работал быстро. Принесли чай, но он едва удостоил его взглядом. Мисс Адамс удалилась. Он знал, что она обиделась. Он поболтает с ней, если останется время. Приглушенное дребезжание библиотечного телефона прервало разборку. «Библиотека», — отчетливо донесся тонкий голос мисс Адамс. «Привет, Милли». Стрейндж снова погрузился в работу. Он посчитал: сорок восемь номеров сложены аккуратно: год за годом. Повезло. Он принялся читать. Сначала название на обложке, затем оглавление, индекс. Потом беглый взгляд в целом. Одним глотком осушил чашку. За первый год — ничего. За второй — тоже. Стрейндж посмотрел на часы. Прошло уже полчаса, как он в библиотеке. Материалы Хоскинса отыскались лишь в номерах следующего года. Он просмотрел их как можно тщательнее. Он дошел до октябрьского номера, когда снова зазвонил телефон.

— Библиотека. Да, сэр. Да. — Голос библиотекарши звучал благодушно. Со стороны можно было бы подумать, что ей говорят комплименты. — Ну и ну… — Голос у нее упал, словно разговор захлебнулся. Стрейндж высчитал — у него три минуты. Хватит еще на одну запись. Правда, это не та информация, которая нужна, но ее достаточно, чтобы продолжить расследование. Он торопливо пролистал последний номер. Когда он укладывал бюллетени на место, в шкаф, мисс Адамс обрадовала его «хорошей» новостью.

— Только что звонил мистер Прис. Он знает о вашем посещении. Кстати, нашли вы что искали?

— Да, благодарю, — Стрейндж почувствовал, что разговор не вяжется. Снаружи донеслись шаги. Он напрягся. В коридоре мешкались дольше, чем он ожидал. Это был не Прис, а охранник.

— Мистер Стрейндж? Из приемной сообщили: внизу вас ждет такси.

— Так вы торопитесь! — воскликнула мисс Адамс, провожая обоих взглядом до двери.

Квитмен разбирал канцелярские принадлежности на своем новом столе, когда позвонил Прис. Он тут же отправился к нему. Прис явно был чем-то встревожен. Когда появился Квитмен, он писал записку.

— Стрейндж заявился, — сказал он, промокая бумагу и энергично складывая ее пополам.

— Боже мой, где он?

— Именно это я и хочу выяснить. Слушайте, — промолвил он, обращаясь к группе пожилых лифтеров, входивших в бригаду, обслуживающую здание управления, — вы все знаете мистера Стрейнджа. У меня запланирована с ним важная встреча в одиннадцать тридцать, но он куда-то провалился. Кто из вас видел его последним?

— Я, сэр.

— На какой этаж он поднялся?

— На пятый, сэр.

— Он сказал, куда идет?

— Да, сэр. В библиотеку, возвратить книги.

Прис повернулся к Квитмену.

— Звоните мисс Адамс. — Он взял трубку.

— Мисс Адамс? Стрейндж у вас?

Лифтеры заспешили к насиженным местам. Прис обратился к Квитмену.

— Выведите его отсюда, — глухо произнес он, — и без лишнего шума. — Квитмена передернуло. — Плевать мне, как вы это сделаете, — продолжал Прис, — но уберите его отсюда. Я собираюсь докладывать Хейтеру! — выкрикнул он.

Размышляя на следующий день о необычном визите Стрейнджа, Квитмен понял, что все случившееся окончательно подтверждает сообщение Хейтера об отставке Стрейнджа. Сомневаться больше не приходилось. Он сидел за новым столом, изучая вчерашние донесения и испытывая легкую дрожь от сознания личной власти. Скоро Прису придется допросить мисс Адамс и Альберта о визите Стрейнджа.

В дверь постучали. «Мистер Прис просит вас в свой кабинет, — доложил новый секретарь, — он там с мисс Адамс».

— Благодарю. — Чем бы Стрейндж ни занимался в библиотеке, думал он, только не возвратом книг. Книги бывшего начальника он сдал на прошлой неделе.

Долгий день утомил и возбудил его. Он вышел из Уайтхолла в четверть восьмого, когда немногие фонари, еще уцелевшие от вандализма, ярче засветились в сумерках. Он решил еще раз попытаться навестить Лиз.

Последняя встреча была отвратительной. Лиз была холодна как лед и полна презрения, он вел себя разумно, но, как всегда, нерешительно. Сегодня он вознамерился быть твердым и обаятельным. Но к Лиз теперь нужно было добираться по Дискрикт Лайн, что долго и утомительно. Когда Квитмен взлетел по ступенькам, чтобы размяться, он почувствовал, что дурные предчувствия его не обманывают.

На звонки никто не отвечал. Он поискал в кармане ключ и попытался открыть дверь. После третьей неудачи он сообразил, что Лиз сменила замок.

Может, мисс Беннет сумеет помочь? Растрепанная ирландская домовладелица выпивала со старой приятельницей у себя в гостиной, в полуподвальном этаже. Не хочет ли присоединиться к ним Квитмен? Он отклонил приглашение, хотя и испытывал признательность к старой даме, к которой не раз прибегал за помощью в прошлом.

— Ну, Джейми, — изрекла миссис Беннет, видевшая насквозь его отношения с Лиз, — она пошла по рукам, но ничего, скоро вы к ней зачастите опять, у меня нет сомнений. — Уверенность хозяйки придала Квитмену силы, и, когда та предложила оставить записочку Лиз, он вновь восхитился ее мудростью, пошарил в портфеле и извлек письмо, которое действительно нацарапал в метро. От Лиз он направился в Бэроне Корт, чтобы погрузиться на весь уик-энд в средневековую философию.

9

Главное шоссе в Саутгемптон было перекрыто. Не успев вовремя свернуть, Стрейндж оказался в бесконечной пробке машин. На минуту мелькнула безумная мысль, не его ли ищут, но он тут же успокоился, увидя местные номера на полицейских машинах.

— В чем дело? — спросил Стрейндж, добравшись до контрольно-пропускного пункта. Неповоротливый полицейский взглянул на него без всякого интереса.

— Ничего особенного. Ищем террористов. Ключи от багажника, пожалуйста.

— Там не заперто.

Другой полицейский открыл багажник и порылся в книгах, бумагах, одежде. «Перевозки «Пикфорде», — услышал Стрейндж при стуке захлопываемого багажника.

Стрейндж поддал газу. Зеленый фургон застрял на несколько машин сзади, и тут, наконец, Стрейнджу удалось от него оторваться. Обходя легковые автомашины, он выехал на боковую дорогу и добрался до намеченного городка на западе. Он сдал машину в многоэтажный гараж и, упиваясь внезапно обретенной свободой, отправился на поиски Хоскинса.

Архитектор, построивший комплекс «Саузерн ивнинг ньюс», явно вдохновлялся фашистской архитектурой довоенного периода. Легко можно было вообразить, как Муссолини с одобрением открывает здание и произносит с балкона речь, обращаясь к восторженной толпе на огороженной площадке перед входом. Внутри, в холле, помимо выставки фотографий и пачек вчерашних газет, ничего не было. Прыщеватая девушка в розовом сидела за столом. Когда Стрейндж вошел, она болтала по телефону. Стрейндж остановился и терпеливо стал ждать. Немного погодя девушка передала кому-то привет и все внимание уделила посетителю.

— Я к мистеру Хоскинсу.

— Он вам назначил?

— Нет, но это срочно.

Девушка поджала губы.

— Подождите. Ваше имя?

— Стрейндж. Фрэнк Стрейндж. — Он махнул удостоверением. — По служебному делу.

Девушка позвонила.

— Сейчас за вами спустятся.

Стрейндж взял вчерашнюю газету и принялся за статью о взрыве в городском торговом центре. Несколько человек убито, ущерба нанесено на миллионы фунтов.

— Мистер Стрейндж? — Перед ним стоял заикающийся молодой человек в отглаженном костюме, явно начинающий журналист. — Пожалуйте сюда. — Юноша отличался умеренной развязностью — необходимым свойством будущего пытливого репортера.

Кабинет редактора представлял собой уютное местечко, отделенное перегородкой от телетайпного зала. Брайан Хоскинс, лысый, смуглый, сидел без пиджака, согнувшись над столом. Приподнявшись, он что-то крикнул по одному из трех стоявших на столе телефонов — и скачущим карандашом поправил гранки.

— Убийство! — воскликнул он, когда Стрейндж вошёл. Хоскинс махнул рукой на стул. Испуганный молодой журналист ретировался.

— Да! Да! Давайте! Пули! Сколько? Не тяните резину! — он швырнул трубку на рычаг и откинулся на старый плетеный стул. Затем, хлопнув себя по лбу и на секунду всмотревшись в Стрейнджа, произнес: — Мы с вами знакомы. Вы из министерства. Ваше имя? Нет, не говорите! Я на этом собаку съел. Вы — Стрейндж. Фрэнк Стрейндж. — Он порывисто протянул руку, но Стрейндж сделал вид, что ее не замечает.

— Вам же назвали мое имя, — не скрывал он раздражения.

Хоскинс посмотрел на него и, запрокинув назад голову, рассмеялся.

— Не сердитесь. Вы тут ни при чем. Просто я терпеть не могу ваше министерство. — Он явно хотел что-то добавить, но, сдержался. Стрейндж промолчал, но про себя отметил эту заминку. В глаза ему бросились кучи бумаг, пожелтевшие карты на. стене, старые плакаты и кипы старых газет. Уставившись выпученными глазами в гранки, Хоскинс делал беглые пометки.

— Так, чем могу служить?

— Вы заняты?

— Как всегда. Сами видите, — развел он руками, — но прошу вас, продолжайте.

— Мне надо поговорить с вами о Дике Листере.

Впервые с тех пор, как Стрейндж ступил на порог, Хоскинс перестал паясничать. Пытливо взглянув на Стрейнджа, он внезапно посерьезнел.

— Несчастный болван, — проговорил он, — вы хоть сумели забальзамировать труп, чтобы из него не потекло?

— Нами установлено, что дело закрыто, — произнес Стрейндж весьма сдержанно.

— Шантаж, взятки, подкуп, разумеется, тут ни при чем! — Хоскинс с любопытством разглядывал Стрейнджа. — Вы из Управления Си, не так ли? Начальник Листера. А я и не знал, что вы занимаетесь проблемами безопасности. Или Хейтер задрал нос?

— В некоторых случаях Управлению Си приходится заниматься вопросами особой важности, — строго ответил Стрейндж. — Кстати, — добавил он, наслаждаясь иронией, — Майкл Хейтер даже не подозревает, что я здесь.

— Понятно, — повеселел Хоскинс, — видать, налогоплательщикам, — хихикнул он, — надо благодарить министерство за то, что оно разнообразия ради выполняет полезное дело. Листер, например, был каждой бочке затычка.

— Поэтому я и хотел с вами побеседовать, — сказал с ударением Стрейндж.

Хоскинс еще чего-то черкнул в гранках, потом целиком занялся посетителем.

— Чем же могу служить?

— Я уже сказал, что собираюсь снять некоторые неувязки. Близкий друг семьи Листера сообщил мне, что Дик поручил вам подготовить кое-что для публикации.

— Фрэнк, я журналист и журналистом остался. Правда, теперь я редактор и вполне справляюсь с этой ролью. Когда же ради заработка я связался с вашим вестником, репортерским чутьем я почуял, что у вас в министерстве дурно пахнет. Подождите, — он поднял палец, — я вас не критикую. Помню — о вас говорили только хорошее. Например, что вы расчищаете место. — Он сделал паузу и посмотрел на Стрейнджа. — Расследование, начатое в вашем управлении, отдавало наиболее скверным душком, с каким я только сталкивался, но для дельного материала не хватало фактов. Самое большее, чем я мог поддержать Листера, это написать редакционную статью об опасности компьютеризации внутри министерства и ответственности руководства за это.

— Я что-то ее не видал.

— Ее не пропустили. Хейтер запретил. — Хоскинс сделал драматический жест. — Вымарали все — с первой страницы. Назвали ерундой. Он сказал, что статья вызовет ненужные споры. Поэтому-то я и уволился.

Стрейндж вспомнил статью Хоскинса в ноябрьском выпуске вестника. Некоторые из высокопарных фраз, похоже, были почерпнуты из той же неиспользованной статьи. Хоскинс все еще говорил.

— Заметьте, к тому времени я был сыт по горло. Листер же докучал мне постоянно. Меня тянуло к чистой журналистике. Ваш журнальчик был для меня соломинкой, за которую я ухватился после увольнения, а тут подвернулось это место. Это было для меня спасением, прибежищем литературного поденщика. Я был рад уйти. Мне стала невыносима секретность. Бог знает, как вы с ней миритесь.

Стрейндж намеренно замолчал, надеясь, что молчание собьет самоуверенность с Хоскинса. Через матовое стекло пробивался телетайпный стук. Затем зазвонил телефон, и Хоскинс принялся снова паясничать. Он то барабанил пальцами по столу, то расхаживал, насколько позволяла длина провода, по кабинету, злобно сверкая глазами в сторону редакции. Закончив разговор, он остановился около двери и посмотрел на Стрейнджа.

— Большинство концов замыкаются на Листере, а он дал дуба. Вам ведь это на руку, не правда ли?

— Почему?

— Он ведь был вам большой помехой? Все его подкопы.

— Вы ему верили? — настойчиво спросил Стрейндж.

— Да, иначе он думал бы, что я хочу от него отделаться. Но, знаете, у меня не было уверенности, что он тоже не водит меня за нос, как все ваши.

Стрейндж отважился поставить вопрос ребром.

— Послушайте, Листер темнил со мной, а что он говорил вам?

— Вы имеете в виду расследование?

Стрейндж кивнул.

Вместо ответа Хоскинс отомкнул небольшой сейф позади стола и вытащил какой-то потрепанный конверт.

— Не могу вам отдать их, — произнес он, вытаскивая несколько листков машинописного текста, — ибо отнюдь не питаю любви к министерству, но с содержанием ознакомлю. У журналиста есть право скрывать источники информации, — ухмыльнулся он, — я не специалист по компьютерам и могу, пожалуй, ошибиться в употреблении некоторых терминов. Исправьте, если я напутаю. Рассказ Листера начинается с того, — он пробежал глазами листки, — что однажды вечером, когда большинство служащих разошлись по домам, он заглянул в терминальный класс и обнаружил там парня по фамилии Эллисон, не спускавшего глаз с дисплея. В этом, правда, не было ничего необычного. Эллисон имел приоритетное право доступа в класс и часто работал там по ночам. Листера удивило другое — как Эллисон среагировал на его появление.

— И как же?

— «Эллисон стер изображение на экране и поспешно закончил работу».

— То есть отключился от компьютера, — пояснил Стрейндж.

Хоскинс продолжал:

— «Когда Эллисон покинул зал, я направился к терминалу и вывел на экран тот же набор данных, который Эллисон смотрел; поскольку тот не уничтожил программу, я смог просмотреть две последние страницы и сделать заметки». Вы следите? — спросил Хоскинс.

— Да, — отозвался Стрейндж.

— Короче говоря, Листер понял, что Эллисон получил доступ к разделу библиотеки данных, а результат вычисления у таблиц такой, что Листер, который здорово в этом соображает, не мог узнать. Его обуяли подозрения, и он кое-что записал от руки…

— У вас есть копия?

Хоскинс покачал головой.

— Нет. Наверняка все материалы расследования отправили в Лондон.

Стрейндж уклонился от ответа и произнес:

— Разве в рассказе Листера ничего другого не было?

— Другого? Разумеется, было. — Хоскинс неловко махнул рукой. — . Больше, намного больше на других листках. — Переворачивая страницы, он взял себя в руки. — Это лишь начало. Следующий кусок особого рода. Листер решил выяснить, к какой информации получил доступ Эллисон. Он пишет здесь, что в двух отдельных случаях он подстроил «аварию» компьютера, когда Эллисон его использовал.

— Умно, — невольно воскликнул Стрейндж, — это можно сделать, организовав перегрузку компьютера. Когда такое происходит, он прекращает правильно функционировать и единственный способ вернуть его к дальнейшей работе — это распечатать содержимое диска. Информация на распечатанном диске окажется копией изображения на экране дисплея, которую Листер, наверное, анализировал. Что же он обнаружил?

— Все было чертовски неубедительно. Методы работы управления настолько секретны, что невозможно было доказать, что Эллисон занимается чем-то недозволенным. Разумеется, он все отрицал. А управление относит подобный компрометирующий материал к недостаткам заведенного порядка: ведь невозможно в таких случаях доказать, что материал на дисплее использован незаконно. Было над чем поломать голову, а? Куда ни кинь, всюду клин.

— Да, если не принимать меры предосторожности, — отозвался Стрейндж.

— А вы в них верите? — в голосе Хоскинса звучало презрение.

— Вы, конечно, нет. — Стрейндж отважился на догадку. — В этом и состояла шумиха, устроенная Хейтером?

Хоскинс кинул на него странный взгляд.

— Отчасти, — согласился он, — но, если не возражаете, я не буду вдаваться в подробности. К Листеру это не имеет отношения.

— Ладно. Расскажите мне о расследовании.

— Ну, как вы знаете, его возглавил Прис. Конечно, вы в курсе, он ваш заместитель! — Хоскинс расхохотался. — Не говорите мне…

— Ему дали полную свободу действий, — перебил его Стрейндж, — помните, для Листера все дело оборачивалось сложнее, чем для нас. Скажите, какого мнения был Листер о Присе?

— Он его ненавидел. Прис совершенно не поверил записям с дисплея. Из Лондона прибыл эксперт, объявивший, что индекс, о котором так волновался Листер, попросту часть другой системы.

Стрейндж почувствовал, что в нем вновь оживает волнение. Эксперт. Вряд ли это Мейер. Хоскинс продолжал говорить.

— Прис чертовски обозлился на Листера. Орал, что он суется, куда не просят. Поползли слухи.

— Что вы имеете в виду?

— Меня удивляет, что вы не упомянули про Эйдана Купера. Вам ведь известно, что Листер обвинил его наряду с Эллисоном. — Стрейндж кивнул и отложил в памяти этот факт. — Но Купер и Листер были приятелями. Оснований любить Эллисона у Дика не было, но зачем толкать друзей в дерьмо, разве что для спасения своей шкуры? Понимаете, куда я клоню. Многие сотрудники считали, что Листер кого-то умело прикрывает.

— Следовательно, не только в Лондоне думают, что Листер был к чему-то причастен? — спросил Стрейндж с облегчением, ощущая прежний интерес к делу.

— Ну, доказательств у меня нет, но в чем-то он ведь был замешан? В чем — не могу понять, но доверять бы ему не стал, пока не выяснил бы всю подноготную.

— Должен признать, — согласился Стрейпдж, — мне он никогда не нравился. Как вы говорили, на нем лежала печать неудачника. Он казался замкнутым даже в нашем герметическом мире. После смерти Листера я навестил его жену. И с ней он обращался ужасно.

— Ну, — отозвался Хоскинс, — это уже другая история, скандал между Листером и Эллисоном. Тут, Фрэнк, много чего накручено. Не стану утверждать, что сочувствую вам из-за головной боли, вызванной Листером. И к министерству никогда не испытывал доверия.

— Уверяю вас, ваши опасения беспочвенны. Вы можете не любить работу, которую мы выполняем в управлении, но, поверьте, она необходима.

— Не работа, — ответил Хоскинс, — а люди, прошу прощения. Люди, говорящие на языке, который мне непонятен, Кобол, ассемблер, Фортран[8]. В ваших руках много власти. Я не удивляюсь, что вы хотите знать, к чему причастен Листер. Никогда я не был до конца уверен, кому он служит.

Стрейпдж посмотрел на Хоскинса.

— Я рад, что вы согласны. Я начал задавать себе вопрос… — Внезапно он оборвал разговор. — Я скоро побеседую с Купером. Может, он решит парочку загадок. Он… — Стрейндж сделал паузу, и Хоскинс, как Стрейндж и ожидал, тут же вставил:

— После дела Листера он покинул Челтнем, открыл свое дело, Дик говорил, в Базинстоке. Естественно, после расследования они почти не общались.

— Пожалуй, — если Хоскинс прав насчет расследования, то Купер имеет большой зуб на Листера, и это заставит его говорить. Стрейндж вытянул ногу и рывком поднялся. Чтобы пожать ему руку, Хоскинс обошел вокруг стола.

— Рад был побеседовать, Фрэнк. Надеюсь, все будет в порядке. Не стесняйтесь, звякните, если понадобится помощь. Обратную дорогу найдете?

Стрейндж выскользнул из здания «Саузерн ивнинг ньюс» через служебный вход. Шел сильный дождь, и ему никто не попался навстречу.

10

Весь день в управлении не знали, что Стрейндж избавился от своих филеров. Штаб безопасности надеялся, что группа наблюдения выловит его где-нибудь в Саутгемптоне. Слежка велась за главными загородными дорогами, поэтому только на следующее утро с некоторым смущением в штабе признали поражение. Стрейндж исчез.

Когда Квитмен довел эту новость до сведения Приса, он заметил, что она действует на него, как соль на открытую рану. Сидя напротив Приса, он увидел, что морщинки в уголках его холодных серых глаз мелко подрагивают. Переутомление, вызванное погоней за Стрейнджем, заставило его отбросить повадки начальника. Казалось, исчезновение Стрейнджа волнует и раздражает его не меньше, чем сообщения о тех, кто закладывает бомбы, или о новом кризисе.

— Для начала пусть понаблюдают за домами Стрейнджа в Лондоне и Девоне. Попросите доктора Мейера дать машинную распечатку о всех возможных его контактах, адресах и телефонах. И немедленно сообщите их в штаб. Я бы рекомендовал увеличить число наблюдателей. Где его в последний раз видели?

Квитмен признался, что у него не сводка всех новостей, а лишь краткая телефонограмма. Прис был вне себя.

— След потерян случайно. Все обстоит, наверное, гораздо проще. Он ведь не знает, что мы за ним следим.

Занимался сумрачный день. Квитмен признался себе, что ему пока трудно отдавать приказания новым подчиненным. Хорошо хоть, что его новые обязанности перестали возбуждать кривотолки. Чрезвычайное происшествие в библиотеке произвело сенсацию, несмотря на попытки Приса сохранить его в тайне.

А когда мисс Адамс проговорилась приятельнице из Бюро информации, что «милый мистер Прис снизошел до беседы с ней, верней, до настоящего допроса, понимаешь!», она обнаружила, что ее собрание синих вестников и энциклопедических словарей стало притягивать к себе людей, как магнитом. Но самой пикантной подробностью было то, что при допросе присутствовал Джеймс Квитмен и «делал заметки, голубчик» — сообщала мисс Адамс каждому, кому хватало терпения болтать с ней.

Нив был в ярости. Он прямиком отправился к Прису. Гнев заставил его говорить без обиняков.

— Что все это значит? Квитмен работает на три года меньше меня. Коллеги его не любят. О назначении не оповещали. Я обращусь в профсоюз! Что происходит? Вы же обещали замолвить;а меня словечко перед Хейтером!

Прис выждал, пока Нив выдохнется. Потом предложил ему стул, кофе и сигарету. От этого малого знака внимания благодарный Нив растаял. Его уязвленная гордость получила удовлетворение.

— Итак, Чарлз, — заговорил Прис, — как вы знаете, мне запрещено входить в подробности, но мне хочется, чтобы вы поняли: все, что можно было сделать, чтобы повлиять на Хейтера, я сделал. Как и вы, я раздосадован. Вы должны понять: новые обязанности Квитмена отнюдь не означают официального повышения, никоим образом не бросают на вас тень. Его выдвинули на новую работу не столько за его способности, сколько зато, что он может быть полезен именно в этом деле.

Нив перевел дух.

— Значит, это просто подчинение «ad hoc»[9]?

— Вот именно.

— То есть фактически, а не по субординации.

— Нет, и как вы правильно заметили, об этом никого не оповещали. Квитмен был совместно избран для выполнения особых заданий, которые я не уполномочен раскрывать. Поэтому, Чарлз, пожалуйста, не поднимайте шума в профсоюзе. Не досаждайте Хейтеру. — Прис сделал паузу и, чувствуя, что Нив жаждет большего, добавил: — Шеф не только знает о вашем старшинстве, но, что важнее, о вашем особом вкладе в работу управления.

Нив что-то забормотал, а Прис продолжал:

— Ни Листера, ни Стрейнджа теперь нет. Все упирается во время. При первой же перестановке вы получите значительное повышение. Я лично прослежу за этим, обещаю.

На мгновение у Нива стало легко на душе.

— Вашего слова мне достаточно. Это так благородно с вашей стороны, — извинялся он. — Я очень признателен вам.

Прис молча одобрительно кивнул.

Окрыленный доверием Нив отважился на вопрос:

— Новая работа Квитмена связана с делом Листера, не так ли?

— Говоря строго доверительно, он только им и занимается. — Прис тщательно подбирал слова. — У Квитмена были отличные отношения со Стрейнджем. Тот ему доверял. Он много знает о делах Стрейнджа, о том, что не отражено в досье. Стрейндж, к сожалению, этим отличался. Ближайшие несколько месяцев — переходные. Когда мы его выжмем, он нам больше- не понадобится.

Нив триумфально улыбнулся и встретил серьезный взгляд Приса.

— То, что говорится при закрытых дверях, разглашению не подлежит. По достоинствам и анкете между вами и Квитменом нет никакого сравнения, хотя Хейтер специально на этом не останавливался.

Зазвонил красный телефон.

— Слушаю. Да, выполняйте.

Слегка улыбнувшись, Прис обратился к Ниву:

— Вам не о чем волноваться. Повторяю, сейчас переходный период.

Раздался стук в дверь.

— Войдите.

Появился Квитмен с пачкой бумаг.

— Здравствуйте, Чарлз.

— Доброе утро, Джеймс.

Нив поднялся, с вызовом отставил чашку и кивнул Прису.

— Мне нужно идти. Спасибо за советы.

Нив вышел. Когда дверь закрылась за ним, Прис улыбнулся Квитмену:

— Бедняга Чарлз, — проговорил он. — Никак не может смириться с вашим повышением, считает, что его обошли.

— Поэтому и понадобились советы?

— Он явился ко мне в подавленном состоянии, но я, полагаю, его ободрил. Он хотел обратиться в профсоюз, добиваться отмены вашего назначенпя.

Квитмен оторопел.

— Но ведь ему не под силу особая работа, разве он не понимает? Ему это не дано.

Квитмен первым узнал, за что его выбрал Хейтер. Повышение льстило его самолюбию, хотя этим Лиз не вернешь.

— Конечно, не дано, — подтвердил Прис, — но говорить такое человеку вроде Нива не следует. Он хуже избалованного дитяти. К тому же неблагоразумен. Вряд ли это поднимет его акции при следующем повышении.

— При моем появлении он вроде глядел молодцом, — Квитмен явно обнаруживал склонность поддакивать Прису. Отчасти она вызывалась уважением к нагрузке, которую взвалил на себя новый начальник.

— Разумеется, он изменил свои взгляды. Нив, этот маленький смешной человечек… — Прис не договорил. — Единственная серьезная вещь состоит в том, что где-то что-то пронюхали.

— Что вы имеете в виду?

— Ниву известно, что вы занимаетесь делом Листера — Стрейнджа.

Прис неожиданно сделался строже, в голосе явственно звучало подозрение.

Квитмен взволновался.

— Смею вас заверить, — начал он высокопарно…

— Джеймс, — перебил его Прис, — ничего подобного мне в голову fie приходило. Наверно, проболталась одна из девушек в секретариате. Некоторые тайны не сохранишь. Даже у нас. Но, — взглянул он на Квитмена, — вести себя вы должны безупречно. Придется зарубить на носу: власть — это одиночество.

Возвращаясь к себе в кабинет, Квитмен обдумывал разговор и прощальное напутствие Приса. Он и в самом деле чувствовал себя одиноко. Отчасти из-за Лиз. Ее безвестное отсутствие причиняло боль. Маленькая квартира на Бэроне Корт, узкая холодная кровать. Безвкусное повторение кэрри, консервированных супов, сосисок и яиц осточертело ему. Упадок сил действовал угнетающе. Его заметки по средневековому рыцарству собирали пыль на проигрывателе. Он позволил работе в управлении все больше и больше заполнять свои вечера.

Рози Уолфорд, для которой Квитмен с недавних пор приобрел необыкновенную привлекательность (особенно когда ей по секрету сообщили, что его любовница ушла к другому), не спускала с него взгляда. Она даже заметила, что стоит ей пообщаться с ним днем, как он весь расцветает. Квитмен же к ее заигрываниям оставался безучастным. Снобом он не был, но в разговорах и встречах с Рози испытывал неловкость от того, чего не мог забыть: гордость не позволяет ей признаться, что живет она со старой матерью в Левиншеме и посещала всего лишь местную техническую школу. Мисс Уолфорд стремилась выбиться в люди, а потому служила мишенью для издевок в узком погрязшем в сплетнях мирке министерства. В то же время Рози обладала трогательной решимостью приобрести savoir faire[10], если нужно, и в ночной школе, а также восхитительной уверенностью в возможности победы над самыми укоренившимися предрассудками.

В день, когда исчез Стрейндж, Квитмен и Рози вместе отправились обедать в паб.

— Что тебе заказать?

Строя из себя знатока, Рози заказала водку с лимонным соком. Квитмен ограничился джином с тоником. В поведении Рози сквозила полная раскованность, памятная ему по прощальному приему в честь Стрейнджа. Ему казалось, что он вряд ли когда простит оскорбление, нанесенное Рози его бывшему наставнику, но, расплачиваясь за напитки, он понял, насколько быстро за последние несколько недель он сдал свои позиции.

Они уселись на высоких сиденьях у стойки бара, который он выбрал специально подальше от Уайтхолла, дабы не встретить никого из знакомых. Но Рози не давала покоя мысль о подложенных бомбах. Заглядывая под окружающую мебель, Квитмен отвлек ее внимание. В конце концов она успокоилась.

Они потихоньку отхлебывали из стаканов.

— Как дела на работе? — поинтересовался Квитмен. После многих непринужденных разговоров с Лиз он понял, что ему будет трудно болтать с Рози на равных.

— О’кэй. Мне нравится Прис. Он не такой нахрапистый, как Стрейндж.

— Верно.

Квитмен поймал себя на том, что, соглашаясь, он противоречит здравому смыслу.

— Скучаешь по нему?

— Было, пожалуй, первую недельку. Теперь нет. Прис мне тоже нравится. — Разговор не клеился. Стремясь избавиться от неловкости, Квитмен спросил:

— Как ты думаешь, Прис — мужчина что надо?

Рози хихикнула, притворяясь смущенной, но в душе торжествовала: кто-кто, а она-то уж знает, как нужно обходиться с мужчинами.

— Ко мне он пока не подбирался, если ты на это намекаешь, — Рози бросила выразительный взгляд на своего спутника. Квитмен заметил, что у нее влажные губы, а на левом выступающем зубе пятно от губной помады. Рози снова хихикнула.

— А вот Чарлз приставал.

— Нив? — Квитмен не мог скрыть удивления. — По-настоящему или в шутку?

Квитмен никогда не замечал, чтобы Чарлз проявлял особый интерес к Рози.

— Ну, он всегда делает скользкие намеки, говорит всякие doubles entendres[11]. — Новый взгляд на Квитмена. — Но до чего же скучный!

Они понимающе улыбнулись друг другу.

— Хочешь еще чего-нибудь?

— Если не возражаешь.

— Конечно, нет.

Квитмен повторил заказ. Когда она потянулась за следующей стопкой, он принялся ее разглядывать. У корней волос выступили крошечные бисеринки пота, длинные искусственные ресницы были опущены. Слишком резкие духи, переложено косметики. Строгий дамский костюм, жилет, покрой и цвет по моде. Все очень дорого, но, несомненно, вульгарно, решил Квитмен, не в силах избавиться от предрассудков. «Видать, ты неплохо зарабатываешь на государственной службе», — подумал он. Рози Уолфорд была заурядной, чуточку пьяной женщиной, но против ее привлекательности невозможно было устоять. После третьей стопки она утратила всякую сдержанность.

— Чарли ненавидит тебя.

— Это он тебе сказал? — Квитмен забеспокоился.

Чувствуя его волнение, Рози рассмеялась, получая удовольствие от поддразнивания.

— Не то чтобы сказал… Ты же видишь, он безумно ревнует, — она ухмыльнулась. — Ты пользуешься огромным успехом. Ты — ВЗУ.

— Что это такое?

— Восходящая звезда управления.

Она тщательно повторила каждое слово, глядя ему прямо в лицо.

— Поживем — увидим, — отрезал Квитмен.

— Убеждена, Чарли так не думает. Он видит, какой ты умница и как тебя любит Прис.

Это уже было чересчур. Квитмену стало противно, но она сидела рядом, заигрывала с ним, восторгаясь его обществом. Рози болтала без умолку.

— Думаю, в один прекрасный день ты станешь большим начальником.

В голове Квитмена промелькнуло, что сейчас она огорошит его вопросом о Листере или Стрейндже.

— Не вернуться ли нам на работу? Дел сегодня невпроворот.

— Пойдем, уже поздно. — Она слегка икнула. — Спасибо за угощение. Жаль, время летит так быстро.

Квитмен догадался, чего от него ждут.

— Давай как-нибудь выпьем вместе, сходим в кино после работы или еще куда-нибудь. — Он чувствовал, что говорит неубедительно, и смутился. Ей, пожалуй, не до этого.

— Чудесно! — отозвалась Рози, помогая ему преодолеть застенчивость.

Снаружи их ждала ноябрьская слякоть. Пронеслась с нарушением правил движения «скорая помощь».

— Не думай, что я забуду о приглашении — Рози удалось перекричать даже сирену. Квитмен ощутил себя окрыленным.

Рози добавила:

— Этим можно прекрасно воспользоваться, чтобы отшить Чарлза. Он мне так надоел.

Скоро они добрались до работы.

В последних донесениях, лежавших на столе Квитмена, сообщалось, что ни в Девоне, ни в Лондоне Стрейндж не обнаружен.

Странно было видеть реакцию, вызванную исчезновением Стрейнджа. Когда умер Листер, коллеги Квитмена, словно мухи, слетелись к его трупу. Через неделю от него остались одни косточки. Так же штаб безопасности поступит и со Стрейнджем. Но жертва внезапно исчезла. Управление гудело словно потревоженный улей.

На следующее утро Прис сбросил с себя напускное равнодушие. Он сразу вызвал Квитмена. На столе перед Присом лежало краткое сообщение поисковой группы, в котором она расписывалась в своей неудаче. Никогда еще Квитмен не видел, чтобы Прис так нервничал.

Хейтер прав. Они ничего не смыслят. Ведь Стрейндж и не подозревает о слежке. Попытайся он ускользнуть, он вел бы себя иначе.

Квитмен тактично перебил шефа:

— В настоящий момент это не совсем так. Вчера я беседовал с аналитиками. Они подозревают, что Стрейндж что-то пронюхал.

Прис сделал пометку.

— Пусть даже так. Совесть у пего нечиста… Вряд ли он думает, что мы сидим сложа руки. В прошлом он не раз видел, как это делается.

— Он явно не хлопает ушами, — вмешался снова Квитмен. — Наверняка он ухитрился вывести из строя передатчик, установленный в его машине.

Прис помрачнел, потом опять оживился.

— Пусть так, Саутгемптон — не Лондон. А за главными дорогами следят. — Раздражаясь, он с силой скомкал машинописные листки. — Чем они, прости господи, там занимаются. — Он отбросил бумаги. — Ладно, не будем судить преждевременно. Возможно, за ночь его выловят.

Но Стрейнджа не выловили. На след не напали и утром.

Все чаще Прис вмешивался в связь со штабом безопасности, которую осуществлял Квитмен. Доктору Мейеру сказали, что секретность дела требует особой зашифровки прикладных программ. Это вело к потере времени. К ленчу поток информации привел Приса в ярость.

— Докладная записка. Хейтеру. Для сведения — Корнелиусу Мейеру, — отчетливо диктовал он в микрофон. — Принятые решения по шифровке информации тормозят работу. Необходимо ускорить поступление обобщенных данных.

Квитмен, присутствовавший при диктовке, знал, что именно этим и занимается доктор Мейер. А Хейтер его поддержит, если поймет, что ему удастся увлечь за собой руководство службы безопасности, не доверявшей компьютерной системе управления. Это зависит от Дейнджерфилда. Далекого, но всевидящего. Его точка зрения всегда оказывалась решающей. Квитмен отлично знал, что программа перестройки управления была предметом споров всего министерства.

— Как видите, положение весьма серьезно, — проговорил Прис, выключая магнитофон.

— Отдельный человек раз в двадцать проворнее любой бюрократической машины. Особенно если он знает, чего хочет. Мы медлительны — с этим ничего не поделаешь, и зависим от его ходов. Одно утешает в молчании Стрейнджа: до прессы он пока не добрался. Имей он веские доказательства, чтобы состряпать сенсационную новость для печати, хотя понятия не имею, в каком роде, мы бы уже об этом прослышали. Потому-то и нужно обнаружить Стрейнджа. Проверить, с кем он встречался, с кем говорил. Из его собеседников можно многое вытянуть.

После обеда Квитмена срочно вызвали по селектору.

— Мистер Квитмен! Срочно зайдите в комнату 10Б. Мистер Квитмен! Срочно зайдите в комнату 10Б.

Прис ликовал.

— Только что получено известие, что Стрейндж посетил «Саузерн ивнинг ньюс». Это произошло вчера в полдень в их главном здании. Я только что говорил с их редактором.

— Один из тех, с кем встречался Стрейндж? — поинтересовался Квитмен.

— Некто по имени Брайан Хоскинс. Очень любезный, как все журналисты. Может, вы его помните. Он работал в нашем вестнике.

Квитмен не стал докапываться, как Прису удалось добраться до этого человека.

— Где сейчас Стрейндж? — спросил он только.

— К несчастью, Прис сделал паузу, — Хоскинс не смог ничего сказать по этому поводу.

— Что надо было от него Стрейнджу?

Прис взглянул на Квитмена и бесцеремонно выпалил:

— Как и следовало ожидать, информация о прошлом Листера, — он явно избегал подробностей. — Все наши выводы правильны. Стрейндж все еще идет по следу Листера.

11

Серые бетонные здания Базинстока погружались в промозглый туман, растекавшийся по ним темными разводами. Стрейндж проехал под железнодорожным мостом, подальше от городского центра. «Аккутрон системз лимитед» занимала новенькое, еще пахнувшее краской здание в промышленном стиле. Стрейндж обошел стороной сверкающую стеклом приемную и направился к боковому служебному входу.

— Могу я видеть мистера Купера?

— Минутку, сэр. Сейчас отыщу. — Нескладный молодой администратор исчез в комнате за конторкой, но смущенно вернулся назад, забыв узнать имя Стрейнджа.

Через открытую дверь Стрейндж увидел маленький склад миниатюрных личных компьютеров. Дверь хлопнула, вошел другой клерк, постарше.

— Мистер Стрейндж?

— Да, это я, — отозвался Стрейндж настороженно.

— К сожалению, мистер Купер сейчас очень занят. У него переговоры.

— Освободится ли он после обеда?

— После обеда он уезжает.

— У меня к нему очень важное дело.

Клерк стоял на своем.

— Вы можете изложить свое дело письменно. Мистер Купер — слишком занятой человек. Если по выходе отсюда вы свернете налево, то попадете прямо на главную улицу. — Человек подталкивал Стрейнджа к выходу. Сопротивляться не было смысла.

Вчера от Хоскинса Стрейндж прямиком отправился в компанию «Эйвис» по прокату машин, располагавшуюся недалеко от гавани, и нанял элегантный красный «форд». Теперь он сидел в нем, слушал радио и наблюдал за зданием «Аккутрона». Полвторого молодой человек в темно-бордовом костюме вышел из главного входа, огляделся вокруг и снова скрылся. Вскоре он вышел в сопровождении пожилого коммерсанта и маленького полного бизнесмена в мятом темном костюме, тяжелых роговых очках, с небольшими офицерскими усиками.

Пропустив их на сотню ярдов вперед, Стрейпдж включил мотор. Выйдя из промышленной зоны, они миновали два паба и свернули в боковую улицу, куда въезд был запрещен. Стрейндж спешно затормозил и устремился за ними пешком. Все трое вошли в индийский ресторан. Мелодия раги слилась со звяканьем дверных колокольчиков, когда Стрейндж вступил на порог. Купер и его спутники, единственные посетители, расположились в углу. Хозяин поспешил к Стрейнджу и приветливо препроводил его к пустому столу.

Купер сидел спиной к нему через два столика, молодой и пожилой компаньоны — лицом. На Стрейнджа они не обращали никакого внимания, тихо переговариваясь с одним Купером. Стрейндж сделал заказ и сидел, отхлебывая теплое пиво. Неожиданно они встали, не окончив трапезу, бросили пятнадцать фунтов на столик и направились к вешалке.

Стрейндж тоже поднялся.

— Эйдан Купер? Можно вас на пару слов?..

— Прошу прощения, не знаю, с кем имею честь, — ответил Купер. — Никогда с вами не встречался. Я очень занят. Извините.

Колокольчики на двери зазвенели, и хозяин, поднимавшийся из кухни, расположенной в подвале, вместе с кэрри, заказанным Стрейнджем, увидел, как трое в спешке покидают ресторан, а четвертый со стаканом в руке растерянно стоит посередине зала. Он разразился руганью на бенгальском наречии и о чем-то заспорил с официантом. Стрейндж вернулся на свое место. Пища была холодной, но он упорно жевал ее наперекор своим привычкам, допил пиво, заплатил по счету и вышел.

На этот раз он пошел прямо к конторке.

— Мистера Купера, пожалуйста.

— Мистер Купер… — В этот момент сам Купер влетел в приемную.

— Кстати, Сью… — Он умолк. — Слушайте, мистер Стрейндж, сегодня мне не до вас.

— Вы собираетесь уходить? — любезно спросил Стрейндж.

— А вы откуда знаете? — огрызнулся Купер.

— Тщательней подбирайте сотрудников, мистер Купер.

— Как вы смеете! Извольте оставить помещение, пока у меня не лопнуло терпение и я не вызвал полицию.

— Вы всегда так обращаетесь с клиентами?

— Вам отлично известно… — Купер замолчал и посмотрел на Сыо. — Прошу вас, мистер Стрейндж, уходите. Я очень занят. Попробуйте изложите все в письменном виде. Мне некогда сейчас разговаривать. Сью, пожалуйста, проводите мистера Стрейнджа. Всего наилучшего. — Хлопнув дверью, Купер скрылся. К великому облегчению секретарши, Стрейндж повернулся и вышел на улицу, где в ближайшем магазине канцтоваров приобрел дешевые синие чернила.

В машине он последовал совету Купера и написал ему письмо. Отправив его, он стал ждать — больше ничего не оставалось. Гостиница в Базинстоке не самое подходящее место для времяпрепровождения, но Стрейндж знал — к концу рабочего дня он должен быть в пределах досягаемости. Если сегодня ничего не получится, завтра он предпримет еще одну попытку. Он наслаждался своим инкогнито. Оно означало свободу. Он сидел в номере на первом этаже, взятая напрокат машина была припаркована неподалеку. Он без конца пил чай, смотрел телевизор. Яркие картинки мелькали на экране, а Стрейндж думал, что даже теперь, когда он так недалек от истины, ему приходится сидеть одному в темноте в этой старомодной гостинице. В десять часов в дверь постучали. Стрейндж надел туфли и прошел в узкий холл. За дверью кто-то стоял. Стрейндж сжался в пружину.

— Кто там?

— Горничная, сэр.

Он открыл дверь. Чернокожая девушка держала стопку подносов с упакованными в фольгу завтраками. На лице следы пролитых слез. Вид измученный.

— Завтрак, сэр. Рано утром ресторан не работает, — объяснила она. Стрейндж подумал: «Должно быть, наплакалась вдоволь».

— Благодарю вас. У меня вскипел чайник, — нерешительно заикнулся он. — Не откажетесь от чашечки? Чай свежий, — добавил он.

— Ох, спасибо, сэр, — ответила девушка и расплакалась. Стрейндж растерялся. Он быстро прикрыл за ней дверь, надеясь, что коридор пустой.

— Не плачьте, — в нем росло чувство беспомощности. — Выпейте, вам полегчает, — он усадил девушку. — Может, вам показаться доктору?

— Нету доктора, — в голосе горничной прозвучали горечь и гнев. — Он отказался лечить цветных. Мама сделала все, что было в силах. Она — сиделка в Бирмингеме.

— Так что же случилось?

Девушка обхватила пальцами белую горячую чашку.

— Парень мой разбился. На велосипеде. Теперь… — Девушка поперхнулась, пролив чай.

— Не волнуйтесь.

— Теперь… его нет в живых…

Стрейндж не мешал ей плакать. Трагедия вытеснила растерянность, вызванную слезами, капавшими в чай. Выждав некоторое время, он произнес:

— Все еще обойдется.

Шурша нейлоновой формой, девушка повернулась к нему.

— Нет, сэр, нет. Только не в этой стране. — Горький смех вызвал новый поток слез. — Лучше бы мне умереть.

— Ну, не так уж все плохо. Горе вы переживете, раны заживут, — повторил Стрейндж привычное утешение.

— Извините, сэр. Вы очень добры, но вам не понять. Раз ты черная, то ты — никто. Лучше умереть. — Девушка встала. — Спасибо за чай, сэр. Завтракайте на здоровье. — И она вышла, не оглянувшись. Стрейндж не шевельнулся. Потом запер дверь и стал ждать.

В полночь из соседней комнаты донесся чей-то смех, но к часу дом затих. В два часа ночи в комнату проникал только белесый лунный свет да случайный шум мотора уносящейся в ночь машины. В три он задремал. В четыре раздавались лишь ночные шорохи. В пять свет автомобильных фар ярким полукругом полоснул окно. Перед входом остановилась чья-то машина. Стрейнджу не терпелось встать и посмотреть, кто приехал, но он остался на месте, уставившись в редеющую темноту и внимательно вслушиваясь. Затем машина тронулась, шум мотора затих вдалеке. Щелкнул замок в двери соседней комнаты. Негромкие голоса, шаги, топающие по коридору. В шесть начали просыпаться коммивояжеры. До него доносились телефонные звонки, новости, передаваемые по радио. Стрейндж снова задремал и, проснувшись, увидел, что уже восемь часов. Он позавтракал и вышел в вестибюль.

— Вам, письмо, сэр.

Смеркалось, когда Стрейндж поставил взятую напрокат у «Эйвиса» машину в гараж. Дежурный, парнишка в замасленной белой куртке, недавно бросивший школу, вышел из будки. Стрейндж опустил стекло.

— Я поставлю машину там, у туалета.

Парень пожал плечами и выдал ему талон. Стрейндж запер машину и направился в мужскую уборную. Выйдя оттуда, он пошел медленно, внимательно разглядывая другие машины. Белый «роувер» стоял на углу. Куперу явно нравилось парковаться по углам. Волоча ногу, Стрейндж дошел до машины и открыл заднюю дверцу. Его ждал Купер.

— Не знаю, намять вам бока или пожать руку, — приветствовал он Стрейнджа, — но в любом случае, здравствуйте. — У него была безапелляционная манера говорить, но искорки в глазах свидетельствовали о присущем ему чувстве юмора. Стрейндж заметил — при каждом слове усы у Купера нервно подрагивают.

— Вы испуганы? Напрасно, — постарался успокоить собеседника Стрейндж со своей привычной тактичностью. — Я один. Меня никто не видел.

— Вы уверены? Вам не понять, чем я рискую.

— Ну что вы! Какой тут риск. — Смятение Купера казалось непонятным. Ему бы радоваться, что представилась возможность выговориться про Листера.

— Об этом потом. Сначала мне надо выяснить, чего вы добиваетесь.

В глазах у Купера появился блеск. Стрейндж подумал: «Этому человеку, пожалуй, есть что терять, отсюда, возможно, его беспокойство». Он решил зайти с другой стороны.

— Что вы знаете обо мне?

— Вы — Фрэнк Стрейндж. Я сразу вспомнил ваше имя. Из Управления Си. Вас хорошо знают в Челтнеме.

— С чего бы?

— Ну, мистер Стрейндж, я здесь не для того, чтобы распространяться о вашей персоне. Мы вас боялись. Вы были молотом управления. Усовершенствовали работу, каждого заставляли как следует вкалывать. Все знали — доберись вы до нас, нам долго не протянуть. Я рад, что вышел из игры до сведения счетов.

— Верней, вас уволили за утайку темных делишек.

— Утайку чего? — Купер разволновался. — В чем вы меня обвиняете? Я явился сюда не ради ваших обвинений. Я — частное лицо и пришел только поговорить.

— Интересно, удивитесь ли вы, если я скажу, что из Челтнема до меня ничего не дошло о расследовании обвинений, выдвинутых Диком Листером против вас и Тони Эллисона.

Странно, но Купер, казалось, принял эти слова близко к сердцу.

— Нужно ли говорить вам, Стрейндж, что в управлении есть операторы, работающие с информацией высшей степени секретности? Кроме того, в Челтнеме явно не хотели давать вам предлог для чистки аппарата, не так ли?

Стрейндж согласился.

— Удивительно, — продолжал Купер доверительным тоном, — что по этому поводу вы стремитесь сейчас со мной побеседовать.

— По какому поводу?

— По поводу Листера и его дел.

— Почему удивительно?

— Я слышал — вы в отставке. Какое вам до всего этого дело?

Стрейндж резко повернулся. Купер оказался лучше информирован, чем он думал. Он в упор посмотрел на собеседника.

— Листер испортил мне жизнь в управлении, — ответил он просто. — Я вышел в отставку, потому что был сыт по горло. Собирался отдохнуть на пенсии.

— Оно и видно, как вы отдыхаете.

Купер, видно, не без юмора. Стрейндж угрюмо улыбнулся.

— А вы как бы поступили, если бы человека, превратившего вашу жизнь в кошмар, нашли мертвым в последний день пребывания на службе? — Ответа он не ждал и продолжал энергично: — Я хочу выяснить, какую игру вел Листер, а потом буду отдыхать на пенсии.

От этого сообщения Купера передернуло. Подумав, он сказал:

— Не вел он никакой игры.

Ложь вывела Стрейнджа из себя и сделала безжалостным.

— Было бы куда легче, мистер Купер, если бы вы перестали играть в молчанку. Мы не можем лгать друг другу весь вечер. Заметьте, Листер покончил с собой потому, что на него свалилось слишком много. Вы были связаны с ним, и немало людей об этом знает.

Купера обуял страх.

— Вот уже три года, как я ушел. Я… я не видел его с тех пор. Мы больше не дружили. Понятия не имею, о чем вы говорите.

Но Стрейндж видел — Купер боится и безжалостно продолжал:

— Мне что, клещами из вас вытягивать? Плевать мне, друзья вы были или нет. Предположим на минутку, что Листер обвинил вас и Эллисона, чтобы прикрыть собственные грязные делишки. Он имел с вами дело и наверняка знал, какими возможностями вы располагаете. И вот он мертв.

Очевидно, Стрейндж попал в точку. Маленький рот под усами искривился. Купер заговорил с явной неохотой.

— Отъедем куда-нибудь подальше. Не хочется тут долго оставаться. Мало ли что. Я доставлю вас обратно. Сюда.

— Вас дома не ждут?

— Жена знает, что я могу задержаться. — Купер дал задний ход и, хрустя гравием, вырулил на главную дорогу. — Куда ехать? Говорите.

— Тут вы хозяин, — отозвался Стрейндж, — езжайте, куда хотите.

Некоторое время они ехали молча. Рядом с вересковой пустошью, где не светилось ни единого огонька, Купер резко тормознул и приткнулся у крутой обочины.

— Тут вроде ничего. Подойдет? — Он выключил фары. На секунду Стрейндж испугался подвоха, но по голосу Купера определил, что тот на него не способен.

— Кто вам сказал, что Листер заметал следы?

— Хоскинс, а он — журналист, — не мог удержаться от уточнения Стрейндж. — Вам повезло, что большая часть истории до сих пор не опубликована.

Купер взбеленился.

— Вы это бросьте. Скажите лучше, что вам от меня надо.

— Ладно. Для начала: хорошо ли вы знаете Тони Эллисона?

— Почти не знаю. Вы ошибочно представляете, будто Листер обвинил нас обоих. Дик не предал бы друга так легко. Он обвинил Тони, а тот, дрянь этакая, наклепал на меня. Я был старшим в его секторе. А Листер заявил, что проведенная им проверка доказала, будто Тони и я занимаемся недозволенной работой. Прис быстренько вывел его на чистую воду. Речь шла о простой программе, которая не значилась в списке Листера. Листеру так и не удалось доказать свою правоту, но он старался высосать доказательства из пальца. Это тот еще тип. Листеру доставляло удовольствие думать, что он все знает, но на самом деле ничего не знал. Во всяком случае, он остался ни с чем.

Стрейндж понимал, что собеседник не лжет.

— Говорите, Эллисон втянул вас, — сказал он, — значит, он признал обвинение?

— Разумеется, нет! — отрезал Купер. — Не болтайте чепухи. Сейчас я все объясню. Листер подал на Эллисона жалобу, верно? Тони прислали копию с требованием объяснений. Думаю, он испугался еще и потому, что понимал: даже если и выяснится, что это ерунда, на его репутацию ляжет пятно. Вот он и требовал, чтобы никто не выносил сор из избы. А свалилось все на меня.

— Когда Прис решил начать расследование, почему Листера не уволили?

— Мистер Стрейндж, я уже объяснял, — меньше всего мы в Челтнеме хотели привлекать к себе внимание, особенно если учесть, что из этого, если можно так выразиться, получалась красная тряпка для быка.

Стрейндж хмыкнул, а Купер, довольный метафорой и разрядившейся атмосферой, рассмеялся вместе с ним.

— В самом деле, — продолжал Стрейндж, — вы удачно вышли из трудного положения. Заварили кашу и предоставили ее расхлебывать в Лондоне.

— Я тут ни при чем, — запротестовал Купер, — признаюсь, я смолчал, но вовсе не хотел, чтобы Листер попал к вам. Откровенно говоря, мне хотелось одного — спокойной жизни. Дело Листера дурно пахло.

— Насколько дурно? — перебил Стрейндж.

— О чем вы?

— Хорошо, спрошу по-другому: на кого работал Листер?

Купер явно удивился вопросу.

— Понятия не имею. На себя, наверное. Не думаете ли вы… — Он осекся.

— Ну, ну, признайтесь! — несколько самодовольно произнес Стрейндж.

— Если честно, не знаю. Меня напугала вся эта история, хотелось поскорее из нее выкарабкаться. Вы мне уже написали, чем я рискую.

— Видно, поэтому вы и не выдвинули контробвинений?

— Мистер Стрейндж, мы всячески старались замести следы. Я, по крайней мере. Тони, более упрямый, все время стоял на своем. Он, похоже, и приложил руку к смещению Листера. Не знаю.

«А позже Листер взъелся на него, — подумал Стрейндж. — Похоже на истину». Вслух он произнес:

— Вам не позавидуешь. — Потом добавил: — Моральная низость.

— Уверяю вас, мистер Стрейндж, — упорно отбивался Купер, — если ваша жизнь окажется, подобно моей, в опасности, вы тоже станете низким человеком. Не знаю, кто прячется за спиной Листера, и знать не желаю. Я министерству ничем не обязан.

— А стране?

— Черт с ней.

Стрейндж печально покачал головой.

— Страна ничего не стоит. И уж конечно, такой постыдной смерти, как у Листера.

Купер взглянул на собеседника.

— Странно, Стрейндж. Мы вас боялись, а вы единственный, кто не замешан в деле Листера. Но вам не терпится в него вмешаться. Это противоестественно.

— У вас есть что-нибудь по этому поводу?

— Пожалуй. — Купер сквозь темноту вглядывался в лицо Стрейнджа. — Я уже сказал, что согласился на встречу не ради личной выгоды. Просто хотелось узнать, что творится в управлении. Поверить не могу, что вы действуете бескорыстно.

В этот момент что-то оборвалось в их беседе. Неуместное замечание Купера прервало ее ход. Стрейндж забеспокоился. Время истекало. Трудно надеяться, что Купер достаточно долго будет держать язык за зубами. Придется учитывать этот риск. В Базинсток они возвращались, обмениваясь отрывистыми замечаниями. Настроение поднялось, только когда Купер остановил автомобиль за две улицы от гаража.

— Остальное лучше пройти пешком. Вот моя визитная карточка. Дайте знать, если что-нибудь отыщете. Какой у вас номер?

Стрейндж нацарапал вымышленный номер на клочке бумаги и приготовился вылезать. Молчание было омрачено невысказанными думами. Вдруг Купер сказал:

— Вас поразила его смерть?

Стрейндж хотел было ответить «нет», но передумал.

— Да, как и всех. Слишком уж это было неожиданно.

— Он не оставил ни строчки?

— Ни одной. — Стрейндж вспомнил вдруг слова Пола Кита и посмотрел на Купера. — Вы были близкими друзьями, правда? Скажите, похоже это на него?

— Да, этого можно было от него ждать… — Купер осекся. — Наверное, можно, — он старался быть убедительным, но у него это не вышло. И тут Стрейнджа озарило, почему так напуган Купер.

— Вы не верите в самоубийство, так ведь? Вы считаете… — и та же мысль испугала его самого, — вы считаете, что его убили?

— Нет! Нет! — воскликнул Купер, но глаза выдали его, он запаниковал. — Вылезайте! Вылезайте! — почти кричал он. Не успел Стрейндж вылезти из машины, как белый «роувер» рванул в темноту.

12

«Оруженосец должен преклонить колена перед алтарем, воздеть руки к небесам и обратить очи, телесные и духовные, к господу. А рыцарь должен в знак чистоты, справедливости и милосердия коснуться своим мечом плеча оруженосца…»

Квитмен в халате одолевал средневековое рыцарство. Безуспешность поисков Стрейнджа отвлекла его от ритуальных церемоний четырнадцатого столетия. Где Стрейндж? Как пойдут события дальше? Выполнимы ли задания Приса? Тот начал уже сердиться. Завтра придется заняться анализом положения. Возьмет ли Прис в свои руки контроль над связью с подразделением безопасности? Квитмену не хватало Лиз. Развалившись в кресле, он слушал записанную на магнитофон «Серенаду» Бриттена. Соло рожка, звучащее в сумерках, когда он думал о Лиз, замерло. Погребальная песнь достигла душераздирающего крещендо.

Прозвенел дверной звонок. Квитмен взглянул на будильник, стоящий на тумбочке. Неужели вернулась? Он зашаркал шлепанцами к двери.

— Кто там?

Молчание. Снова звонок.

— Кто там?

Любопытство и желание увидеть Лиз одержало верх над сомнениями, и он распахнул дверь. Стрейндж, поставив в проем ногу, произнес:

— Джеймс, нам надо поговорить.

Квитмен в ужасе уставился на него. Случилось то, о чем предупреждал Хейтер. Стрейндж, не снимая здоровой ноги с порога и опираясь на палку, тяжело дышал от подъема по лестнице. Несмотря на холод, на лбу выступили капельки пота, легкая испарина подчеркивала жесткие черты лица. Он выглядел измученным. Под меховой курткой — обычная одежда, но рубашка — грязная, а брюки плохо отглажены.

— Мистер Стрейндж, вам не стоило сюда приходить.

— Меня никто не видел. От слежки я избавился. Впустите меня. На полчаса. Я все объясню.

Квитмен отступил в сторону и захлопнул за Стрейнджем дверь.

— Вас прослушивают? — тихо спросил Стрейндж, снимая пальто и заполняя собой маленькую прихожую.

— Понятия не имею. Не думаю. — Едва Стрейндж вошел в гостиную, враждебность Квитмена к бывшему начальнику сменилась сухой вежливостью.

— Чаю? — поинтересовался он.

— Спасибо, Джеймс, — глубоко вздохнул Стрейндж, расположившись в единственном удобном кресле. Он избавлялся от беспокойства, как спящий, проснувшийся от кошмара. Он сделал вид, что не замечает официальности Квитмена.

— Как прекрасно почувствовать себя наконец в безопасности, — сказал он, когда чай был готов.

— В безопасности?

— Стоило мне покинуть управление, как за мной установили слежку, — выговорил он. — Джеймс, неужели вы не знаете? — Квитмен колебался. Он был слишком утомлен, чтобы лицемерить.

Стрейндж хорошо изучил Квитмена.

— Конечно, знаете. Чего они говорят? — Он наклонил голову вперед, подчеркивая, как ему было свойственно, вопрос.

— Извините, Фрэнк, не могу сказать. Принимая вас здесь, я рискую головой.

— Не переживайте. Говорю вам, я избавился от слежки в Саутгемптоне. Повезло. Я почти три дня свободен. Здорово, конечно, но долго это не продлится.

Квитмен промолчал.

— Ну, хоть одно утешает, — Стрейндж неопределенно, но многозначительно усмехнулся, — вы меня не прогнали. Духу не хватило, а?

Квитмен разрывался между прежней верностью и новым служебным положением.

— Вам, Фрэнк, — с трудом выжал он из себя, — нельзя здесь оставаться. Мне жаль, но вам придется уйти.

— Вас тоже завербовали, — Стрейндж сурово посмотрел на Квитмена, с выражением, которое тот еще не забыл. Квитмен молчал. — Наверняка завербовали.

Квитмен кивнул головой.

— Верность подешевела в наши дни, Джеймс. Я шел сюда вечером потому, что думал: вам можно доверять.

— А я думал, что могу доверять вам, — резко возразил Квитмен. — Я ведь все знаю. И вы меня порицаете?

— Понятия не имею, чего вам про меня наболтали? — обиделся Стрейндж.

Квитмен сердито вскочил.

— Фрэнк, ради бога, почему вы уходите от вопроса.

— От какого вопроса? — озадаченно спросил Стрейндж.

Квитмен вздохнул.

— Фрэнк, вы такой же человек, как и все. Для управления вы сделали немало хорошего. Но кто может поверить, что у вас все шло без сучка и задоринки? Нет ничего удивительного в том, что вы при вашей власти и влиянии и почти полном отсутствии отчетности позволили в конце концов снизить требовательность к самому себе.

Квитмен никак не мог заставить себя бросить грубое обвинение в использовании Стрейнджем служебного положения для личного обогащения.

— Это они так говорят? — Стрейндж молча уставился в чашку. — Значит, по-вашему, я запустил лапу в общественную кассу. Не так ли?

— Но ведь вас уволили?

— Меня заставили подать в отставку.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, не одно и то же. Ибо в отставку я ушел из-за Листера.

— Листер вел себя в высшей степени благородно. Он имел право говорить все, что угодно, ибо считал свои обвинения обоснованными.

— Обоснованными! — Стрейндж всерьез рассердился. — Вы ничего не знаете о Листере, раз. Вы не знаете, на кого он работал, два. Вы не знаете, что его, вероятней всего, убили, три. — Квитмен вытаращил глаза. — Вам ведь этого не сказали. Не сказали, что из-за моей самоуверенности, — допускаю, за мной это водится, — я на какое-то время упустил Листера из виду. Я предпочел выйти в отставку, чтобы не подводить управление.

Квитмен смутился.

— А что было на самом деле? Как вы объясняете дальнейшие события?

Стрейндж, оставив вопрос без ответа, продолжал:

— Ко мне пришел Дейнджерфилд и показал докладную Листера. Вы понимаете, о чем идет речь?

— Да, я ее видел.

Стрейндж поднял брови, по не стал уточнять.

— Вам, конечно, будет интересно знать, что я — не то «высокопоставленное лицо», на которое ссылался Листер.

— Но… — начал Квитмен.

— Вы не согласны? — взглянул на него Стрейндж.

— Нет-нет, продолжайте, пожалуйста.

— Ладно. Вы мне не верите. Пока еще. Но поверите, если прочитаете письмо Дейнджерфилда.

— Какое письмо?

— Подождите, дойдем и до письма. Вернемся на секунду к докладной, к тому простому факту, что у Листера имелась компрометирующая информация против кого-то, кого — пока еще не ясно, из управления. Он не назвал его имени. Никто не знал, под кого он ведет подкоп. Куча подозрений и ни единого доказательства. Он мог оказаться и bona fide[12]. Может, это и не так, если так, то замкнутость его обернулась против пего самого. Оставалось только припугнуть его, чтобы убедиться: если он работает против нас, то будет искать спасения в бегстве. Улавливаете?

— Разумеется.

— Смотреть во все глаза — вот все, что мы могли предпринять, да еще надеяться, что таким путем вскроется истина. Тем не менее Дейнджерфилд дал ясно понять: во избежание скандала мне следует выйти в отставку. Нельзя, чтобы во главе управления стоял руководитель, столь безнадежно скомпрометированный, каким оказался я. Теоретически нужно было чистить управление в целом и набирать новые кадры, но это было явно неосуществимо, поэтому отсекли наиболее уязвимую часть, а ею оказался я.

— Но в день, когда все это случилось, вы сказали, что не видите причин, которые могли бы привести к убийству Листера. Теперь вы утверждаете, что он был убит. Почему?..

— Глупо, но я жаждал опорочить Листера. Хейтера тоже, за его недоверие ко мне. Тогда я в самом деле думал, что это самоубийство.

— К мысли об убийстве вы пришли в результате всех ваших встреч?

— А вы о них знаете?

— Да, я работаю с группой Приса, — ответил Квитмен.

— Неужели? Служите наводчиком, я полагаю. Человек, который знает Стрейнджа лучше всех, может скорей угадать его передвижения. Неплохо, Хейтер, неплохо. Они налгали вам с три короба о моей профессиональной нечестности, чтобы перетянуть вас к себе. Отличная работа, ничего не скажешь!

— Но мне сказали…

Стрейндж возмутился:

— Джеймс! Перестаньте бубнить как пономарь! Когда я, черт побери, вас обманывал?

— Не знаю, что сказать вам. Честно, Фрэнк, я запутался.

— Тут не путаться, а разбираться надо. Поэтому я не отступаюсь от дела Листера и поэтому они, Хейтер и Прис, не отступаются от меня.

— Что вы имеете в виду?

— Листер встрял в чертовски грязную большую аферу. Я в этом теперь убежден. Наверняка в министерстве у него имелись осведомители, о которых мы не знаем. Возможно, он хотел взбудоражить управление своими подозрениями. Любая подобная акция на руку нашим врагам, ведь мы убеждены в важности информации, собранной в управлении, для борьбы с подрывными элементами. Существует и возможное коммерческое использование наших секретов. Это давно зафиксировано на перфокартах. Я догадываюсь, что Хейтер подозревает: и Листер и коммерческое использование — правда, но он предпочел бы закрыть глаза. Подоплека слишком омерзительна и идет вразрез с его планами о новой роли управления для министерства в целом. — Стрейндж сделал паузу. — Это для Хейтера типично. Меня озадачивает Дейнджерфилд. Он, мне известно, предполагал, что Хейтер поведет себя именно так, но обещал, что примет меры предосторожности. Еще Дейнджерфилд обещал, что после моего ухода на пенсию разберется с Листером. Есть ли какие-нибудь признаки, что он сдержал обещание?

— Никаких.

— Ну, мы можем и не знать. — Стрейндж нахмурился. — Итак, мне придется воевать одному.

— Следовательно, вы не против управления?

Стрейндж удивился.

— Кто вам это сказал?

— Хейтер мне внушил, будто вы настолько «взъелись» на него — это его выражение — из-за отставки, что сделаете все возможное, чтобы извратить все факты, особенно в прессе.

Стрейндж, казалось, и глазом не моргнул.

— Правдоподобно, — покладисто кивнул он, — но неверно. Я действую не против управления, а против Хейтера: если я докопаюсь до сути дела Листера, Хейтеру придется уйти в отставку.

— Почему?

— Из-за халатности или, по меньшей мере признать мою правоту. Знаю, как работает управление — все будет держаться в строжайшем секрете, — голос Стрейнджа стал неприятным. — Я пал первой жертвой из-за Листера. Но будут и другие, не сомневаюсь. Если я сохраню свободу действий, им в конце концов придется реорганизовывать управление.

— Еще чаю? — Квитмена ошеломили откровения Стрейнджа. Он налил воды, снова вскипятил чайник, заварил и разлил чай с невозмутимой аккуратностью.

— Ради интереса, к кому вы сегодня заходили?

Стрейндж покачал головой.

— Джеймс, на чьей вы стороне?

— Разве это важно?

— Не следовало бы об этом говорить, но Хейтер прилагает все усилия, чтобы закрыть дело Листера. Разумеется, Хейтер и его помощники считают себя честными людьми с незапятнанной репутацией, но они — нравственные недоноски. Открыть доступ к тайнам управления посторонним лицам! Разве это не противоречит национальным интересам?

— Но, видимо, Хейтер продумал самозащиту и понял, что ставка невелика. Он ведь настоящий профессионал.

— Вероятно. Хотя, с другой стороны, профессионализм может подсказать ему не ворошить это дело. Ведь возьмись за дело Листера, попадешь в бушующее море.

— Вы доверяете Прису?

— Совсем нет.

— Да бросьте, Фрэнк! Я несколько недель работаю с ним бок о бок, и хотя мне он не нравится, но в энергии ему не откажешь.

— Он привык носить личину. Не забывайте об этом, Джеймс. Его энергия, как и профессионализм Хейтера, могут привести к отвратительным последствиям.

— Это вы так думаете.

Стрейндж окинул Квитмена гневным взглядом.

— На государственной службе я проработал тридцать пять лет. Из них десять — в управлении. На моих глазах оно выросло в солидный информационный центр с основными зданиями в Челтнеме и Кройдоне. Не говорите мне, что грозит бедой, а что нет. Сам знаю. — Он смягчил голос и повторил: — Джеймс, на чьей вы стороне?

Квитмен уставился на единственную лампу, желтым светом освещавшую комнату. И в памяти мгновенно всплыли желтые светильники, горевшие ночь напролет в подземных комнатах управления.

— Если бы пришлось выбирать между предательством друга и страны, надеюсь, у меня хватило бы духу предать страну, — произнес он медленно.

Стрейндж вспомнил о пристрастии Квитмена к цитированию.

— Откуда это?

— Из Э. М. Форстера[13].

— Вы преувеличиваете. Вопрос так не стоит. То, что должностные лица называют национальными интересами, так же близко моему сердцу, как и вашему. Пожалуй, тут другое, — добавил он проницательно. — Вас беспокоит карьера, да? Это, Джеймс, вам не свойственно.

Квитмен махнул рукой в сторону заваленного бумагами стола:

— За последние недели я дорвался до власти, чего не случалось при вас.

— Значит, вам нравятся наши игры? Слежка, подслушивание, обман.

— Да, — согласился Квитмен, — нравятся.

— Да ведь это не игры, — возразил Стрейндж решительно. — Для вас-то игры. В управлении испытывают слабость к интеллектуалам. Люди вроде вас легко клюют на эту приманку. Поэтому у нас и любят умниц, которые слишком умны себе на беду. Их можно использовать. Вы наивны, Джеймс. Вас используют. Но вам это нравится. Под моим руководством вас не использовали. Правда, мы и не играли.

— Нет, — Квитмен задумчиво уставился в темный угол, — не играли.

— Звучит как упрек. Да, Прис крепко прибрал вас к рукам. Так с кем же вы сейчас, Джеймс?

— Почему вас так волнует этот вопрос?

— Мне нужна ваша помощь. Если вам нельзя доверять, то с какой стати мне сообщать вам о своих намерениях? Иначе я тоже начну прятать концы в воду. Скажите лучше, насколько вы контролируете дело.

— Ненамного. Вы правы. Я отвечаю за связь между управлением и штабом безопасности. Работа заключается в том, чтобы докладывать Прису о том, с кем вы встречаетесь, где бываете, что говорите по телефону, а это, сами знаете, весьма немного.

— Вы не проторчали десяти лет в управлении, а потому не знаете, как можно избавиться от телефонных проводов, — Стрейндж хмыкнул, — ваша трудность, Джеймс, в том, что мне известны все трюки — все ваши трюки. — Стрейндж рассмеялся, и внезапное веселье эхом отдалось в маленькой комнате. Квитмен улыбнулся.

— Будь у вас козыри на руках, вы бы не пытались меня использовать.

— Правильно. Но знай я, насколько они вас используют, я бы попробовал завербовать кого-нибудь еще. Из вас получится никудышный двойной агент.

— Вы добиваетесь, чтобы я им стал?

— Да. Мне нужна информация, по я не хочу, чтобы Прис или Хейтер знали, что она у меня есть.

— С мисс Адамс не будете пробовать?

— То была ошибка. Нет, мне нужен источник получше, чем библиотека. Человек, имеющий доступ к компьютеру и служебным досье. То есть фактически вы.

Квитмен колебался, маленькая комната казалась холодной и неуютной.

— Вы не доверяете мне, — голос Стрейнджа звучал почти насмешливо.

— Нет, — запротестовал Квитмен, — я не знаю, что делать. Разве вы не понимаете, что за последнее время моя верность подверглась серьезному испытанию. — Тут его озарила новая идея. — Вы упоминали о письме от Дейнджерфилда. Если я его увижу, то поверю вам.

Стрейндж полез в свой разбухший портфель. На пол повалились бумаги и одежда.

— Черт подери, куда оно подевалось. Слушайте, перенесем это дело на завтра. Я измотан. Письмо подтвердит мои слова. Давайте играть по правилам. Если письмо вас удовлетворит, вы согласитесь работать на меня?

Квитмен отбросил сомнения.

— Да, — ответил он.

На Стрейнджа снизошло спокойствие:

— Именно это я хотел услышать, — благодарно ответил он. — Я остаюсь у вас до завтра. Не волнуйтесь, я не буду выходить. К вечеру я разыщу письмо. Потом приступим к работе.

Квитмен ушел из квартиры в семь часов. Стрейндж, не раздеваясь, храпел, откинувшись на подушки. Зимний лондонский рассвет врывался в Эрлс-корт. Цепляясь за серые куски облаков, воздушный лайнер пробивался сквозь встречный ветер к Хитроу. Торопясь к метро, Квитмен не замечал ничего вокруг себя. Его мысли были заняты филерами из министерства. Стрейндж уверял, что от них он избавился. А вдруг его засекли по дороге? Квитмену не терпелось побыстрей получить донесения о результатах вчерашней слежки. Воображая самое худшее, он сел в поезд.

— Доброе утро, сэр. — Альберт кивнул, когда Квитмен положил служебное удостоверение в прорезь. Квитмен в ответ озабоченно улыбнулся. Управление было почти пустым. Немногочисленная ночная смена, радуясь окончанию дежурства, весело болтала в гардеробе. Квитмен получил пропуск для прохода к себе на этаж, распахнул дверь сектора и бросил портфель на стол. Через минуту он уже звонил, требуя последние донесения. Как только сотрудник службы безопасности исчез за дверью, Квитмен раскрыл знакомую папку. Как всегда, документы были закодированы. Предчувствуя недоброе, он раскинул веером листки по столу. Группа наблюдения по-прежнему пребывала в Саутгемптоне. Она обнаружила машину в многоэтажном гараже, но водитель как сквозь землю провалился. Машину осмотрели.

Чувство облегчения, последовавшее за этим открытием, жило недолго. В половине одиннадцатого позвонил разгневанный Хейтер. Прис уже сорок восемь часов тянул с сообщением об исчезновении Стрейнджа. В конце концов он послал приукрашенный доклад о результатах наблюдения к заместителю контроллера, который тут же учуял обман и по наущению Приса свалил все на Квитмена. Разразившаяся гроза бушевала целое утро.

Нив попытался по-своему истолковать ситуацию.

— Правда, он слишком задирает нос? — сказал он Рози Уолфорд, когда оба смотрели на Квитмена, летевшего по коридору с пачкой секретных документов в машбюро. — Будто сам все раздобыл. А это в основном заслуга штаба безопасности, хоть я и сомневаюсь, услышит ли Прис об этом от Джеймса.

— Чарли, ты к нему плохо относишься.

— Я на три года дольше работаю.

— Ну, и не ревнуй. Прису это известно, я уверена. Наступит и твой черед.

— Он без устали твердит мне об этом. Говорит, что мое повышение не за горами. Если нет, профсоюз заинтересуется почему.

Но Рози уже не слушала. Она уловила звук шагов возвращающегося Квитмена. Если он увидит ее с Нивом, она станет меньше ему нравиться.

Но Рози волновалась напрасно. Квитмен нашел, что Рози общительна, привлекательна и соблазнительна. Ее общество приятно отличалось от многочасовых секретных совещаний. Позднее в тот же день Рози как бы случайно встретилась с ним в лифте. Они оказались одни. Глядя на указатель этажей — первый, второй, третий… — Квитмен спросил:

— Что ты делаешь в пятницу вечером?

Рози несколько позабавила его робость.

— Ах, ничего, — пошутила она, — никто меня не любит.

— Может, сходим в театр? — волнуясь, задал он вопрос. Они вышли в коридор.

— Вот здорово! Я полагаюсь на твой вкус, — заявила Рози. — Пусть будет сюрприз.

— М-м, — неожиданно Квитмен почувствовал возникшую между ними близость: она его озадачила. Тут он осознал, что неловко топчется у лифта. Он посмотрел на часы. — Мне нужно бежать. Встреча с Присом.

Прис, успевший позабыть о нагоняе Хейтера, был настроен оптимистически. Ему только что позвонил человек по имени Эйдан Купер — бывший сотрудник управления, ныне проживающий в Базинстоке. Стрейндж побывал у него. Квитмен понял, что необходимо убрать своего гостя из Лондона к утру.

Когда Квитмен вернулся вечером домой, Стрейндж уже ждал его с копией письма Дейнджерфилда.

— Вот и вы. Тут все черным по белому, — были его первые слова, обращенные к хозяину дома. — Стоит вам прочесть…

Квитмен закрыл дверь.

— Бога ради, Фрэнк, подождите чуточку. У меня выдался ужасный день. Они знают, что вчера вы были в Базинстоке, — проговорил он, беря письмо. — Вам нужно уходить.

— Купер постарался.

Квитмен приготовил чай и опустился в удобное кресло. Письмо, написанное королевским ровным голубым почерком Дейнджерфилда на бланке контроллера, было кратким и носило личный характер.

«Дорогой Фрэнк, мне жаль, что Вы уходите в отставку, но это единственный почетный выход. Для всего министерства это жестокий удар. Знаю, что Вы ничего не можете в нынешних условиях поделать, и высоко ценю Вашу готовность уйти. В ближайшее время после Вашей отставки состоится расследование — насколько оно было бы тщательным, проводи его Вы! С наилучшими пожеланиями, Ваш Джералд».

— Отлично, — заметил Квитмен, — видно, что он вам доверяет. Знай Дейнджерфилд, что вы все-таки взялись за расследование, он был бы доволен.

— Вы понимаете, он остановил бы выбор на мне. Я убежден, что моя отставка была таким же ударом для него, как и для меня. С Хейтером у него тайная вражда, он ему не доверяет и не настолько слеп, чтобы не видеть серьезной угрозы для наших дел. Чем больше возрастает роль управления в министерстве, тем опаснее эта угроза.

— Почему же Дейнджерфилд не примет решительных мер, если опасается за дело? — полюбопытствовал Квитмен, когда поздно вечером они вновь вернулись к разговору. На столе еще стояли чашки из чайного сервиза. Стрейндж с кружкой пива отдыхал в кресле.

— Дейнджерфилд хитер. Он восседает на вершине громадной пирамиды тайной власти и созерцает нас, кишащих внизу. Время от времени поток бумаг и бюрократическая возня затихают, и до него доходит конфиденциальная записка или телефонный звонок. Он изучает этот осторожный сигнал, оценивает его важность и решает, как быть. Вроде того, — Стрейндж махнул в сторону письма, — он прекрасно осведомлен, что происходит. Когда потребуется, он будет действовать решительно.

Стрейндж сгреб листки вместе.

— А теперь, прочитав письмо, вы поверите, что я пользуюсь доверием контроллера? Я хочу продолжать расследование.

— Если вы пользуетесь доверием Дейнджерфилда, почему против вас Хейтер? — Целый вечер Квитмен обдумывал этот вопрос с разных сторон.

— Возможно, он знает о Листере больше, чем нам кажется. Он, вероятно, понял, что любые действия Листера — это угроза безопасности его мирку.

— А Прис?

— Прис действует как любой честолюбивый карьерист. Зачем ему быть большим роялистом, чем королю?

— Не уверен, — проговорил задумчиво Квитмен, — что мне по нутру эта двойная игра внутри управления, но… — он сделал паузу и поудобнее устроился на стуле, — но ее придется вести.

Стрейндж оглядел полуосвещенную комнату и хлопнул в ладоши.

— Это больше похоже на Джеймса Квитмена, к которому я привык! — воскликнул он победно и потянулся за портфелем.

13

Стрейндж вышел из квартиры на рассвете, уложив свои вещи в два пластиковых пакета. Инструктаж в виде вопросов-ответов длился до полтретьего ночи. Теперь Квитмен знал о Листере ровно столько, сколько сам Стрейндж, включая версию об убийстве. Стрейндж вручил ему список вопросов для выяснения. Совместно они решили, как проще всего подобраться к нужным досье управления. Выложившись с утра без остатка, Квитмен оправдал ожидания Стрейнджа.

— Он так глубоко залез в задницу Прису, — поговаривали между собой техники, — что снаружи видны только подметки. — Уж эти техники — скажут грубо, но в точку. К счастью для Квитмена, к полудню была получена долгожданная новость — Стрейнджа обнаружили, когда он возвращался в многоэтажный гараж в Саутгемптоне. Получив донесение, Квитмен зевнул и подумал: «Медленно раскачиваются». Потом доложил о радостном известии Прису.

— Нашли, — сказал он кратко, — он в Саутгемптоне. Подробности к вечеру.

Привстав из-за стола, Прис улыбнулся.

— Отлично поработали! — воскликнул он с нескрываемым одобрением. — Отлично, Джеймс! — Он заметил, что Квитмен одет в новый костюм, а галстук с клубным рисунком завязан с необычным изяществом. Он держал себя свободнее и энергичнее. «Квитмен превращается в первоклассного исполнителя», — подумал Прис.

На столе его лежала стопка написанных от руки бумаг. Квитмен сразу узнал размашистый небрежный почерк Стрейнджа, знакомый по прошлой ночи. Утилитарная современная роскошь кабинета лишь подчеркивала жесткость грубо оторванных листков бумаги и неровность твердых строк.

— У меня для вас, — показал Прис на стул, — есть кое-что поважнее, чем обнаружение Стрейнджа. Вам интересно будет узнать, что служба безопасности перехватила письмо, отправленное Стрейнджем рано утром из Лондона в адрес своего дома в Девоне. Не исключено, что он понятия не имеет о слежке.

— Почему?

— Да потому что содержание письма укрепляет меня в давних моих подозрениях. Судя по всему, Стрейндж докопался, что в управлении знают о темных страницах в биографии Листера. Это наверняка усилило его злобу против нас, особенно против Хейтера.

— Страницы, о которых вы упомянули, — осторожно начал Квитмен, — затрагивают сферу наших дел?

Прис сосредоточенно изучал листки. На секунду у Квитмена мелькнула мысль, что начальник не слышал вопроса, но тот, явно приняв какое-то решение и сняв по привычке полузатемненные очки, которыми пользовался для работы за письменным столом, принялся вертеть их в подвижных пальцах.

— Незадолго до приезда Листера в Лондон — это секретно, но вам необходимо знать подоплеку, — он оказался в центре скандала в Челтнеме, возникшего из-за злоупотребления информацией банка данных. Хейтер направил меня туда для негласного расследования. Стрейнджу об этом не сказали — умышленно, — потому что уже тогда возникали сомнения в его надежности.

Квитмен не высказал удивления при этом известии, а только спросил:

— И что вы выяснили?

— Доказать ничего не удалось. Моя работа состояла в том, чтобы утихомирить страсти. Возникли подозрения, что Листер поднял шум, чтобы замести следы, но для подтверждения этого не хватало доказательств. Разумеется, затем служба безопасности тщательно проверила Листера, прежде чем перевести его в Лондон.

— Стрейнджа это никак не затрагивало? — Квитмен весьма гордился своей компетентностью.

— Нет.

— А запись расследования есть? — спросил Квитмен словно невзначай. Прис, обдумывая вопрос, взглянул на него.

— Да, — ответил он, — есть. Разумеется, она строго засекречена. Никому в управлении не хочется признать, что случаются огрехи. Полагаю, вы хотите с ней ознакомиться.

— Да, из нее можно было бы почерпнуть кое-что полезное.

— Не кое-что, а очень многое. Вы сразу поймете, почему подпольные ходы Стрейнджа столь встревожили управление.

— Понятно, — гнул свое Квитмен, — но если материал слишком засекречен…

— Нет, — отрезал Прис, — вам следует с ним ознакомиться. Я готов признать, что в чем-то мы не договаривали с вами до конца. Я допускаю, что не очень удачная слежка за Стрейнджем вызвана отсутствием у вас полной информации. Я сообщу Хейтеру, что вы получили доступ к записям с грифом «для сведения». — Прис полез в стол за бланком распоряжений, сверился с книгой исходящих номеров и, заполнив бланк, подписал его красивым росчерком.

— Прочтите внимательно, а потом возвращайтесь сюда для отчета.

Отдав требование дежурному, Квитмен вне себя от страха уставился на внутренний телефон. Надо торопиться. Он должен успеть все сделать, пока не сдали нервы, пока не явился дежурный с досье. Квитмен удивлялся, насколько легко сработала уловка с письмом Стрейнджа. Теперь в решительный момент он поднял телефонную трубку, набрал номер библиотеки и попросил мисс Адамс подобрать для него пару книг.

— Я приду за ними сию минуту.

Стук. Квитмен швырнул трубку. Вошел дежурный из отдела данных личного состава.

— Вот документы, сэр. Распишитесь, пожалуйста. Здесь особая категория секретности. Лимит времени — четыре часа. Документы нельзя оставлять без присмотра.

Квитмен подтвердил, что знаком с правилами. После ухода дежурного Квитмен схватил объемистую папку. Никогда за все годы исследований он не испытывал такого волнения при виде документов. Он принялся листать страницу за страницей. В папке находились показания всех замешанных сторон. Большинство информации у Стрейнджа имелось. Там лежало заключение Приса, составленное для Хейтера с пометкой «только для вас». Была и копия расследования. Затем Квитмен наткнулся на большой коричневый конверт с надписью: «Относящиеся к делу документы». Квитмен извлек их. Он сразу узнал карандашные пометки Листера с описанием того, что он увидел на дисплее вечером, когда наткнулся на работающего Эллисона. Три листка небрежных, нацарапанных карандашом записей второпях. Значки не поддавались расшифровке. Таких записей Квитмен не ожидал. Ничего, Стрейндж разберется, сумеет их расшифровать. Как зачарованный, он уставился на листки, потом сунул их в карман пиджака. Теперь обратного пути нет.

— На минутку сбегаю в библиотеку, заберу книги. Мисс Адамс рано уходит по пятницам, — объяснил он секретарше.

Мисс Адамс укладывала вязанье в сумку. Книги лежали на столе. Квитмен восхитился переплетами.

— А видели вы, сколько пыли! — заметила она. — Вы куда?

— Я скоро, — отозвался Квитмен. Библиотечный ксерокс ярко светился. Он опустил в прорезь монету и прижал лист к стеклу, молясь про себя, чтобы карандаш не оказался бледным.

— Это для моих рыцарских исследований, — добавил он.

Мисс Адамс знала об исторических увлечениях Квитмена. Не раз доставала ему книги по своему билету из Лондонской библиотеки.

— Можно спросить, как поживают рыцари? Это о рыцарях?

— Да, рыцари. Как и мы. Готово, — он сложил страницы и засунул оригинал между копиями, а все вместе — между библиотечными книгами.

— Извините, что задержал. Непременно упомяну о вас в предисловии.

«До чего он милый, — подумала мисс Адамс. — Попасть в историю!» — мурлыкала она про себя, спускаясь на лифте в хлопотливый полдень Уайтхолла.

Квитмен вместе с книгами заторопился к своему столу, спрятал ксерокопию в папке с записями о средневековых рыцарях. В урочное время, когда в Уайтхолле пили чай с бисквитами, он присоединился к Прису, чтобы официально услышать то, о чем ему уже говорил Стрейндж. Ему трудно было делать вид, что он не пропускает ни одной фразы Приса: не только потому, что он все уже знал — чем дольше затягивалось совещание, тем больше беспокоился он о времени. Ему хотелось провести вечер с Рози Уолфорд. Эта перспектива волновала его. И когда они по договоренности встретились в пабе рядом с театром, и он похвалил ее безвкусный наряд, то пришлось признать себе, что дело принимает такой оборот, что если его не нарушить, то ему не выпутаться в ближайшие двенадцать часов.

Разумеется, все началось с выпивки, затем настал черед театра. Немножко поболтали по поводу программы, с поднятием занавеса глазели на яркие огни, слушали диалоги, в перерыве заливались смехом, снова пили. Под конец пошли поужинать в итальянский ресторан, где Рози долго не могла справиться с меню. Получив пальто в гардеробе, они снова оказались в холоде под дождем. Затем поиски такси, почти безмолвная езда в Бэроне Корт и наконец поцелуй для начала.

Лишь к утру до Квитмена дошло, что Рози, похоже, переспала с большинством мужчин из министерства. Сначала, когда они боролись в темноте, он обвинил во всем себя. Потом, когда они разговорились, Квитмен уяснил из ее болтовни, что так она вела себя и с другими. Неудивительно, что ей это наскучило. Он почувствовал себя манекеном. Рози стремилась вовлечь его в темный лабиринт эмоций, разводов и любовников, романов и разлук. Еще ей хотелось таинственности и признаний. Но он сопротивлялся, страшась верности некоторых ее прозрений, и вежливо уклонился от расспросов о Листере.

Свет резко очерчивал обстановку маленькой спальни. Квитмен дремал. Рози, босая, в его рубашке, готовила кофе. Судя по ее виду, она ничуть не стеснялась в чужой квартире. Зазвонил телефон.

— Я подойду, — сказал он поспешно, снимая трубку на третьем звонке. — Хелло!

Звонила Лиз. Голос звучал издалека. Потом он понял — она плачет.

— Прости меня. Я должна тебя видеть, пожалуйста, дорогой, пожалуйста, прости.

Рози игриво склонилась над Квитменом, прижалась грудью к его спине и стала целовать в шею. Он натянул на себя простыню и, принужденно улыбаясь, знаками просил не мешать. Рози, казалось, была оскорблена. Квитмен крепче прижал трубку к уху. На другом конце провода Лиз снова и снова просила прощения.

— Не волнуйся. — Он прислушивался к своим словам и сдерживал нежность в голосе. — Я приеду как только смогу. Оставайся там, где сейчас находишься. Скоро приеду. — Он прервал разговор и повернулся с извинением к Рози, которая натянула его свитер и уселась в кресле по-турецки, расчесывая спутавшиеся желтые волосы перед крошечным зеркальцем пудреницы.

— Кто звонил?

— Старый приятель. Его квартиру только что обокрали.

Он легко нашелся что солгать, но не испытывал от лжи удовольствия.

— Ох, как обидно! Могу я поехать с тобой для моральной поддержки? У меня сегодня ничего не намечено, кроме…

— Лучше не… — Квитмен осекся, — знаешь, Рози, я бы предпочел, чтобы ты не ездила.

— Почему? — она захлопнула пудреницу. — Джеймси, в чем дело? Почему нельзя?

— Это не…

— Значит, я девчонка с работы, с которой крутят втихую, но, идя к важным друзьям, оставляют дома!

— О чем ты, Рози? С ума сошла?! — Квитмен неожиданно обиделся. — Твоя ведь была идея. — Он жестом указал на раскиданные в беспорядке простыни. — Я хочу сказать…

— Хочешь сказать, слишком легко согласилась! — Рози встала на ноги и прошлась по комнате.

— Да нет… — начал Квитмен.

— Не трудись отрицать!

Он уставился на нее, нелепый в простыне, похожий на римлянина. Рози быстро одевалась, приговаривая:

— Я думала, ты милый. Не такой зациклившийся на работе, как остальные. А теперь вижу, ничем ты от них не отличаешься. — Рози расстроилась. — Я думала, что смогу полюбить тебя, Джеймс, в самом деле. — Ее уязвленная гордость вылилась в возмущение. — Боже мой, ты обращаешься со мной, как… как, — она сунула ноги в свои лучшие вечерние туфли, пораженная собственной яростью. — Неудивительно, что любовница тебя бросила. — Рози стояла у двери. — Общайся со своими дружками, кем бы они ни были, а ко мне больше не притрагивайся.

Дверь хлопнула, она ушла. Квитмен пожал плечами. И все из-за раненого самолюбия, сказал он себе, из-за досады, что не удалось выведать никаких тайн. В памяти всплыл вопрос Стрейнджа: «На чьей вы стороне, Джеймс?» В этой игре у каждого своя сторона. Он рассеянно подумал, на чьей стороне теперь Рози.

Едва поцеловав его, Лиз сразу поняла, что он спал с другой женщиной. Его полупризнание вызвало у нее поток слез. Он хотел после всех ее выходок держаться с ней жестко и сухо, но вместо этого он обнял ее и погладил по голове как малого ребенка.

— Он бросил меня, Джеймс. Возвращайся, ты мне нужен. — Она крепко его обняла. У Квитмена гудела голова от недосыпа и мук примирения. Постепенно Лиз успокоилась и объяснила, что ее последний любовник — тот, с которым она сошлась на Севере, бросил ее. Вместе с ним испарились надежды на литературное агентство. У нее ничего не осталось, говорила она. Друзья жалеют, работа тяжелая и нудная, сама она измучена и готова покончить с собой. Он должен ей помочь. Кроме него, у нее нет никого в мире. Она посвятит себя его продвижению по службе. Квитмен упросил ее принять ванну, пока он варит кофе. Было время ленча. По договоренности со Стрейнджем, ему надо было отвезти ксерокопию до вечера. Они с Лиз хотели поехать вниз по реке, в свой любимый бар, чтобы перекусить, но сборище футбольных болельщиков бесчинствовало на Фулэм Роуд, заворачивая машины и разбивая витрины магазинов. Район был оцеплен полицией. Лиз, с покрасневшими глазами, с любопытством расспрашивала Квитмена о службе безопасности.

— Беспорядки касаются только футбола. В Уайтхолле пока не бьют стекол.

— А там… В Уайтхолле боятся? — спросила она, чуя, как мышь, опасность.

— Еще как.

Из-за беспорядков вместо нормальной еды они пожевали засохших булочек с рубленым бифштексом, а потом отправились на прогулку в лесопарк Хэмстед Хит.

По небу стремительно мчались облака. Одна-две семьи запускали по ветру бумажных змеев. В уютной квартире Лиз они приготовили чай. Утешая ее и кормя тостами и бисквитами, Квитмен уселся на мягкий ковер. Когда он собрался уходить, она снова принялась плакать, хотя он дал обещание вернуться к обеду «а deux»[14].

— У меня новая работа, дорогая, — чтобы доставить Лиз удовольствие, он все рассказал ей, прикладывая палец к губам, — новые обязанности. — Лиз улыбнулась сквозь слезы. Чудесно видеть его таким честолюбивым и преуспевающим.

В Хитроу Квитмен поехал на метро. Общественный транспорт был удобней. Когда поезд, направляясь к Хеммерсмиту, с грохотом выкатился из туннеля, Квитмен выглянул в окно. Часть Лондона была погружена в темноту из-за нехватки электроэнергии. В кухнях придорожных домов мерцали свечи, по стеклам барабанил затяжной тяжелый зимний дождь. Скоро он поднимался на эскалаторе, направляясь к третьему терминалу аэропорта. Томимый предчувствиями, он огляделся. Вокруг стояли другие пассажиры. Почти наверняка в этот поздний субботний вечер за ним никто не следил.

Толстый коричневый конверт, засунутый во внутренний карман, давил на грудную клетку как раковая опухоль. Огромный зал пустовал. Дюжина босоногих индийцев уселась кружком у магазина сувениров, безучастно оглядывая запоздалых прохожих. Одна из женщин держала на коленях ребенка, но, подобно остальным, он молчал и не шевелился. Квитмен взглянул на часы. Нужно поторапливаться. Где-то тут, по объяснению Стрейнджа, находится знак, указывающий на гараж. Квитмен поднялся на верхний этаж, прошел через два ряда автоматических дверей в пустой, ярко освещенный, стеклянный коридор, который служил переходом из зала в гараж. Внизу из аэропорта проехал грузовик, желтые фары неторопливо шарили по дороге. Квитмеп пересек коридор и вступил в гулкий полумрак. Он находился между этажами. Впереди, ярдов через пятьдесят, тускло горящая стрелка указывала вверх. Он заторопился туда. На углу тишину неожиданно прорезал звук заводимого мотора. Квитмен замер. Этажом ниже раздался крик, но вскоре смолк. Квитмен продолжал подниматься вверх. Когда он достиг открытой крыши, громадный реактивный самолет загрохотал на взлетной полосе и устремился в небо. Рев оглушал. Он смотрел, пока мигающие огни не скрылись из вида. Затем вынул конверт. Указатель выхода был там, где он и ожидал. Рядом стояла урна для мусора. Кто бы мог поверить, что такой примитивный тайник сработает, но больше не на что положиться. Он медленно обошел крышу по периметру, любуясь на море огней, раскинувшееся во все стороны. В сумерках никого не было видно. Он быстро прошел к выходу, минуя огромные черные лужи. Затем бросил конверт, глухо ударившийся о дно урны.

Оказавшись на темной лестнице, он помчался вниз, сразу перепрыгивая через несколько ступенек. Задыхаясь, он достиг основания лестницы и неожиданно испугался. Снова бросил взгляд на часы. Девять пятьдесят. Через десять минут сюда явится Стрейндж, а за ним — группа наблюдения. Необходимо поскорей уносить ноги. Эскалатор полз невероятно медленно, но бежать Квитмен не решался. Мимо по стене проплывали названия иностранных городов: Загреб, Париж, Нью-Йорк, Хельсинки, Берлин… Одна мысль о них действовала на него угнетающе. Возвращаясь на метро в Лондон, он столкнулся с толпой американских студентов с отложенного авиарейса. Они во всеуслышанье восхищались «Евв-вро-пой». Квитмен почувствовал себя старым циником. Наконец, когда двери вагона захлопнулись, он позволил себе расслабиться.

14

Давенпорт не был нормальным человеком. Стрейндж это помнил. Давенпорт был притчей во языцех Кройдонского отделения, которое он возглавлял. В управлении его знали как единственного системного программиста, не считая Дика Листера, который умел заставить компьютер работать быстрее мысли. Изобретатель, блестящий ученый, Давенпорт мог вполне считаться создателем кройдонской базы информационных данных. Стрейндж думал об этом чудаке не без опасений, но Квитмен раздобыл неплохую информацию, а Давенпорт — единственный, кто способен расшифровать заметки Листера. Стрейндж надеялся, что Давенпорту можно доверять. Тот, несмотря на свои странности, знал, что Стрейндж вышел в отставку и даже прислал ему прощальную открытку, нарисованную его женой. Миссис Давенпорт была еще чудаковатей своего супруга.

Давенпорты жили в полуразвалившемся доме в скверном районе Кройдона. Из-за скудости муниципального бюджета и казнокрадства окраина имела заброшенный неказистый вид. Там и сям виднелись дома с зиявшими окнами, в пустых квартирах болтались оборванные провода и старые обои. Некоторые дома были захвачены самовольно. Не замечая разрушений и опасности, Давенпорты не покидали насиженного места. Их сад, верней, участок, на котором стоял дом, был захламлен железным ломом — остатками изобретений былых лет. Прокладывая путь к входу, Стрейндж заметил остатки воскресного фейерверка, тлевшие на разбитом бетоне. Дверь была заколочена много лет назад. На ней висело пришпиленное ржавой кнопкой уведомление: «Вход через заднюю дверь».

Стрейндж обогнул дом. Дверью явно пользовались, там висел колокольчик. Внутри по линолеуму зашаркали шаги, и чуть слышный голос спросил: «Кто там?»

— Фрэнк Стрейндж, приятель Джона. Хозяин дома?

— Он в мастерской, — отозвался голос, — я его позову. — Шаги удалились. Стрейндж ждал. После долгого отсутствия шарканье возобновилось. — Сейчас выйдет, — донеслось отчетливее и громче, — уже идет.

Стрейндж переминался с ноги на ногу среди сваленных в кучу бутылок и пакетов для мусора. Тощая серая кошка, примостившаяся в тени, вылизывала себе шерсть. Неожиданно заскрипела дверь, и Давенпорт, в коричневом лабораторном халате, высунулся наружу. Лицо худое и носатое, пронзительные глаза под густыми, бровями, на ногах — сапожки выше щиколотки. Он по-своему среагировал на вопрошающий взгляд Стрейнджа.

— Даже ради спасения жизни, водопроводчика сюда не дозовешься! — заговорил он первым. — В мастерской — болото, а в такую погоду холодно. Жуть, правда? Добавьте к этому перебои с фиксажем — про это вы знаете? Перебои повсюду — вы и не поверите! В наши дни столько проблем! Но входите, Фрэнк, входите, обогрейтесь. Каким чертом вас сюда занесло? Вот удивили! Осторожнее, проволока. Прошу вас, снимите пальто и поведайте про свою отставку. Айви, к нам пришел мистер Стрейндж. Принеси нам немножко отравы в гостиную.

Стрейндж припомнил, что именно из-за болтовни Давенпорт не смог продвинуться по службе. Но непрекращающийся поток любезностей и шум в кухне как-то скрашивали окружающую убогость, грязь и запустение.

— Единственная комната, которую мы в состоянии позволить себе отапливать, — вот эта. Мы ведь и живем в ней, так ведь, дорогая? — с трогательной заботливостью посмотрел он на вошедшую в цветном переднике жену, осторожно склонившуюся над подносом, уставленным бокалами и бутылками, и повторил:

— Айви! Это мистер Стрейндж.

Миссис Давенпорт пробормотала что-то в знак приветствия. Стрейндж представился.

— Жаль, мы не попали к вам на прием, но в тот день нам устанавливали новое оборудование, а теперешним инженерам нельзя ни в чем доверять.

Стрейндж упомянул об открытке.

— Так вы ее получили? А мы все гадали. Очень приятно. Это Айви придумала. Дорогая, мистер Стрейндж получил твою открытку, — сообщил Давенпорт жене. — Теперь попробуйте вот этого. Айви сама делает. Дешевле, чем джин, и очень вкусно. Сейчас она экспериментирует с новым напитком, но он пока не готов, правда, дорогая? Выпейте вот этот, прошлогодний.

Миссис Давенпорт, скромно примостившаяся на краешке софы, вытирала передником очки, кивнула.

— Она очень застенчива, но в джине разбирается. Так ведь, дорогая? — Он улыбнулся своей зубастой пастью и неуклюже, со смаком выпил за здоровье Стрейнджа.

— За вас! — Стрейндж осторожно отхлебнул.

— А Листер-то… Это ужасно. Вы, Фрэнк, что-нибудь знаете? Меня лично это не удивило.

— Разве?

— У меня иногда бывают предчувствия. Мне всегда казалось, Дик обречен. С тех пор как… как мы познакомились, над ним словно рок тяготел. Во время опытов возникает похожее чувство. Я как-то носился с идеей изобрести складной велосипед, даже со складными колесами, но с самого начала я чувствовал, что ничего не выйдет. Но работу продолжал, хотя в конце пришлось все пустить на слом. Так и Листер. Вначале он этого не показывал, но в глубине души, я думаю, он чувствовал свою обреченность. — Давенпорт печально покачал головой. — Его смерть, полагаю, явилась для вас, Фрэнк, серьезным ударом. Не очень-то приятно иметь дело с самоубийством, когда выходишь в отставку.

— Конечно, — согласился Стрейндж.

— Знаете, я даже рад, что мы не попали на ваш прием. Самоубийство тревожит людей. А мы с Айви очень возбудимы. — Он посмотрел в стакан. — Дик был отличным программистом. Он действительно понимал в компьютерах.

Стрейндж помолчал.

— Но я все о Дике болтаю. Что привело вас в Кройдон, Фрэнк? Вам же полагается подрезать розы в Девоне. Кстати, напомните мне: будете уходить, возьмите у меня удобрения. Дозированная смесь собственного изготовления. Соседи на нее не нарадуются, правда, дорогая?

На сей раз Стрейндж не стал дожидаться ответа миссис Давенпорт.

— Вы правы — именно из-за Листера я и приехал с вами поговорить.

— Ого! — Давенпорт нервно огляделся вокруг. — Видать, заваривается каша. Чем могу помочь?

Стрейндж отставил стакан и подался вперед.

— Выйдя в отставку, я навестил семью Листера в Челтнеме. Это самое большее, что я мог сделать как его бывший начальник. Там все из рук вон плохо. Дети переданы под опеку социального обеспечения, дом заложен, а у миссис Листер скорей всего нервный срыв.

Рассказ произвел на Давенпорта должное впечатление. Слегка растерявшись, он сцепил пальцы над головой. «Боже мой, боже мой!» — повторял он.

— С тех пор, — продолжал Стрейндж, — я стараюсь докопаться, отчего он погиб на самом деле.

— Вы учуяли что-то неладное? — спросил Давенпорт, крутя пуговицу, которая еле держалась на халате.

— А иначе концы не сходятся с концами.

— Послушайте, Фрэнк, — испуганно перебил его Давенпорт. — Мне только казалось, что Листер обречен, больше ничего я не хотел сказать. Я знать ничего не знаю, как вы, а я не видел Дика целую вечность.

— Когда вы видели его последний раз?

— Пожалуй, года четыре назад.

— В Челтнеме?

— Нет. Впрочем, да. Я был там по делам службы, — поправился быстро Давенпорт.

— Вместе с Присом проводили расследование, не так ли?

Давенпорт посмотрел на него с изумлением.

— Откуда вам это известно? Предполагалось, что это останется тайной.

— Так оно и есть — для лондонских досье. Но то, что попало в досье, уже не является для всех тайной.

— Но Прис обещал… — начал Давенпорт.

— Что обещал?

— Что я останусь в тени.

— Почему?

— Неважно почему, — разнервничался Давенпорт.

— Неужели? — в голосе Стрейнджа прозвучали угрожающие саркастические нотки.

Давенпорт нервно теребил пальцы, потом выдавил из себя:

— Не говорите никому, Фрэнк, но меня использовали против Листера.

— На вас нажали?

Давенпорт удрученно кивнул.

— Зачем вы поддались?

— Мне сказали, что это в национальных интересах, дабы успокоить окружающих, ложь во имя правого дела.

— Кто сказал?

— Хейтер.

— А вы?

— Мне пришлось засвидетельствовать, что информация, на которой Листер основывал свои обвинения, относилась к секретному набору нестандартных программ, созданных здесь, в Кройдоне. Это объясняло, почему он никогда раньше не видел индекс.

— Вам показали улики, которые собрал Листер?

— Нет.

— Следовательно, вы понятия не имеете, чего он добивался?

— Нет. Я не хотел вмешиваться.

«Возмутительно, — думал Стрейндж, — почему никому ни до чего нет дела!» — а вслух произнес:

— То есть вы сказали, что вам велели.

Давенпорт утомленно кивнул.

— Конечно, меня раздирали сомнения. Ночами я не спал, но соблазн был слишком велик.

— Какой соблазн?

— Мне пообещали увеличить зарплату, а я был в очень стесненном положении, по уши в долгах. Слишком много средств безвозвратно ушло в складной велосипед. Нужно было еще больше. Лгать ради страны — не все ли мы постоянно этим занимаемся? Просто в моем случае все обстояло гораздо драматичнее.

— Что говорил Листер?

— Ничего.

— Как так?

— Он отказался со мной говорить. Больше я его не видел. — В глазах-бусинках Давенпорта стояла неподдельная скорбь. Он явно был огорчен. Стрейндж заметил, что миссис Давенпорт исчезла.

— Знаете, я ни с кем об этом не говорил. Стыдно было. Но я думал, что все останется в тайне. К тому же меня заверили, что дело делается во имя справедливости.

— Да было ли оно справедливым? — Стрейндж сурово посмотрел на собеседника. — Что скажете на то, что от Листера исходила настоящая угроза, но Хейтер старался делать вид, будто ее не существует? — Давенпорт пытался что-то вставить, но Стрейндж перебил его. — Слухи про Листера были верными. Именно Листер, устраивая шумиху, заметал свои следы. Хейтер был сбит с толку. Он ничего не желал знать.

— Я…

Стрейндж был неумолим.

— Знаю, вы думаете, что Листер убит. Это сделали не вы, а кто-то другой.

— Что… что вы говорите? — Давенпорт заикался от ужаса.

— Листер на кого-то работал, а тот перестал ему доверять. От Листера и избавились.

— Вы хотите сказать, что он — шпион? — обрадовался Давенпорт.

— Вы говорите это, Джон.

— Слишком многое в управлении висело на волоске. — Давенпорт задумчиво уставился в стакан. — Люди стали слишком много знать, слишком злоупотреблять своей властью. Пятнадцать лет назад о нашем учреждении слыхом не слыхивали, а теперь оно у всех на виду. Полагаю, кому-то могло прийти в голову заслать туда верных людей. Что ж, они были правы. Странно, конечно, было думать так о Листере, но я не удивлен. — Давенпорт говорил медленно и серьезно. — Фрэнк, я начинаю опасаться того состояния, в котором мы сейчас пребываем. Власть означает безнаказанность. Никто не знает, чем занимается другой. Вы знаете лица, но не имена, или имена, но не данные шифра. В шифре содержится ключ ко всему в управлении. Все — на магнитофонной ленте. Вот что меня пугает.

— Почему?

— Каждый день добавляется что-то новое. Знаете доктора Мейера, голландца? Это он стоит за всем этим. Собирает всю информацию. Образование, здоровье, политические взгляды, страховка, кредит — вое у него. Думаю, что большинство людей не осознают, сколько информации собрано о них в министерстве, в подразделениях по борьбе с подрывными действиями. Власть над людьми — вот что пугает меня, Фрэнк.

— Вы не верите в службу безопасности?

— Мне бы хотелось верить. Но силы безопасности, которым мы служим, — не подконтрольны парламенту. Их действия не регулируются законом. Об их отчетности и говорить не стоит…

Стрейндж перебил его.

— А вера в людей, которые…

Давенпорт отмахнулся.

— Знаю, знаю, так всегда говорят. Наверно, когда-то так оно и было. Но недолго. Министерство слишком уязвимо, чтобы прежняя простая система безопасности устояла перед жизнью. Возьмите нашу программу по сбору данных. Каждая частичка информации влечет за собой другую. И так без конца.

— Итак, вы согласны, — Стрейндж направил беседу в прежнее русло, — что если Листер предал управление, его следовало разоблачить.

— Конечно.

— Но Хейтер, как я говорил, хотел все скрыть. Сами знаете, во всем, что касается управления, он очень честолюбив. Если бы он признал правду о Листере, это скомпрометировало бы управление в глазах других секретных агентств.

— Поэтому я и обещал хранить тайну.

— Все гораздо секретней, чем вы себе представляете. Секретней, чем мне говорили.

Давенпорт вытаращил глаза от изумления.

— Поэтому я здесь. Хочу кое-что выяснить, — рискнул заметить Стрейндж.

— Неужели? До чего… интересно… да, понимаю. — Это откровенное заявление Давенпорт воспринял с явным замешательством. — Но Листер мертв, — возразил он, — вряд ли вы до чего докопаетесь.

— Почему же? — насмешливо взглянул на него Стрейндж.

— Неужели не дошло? Ведь все данные в заметках Листера, а они погребены в архивах министерства, если вовсе не уничтожены. Вам не удастся их раздобыть, особенно теперь, в отставке. К тому же, если Хейтер…

Стрейндж прервал его и незлобиво упрекнул.

— Джон, вы невнимательно слушали. Я сказал, что занимаюсь делом Листера с момента своей отставки. И не безрезультатно. — Стрейндж положил портфель на колени. — Тут, — произнес он торжественно, — хранится документ, который все разоблачит. Это — ксерокопия с подлинных заметок Листера, сделанных через минуту после того, как Эллисон покинул терминальный класс.

Давенпорт изумился.

— Когда? — запнулся он. — Как вам это удалось?

— Не задавайте глупых вопросов, — обрубил Стрейндж. — Мне нужно знать, что в этих заметках. И это должно остаться между нами.

Волнуясь, маленький человечек стал изучать заметки, повизгивая от изумления, по мере того как его глаза пробегали по неразборчивым знакам.

— Господи… вот те на! — выговорил он через некоторое время. — Любопытно. Кое-что я разбираю, хотя нет, подождите. — Его воробьиный взгляд бегал взад и вперед. — А это самое инте… — он осекся. — Налейте себе еще этой отравы. Я мигом. Почитайте пока газету, а я поработаю.

— Хорошо, — Стрейндж взял «Дейли телеграф» и принялся решать кроссворд. Давенпорт не отвлекался. Он посвистывал и постукивал карандашом. Время от времени скверно ругался, потом поспешил к заваленному столу за бумагой. Примерно через полчаса он поднял глаза. От былой живости не осталось и следа.

— Знаете, некоторые из данных я сразу узнал, — пояснил он быстро и серьезно, словно что-то имел на уме. — Это программа низкого уровня, предназначенная для распечатки входного файла. Но меня смущает структура выходной таблицы. Вы знаете, что прикладные программисты типа Эллисона допущены исполнять только стандартные программы извлечения данных. Но им не позволено создавать алгоритмы, манипулирующие самой базой данных.

— Невероятно! — воскликнул Стрейндж. Во всех секторах управления было заведено держать раздельно прикладные программы и определение ключей доступа. — То есть, вы говорите, что Эллисон был одновременно на связи с базой данных и пользовался собственными ключами доступа к секретным файлам.

— Иначе не объяснишь.

— Почему же Листер на это не указал?

— Есть здесь еще одна необычность документа. Я ведь сказал вам, что сразу узнал структуру таблицы и программу, которая была для нее использована. Это верно только для нескольких первых строк вывода. После них становится намного сложнее, из чего явствует лишь одно.

— Что? — спросил Стрейндж, желая получше разобраться в компьютерной науке.

— Эллисон, вероятно, создал свои собственные файлы информации, к которым можно было получить доступ только через его пароль. Эти файлы можно было считывать, используя существующие ключи базы данных. Он брал имеющиеся программы сортировки информации и редактировал их для чтения собственных файлов.

— Мне и в голову не приходило, что Эллисону хватит ума на такое!

— Более того, он сообразил, как создать программу, работающую по двум параллельным вариантам. В обычной последовательности команд стандартная программа работала бы, как ожидалось. Программа работала по варианту Эллисона после того, как он внес изменения с помощью системного средства отладки. После нескольких первых строчек вывода он мог остановить выполнение программы и запустить свой собственный вариант — подключить подпрограммы, которые в обычном состоянии недоступны.

— Но это нарушает все правила… — начал было Стрейндж, но Давеппорт не обратил внимания.

— Эти подпрограммы читали файлы Эллисона, которые он вставил в базу данных. Если вы выполняете программу обычным образом, что, несомненно, сделал Прис, стремящийся успокоить у всех нервы, сложный секретный материал не проявится.

Стрейндж слушал с изумлением.

— Вы говорите, что именно Эллисон обладал доступом к секретной информации.

— Боюсь, что так. Не мог же Листер изобрести все эти данные, они ему просто ни к чему. — Давенпорт успокоился. — Итак, Листер был прав. Он обнаружил, возможно по ошибке, злоупотребления и решил вывести их на чистую воду. А я помог заткнуть ему рот. Никогда себе не прощу. — Давенпорт медленно качал головой.

— Из чего состоят записи?

— Это секретные ключевые слова, — Давенпорт говорил монотонным тихим голосом, явно вторя собственным мыслям. — Ясно, в конце концов, почему ему нужно было вывести систему из строя.

— Вы имеете в виду распечатку памяти?

— Да-да. Все ясно. Он пытался соотнести ключевые слова с набором данных.

— Вы хоть представляете, к чему эти ключевые слова относятся? — спросил Стрейндж нетерпеливо.

— Помните Дэйвида Фентона? — Давенпорт понизил голос.

— Имя знакомое, но почему — не помню, а какое он имеет отношение?..

Давенпорт на секунду перестал слушать. Он говорил тихонько, словно думал вслух:

— Вы правы. Это не самоубийство. Его, вероятно, убили. Но шпионом он быть не мог. Убили потому, что знал он слишком много. — Неожиданно Давенпорт поднялся, подошел к зашторенному окну и выглянул. На улице было темно. Светили два уличных фонаря, да окна у самовольно вселившихся. На мгновение Давенпорту показалось, что он заметил какое-то движение в пустом доме напротив, но когда он посмотрел снова, ничего уже не было.

— Разгадка — в ключевых словах. Я вам их дам. Если будете им тщательно следовать, обнаружите, откуда в самом деле исходит угроза. Кто это был. Знаете, Фрэнк, я бы предпочел закончить беседу у себя в мастерской. Она звуконепроницаема.

15

Хозяин клуба, который посещал Дейнджерфилд, разорился и теперь договаривался о слиянии со своим конкурентом с Пэлл-Мэлл, что вызвало резкое неудовольствие со стороны членов клуба. Столовая была почти пуста. Посетителей обслуживали четверо официантов-испанцев. Дейнджерфилд и Дженкс сидели за столом, на котором стыл обед. Разговор не клеился, хотя, как отметил про себя Дейнджерфилд, пустая столовая как нельзя лучше настраивала на общение. И все же Дженкс молча уткнулся в тарелку, а Дейнджерфилд, корректный и серьезный, больше думал о своем, не произнося ни слова. Тишину в нетопленом зале нарушал лишь стук ножей.

Сосредоточенно жуя, Дейнджерфилд вновь и вновь обдумывал свою линию. Их сегодняшняя встреча — формальность, но формальность немаловажная. Вряд ли кто-нибудь обвинит его, что он играет не по правилам. Дженкса в любом случае следует поставить в известность. Единственной проблемой была его неискушенность. Еще опасней — наивность. Кто положится, что он будет вести себя осмотрительно с Хейтером. С другой стороны, каждый волен консультироваться с кем угодно.

Подали сыр. Дженкс выбрал чеддер. Дейнджерфилд заказал кофе и откинулся на стуле.

— Похоже, дело Стрейнджа продвигается успешно, — начал он.

— Скажите, сэр Джералд, — почтительно осведомился Дженкс, — вам не кажется, что мы перемудрили с этим парнем? Что нам стоит укротить его теперь же? И в дальнейшем никаких проблем.

Казалось, Дейнджерфилд серьезно задумался над предложением собеседника. Наконец он произнес:

— Видите ли, слежка за объектом должна вестись до тех пор, пока объект не начнет проявлять беспокойство. Если Стрейндж, например, как убежден Майкл Хейтер, попытается передать свои материалы — неважно какого рода — прессе, то мы сможем его остановить лишь при условии, что он останется под надзором. Днем и ночью.

— В конце-то концов, — сказал Дженкс, — чего он, собственно, добивается?

— Чего бы он ни добивался, — ответил Дейнджерфилд, — интересы управления и министерства в целом обязывают пока его не тревожить. Тогда наблюдение может вскрыть много любопытного. Связей Стрейнджа в настоящее время мы не знаем. Его ходов наши бюрократы в силу природной ограниченности разгадать не могут. Стрейндж ведет себя как программист, внезапно получивший неограниченный доступ к секретной информации. Сейчас он «плывет» по неизведанным морям. В этом он силен, помогает огромный опыт. А я хочу знать, куда он «приплывет». Сейчас мы используем неприязнь Стрейнджа к нам в наших собственных интересах. Тут немедленных результатов ждать не следует, это длительный процесс.

— Вот именно, — сказал Дженкс. — То, что он «плывет», как вы выразились, это прекрасно, но сколько времени продлится его «плавание»? Ни в коем случае нам не следует забывать о конечной цели. Вы не против, если я закурю? — Дженкс достал пластмассовый портсигар.

— Пожалуйста, — не стал возражать Джейнджерфилд, хотя не переносил дыма.

— Сэр Джералд, вы рискуете, — продолжал Дженкс, — знаю, в вашем министерстве люди дошлые, но сейчас у вас опасный противник, Который ни в чем вам не уступает. Стоит ли тогда рисковать. Вот о чем речь.

— Полностью согласен, — ответил Дейнджерфилд заученно-любезно. Он пристально изучал Дженкса. — Вы хотите, чтобы мы ускорили расследование?

— Конечно.

— Тогда предоставьте все мне, — удовлетворенно сказал Дейнджерфилд. — Вы позволите действовать по собственному усмотрению?

— Разумеется! — кивнул Дженкс.

— Вот и хорошо, — отозвался Дейнджерфилд. Первый раунд он выиграл.

— Дело затяжное, сэр Джералд. Хейтер только сегодня начал вести прослушивание телефона. Его очень беспокоят последние передвижения Стрейнджа.

— Это естественно. Я, правда, не в курсе всея новостей — это по ведомству Майкла Хейтера, но, по-моему, здесь только одно объяснение — особенно в эпизоде в Хитроу, — он посмотрел на Дженкса и добавил, — оно очевидно.

— Да, вы правы, — произнес сбитый с толку Дженкс.

— Но и здесь, — доверительно продолжал Дейнджерфилд, — существует масса обычных приемов для выяснения истины. Если позволите, мы их испробуем.

— Конечно, — согласился Дженкс. Его всегда поражала невозмутимость Дейнджерфилда. «Мне посчастливилось, — отмечал он про себя, — что у меня такой контроллер». Дейнджерфилд, со своей стороны, считал, что ему повезло — добился своего без труда.

Мимо их столика прошли два молодых члена клуба и разместились у окна. Вежливыми поклонами они приветствовали сидящих. Отхлебнув остывший кофе, Дейнджерфилд продолжал:

— Вы никогда не встречались с молодым Джеймсом Квитменом? — Впрочем, как же, встречались. У вас на брифинге…

— Вспомнил. Молодой парень, толковый, по-моему, — Дженкс не понял, с чего вдруг речь зашла о Квитмене.

— Уже несколько недель он работает по делу Стрейнджа. О нем хорошо отзываются Гай Прис и Майкл Хейтер. Однако может повредить делу его слишком большая осведомленность и чрезмерное доверие начальства.

— Вообще-то он хороший работник, сэр Джералд. Мне он при встрече понравился, должен признаться.

— Но он был одним из доверенных сотрудников Стрейнджа. Хорошо бы на всякий случай принять меры предосторожности, как вы считаете? — приглушенно сказал Дейнджерфилд. — Плохо, если мы допустим, чтобы он испортил себе карьеру в самом начале. И на риск не стоит идти, раз затронуты интересы управления.

— Полностью с вами согласен, — ответил Дженкс.

— Вот и договорились, — заключил Дейнджерфилд. Последний раунд тоже был в его пользу. — Вы получите от меня докладную записку для формального согласования с министром внутренних дел, а теперь — вы уж извините, Алан, — третий акт «Зигфрида» начинается через десять минут. — Дейнджерфилд взглянул на часы. — Если я поспешу, то успею присоединиться к своим друзьям. Сможете сами найти обратный путь? Чудесно. Еще раз прошу прощения.

Чарлз Нив поднимался по ступенькам дома, где жила Лиз Сейер. Он горел от предвкушения встречи. Молодец Квитмен, что пригласил его, даже если на то есть особые причины. Нив нажал кнопку.

— Привет, заходи! — В старом свитере и джинсах Квитмен выглядел совсем по-домашнему. — Рад тебя видеть. Долго меня искал?

— Пустяки. От клуба ехал на такси. — Нив быстро вошел, схватил хозяина под руку и, не обращая внимания на собравшихся гостей, оттащил Квитмена в сторонку.

— Джеймс, я должен сообщить тебе нечто весьма важное. Только что я обедал в клубе…

— Зачем? Поел бы у меня…

— Да погоди. Знаешь, кто там сидел?

Квитмен чуть было не брякнул «Стрейндж», но вовремя остановился.

— Премьер-министр, — пошутил он.

— Там были Дейнджерфилд и Дженкс! — Нив выглядел очень возбужденным. Квитмен удивился. Нив продолжал:

— Я проходил мимо их столика, и знаешь, о чем они говорили? Сроду не догадаешься!

— Где уж мне, — манера Нива выматывать душу раздражала Квитмена, хотя он и помнил о своих обязанностях хозяина. — Наверно, о тебе говорили. Ты ведь в министерстве восходящая звезда.

Нив был польщен, но тут же замотал головой.

— Вот и нет. — Он выдержал театральную паузу. — Они говорили о тебе!

— Дейнджерфилд — обо мне? Не верится. А что именно?

— Мне до смерти хотелось знать, но я уловил лишь твое имя.

Квитмен был настолько поражен, что сумел только пробормотать:

— Проходи, пожалуйста. Попробуй глинтвейн.

— Здорово! Сто лет не пил глинтвейна. Апельсины сейчас так дорого стоят… Но ты можешь себе позволить с твоим новым… — он на секунду замялся, — повышением.

Квитмен пропустил мимо ушей намек на фаворитизм. Нив между тем развил бурную деятельность.

— Давай отойдем от гостей, выпьем — а ты недурно устроился — и хорошенько все обсудим. Надеюсь, ты скажешь, что думаешь по этому поводу?

Гостей созвала Лиз. В маленькой гостиной с розовыми обоями собрались вольные журналисты, рекламные агенты, литераторы, актрисы — ее друзья и знакомые. Квитмен вспомнил, как однажды она с удовольствием окрестила их словечком «околоинтеллигенция». Он пригласил Нива в надежде, что в праздничной атмосфере он сумеет устроить потепление в «холодной войне», которую Нив и Рози (ее не пригласили) вели против него в управлении. Нив, по крайней мере, принял приглашение. Квитмен скрыл от Лиз подробности, относящиеся к этой части тактического гостеприимства. В противном случае его ждала бы резкая обличительная речь против извращенных mores[15], царящих в управлении. Хотя, если честно, большинство гостей, которые теперь жадно поглощали сладкий пирог, были приглашены по сходным тактическим соображениям.

Идея устроить рождественскую вечеринку принадлежала Квитмену. Лиз поддержала ее неохотно. И вообще., после того как ее бросил последний любовник, она почти полностью утратила прежнюю самоуверенность. Расчеты на создание литературного агентства были, похоже, совсем неосуществимы. Но постепенно благодаря Квитмену к ней возвращалась привычная энергия и уважение к себе. Это благоприятно действовало на Квитмена, особенно после лицедейства, которым приходилось заниматься в управлении.

Сияя от успеха и выпитого вина, Лиз подошла к пим.

— Джейми, дорогой, о чем вы там шушукаетесь в уголке? — Она подталкивала к ним молодого красавчика в белом костюме. — Это Дэниэл. Он будет управляющим в нашем агентстве. — Она оставила их втроем. Дэниэл уставился на обоих чиновников с нахальным любопытством. Вскинув голову, он обратился к Квитмену:

— Это вы живете с Лиз? Много слышал о вас. Вы работаете в министерстве…

— Верно, — оборвал его Квитмен. — А это мой друг и сослуживец Чарлз Нив.

— Друг и сослуживец, — иронично повторил Дэниэл, — ну, здравствуйте. — С деланными улыбками они пожали друг другу руки.

— Я как-то хотел пойти на государственную службу, — сообщил Дэниэл, — но меня не взяли.

— Что так? — поинтересовался Чарлз.

— У меня дедушка — чех, сам я из еврейской семьи, родился в Израиле. Так что положиться на меня нельзя, — хохотнул Дэниэл. — Но выяснилось это только после сданных на «отлично» экзаменов и успешно выдержанных собеседований.

— А потом?

— Не хотелось им меня прогонять, но существовали ограничения, инструкции, а у вас с ними как еще считаются. Ну, прихожу я на последнее собеседование. Просто умора! Председатель комиссии перегнулся через стол и говорит: «Скажите, мистер Голдман, вы считаете себя больше британцем или евреем?» — Квитмен и Нив громко расхохотались вслед за Дэниэлом.

— Ей-богу, не вру, — продолжал тот. — Ну, я их завел. А позже получаю письмо с извинениями за весь этот балаган, в котором мне объясняют, что-де по соображениям государственной безопасности… ну и так далее. А к вам они так же придираются?

Квитмен бросил взгляд на Нива.

— Пожалуй, да.

— Безопасность — дело серьезное, — сказал Нив с неожиданной строгостью. Секретность — самое элементарное требование в нашей работе.

— Это как пара зеркал друг против друга, — заметил Квитмен. — Одно требование влечет за собой вереницу других.

— А ваши секреты, — вмешался Голдман, — обязательно должны быть секретными?

— Я ведь об этом и толкую, — с коротким смешком пояснил Нив, — сказать не могу, потому что секретно!

— Секретность, — рассудительно произнес Квитмен, — это привычка. Нас приучили обо всем думать с позиций общенациональных интересов. Теоретически мы не должны знать, чем занимаются смежные подразделения.

Глаза Голдмана сузились.

— А кто заправляет в вашей секретной конторе? — спросил он прямо.

Нив буквально упивался своей осведомленностью:

— Вообще-то его имя упоминать запрещено, но раз его можно отыскать в справочнике Уитакера… если, конечно, знаешь, где искать… В общем, его зовут Дейнджерфилд, сэр Джералд Дейнджерфилд. Встречаться с ним мне не приходилось. А тебе, Джеймс? — Нив, казалось, не видел иного способа вытянуть из Квитмена признание в знакомстве с Дейнджерфилдом.

— Нет, не приходилось.

— Вы не о службе безопасности говорите?

— Конечно, нет. Совсем о другом. О ее существовании знают все, о нас — никто. Разумеется, мы ей помогаем, но мы гораздо больше засекречены, чем служба безопасности. А вы, Дэниэл, чем занимаетесь? — поинтересовался Нив.

— Я журналист, — ответил тот, слегка улыбнувшись.

Нив поперхнулся и растерянно обратился к Квитмену.

— Но Лиз ведь сказала — администратор.

— Вы не слишком внимательны, — назидательно произнес Голдман. — Я стану у Лиз администратором, когда она откроет агентство. А пока я — вольная пташка, на жизнь зарабатываю журналистикой, он насмешливо поклонился и, извинившись, отошел за новой порцией спиртного. Нив решил сорвать зло на Квитмене.

— Здорово он нас наколол. Мог бы и предупредить, что это за тип.

— Чертовски жаль, Чарлз, но я и сам ничего не знал. Опьянение придало Ниву смелости.

— Никакой ответственности с твоей стороны! Нужно было заранее все выяснить. Делать мне больше здесь нечего. Буду признателен, если ты вызовешь такси.

Квитмен долго дозванивался до ближайшего таксопарка. Наконец такси прибыло, и он проводил Нива. Оба хранили молчание.

— В Кланам, пожалуйста, — сказал Нив водителю.

— Извини, приятель, к югу от реки не мой район.

— О боже, — воскликнул Нив, словно во всем виноват был Квитмен. — Ладно, везите до моста. Дальше пойду пешком.

— Спокойной ночи, — пожелал Квитмен, но ответа не последовало. Он смотрел, как машина тронулась с места и с шумом помчалась по ухабам. Он задумался о последствиях случайного разговора. Когда он вернулся обратно, его встретила Лиз.

— Что-то рано ушел твой друг.

— Ты про Чарлза? Он не поладил с Дэниэлом или как его там…

— Дэнни Голдманом? Но он такой милый. Что случилось?

— Чарлз перепил и начал рассказывать Голдману про министерство. Тебе, между прочим, следовало меня уведомить, что он — журналист. Приходится быть осмотрительным.

— Джеймс! Даже на вечеринке ты не можешь расслабиться, — вспылила Лиз, но тут же пожалела о своей вспышке. — Извини, дорогой, не хотела тебя обидеть. Дэниэл хитер и изворотлив, как лисица, это порой невыносимо. Но администратор из него получится хороший, правда?

— Мы забыли про гостей. — Он улыбнулся и поцеловал ее, ощутив вкус вина на ее губах. В соседней комнате танцевали, и пол ходил ходуном. Лиз пошла готовить новую порцию глинтвейна. К Квитмену, понимающе подмигивая, подошел Голдман.

— Вы давно тут живете, Джеймс?

Квитмен почувствовал, что его отношения с Лиз ставят под сомнение, и подумал, не питает ли Голдман каких-то надежд на ее счет.

— Довольно давно, пожалуй. С перерывами.

— Чисто английский ответ, — сказал Голдман.

Не найдя, что возразить, Квитмен перевел разговор на другую тему.

— Хорошо, что нам удалось достать апельсины и лимоны. Без них глинтвейн делать просто невозможно. Они вздорожали сейчас, а все из-за забастовки. Наверняка гниют себе в доках. Так что если в Англии не хватит мармелада, я не удивлюсь.

Звучала медленная музыка, обнявшиеся пары кружились посреди комнаты. Они раскачивались, как марионетки, которых дергают за веревочки. Бородач в футболке, которому не терпелось вступить в разговор, заявил:

— Мне приходилось рекламировать апельсины. До чего занудно! А когда сотрудники узнали, что апельсины из Южной Африки, дело превратилось в совершенный кошмар.

Из прихожей донесся еле слышный звонок телефона.

— Я подойду, — сказал Квитмен, не обращаясь ни к кому в отдельности. Но одна из девушек уже сняла трубку.

— Ошиблись номером, — сообщила она, когда Квитмен появился в прихожей.

— Кого просили? — поинтересовался Квитмен.

— Какая-то сволочь, — ответила гостья.

— Почему вы решили? Что он сказал? — не отступался Квитмен.

— С чего вы взяли, что это был он, а не она?

— Но ведь звонил мужчина? — засмеялся Квитмен, чтобы скрыть волнение.

— Ну, вообще-то…

— Что он сказал? — в ярости перебил Квитмен.

Девушка тоже рассердилась.

— Боже мой, да ничего я не знаю! Трубку бросили, как только я заговорила.

16

Когда два дня спустя Квитмен получил открытку с планом Лондонского метро, он понял, что Стрейндж не решился вновь воспользоваться телефоном. Открытка была запечатана в конверт, но Квитмен сразу узнал неровный шрифт пишущей машинки. Когда Стрейндж был начальником, Квитмен, приходя утром на службу, часто находил у себя на столе записки, которые Стрейндж печатал на старом «ремингтоне» на чистых сторонах конвертов и циркуляров. «Д. К. Прошу подготовить набросок плана завтрашнего заседания. Ф. С. Т.». По этим инициалам Стрейнджа знали в управлении. Последняя буква осталась со времен существования другого сотрудника, тоже с инициалами Ф. С., хотя имени его никто не помнил. Квитмен с нетерпением вскрыл конверт.

На обратной стороне открытки рукой Стрейнджа было начертано «Альбинони», условный код. Приблизив открытку к свету, Квитмен увидел слабый прокол иглой на месте станции Хай Стрит Кенсингтон, на пересечении кольцевой и радиальной линий.

— Сегодня вечером я собираюсь за покупками, — сообщил Квитмен Лиз, целуя ее на прощание. — Тебе что-нибудь купить?

— А куда ты идешь?

— На Хай Стрит Кенсингтон.

— Подожди до субботы. Вместе бы пошли за рождественскими подарками.

— И это можно. А сегодня мне кое-что нужно у «Смитса».

— Вечером я приглашена на прием, поэтому, когда вернешься, сам приготовь ужин.

— Надеюсь, ты встретишь на приеме писателя своей мечты. Пока.

День прошел как обычно, если не считать ядовитой враждебности Нива. А в сочетании с яростными нападками Рози он подействовал на Квитмена угнетающе. Квитмен, найдя удобный предлог, не вызывая подозрений, ушел с работы пораньше.

Был час «пик». Смеркалось. Кенсингтон запрудили торопливо шагавшие служащие в тяжелых зимних пальто. Кризис не сократил число покупателей перед рождеством, однако праздничного настроения не ощущалось. Люди, казалось, спешат потратить деньги. К универмагам вереницей подъезжали такси, из них выскакивали пассажиры, сжимая в кулаке кредитки. Квитмен протолкался к входу в «Смите». Было пять часов. По договоренности со Стрейнджем Квитмену следовало являться в назначенное место всегда раньше условленного времени, чтобы избежать слежки.

Выяснив, что отдел грампластинок и магнитозаписей находится внизу, в цоколе, Квитмен вернулся на первый этаж и стал прогуливаться в книжном отделе. Однако волнение не давало ему сосредоточиться. Двадцать пять минут шестого. Напряжение Квитмена достигло апогея. И тут сквозь шумную трескотню покупателей Квитмен уловил знакомое постукивание палки вниз по лестнице. Оборачиваться было нельзя. У дверей мог стоять соглядатай, возможно, как раз тот мужчина, уткнувшийся в «Ивнинг стандарт». Квитмен листал книгу, напрягая слух в ожидании возвращения Стрейнджа. Молодой продавец с неровно подстриженной рыжей бородой спросил:

— Что вам угодно, сэр?

— Да ничего, — тихо ответил Квитмен, — спасибо, я просто так смотрю.

Он положил книгу на прилавок, взял следующую, полистал. Снова посмотрел на часы. Тридцать пять минут шестого. Он не слышал, как Стрейндж прошел обратно, но медлить, учитывая всю эту толпу покупателей, было нельзя. Квитмен медленно повернулся, лениво посмотрел вокруг и направился к лестнице. Знакомых лиц в толпе не было. Он сбежал по ступенькам. Секция классической музыки. Оперы. Концерты. Где же магнитофонные записи? Тут он заметил вращающуюся стойку с кассетами. У стойки крутились два меломана. Квитмен отодвинул их локтями и приступил к поискам Альбинони. Меломаны, обиженные его натиском, отошли. Вот и нужная коробка. Он вынул ее из отсека и осторожно раскрыл. Переданная им Стрейнджу кассета находилась внутри. Захлопнув пластмассовую коробку, он вынул такую же из кармана пальто и положил в отсек. Для отвода глаз Квитмен отобрал несколько записей Шопена и Мессиана и заплатил в кассу. Получится чудесный подарок Лиз.

В ее пустой квартире голос Стрейнджа, обычно ровный и спокойный, звучал взволнованно. Твердый отчетливый выговор всегда напоминал Квитмену о родном Девоншире, и сейчас Джеймс почувствовал в себе всколыхнувшуюся симпатию к старому ветерану, чье дело он так горячо защищал теперь. Он сел перед магнитофоном в кресло, уменьшил громкость и принялся слушать. «Джеймс, сегодняшнее сообщение несложно. Я был не прав, совершенно не прав, вам даже трудно себе представить, насколько. Но узнав от меня подробности, вы поймете, что по-другому не объяснишь». Вдали прозвучала сирена, и до Квитмена не сразу дошло, что это с пленки. Он вообразил, как Стрейндж одиноко сидит в машине, скорчившись над микрофоном, возможно, в темноте. Знакомый голос продолжал: «Знаете, у меня раскрываются глаза». Это забавное ощущение. До самого конца службы в Уайтхолле я думал, что знаю все обо всех и держу под контролем. Листер не в счет, разумеется! Я изъяснялся на правильном языке, поддерживал нужные знакомства и имел под рукой нужную информацию. Она, говорят, является властью. А теперь вынужден я признаться, что не знал ничего. Смешно, что секретность может дать иллюзию власти. Чем больше я допускаю возможность существования неизвестных мне тайн, тем больше проясняется картина. Я начинаю смотреть на вещи без предрассудков». Слова Стрейнджа звучали как исповедь.

«Взять хотя бы мое суждение о деле Листера. Оно целиком строилось на предрассудках, вот ведь как вышло. А он оказался прав насчет Эллисона и Купера. Они были виновны. Листер, при всех своих сдвигах, не ошибся, и Давенпорт доказал его правоту вне всяких сомнений. Это, Джеймс, ясное и недвусмысленное предупреждение. Вряд ли вам известно, но Давенпорт — старый друг, которому я могу доверять. Конечно, у меня и в мыслях не было — опять недооценка! — что он каким-то образом замешан в деле. Его поразило, когда я показал ему вашу ксерокопию записей Листера с терминала. С тех пор, как кончилось расследование, он стыдился своего участия в нем. Разобравшись в записях а с толку его сбить трудно, — Давенпорт пришел в изумление. Он объяснил, что Листер не мог их придумать или подсунуть Эллисону, да и вообще сделать то, о чем шептались. Суть в том, что Листер действительно раскопал факты, грозящие скандалом, а управление, по причинам, которые я изложу дальше, их прикрыло. Самое дикое в том, что Листер доверился бы мне, не будь мы с ним на ножах. Он, бедняга, держал все при себе».

На минуту Квитмен выключил магнитофон. Стрейндж всегда гордился своей способностью не считаться с общепринятым мнением. Интересно, пришло в голову Квитмену, сколько еще откровений принесут эти упорные поиски? Налив себе виски, он снова нажал на клавишу. Голос зазвучал сразу же. «Расшифровка записей не составила для Давенпорта особого труда. Теперь я стараюсь вникнуть в их смысл. Записи содержат имена, цифры, ключи, но, страшась ложных истолкований, скажу пока одно: Листер был на нашей стороне и узнал то, что управление всячески скрывало. Полагаю, что Эйдан Купер знает куда больше, чем говорит. Неудивительно, что он испуган. Мне нужны исчерпывающие данные о его прошлом. Джеймс, пожалуйста, займитесь этим. В следующий раз я возьму кассету Сибелиуса. Давенпорт сказал мне, что у Купера жена — полька, и что они обычно проводят летний отпуск под Варшавой. Его проверяли, как мне известно, много лет назад, но в то время техники были отчаянно нужны, поэтому много вопросов не задавали.

Однако я забегаю вперед». С пленки донесся шум — Стрейндж откашлялся. «Сами понимаете, что это все значит. Кто-то извне внедрился в аппарат управления, когда мы только начинали. Удивляться нечему. Весьма разумно — ввести своего агента постепенно, полегоньку, и со временем он наберет силу. Я убежден, что это — Купер. Похоже на то, что он завербовал Эллисона и платил ему, а тот даже не понимал, что делает. Но у Купера должны быть сообщники, не обязательно в управлении. Как иначе Листер отыскал доказательства в Лондоне? Необходимо еще раз проанализировать его записку. Все это подтверждает мою мысль о том, что когда Листер впервые выдвинул свои обвинения, Хейтер раскусил подоплеку, но предпочел притвориться, что ничего не случилось. Потому-то он использовал Приса — человека, который в обмен на повышение будет держать язык за зубами. Вы согласитесь — ему здорово повезло — запять мое место таким молодым. Хейтер не осмеливается сказать правду Дейнджерфилду, ибо это послужит для того прекрасным предлогом немедленно забрать управление под свой полный контроль. Хейтер как типичный «строитель империи» много лет сопротивляется этому шагу. Сейчас он старается замять скандал. Догадываюсь, что он выдвинул Приса себе в помощь.

Теперь получает свое объяснение убийство Листера. Понимаете, когда хозяева Купера поняли, что Листер в курсе их старых делишек в Лондоне, они предпочли избавиться от него. Для инсценировки «самоубийства» нужны профессионалы. Тем временем Хейтер, наверно предположивший, что я правильно пойму содержание листеровской записки, начну задавать щекотливые вопросы, вынудил Дейнджерфилда меня уволить». Послышался невеселый смех Стрейнджа. «Если бы он только догадывался, как мало ваш покорный слуга разбирается в происходящем, то не утруждался бы. А так он прибавил себе лишних хлопот. Знай он, что мне нужен лишь Листер, то решил бы держать своих ищеек — две из них подыхают теперь на дороге — на привязи. Смех, да и только, как вы бы, Джеймс, выразились.

И последнее, пока я не замерз до костей: чем глубже я заберусь в это дело, тем скорее до Хейтера дойдет, что есть утечка информации. Поняв это, он немедленно перекроет любые возможные источники утечки. Джеймс, не забывайте — вы не избавлены от подозрений, хотя и работаете с ними вместе. Поскольку у вас особый доступ, проверять, вероятно, будут особенно тщательно. Может быть, проверка уже идет. Теперь сотрите запись — и за дело!»

Раздался легкий щелчок. Квитмен перемотал пленку чуть вперед и нажал на «пуск». В полутемную комнату полилось «Адажио» Альбинони.

Квитмен поднялся, поставил на огонь чайник. Странно, но его не так взволновали откровения Стрейнджа по поводу Листера, как угроза разоблачения без его ведома. Неожиданно глубоким смыслом наполнилась ничем не примечательная встреча вчера.

Он прибыл по приглашению штаба безопасности на обсуждение операции по наблюдению и слежке. Его приглашали в первый раз, но ничего странного в этом не было. Квитмен обрадовался возможности расширить свой кругозор.

Штаб безопасности располагался в подвале безликого здания на Нортумберленд авеню. Начальник оперативной службы Тернер — медлительный великан с фамильярными замашками и ослепительной улыбкой — неплохо знал Квитмена заочно: они часто беседовали по телефону. Когда Квитмен зашел в жарко натопленную комнату оперативного отдела, Тернер разговаривал с худым мужчиной в очках. Меланхолическое выражение лица посетителя показалось Квитмену знакомым, но почему, он вспомнить не мог. При виде Квитмена Тернер прервал беседу.

— Джеймс, вы, кажется, не знакомы с Алеком Ривом.

— Здравствуйте, — Рив и Квитмен пожали друг другу руки. Красные глаза Рива чуть сузились в знак приветствия. И беседа потекла снова — о работе, семье, верховой езде…

— …совсем заблудился в Донкастере. Лошадь попалась плохая.

— Вы ездите верхом? — поинтересовался Тернер, вовлекая Квитмена в разговор.

— Да я… — начал Квитмен.

— На наездника вы не похожи, — заметил Рив. — Господи, если бы не лошади, я бы с ума сошел от этой работы!

— Точно, — откликнулся Тернер.

На мгновение Квитмен увидел яркие краски, беговую дорожку, услышал смех и цокот копыт. Он подумал, что стремление этих людей выбраться на природу можно понять — ведь обычно их дни проходят в подземных помещениях или на заднем сиденье автомобиля при наблюдении за объектом.

— Знаешь, Гораций, — выговорил Рив, — мы, пожалуй, не скакали вместе со времен Листера.

— Да и после слежки не удавалось.

— Вы наблюдали за Листером? — вмешался в разговор Квитмен. Он был поражен. Ни Хейтер, ни Прис об этом не знали.

Рив бросил взгляд на Квитмена.

— Наблюдали.

— За Ричардом Листером? — глупо повторил Квитмен.

— Он был сущий дьявол, — ответил Рив, а Тернер добавил:

— Ловко водил нас за нос.

— Чем он занимался? — задал Квитмен вопрос.

— Да чем он только не занимался! Каждый день уходил со службы, в руках зонтик, портфельчик и «Дейли телеграф»… Образцовый клерк. Но стоило ему добраться до Паддингтона, он полностью преображался. Точно, Гораций?

Тернер кивнул.

— Домой ехать и не думал. Неудивительно, что его жена завела любовника. Потом мы его потеряли.

— Не понимаю.

— Едва дело приняло интересный оборот, у нас его отобрали. Передали его в армейскую разведку, бог знает почему. А там прошляпили. Как можно было допустить, чтобы он покончил с собой?

— Видите, Джеймс, — произнес Тернер, — какая у нас паршивая служба.

— Вижу, — согласился Квитмен. Информация была ошеломляющей.

Рив задумался, потом сказал:

— Если дело Стрейнджа пойдет так и дальше, может открыться что-нибудь любопытное.

— Пока его не заберет армейская разведка, — присовокупил Тернер.

— Она что, не входит в лондонскую службу безопасности? — удивился заинтригованный Квитмен.

— Нет, — поспешно ответил Рив, — у них база в Олдершоте.

— Правильно, — подтвердил Тернер. — А заправляет там парень по фамилии Мэттьюз. Я не ошибся? — обратился он к Риву.

— Все верно. Полковник Мэттьюз, — повторив фамилию, Рив едва заметно улыбнулся.

Теперь, вспоминая его странную улыбку, Квитмен вспомнил, где прежде встречал этого худыша, Алека Рива. Встреча произошла через несколько недель после поступления на работу в Уайтхолл. Рив вместе с Дейнджерфилдом стояли в коридоре. Коллеги успели показать Квитмену Дейнджерфилда раньше. Лицо Рива врезалось в память. И снова на память пришла улыбка, которой Рив вчера обменялся с Тернером при упоминании имени полковника Мэттьюза. Всю информацию о Листере и армейской разведке Квитмен записал на пленку и передал ее Стрейнджу. Тот, наверное, уже едет в Олдершот. Да, Рив улыбнулся. Это явно не в его характере. Улыбка была удовлетворенной. Так улыбается человек, удачно справившийся с делом. Квитмен забеспокоился. Конечно, Рив подсунул ему крапленую карту, а он прохлопал. Квитмен ломал голову в поисках выхода.

Заскрипела отворяемая дверь. Появилась Лиз. Квитмен поспешно вскочил и зажег свет, поскольку сидел в темноте, уставившись на индикатор магнитофона. Чайник в кухне почти выкипел.

Квитмен поцеловал Лиз.

Ее губы были холодными, но живыми. Он заставил себя думать только о ней.

— Хорошо провела вечер?

— Так себе. Обычное сборище. И я не встретила писателя моей мечты.

— Это кто?

— Джеймс, что с тобой? Утром, уходя, ты сам пожелал мне с ним встретиться!

— Ах да, запамятовал. У меня был трудный день. — Квитмен думал: есть ли смысл ехать теперь в Олдершот?

— Оно и видно. Удачно сходил в магазин?

— Да-да, — рассеянно отозвался Квитмен и вспомнил: — Я же купил тебе подарок к рождеству.

— Подарок? Как мило! А что это?

— Сейчас увидишь. Сроду не догадаешься. — Из кармана пальто он вынул бумажный пакетик.

— Ах, Шопен! Мессиан! Чудесно! Нужно сейчас же поставить. А что ты слушал без меня?

— Так, кое-что по работе. — Лиз знала, что некоторые материалы диктуют на пленку. Может, с утра пораньше покружить в окрестностях Олдершота, есть шанс перехватить Стрейнджа?

— Дай послушать! — Квитмен отметил, что Лиз чуть навеселе. — Про твою секретную жизнь!

— Нет! — отрезал он и тут же устыдился своей слишком бурной реакции. Кассета Стрейнджа, повинуясь нажатию пальца, с треском вылетела из магнитофона.

— Ты что, мне не доверяешь?

— Доверяю, конечно. Но здесь… здесь ровным счетом нет ничего интересного. — Он мягко забрал у нее кассету с музыкой Шопена и вложил ее в магнитофон. Музыка затушила начало ссоры из-за секретности.

— Хочешь кофе?

— С удовольствием. — По ее тону Квитмен понял, что Лиз дожидается подходящего момента. Мысли упорно возвращались к Риву: возможно, его улыбка ничего не означала. При желании его всегда можно вывести на чистую воду. А сообщение группы наблюдения он всегда сможет подправить.

Позднее, уже в постели, он спросил Лиз, докуривавшую в темноте последнюю сигарету:

— Ты никогда не задумывалась об этике своей работы?

— Нет. Ничего порочного в рекламе нет.

— За исключением глупой улыбки. Что написано на лице, то и в голове, никакого умения не надо.

— При чем тут этика? — Лиз повернулась к нему. — Милый, что тебя мучит? Что? Эта пленка с работы?

Квитмен был сам виноват, что не сумел избежать вопроса.

— Нет, пленка тут ни при чем. Дело обстоит сложнее, в том, как мы все себя ведем. На службе, я имею в виду. Вопрос не в том, что нельзя прочесть чужие мысли, а в том, что эти мысли очень часто оказываются опасными и смутными. — В голове Квитмена мелькнуло, как Стрейндж едет мимо казарм.

— Опять ты, милый, благородно лжешь, правда? — Это была их общая шутка, но Квитмен не рассмеялся.

— Нет, это гораздо хуже, чем ложь.

— Коррупция?

— Хуже.

В притворном ужасе Лиз понизила голос.

— Содомия?

На сей раз Квитмен улыбнулся в темноте.

— Ты улыбаешься, а?

— Да, но все-таки хуже содомии. — Чтобы почувствовать себя в безопасности, ему захотелось все рассказать Лиз. Но нет, нельзя.

— Политическое убийство? Ты что, кого-нибудь прикончил?

— Не совсем. Но в управлении один человек покончил с собой, по крайней мере, это наша версия, но Стрейндж доказал… — Квитмен чуть было не произнес слово «убийство», да Лиз перебила:

— А я думала, Стрейндж — в отставке.

— Действительно, но связей не теряет. — Квитмен отвечал уклончиво, боясь и сказать лишнее, и оставить все в себе.

Лиз поцеловала его. Они крепко обнялись. На несколько минут Квитмен забыл свои страхи.

Когда он проснулся, было очень тихо. С неохотой вылезая из кровати, он направился в туалет. Там он снова прослушал кассету, а бачок над головой ворчал с укоризной.

17

«Ни за что бы не поселился в Олдершоте, — думал Стрейндж, проезжая мимо сборных казенных домиков, — даже если бы служил в армии». Главные казармы за колючей проволокой теперь уже охранялись танками со стволами, запорошенными снегом. На перекрестке подъездных дорог находился контрольно-пропускной пункт. Остальные входы на огороженную территорию были заблокированы бетонными плитами. Но, несмотря на все меры предосторожности, база казалась необычайно уязвимой в этой утренней тишине.

Стрейндж, хорошо знавший местность со времен войны и частых посещений штаба разведки корпуса, все же несколько раз ошибся, прежде чем отыскал нужное ему здание неподалеку от жилых помещений офицеров. Дежурный офицер посмотрел на потрепанный «вольво» с подозрением.

— Если не возражаешь, шеф, ставь машину здесь. И дожидайся в ней. Я пошлю своего человека.

Стрейндж безропотно подчинился и положил на руль развернутую газету. В Лондоне снова бомбы. Молодой солдат с планшетом склонился к окошку.

— Доброе утро, сэр. Что вы хотите?

— Я по личному делу. Мне надо повидаться с полковником Мэттьюзом, Барнаби Мэттьюзом. Знаете такого? Позвоните ему и скажите: приехал Фрэнк Стрейндж.

Рядовой заглянул в свой планшет.

— Полагалось бы заполнить анкету, но если вы хотите просто послать ему записку, думаю…

— О’кэй, мальчик! — Стрейндж подмигнул. Скрипя сапогами, солдат отошел к контрольно-пропускному пункту. Охрана глазам не поверила, когда полковник Мэттьюз торопливо пересек площадь, обнесенную проволокой. «Фрэнк!» — крикнул он, пролезая под ней.

Розовый и радостный, Мэттьюз имел вид подтянутого школяра. Его низкорослая фигура не очень годилась для парадов, зато голос он имел громкий и звучный.

Стрейндж отбросил газету на заднее сиденье и с трудом вылез.

— Привет, Барнаби! — произнес он с не меньшим энтузиазмом. Он очень любил Мэттьюза, но его имя всегда выговаривал с трудом. Они пожали друг другу руки.

— Ну, выкладывай, каким ветром занесло тебя к нам? Говорят, ты вышел в отставку. Барбара советовала — напиши, но мы потеряли твою рождественскую открытку с адресом. Корнуол, так ведь?

— Девон.

— Каково в отставке? Тыквы, кабачки, шезлонг в саду, хорошая книга. Знаешь, а я сейчас перечитываю Карлейля. Прекрасное занятие.

Стрейнджу пришло в голову, что дружба с некоторыми людьми живет вечно. Их с Мэттьюзом всегда сближала общая тяга к истории.

— Теперь на прошлое нет времени. Слишком отвлекают текущие дела. Потому-то я здесь. Мне нужна помощь. Можно где-нибудь поговорить с глазу на глаз?

Мэттьюз бросил на него озабоченный взгляд. Все его добродушие как рукой сняло.

— Да ты, Фрэнк, выглядишь усталым. У тебя что-то на уме. Знаешь, старина, у меня из-за недавней заварушки дел по горло, но я позвоню Барбаре. Ты придешь к нам вечером поужинать, и мы покалякаем у очага. Согласен?

— Благодарю тебя. Когда можно прийти?

— В любое время после восьми. Если я запоздаю, поиграй на бильярде, налей себе рюмочку.

— Барнаби, — Стрейндж перешел на серьезный тон, — постарайся никому не говорить о нашей встрече. Дело мое и вправду весьма щекотливое.

— Звучит загадочно, чертовски загадочно. Вечером увидимся. Сумеешь добраться?

— Не волнуйся. Справлюсь у твоего ординарца.

Мэттьюз энергично махнул рукой и поспешил на отгороженную территорию. Распахнутая шинель развевалась как спортивная куртка.

Перекинувшись парой слов с дежурным офицером, Стрейндж сел в машину и покатил из расположения воинской части в город. Для жены Мэттьюза надо было купить цветы и коробку шоколада.

Родословная леди Барбары, происходившей из старинной дворянской семьи, уходила своими корнями в ранние годы царствования Елизаветы I. Мэттьюз был ее вторым мужем. Они поженились в 1946 году, — через четыре года после того, как ее первый муж пал жертвой гестапо в оккупированной Франции. Барнаби работал в военной разведке, но в отличие от большинства сослуживцев остался в армии после войны.

Леди Барбаре досталось родовое поместье. Ее старший брат умер в Испании, а младшего отпрыска семьи не тянуло бороться с тараканами и личинками древоточца в старом доме. После более чем тридцати лет инфляции поместье быстро приходило в упадок. Стрейндж вел машину по изрытой выбоинами дороге, пробиваясь сквозь шквал града, молотившего по аллее королевских дубов и затемнявшего свет фар. Пока машина с трудом проталкивалась сквозь темноту, Стрейндж думал — поведут ли за ним слежку до конца или остановятся под промокшими деревьями в начале дороги.

Единственный огонек светился над входом. Остальная громада, возвышавшаяся над ним, была погружена в темноту. Звонка он не нашел. Толкнув дверь, он вошел внутрь, в сырой каменный холл и по-свойски позвал хозяев. Стрейнджа радовало, что его ждут.

Долгая пауза, отдаленный собачий лай, хлопанье двери, чьи-то шаги, топающие вдали по каменному коридору.

— Хелло, — крикнул Стрейндж громче, сомневаясь, что на его приветствие ответят.

Вскоре показался Мэттьюз.

— Добро пожаловать, Фрэнк. Прошу тебя, тише. Барбара нездорова, поэтому на ужин — только омлет. Добрался нормально?

— Ну и особняк! — восхитился Стрейндж.

— Бремя, Фрэнк, жуткое бремя. Я тебе все покажу, хотя электричество из экономии отключено в большинстве комнат. Откровенно говоря, мы недалеки от банкротства. Ты — один из последних, кто посещает дом в приватном порядке. Я передаю его, вернее Барбара передает, национальному тресту, если тот, конечно, в состоянии содержать его — следующим летом. Мы снимем полдома в другом месте и на досуге займемся игрой в триктрак.

Кухня была вымощена каменными плитами. На телевизоре стояла искусственная рождественная елка. На плите пыхтела керамическая кастрюля.

— Суп? — спросил Мэттьюз, подавая ему бульонную чашку. — Заправляйся. Я только отнесу остальное Барбаре. Приду через минуту.

Стрейндж сидел в кухне, наблюдая, как пар смешивается с тенями на потолке.

— Ну а теперь, — сказал Мэттьюз, с грохотом спускаясь по узким ступенькам, — мы можем расслабиться. Пива?

— С удовольствием.

— Домашнего приготовления. Пинта за десять пенсов — жаловаться не приходится. — Мэттьюз поставил две оловянные кружки. — Неприятностей на работе хватает. Руки опускаются, когда имеешь дело с ничем не спровоцированным насилием. К счастью, кажется, террористы недооценивают способности разведслужбы.

— Ты успешно борешься с ними?

— Надеюсь. Мы выявили схему организации, остается только поставить имена.

Стрейндж подумал, что его собственная проблема немногим отличается от трудностей Мэттьюза.

— А это легко? — поинтересовался он.

— Легко никогда не бывает. Обычные бунтарские затеи экстремистских ячеек. У каждого — своя кличка. Никто не знает, кто кому подчинен. Мы надеемся выловить кого-нибудь из вожаков и устроить сеанс чтения чужих мыслей. Я положил глаз на один подозрительный дом в Фулэме.

— Вы связаны с управлением?

— Обычное сотрудничество. Каждый старается перебежать другому дорогу. — Мэттьюз рассмеялся и отодвинул бульонную чашку. — Ты омлет любишь?

— G удовольствием отведаю.

— Сейчас будет готов. Знаешь, единственный раз, когда я себя чувствовал в министерстве незаменимым, это когда мы вместе, в шестьдесят восьмом, провернули ту незабываемую операцию.

— Да, успех нам сопутствовал, — улыбнулся Стрейндж при этой похвале.

— Весело было тогда работать, — вспоминал Мэттьюз. — Но с тех пор чудо не повторялось.

— Ас кем ты имеешь дело теперь?

— С твоим уходом в управлении воцарилась неразбериха. От Хейтера ничего не добьешься. Твой преемник — как его?

— Гай Прис.

— Чересчур деловит. Думаю, единственный, с кем дело идет, это Дейнджерфилд. А он для меня — загадка.

Стрейндж решил, что пора несколько изменить тему беседы, и отважился на вопрос:

— А как с Листером?

— Так он тебе рассказал, да?

На секунду, неправильно поняв вопрос, Стрейндж испугался.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он быстро.

— Я получил от Дейнджерфилда указания, что это в высшей степени секретно. Даже Хейтер не в курсе.

Стрейндж был ошарашен. Он бессмысленно уставился на Мэттьюза. Значит, Дейнджерфилд занимался делом Листера, возможно, продолжает им заниматься… Понятно, что никто не знает про это. Он глубоко вздохнул. Нужно расслабиться, иначе сразу выложишь все свои козыри. Придется еще разок рискнуть, но с умом.

— В том-то и дело, Барнаби, что мне он не сказал. Поэтому я здесь.

Мэттьюз, суетившийся над плитой, повернулся к Стрейнджу.

— Ты созрел для омлета? — спросил он.

— Пожалуй, да.

Мэттьюз поставил тарелку на стол и с преувеличенной вежливостью предложил перец и соль.

— Что происходит, Фрэнк? — спросил он без обиняков, глядя в лицо Стрейнджу.

«Сколько же придется выложить, чтобы развязать ему язык?» — подумал Стрейндж. Поиски информации странным образом не вязались с дружбой.

— Ты удивишься, если я скажу, что меня не вовремя отправили в отставку? — задал он встречный вопрос. Мэттьюз посмотрел на него озадаченно.

— Фрэнк, я скажу то, что все думают. Никто не понимает, почему ты вдруг решил уйти в отставку.

— Барнаби, ты меня не понял. Я не собирался уходить, меня вынудили к этому.

— Тебя уволили! — воскликнул Мэттьюз. — Вот тебе раз! Из министерства никого не увольняли бог знает с каких пор!

— И тем не менее. Ну, положим, я — исключение. Я ушел — в сущности, это не было увольнением — из-за Листера. А точнее, я вышел в отставку, потому что Дейнджерфилд дал мне понять, что моя репутация как начальника управления подмочена из-за дела Листера. Отставка — единственный почетный выход.

— Неудивительно, почему Листер возражал против слежки.

— Ты понимаешь теперь, почему я так заинтересован в открытиях и разоблачениях Листера?

— Почему ты не доверишь министерству действовать в твоих интересах?

В первый раз за вечер Стрейндж рассмеялся прежним раскатистым смехом. В пустой кухне гулко откликнулось эхо.

— Да ведь министерство печется о своих собственных интересах и зовет их национальными.

— Это, Фрэнк, для меня слишком цинично. Так далеко я с тобой не пойду. Иногда мне приходит в голову, что министерство управляется какими-то ошалевшими безумцами, но они работают как раз ради того, что зовется национальным благом. Такой уж им выпал жребий.

— Да, Барнаби, но в то же время я узнал, что во имя этих идеалов совершаются предательства.

— Фрэнк, ты говоришь загадками. А от нас в разведке требуют разгадок.

— Листер умер в день моей отставки, — сказал он. — Неважно, чего добивался Дейнджерфилд. Я полагаю и, как оказалось, правильно, что в управлении ничего делать не станут. Со вздохом облегчения Хейтер закроет досье по делу Листера и отправит его в центральный архив для будущих историков.

— Гм…

— Вот как Хейтер действует в национальных интересах. — Стрейнджу хотелось вытравить из своего голоса всякую горечь.

— Извини, Фрэнк, — посерьезнел Мэттьюз. — Не могу с тобой согласиться.

— Не будем обсуждать, правятся тебе мои суждения или не нравятся, — промолвил несколько заносчиво Стрейндж, — а ты как бы поступил на моем месте?

— Я, — ответил Мэттьюз с ударением, — набрал бы полдюжины мартовских червей и отправился бы на рыбалку. — Он улыбнулся и продолжал, — но ты, при твоем занудстве, твердишь себе: «Хочу знать, чего добивался Листер». — Мэттьюз по-дружески похлопал его по плечу. _ Пойми меня правильно, Фрэнк. Я хочу сказать, что ты на голову выше нас всех.

— Ты гораздо лучше научился читать чужие мысли, — ответил Стрейндж. — По моим данным, Листер действительно добивался того, что весьма смутило бы управление…

— Я бы подумал… — начал было Мэттьюз.

— Потому что, несмотря на мои предубеждения, обнаружилось, что Листер был прав.

Мэттьюз затряс головой.

— Извини, Фрэнк. Не знаю, откуда ты берешь свои данные, но я рад, что ты пришел ко мне. Уверяю тебя, Листер ничего хорошего не добивался.

— А чего он добивался? — В голосе Стрейнджа прозвучало раздражение.

— Мы следили за ним всего несколько недель — только в дневные часы, но и этого оказалось достаточно. Все то время он вел себя весьма странно. Веришь ли, он менял свою внешность в мужском туалете на Паддингтонском вокзале и навещал очень странных личностей.

— Кого же?

— Ну, этого типа с телевидения. Парня, замешанного в скандале. Понимаешь, о ком я. Такой высокий, гибкий и стройный, настоящий красавец.

— У меня нет телевизора. Чем он занимался?

— Журналистикой, брал у всех интервью, чертовски знаменитый, ты наверняка его знаешь.

— Роланд Селзер, что ли?

— Точно. Пресловутые интервью Селзера. Человека, которого все ненавидели.

— Листер встречался с Селзером?

— Подозрительно, не правда ли?

Стрейндж промолчал.

— Кого еще навещал Листер?

Мэттьюз задумался.

— Ах, да. Известного тебе Фентона, члена парламента, левого лейбориста, разделяющего политическую линию газеты «Трибюн». Он имел с ним долгий разговор.

— Вы прослушивали?

— Нет. Я же говорил, что операция была организована на низком уровне.

— Все это мне вовсе не кажется особенно подозрительным.

— Эх, Фрэнк! Фентон давно уже отправлен на свалку.

Стрейндж отметил, что Мэттьюз, как и любой другой, верит в то, что тут не обошлось без «руки Москвы».

Это почему-то вызвало в нем раздражение, но он подавил его и спокойно спросил:

— Что еще натворил Листер?

— Имен не помню, но он посетил профсоюзных деятелей левого толка, дельцов с сомнительной репутацией из «Импорт — экспорта», торговца оружием в Бирмингеме, пару проштрафившихся консультантов по компьютерам. Боже мой! Он даже сунулся в советскую постоянную торговую миссию. А когда не якшался с леваками, на каждого из которых в управлении заведено досье, то ублажал дома жену.

— Счастливый брак?

— Вряд ли. Был еще третий, кто помогал ему в постели.

— А что произошло ночью перед его смертью?

Набив табаком трубку, Мэттьюз поднес к ней огонь и повертел в руках спички. Он говорил, не разжимая зубов.

— Действия Листера сбивают с толку. Ночью он вернулся в Челтнем. Мы были убеждены, что зацепим его утром. Тогда и узнали, что он покончил с собой в Уайтхолле.

— Думаешь, самоубийство?

— Уверен, Фрэнк. — Мэттьюз глубоко затянулся. — Вообще-то мне на все наплевать. Не думаю, что здесь были какие-то скрытые пружины. Для самоубийства у него имелось множество причин, хотя с другой стороны, он водился с людьми, которые, будь им на руку, избавились бы от него. Может, обнаружилось, что он запутался.

— Как ты думаешь, чего они добивались?

— Не морочь себе голову, Фрэнк. Листер имел доступ ко всем банкам информационных данных. Разве не понятно, чего от него добивались?

— Понятно, — сказал с сомнением Стрейндж, — но тогда почему Дейнджерфилд не реорганизовывает управление теперь, после моего ухода?

— Ты же не знаешь. Может, и перестраивает. Дейнджерфилд хитер. — Мэттьюз поставил кружку на стол. — Прости, Фрэнк, но корабль тонул, когда ты был на капитанском мостике, и тебе придется нести наказание. Это жестокое старое правило. Но надеюсь, ты переживешь и получишь удовольствие от преждевременной отставки. Пенсию у тебя не отнимут. Я бы все отдал, лишь бы оказаться на твоем месте.

Молчание огромного дома как бы подтверждало изрекаемые Мэттьюзом формулы здравого смысла. Полковник запустил пальцы в волосы, откидывая их назад.

— Пойду взгляну на Барбару. Наливай себе пива. За такую цену — десять пенсов пинта — поди найди Другое.

Стрейндж пододвинул к себе высокую пивную кружку и налил ее до краев. Мэттьюзу, подумал он, вряд ли было трудно установить, что поведение Листера доказывало его лояльность. Но если человек заранее во всем уверен, тем более что доказательств нет… Давенпорт, к примеру, не согласился бы с Мэттьюзом, хотя Давенпорт в курсе всех дел. В самоуверенных ответах полковника содержалось нечто, раздражающее Стрейнджа. Он и забыл, насколько консервативны эти военные.

На сей раз Мэттьюз вернулся с улыбкой.

— Спит спокойно, — сообщил он. — Утром, надеюсь, будет лучше. Очень она расстроилась, что тебя не увидит.

Стрейндж передвинул кружку по столу как шахматную фигуру.

— Еще одна просьба, — произнес он, — сохрани нашу беседу в тайне, ладно?

— Кому это интересно? — удивился Мэттьюз.

— Тебя могут спросить.

— Кто?

— Хейтер.

— Почему? — всполошился хозяин. — Разве за тобой следят?

— Ты попал в точку, — спокойно подтвердил Стрейндж.

— Боже мой, Фрэнк, а я и понятия не имел! Ты немедленно должен уйти. Может получиться нескладно.

— Конечно, может. — Холодно и оценивающе Стрейндж посмотрел на Мэттьюза. — Извини, Барнаби. Я приехал в Олдершот потому, что думал: вот человек с государственной службы, который ни во что не ставит устаревшие предрассудки.

— Спасибо большое.

— А вместо этого передо мной человек, которым, как и другими, владеют нелепые предубеждения.

— О чем ты, черт возьми? — уставился Мэттьюз на гостя.

— Да все о том же: был бы тем, кем я тебя считал, то плюнул бы на то, что тебя будут допрашивать, если бы верил, что я действую в защиту интересов страны. В конце концов, именно за их защиту тебе и платят деньги.

— Думаешь, я утратил чутье?

— Дело не в этом. Скорой просто умываешь руки.

— Как ты смеешь!

«Даже в гневе, как и во всем остальном, — подумал Стрейндж, — Мэттьюз не отличается оригинальностью».

— Позволь перед уходом объяснить, что именно я имею в виду. Вы настолько загипнотизированы мнимой угрозой, о которой каждый вечер твердите в клубе, что не видите, что у вас самих творится под боком. А стоит кому-нибудь вроде Листера появиться и ткнуть вас носом в настоящую угрозу, как вы отказываетесь ему верить. Частично я виню себя. Наша встреча и беседа помогли мне лучше понять, почему Листер потерпел неудачу.

— О чем ты там толкуешь?

— Да все о том же. С какой стати Куперу, Эллисону и Листеру подчиняться приказам из-за «железного занавеса»? — Стрейндж говорил твердо. — Угроза извне, в которую я, ты да и любой в Уайтхолле были приучены верить, чтобы удержаться в своих административных креслах, гораздо менее реальна, чем враги, которых мы вскармливаем здесь, сами. Если позволишь, я приведу тебе пример стереотипа исторического мышления. Мы, бывало, тешились такими несуразностями вместе. Ты, я и тысячи нам подобных верят, что на нас нападут красные. А раз так — мы и будем ждать нападения извне, несмотря на то, что на самом деле враги действуют среди нас. Знаешь, Барнаби, мы — сборище прирожденных шовинистов.

Апелляция к старой дружбе слегка растрогала Мэттьюза.

— Я всегда знал, Стрейндж, что ты патриот.

— Надеюсь, да. Но не тогда, когда под предлогом защиты родины такие, как ты и Хейтер, идут на все, лишь бы скрыть истинное положение дел. Ты предпочитаешь спасти свою шкуру, нежели разобраться в существе дела. И будешь драться с несуществующими врагами просто, чтобы доказать, что ты в состоянии еще драться. Этим отчасти и объясняется твоя слежка за Листером…

— Извини, Стрейндж, но мне приказали.

— Конечно, приказали. Из-за Листера и заварилась вся каша, но никому до этого нет дела, а меньше всех — тебе и Хейтеру. Листер — угроза начальству, которому вы угождаете и льстите. Ошибка Листера состояла в том, что он, заподозрив «некое высокопоставленное лицо», не побоялся сказать об этом. И Листера затравили. Я думал, что иду по ложному пути. Потому сюда и пришел. Я стал начальником, но не от рождения. В отличие от тебя. И ни на ком из их дочерей не женился. — Изумление в глазах Мэттьюза сменилось бешенством, но остановить Стрейнджа было уже невозможно.

— Благодаря моим способностям меня приняли в привилегированную школу. Я сам пробился в жизни. Снимал комнатушки. И тридцать лет мирился с классовым недоверием к простым людям. Считается, что у них примитивное мышление.

— А ты сам никому не доверяешь.

— Нет, просто сержусь на всех. Недоверие, о котором я говорю, имеет глубокие социальные корни. К тому же замешено на классовом страхе.

— Стрейндж, куда, черт возьми, ты клонишь?

— Не перебивай. Хейтер — старый служака, чем-то похожий на тебя. Он жалеет о катастрофическом падении национального престижа. Необходимо время, чтобы сознание нашего падения проникло под толстые военные черепа. — С удовлетворением отметив тревогу на лице Мэттьюза, Стрейндж продолжал: — Но если в конце концов они это осознают, им будет не по себе. Чтобы сохранить остатки былого могущества, соображают они, даже если распад идет полным ходом давно, нужно рассчитывать каждый шаг. Барнаби, я говорю об утрате идеалов среди людей, которые правят страной. Хейтер и ему подобные в министерстве творят, что хотят, пока еще в их власти поддерживать то, что осталось от общества, давшего им так называемую свободу. Они так же неразборчивы в средствах, защищая эти руины, как и, по их мнению, люди, которые грозятся разрушить их до конца. Фактически Хейтера волнует одно: управление, его маленькая империя, может сыграть решающую роль в последнем сражении. Меня потому-то и выпихнули, что я угрожаю испортить ему крестовый поход. Хейтер прекрасно понимал: получи я хоть малейшее представление о содержании докладной Листера, расследование не кончилось бы без выяснения личности «высокопоставленного лица». Странно, до тех пор, пока я не вляпался в эту гнилую кучу, я не видел реальной причины своей опалы. Да, признаюсь, мне горько, я жажду мести и не скрываю этого. Думаю, что имею на это право, знаю, что докажу в конце концов свою правоту.

— Хочешь знать мое мнение? — ледяным голосом спросил Мэттьюз. — Ты пьян.

Стрейндж грохнул кружкой по столу.

— С этого, что ли?

Мэттьюз вскочил на ноги.

— Уходи! Ты спятил! Ты болен! Убирайся!

Стрейндж с достоинством встал со стула. Никогда в жизни не чувствовал он себя более серьезным. Волоча ногу, он брел по коридору. Позади молча следовал Мэттьюз. С замком Стрейндж справился сам. Падал снег, небо было ясное, мерцали зимние звезды. Мэттьюз захлопнул дверь. Стрейндж взглянул в глубокую синюю пустоту и громко расхохотался.

18

Верзила Селзер неуклюже пригласил Стрейнджа в гостиную просторной квартиры, расположенной на первом этаже, и, не произнеся ни слова, рухнул на пол и тут же захрапел. Всюду царил хаос. На полу валялись бутылки, тарелки, кружки. На окне кисла в картонном стаканчике сметана, на телевизоре валялись остатки засохшей пиццы. Единственный свет в полумраке зимнего дня исходил от электрического камина с раскаленной решеткой.

Воспользовавшись случаем, Стрейндж осмотрел квартиру. Она состояла из донельзя замусоренной кухни и большой спальни с неубранной постелью. Сад, раскинувшийся за высокими окнами, имел унылый вид. Летом, подумал Стрейндж, когда вырастут цветы, он сделается зеленым, безликим местом для отдыха и чтения воскресных газет. Зимой же он поражал своей покинутостью и безлюдьем. На вязе у стены ломился сук. Стрейнджу стало неприятно, что никто не удосужился спилить его и убрать.

Чувствуя себя взломщиком, он вернулся в гостиную. Одетый в спортивную куртку и джинсы, Селзер храпел, раскинувшись на полу, положив руку на телефон. Пока Селзер спал, можно было представить, чем он занимается. Пачки листков в картонных папках, написанных начальниками тюрем, левыми профсоюзными деятелями, проштрафившимися чиновниками, звездами кино неопределенного пола, взяточниками-парламентариями, словом, персонажами многих его знаменитых интервью. Некоторые листки были неосторожно подписаны. Куча фотографий в рамках, сваленных в углу за телевизором, изображала различные торжества, благотворительные праздники и театральные премьеры.

Приготовив себе чай на кухне, Стрейндж нашел сухое молоко и расположился на кушетке с двумя альбомами вырезок, взятых с полки в шкафу. Прослеживая карьеру Селзера, он дошел до момента, когда тот то и дело летал через Атлантику ради еженедельных интервью в Лондоне и Нью-Йорке. Тут Селзер пришел в себя.

— Привет, — произнес он, почти не шевелясь.

— Здравствуйте, — Стрейндж неловко поднялся, обращаясь к впавшему в прострацию Селзеру, — меня зовут Фрэнк Стрейндж, я друг…

— Ладно, — прервал Селзер, голос его звучал с профессиональной уверенностью, но внешний облик разительно не вязался с образом развязного преуспевающего журналиста. Тугие каштановые кудри развились и поблескивали седыми прядями. Лицо небритое, глаза явно утомлены. С вялой апатией он привалился к стене. Стоило ему заговорить, как рот, привыкший в иные лучшие времена выражать иронию, сарказм, насмешку или презрение, сложился в безжизненную и мрачную гримасу. На верхней губе, в углу, запеклась болячка.

— Ладно, — повторил он. — Ты не тот, кто недавно сюда припирался. А где тот?

— Я пришел, — пошутил Стрейндж, — сам по себе.

— Не видел, часом, убежавшую красоточку? Блондинку?

— Не видел. Квартира была пуста, точно знаю.

— Значит, смылась пораньше. — Пошарив в прорезном кармане куртки, Селзер вытащил папиросную бумагу и пачку табаку. — Куришь?

— Спасибо, нет.

— И не пьешь, судя по виду, — вертя табак в пальцах, Селзер с трудом приходил в себя. — Ты не с Би-би-си, верно? Если оттуда — убирайся сразу. Этим дерьмовым заведением я сыт по горло. — Селзер произносил слова с английской жеманной медлительностью, словно сознавал, что исполняет роль, но не уверен, к месту ли она.

— У меня был друг по имени Ричард Листер, — начал Стрейндж, — полагаю, он был у вас несколько месяцев назад.

Селзер насыпал в табак марихуану. Наконец он отвлекся от своего занятия и произнес:

— Правильно полагаете, мистер…

— Стрейндж, Фрэнк Стрейндж.

— Звучит знакомо.

— Наверное, он говорил вам обо мне. Мы вместе…

— Он кто?

— Ричард Листер. Тот, кто у вас был, мой приятель.

— Но не мой. — Селзер лизнул папиросную бумагу и свернул неуклюжую самокрутку. — Может, и был, — добавил он, прислушиваясь к отзвуку своего голоса. Селзер сделал затяжку и механически сунул закрутку Стрейнджу.

— Благодарю, не надо, — холодно уклонился гость.

— Да-а, — выдохнул Селзер. — Листер… Ну и жуткий тип.

— Почему? — приступил Стрейндж к обычной мазере допроса.

— Он знал очень много, всю подноготную.

— О вас? — предположил Стрейндж.

— Да-а… Колдун какой-то. Словно собственный некролог читаешь. А он еще сыпал подробностями, вроде: затем вы отправились в Нью-Йорк и взяли интервью у X, Y и Z. — Последнюю букву Селзер произнес на американский лад.

— Чего же он хотел от вас?

— Сказал, что пишет статью о моей карьере для какого-то журнала, — Селзер сделал паузу. — Подумать только, он сказал — фотограф придет через неделю! Статьи я так и не увидел. Наверно, ваш друг чокнутый. У меня таких было навалом.

— Вас удивит, если я скажу, что Листер занимался борьбой с терроризмом.

Селзер дернулся.

— Эй! Нечего из меня дурака строить! Сами-то вы кто?

— Уже вам сказал. Фрэнк Стрейндж. Из службы безопасности.

— С какой стати? — голос Селзера слегка заплетался. — Упаси бог!

Стрейндж достал свой просроченный пропуск. Селзер взглянул с любопытством и спросил:

— Знаете парня по имени Корнелиус?

— А кто он такой?

— Откуда мне знать, черт возьми! Просто он назвался Корнелиусом.

— На кого он похож?

— Здоровый такой блондин, во рту полно золота. Голландец. Знаете его?

— Скорей всего он работает в другом отделе, — сказал Стрейндж осторожно.

Селзер, казалось, позабыл о своем вопросе.

— И чего я с тобой говорю? — спросил он себя задумчиво.

Но Стрейндж оставил фразу без внимания, его занимал Листер.

— Сколько раз вы разговаривали с Листером?

— Не один. Уж эти встречи! Он трещал как пулемет. Встреч было две, а казалось, гораздо больше!

— Отчего?

— Ну, в первый раз, как я говорил, он появился, чтобы узнать обо мне абсолютно все. Просмотрел вырезки, проглядел телевыступления. И задавал вопросы. Вечно вопросы, только вопросы.

— Какие именно?

— Дерьмо. Не помню. Да все подряд. Был ли я женат? Кто мои друзья? Каковы мои политические взгляды? Путешествовал ли я? С кем? Он не церемонился. Хотел знать, сколько я зарабатываю, играю ли на бирже. — Селзер рассмеялся, — я посоветовал ему обратиться к моему адвокату, — Селзер запнулся, — про меня он тоже дерьма поднабрал.

— Какого?

— Например, я как-то собирался стать страховщиком у Ллойда. Тут мы с Листером едва не подрались. Дошлый был парень, все знал.

— Потом он заходил еще раз?

— Да-а.

— А зачем?

На сей раз он бил в одну точку. Заявил, что провел кое-какие изыскания, и очень интересовался интервью с Фентоном.

— О чем это?

— Ты становишься вроде него. — Селзер обвиняюще ткнул в Стрейнджа закруткой, но потом смягчился. — Интервью с Фентоном вызвало у вас настоящий скандал.

— Извините, я не смотрю телевизор.

— Счастливец. Стоит только подумать… — Селзер запнулся и перешел на другую тему. — Ладно. Я брал интервью у известных людей. — Он взмахнул рукой. — У знаменитостей, богачей, красавиц. Беря интервью у известных, сам становишься известным. Ничего себе слава, наверно, думаешь ты, — Селзер оживился. — Эй, хочешь посмотреть запись, где я расспрашиваю архиепископа. Жаль, забыл о чем, может, о святой троице. — Селзер хихикнул. — Сущий вздор.

— Благодарю, не надо, — ответил Стрейндж с отвращением.

— Ладно. Мне все сходило с рук потому, что я орудовал верными фактами. Я вел себя грубо, нахально, вульгарно, но всегда был прав. Боже мой, знал бы ты, сколько усилий затрачивается на некоторые телеинтервью!

— Да, — согласился Стрейндж, — это, наверно, необыкновенно трудно.

— Ладно, — Селзер словно оправдывался, — все это просто шоу-бизнес, а я родился для него, не так ли? Пусть даже я и посещал Оксфорд. Работал для постоянных телепрограмм Независимого телевидения. Выступал как политический комментатор. Все звезды на одно лицо — глупые, как гуси, тщеславные и часто ленивые. Хотели одного — покривляться в косметике перед камерой. Я скоро устал, даже когда показывал, что они представляют собой на самом деле. Затем меня переключили на людей, занимающих высокие посты — епископов, судей, членов парламента, правительственных чиновников, крупных предпринимателей, полицейских генералов. Если до них удавалось добраться. Бог знает, до чего тщеславными и глупыми оказалось большинство из них, но, по крайней мере, у них имелись идеи, пусть даже почерпнутые из только что прочитанных книг. Во всяком случае, в те дни я играл честно, неплохо справлялся с работой и со всем остальным. — Селзер пососал самокрутку и уставился не мигая в огонь. Потом заговорил снова.

— А дальше дела стали идти все хуже и хуже, вернее, в стране все пошло кувырком. Тебе, Фрэнк, не надо разжевывать, дальше еще хуже будет. Мне-то еще повезло, я пошел ко дну до начала конца. Но и тогда уже было плохо. Политика становилась все более порочной, порой скатывалась к чистой уголовщине, денег не хватало, а люди превращались в трусов. Но дальше будет еще хуже. Чем занимаюсь я? Наблюдаю за происходящим. Это теперь называется — «Интервью Селзера». Неделю за неделей я беру интервью у людей, управляющих этой проклятой страной и делающих вид, что все идет отлично. Со временем становится невмоготу, и я начинаю говорить, что это далеко не так. Или выявляю язву и подвожу к мысли, что мириться с ней нельзя. Дело как раз по мне. Я приобретаю репутацию разгневанного левака. И ничего. Повсюду мне подражают, но ведь я — на экране, а в жизни нужно действовать или подыхать. Поэтому теперь я действительно ненавижу британское общество, а зрители его любят. Из любви я извлекаю деньги, кучу денег, но я-то на телевидении и мы подсовываем им суррогаты. Итак, я кончил тем, что брал интервью у интеллектуалов, политиков, умных банкиров, а они, вернее большинство из пих, дрались из-за меня за честь продать свои автобиографии. А я проделывал с ними то же, что и со звездами варьете и дрессировщиками в начале своей карьеры. Я подлаживался к ним и мешал с общим дерьмом. Мешал с банальными фактами. Я — непревзойденный телеанархист, хамелеон, меняющий свой цвет. Пятьдесят тысяч фунтов в год — такова ставка самого высокооплачиваемого, пользующегося успехом великого марксистского инквизитора. Ты не веришь? И тут я влип в интервью с Фентоном. — Селзер сделал глубокую затяжку.

— Ну и что?

— Знаешь, кто такой Фентон?

— Лейборист, член парламента.

— Лейборист? Троцкист. Называет себя левым, сторонником «Трибюн», но ярлыки ничего не значат. Он из тех парламентариев, что живут в коммунальных квартирах, ездят на дерьмовых автомобилях и пишут на клозетной бумаге. Понял?

Стрейндж кивнул.

— Ну, я пригласил его для передачи. Приглашение он принял. Чертовски удачный ход. Он никогда раньше не был в телестудии. По его понятиям, это — коварный трюк капиталистов, чтобы сбить массы с революционной тропы. Возможно, он был прав, но прийти пообещал потому, что я «экстремист» и не похож на остальных. Понимаешь?

Стрейндж кивнул головой.

— Но подлинная причина приглашения заключалась в том, что мне сообщили…

— Сообщили? Кто?

— Надежные ребята, — уклончиво ответил Селзер.

— Какие ребята? — наседал Стрейндж.

— Слушай, — заволновался Селзер, — я не могу расколоться, понял? — В голосе его прозвучало беспокойство. — Замнем. Мне намекнули, что у Фентона открыт счет в швейцарском банке, капиталы вложены в прачечные и бог знает во что еще. Вдобавок высказывались предположения, что он замешан в торговых сделках между Востоком и Западом. По крайней мере, я получил кое-какие подтверждения.

— Письма, банковские счета или что-то вроде этого?

— Да-а. Фрэнк, ты говоришь как Листер. Не надо. — Гася окурок о ковер, Селзер умолк. — Разумеется, я вставил факты в передачу и вызвал обычный скандал. Но в отличие от других он подал на меня в суд за клевету, диффамацию и бог знает за что еще. Впервые в жизни я ошибся.

— Он выиграл дело, не так ли? — Стрейндж смутно что-то припоминал.

— Иначе я бы тут не оказался. — Селзер жестом указал на беспорядок вокруг. — Он выиграл, а компания отказалась заступиться за меня. Им было наплевать, ведь я попался. Я это пережил. Я стал никому не нужен, выложился, насолил каждому, износился. Отличный предлог, чтобы меня вышвырнуть.

— А что стало с Фентоном?

— Факты его приперли к стене.

— Почему?

— На суде всплыло, что он когда-то якшался с террористами.

— Фентон?

— Именно. Мирный революционер себе на уме и прочее.

— У вас, видать, были отличные адвокаты.

— Да-а. Тогда я мог себе позволить такую роскошь. Они были хорошо проинструктированы. На самом деле все было не так страшно, как выглядело. Фентон был членом левацкого комитета. Когда его туда втянули, там занимались просто агитпропом. Знаешь, плакаты на рынках по утрам в субботу, случайные демонстрации. Лишь потом они стали прибегать к насилию.

— А что случилось?

— Горстка экстремистов, вдохновленная Баадером-Майнхоф, приступила к действиям. Взрывы в пабах, перестрелки. А когда их накрыли, Фентон сел в лужу перед избирателями. Он всегда следовал строго революционной идее о крахе британского общества под тяжестью собственных внутренних противоречий. Я проиграл в суде, но он потерял всякое доверие.

— Именно этим интересовался Листер?

— Да-a. Каждой подробностью. Сказать по правде, мне было больно. Все случилось не так давно. Рассказывать — словно переживать заново.

Стрейндж наблюдал за угасанием стареющей звезды после кратковременной вспышки. Селзер покрылся испариной, руки у него дрожали. Он прокручивал свое прошлое как любительский фильм, но огни погасли, и он снова на дне в ожидании грядущей катастрофы. Стрейндж обдумывал услышанное.

— Когда состоялось интервью с Фентоном? — спросил он.

Селзер назвал дату. Почти три года назад.

— При вашей вторичной встрече интересовался Листер еще чем-нибудь?

— Нет.

Стрейндж быстро подался вперед.

— Послушайте, Листер мертв, его убили в октябре. — Селзер с ужасом посмотрел на собеседника. Подходящий момент настал. — Кто дал вам информацию о Фентоне?

— Я… я говорил вам…

— Что не раскрываете своих источников. Даже теперь, когда знаете, что Листера убили?

— Фрэнк, о чем ты? Тоже чокнулся?

— Я говорю, что человек, давший вам информацию о Листере, мог носить имя Корнелиус.

Селзер перебил его, почти крича:

— Я этого не говорил!

— Тогда кто же? Хоскинс?

Селзер сдержался, спокойнее посмотрел на Стрейнджа.

— Ладно, полегче. Хоскинса я знаю. Он много чего порассказал. Да-а, мы работали вместе, но информацию он не поставляет. Он так бы не поступил, собака не кусает собаку, даже когда они ютятся в уайтхоллской конуре.

Стрейндж сообразил, что в своих догадках он недалек от истины.

— Значит, это был Мейер! — сказал он убежденно. Разъяренный Селзер, пошатываясь, встал на ноги. — Не знаю, кто ты, чего тебе надо, но вопросов мне больше не задавай, если сам знаешь, куда клонишь. После Фентона меня оставили в покое, и я желаю и дальше пребывать в этом же состоянии.

— Мейер угрожал вам?

— Уходи, бога ради, пронырливая дрянь. Оставь меня в покое. Не твое поганое дело. — Селзер задрожал, лицо исказилось гневом.

Стрейндж отступил и неловко повернулся к выходу.

Серый январский воздух был удивительно прохладен после жилища Селзера. С трудом волоча больную ногу, Стрейндж зашагал прочь, осознавая, что Селзер был не рассержен, а испуган.

19

Услышав о повышении Нива, Квитмен понял, что опасения Стрейнджа оправдались. Тернер и тощий Рив получили инструкции. Слишком поздно до него дошло, что все это было частью искусной проверки. Вероятно, Дейнджерфилд говорил об этом в клубе, а Нив уловил краем уха.

Солнце, сиявшее сквозь туман над Темзой, обещало великолепный зимний день. Квитмен стоял у своего окна в управлении и наблюдал за мчащимися по набережной Виктории машинами. На улицах было небезопасно, но люди ничего не замечали. «Когда знаешь, что в западне, то отстраняешься от всего и становишься фаталистом», — пришло ему в голову. Квитмен даже не потрудился подделать сообщение группы наблюдения о поездке Стрейнджа в Олдершот. И все же… Возможно, Хейтер и Прис не увидели связи. Если они проникли в его тайну, то почему его не лишили допуска к делу?

Теперь Квитмен был очень занят на работе, появляясь там в полдевятого утра. После обмена магнитофонными пленками с записью Сибелиуса исследования Стрейнджа по делу Листера завели его в сложные дебри политики. Мероприятия, намеченные Присом для проработки всевозможных вариантов, ежедневно расширялись. Этим, утешал он себя, объясняется повышение Нива, ибо Квитмена потрясло известие, что Нив также подключен к делу Стрейнджа. Хейтер, понятно, ничего не сообщил ни ему, ни по управлению. Фактически обо всем проболталась секретарша, услышавшая об успехе Нива через Рози Уолфорд.

Квитмену было стыдно, что приходится добывать информацию у машинистки, но его одолевали дурные предчувствия.

— Давно действует это соглашение? — поинтересовался он.

— Говорят, с начала недели, — ответила девушка. Сегодня — среда. Два дня Нив работает над неизвестными данными по делу Стрейнджа, а его даже не поставили в известность. Такого он себе не представлял. Как обычно, все упиралось в принцип «каждый должен знать только то, что ему необходимо». Именно так любили работать в управлении. Квитмен принял решение при встрече с Присом быть осмотрительным и осторожным. Иначе подозрения только усилятся. Все это подозрения, но не больше. В конце концов, Мэттьюз и Стрейндж старые друзья.

Сильное возбуждение не покидало его целое утро. В ожидании звонка от Приса он в рассеянности перебирал бумаги. В половине двенадцатого спустился в кафетерий, заговаривая с каждым встречным, чтобы увериться, доверяют ли ему еще. Это, разумеется, самообман. Если Хейтер в курсе, то никто не пикнет. Его переведут, а потом по-тихому уволят. Коллеги и подчиненные никогда не узнают о предательстве. Гнев и взаимные обвинения останутся за закрытыми дверями. Он попусту терял вре-ми, надеясь, что мог бы податься к Ниву и вызвать его на оценку создавшегося положения, ибо с достопамятного приема, устроенного Лиз, Нив его постоянно чурался. То, что Нив на три года старше и занимается той же работой, означало одно: Квитмена сместили. Он удивился, что переживает из-за этого. Нив нигде не попадался, и Квитмену пришлось взбираться наверх со стаканчиком тепловатого кофе. Странность его поведения бросалась в глаза. Бледная машинистка Квитмена сказала своей приятельнице на коммутаторе: «Зачем ему глотать эту бурду, когда он может иметь свежий кофе да еще бисквиты на подносе. До чего странно порой ведут себя люди, не правда ли?»

К обеду Квитмен совсем извелся и решил позвонить по внутреннему телефону Прису. На звонок ответил помощник:

— Сожалею, сэр, мистер Прис обедает в клубе вместе с Чарлзом Нивом.

— Вот как! Спасибо.

Квитмен положил трубку, не в силах справиться с охватившей его паникой. Итак, все известно. Иначе не объяснишь. Он схватил пачку последних сообщений группы наблюдения и, продираясь сквозь машинописные строчки, стал искать, не пропустил ли он намеков о своем провале. Он судорожно перебирал в уме всевозможные варианты, стараясь выявить все, что могло иметь к нему отношение. Но нет. Нив держался враждебно, но многого не успел еще узнать. Рози Квитмен не рассказал ничего. Лиз можно доверять.

После обеда Квитмен настолько ушел в себя, что, проходя сквозь вращающиеся двери старого здания министерства, не заметил, что впереди идут Прис с Нивом и разговаривают между собой. Пребывая в хорошем настроении после обеда, Прис дружески окликнул поравнявшегося с ними Квитмена, но тот посмотрел на него диким взглядом и едва не бросился наутек, однако под конец кое-как справился с нервами.

— Эй, Джеймс, — воскликнул Прис, помахивая превосходной сигарой, — как дела? Знаете, хотелось перемолвиться с вами словечком, если у вас найдется время…

Даже Нив, чьи бледные одутловатые щеки на этот раз слегка порозовели, вежливо поклонился.

В кабинете дружелюбие Приса не уменьшилось.

— Ну разве это не здорово? — начал он, помахивая перед носом Квитмена сообщениями группы наблюдения. У того словно камень упал с сердца. — Видно, Стрейндж бьется как рыба об лед, если вынужден опуститься до тележурналистов. Понятия не имею, на что он рассчитывает. Дело, конечно, не закрыто, но, думаю, оно у нас под контролем. Поздравляю, Джеймс, вы действовали очень хладнокровно. Неплохо исполнено. — Он решительно собрал бумаги и соединил их скрепкой.

Квитмен ухитрился выдавить из себя слова благодарности. «А не притворяется ли Прис?» — подумал он.

Прис тем временем перешел к главному:

— Мне поручен личный контроль за информацией о проведении операций против террористов. Неделю-другую придется поработать вовсю. Но это строго между нами, Джеймс.

— Разумеется.

— Благодаря работе доктора Мейера управление располагает теперь хорошей информацией и может играть стратегически важную роль. Мы должны сделать большой вклад в операцию, — лицо Приса приобрело жесткое выражение. — Настало время, когда нам надо раз и навсегда доказать, что работа управления слишком важна, слишком специфична и тонка, — он воодушевился, что было ему несвойственно, — что работа управления всеобъемлюща и ее стесняют устарелые методы мелочного надзора. — Тут, не скрывая враждебности к Дейнджерфилду, он произнес его имя, и впервые за время этого разговора Квитмен осознал, что Прис был тем союзником, на которого опирался Хейтер в своей скрытой войне с мелочным надзором.

Прис, вероятно, понял, что сказал лишнее, и потому перевел разговор на другую тему.

— Итак, — продолжал он, — я просил Чарлза Нива принять на себя обязанности вашего непосредственного начальника. Операцию вы завершите вместе. — Он ободряюще улыбнулся. — Чарлз сосредоточится также на том, что я предпочел бы назвать подоплекой событий последних месяцев. Это означает, что он займется выявлением темных мест, недостающих звеньев.

Такой поворот озадачил Квитмена и на мгновение всколыхнул старые опасения. Он почти не слышал, как Прис старался оправдать повышение Нива, но успел решить, что жаловаться не в его интересах.

— …Выбор пал на Нива. В качестве руководителя я не мог игнорировать того, что Нив давно ожидал повышения. Кроме того, взглядом свежего человека он легче наметит перспективу.

«В таком духе, — подумал Квитмен, — Прис может вещать бесконечно долго», — и прервал его:

— Вы дали Ниву все исходные данные? — Глупый вопрос, он сразу понял, едва его задал, — ведь в нем отразились все его личные страхи. Инструкции, полученные Нивом, не касались Квитмена, и он смутился.

— Конечно, дал, — ответил Прис, явно недовольный, что его перебили. Он протянул руку к телефону — знак, что встреча окончена, — и назвал номер Хейтера.

— Спасибо, — произнес Квитмен, направляясь к двери.

— О! — Прис словно удивился его уходу. — Это вам спасибо, Джеймс.

Полностью погрузившись в свои мысли, Квитмен шагал по коридору. «Выявлять темные места». Не намек ли это на то, что они знают, с кем он связан? Но если Стрейндж прав и Листер что-то обнаружил, тогда его помощь Стрейнджу оправдана, даже с точки зрения защиты национальных интересов. Он всегда может объяснить помощь Стрейнджу требованиями высшего порядка. Смущенный и неуверенный, он вернулся в свой кабинет. Занятый своими мыслями, он не заметил поравнявшуюся с ним Рози Уолфорд и даже не поздоровался с ней, что всегда делал ради поддержания дипломатических отношений. Когда ему в нос ударил запах терпких духов, Квитмен остановился, повернул назад и окликнул ее, но Рози удалялась уверенным размашистым шагом. Скользкое поведение Квитмена утвердило ее в правоте Нива. Да и вся информация, собранная по крошкам за прошедшие после приема недели, говорила о том же.

Он убежден, сообщил Нив Рози, что под предлогом общенационального значения своей работы Квитмен якшается с очень опасными людьми. Он рассказал ей о рождественском приеме, устроенном на квартире Квитмена, где присутствовал очень противный, пронырливый журналист по имени Голдман. Такой тип наверняка успел вытянуть из Квитмена немало секретов. Конечно, со стороны Джеймса весьма любезно пригласить этого журналиста, но для своего же собственного блага ему следует быть более осмотрительным.

При мысли о пропущенном приеме, пусть даже устроенном любовницей Квитмена, Рози испытала огорчение. А этот ублюдок еще говорил, что его любовница бросила.

Спустя день-два после этих откровений, Нив пригласил Рози на обед. Конечно, она только секретарша, сказал он себе, но фактически у него мало друзей, а ее внимание ему льстит. Он пригласил ее в фешенебельный французский ресторан в Ковент-Гарден. После двух бутылок божоле они совершенно опьянели.

— Я чувствую, мне нужно поговорить с Присом, — заявил ей Нив, когда подали кофе.

— О чем, Чарли? — как всегда, Рози считала, что он слишком скрытен.

Нив старался не принимать близко к сердцу ее невоспитанность. Своим хитрым умом он предпочитал, чтобы его истолковывали, а не допрашивали.

— О Квитмене и его дружках. С точки зрения безопасности они могут подложить нам свинью, на прессу никогда нельзя положиться…

— На прессу? — Рози не поняла.

— На людей вроде этого Голдмана. Из-за него могут пострадать невинные люди.

Рози было плевать на невинных людей.

— Что она собой представляет? — спросила она.

— Кто?

— Подружка Квитмена, Лиз, или как ее там?

— Понятия не имею, — признался Нив. Он сделал знак, чтобы принесли бренди. — Очень модно одета, изысканна, но совершенно не в моем вкусе, — добавил он, чтобы ее успокоить, но вдруг понял, что тем самым скорей всего подогрел интерес Рози. — Она работает для какого-то литературного агентства или что-то в этом роде, — продолжал он торопливо. — На приеме было полно развязных юнцов из рекламы и прессы, которых я терпеть не могу.

— Вот как? — произнесла Рози с оттенком грусти.

— Совсем не заслуживающие доверия люди, — подтвердил Нив, возвращаясь к старой теме. — А этот парень Голдман — король всего этого дерьма. Все время меня вышучивал. Чувствую, надо рассказать Прису об этом тоже. Как-нибудь поаккуратней. Кому понравится, когда его обливают грязью? Кроме того, это может плохо отразиться на выборе Хейтера…

— Ты имеешь в виду Джеймса?

— Ну да. Когда столько поставлено под угрозу… Я чувствую, что должен выполнить свой долг, чего бы это мне самому ни стоило. — Он постарался придать своим словам больше убедительности. Когда гардеробщик помогал им надеть пальто, Нив взял Рози под руку.

Как-то в полдень Нив позвонил Рози.

— Ни за что не догадаешься! — прокричал он.

— О чем? Понятия не имею, — звонок ей польстил, но еще приятнее была доверительность Нива.

— Поздравь меня с повышением! — радостно сообщил Нив. — Прис назначил меня на должность начальника Квитмена. Он говорит, что очень ценит во мне то, что интересы управления я ставлю выше личных. Ты понимаешь, как это ответственно? — Голос Нива звучал нервно и возбужденно.

— Конечно!

— Значит, все о’кэй!

— А как насчет Джеймса?

— О, я полагаю, Джеймс усидит за своим столом. Но руководить буду я. Да и присматривать тоже.

— Мистер Прис не доверяет Джеймсу? — Рози было важно знать, не вышел ли тот из фавора.

— Не столько Джеймсу, сколько его окружению. Думаю, он и Хейтеру это сказал. Любовницу Квитмена придется проверить.

— О! В самом деле? — Рози не могла скрыть удивления. К счастью, она не поддерживала отношений с Квитменом.

— Слушай, Рози, это может обернуться сюрпризом. Разумеется, никому об этом не говори.

— Конечно!

— Слушай, до чего приятно подниматься по служебной лестнице! — признался Нив. — А теперь как начальник я постараюсь сделать что-нибудь и для тебя.

— Ну, это еще…

— На своем месте ты просто пропадаешь. Все так считают. Я разузнаю, понимает ли это Прис. Прямо не терпится посмотреть, как среагирует Квитмен на мое повышение.

Шагая теперь по коридору, Рози убедилась, что Квитмен реагирует плохо. Он казался совсем пришибленным. Даже забыл поздороваться. Но при мысли о повышении Нива на душе у нее стало радостней.

20

Найти Дэвида Фентона было нелегко. Отыскав адрес в справочнике «Кто есть кто», Стрейндж очутился в Баттерси перед домом с террасой. К дому вела лестница. Стрейндж без всякой надежды на успех нажал звонок. Через несколько минут он уже барабанил по парадной двери. По крайней мере кровообращение в руках восстановится. За спиной по слякоти прохлюпала машина. Он снова забарабанил. Из цокольного этажа снизу донесся звук скребущей по камню двери и женский возглас «кто там?», прерванный детским плачем.

Стрейндж захромал по ступенькам и склонился над перилами. Женщине было под сорок — Стрейндж не умел разбираться в возрасте, особенно когда дело касалось женщин, — огромная грузная блондинка, одетая в свободное, спускающееся до лодыжек индийское платье.

— Я ищу Дэвида Фентона, — объяснил Стрейндж и добавил: — Члена парламента.

— Ян! — позвала женщина, сунув голову в дверь. — Тут хотят видеть Дэйва. Где он, не знаешь?

Ответа Стрейндж не разобрал, он звучал не по-английски. «А ребенка не мешало бы и умыть», — подумал он.

— Он, наверно, в клубе. В клубе Вознесения. Лавендер Хилл, — сказала женщина.

Стрейндж поблагодарил и зашагал по улице. Он достал из кармана свой путеводитель: Лавендер Хилл находился в полумиле пути. Он решил прогуляться.

Он миновал Лэтчмерские купальни, указатель к моргу и помещение коронера. Атмосфера ушедшей империи, решил Стрейндж, бесплодная, как и сама империя. В маслянистой тьме под железнодорожным мостом какой-то пьяница блевал прямо в отгороженный водосток. В воздухе пахло мочой, пьяница размазывал по щекам слезы. Стрейндж поднялся по дороге к Лавендер Хиллу.

Клуб Вознесения, бывший когда-то величественным зданием в викторианском стиле, ныне сильно обветшал. Через полуоткрытую дверь до Стрейнджа донеслись звуки музыки и нестройное пение. Пожилой человек в парике и в красных вельветовых шароварах исполнял на пианино религиозный псалом. Рядом, лицом к нему, стояло пять пожилых леди с партитурами. Они кивали в такт и пели. Через открытую дверь виднелась еще одна женщина, приготовляющая на газовой плите чай. Дверь за Стрейнджем шумно хлопнула, но хор не сбился и дошел до последнего такта, прозвучавшего почти что в унисон. Стрейндж чуть было не захлопал.

Пианист сунул руки в карманы шерстяного джемпера и с любопытством уставился на внушительную фигуру Стрейнджа.

— Чем могу служить?

— Мне нужен Дэвид Фентон, член парламента. Мне сказали, он здесь. — Певицы с интересом уставились на посетителя.

— Никто не видел мистера Фентона? — спросила одна из них несколько высокомерно. — С ним хочет поговорить этот джентльмен. — Пожилые леди нерешительно мялись.

— Вы не по поводу налогов? — спросила другая певица.

— А у вас задолженность? — улыбнулся Стрейндж.

— Нет, нет, — заволновался хор.

— Думаю, ничем вам помочь не можем, — сказала одна из хористок после минутного совещания. — Что передать, если он появится?

— Не беспокойтесь, я его разыщу, — ответил Стрейндж, — не скажете, где он может быть? Я справился у него дома.

— Ох, — произнесла леди, спрашивавшая о налогах, — дома выяснять бесполезно.

Руководитель хора вступил в разговор с видом единственного обладателя истины.

— Да он обычно торчит в «Медведе» — в пивной, на углу, рядом с кондитерской. Я хочу сказать, он всегда там проводит обеденное время.

Он и в самом деле был там. Стрейндж нашел его в баре, в одиночестве сидящего над кружкой пива.

— Дэвид Фентон?

Он поднял голову. Увядшие, изможденные черты говорили о бедности, тяжелые, облепленные грязью ботинки — о тяжелой работе в поисках новых голосов. Светлые волосы едва прикрывали лысину, склонившуюся над кружкой. Стрейндж заметил, что ногти на пальцах были обкусаны почти до мяса. Фентону было не по себе. Выпуклые глаза на вытянутом лице смотрели устало и тревожно. Когда Стрейндж опустился рядом, Фентон сдвинул локти в кожаной куртке.

— Можно подсесть к вам?

— Вас никто не останавливает, верно? — неуверенная улыбка выдавала попытку пошутить. Говорил он отрывисто и с каким-то акцентом, который Стрейнджу был не знаком.

— Меня зовут Стрейндж. Фрэнк Стрейндж.

В глазах Фентона не отразилось ничего.

— Что вам нужно?

— Поговорить с вами, — начал Стрейндж, — о человеке по имени Дик Листер. Так по крайней мере его звали при жизни, хотя он мог назваться другим именем. Помните, такой встрепанный беспокойный специалист на правительственной службе с дурным запахом изо рта — из-за вечной страсти к курению. — Подробное описание было, пожалуй, ни к чему. Фентон и так уже был выведен из равновесия и беспокойно оглянулся вокруг. Но бар был пуст.

— Кто вы? Чего вам надо?

— Я друг Дика и хочу знать, когда вы его видели в последний раз?

— Знаете, мистер Стрейндж, не нужно мне крутить мозги, — губы Фентона задрожали от гнева. — Я не говорил…

— Но видели, ведь правда? — бесцеремонно и грубо перебил Стрейндж. Нельзя было рассыпаться в любезностях. — Видели ведь!

Фентон оскорбленно возразил.

— С тех пор утекло много воды.

— И все же когда?

— Кажется, в октябре.

— Можете припомнить, какого числа?

— Пожалуй, перед партийной конференцией. Но, ради бога, к чему все это?

Стрейндж оставался невозмутимым.

— А к тому, что вскоре после вашей встречи Листера отправили на тот свет.

Фентон был ошарашен.

— Кто убил?

— Вот это-то я и хочу знать.

Беседа застопорилась.

Стрейндж чувствовал: молчание — это беззвучный псалом по усопшему. Когда в бар со смехом и руганью ввалились три юнца, Фентон наклонился вперед и спросил:

— Вы — сыщик?

— Нет, но интересы Листера мне близки. Почему вы спрашиваете об этом?

— Газеты ведь писали о самоубийстве.

— Газеты пишут, что им скажут. Вы ведь им не верите? — Он в упор взглянул на Фентона.

Фентон заерзал на месте.

— Куда вы клоните? Откуда вам это известно?

— Я работал с Листером. Теперь в отставке, но, как министерство обращается с прессой, знаю. — Стрейндж отхлебнул пива. — Не волнуйтесь, мистер Фентон, я не пугать вас пришел. Мне нужна ваша помощь. Ведь что получается — Листер обнаружил, что в министерстве творится нечто такое, чего знать ему не полагалось. Его и убили за это. Я желаю знать, кто и почему. Я уже сразу вам сказал, я — его друг. Как он вел себя незадолго до смерти? — Голос Стрейнджа сделался тихим и вкрадчивым. — Имеет большое значение. А вы один из последних, кто его видел.

Серьезность Стрейнджа поколебала Фентона. Он осушил кружку и велел бармену принести еще одну. Казалось, он оценивающе присматривался к Стрейнджу.

— И еще одно, — сказал Стрейндж, — я не верю, что во всем повинны серп и молот.

— Слава тебе господи, — Фентон поднял кружку и отпил глоток, — половина страны думает, что мне платит Кремль! — Он горько рассмеялся.

— Это внутреннее дело, что гораздо хуже. До этого я не сразу дошел.

— Не сразу! — Фентон глядел на собеседника с любопытством. — И долго вы ведете расследование?

— Со дня смерти Листера. Сначала я шел по ложному следу, — виновато добавил Стрейндж.

— Сейчас вы на верном пути, — Фентон вздохнул и поднес руку с часами к глазам. — Листер поведал мне целую историю или, по крайней мере, начало таковой, а я ничего не предпринял. Вины с себя не снимаю, но смерть его меня напугала. Я рад вашему приходу. — Он медленно покачал головой. — Поймите, случай с Селзером испортил навсегда мне карьеру, и теперь мне на все наплевать, — Фентон выводил по столу невидимые узоры. — Кто бы мог представить, что я кончу персонажем из «Панча». Мистер Стрейндж, нас убивают карикатурой! А это самая унизительная смерть. Перестаешь ощущать себя личностью с идеями, убеждениями, чистой и целостной. Теперь я «красный Фентон», безумный марксист, которому не место в парламенте. Говорить я умею, но всерьез меня никто не принимает.

Стрейндж понуро слушал. По собственному опыту он знал, насколько горько разочарование человека в своих лучших надеждах.

— Вы не доверяли Листеру? — спросил он.

— Не знаю, просто не задумывался. Если парень собрался подставить мне ножку, то не грех обойтись с ним покруче, чем, скажем, с Селзером, которому тоже пришлось несладко. Единственный способ отстоять свои позиции — сделать нечто такое, чтобы всем было не до смеха. Этот парень, Листер, казался мне достаточно умным, чтобы это провернуть. Это была авантюра. Если я и рассказываю вам про Листера, хоть и не верю вам ни на грош, да и не только вам — я теперь никому не верю, то делаю это потому, что мне наплевать на то, чем вы занимаетесь. Может, вы один из тех редчайших чудаков, которые на самом деле думают, что говорят.

Стрейндж, разумеется, понял, что Фентону не по себе, и постарался обойти острые углы.

— Поверьте, это и в самом деле так, — произнес он. — Я вам докажу.

— Дерьмо оно и есть дерьмо! — Фентон три раза стукнул по столу кулаком. Пиво в кружке заплескалось. — Все вы, бюрократы, на одно лицо: «Я искренне, от всей души надеюсь, что совместными усилиями мы добьемся… — передразнил он кого-то. — Мне хочется, чтобы вы верили: мы поддерживаем ваши устремления»… «можете на меня положиться», «я — ваш», «мы должны работать вместе». А на самом деле — дерьмо! Абсолютное дерьмо! — закричал Фентон. — Я этим сыт по горло!

«Возможно, — подумал Стрейндж, — ему нелегко сдаваться».

— Ладно, — заговорил через несколько минут Фентон как ни в чем не бывало, — вернемся к Листеру.

«Значит, задело», — мелькнуло в голове у Стрейнджа.

— Листер попросил о встрече со мной в парламенте, это я помню. Полагаю, вам известно, что я думаю о министерстве обороны. — Стрейндж кивнул. — Поэтому мне и было интересно встретиться с ним. Листер сказал, что работает в секретном отделе, о котором знают немногие, забыл, как он называется.

— Управление Си, — подсказал Стрейндж.

— Правильно. Громадное, оснащенное компьютерами учреждение с центральным банком данных, связывающим отдельные информационные системы. Это позволяет сотрудникам оперативно обрабатывать данные, чтобы создать полное представление о людях, попавших в черные списки. Я говорю не только об анкетных данных: возрасте, поле, образовании и так далее, но и о политических взглядах, поведении, повседневной жизни, знакомствах, характере, партийной принадлежности, поступках и деяниях каждого внесенного в список человека.

— Что плохого в существующей системе досье? — спросил Стрейндж с вызовом. — Лучше ничего нет, — добавил он с сомнением.

— Нет, есть! — с вызовом крикнул Фентон. — Говорят, информация — это власть. Но дело в том, что подобная информация внушает страх. Тот самый страх, что правит государством, что лежит в его основе.

— Как это?

— Вы сами все отлично понимаете, но, подобно другим, не даете себе труда об этом подумать. Я имею в виду способы манипулирования прессой, слухами, использование шантажа в политике. Я говорю о способах, с помощью которых всякий раз при наступлении очередного «чрезвычайного положения» гражданские права и свободы, завоеванные поколениями борцов, выбрасываются на свалку. Я имею в виду непомерное увеличение полицейского аппарата для того, чтобы распространять ложь о левых, вроде меня. Я твержу о том, что вам и так известно, — о продажности правосудия и незаконной слежке за так называемыми подрывными элементами. О том, что творится при полном попустительстве закона.

Стрейндж молчал.

В первый раз он вынужден был признаться себе, что ему нечего возразить.

— Мы с удовольствием делаем вид, будто вокруг нас ничего не происходит. Мы наслаждаемся мыслью о том, что так называемая демократия продлится вечно. Отнюдь нет. Какая уж тут демократия, когда нас дергают за ниточку. Достаточно лишь несколько бесхребетных редакторов, пригоршни тележурналистов с политическими амбициями, продажных судей и тори, громко разглагольствующих о подрывной деятельности в парламенте, чтобы любой человек примирился с неизбежностью чрезвычайных мер.

— Каких мер?

— Нас убаюкивают сказками, что у нас все в порядке. Но стоит возникнуть угрозе существующему строю, как в ход будут пущены любые меры, даже те, которые ставят под угрозу саму демократию.

— Когда я служил в министерстве, — проговорил Стрейндж, словно размышляя вслух, — меня приучили верить в угрозу подрывных сил в нашей стране. Стоило мне уйти из министерства, как я обнаружил, что у левых есть своя теория — заговора государства против демократии. Какая же из них правильна?

— Ни та, ни другая, — не задумываясь, сказал Фентон, — вы ведь не станете отрицать, что Управление Си — это сердце только что описанной мной системы. И оно обеспечивает службу безопасности все более исчерпывающей информацией о все большем и большем числе людей. От этого, мистер Стрейндж, можно прийти в ужас. В самой информации нет ничего плохого, но когда неизвестно, как ее используют — против кого или ради чего, — то рядовой гражданин не только превращается в слепого щенка, но и барахтается в густом тумане, ибо ему не на кого положиться и неоткуда ждать помощи.

Пораженный сравнением, Стрейндж хранил молчание.

От прозрений Фентона у него забегали мурашки по коже, но ему нечего было сказать.

— Чего еще добивался от вас Листер? — спросил он наконец, возвращаясь к делу.

— Что у меня за душою, в каких комитетах я состою, какую работу мне предлагали, словом, все, что касается меня. Он был чертовски пытлив.

Стрейндж кивнул.

— А потом?

— Он обещал внести некоторые коррективы. В своей работе. Временами его трудно было понять. Он был зациклен на своих машинах.

— На компьютерах? — Стрейндж был в недоумении. — И это все?

— А что еще? — словно отбиваясь, огрызнулся Фентон.

— Разве его не интересовали террористы? — Стрейндж ожидал, что эта резкость взорвет Фентона, но тот глядел на него без всякой враждебности.

— Что вы знаете об этом? — спросил он напрямик.

Стрейндж улыбнулся.

— Я вас пи в чем не виню. Свободное общество нуждается в присутствии парламентариев во всех его звеньях. Я понимаю, что тогда вы вошли в комитет без всякой задней мысли, а потом безвредные радикальные совещания превратились в ультрареволюционную ячейку. Так ведь?

Фентон кивнул.

— Более или менее. Это была ошибка, но ее почти нельзя было избежать, до того все мгновенно произошло. Я, разумеется, тут же вышел из комитета, но уже было слишком поздно. Начались взрывы. Факты легко можно было повернуть против меня, что и сделал Селзер.

— Вы знаете, откуда поступили данные против вас?

— Я уже говорил: государству выгодно очернять людей, в которых ему угодно усматривать подрывные элементы, оно их боится.

— Вы знаете, что в Управлении Си на вас заведено досье?

— Да, Листер мне говорил.

— Он знал про Мейера?

— Мейера? — Фентон выглядел озадаченным. — Кто это?

— Один из людей, которых нанимают для сбора и обработки данных. Именно Мейер передал информацию о вас Селзеру. — Стрейнджу не терпелось подтвердить свои предположения. — Листер не упоминал о голландце?

— Нет, но… — Фентон запнулся и медленно поставил кружку на стол. — Как он выглядел? Высокого роста? Блондин? С бородой? С кучей золотых зубов во рту?

— Значит, вы его знаете?

Фентон промолчал, уставившись тяжелым взглядом в стол.

— За вами следили по дороге сюда? — спросил он.

— Нет, — солгал Стрейндж. По своему опыту он знал, что мысль о слежке людям не по нраву. — Не думаю, — добавил он. Но Фентон был не из дураков. Он внезапно затих и ушел в себя.

— Боже мой, — сказал он наконец, — в самом деле, Листеру было что рассказать. В самом деле. — Фентон казался ошеломленным. — Неудивительно.

— Что неудивительно?

— Что его убили.

Стрейндж заволновался.

— То есть вы думаете, что кто-то в управлении от него избавился? Может, Мейер?

Фентона явно одолевали сомнения.

— Вряд ли. Не так грубо.

— Но вы же не верите в самоубийство. Вы знали, что он убит?

— Листер лез на рожон. При встрече со мной он сказал, что собирается присмотреться к остальным членам того же комитета.

— Чтобы лучше узнать об их намерениях?

— Да это не было для него секретом. К ним с континента было подкрепление — немецкие, голландские и французские экстремисты, которые не были новичками в подрывных действиях.

— Потом Листера нашли мертвым. Вы не видите здесь никакой связи?

Фентон недоуменно взглянул на Стрейнджа и поднялся.

— Все может быть. — Его потрясло, видать, нечто такое, о чем он не хотел распространяться. — Прощайте, мистер Стрейндж. — Фентон протянул руку. Затем, приблизившись вплотную к Стрейнджу — тот ощутил его дыхание на своем лице, — прошептал: — Здесь не одна ниточка, понимаете? Но сделай я хоть намек — вряд ли доведется увидеться снова.

— Почему?

— Не хочу кончить как Листер, спасибо.

— Неужели опасность так велика? — посерьезнел Стрейндж.

Фентон пристально глянул ему в глаза, и на секунду усталость сошла с его лица. Он явно был растроган.

— Вы очень храбрый человек, мистер Стрейндж, — сказал он, — хотя скорей всего сами того не понимаете.

Стрейндж с улыбкой пожал плечами, сомневаясь в своем героизме.

— Так в чем тут, по-вашему, дело? — спросил он.

— Не кажется ли вам странным, — произнес Фентон мягко, — что ни одно из секретных агентств со всей своей информацией оказалось не в состоянии обуздать террористов.

Кивнув, Фентон вышел на холодную улицу. Стрейндж не сдвинулся с места.

21

Здание охранялось, но Стрейндж знал — Брайан Хоскинс не из тех редакторов, которых можно запугать угрозой нападения. Дородный газетчик, казалось, обрадовался встрече.

— Ну, старина, — сказал он, махнув на стул, — все носите прежнюю личину?

Стрейндж встревожился.

Откуда такая осведомленность? Но решил прикинуться простаком.

— Не понимаю, о чем вы?

Хоскинс разразился смехом.

— Чего тут понимать, — промычал он с удовольствием, хлопая рукой по столу. — Прежняя была хороша — когда это было? В октябре? Явились сюда якобы из Уайтхолла, физиономия острая, как у лисицы. «Мы-де озабочены установить… ля-ля-ля». Не позвони мне Прис, я так и не понял бы, в чем дело: оказывается, вы свободный художник.

Стрейндж был невозмутим.

— Так Прис позвонил вам?

— На следующий же день и занимал телефон минут двадцать. Все добивался, известно ли мне, что мистер Стрейндж в отставке? Сознаю ли, что ваше поведение — нарушение закона о сохранности служебных тайн? Тыкал в букву закона.

— Ничего удивительного, — холодно отозвался Стрейндж.

Редактора словно подменили. Теперь он уселся за стол. Подавшись вперед, он впился в Стрейнджа глазами, откинув очки на лоб.

— Что все это значит?

— Сейчас объясню. Вы не поверите, — сказал Стрейндж, чтобы ошарашить Хоскинса, — но по дороге сюда с меня не спускали глаз. В припаркованном внизу зеленом фургоне сидят двое из министерства, чья единственная забота — следить, куда и к кому я иду.

Это произвело на Хоскинса впечатление.

— Слежка, — пробормотал он.

Стрейндж кивнул.

— Вот почему мне не терпится узнать, что сказал вам Прис по телефону. «К Селзеру перейдем в свое время», — подумал он.

— Ах, Прис… — Хоскинс напряг свою память. — Да всякие банальные фразы: начальство, дескать, желает знать, о чем вы говорили… начальство весьма озабочено… — скопировал он плавную речь Приса.

— И вы ему все выложили?

— Боже мой, конечно, нет. Я никогда не раскалываюсь, можете мне поверить. Милейший Прис грозил, что «начальство» примет «официальные меры», если я не подчинюсь. Но запретить писать он мне не может.

— Он предостерегал вас от новой встречи со мной?

— Пытался. Но Прис — плохой психолог. Он только разжег мой интерес. Я собирался послать за вами посыльного, но решил выждать. Но, слава богу, вы явились, хотя не могу сказать, что оставили ваши прежние штучки. — И он многозначительно посмотрел на Стрейнджа.

— Прекрасно! — удовлетворенно воскликнул Стрейндж. — Приятно прийти туда, где тебя ждут с распростертыми объятиями.

— А теперь, Фрэнк, объясните, зачем вы суетесь в эту историю.

Вместо ответа Стрейндж вынул карандаш и, взяв со стола клочок бумаги, написал на нем несколько слов и передал их Хоскинсу. Тот с изумлением прочитал и быстро нацарапал ответ.

Стрейндж распахнул дверь, и типографский грохот ворвался в тишину уютного кабинета Хоскинса. Они спустились в цех. Под оглушительный шум Стрейндж и Хоскинс кричали друг другу, в то время как заголовки «Новый взрыв бомбы: много убитых» со свистом появлялись из типографских машин.

— Убили? — было первое слово Хоскинса. — Поверить не могу. Почему?

Стрейндж рассказал о своих открытиях при расследовании.

— Значит, в конце концов, он оказался прав. Кто бы мог подумать? Но я рад. Как управление собирается заглаживать свою вину?

— Никак.

— Понятно. Государственные интересы и прочее.

— Возможно. — Стрейндж сделал паузу. — Знаете, Листер продолжал расследования и после переезда в Лондон?

— Надзор его не испугал?

— Явно нет. С вами он не говорил о своей работе?

— Я уже рассказывал. Мы потеряли контакт. Он думал, что я его подвел.

— И тогда он нашел Роланда Селзера, — Стрейндж сразу понял, что попал в точку. Теперь у Хоскинса развяжется язык. Тот кивнул.

— С Роландом я не виделся целую вечность, — он все еще переваривал новую информацию. — Как он поживает? — До Хоскинса стало доходить, куда клонит Стрейндж.

— Потерпел фиаско, — проорал Стрейндж.

— Его сгубил Фентон. Кто-то всучил ему фальшивку.

— Вы это точно знаете?

— Точно. Роланд сам мне сказал.

— А вы ему верите?

— Он мой товарищ. Кроме того, Хейтер сам пытался втянуть меня в это грязное дело.

— Какое дело?

— В фальшивку о председателе национального исполнительного комитета.

— И много вы сделали? — Стрейнджа больше не удивляли откровения журналиста.

— Не так много, как им хотелось. — Хоскинс наклонился к уху Стрейнджа и прокричал: — Все происходит очень просто. Возьмите, к примеру, Фентона. Вам известно, что он был не в ладах с министерством обороны. Лучший способ заткнуть ему рот — это натравить на него Селзера и подтасовать факты. Как этого добиться? Да подкинуть Селзеру, этому сорвиголове, скандальный материал, слегка смахивающий на истину. Что и было сделано. Одним махом двух убивахом. Доказать не могу, но уверен, что управление приложило к этому руку.

— Какая мерзость!

Хоскинс кивнул.

— Когда это случилось?

— Сразу же после дела Листера. Я был безумно сердит на Хейтера за то, что он подставил ножку Селзеру, и даже старался опубликовать правду об этом расследовании. Я искал драки. Но ошибся в расчетах. Я не понимал, что они легко смогут убрать меня с дороги.

— Почему вы не боролись?

— Я испугался, Фрэнк. Сами знаете, что это за народ. Мы стоим в этом цехе потому, что вы боитесь говорить. Я испугался, потому что видел, что они сотворили с Селзером. Боже мой! Этот шум меня убивает!

Они прошлись по типографии. Хоскинс остановился поболтать с наборщиками, похвалил набор и отпустил несколько шуточек насчет брачных объявлений. Они постояли, наблюдая за корректорами, склонившимися над гранками, как портные над швейной машинкой. Хоскинс продолжал свой рассказ, голос его впервые за время знакомства со Стрейнджем стал серьезным и тихим.

— Говорю вам, я нарывался на драку с Хейтером словно взбесившийся пес. Это как реакция на скандал у меня на работе. Но все было гораздо сложнее. Вы должны узнать об этом. Я допускаю, что, помимо других соображений, меня наняли быть пропагандистским рупором министерства. Разумеется, в мои обязанности входило защищать его интересы, но, из-за того, что у меня было немало друзей на Флит-стрит, начальству хотелось, чтобы я гнал в прессу липу. Такова была позиция Хейтера, которую нельзя оправдать. Поэтому у нас с ним возникали конфликты. Хейтер считает, что все люди доброй воли должны вместе сражаться с угрозой государству, когда бы и где бы она ни возникла. — Задумавшись, Хоскинс прервал рассказ. — Что вам известно про его планы относительно управления?

— Немного меньше, чем бы мне хотелось, — признался Стрейндж.

— Могу сказать, что у него имелись тщательно разработанные планы обороны от террористов.

Стрейндж кивнул в знак того, что понимает, о чем речь.

— Хейтер всегда отличался консервативностью. Легко стать пессимистом, когда в твоих руках вся информация о противнике. Изнутри картина представляется очень мрачной.

— Конечно, у него есть реальные основания опасаться за безопасность государства. Когда он пытался привлечь меня к очернению председателя национального исполнительного комитета, то рисовал его как предателя. Когда я ответил — не сходите с ума, он сказал — да посмотрите, что он собирается сделать с армией! Наша страна не может позволить себе держать людей вроде Фентона на ответственных постах. Хейтер и в самом деле верит, что борется против упадка британского общества.

— Но предаст ли он свою страну, лишь бы не видеть, как она скатывается к гибели?

Хоскинс удивился.

— Хейтер в роли шпиона? Чертовски интересный сценарий. Что-нибудь в его поведении наводит на подобную мысль?

— Не кажется ли вам, что в его стремлении спасти страну любой ценой есть что-то от Герострата?

Хоскинс смотрел на громыхающие печатные машины и рабочих, сновавших взад и вперед с краской и шрифтами. Стрейнджу пришло в голову, что святая святых независимой газеты — самое подходящее место для подобных бесед.

— Понимаете, у нас возникло много сложностей, связанных с Листером, — сказал Стрейндж. — Хейтер и Прис пытаются сделать вид, что его вовсе не существовало. Иначе почему за мной следят каждую минуту? Хейтер внушил себе, что в управление проникли подрывные элементы, но не осмеливался из-за Дейнджерфилда затевать скандал.

— Не понимаю.

— Дейнджерфилд годами ищет предлог, чтобы взять на себя единоличное руководство управлением. Откровенно говоря, именно для этого он и сунул меня туда. Но Хейтер его обошел. К тому же, я думаю, — продолжал Стрейндж, — что Хейтера самого туда внедрили. Как и вы, я не верю в самоутверждение. Слишком очевидная подтасовка фактов, словно для убеждения посторонних. Теперь я склонен думать, что причина его выдвижения связана с наиболее секретными направлениями политики управления. Настолько секретными, что даже я не знаю о них, хоть мне и стыдно признаться в этом. Характерная черта могущества управления в том, что механизм его работы никому не доступен. Каждый считает, что оно работает в полной тайне. И в этом его политика. Немногие задают неуместные вопросы. А Хейтер этим пользуется.

Хоскинс печально качал головой.

— Хейтер не таков, поверьте: когда меня просили способствовать низвержению известного вам деятеля, я возражал. Я знаю, политика становится порочнее, но мы не на войне. Я не могу согласиться с поведением такого рода, а Хейтер может. У нас с ним была очень интересная встреча. Он считает, что мирное сосуществование идет на пользу странам вроде России, которые собираются вести борьбу против нас более изощренными средствами.

— В это верит почти каждый в министерстве. Иначе нельзя.

— К тому же Хейтер старомоден.

— Он участвовал в войне. Поэтому он живет старыми представлениями.

— Верно. Но послушайте, что он говорит: для пропаганды, которую он зовет словесной битвой, якобы нет никакой разницы между инструкциями для служебного пользования и инспирированием липовой информации. Вам, как и мне, известно, что служебные указания часто равносильны вероломному убийству по политическим мотивам, но Хейтер на этом не останавливается. Он утверждает, что смысл действий в обоих случаях один и тот же и, когда дело касается национальных интересов, всякие там демократические или либеральные штучки ни к чему. Возможно, вы правы, он — тайный сторонник тоталитаризма. Во всяком случае, я, как профессиональный журналист, отказался с ним сотрудничать.

— Спасибо и на этом.

— Хейтер был вне себя. Возможно, кто-то вместе с ним несет ответственность за то, что подставили Селзера. Хейтер и не пытался втравить меня. Но я знаю, что Селзер — дело рук управления. Поэтому я и контратаковал материалами Листера. Результат налицо. Меня выставили.

— Думаю, я знаю, кто подставил под удар Селзера, — с гордостью произнес Стрейндж. — Вы удивитесь, скажи я, что это сделал Мейер.

— Нисколько, — небрежно ответил Хоскинс. — От Мейера меня бросало в дрожь, если хотите знать. Стоило ему появиться, как мне хотелось сквозь землю провалиться. Интересно, где они его раскопали? Он не просто маг компьютеров, а нечто большее, хотя бог знает что в нем перевешивает.

— Насколько мне известно, — высказался Стрейндж, — он только весьма одаренный ученый, выписанный Хейтером из-за границы.

— Может, вы и правы, — с сомнением ответил Хоскинс, но Стрейндж не стал уточнять. Его не интересовал Мейер. Они медленно пошли по направлению к холлу. — Разумеется, в деле Листера, — продолжал Хоскинс, — замешана не только политика. Например, его отношения с Купером. Я говорил вам про них, не так ли?

— Да, я выяснял.

— Он растяпа? — пошутил Хоскинс.

— Нет. Но между ним и Эллисоном что-то произошло.

— Старина, много политики произрастает на почве душевных переживаний. Я женатый человек. Когда-то Сара Листер была прелестной девушкой. Она многое может рассказать. Вам следовало бы поговорить с ней, прежде чем шарахаться в разные стороны, сообщая каждому встречному, что Листер раскрыл заговор в управлении. Вы утверждаете, что в конце концов выяснилась невиновность Листера. Пари держу, она заявит, что главный зачинщик — Прис, а ее муж тут ни при чем. Листер только заботился о своем добром имени. Когда Листер просил меня опубликовать свой материал, единственное, чего он хотел, — была месть. Но ни слова о Мейере.

С отчаянием Стрейндж осознал, что так и не добился понимания. Неважно, все, что ему было нужно, он выяснил, поэтому он со всем соглашался и был доволен.

— Здесь больше чем стереотип поведения.

— Мне так казалось. Но я не разглядел всей картины. Управление не жалует стереотипов. Дейнджерфилд слишком хитер, чтобы позволить кому-либо лепить деятельность управления по одному образцу. Вот почему необходима секретность. И вы никогда не увидите всех кусочков сложной мозаики.

Стрейнджа не убедили слова Хоскинса.

— Обещаю вам — я до всего докопаюсь.

Хоскинс покачал головой.

— Вряд ли. Посмотрите, что произошло с Листером. Организация всегда побеждает. Обязана побеждать — ради национальных интересов.

Оба рассмеялись при этих словах.

Они достигли мраморного выхода и пожали друг другу руки.

— Счастливо, — пожелал Хоскинс. — Если в самом деле добудете материал, поможете нам сделать сенсацию!

— Разумеется! — пообещал Стрейндж.

Полицейский открыл дверь и выпустил Стрейнджа наружу. Когда он вышел на пустынную, огороженную территорию возле здания, ледяной ветер распахнул его пальто, и он инстинктивно отступил назад, чтобы застегнуть пуговицы. Поэтому он не обратил внимания на троих, набежавших на него под прикрытием двери. Первое, что он почувствовал, был удар, безболезненный в первый миг, но заставивший его растянуться на пороге. На секунду в мозгу промелькнуло ощущение взрыва шрапнели в тот далекий день в пустыне. В следующий момент ему с силой заломили руки за спину и попытались вырвать портфель. Но Стрейндж крепко в него вцепился. Он крикнул, но портфеля не отпускал. На улицу выбежал Хоскинс, и бандиты смылись. В тревоге Хоскинс склонился над Стрейнджем.

— Негодяи! Вы не ранены? Такое тут не редкость. С портфелем вам повезло. Месяц назад мне пригрози-, ли ножом, и я отдал бумажник.

— Видели их? — прежде всего спросил Стрейндж.

— Трое, — отозвался Хоскинс. — Ловить их безнадежно.

— Кто такие?

— О, — Хоскинс помог Стрейнджу встать на ноги. — Обычные головорезы. — Он запнулся. — Уж не думаете ли вы…

Стрейндж посмотрел на него:

— Но вам-то это ведь пришло в голову! — проговорил он со злорадством.

22

Дети Листера еще не оправились после смерти отца. Они безмолвно следили за Стрейнджем, расположившимся в плетеном кресле. Миссис Листер готовила чай на кухне. Стрейндж пожалел, что не может найти с детьми общий язык. Сколько им лет, он уже спросил. Пять, сказала Кларисса, семь, ответил Джо.

— В какую школу ты ходишь, Джо?

— В Сент-Джонз.

— Нравится?

— Нормально.

Девочка, казалось, целиком ушла в себя. Стрейндж не представлял, о чем с ней можно поговорить. Всякий раз, когда она ловила на себе его взгляд, она прыскала и старалась спрятаться за спиной Джо.

— Сходи погуляй, Клис, — сказал ей брат.

— Не-ет!

Во время этих пререканий появилась миссис Листер с чаем. Она побледнела после тяжелой утраты, но Стрейндж понял, что имел в виду Хоскинс, говоря о ее внешности. У нее появился тик, и при каждом вопросе, как у ребенка, кривились губы. От печали и забот ее заплаканные покрасневшие глаза ввалились. Временами, чтобы уловить ее слова, Стрейнджу приходилось напрягать слух.

Громкий голос гостя, его неуверенные, скованные движения, когда он брал чашку с чаем, усилили и без того тягостную атмосферу.

— Вы теперь гораздо лучше выглядите, — промолвил Стрейндж, — вы работаете?

Миссис Листер дернулась.

— Нет. Иногда кажется, я совсем без сил. Я встаю и говорю себе: сегодня начну искать работу. Но, отправив детей в школу и переделав домашние дела, я чувствую себя измученной. Есть… есть пенсия Ричарда. — Ее глаза наполнились слезами. Стрейндж потупил взгляд.

— Министерство может помочь вам с работой, — спустя некоторое время сказал Стрейндж, чтобы как-то ободрить ее.

— О, из социального обеспечения не забывают меня. С Клариссой и Джо хорошо обращались, пока я была в больнице, — при упоминании их имен дети встрепенулись, а мальчик сказал:

— Мам, можно взять еще пирога?

— Да, милый. И угости мистера Стрейнджа.

Джо передал тарелку Стрейнджу, который с подчеркнутой вежливостью произнес:

— Спасибо, Джо.

— Поставь на место, дорогой, — сказала миссис Листер. — Они никак не оправятся от потрясения, — пояснила она.

— Зато вы хоть все вместе! — воскликнул Стрейндж с наигранным подъемом. Два-три полуспущенных воздушных шара болтались над камином.

— Да, это замечательно, — произнесла миссис Листер несколько нервозно. — Что вы поделывали с тех пор, как мы виделись с вами последний раз? — неожиданно твердо проговорила она, как учитель, диктующий в школе диктант.

Стрейндж замешкался с ответом и посмотрел на Клариссу и Джо.

— Мне бы хотелось, если можно, поговорить с вами наедине, миссис Листер. Нельзя ли отослать детей поиграть?

— Я… ну… конечно, можно, — сказала она с нервным подергиванием. — Может, им пойти в сад? — спросила она с сомнением. На улице падал снег и злобно дул ветер.

— Не хочу в сад, — впервые за все время раскрыла рот девочка.

— Тогда ступайте наверх, но не шумите, — предложила мать.

— Не хочу наверх, — сказал мальчик, стоя у двери, — папа…

— Не волнуйся, милый… — миссис Листер со звяканьем поставила чашку. Стрейндж заметил, что рука у нее сильно дрожит.

— Извините, я беспокою детей, но мне надо кое-что…

— Все в порядке, мистер Стрейндж. Они до сих пор переживают смерть Дика. Я стараюсь им объяснить, но это очень трудно.

— Да, — согласился он. Они сидели и слушали, как дети медленно поднимаются по лестнице и медленно напевают:

По ступенькам я скакал,

Человека увидал.

Там сейчас он или нет?

Мне никто не даст ответ.

Миссис Листер улыбнулась.

— Это их Дик научил. Только так и можно было отправить их спать, когда они не виделись несколько дней. Они очень любили его. А он их обожал. Он сосчитал, что в песенке столько же слов, сколько ступеней на лестнице, поэтому… поэтому… — Она тихо заплакала. Стрейндж едва сам не расплакался, но взял себя в руки.

В конце концов она успокоилась, и Стрейндж приступил к делу.

— Должен сказать, миссис Листер, ваш муж был очень смелым человеком. — В немногих словах он изложил ей историю своих расследований. Она сидела спокойно, уставясь на него широко распахнутыми глазами, словно прислушивалась одновременно, что делается наверху.

— Поймите, — серьезно втолковывал Стрейндж, — если Ричард действительно раскрыл преступление, то напрашивается один неприятный вывод.

Казалось, миссис Листер этого ожидала. Она изо всех сил старалась сдержать слезы.

— Да-да… Я знаю… вы говорите., убит, правда? — Она спрятала лицо в передник. — Они… убили… его…

Стрейндж стоял рядом, предлагая не первой свежести носовой платок.

— Вы можете помочь мне? — спросил он негромко. — Вы должны мне помочь. Как по-вашему, что произошло в конце? — Отступать было некуда, дело близилось к развязке. Плач миссис Листер казался исходом неделями подавляемых мук. Она рыдала, безудержно всхлипывая и болезненно вздыхая. Услыхав шум, на лестнице появился мальчик.

— Что случилось, мам?

При звуке его голоса миссис Листер отошла к двери, пряча опухшее и красное лицо.

Стрейндж подумал, что мальчик не в первый раз видит мать плачущей.

— Все в порядке, Джо. Поиграй еще с Клариссой.

— Что-нибудь про папу? — донесся до Стрейнджа вопрос.

— Да, Джо. Возвращайся в комнату.

Миссис Листер села на свое место. Лицо ее по-прежнему было красно. Стрейндж испытывал неловкость и смущение, но иного пути не было.

— Поймите, если вы хотите отомстить за мужа, вы должны мне помочь.

Она кивнула.

Скажите, оставил вам Дик какие-либо документы? Что-нибудь о своем расследовании? Есть тут хоть малейшая зацепка?

— Да-да, — сказала она не раздумывая, — что-то есть… — Но тут она внезапно запнулась.

— Тогда говорите, — Стрейндж скосил глаза на стол, вспоминая темный чулан с химикалиями.

— Нет, не могу! — вскрикнула миссис Листер и выбежала из комнаты. Сверху послышался детский плач и возгласы: «Папочка! Папочка!» Стрейнджа поразил вдруг раздавшийся сверху мужской голос. Он встал с кресла и направился к лестнице.

— Кто там? — крикнул он.

— Нет, нет! — умоляла миссис Листер.

Тяжелые шаги затопали над головой и приблизились к лестнице.

Стрейндж сжал свою палку.

— Тони! Не смей!

Неожиданно донесся злобный, истошный крик, поносивший Стрейнджа, детей, миссис Листер. На лестнице возник мужчина.

Стрейндж застыл в холле и смотрел на него изумленными глазами. На нем были несуразные белые носки, футболка и мятые брюки. Судя по его виду, он только что продрал глаза. При первом же взгляде на пришельца Стрейндж понял, что перед ним — Эллисон. Для этого достаточно было и незажившего шрама, зиявшего на шее. Эллисон нервно сжимал кулаки, но не размахивал ими. Стрейндж постепенно успокоился.

Миссис Листер была смущена, но присутствие духа не теряла.

— Мистер Стрейндж, вам надо уйти. Мне нечем помочь в ваших догадках.

— Каких еще догадках? — рявкнул Эллисон. Миссис Листер бросилась к нему.

— Не волнуйся, дорогой, — уговаривала она, — к тебе это не относится. — Он отодвинул ее в сторону.

Стрейндж встал между ними, оценивая ситуацию. Эллисон пристально смотрел на него. Миссис Листер стояла у кухонной двери, ослабевшая от плача, но сдержанная в своем отчаянии. Из-за лестницы таращились испуганные дети.

— Пожалуйста, мистер Стрейндж, — начала снова миссис Листер, — уходите. Я знать ничего больше не хочу про Дика, — проговорила она мягко.

— А ты, лживая сука! — завелся неожиданно Эллисон, — ты, значит…

— Ничего не значит, дорогой. Обещаю тебе… — залепетала она, по Эллисон заглушил ее своим ревом.

— Дерьмо коровье! — озверел он. — И не толкуй мне, почему он здесь. Нагребет дерьма, а потом в нас же и кинет. Будет достаточно, вышвырнет в вентилятор.

Эти слова вывели Стрейнджа из себя. Но он решил подлить масла в огонь.

— Вы всегда так разговариваете в присутствии детей, — спросил он вызывающе, — или вашей подруги — я подразумеваю миссис Листер? Ей, пожалуй, покажется, что она живет с бандитом.

Эллисон еле сдерживался, а Стрейндж спокойно продолжал:

— Нет, вы не вызовете полицию и не убьете меня. Хватит и одной смерти. Управление не может платить всем пенсию.

Эллисон клюнул на удочку.

— Чего ты ему наболтала? — спросил он, повернувшись к любовнице.

— Ничего я не говорила, дорогой, — дернулась миссис Листер. — Ты ведь сам меня ни во что не посвящал, — взмолилась она. — Он хотел побеседовать о… а я… — тут она снова заплакала.

— Если у вас есть вопросы, так задавайте их мне, — заявил Эллисон, тыча себе в грудь пальцем.

— Очень немного. Мне нужно выяснить только одну странную деталь. И я подумал, что здесь мне помогут перед моим отъездом в Лондон. Не хочется, чтобы Дейнджерфилд беспокоил миссис Листер.

— Дейнджерфилд? — вскинулся Эллисон. — Какое до этого дело Дейнджерфилду?

— Последние месяцы я недаром собирал материал, — резко отрубил Стрейндж.

Эллисон игнорировал это замечание.

— Дейнджерфилд вам не поверит. Есть вещи, о которых вы знать не знаете.

— Я это недавно понял и не сидел сложа руки.

— У вас нет никаких шансов. Дейнджерфилд сразу разберется, чего вы добиваетесь.

Стрейндж понял, что его берут на пушку.

— Чего же, по-вашему?

Эллисон молчал, не утруждая себя ответом. Стрейндж направился к двери. Эллисон преградил ему путь.

— Не надо, — умоляла миссис Листер, опасаясь насилия.

Но ее любовник уже пошел на попятную. Он сделал попытку улыбнуться, придать своему лицу приятное выражение.

— Не судите неправильно, мистер Стрейндж. Я собирался предложить вам чашечку чая перед вашим возвращением в Лондон. Сара, солнышко, поставь чайник. Есть вещи, — продолжал он, увлекая Стрейнджа обратно в гостиную, — о которых вам следует знать перед вашей беседой с Дейнджерфилдом. — Они сели. Эллисон взял для себя простой стул. — Вы собираетесь поведать Дейнджерфилду о причинах убийства Листера, не так ли? — Он выкладывал все словно преступник, который решил явиться с повинной. Но Стрейнджу требовалось большее. Он хотел вернуться к истокам истории, которые, он знал, находятся здесь, в Челтнеме. В сгущающихся сумерках Стрейндж смотрел на Эллисона и воображал, как его преследуют мысли о смертельной опасности, которой он подвергается. Стрейндж понял, что Эллисон не может никому доверять и мучительно переживает это. Поэтому он пропустил мимо ушей вопрос Эллисона и сочувственно спросил, словно был посвящен во все обстоятельства.

— Давно это продолжается?

Эллисон знал, на что намекает Стрейндж.

— Откровенно говоря, Стрейндж, бывали деньки, когда я бога молил, чтобы заснуть. Хуже не придумаешь. Сна по-настоящему ни в одном глазу. Прокручивал в голове все с самого начала. — Он понизил голос. — Честно говоря, если бы не его жена Сара, я бы с вами теперь не разговаривал. Она меня поддержала. Странно, не правда ли? Жена Дика. Но она любит меня. Вы не поверите, но это так.

Стрейндж запротестовал. Профессия научила его понимать, что люди бывают верны по разным причинам.

— А как насчет Листера? — спросил он.

— Она его тоже любила. Вот в чем трагедия. Настоящего разрыва у них не было, просто расстались, когда он переехал в Лондон. Она намного его моложе. — Эллисон теперь говорил много суше.

На мгновение оба смущенно замолчали.

В комнату тихо вошла миссис Листер, наполнила чайник для заварки и удалилась.

— Она много знает? — спросил наконец Стрейндж.

— Не очень, — он казался сокрушенным. — Всю информацию даром отдаст.

— Но подозревает…

— Да. Самое трудное — ничего ей не говорить, хотя знаю, что она… — тут он беспомощно развел руками.

— И все это время вам ничего не сообщали? — отважился спросить Стрейндж.

— Рисковать не хотели, я ведь ненадежный, — с бешенством воскликнул Эллисон. — Конечно, ничего. Они никогда много не говорят, а теперь еще меньше.

Стрейндж понял, что Эллисон вроде Купера. Отчаявшийся человек, ждущий, но не получающий новостей на другом конце провода. Стрейндж сообразил, что нужно зайти с другого конца, иначе он не убедит Эллисона продолжать игру.

— Но внимание уделяют, — сказал Стрейндж, — ведь и за мной, по дороге к вам, следили! — Удар пришелся в цель.

— Нет, — ужаснулся Эллисон. — где… Кто?.. — От страха у него заплетался язык.

— Если вы даже попросите меня уйти, — безжалостно продолжал Стрейндж, — Прис и прочие все равно захотят узнать у вас, что вы мне сообщили, и вряд ли поверят, если скажете — «ничего». Им известно, что я давно иду по этому следу и меня не удовлетворит ваше «ничего».

— Я вам не верю, — сказал Эллисоп нерешительно.

— Достаточно выглянуть в окно.

Эллисон поднялся, подошел к оконному проему и отодвинул занавеску.

— На той стороне улицы, — подсказал Стрейндж, — видите, до чего они наглы.

Эллисон уселся опять на стул, сложив локти на коленях, и подался вперед, нервно хватая губами воздух. Он явно не знал, что говорить дальше.

— Самое лучшее для вас — рассказать по возможности все, чтобы мы вместе могли разобраться. Пока это остается тайной, вы не будете чувствовать себя в безопасности. Если замкнетесь в себе, кончите тем же, что и Листер.

Эллисон уставился в дальний угол. Затем судорожно заговорил короткими фразами, которые двигали рассказ, словно рывки компьютерной ленты.

— Все началось давным-давно. Еще в шестидесятых. Как вы знаете, Прис работал в Челтнеме тогда. Но он. был восходящей звездой. Его уважали за ум и боялись. Благодаря ему мы почувствовали уважение к себе. Платили нам плохо. В шутку называли нас «учеными». Компьютеры были в диковинку. Люди им не доверяли, подшучивали над ними. Типично британская позиция. Все это было унизительно. Мы-то знали, что у нас на руках. — У Эллисона взыграла гордость. — Мы знали могущество нашего управления. Со временем оно становилось все больше и больше. Прис выражал наши чувства. Заставил чувствовать себя полезными. И Листер там был. Он и Прис были друзьями. Об этом не любят вспоминать. Они рассорились гораздо позже. Затем случилось так, что представители других министерств стали получать доступ к нашим секретам. Каждый хотел знать, чем мы располагаем. Всем нужна была информация. Мы — правительственное учреждение, и не в наших силах было их остановить. Хотя мы и хотели. Удивительно, до чего становишься сильным, когда располагаешь информацией. Затем мы обнаружили, что из наших секретов люди делают деньги. Деньги из нашей работы! Так нам казалось. В управлении трудятся не просто государственные служащие. В нем работают теоретики, инженеры, математики. — люди с университетским образованием. Они относятся к другим как к фигурам на шахматной доске. Мы, во всяком случае, поняли, что другие министерства делали деньги за наш счет. Мы явно знали больше их. У них же была неполная информация. А мы, по крайней мере некоторые из нас, знали все. Прис заставил нас этим гордиться, понимаете. Он был боссом. Он ободрял нас. Он разрешал нам действовать на свой страх и риск. Давать информацию на сторону, как правило, для друзей. Продавать информацию. За наличные. Вспомните, в то время началась инфляция. Деньги обесценивались. Прис говорил — это приварок. Действительно, преступления тут не было, но не было и законности. Особенно когда мы стали иметь дело с людьми, находящимися не на государственной службе. Да, все велось под прикрытием консультаций и только в Челтнеме. Это нас обескураживало. Успехами не пахло. Маленькие деньги, маленькие сделки. Меня это не беспокоило. Мы безупречно поступали со служебными материалами, не злоупотребляли и служебным временем. Сначала. Потом пришлось оставаться по вечерам. Мы начали привлекать наших секретарей. Письма и тому подобное, от случая к случаю. Заметьте, мало кто разбирается в компьютерах. От этого мы осмелели, стали дерзкими. Мы никогда не держали копий, а секретари не задерживались слишком долго, чтобы разобраться, что к чему. Прис им не позволял.

— Листер тоже к этому причастен? — тихо, словно пехотя остановил его словоизлияния Стрейндж.

— Из-за этого он и поссорился с Присом. Задолго до расследования Листер знал, что творится. Нельзя безнаказанно обманывать компьютер. По крайней мере, мы не могли. — Он улыбнулся про себя. — Но сначала Дик вел себя тихо. Помалкивал в тряпочку. Черт возьми, это ведь был приработок! Но Листер не хотел этим заниматься и обвинил Приса в использовании банка информационных данных. Разразился скандал. Огласки не удалось избежать. Листер был настоящим ученым. Блестящим. Ко всему безразличным, кроме своих компьютеров и их программ. И Сары. Она стала вторым смыслом его жизни. Я еще расскажу об этом. Когда дело дошло до банка данных, Листер смотрел сначала сквозь пальцы на махинации Приса, но он взорвался, когда в ход пошли секретные материалы. Это было уж слишком подозрительно. Но об этом позднее.

— Когда?

— Не торопитесь. Итак, в Челтнеме возникла своя шайка. Она состояла из меня, Купера и Приса. В нее входил еще один человек, он умрет, если это когда-нибудь станет известным, поэтому оставим его в покое. Это наша с ним тайна. Все шло без сучка и задоринки. Рисковать стали потом. Пришлось скрываться от Листера. Все это до того, как он уличил меня, хотя уже тогда стал многих из нас подозревать.

— В чем?

— В незаконной наживе денег. Приведу один пример. Вы знаете, что у нас хранятся списки террористов из Британии и Северной Ирландии. Как управление министерства, мы имеем также доступ к спискам торговцев оружием в нашей стране, в Европе и Америке. Купер и я нажили кучу денег, снабжая торговцев именами террористов и бандитов, желающих приобрести оружие.

Стрейнджа ошеломила прозаичность этой операции, но он только выдавил из себя:

— Прис знал про это?

— Разумеется. Как вам известно, он-то и разработал более рациональную методику накопления данных о террористах. Мы только поставили дело на широкую ногу.

Стрейндж подумал, насколько все это противоречит скучной сыскной работе управления, кропотливому розыску имен и адресов, хождению в книжные магазины, выискиванию ненадежных следов и сидению на невыносимо скучных радикальных митингах; и как все это не вяжется с последствиями — разбитыми стеклами в витринах магазинов, сожженными автомашинами, искалеченными телами.

— Неужели вы не думали, во что это может вылиться? — подавленно спросил он.

Эллисон пожал плечами.

— Да нет. Никто не задумывался, если говорить честно. Страна дошла до точки, а нам хотелось делать деньги, пока была возможность. — Глаза Эллисона избегали испытующего взгляда Стрейнджа.

— Тогда Листер выступил с разоблачениями?

— Не совсем так. Сначала все шло как положено. Приса повысили. Потом забрали в Лондон. Мы не понимали, чего лишились. Он держал нас в узде. Потом все пошло вкривь и вкось. Мы стали замахиваться на слишком многое. Незадолго до того, как Листер поймал меня, мы вошли в контакт с преступным миром. Это было легко, поскольку мы связаны с полицейским компьютером. Но слухи о наших проделках дошли до посторонних ушей. От этого могло не поздоровиться. Мы стали черпать секретный материал из других банков данных с тем, чтобы его использовать в будущем. Прис не возражал. Он был слишком поглощен другими делами в Лондоне и планировал ввести одну из своих самых засекреченных схем в наш банк информационных данных, чтобы спрятать и сбить всех с толку. На этом и поймал меня Листер, на ключевых словах.

— Это был детальный индекс Мейера, дающий доступ к взаимосвязям международного терроризма.

— Вы и про это знаете?

— Да, — ответил Стрейндж, — знаю.

— Я уже говорил, — продолжал Эллисон, — мы утратили бдительность.

— Почему Листер перешел в наступление?

Эллисон замялся.

— Причин тут много. Но эта, — он ткнул себя в грудь, — самая главная. Я уже говорил, что он любил Сару. Мой роман с ней тянулся с небольшими перерывами несколько лет. Раньше я не признавался, но теперь скажу — отчасти я продолжал его в отместку. Листер был умнейшим программистом. Мы могли бы его использовать. Но он с нами не пошел. Поэтому для нас он всегда представлял угрозу. Мы рассчитывали на его молчание. Чтобы он помалкивал, я и закрутил с его женой. Для начала. Потом все стало серьезней. А тут Листер накрыл меня. Купер по-прежнему оставался его другом, хотя он и трус. Все старался столкнуть меня с Листером. Хотел, наверное, построить свое счастье на несчастье других. Это я скоро установил и не позволил ему уйти в сторону. Запахло жареным. Чудо, что тогда ничего не обнаружилось. По счастью, Прису поручили руководить расследованием. Его просили уладить все миром, чтобы в Лондоне ничего не узнали. Он сумел, правда. Он даже ухитрился обратить слухи про Листера против него. Помните, слух про то, что Листер своими разоблачениями прикрывает собственные грязные делишки. Люди охотнее верят большой лжи, не так ли?

— Так, — согласился Стрейндж.

— После этого все пошло наперекосяк. Купер обиделся на Приса из-за того, что он не рядом с ним, когда я втянул Купера в расследование. Он уволился. Испугался. Прис заважничал. Четвертый человек ушел с работы. Он тоже был напуган. Листера перевели в Лондон. Здесь остался один только я.

— Как по-вашему, почему Листера перевели?

— По ошибке. Прис думал, что сможет присматривать за ним, что он умнее Листера. Но главная причина заключалась в том, что он хотел уничтожить его. И уничтожил. У Листера вскоре возникли неприятности дома, с женой, с детьми, со мной и масса других. Это, конечно, приводило его в бешенство. Поэтому он и затеял борьбу с Присом.

— Почему у вас все переменилось с отъездом Приса в Лондон?

Прежде всего Прис отошел от непосредственной обработки данных. Он захотел поднакопить их сначала. Его очень интересовали коррелятивные личные данные. Это зовется КЛД. Я думал, вы это знаете.

— Да, — ответил Стрейндж, — вы имеете в виду построение индивидуальных профилей на дисках?

— Точно. Когда я спросил его об этом, он сказал: вот еще одна возможность подработать. Листер заявил: тут пахнет политикой, а Прис связан с какой-то важной шишкой. — Стрейндж хотел было перебить Эллисона, но тот разошелся.

— Стоило Прису зацепить человека, он его использовал на все сто процентов. Как меня. Я от него зависел. Наверняка были и другие. За последние два-три года, фактически со времени расследования, я почти не имел понятия, что собой представляет работа, которую я выполнял для Приса в целом. Я просто выполнял, что он требовал. Я не жаловался. Получал комиссионные. Я очень богатый человек, поверьте мистер Стрейндж, — признался Эллисон с некоторой гордостью. — Знаю, богатым не выгляжу, но поверьте на слово. Как в сказке — богатство еще не счастье. У меня достаточно сбережений, чтобы уйти на отдых, но с каждым годом они обесцениваются. Разумеется, пока мне нельзя их тратить, Прис не позволит. Может привлечь внимание. Я хочу забрать Сару, уехать за границу, бросить все, полностью забыть про эту дерьмовую страну и начать все сначала. Я хочу освободиться от своих цепей.

Стрейндж воспользовался паузой, чтобы выяснить небольшой вопрос.

— Вы упомянули, будто Листер утверждал, что Прис вовлечен в политическую деятельность?

— Да.

— Когда Листер вам это сообщил?

Вопрос о политической деятельности Приса Эллисона не волновал.

— Это произошло тем вечером, когда он меня засек.

— Ясно. — Стрейндж дышал как ныряльщик, вынырнувший на поверхность. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Но тут Эллисон продолжал без всяких подсказок:

— Он явился в дом и обвинил меня во всех грехах, главным образом, в романе с Сарой и вопил, что Прис замешан в политических махинациях. Потом погнался за мной. По-моему, он был пьян.

— Вам пришлось защищаться?

— Это оказалось труднее, чем вы думаете. Он был силен, хотя и выглядел хилым и дряблым. В его поведении чувствовалось нечто показное, словно именно так и должен вести себя оскорбленный муж. Знаете, он выхватил нож и стал на меня орать. Он ранил меня, — Эллисон показал на шрам, — но мне удалось обратить его в бегство.

— Больше вы его не видели?

— Не видел. Никогда. — Эллисон сделал паузу, чтобы зажечь сигарету. Семейная атмосфера чая и пирогов улетучивалась вместе с дымом. Он посмотрел на Стрейнджа. — Листер мне звонил. Из телефона-автомата. Через десять, может, пятнадцать минут. Сюда приехала «скорая». Я лежал вот здесь. На одеялах. Истекал кровью. Меня тошнило. Наверное, это был шок. Один из бригады «скорой» взял трубку и сказал, что звонит мистер Листер. Хочет поговорить со своей женой. Сара билась в истерике. Доктор старался успокоить ее. Она настаивала. Пошла с ним к телефону. В трубке ни звука. — Эллисон горько рассмеялся. — Двенадцать часов спустя Листера не стало. Я чувствовал себя виноватым. Это был ад. Ну вот, по крайней мере, я выговорился. — Ему, казалось, значительно полегчало. — Это было отнюдь не самоубийство. Листера убили: он слишком много знал. — Эллисон странно взглянул на Стрейнджа. — Он знал столько, сколько вы сейчас.

Стрейндж ощутил, что его снова охватывает страх.

— Кто, по-вашему, осуществил операцию?

— Для Приса это было нетрудно. Знаете наших подопечных, которых контролирует управление? Забойные ребята. Разумеется, террористы. Если у вас есть, на кого положиться, то дело сделано. Крайности сходятся.

— Мейер в этом замешан?

Эллисон, казалось, не понимал.

— В чем? В смерти Листера? Бог знает. А почему он должен быть замешан?

Стрейндж оставил вопрос без ответа и продолжал:

— Упоминал ли когда-нибудь Прис имя Майкла Хейтера?

— Редко. Он говорил, что Майкл очень интересуется здешними делами. Помню, как-то раз он сказал, что они с Хейтером могут много чего предложить друг другу. Разумеется, они были очень разными людьми. В Хейтере слишком много от старой школы, я считаю.

— Да, — согласился Стрейндж, полагая, что сам он тоже приверженец старой школы. — А что Прис говорил про меня?

Эллисон смутился. Он явно симпатизировал Стрейнджу.

— Пожалуйста, не стесняйтесь.

— Прис говорил, что вы считаете себя в курсе всего происходящего, а на самом деле отстали на десятки лет, — выпалил Эллисон. — Он уверен, что, несмотря на годы, проведенные в управлении, вы так ничего и не поняли.

— Благодарю, — сказал Стрейндж, — спасибо за прямоту.

— Поэтому Прис и думал, что вы никогда ни до чего не докопаетесь. — Эллисон угрюмо улыбнулся. — Он ошибся.

Вид у Эллисона был измученный. Мысли путались, глаза с тревогой глядели в окно.

Настало время уходить. Стрейндж вновь поблагодарил Эллисона, поднялся а направился в кухню. Миссис Листер сидела за кухонным столом и занималась вместе с детьми составлением простой картинки-головоломки. Она вздрогнула, когда дверь открылась. Стрейндж поблагодарил и попрощался с детьми. В надежде растопить лед он склонился над головоломкой и поставил фрагмент картинки на свое место.

— Видишь, Джо, — сказал Стрейндж, — все дело в том, куда что поставить.

Дети тупо смотрели на Стрейнджа. Тони Эллисон и Сара стояли в холле у лестницы, бледные, измученные, сцепив пальцы и черпая мужество в своей любви.

— Спаси вас господь! — неожиданно сказал Стрейндж и бросился из дома. Шум захлопнувшейся дверцы машины эхом прокатился по пустой улице. Фургон стоял на прежнем месте, но вокруг, похоже, никого не было. Что будет с Эллисоном, пришло ему в голову, надеясь все-таки, что дом не прослушивается. Затем его обуял страх за себя, и он задумался о будущем.

Он обязан передать свой доклад Дейнджерфилду. Сейчас он единственный, кто проник в тайну. Листера больше нет, но и он не знал всего, что знает Стрейндж. Надо двигаться, тогда будет порядок. Он может ехать всю ночь. И все, что он узнал сегодня, записывать на пленку. Надо двигаться, тогда все будет в порядке. Отправиться сразу к Дейнджерфилду чересчур рискованно. Его схватят, если он попытается это сделать. Все, что ему остается, это предупредить Квитмена об опасности. Они не знают про Джеймса. Джеймс его главный козырь. Тут он рассмеялся. Согретый радостью, которую принесла ему эта мысль, он отправился на почту, чтобы послать свою последнюю телеграмму.

23

Квитмен был на работе, когда Лиз распахнула дверь квартиры. Снаружи на площадке стояли двое, в распахнутых дождевиках и слегка помятых костюмах. В иной обстановке они могли бы сойти за директора и его заместителя из второразрядной частной средней школы. Именно это заставило Лиз рассыпаться в извинениях по поводу своего халата, затрапезного вида и прочего. Узнав, что они — из министерства Джейми и желают «иметь с ней беседу», она смутилась и постаралась исправить положение с помощью кофейника, заправленного свежесмолотым кофе.

Посетители охотно пили кофе и со знанием дела любовались розовыми обоями в гостиной, как специалисты по интерьеру. Первым заговорил старший из гостей, мистер Холлингсворт.

— Позвольте перейти к делу, — заявил он, сразу же определив, что Квитмен не состоит с Лиз в браке и что они, как отметил про себя мистер Джиббен, помощник Холлингсворта, даже не помолвлены.

— Мистер Квитмен, — продолжал Холлингсворт, — на очень хорошем счету в министерстве, а вы знаете, кто работает хорошо и добросовестно на государственной службе, может всегда рассчитывать на повышение, — он говорил как офицер по вербовке. — Однако, я думаю, вам известно, мистер Квитмен — для Лиз было странно слышать, что ее любовника так титулуют — служит в одном из наиболее «политических» секторов министерства, который занимается не подлежащей оглашению, так сказать, секретной, информацией.

Лиз молча кивнула головой.

— По давнишней министерской практике, — продолжал Холлингсворт, — перед повышением полагается предпринимать то, что мы называем тщательной проверкой непосредственного окружения кандидата, его семьи, ближайших друзей, родственников и знакомых, чтобы, к нашему удовлетворению, установить, что она или он «чист», если вы понимаете, о чем я говорю.

— Верней, не замешан в шпионаже, — выпалила Лиз.

Мистер Холлингсворт несколько обиделся на прямоту.

— Или не подвержен некоторым формам давления со стороны.

— Вы имеете в виду шантаж? — проговорила Лиз, жалея теперь, что не открыла дверь в обнаженном виде. «Бедняга Холли, — подумал мистер Джиббен, — ты встретил достойного оппонента».

Но мистер Холлингсворт не собирался так легко сдаваться. Он сделал пометку в блокноте, и Лиз стала понимать, что если Джейми собираются повышать, то этому надо помочь.

— Еще кофе? — спросила Лиз с очаровательной улыбкой. Мистер Холлингсворт и мистер Джиббен с благодарностью согласились, и когда первый возобновил вопросы, то с радостью отметил, что отношение к нему изменилось.

— Вы говорите, что семь лет знакомы с мистером Квитменом?

— Да.

— Значит ли это, что вы много знаете о его прошлом?

— Да, много.

— Участвовал ли он в политической деятельности?

— Нет, насколько я знаю. Он весьма аполитичен.

— Как он голосует?

— Тайно, — вежливо произнесла она, и вопрос этот больше не возникал.

— Мистер Квитмен, по вашим сведениям, не совершал уголовных преступлений?

— Нет, — улыбнулась Лиз. — Знаете, Джейми не из таких.

— Итак, с тех пор как вы знакомы, — с торжественностью судьи подвел Холлингсворт итог сказанному, — он ни разу не привлекался к суду по вопросам политического радикализма или иного рода высказываний.

— Джейми питает великую страсть к средневековому рыцарству, — это замечание вызвало у мистера Джиббена неподходящие мысли. — Он пишет книгу.

— Замечательно! — промолвил мистер Холлингсворт, словно хваля любимого ученика. — А какие у пего отношения с коллегами, можете вы об этом сказать?

— Очень хорошие. Убеждена в этом.

— Общается ли он с ними в нерабочее время?

— Иногда.

— А с кем он общается?

— Понятия не имею. Это ведь не мои друзья.

— Вам говорит что-нибудь имя Рози Уолфорд?

— Нет. Кто это? — резко спросила Лиз.

— Коллега по работе, — он заметил ее реакцию, — а имя Чарлза Нива?

— Этого знаю. Он приходил к нам на прием. Недавно он поссорился с Джейми.

Холлингсворт сделал еще одну запись.

— Его очень ценил Стрейндж, — продолжала Лиз по собственной инициативе, стараясь создать положительное впечатление о Квитмене, — человек гораздо старше его по возрасту и положению.

— Фрэнк Стрейндж? — впервые подал голос мистер Джиббен.

— Вы знаете, о ком я говорю? Спросите у Стрейнджа про Джейми. Он подтвердит. Я думала, вы его уже спросили.

Мистер Холлингсворт лихорадочно писал что-то в свой блокнот.

— Вы говорите, что мистер Квитмен хорошо знает мистера Стрейнджа?

— О, да. Тот относился к нему как к сыну. Это очень смешно.

— Когда, по-вашему, они встречались в последний раз?

— Ну, теперь мистер Стрейндж в отставке, но они общаются по-прежнему. Теперь я вспоминаю, Джейми что-то говорил о встрече со Стрейнджем на днях. Я и забыла. Но мистер Стрейндж гораздо лучше меня может рассказать, какой надежный и благоразумный человек Джейми. Даже мне он не рассказывает, чем занимается, стоит коснуться работы! — Она победно рассмеялась, в то время как мистер Холлингсворт прокручивал в голове дюжину дополнительных вопросов.

Квитмен опять расслабился. Работа теперь была не очень тяжелой, Олдершот больше не упоминался, и страхи разоблачения улеглись. Откинувшись на стуле, Квитмен читал «Таймс», когда однажды утром Прис заглянул к нему в кабинет.

— Доброе утро, Джеймс, — приветствие звучало п дружелюбно — коллега здоровается с уважаемым коллегой. — Я рад, — добавил Прис без иронии, — что вы и Чарлз держите все под контролем. Вы сработались неплохо. Майкл Хейтер доволен.

Квитмен, как обычно, заскромничал. Потом сказал:

— Тревожит новый поход Стрейнджа к Хоскинсу.

— Он знает, что проиграл. Очень скоро он отправится обратно в Девон. Хотел бы я сказать то же самое про террористов. С каждым днем становится все хуже и хуже.

«Он и в самом деле выглядит усталым», — подумал Квитмен. Гладкая загорелая кожа посерела, чувствовались следы беспокойно проведенных ночей. Даже безукоризненный костюм был неотутюжен и мешковат.

— Я долго беседовал о вас с Хейтером, — Квитмена охватили старые страхи, — и у нас сложилось мнение, что вам стоит поработать в другом подразделении министерства, чтобы расширить свое представление о деятельности управления. — Квитмен раскрыл рот. — На следующей неделе я хочу познакомить вас со своим хорошим другом, Гордоном Робертсоном. У него есть несколько заданий, относящихся к вам, — интонация Приса изменилась. — Разумеется, это быстрое продвижение по служебной лестнице соответствует и повышению оклада. Надеюсь, вы понимаете необходимость хранить тайну и от своих коллег. На вашем месте я бы держал язык за зубами, пока переход фактически не осуществился. Не к чему наживать себе лишних врагов. — Прис говорил настолько убедительно, что Квитмену оставалось только согласиться.

— Безусловно, Гай.

Прис осторожно перешел к новой теме.

— Между прочим, в конце недели я обедал с вашим старым наставником в колледже. Больше всего он хотел узнать о вас. Упоминал о каких-то расследованиях. — Прис улыбнулся снисходительно. — Что это значит, Джеймс?

— О, это скорей всего о моей работе в колледже. О средневековом рыцарстве. Я не оставил мысли когда-нибудь написать о нем книгу, но читать для этого нужно так много, а времени так мало.

— Ну, Гордон, возможно, предоставит вам время для ваших занятий. Мы сотрудничаем с одним или двумя первоклассными историками. Рози оповестит вас о встрече с Робертсоном. Простите, мне пора, — дверь закрылась.

Оставшись в одиночестве, Квитмен понял, до чего взвинтила его двойная игра. Своим неожиданным предложением Прис сбросил груз с его плеч. Дело не в повышении, главное — беспокойство позади. Вне управления он Стрейнджу ни к чему. Он почувствовал глубокое облегчение. Работа стала сказываться на его отношениях с Лиз, заставляя замыкаться в самом себе. Ему захотелось тут же позвонить ей и сообщить новость. Вместо этого он отправился к Рози Уолфорд узнать подробности.

— Доброе утро! — Дружелюбие его звучало фальшиво, но он ухитрился скрыть свою взволнованность.

— Привет, Джеймс, — произнесла Рози, холодно роняя слова. Она отметила обновкой роман с новым фаворитом Пивом и восседала теперь на вращающемся стуле в юбке, веером нисходившей от талии.

— Прис сказал, что ты все знаешь относительно моей встречи с Гордоном Робертсоном на будущей неделе.

— Да-да, конечно. Воробышек нашептал мне, что ты уходишь из управления, не так ли? — Она не могла удержаться, чтобы не поддразнить Квитмена, но в голосе ее не слышалось удовольствия.

— Это секрет.

— Ясно, — огрызнулась она. Рози Уолфорд не сплетничала теперь в управлении, но позднее, лежа с Пивом в кровати, не утерпела: — Ты, дорогой, не поверишь, но Прис уволил Квитмена.

— Иди ты!.. Когда?

— Обещала не говорить никому, пока об этом не будет объявлено. Предполагается, но это секрет, что его переведут к Робертсону в снабжение.

— Вот скука-то.

— Конечно. Теперь дело Стрейнджа полностью перейдет к тебе.

— У этого дела тягостный конец. Со Стрейнджем почти покончено.

— А после… — Рози поцеловала его.

— Ни Квитмена, ни соперников, — рассмеялся он. — Ну а Квитмен как себя чувствует?

— Пытается делать вид, будто ничего не имеет против. Ведет себя, как всегда, высокомерно, но с работы ушел рано. — Рози сочла это безошибочным признаком неудовлетворенности.

— Добрый старина Гай. Знает, как все обставить. Наверняка он сказал ему, что это — повышение.

Рози ошибалась. Квитмен ушел рано, чтобы сообщить новости Лиз. Дойдя до метро, он подумал, а не лучше ли пройтись. Воздух щипал нос и прочищал голову. Он скакал вприпрыжку по направлению к Сент-Джеймсу. Но едва он миновал Букингемский дворец, затемненный в целях экономии, у него возникло неопределенное чувство, что за ним следят, и он посмотрел по сторонам. В сотне ярдов позади двое с портфелями в руках были заняты беседой. Ничего особенного в это время дня, подумал Квитмен. Однако по дороге к Найтсбридж он заметил, что они по-прежнему следуют за ним. Для проверки он заскочил в кафе. Полно, как всегда, народу. За окном нетерпеливо пробивалась в час «пик» пожарная машина.

Безработные в грязной одежде толпились у касс — темная урчащая волна под слепящим белым неоном. Квитмен донес свой гамбургер до окна и сжевал его стоя. Двое стояли у автобусной остановки. Когда Квитмен вышел, один из них пожал другому руку и исчез в толпе. Квитмен решил, что первы у него не в порядке, и зашагал вперед. Перед Баркерзом[16] стояла разбитая полицейская машина. «Скорая помощь» уехала. Должно быть, взорвалась небольшая бомба. Разбитое стекло твердо и холодно блестело под дуговыми полицейскими лампами. Он пробрался сквозь толпу. Действительно, мир становится все хуже, как заметил Прис.

— Здравствуй, любовь моя, — поздоровалась с ним Лиз. Она ждала его. — У тебя беспокойный вид. Встряхнись! У меня для тебя хорошие новости.

— Да ну!

Они рассмеялись, поцеловались, и Лиз налила выпить.

— Ты нашла романиста столетия? — поддразнил он ее.

— Не придирайся, дорогой. Моя новость связана с тобой.

— Со мной? Ты беременна?

Лиз громко рассмеялась.

— Нет, нет. Совсем не то. Я тебе расскажу. Сегодня утром у меня были гости. Почему ты испугался? Что с тобой?

— Кто приходил?

— Двое мужчин. Весьма странно, да? Они сказали, что пришли навести справки.

Квитмен, казалось, был удовлетворен.

— Значит, это действительно повышение. С этим связаны и мои новости. Сегодня заходил Прис и сообщил, что меня переводят в другой отдел. Хейтер доволен моей работой. Дело Стрейнджа… — тут Квитмен запнулся.

— Какое дело?

— Да так… Мною довольны, а это означает больше денег, очередное повышение и даже, возможно, свободное время для работы над моими рыцарями.

— Правда?

— Ты знаешь, как им нравится поощрять хобби, в Уайтхолле. Любитель английской старины и прочее. Надеюсь, я смогу бывать раз в месяц в библиотеке. Но скажи мне о твоих посетителях.

— Было жутко смешно. Два убогих пожилых человека, смахивающих на школьных учителей, постучались в дверь. Я была в халате, но они не обратили внимания. Они хотели знать все про твои связи и друзей, про наши отношения. Чтобы поразить их, я была чертовски откровенна. Но они и глазом не моргнули. Потом я рассказала про твоих друзей. Они интересовались некой Рози Уолфорд. Кто она, дорогой?

— Так, одна девушка с работы. Случайно пообедали вместе.

— И про этого занудливого парня, Чарлза.

— Нива?

— Да. Потом я подумала, что могу значительно поднять твои акции.

— Чего ты наговорила?

— Я сказала, как тебя уважают старшие коллеги вроде мистера Стрейнджа. Ну, разве это не умно? Я думала, это самое малое, что я могу для тебя сделать после всего, чего ты недавно для меня совершил. О, мой дорогой, я так счастлива.

Квитмен обескураженно уставился на нее.

— Ты сказала им про Стрейнджа? — произнес он.

— На них это произвело впечатление. Они хотели знать про него буквально все: когда ты видел его в последний раз, что ты про него думаешь. Я рассказала им все, что знала.

— Правильно, — ответил Квитмен очень спокойно. Он не сердился на Лиз. Сам во всем виноват. Он был слишком скрытным. Потом внезапно испугался, как, пожалуй, никогда не пугался раньше.

— В чем дело, милый?

— Это… так трудно воспринять все сразу, — едва выдавил он из себя. — Все так внезапно. Ты поступила очень хорошо. — Он поцеловал ее. — В дверь позвонили. — Я открою, — Квитмен опередил Лиз. Выходя- он прикрыл за собой дверь в гостиную. В холле было темно, но застекленная целиком дверь пропускала немного света. За ней виднелся чей-то силуэт. Звонок снова прозвенел.

— Кто там? — негромко спросил он, надеясь, что Лиз не услышит.

— Телеграмма, сэр. На имя Квитмена.

Квитмен распахнул дверь. Посыльный в головном уборе, похожем на шлем, сунул ему в руки сложенный вдвое листок. В послании было всего несколько строк. Стрейндж снова напоминал о себе. Квитмен внимательно посмотрел на мальчика.

— Ответа не будет. Спасибо.

Он вернулся в гостиную к Лиз.

— Свидетели Иеговы, — солгал он, заталкивая телеграмму в карман. Лиз, казалось, не заметила его неожиданную нервозность. — Ну, полагаю, — продолжал Квитмен, — это событие надо отметить. Я, пожалуй, сбегаю за шампанским. Как ты?

Лиз была в восторге. Она нежно поцеловала его.

— Не пропадай, — напутствовала она его, захлопывая дверь.

Времени для размышлений о том, куда податься, не оставалось, главное было скрыться. Он понял, что действует машинально под влиянием охватившего его страха. Он заспешил вниз по лестнице, застегивая на ходу пальто.

В холле остановился и оглядел коридор за лестницей. Никого.

У выхода осторожно осмотрелся. Пешеходов не видать, но много припаркованных машин и пара задних огоньков удаляющегося автомобиля светились в темноте. Чтобы он ни делал, все было рискованно. Он сбежал вниз и быстрым шагом направился к Фулэм Роуд, не решаясь оглянуться назад.

24

Гай Прис с настойчивостью говорил по телефону. Ему было не по себе от начинающейся простуды. Время текло незаметно.

Утром он много размышлял. Нужно быстрей шевелиться, невзирая на утомление.

— Серый старый «вольво», — Прис назвал регистрационный номер. — Да. — Он посмотрел на часы. Восемь двадцать. — На М-4. Едет на восток. Да, в Лондон. Должен быть. Выход 17. Постарайтесь не упустить. Нет, возражений нет. Спасибо, Корнелиус. Желаю успеха.

Ждать — это все, что ему оставалось. Время шло мучительно медленно, а он уже был на пределе. Беспокойство держало его в болезненном напряжении, но мысль, что в любом случае все это к концу дня кончится, несла облегчение.

Вчера вечером, когда он собрался уходить, пришло донесение о визите Стрейнджа к Эллисону. Из-за этого пришлось отменить многообещающий обед с Дженни Эшворт, «отдых» между представлениями. Он как сумасшедший помчался в Челтнем.

Перед самым отъездом он сказал Хейтеру, что доверять нельзя никому.

— Правильно, старина, — произнес далекий голос, — что посеешь, то и пожнешь.

Его слова рассердили Приса. Хейтера это так же касалось, как и его, даже если бы он не знал, чем закончилось дело в Челтнеме. В десять тридцать, когда Прис добрался до дома Листера, настроение его не улучшилось.

От Эллисона было мало толку. Прис помнил его как стремящегося к карьере ничтожного провинциала, одержимого желанием нравиться, продажного и несамостоятельного. Но Эллисон проявил неожиданное упрямство. Он откровенно возмутился небрежением к своей особе после смерти Листера и, увидев, что Прис один, отказался помочь ему, сославшись на то, что Стрейнджу мало что известно.

Прис так и удалился ни с чем.

— Не верю я вам, — повторял с озлоблением Прис. — Стрейндж пустым не уйдет. С тех пор как погиб Листер, он превратил нашу жизнь в ад.

— С тех пор как погиб Листер… — насмешливо ухмыльнулся Эллисон. Это был мелкий укол, но и он заставил Приса затрястись от ярости.

— Погибнет не только он, — пробормотал он.

Эллисон промолчал и зажег новую сигарету. Время было за полночь. Говорить было больше не о чем, угрозы не помогали.

После того как за Присом захлопнулась дверь и его «мерседес» прошуршал по улице, Эллисон пошел наверх укладываться. Сара приедет потом. Главное — убраться отсюда.

Было по-прежнему темно, когда Прис поставил машину в подземный гараж министерства, миновав встретившего его дежурного. Домой не хотелось. После развода дом был безрадостным и холодным, полным неприятных воспоминаний. Часа два вполне можно поспать в кресле, позавтракать в клубе и прийти на службу, чтобы пораньше начать рабочий день. Плевать на Эллисона. Есть иные способы поставить на место Стрейнджа. Хейтер одобрит. Ничего другого ему не останется, когда он появится за своим письменным столом. Вот ленивая сволочь.

Квитмен не спал до рассвета.

Когда гостиница стала просыпаться, повсюду захлопали двери, зашумела вода в ржавых трубах, он задремал. Над ним как будто что-то висело или давило, как при болезни в детстве. Он спал. Потом понял, что где-то стучат в дверь. Он дернулся просыпаясь. Стучали в его дверь.

— Кто там?

— Одиннадцать часов, — ответила горничная. — К двенадцати надо освободить номер. Останетесь еще на день?

— Нет… Спасибо, — прокричал Квитмен.

Шаги удалились по скрипучему коридору. Бреясь и одеваясь, он прикинул, куда ему податься. Главное, не опоздать на встречу в половине пятого, остальное не имело значения.

Отель «Занзибар» не баловал своих обитателей завтраком после девяти тридцати. К ленчу не накрывали до половины двенадцатого, да и тот походил больше на вчерашний ужин, Квитмен предпочел поэтому отправиться в закусочную. В холле гостиницы разило дешевым дезодорантом, яичницей и лаком для пола. Он заплатил по счету и вышел на улицу, ломая голову, как остаться незамеченным. Надо двигаться, сказал он себе, и сохранять бдительность. Подходя к остановке, он заметил автобус и сел в него.

— Куда направляетесь? — спросил он кондуктора, когда тот потребовал плату за проезд.

— Кенсингтон-Хай-стрит, Альберт-Холл, Найтсбридж, Парк-Лейн, Марбл-Арч, Оксфорд-стрит…

Квитмен выбрал Марбл-Арч — достаточно далеко от Уайтхолла. В моторе автобуса что-то зашумело, и он застрял посреди улицы.

Страх разоблачения не утих с наступлением дня, просто разлился по всему его телу. Он нашел свободное место и отвернулся от окна, чтобы его не узнали случайно с улицы. Он настолько был напуган вчера вечером, что остановился в первой попавшейся гостинице, быстро перекусил и заперся в узкой комнате. Чего хочет Стрейндж? Он полагал, что рассказал ему все, что только мог. Во всяком случае, он ничем не может ему быть полезным. Особенно теперь. А что, если Стрейндж вообще не прав?.. Новых сведений больше нет. Он отвечал на все вопросы Стрейнджа, обеспечивал его информацией из досье управления, но не знал, что выяснил Стрейндж. Этого не знал никто. Он обменивался информацией со Стрейнджем несколько раз за последние недели, но в одностороннем порядке. Стрейндж перестал наговаривать на пленку добытые сведения. Он только слушал имена, спрашивал подробности, без комментариев. Возможно, ради безопасности, но скорей всего дело не так просто. Собирается ли он наконец признать поражение?

— Марбл-Арч, — объявил кондуктор. Квитмен спрыгнул на тротуар. Купив газету, он направился в ближайший паб. Газета пестрела сообщениями о нескончаемой борьбе правительства с дефицитом, о расколах политических группировок, насилии и бедности. Журналисты, казалось, были подавлены событиями. Сообщения подавались вяло, будто язык не поворачивался для их описания. Квитмену пришло в голову: может, паб, — объект для террора, но тут же он прочитал, что «под угрозой находятся государственные служащие и учреждения», и заказал вторую кружку пива.

Стрейндж ехал уже целую ночь, останавливаясь только на станциях обслуживания, чтобы заправиться, да и то только там, где искусственный свет сиял всего ярче. Чтобы развеять одиночество, он усиленно заговаривал с другими полуночными водителями.

Когда забрезжил рассвет, он перестал опасаться, что заблудится, включил магнитофон, замедлил ход и записал все, что считал необходимым, стараясь быть предельно ясным, несмотря на утомление.

Скоро стало совсем светло. Стрейндж наметанным взглядом не упускал из виду отражавшийся в зеркальце зеленый фургон. Ему хотелось побриться.

Несмотря на волнения последних двенадцати часов, на душе было спокойно. Пульсирующая боль в ушибленной ноге не отвлекала его мыслей во время езды. Он сделал последний ход. Телеграмма отправлена. Встреча состоится. В кармане — последняя кассета. Сделать запись не составляло труда, и история, которую предстояло записать, смягчила его гнев и страх. Оставалось только надеяться, что Джеймс придет за ней, чтобы достойно завершить игру.

Стрейндж сбавил скорость, пропуская грузовик с прицепом, угрожающе раскачивающимся под порывами ветра. Подобно тени, зеленый фургон также замедлил ход.

Маршрут, ведущий к месту встречи, он спланировал так, чтобы избежать непредвиденных задержек. Остановка в Лондоне может оказаться смертельно опасной. Но в отличие от Листера у него имеется запасной вариант. Он поедет по Кромвель Роуд, затем по набережной Виктории, где быстрый поток транспорта, и свернет к Стрэнду. Они думают, что он поедет прямо в министерство. Он может бросить машину в Ковент-Гардене и нырнуть внутрь государственного универмага, прежде чем они сообразят, что происходит. Для этого необходим стремительный рывок, но внутри он будет уже в безопасности. Остальное дело Джеймса.

Он подумал о Квитмене, заваленном делами в управлении. Звонит, наверное, по телефону или составляет одну из своих бесподобных докладных записок. При этой мысли он улыбнулся и решил пригласить его в Девон, когда уляжется шумиха.

В ту пятницу Прис не разгадал намерений Хейтера. Тот давно забил тревогу. Доклад Холлингсворта лежал у него на столе, когда он вызвал коллегу для срочного совещания.

— Квитмен работает на Стрейнджа, — были первые слова Хейтера. Это звучало как обвинение. Деревенское добродушие старого солдата превратилось в ледяной взгляд прокурора. Хейтер сменил свое обычное одеяние на консервативный темный костюм. Официальную атмосферу смягчала одинокая рюмка с разбавленным виски. Прис хранил молчание. Хейтер продолжал: — Я думал, что все мы немного развесили уши. — Прису давалась возможность переварить новость. — Поэтому я поручил Холлингсворту проверить Квитмена. Проклятье, Гай, не прошло и десяти минут беседы с его девицей… как ее? — он глянул на листок. — С Лиз Сейер, как та выложила с наивной готовностью, что Квитмен состоит в регулярной связи со Стрейнджем. Весьма поразительное открытие, тем более что вы утверждали, что обратили Квитмена в нашу веру. — Прис видел, что Хейтер ищет, на ком бы сорвать свой гнев, и помалкивал. Хейтер обошел вокруг стола и приблизился к Прису. Он был очень холоден. — Вы руководите одним из самых секретных правительственных управлений, используете нестандартные методы политического надзора, которые, стань они известными, заставили бы Уотергейт выглядеть детской забавой, а вы проглядели, что нас предает один из ваших главных помощников!

Прис набрался духу:

— Вы уверены, что он выдавал секреты?

— А как же иначе? — взорвался от гнева Хейтер. — Предполагалось, что Квитмен утратил всякую веру в Стрейнджа. Но здесь, — он помахал донесением, — молодая девчонка из Кенсингтона откровенно заявляет, что Квитмен видится со Стрейнджем — я цитирую: «очень часто». Вам про это ничего не известно, значит, все это делается тайно. Секретность означает секреты.

Я полагаю, вы не думаете, что мы будем мириться с этим?

Прис попытался открыть рот, но Хейтер заставил его замолчать.

— Все то, что мы делаем, оправдано в кризисные моменты. Сейчас как раз такой момент, хотя кажется, в это никто не верит. Постарайтесь, однако, растолковать это либеральным лизоблюдам с Флит-стрит, — он кинул на Приса свирепый взгляд. — Где сейчас Стрейндж?

— На пути в Лондон.

— Что он делает?

— Нам известно только одно: вчера он беседовал с Эллисоном.

— Что они обсуждали? Вы ведь встречались с Эллисоном.

— Эллисон твердит — Стрейндж ничего не знает. — Прис понимал, что его ответ не из лучших.

— Чушь! Абсолютная чушь! Стрейндж не сидел бы у нас бельмом на глазу, если бы терял время даром. Стрейндж не мог уйти с пустыми руками, иначе он не испортил бы нам столько крови. Я уверен — информация у него есть. Благодаря Квитмену, черт побери! Чего вы добились, если таскались в Челтнем за таким ответом? Где Квитмен?

Прис признался, что не видел его целый день.

— Так найдите его, ради бога. И, разумеется, следует задержать Стрейнджа.

Тут Прис получил возможность вставить словечко:

— Я уже принял меры, Майкл. Мейер проследит, чтобы у него не осталось шансов добраться до Дейнд-жерфилда.

— О, я не могу терять время на разговоры. Хочу только сказать, что вся ответственность ложится на вас. Мы еще поговорим, если не справитесь. Дейнджерфилд питает слабость к либеральной чепухе вроде демократического правительства. Поэтому ему не терпится нас сместить.

Когда паб закрылся, Квитмен убил остаток дня в Гайд-Парке. Спокойно сидеть и читать было слишком холодно и тоскливо. Он неторопливо прогуливался по сникшей траве. Мимо прошел человек с собакой. Затем бросил ей палку. Собака лаяла, прыгала, выдыхая пар на холодном воздухе. Квитмен все шагал и шагал. Когда зимний день подошел к концу, он направился к уголку Ораторов^ где пожилой человек с рекламным щитом агитировал за «Экологическое правительство». Поодаль убогий протестант в синем плаще с Библией в руках отстаивал христианские идеи. Вокруг стояли четверо или пятеро последователей с листками апокалипсических брошюр. Исподтишка они бросали вороватые взгляды на прохожих, но не очень слушали оратора.

Квитмен проехал на метро до набережной Виктории. На платформе дрались какие-то пьяные. Пассажиры шли мимо, не обращая на них внимания. Полицейские стояли в стороне и наблюдали за дракой. Один из них отпустил шутку на своем жаргоне, а его коллега рассмеялся.

Огромные кучи мусора, наваленные на Вилльерс-стрит, дымились на ветру. Воздух был пропитан прогорклым запахом жаркого, доносившимся из привокзального отеля. На Стрэнде воздух был посвежее. Квитмен зашагал быстрее и скоро оказался у государственного универмага. На часах — четыре пятнадцать. Он беспрепятственно прошел сквозь двери и отыскал нужный этаж. Он стоял и разглядывал лежащие в коробках пластинки с операми, размышляя, понравится ли Лиз «Волшебная флейта». На его часах было половина пятого. Квитмен знал, что Стрейндж гордится своим старым «таймексом», который нужно подводить каждое утро. Он мог опоздать поэтому минут на пять, если вовремя не сообразит, что его часы отстают. Он всегда задерживался из-за этого. Квитмен не сводил глаз с лестницы, соединяющей отдел мягкой мебели с отделом стеклянной и фаянсовой посуды, ожидая появления знакомой фигуры.

В четыре тридцать семь послышались тяжелые шаги. На лестничной площадке в это время была только женщина средних лет с хозяйственными сумками в руках. Но Стрейндж уже прибыл. Запыхавшись от быстрой ходьбы, он появился с другой стороны универмага. Квитмен поглядел на широкую спину уходящей женщины. Стрейндж подошел к секции магнитофонных кассет. Пауза. Теперь он уходил. Квитмен вскинул глаза. Вреда не будет, если сейчас тихо окликнуть его. Стрейндж приближался, оставалось всего три-четыре ярда. Но он ли это… Настала пора действовать.

— Привет, Фрэнк, — сказал Квитмен и осекся. Сомнений не было, перед ним стоял Стрейндж, но неузнаваемо изменившийся. На Квитмена смотрело лицо старика, небритое, в синяках, с измученным невидящим взглядом. Волосы его, почти полностью седые, были всклокочены и спутаны. Стрейндж не подал вида, что узнал Квитмена, и, не говоря ни слова, прошел мимо размашистым шагом, одинокий, похожий на привидение, с воспаленными глазами.

— Прошу прощения, ошибся… — пробормотал Квитмен. Другие покупатели с изумлением глядели на него.

Квитмен наблюдал, как Стрейндж сошел по ступеням. Как только он скрылся из виду, Квитмен выбрал кассету и бросился к кассе. Кассирша бесконечно долго подсчитывала стоимость и отдавала сдачу. Квитмен заторопился к переднему выходу. Выскочив из вращающихся дверей, он лихорадочно стал обшаривать взглядом весь Стрэнд. Стрейндж словно испарился. Потом до Квитмена дошло, что Стрейндж вряд ли оставит машину у всех на глазах. Существовал еще задний ход. Квитмен стал торопливо проталкиваться через магазин, не обращая внимания на жалобы покупателей. В отделе дамского белья перед ним мелькнула знакомая фигура, направляющаяся неровными шагами к выходу. Тогда Квитмен побежал. Двери еще вертелись. Он толкнул их.

Ударная волна взрыва с силой отбросила его обратно. Он подумал, что его стошнит. Стало вдруг невероятно тихо. Секунд десять он пребывал в полной тиши-пе. Хотел крикнуть, но, словно в кошмарном сне, крики застревали в горле. Постепенно звуки возвращались. Послышались вопли, сначала отдаленные, затем неожиданно громкие. Он понял: на полу — кровь, и ветер задувает уличную пыль в разбитый дверной проем. Машинально пощупал рукой голову. Она была цела. Когда сквозь гвалт стали доноситься звуки сирен, Квитмен сообразил, что оглушен, но не ранен. Дошатываясь, он поднялся и понял, что ему помогают дружеские руки. Ему пришло в голову, что машины «скорой помощи» пришли очень быстро и, присмотревшись к одному из своих спасителей, он узнал меланхолическое лицо Алека Рива.

Новости о взрыве, происшедшем так близко от Уайтхолла, подтвердили точку зрения министерства, что опасность налицо, и машины с сиренами стремительно промчались мимо колонны Нельсона. Команда, обезвреживающая бомбы, оцепила белой веревкой место происшествия. Уцелевшие при взрыве были опрошены. Один-два запомнили странно выглядевшего, изможденного старика с палкой, некоторые говорили о бежавшем к нему молодом человеке. Дежурный офицер без особой надежды передал по радио сведения для установления личности. Судебные эксперты прибыли в специально оборудованных фургонах, чтобы собрать и скрупулезно исследовать отвратительные остатки — кости, кожу, зубы, волосы, стекло. Сначала в управлении узнали, что бомба была подложена в автомобиль Стрейнджа. Никто из находившихся поблизости от него не уцелел. Имелись и другие пострадавшие. Путаница царила ужасная.

Прис убедился, что прикончил свою жертву. Но хотя и отрадно было узнать, что Стрейндж унес с собой все секреты, оставалась еще невыясненной судьба Квитмена. Тот исчез. Пока его не найдут, дело не закрыто. После обеда он успел сорвать свое раздражение на Ниве.

— Почему вы не доложили о его исчезновении?

— Я не…

— Правила управления гласят, что во время тревоги обо всех отсутствующих сотрудниках сообщать мне лично. Вам это известно. Найдите его.

Поиски оказались безуспешными. Прис долго тянул резину, но в шесть часов, после нового скандала с Нивом, позвонил Хейтеру, чтобы признать временное поражение. Но секретарша Хейтера сказала, что босс уже ушел, не сообщив куда.

25

— Не хотите ли коньяку?

В кабинете Джералда Дейнджерфилда, подумал Квитмен, имелось все. Рациональная современная меблировка соответствовала духу тайной власти. Квитмен был уверен, что, остановись у него сердце, в ход была бы пущена новейшая техника по единому слову контроллера. Кабинет, вернее, анфилада комнат, выглядел невероятно аккуратным, изумительно тихим и был декорирован в тонких оттенках серого, которые проявлялись тут и там, в изысканной миниатюре Фрагонара или в фарфоровой вазе с зимними розами, но, главное, в изменяющемся свете лондонского неба, поскольку из окон Дейнджерфилда открывался захватывающий вид на Вестминстер, Хорсгардз, колонну Нельсона и далее — на плавное течение Темзы к собору святого Павла и Сити. Было трудно поверить, что это святилище находится в том же самом мире, что и управление. Все же, едва машина, совершив стремительный рывок со Стрэнда, резко нырнула под землю, Квитмен знал, что его везут обратно в министерство.

Дейнджерфилд был высоким, грузным человеком с мрачновато-безразличным выражением лица, крутым, но удивительно доступным, пока не было видно глаз, сверкающих под снежно-белыми бровями, глубоко посаженных и окруженных тенями от работы допоздна. Волосы Дейнджерфилда также отличались белизной, словно поседели внезапно, за одну ночь. В молодости, подумал Квитмен, он, наверное, был неотразим. Естественно, что у такой впечатляющей фигуры должен быть голос, требующий внимания, но его скрипучее, почти хриплое звучание одновременно поражало и гипнотизировало. Дейнджерфилд говорил медленно, отчетливо произнося слова и слегка подчеркивая их логическую связь.

Он передал Квитмену пузатую рюмку и уселся рядом.

— Ваше здоровье, — произнес он серьезно. — Я хочу, чтобы вы поняли — операцию провели ради вашей безопасности.

— Полагаю, так оно и есть, — отозвался Квитмен, ощущая разливающееся по телу тепло. — Раньше мне коньяк здесь не предлагали.

Дейнджерфилд рассмеялся, но серые глаза оставались серьезны.

— Вы много знаете о жизни Фрэнка Стрейнджа? — Дейнджерфилд опорожнил свою рюмку. Он производил впечатление человека, который знает больше, чем говорит.

— Не так уж много. Он весьма осторожен, даже с… — Квитмен запнулся.

— Он — ваш близкий друг, мне говорили.

— Это слишком сильно сказано, по, полагаю, я ему нравился. Я восхищаюсь им больше, чем… — Квитмен остановился. На секунду привычка к осторожности подавила чистосердечие, но потом он осознал, что терять больше нечего. — Он был настоящим англичанином, — произнес Квитмен решительно и добавил: — То есть я имею в виду, он был чем-то вроде героя, не правда ли?

— Согласен, — проговорил Дейнджерфилд, впадая в мечтательно-грустное настроение. — Он был настоящим патриотом. Человеком высочайшей честности. — Дейнджерфилд сделал паузу, изучая Квитмена. — Я выдвинул его, потому что знал — он обладает качествами, на которые я могу, — он сделал паузу снова, словно выбирая, — положиться. Он не жалел сил на своем высоком посту руководства, — продолжал Дейнджерфилд, будто читал некролог. — Многие из моих коллег только и ду-мадот о повышении, о деньгах, о власти, о знакомстве с влиятельными людьми и так далее. Они всегда ставят себя и свои интересы на первое место. Без злого умысла, наверное, но так случается. К счастью, мы требуем такого высокого уровня исполнения, что можем видеть в их стремлениях залог хорошего управления. Но Стрейндж не был таким. Он не отличался подобным честолюбием. Он бы пожертвовал всем во имя национальных интересов.

Квитмен согласился с этим. Дейнджерфилд ударился вдруг в воспоминания.

— Несколько лет назад, когда только началась микропроцессорная революция, в то время ее признавали немногие, я убедился в потенциальном могуществе управления. Я чувствовал, что следует произвести, так сказать, всеобщую генеральную уборку, пока не будет слишком поздно. Знаете, секретность может подвести. — Подобие улыбки мелькнуло на его лице. — Стрейндж был моей новой метлой. Я наблюдал за его работой в других отделах и чувствовал, что могу на него положиться: Стрейндж обязательно выкорчует все скверное. Но я ошибся. — Дейнджерфилд неожиданно помрачнел. — Слишком сильная оппозиция ему попалась, и его выставили.

— Наивно спрашивать, но почему вы не защитили своего ставленника?

На этот раз глаза контроллера блеснули с поразительной силой.

— В тайном государстве, в котором мы вынуждены работать, вещи редко кажутся тем, чем они есть на самом деле. Думаю, нам нужно заглянуть в глубь истории.

Дейнджерфилд заново наполнил рюмки и уселся поудобней.

— Я никогда не говорил Стрейнджу о своих опасениях относительно управления. Мне хотелось, чтобы он избежал поспешных суждений. Крестоносец вроде Стрейнджа слишком открыто понес бы знамя Дейнджерфилда во вражеский лагерь. И мой замысел оказался бы тщетным. — Он бросил на Квитмена резкий взгляд. — Почему вы не спросите, в чем же он, в конце концов, заключался?

Квитмен промолчал.

— Фактически Майкл Хейтер заставил Стрейнджа выйти в отставку с моего разрешения. Он просто не смог бы этого сделать без моего одобрения. Власть заместителя все же не бесконечна. Фактически я позволил ему осуществить этот маневр, иначе он взял бы на себя слишком много, что на самом деле и вышло.

Квитмен держал рюмку в ладонях, уставясь на золотые блики.

— Знаете, на кого ссылался Листер в своей докладной?

— Нет, но мне весьма хотелось позволить Хейтеру думать, что я верю его утверждению, будто это Стрейндж.

— Не понял.

— Видите ли, Квитмен, в нашем тайном мире существуют определенные правила поведения. Если Листер не осмелился называть имена, то, очевидно, он предполагал, что его разоблачения могут вызвать крупный скандал. Сам Стрейндж не мог достаточно эффективно вести расследование. Он достиг пределов своих возможностей. Он, например, не был в достаточной степени специалистом по компьютерам. Ему нужно было взглянуть на проблему с другого конца. Поэтому, когда возник Листер со своей докладной и Хейтер с его честолюбием в отношении подчиненного ему участка запаниковал, у меня появилась прекрасная возможность предоставить Стрейнджу попытаться взглянуть на это дело со стороны.

— Он знал… знал, что это сделали вы?

— Разумеется, нет! — неприязненно сказал Дейнджерфилд. Он поставил рюмку и несколько смягчился. — Я изучил Стрейнджа. Знаю, как он воспринял бы это: он пришел бы в ярость. А нужно было быть уверенным, что он не позволит замять дело Листера, если оно… — Удовольствие, получаемое Дейнджерфилдом от своей психологической проницательности, невольно обнаружило себя. Он быстро остановился.

— И это переполнило чашу, — бросил Квитмен. — Из-за ваших дьявольских методов его убили.

Обвинение ничуть не взволновало Дейнджерфилда. Он смаковал эффект своих слов.

— Напротив, ваше присутствие здесь доказывает, что мы приложили весьма серьезные усилия, чтобы избавить вас обоих от катастрофы.

Квитмен задумался над его словами.

— Вы сообщили Хейтеру о том, что я работаю на Стрейнджа?

— Вы спрашиваете, насколько я понимаю, кто дал санкцию на проверку мисс Сейер?

— Да. Хотя бы.

— Это самодеятельность Хейтера. Со мной не консультировались, я получил информацию из других источников. Стрейндж беспокоил Хейтера. Естественно, он подозревал и вас. Насколько я понимаю, известная вам беседа подтвердила уже установленные факты.

— Вы про Олдершот? — осведомился Квитмен, и еще один фрагмент картинки-загадки лег на свое место.

— Вы были слишком легкомысленны, если можно так выразиться, — парировал Дейнджерфилд. — Это лишь один из сигналов.

— Но тот самый, — быстро нашелся Квитмен, — который вы рады были обсудить с Аланом Дженксом в клубе незадолго до рождества.

Дейнджерфилд пристально смотрел на него.

— Это не шутки, Квитмен. Не льстите себе, что я установил наблюдение за вами ради вашей безопасности. — Выражение лица контроллера ожесточилось. — Если меня и заботило чье-либо личное благополучие, то только Фрэнка Стрейнджа — этого замечательного человека.

— Но он мертв, — горько повторил Квитмен. — Ваша слежка явно оказалась бессильной. Почему вы не вмешались раньше?

— И сорвал бы всю операцию? Стрейндж сам бы пришел в ярость. Он был согласен на риск. Вы же сами видели, какие отчаянные усилия предпринимал он в конце. Телеграмма вам, например. Он ведь должен был знать, что ее перехватят.

— Ваши люди?

Дейнджерфилд слегка склонил голову.

— По счастью, на этой стадии операция наблюдения, о которой штаб безопасности думал, что ее осуществляют для Приса, была полностью переключена на другое агентство. Прис понятия не имел, насколько неэффективным стал его источник.

Квитмен поразился. В управлении всегда ощущали себя замкнутым лабиринтом, в котором нужно учиться ориентироваться. Беседуя с Дейнджерфилдом, он осознал, что управление было лишь уголком еще большего лабиринта. Он произнес:

— Тем не менее Стрейндж от всего отказался ради министерства. Я видел его сегодня. Он выглядел на двадцать лет старше. И все-таки вы позволили ему погибнуть.

— Мы недооценили рискованность его приезда в Лондон, — отбивался Дейнджерфилд.

— Значит, есть тайны, о которых не знаете даже вы? Дейнджерфилд наконец рассердился.

— Послушайте, молодой человек, тайная война, которую мы ведем в мирное время, требует все больше жертв. А это значит, что ставки возрастают. — В голосе его зазвучали неприятные нотки. — В мире мы больше не ведем за собой большинства, но в этой стране есть еще некие идеалы и министерство существует, чтобы отстаивать их. Большая часть нашего бюджета тратится на приготовление к войне, в которой не может быть победителя. Но существует другая война, о которой люди и не подозревают. Это тайная, невидимая глазу война, чьи битвы ведутся в строжайшем секрете. Как и любая война, она отвратительна и в ней есть свой жертвы. Одной из них стал Стрейндж. Он погиб, защищая идеалы, в которые мы с ним верили. Он знал, что делает.

Дейнджерфилд доброжелательно посмотрел на Квитмена.

— Я рассказываю вам все это, потому что у вас имеется магнитофонная запись, которую мне чрезвычайно хочется прослушать. — Мой принцип — информация за информацию. — Дейнджерфилд протянул руку. — Полагаю, кассета у вас с собой?

Вытащив кассету из кармана, Квитмен отдал ее. На столе немедленно появился изящный карманный магнитофон. На секунду у Квитмена мелькнула мысль, не записывается ли их беседа.

Дейнджерфилд нажал клавишу. Неожиданно комната наполнилась музыкой. Он резко остановил магни-тофон.

— В чем дело?

— Все правильно, — объяснил Квитмен. — Соответствует нашей договоренности. Он брал мои кассеты. Это только начало. Длится около минуты.

— Неплохая предосторожность, — одобрил Дейнджерфилд. Музыка оборвалась. Раздался шум, потом голос Стрейнджа вторгся в спокойную атмосферу кабинета.

«Времени осталось немного, — прозвучали первые слова, и Квитмен ощутил напряжение последних часов. Кассета фонила из-за рева мотора, Стрейнджу приходилось почти кричать. — Как можно скорее кассету надо доставить Дейнджерфилду. Я бы сам это сделал, но слишком рискованно. Отдайте кассету Дейнджерфилду, но сначала сами прослушайте и увидите, насколько все мерзко.

Сейчас около четырех часов утра. Я диктую буквально на ходу, не останавливаясь. Иначе меня схватят как Листера. Поразительно, насколько одинаково складываются наши судьбы. Вам придется примириться с плохой слышимостью. К тому же погода скверная. С недавних пор вы примирились со многим. Знаю, я не говорил вам, что удалось установить, только изводил вас, требуя подробностей, но чем больше я обнаруживал, тем опаснее это становилось, и мне хотелось защитить вас от опасности. Правда, гораздо хуже, чем я думал. Она хуже моих самых черных подозрений. Теперь я понял, что моя работа в управлении была неудачной, но это так, между прочим». Квитмен покосился на Дейнджерфилда, но контроллер сидел сосредоточенный и безучастный.

«В последний раз, говоря о своих догадках, я решил, что Хейтер прикрывал злоупотребление информацией. По-моему, я сказал, что это может быть связано с Купером. Но это оказалось абсурдом. Чтобы составить правильное представление, мне пришлось расстаться со многими предрассудками. Никаких агентов нет. В систему никого не засылали из-за границы. Нет, ответ печальнее и позорнее. Мы сами себя растлеваем изнутри. Здесь-то и засел невидимый противник».

Наступила пауза. Квитмен услышал странный посвист, которым Стрейндж нередко предварял изложение своего мнения, и понял, что тот приводит мысли в порядок.

«Мы все буквально загипнотизированы секретностью. Прежде всего есть Хейтер, верящий, что страна находится накануне краха. Поэтому он, как хороший солдат, хочет мобилизовать все силы. Он сделал все, чтобы сохранить тот образ жизни, который считает подлинно демократичным. Хейтер на самом деле верит в то, что он говорит, в каждое слово и поэтому опасен». Дейнджерфилд, казалось, хотел что-то сказать, но махнул рукой и сосредоточенно склонился вперед.

«Теперь о Присе. Как и следовало ожидать, дело с ним еще омерзительнее. Независимо от других, он годами делал деньги из секретов наших банков данных. Начал он с малого в Челтнеме в шестидесятые годы, но постепенно развернулся. На это и наткнулся Листер. Прис фактически выкачал кучу денег из нашей одержимости секретностью. Он пользовался тем, что наши отделы обособлены, никто не знает, чем занят другой, и не представляет себе целой картины. Это почитается за достоинство Дейнджерфилдом…»

— И моими коллегами, — тихо вставил контроллер.

«…Но это означает, что если ты хитер, как Прис, то можешь вклиниться в систему, проникнуть в область, в которой никто не разбирается, например, в компьютеры. Хуже всего то, что многие сотрудники, которых Прис эксплуатировал, даже и не подозревали, чем они занимаются. В этом суть компьютерной работы.

Конечно, во многом я обвиняю себя. Теперь признаю, что это была ошибка — настаивать, чтобы все делалось в соответствии с инструкцией. Меня научили верить в правила, но именно эти правила предоставили Прису большие возможности. Все досье по этому делу, между прочим, окажутся со мной в коттедже, когда Дейнджерфилд захочет их посмотреть. Теперь они лежат на заднем сиденье, потому что нужны мне для справок».

Дейнджерфилд наклонился и выключил магнитофон.

— От машины что-нибудь осталось?

— Не знаю, не видел… По всей вероятности, нет.

Дейнджерфилд помрачнел и нажал на клавишу снова. Торопливая речь Стрейнджа не прервалась.

«Факты говорят о том, что Прис и его сообщники, среди которых был Тони Эллисон, любовник миссис Листер, использовали секретную информацию в своих интересах, продавая ее за деньги. Информация тоже товар. Так получилось, что Прис имел доступ к большей ее части. Он снабжал коммерческие банки, крупные компании и миллионеров секретными данными. Он продавал приватную информацию о знаменитых людях. Он работал также осведомителем для частных информационных агентств, чья деятельность, как вам известно, законом не ограничена». На лице Квитмена появилась угрюмая гримаса, он знал, что имеет в виду Стрейндж.

«Самая мерзкая афера Приса относится к периоду, когда Листер еще работал в Челтнеме. Вспомните, что около четырех лет назад разгул терроризма вынудил военную разведку предпринять крупную разведывательную акцию. С помощью оборудования управления они получили почти немедленно исчерпывающую, детальную информацию о подозреваемых лицах по всей стране. Прис и Эллисон использовали эту операцию, чтобы составить список адресов преступников и террористов. Потом они продали эти адреса британским и европейским торговцам оружием. Проклятье, Джеймс! — гнев переполнял Стрейнджа, — буквально у меня под носом они обманывали управление, способствуя снабжению преступного мира оружием!»

Дейнджерфилд тотчас остановил магнитофон.

— Стрейндж навещал кого-нибудь, чтобы добыть доказательства?

— Конечно, — ответил Квитмен. — Он ездил на склад оружия в Бирмингеме и на другой, в Манчестере посетил несколько независимых, информационных агентств в графствах, окружающих Лондон. Он убедился в своей правоте.

— Наверное, — пробормотал Дейнджерфилд, снова включая магнитофон. — Стрейндж в конце концов всегда прав.

«Дело в том, Джеймс, — продолжал безжалостный голос, — что потенциально в этой области не существует никаких ограничений для деятельности Приса. Пока еще люди просто не осознают, до какой степени может быть собрана порочащая их частная информация, и как легко Прис может обратить себе на пользу недостатки и достоинства нашего «открытого» общества, даже то, как оно будет разлагаться».

— Правильно, — невольно вырвалось у Дейнджерфилда.

«Поэтому Прис — просто выродок. Интересно, что для выживания в Уайтхолле ему пришлось создать философию, фасад, так сказать. И он обнаружил — консерватизм Майкла Хейтера наиболее приемлем. Это, в конце концов, философия, оправдывающая самые циничные средства для достижения поставленной политической цели. Несомненно, Прис эксплуатировал страхи Хейтера.

Хейтер, со своей стороны, стремится выдвинуть компьютерную мощь управления в центр министерства. Вместе с Мейером и Присом он хочет получить контроль над всей информацией министерства и программами, которые эту информацию сортируют. Это не было бы настолько серьезным, не позволь Хейтер Прису заниматься в управлении своими пакостями. Дейнджерфилд должен немедленно начать расследование. Я полагаю, он только обрадуется возможности остановить Хейтера, но тут нужна сообразительность. Когда в зубах Хейтера кусок, его нельзя недооценивать — я знаю это по собственному горькому опыту». Теперь Стрейндж говорил сухим тоном, отметил Квитмен, его голос, казалось, очистился от горечи, звучавшей раньше.

«Хейтер сейчас разворачивает операцию, имеющую целью дискредитировать, а в некоторых случаях и уничтожать людей, которых он считает врагами государства. Он не считается со средствами. Недавно я выяснил, что было установлено тайное наблюдение-подслушивание одного ученого-ядерщика…»

— Это кто? — невольно спросил Квитмен, глядя на Дейнджерфилда.

— Какая разница? — утомленно ответил контроллер. Впервые за время обличительного монолога он расстроился.

«Вряд ли стоит говорить, что операция строжайше засекречена. И раскрыть ее тем сложнее, что у Хейтера уже сейчас имеется ряд сотрудников, которые будут обрабатывать издателей газет, давать дезинформацию в прессу, во время кризиса урезывать гражданские свободы и аплодировать при росте полицейского аппарата.

Но в нашем деле имелся ключ — заметки Листера, снятые с дисплея. То, что Листер прочитал, были данные о так называемых «подрывных элементах», среди них имя Дэвида Фентона, одной из самых трагических жертв затеянной кампании. Ясно, что политическая дискредитация Фентона — результат работы Приса, одобренной Хейтером. Это только один пример. Чем больше углубляется кризис британского общества, тем сильнее искушение расширить программу. Проблема в том, что Хейтер не является выборным политическим деятелем, но бюрократом, чья власть и поведение никому не подотчетны, кроме Дейнджерфилда».

Квитмена заинтриговало на разные лады повторяющееся убеждение Стрейнджа в контролирующее влияние Дейнджерфилда.

Осознал ли он в конце, подумал Квитмен, что им самим манипулировали?

«…Картина гораздо мрачнее, — Стрейндж, казалось, получал удовольствие от нагнетания драматизма. — Не забывайте, что Прис прежде всего высоко цивилизованный гангстер, запустивший когти в Хейтера. Вот что самое мерзкое. Чтобы возбудить наихудшие опасения Хейтера и, следовательно, заставить его усилить кампанию по борьбе с подрывными элементами, Прис устанавливает контакт с террористическими организациями, с которыми министерство предположительно ведет борьбу. Все совершенно законно. Спецслужба и люди из службы безопасности занимаются этим постоянно. В конце концов, управление отчасти и было сформировано для координирования информации о подобных организациях. Уничтожить их — вот цель, поставленная тогда управлению. Прис, однако, использует свои контакты для подстрекательства экстремистских фракций к дальнейшему насилию. Это старый нацистский трюк, оправдывающий чрезвычайные меры, которые теперь предпринимает министерство и тем самым подтверждает заявления людей вроде Приса и Хейтера о грозящей нашему обществу опасности. Да, между прочим, Прис не чурается использовать свои контакты с террористами и по прямому назначению, например, избавляться от неугодных типа Листера».

Дейнджерфилд не прерывал запись.

«По мере возрастания насилия Хейтер впадает в настроение старого солдата во время осады. Он-то предпочитает выгнать противника на открытое пространство и наступать по всему фронту, а не заниматься скучной будничной работой по перехвату и наблюдению. Если угодно, он — крестоносец».

На секунду Квитмену пришла в голову мысль, что все это имеет мало общего со средневековым рыцарством — объектом его исследований. Он устыдился ее неуместности — что значит она по сравнению с жертвой Стрейнджа!

«Ни одно из моих открытий не составляло смысла, пока я не сумел понять, почему Прис встал на подобный путь. Ответ кроется в сегодняшнем состоянии страны. Об этом я никогда не задумывался, обретаясь в Уайтхолле без забот и тревог. Позиция Приса благодаря Тойи Эллисону мне ясна — у страны нет будущего. Прис с ужасом наблюдает, как растут насилие и преступность, как разваливается общество и рушатся жизненные стандарты. Да вы и сами, Джеймс, увидите все, если поездите по стране. Прису сейчас нужно одно — пограбить среди развалин и смыться, когда наступит окончательный крах. Хейтер лицезреет ту же картину и жаждет действий. Кто из них более достоин презрения, сказать трудно, но оба победят нас в конце.

Вот так-то, Джеймс.

В углу бокового зеркальца мелькают огни, значит, они по-прежнему рядом, эти сыщики. — Раздался невеселый смешок Стрейнджа. — Тени в темноте. Бог знает, что с ними делать. Как там по-латыни, помните? Тех, кого боги хотят уничтожить, они лишают сначала разума. Главное, набраться смелости и признаться: вся эта история случилась из-за нашего попустительства. Позаботьтесь о себе, Джеймс. Благодаря вам расследование стало возможным. Это смелый поступок. Остальное — дело Дейнджерфилда. Бог вам в помощь».

В магнитофоне щелкнуло.

Дейнджерфилд был погружен в молчание.

Квитмен размышлял о Стрейндже, одиноко мчавшемся сквозь темноту. Пока он думал, из магнитофона полилась музыка, медленное траурное соло рожка, и Квитмен узнал последние такты «Серенады» Бриттена. Он встряхнулся и, запинаясь, спросил:

— Что же будет теперь?

Тщательно подбирая слова, Дейнджерфилд неторопливо заговорил.

Хриплый властный голос, окунаясь в прошлое, звучал без горечи.

До появления Стрейнджа разногласия между мной и Хейтером носили в основном тактический характер. Майкл всегда стремился к настоящей «горячей войне», руководствуясь принципом, что цель оправдывает средства. Его консерватизм всегда казался нам слишком косным. Я верю, что, отказавшись от традиций, мы превратимся в дикарей. Хейтер заявляет, что мы в них превратимся, если не откажемся. Политическая проблема, поставленная перед нами, намного сложнее, нежели твердолобый консерватизм Хейтера. Стрейндж прав. Хейтер выражает мнение большинства в министерстве. Он не смог бы претворить в жизнь задуманное без явного одобрения коллег. — Дейнджерфилд сделал паузу, наполнил рюмку Квитмена и продолжал дальше: — Дело не в Хейтере. Он трус и немедленно выйдет в отставку по собственному желанию. Вдобавок он патриот на свой лад. Я даже подозреваю, что он не слишком дорожит своей жизнью. — Контроллер буднично ронял слова. — С Присом труднее. Мы зовем таких хамами. В отставку он не выйдет, возмутится и, выгораживая себя, свалит все на Майкла и собственных подчиненных. Его придется перевести на другую работу.

Квитмен возмутился решением. Невзирая на боль в спине, он ухитрился выпрямиться перед Дейнджерфилдом.

— Это невозможно! Вы не смеете так все оставить! Разве не будет судебного разбирательства? Правосудия? — ему не хватало слов.

— Вы хотите выставить Управление Си с его тайнами на всеобщее обозрение? — спросил Дейнджерфилд. — Квитмен, я целиком за демократию, но не позволю Прису тащить в суд ни одно из досье. Заверяю вас, Прис кончит свои дни в министерстве сельского хозяйства экспертом по сливочному маслу. Пусть несет бремя своего позора. А Управление Си будет тщательно перестроено под моим полным контролем — в голосе Дейнджерфилда сквозило явное удовольствие.

— Значит, ничего не изменится?

— Наоборот, весьма много — но тайно.

Квитмен рассердился.

— Как? Вы не слышали, что говорил Стрейндж! Неужели даже теперь вам не ясно? Тайны и секреты привели к беде, а вы не хотите отказаться от пагубной привычки.

— Это не пагубная привычка, а необходимость, каков бы ни был риск. Не забывайте, что мы можем усовершенствовать меры предосторожности, улучшить охранку. В конце концов, Квитмен, — невозмутимо заключил Дейнджерфилд, — мы прибегаем ко лжи во имя общего блага. Вряд ли Стрейндж захотел бы публичного отмщения. Он не захотел бы его в любом случае, этот замечательный человек!

Возразить было нечего. Квитмен и Дейнджерфилд сидели, разглядывая тени угасающего дня. Квитмен почувствовал, что цинизм власти обволакивает его словно туман.

РОСС МАКДОНАЛЬД

ВОКРУГ

ОДНИ ВРАГИ

© 1968 by Ross Macdonald

Перевод с английского

Н. Емельянниковой и И. Шерешевской

_____

_____

ГЛАВА 1

Как всегда ранним утром, машин на Сепульведе было немного. Когда я миновал по шоссе нижний перевал, из-за синих гор по ту сторону долины поднялось пылающее огнем солнце. Минуту, другую, пока не начался обычный день, все выглядело таким новым, свежим, вызывающим чувство благоговения, словно только что сотворенный мир.

Возле Канога-парк я съехал с автострады и остановился у кафе, чтобы, не выходя из машины, проглотить дежурный завтрак за девяносто девять центов. А затем начал подниматься вверх к дому Себастианов в Вудлэнд Хиллс.

Кит Себастиан подробно объяснил мне, как найти его дом. Это было остроугольное современное строение, нависшее над склоном холма. Сам склон круто сбегал вниз к краю площадки для гольфа, зазеленевшей от первых зимних дождей.

Кит Себастиан вышел из дома без пиджака. Это был красивый мужчина лет сорока с густыми вьющимися каштановыми волосами, лишь чуть тронутыми сединой. Он не успел побриться, и из-за щетины на подбородке нижняя часть его лица казалась измазанной грязью.

— Спасибо, что приехали сразу, — сказал он, когда я представился. — Я понимаю, в такую рань…

— Ничего, вы же не выбирали это время специально. Она, по-видимому, еще не вернулась?

— Нет, не вернулась. После того как я позвонил вам, я обнаружил еще одну пропажу. Мое ружье и коробка с патронами. Они тоже исчезли.

— Думаете, их взяла ваша дочь?

— Боюсь, она. Замок от витрины с оружием не был взломан, а больше никто не знает, где ключ. Кроме моей жены, конечно.

Тут в распахнутых дверях, легка на помине, появилась миссис Себастиан. Стройная, темноволосая и вся какая-то вымученно-красивая. Свежая губная помада, свежее желтое полотняное платье.

— Прошу в дом, — пригласила она нас обоих. — На улице холодно.

Она обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Ее трясло, как в лихорадке.

— Это мистер Лью Арчер, — представил меня Себастиан. — Частный сыщик, которому я звонил.

Он произнес это таким тоном, точно, представляя меня, предлагал ей заключить перемирие.

Она раздраженно ответила:

— Я уже догадалась. Входите, кофе готов.

Я сидел между ними у кухонной стойки и потягивал из тонкой фарфоровой чашечки горький напиток. Кухня казалась чересчур чистой и чересчур пустой. А в свете, проникавшем через окно, была какая-то зловещая яркость.

— Александрия умеет стрелять из ружья? — спросил я их обоих.

— Любой сумеет, — мрачно ответил Себастиан. — Спустить курок — вот и все, что требуется.

— Сэнди прекрасно стреляет, — сказала миссис Себастиан. — В начале года Хэкетты брали ее с собой охотиться на перепелов. Я была против, должна заметить.

— Уж коли была против, обязательно заметишь, — отпарировал Себастиан. — Я уверен, этот опыт пошел ей на пользу.

— Она ненавидит охоту. В ее дневнике так и написано. Ненавидит убивать.

— Привыкнет. Во всяком случае, мистер и миссис Хэкетт остались очень довольны.

— Опять то же самое!

Я не дал им начать ссору:

— А кто такие эти мистер и миссис Хэкетт?

Себастиан посмотрел на меня с откровенным изумлением, чуть оскорбленно и одновременно покровительственно.

— Мистер Стивен Хэкетт — мой босс. Он заправляет акционерным обществом, которому принадлежит банк, где я работаю. И кое-что другое тоже.

— В том числе и ты, — сказала его жена. — Но не моя дочь.

— Как ты можешь, Бернис. Я никогда не говорил…

— Важно, что ты это делаешь.

Я поднялся, обошел стойку и остановился по другую ее сторону лицом к пим. Оба выглядели немного испуганными и пристыженными.

— Все это, конечно, очень интересно, — заметил я. — Но, честно говоря, я встал в пять утра не для того, чтобы быть арбитром в семейном споре. Давайте лучше сосредоточим внимание на вашей дочери. Сколько ей лет, миссис Себастиан?

— Семнадцать. Она уже заканчивает школу.

— Хорошо учится?

— Вообще-то хорошо, но в последнее время она начала получать плохие отметки.

— Почему?

Она уставилась в свою кофейную чашку.

— Не знаю, — наконец ответила она, но произнесла эти слова нерешительно, словно не хотела дать ответа даже себе самой.

— Как это ты не знаешь, в чем дело? — вмешался муж. — Все началось после того, как она связалась с этим ненормальным. Дэйви, что ли, его зовут?

— Он всего лишь девятнадцатилетний мальчишка, а вот мы во всей этой истории повели себя отвратительно.

— Какой истории, миссис Себастиан?

Она раскинула руки, словно пытаясь охватить всю ситуацию. И в отчаянии опустила их.

— В истории с этим мальчиком. Мы все делали не так, как следовало бы.

— Она хочет сказать, что я по обыкновению все делал не так, как следовало бы, — сказал Себастиан. — Я же делал лишь то, что был должен. Сэнди совершенно разболталась. Прогуливала школу, чтобы бегать днем на свидания с этим малым. Вечера проводила на Стрипе или бог знает где еще. Вчера вечером я поехал и нашел их…

— Это было не вчера, а позавчера, — перебила его жена.

— Какая разница? — Его голос, казалось, сник под напором ее холодного неодобрения. Потом регистр сменился, и он уже почти кричал: — Я нашел их в весьма низкопробном заведении в Западном Голливуде. На глазах у всех они сидели обнявшись. Я заявил ему, что, если он не оставит мою дочь в покое, я возьму ружье и разнесу ему башку.

— Мой муж чересчур увлекается телевизором, — сухо заметила миссис Себастиан.

— Смейся надо мной, сколько хочешь, Бернис, но кто-то должен был сделать то, что сделал я. Моя дочь пустилась во все тяжкие с каким-то преступником. Я привез ее домой и запер в ее собственной комнате. А что еще мне оставалось делать?

На этот раз его жена промолчала. Лишь медленно покачала своей красивой темноволосой головой.

— Вам известно, что молодой человек — преступник? — спросил я.

— Он отсидел срок в окружной тюрьме за угон автомобиля.

— Захотелось покататься, и все, — заметила миссис Себастиан.

— Говори что хочешь, но это не первое нарушение закона с его стороны.

— Откуда вы знаете?

— Бернис прочитала об этом в дневнике нашей дочери.

— Неплохо бы и мне заглянуть в этот знаменитый дневник.

— Нет, — сказала миссис Себастиан. — И я-то поступила непорядочно, прочитав его. Не следовало мне этого делать. — Она глубоко вздохнула. — Боюсь, мы были не слишком хорошими родителями. Не слишком деликатными, я хочу сказать. И меня можно за это винить не меньше, чем моего мужа. Но вы же не собираетесь входить в эти подробности.

— Сейчас нет. — Я устал от этой войны поколений, взаимных обвинений и контробвинений, конфликтов и сделок, от бесконечной болтовни за столом переговоров. — Как давно сбежала ваша дочь?

Себастиан взглянул на часы.

— Почти сутки назад. Вчера утром я выпустил ее из комнаты. Она вроде успокоилась…

— Она была вне себя, — возразила мать. — Но мне и в голову не пришло, что, отправляясь в школу, она вовсе не собиралась туда. Спохватились мы только вечером около шести, когда она не пришла домой к ужину. Тогда я связалась с ее классной наставницей и узнала, что она прогуляла школу. К тому времени уже совсем стемнело.

Она посмотрела в окно, будто там и сейчас было темно, отныне и во веки веков. Я проследил за ее взглядом. Мимо дома шли двое, мужчина и женщина, оба седые, словно они так и состарились в погоне за своим маленьким счастьем.

— Одного не могу понять, — сказал я. — Если вчера утром вы были уверены, что она отправилась в школу, как вы не заметили, что она с ружьем?

— Должно быть, она еще раньше засунула его в багажник своей машины, — объяснил Себастиан.

— Ясно. Значит, она на машине?

— Вот почему мы так волнуемся, — перегнулся через стойку Себастиан. — У вас ведь есть опыт в таких делах? Тогда скажите ради бога, зачем ей понадобилось мое ружье?

— Одна причина для этого, мистер Себастиан, совершенно очевидна. Вы же сами сказали ей, что разнесете ее приятелю голову из этого ружья.

— Но не могла же она принять мои слова всерьез.

— Почему же? Я принял их всерьез.

— Я тоже, — сказала его жена.

Себастиан опустил голову, словно обвиняемый на скамье подсудимых.

— Если он не привезет ее назад, клянусь богом, я убью его, — чуть слышно произнес он.

— Лучше не придумаешь, Кит! — отозвалась миссис Себастиан.

ГЛАВА 2

Пикировка этой супружеской пары начала действовать мне на нервы. Я попросил Себастиана показать мне его витрину с оружием. Он повел меня в небольшой кабинет, служивший одновременно и библиотекой и оружейной.

За стеклом в раме из красного дерева стояли мелко- и крупнокалиберные ружья. И виднелось пустое место, где раньше была двустволка. На книжных полках лежала целая коллекция бестселлеров, изданий книжного клуба, а также один ряд скучных учебников по экономике и психологии рекламного бизнеса.

— Вы работаете в отделе рекламы?

— В отделе деловых связей. Я начальник отдела в «Сентениал банк». И мне следует сегодня утром быть там. Мы сейчас составляем программу нашей работы на будущий год.

— Это дело может подождать один день?

— Не убежден.

Он повернулся и открыл оружейную витрину, а также ящик под ней, где хранились патроны. Все это отпиралось одним медным ключом.

— А где хранится ключ?

— В верхнем ящике моего письменного стола. — Он выдвинул ящик и показал мне. — Сэнди, разумеется, знает, где он лежит.

— Но и кто угодно другой мог легко его найти.

— Верно. И все-таки я уверен, что взяла она.

— Почему?

— Чувствую.

— Она любит баловаться ружьем?

— Конечно, нет. Если вас научили, как пользоваться ружьем, вы никогда не будете им баловаться, как вы выразились.

— А кто ее научил?

— Разумеется, я. Я же ее отец.

Он вновь подошел к витрине и погладил ствол крупнокалиберного ружья. Затем осторожно закрыл и запер стеклянную дверцу. И, должно быть, увидев в ней свое отражение, вдруг отшатнулся и потер ладонью заросший щетиной подбородок.

— Вид у меня жуткий. Неудивительно, что Бернис без конца цепляется ко мне.

Он извинился и вышел. Я тоже посмотрелся в стекло. Не могу сказать, чтобы я выглядел наилучшим образом. Рано утром я не так быстро соображаю, но одну не совсем приятную мысль мне все же удалось смутно сформулировать: Сэнди была связующим звеном в несложившемся браке, а я — связующим звеном в сложившейся на данный момент ситуации.

В кабинет неслышно вошла миссис Себастиан и остановилась подле меня перед самой витриной.

— Увы, я вышла замуж за бойскаута, — сказала она.

— Бывают и более печальные судьбы.

— Назовите хоть одну. Моя мать предостерегала меня против красивых мужчин. Выходи замуж за умного, говорила она. Но я ее не послушалась. Бросила карьеру манекенщицы, хотя я и сейчас могу рассчитывать на свои достоинства. — И она провела рукой вдоль бедра.

— С личными достоинствами у вас все в порядке. К тому же вы еще и откровенны.

— Поняла за эту ночь, что надо быть откровенной.

— Покажите мне дневник вашей дочери.

— Ни за что!

— Вам стыдно за нее?

— За себя, — сказала она. — Да разве дневник сможет рассказать вам больше, чем я?

— Сможет. Например, спала ли она с этим молодым человеком или нет?

— Конечно, нет, — сказала она, и лицо ее вспыхнуло от гнева.

— Или с кем-нибудь другим?

— Чушь! — Но тут ее лицо помертвело.

— Да или нет?

— Конечно, нет. Сэнди удивительно невинна для своего возраста.

— Или была. Впрочем, будем надеяться, что осталась.

Бернис Себастиан отступила на более твердые позиции:

— Я, то есть мы, наняли вас не для того, чтобы вы копались в личных делах моей дочери.

— Вы меня пока не наняли, миссис Себастиан. А в таком рискованном деле, как ваше, я хотел бы получить задаток.

— Что значит «рискованном»?

— Ваша дочь в любую минуту может вернуться домой. Или вы с мужем вдруг передумаете…

Она остановила меня, нетерпеливо взмахнув рукой:

— Хорошо. Сколько вы хотите?

— За два дня работы и на непредвиденные расходы. В общем, двести пятьдесят долларов.

Она села к письменному столу, достала из среднего ящика чековую книжку и выписала чек.

— Что еще?

— Ее последние фотографии.

— Посидите, я сейчас принесу.

Когда она ушла, я просмотрел корешки чековой книжки. После выплаты мне гонорара, на счету у Себастианов останется меньше двухсот долларов. Их великолепный новый дом, нависший над крутым обрывом, являл собой точное отражение их жизни.

Миссис Себастиан вернулась с целым ворохом фотографий. Темноволосая, в мать, Сэнди выглядела на них серьезной девочкой. Большинство фотографий фиксировало ее в действии: вот она скачет верхом, едет на велосипеде, стоит на вышке, приготовившись нырять в воду, целится из ружья двадцать второго калибра, точной копии одного из выставленных в витрине. Держала она его со знанием дела.

— Кстати, миссис Себастиан, насчет стрельбы из ружья. Это увлечение самой Сэнди?

— Нет, мужа. Это отец приучил его к охоте. И Кит решил передать великую семейную традицию дочери. Голос ее звучал насмешливо.

— Она ваша единственная дочь?

— Совершенно верно. Сыновей у нас тоже нет.

— Можно мне осмотреть ее комнату?

Мать заколебалась.

— Что вы надеетесь там найти? Следы разгульной жизни? Наркотики?

Она старалась сохранить насмешливый тон, но я понял смысл ее вопросов. В комнатах молодых людей я находил вещи и более странные.

Комната Сэнди была полна солнечного света и свежего нежного аромата. Я нашел там очень много такого, что и ожидал найти в комнате невинной серьезной старшеклассницы. Груду свитеров и юбок, школьные учебники и несколько хороших романов, вроде «Сильный ветер на Ямайке». И целый зверинец мягких игрушек. Вымпелы привилегированных учебных заведений, розовую, всю в оборочках сумочку, полную разнообразной косметики. Фотографию другой юной школьницы. Она улыбалась из серебряной рамки на стене.

— А это кто?

— Лучшая подруга Сэнди, Хейди Генслер.

— Я хотел бы поговорить с ней.

Миссис Себастиан снова заколебалась. Эти ее колебания тянулись недолго, но в них постоянно чувствовалась какая-то хмурая напряженность, словно она далеко вперед рассчитывала каждый свой шаг в крупной игре.

— Гейслеры ничего не знают о случившемся, — сказала она.

— Не можете же вы разыскивать свою дочь и одновременно держать от всех в тайне, что она пропала. Гейслеры — ваши друзья?

— Просто соседи. А девочки и в самом деле очень дружат. — Неожиданно она приняла решение. — Я попрошу Хейди заглянуть к нам перед школой.

— Почему не прямо сейчас?

Она вышла из комнаты. Я спешно осмотрел все возможные тайники: заглянул под овальный розовый коврик из овечьей шерсти, поглядел между матрасами, на верхней полке в стенном шкафу, под бельем в комоде. Перелистал и перетряхнул несколько книг. Из «Сонетов с португальского» выпорхнул листок бумаги.

Я поднял его с коврика. Это был кусок линованной тетрадной страницы. На нем кто-то ровными черными буквами вывел:

Послушай, моя пташка, ты делаешь мне больно,

Размахивая крыльями у меня в крови.

Пожалуй, лучше вскрою себе вены,

И выпущу на волю пташку из крови.

Миссис Себастиан наблюдала за мной, стоя в дверях.

— Вы тщательно работаете, мистер Арчер. Что это такое?

— Стишок. Интересно, не Дэйви ли его написал?

Она выхватила листок у меня из рук. Прочитала.

— Мне это кажется бессмыслицей.

— А мне нет. — Я выхватил его назад и спрятал в бумажник. — Хейди придет?

— Немного погодя. Она как раз кончает завтракать.

— Прекрасно. У вас есть какие-нибудь письма от Дэйви?

— Конечно, нет!

— Он мог писать Сэнди. Хорошо бы узнать, его ли рукой написано это стихотворение.

— Понятия не имею.

— Я уверен, что да. А фотография Дэйви у вас есть?

— Откуда у меня может быть его фотография?

— Оттуда же, откуда у вас дневник вашей дочери.

— Вам непременно надо тыкать мне этим в лицо?

— Да нет. Просто было бы полезно прочитать его. Это очень бы помогло.

Она снова отдалась во власть мрачных сомнений. Напряженный взгляд ее устремился вперед, за кривую будущего.

— Так где же дневник, миссис Себастиан?

— Его больше нет, — осторожно начала она. — Я его уничтожила.

Я понял, что она лжет, и даже не попытался скрыть этого от нее.

— Каким образом?

— Разжевала и проглотила, если угодно знать. А теперь извините меня. У меня страшно болит голова.

Она остановилась в дверях, ожидая, пока я покину комнату. Потом закрыла и заперла ее. Замок на двери был новый.

— Чья это была мысль — поставить замок?

— В общем-то, Сэнди. Последние месяцы она все больше искала независимости. Даже больше, чем надо.

Она ушла в другую спальню и захлопнула дверь. Себастиана я нашел снова в кухне за чашкой кофе. Он уже успел умыться, побриться и пригладить свои вьющиеся каштановые волосы. Был в пиджаке, при галстуке и при улыбке.

— Хотите еще кофе?

— Нет, спасибо. — Я вынул маленький черный блокнот и сел рядом с ним. — Можете описать Дэйви?

— Мне он показался юным убийцей.

— Но убийцы бывают разной комплекции. Какого он примерно роста?

— Почти как я. Во мне около шести футов.

— А вес?

— Тяжеловат, наверное, фунтов двести.

— Атлетически сложен?

— Я так и думал, что вы это спросите. — В его голосе зазвучали ноты угрюмого соперничества. — Но я положил бы его на обе лопатки.

— Не сомневаюсь. Опишите его лицо.

— Недурен собой. Но взгляд озлобленный.

— Был озлобленный до того, как вы пообещали разнести ему башку, или после?

Себастиан привстал:

— Послушайте, если вы держите не нашу сторону, тогда за что, спрашивается, мы должны вам платить?

— Именно за это, — сказал я, — а также за кучу скучных вопросов. Вы что, думаете, мне нравится такое времяпрепровождение?

— Мне тоже не нравится.

— Но дело-то касается вас. Какого цвета у пего волосы?

— Светлые.

— Длинные?

— Короткие. Наверное, его остригли в тюрьме.

— Глаза голубые?

— По-моему, да.

— Борода, усы?

— Нет.

— Как он был одет?

— Обычно, как все они одеты. Узкие брюки, которые держатся на бедрах, выцветшая голубая рубашка, сапоги.

— А как он говорит?

— Как? Языком. — Себастиан был уже на пределе.

— Как человек образованный или необразованный? Как хиппи или нормально?

— Не берусь судить, я недолго его слушал. Он вышел из себя. Мы оба вышли из себя.

— К кому бы вы его причислили?

— К шпане. К опасной шпане. — Он вдруг как-то быстро развернулся и глянул на меня, сделав большие глаза, будто и его отнесли к этой же категории. — Извините, мне пора в офис. У нас назначено важное совещание по программе на будущий год. А затем я собираюсь на обед с мистером Хэкеттом.

Но прежде чем он ушел, я выудил из него описание машины его дочери. Двухдверный «дарт» выпуска прошлого года, светло-зеленый, зарегистрирован на его имя. Он не согласился, чтобы я внес «дарт» в официальный список угнанных автомобилей. А также сообщить об этом в полицию.

— Вы даже представить себе не можете, что это значит в моей должности, — сказал он. — У меня должна быть безупречная репутация. Стоит ей пошатнуться, и я полечу вниз. Клиенты нашего банка должны полностью мне доверять.

Он укатил в новом «олдсмобиле», который, судя по корешку в его чековой книжке, стоил ему сто двадцать долларов в месяц.

ГЛАВА 3

Несколько минут спустя я впустил в дом Хейди Гейслер. Она оказалась аккуратным на вид подростком с соломенными волосами, которые падали на ее тонкие плечи. Никакой косметики. В руках сумка с учебниками.

Во взгляде ее светло-голубых глаз сквозила неуверенность.

— Это вы хотели поговорить со мной?

— Да, — сказал я. — Моя фамилия Арчер. Входите, мисс Генслер.

Она посмотрела мимо меня в глубину дома.

— Что случилось?

Из своей комнаты в розовом воздушном одеянии появилась миссис Себастиан.

— Входи, Хейди, дорогая, не бойся. Очень мило, что ты пришла. — Однако голос ее звучал не слишком приветливо.

Хейди вошла. Она чувствовала себя очень неловко.

— Что-нибудь случилось с Сэнди?

— Мы еще не знаем, дорогая. Я могу открыть тебе все обстоятельства, но только при одном условии: ты обещаешь никому ничего не рассказывать ни в школе, ни дома.

— Конечно, не расскажу. Я никогда не рассказываю.

— Что ты хочешь этим сказать, дорогая: «никогда не рассказываю»?

Хейди прикусила губу:

— Хочу… Ничего не хочу.

Миссис Себастиан устремилась к ней, подобно розовой птице с вытянутой вперед темной головкой.

— Ты знала, что Сэнди встречается с молодым человеком?

— Я не могла этому помешать.

— И нам ничего не сказала? Разве так поступают друзья, моя милая?

— Я дружу только с Сэнди, — чуть не плакала девочка.

— Ладно. Хорошо. Тогда, значит, ты поможешь нам благополучно вернуть ее домой, правда?

Девочка кивнула.

— Она что, сбежала с Дэйви Спеннером? Прежде, чем ты ответишь, вспомни, ты должна дать обещание никому ничего не рассказывать.

— Вряд ли в этом есть необходимость, миссис Себастиан, — вмешался я. — К тому же вопросы я предпочел бы задавать сам.

— А откуда мне знать, что вы не скажете лишнего? — повернулась она ко мне.

— Ниоткуда. И вообще в сложившейся ситуации ничего предусмотреть нельзя. Поэтому не лучше ли вам уйти и предоставить мне разобраться во всем?

Миссис Себастиан уйти отказалась. Она готова была испепелить меня. Но меня это мало волновало. Я сразу понял, что в данном случае я вряд ли обрету друзей и очень немного заработаю.

Хейди тронула меня за рукав.

— Мистер Арчер, не подвезете ли вы меня в школу? Когда Сэнди нет, мне не на чем ехать.

— С удовольствием. Когда надо выехать?

— Да хоть сейчас. Если я приезжаю задолго до первого урока, я успеваю повторить домашнее задание.

— Вчера Сэнди отвозила вас в школу?

— Нет. Я ехала на автобусе. Она позвонила мне утром, примерно в это же время. Сказала, что в школу не поедет.

Миссис Себастиан прислушалась.

— А она сказала тебе, куда едет?

— Нет.

Лицо девочки приобрело замкнутое, неприступное выражение. Если она и знала что-то еще, матери Сэнди она не собиралась об этом докладывать.

— По-моему, ты лжешь, Хейди, — сказала миссис Себастиан.

Девочка вспыхнула, на глаза ее навернулись слезы.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать. Вы мне не мать.

Я снова вмешался. Мне было ясно, что ничего представляющего интерес в этом доме не будет сказано.

— Пойдемте, — сказал я девочке. — Я подвезу вас до школы.

Мы вышли на улицу, сели в мою машину и поехали вниз с холма в сторону автострады. Хейди сидела совершенно спокойно, но сумку с учебниками положила на сиденье между нами. Возможно, вспомнила, что садиться в машину с незнакомым мужчиной не полагается.

— Миссис Себастиан всегда обвиняет меня, — спустя минуту заметила она. — Это несправедливо.

— Обвиняет? В чем?

— Во всем, что делает Сэнди. Но если Сэнди мне все рассказывает, это еще не значит, что я несу ответственность за ее поступки.

— Что значит все?

— Ну хотя бы про Дэйви. Не могу же я бегать к миссис Себастиан и сообщать все, что мне сказала Сэнди. Я не доносчица.

— Но вы совершили кое-что более недопустимое.

Я задел ее честь, и она ответила с вызовом:

— Что, например?

— Вы позволили своей лучшей подруге попасть в беду и пальцем не пошевелили, чтобы остановить ее.

— Ничего я не позволяла. Разве я могла удержать ее? К тому же она вовсе не попала в беду. В том смысле, в каком вы говорите.

— А я вовсе и не говорю про то, что у нее будет ребенок. Это еще не самое худшее из всего, что может случиться с девушкой.

— А что самое худшее?

— Жизнь ее может оборваться раньше, чем она захочет иметь ребенка. Или она вдруг чересчур быстро повзрослеет.

Хейди тоненько пискнула, словно маленький испуганный зверек. И произнесла приглушенным голосом:

— Что-то в этом роде и случилось с Сэнди. Откуда вы узнали?

— Я уже не раз видел, что случалось с девушками, которые были слишком нетерпеливы. Вы знакомы с Дэйви?

— Я его видела, — не сразу ответила она.

— Что вы о нем думаете?

— Он, конечно, личность впечатляющая, — осторожно сказала она. — Но не думаю, что он подходит Сэнди. Он груб и необуздан. По-моему, он какой-то одержимый. А Сэнди совсем другая. — Она помолчала, задумавшись. — Беда, которая с ней случилась, уже случилась.

— Вы хотите сказать, что она влюбилась в Дэйви?

— Нет, я имею в виду другого человека. По сравнению с ним Дэйви Спеннер не такой уж плохой.

— Кто он?

— Сэнди не называла его и вообще не хотела говорить о нем.

— Откуда же вы тогда знаете, что Дэйви лучше?

— Нетрудно догадаться. Сэнди сейчас спокойнее, чем прежде. Раньше она все время говорила о самоубийстве.

— А когда это раньше?

— Летом. До начала школьных занятий. Она собиралась войти в воду у Зума-Бич и уплыть в открытый океан. Я отговорила ее от этого.

— Что же ее мучило? Любовные дела?

— Можно сказать и так.

Больше Хейди мне ничего не поведала. Она дала Сэнди торжественную клятву: ни слова ни о чем. И уже нарушила ее, сообщив мне кое-что.

— Вам случалось видеть ее дневник?

— Нет. Я знаю, что она вела дневник. Но она никогда никому его не показывала. — Она повернулась ко мне и натянула юбку на колени. — Можно мне задать вам вопрос, мистер Арчер?

— Пожалуйста.

— Что случилось с Сэнди? На этот раз?

— Не знаю. Двадцать четыре часа назад она уехала из дому. Накануне вечером мистер Себастиан помешал ее свиданию с Дэйви в Западном Голливуде. Он насильно увез ее домой и на всю ночь запер в комнате.

— Чего же тогда удивляться, что Сэнди ушла из дому? — спросила Хейди.

— Между прочим, она прихватила с собой отцовскую двустволку.

— Зачем?

— Не знаю. Зато мне стало известно, что за Дэйви числится преступление.

Девочка не отреагировала на мой скрытый вопрос. Она сидела, уставившись на свои кулаки, зажатые между коленок. Мы спустились с холма и направлялись к Вентура-бульвару.

— Как вы думаете, мистер Арчер, она сейчас с Дэйви?

— Именно это я и собираюсь узнать. Куда дальше ехать?

— Одну минуту. Остановитесь у обочины.

Я припарковал машину в по-утреннему густой тени зеленого дуба, которому каким-то образом удалось уцелеть, когда прокладывали автостраду и проезжую улицу.

— Я знаю, где живет Дэйви, — сказала Хейди. — Сэнди однажды брала меня с собой в его берлогу. — Она употребила это жаргонное словечко с оттенком гордости, будто оно доказывало, что она уже взрослая. — Он живет в «Лорел Апартментс» в Пасифик Пэлисейдс. Сэнди сказала мне, что квартира там ему ничего не стоит, потому что он присматривает за бассейном и обслуживающим персоналом.

— Что произошло, пока вы там были?

— Ровным счетом ничего. Мы просто сидели и болтали. Шел очень интересный разговор.

— О чем же вы болтали?

— О том, как сейчас живут люди. Об ужасных нравах.

Я предложил Хейди довезти ее до самой школы, но она сказала, что поедет на автобусе. Я высадил ее на углу, и она осталась стоять там — нежное создание, словно потерянное в этом мире высоких скоростей и низкой морали.

ГЛАВА 4

На углу Сансет-бульвара я съехал с Сепульведы и направился на юг к центру Пасифик Пэлисейдс. Свернув налево по Чотоква, я очутился на Элдер-стрит, полого спускавшейся к морю.

«Лорел Апартментс» оказался одним из новых и небольших жилых домов в этом районе. Я оставил машину у обочины и вошел во внутренний двор.

Сверкал на солнце плавательный бассейн. Кустарнике саду был аккуратно подстрижен. В зеленой листве рдели красные цветы боярышника и пурпурные головки багрянки.

Из квартиры на первом этаже появилась женщина, сама похожая на красный боярышник. В ярком платье, оранжевом с черным, босая, она двигалась так, будто привыкла, что за каждым ее движением следят. Ее красивое лицо казалось чуть грубоватым под шапкой крашеных волос. Ноги у нее были стройные и загорелые.

Приятным уверенным голосом — судя по произношению, в колледже ей не довелось учиться, — она спросила, что мне угодно.

— Вы здесь хозяйка?

— Да. Меня зовут миссис Смит. Это мой дом. Но свободных квартир в данный момент у меня нет.

Я назвал ей себя.

— С вашего разрешения я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— У вас служит некий Дэйви Спеннер.

— Разве?

— Насколько мне известно, служит.

Вяло пытаясь защититься, она сказала:

— Неужели хотя бы для разнообразия нельзя оставить его в покое, а?

— Да я его и в глаза никогда не видел.

— Но вы же полицейский, разве нет? Если наступать все время ему на пятки, он наверняка опять свернет с правильного пути. Вы этого добиваетесь? — Голос ее низкий, но сильный рокотал, точно пылающий горн.

— Нет, и к тому же я не из полиции.

— Значит, из отдела по надзору за условно осужденными? Для меня это все одно. Дэйви Спеннер — хороший мальчик.

— И у него есть, по крайней мере, один хороший друг, — заметил я, надеясь изменить тон беседы.

— Если вы имеете в виду меня, вы не ошиблись. А что вам надо от Дэйви?

— Всего лишь задать ему несколько вопросов.

— Задайте их мне.

— Хорошо. Вы знакомы с Сэнди Себастиан?

— Встречались. Очень миленькая девушка.

— Она сейчас здесь?

— Она здесь не живет. Она живет со своими родителями где-то в районе Вудлэнд Хиллс.

— Вчера утром она исчезла из дому. Здесь она была?

— Вряд ли.

— А Дэйви?

— Я еще ее видела его сегодня утром. Я сама только что встала. — Она задрала голову и посмотрела на небо, как женщина, которая любит свет, но не всегда имеет возможность им наслаждаться. — Значит, вы все-таки полицейский?

— Частный детектив. Меня нанял отец Сэнди. Надеюсь, вы будете благоразумны и дадите мне поговорить с Дэйви.

— Говорить буду я. Вы же не хотите, чтобы он прогнал вас.

Она проводила меня до маленькой квартиры в задней части дома рядом со входом в гараж. На белой карточке на двери было написано «Дэйви Спеннер» точно тем же почерком, что и стихи, выпавшие из книги Сэнди.

Миссис Смит легко постучала и, не получив ответа, окликнула:

— Дэйви!

Из-за двери послышались голоса: молодой мужской голос и затем голос девушки, от которого ни с того ни с сего мое сердце часто забилось. Я услышал мягкие шаги. Дверь отворилась.

Ростом Дэйви был не выше меня, но плотнее, он закрыл собой весь дверной проем. Мускулы его так и ходили под черной футболкой. Он сердито посмотрел вверх на солнце, будто был им когда-то отвергнут.

— Я тебе нужен?

— Твоя девушка у тебя? — В голосе миссис Смит прозвучала нота, которую я не совсем понял. Не ревнует ли она, подумал я.

По-видимому, Дэйви уловил эту ноту.

— Что-нибудь случилось?

— Вот этому джентльмену кажется, что да. Он говорит, что твоя девушка пропала.

— Как это пропала? Она здесь. — Голос его звучал монотонно, он старался сдерживаться. — Вас, конечно, прислал ее отец? — обратился он ко мне.

— Угадали.

— Вернитесь и скажите ему, что сейчас двадцатый век, вторая его половина. Может, и были времена, когда старику отцу удавалось, заперев дочь на замок, совладать с нею. Да только те дни давно миновали. Так и передайте старику Себастиану.

— Он вовсе не старик. Но сильно постарел за последние двадцать четыре часа.

— Прекрасно. Чтоб ему сдохнуть! Сэнди того же ему желает.

— Могу я поговорить с нею?

— Даю вам одну минуту, не больше. — Потом, повернувшись к миссис Смит, он добавил: — Пожалуйста, уйди пока отсюда.

Он говорил с нами обоими очень властно, и эта властность казалась почти маниакальной. Видимо, женщина это почувствовала. Не возражая и не оглядываясь, она пошла прочь через двор, словно считала нужным потакать ему. Когда она присела возле бассейна, я снова задал себе вопрос: кем он работает у нее?

Загородив дверной проем своим телом, он повернулся и позвал девушку:

— Сэнди! Пойди сюда на минутку!

Она подошла к двери. Темные очки скрывали выражение ее лица. Как и Дэйви, она была в темной футболке. Рванувшись вперед, она всем телом прильнула к Дэйви с той откровенностью, на которую способны лишь очень молоденькие девушки. Лицо ее было бледным и каким-то застывшим, и, когда она говорила, губы едва шевелились.

— Я, по-моему, с вами незнакома.

— Меня прислала ваша мать.

— Чтобы утащить меня опять домой?

— Ваши родители, естественно, интересуются вашими намерениями. Если они у вас есть.

— Передайте им, что очень скоро они станут им известны.

Злости, как полагалось бы в этом случае, в ее голосе я не слышал. Он звучал ровно и монотонно. Глаза за темными стеклами очков, казалось, были устремлены не на меня, а на Дэйви.

Они оба были охвачены какой-то страстью. Вокруг них словно что-то дымилось, пахло чем-то паленым, как возле детей, которые играют со спичками.

Я не знал, как говорить с ними.

— Ваша мать плохо себя чувствует… из-за всей этой истории, мисс Себастиан.

— Ей будет еще хуже.

— Это звучит как угроза.

— Так и есть. Могу поручиться, ей будет еще хуже.

— Не говори больше ничего, — затряс головой Дэйви. — К тому же его минута прошла. — Он нарочито сверился с часами на руке, и я уловил, что у него в голове: обширные планы, сложные военные действия, путаные выкладки, не имеющие ничего общего с реальной действительностью. — Ваша минута истекла. До свидания!

— И здравствуйте вновь. Мне нужна еще минута, а может, две. — Не то, чтобы я нарочно злил молодого человека, но и не боялся сделать это. Мне важно было узнать, до какого накала способна дойти его злость. — Сделайте одолжение, мисс Себастиан, снимите очки, чтобы я мог видеть ваше лицо.

Она взялась обеими руками за очки и подняла их. Во взгляде ее горящих глаз сквозила потерянность.

— Надень очки, — приказал Дэйви.

Она подчинилась.

— Ты слушаешься только меня, птичка. Больше никого. — Он резко повернулся ко мне: — А что касается вас, я хочу, чтоб вы убрались с глаз долой. Сию же минуту. Это — приказ.

— Вы еще не в том возрасте, чтобы отдавать приказы. Я уеду, но мисс Себастиан поедет со мной.

— Вы так думаете? — Он втолкнул ее назад в комнату и захлопнул дверь. — Она никогда не вернется в этот застенок.

— Лучше жить в застенке, чем под одной крышей с психом.

— Я не псих!

В подтверждение своих слов он размахнулся и нацелил кулак мне в голову. Я отклонился, и кулак проехал мимо. Но очень быстро последовал удар левой, который пришелся мне по шее. Я зашатался и отступил в сад, пытаясь удержать в равновесии качающееся над головой небо. Каблуком я задел за край бетонированного барьера вокруг бассейна и затылком стукнулся о бетон.

Дэйви вырос между мною и небом. Я откатился в сторону. Он пнул меня ногой. Раз, другой. В спину. Я кое-как поднялся и начал наступать на него. С таким же успехом я мог бы схватиться врукопашную с медведем. Он оторвал меня от земли и поднял в воздух.

— Стоп! — закричала миссис Смит. Можно было подумать, что она в самом деле обращается к непослушному зверю. — Тебе что, захотелось обратно в тюрьму?

Он замер, не выпуская меня из своих медвежьих объятий, от которых у любого перехватило бы дыхание. Рыжеволосая женщина подошла к крану, и из шланга брызнула вода. Всю силу струи она направила на Дэйви. На меня тоже попало.

— Отпусти его.

Дэйви опустил меня на землю. Женщина не отвела шланг, она целилась ему прямо в грудь. А он и не пытался увернуться. Он следил за мной. А я следил за зеленым кузнечиком, который, словно неуклюжий крошка-человечек или скорее карикатура на человека, пересекал образовавшуюся на бетоне лужу.

— Убирайтесь отсюда ко всем чертям, да поскорее! — бросила мне через плечо женщина.

Меня оскорбили не только действием, но и словесно, и тем не менее я ушел. Правда, недалеко: за угол, где оставил машину. Я объехал квартал и снова припарковался на полого спускавшейся вниз улочке повыше «Лорел Апартментс». Мне не были видны ни внутренний двор, ни двери, выходящие в него. Но вход в гараж был как на ладони.

Я сидел в машине и в течение получаса не спускал с пего глаз. Мои разгоряченные и раненые чувства постепенно остыли. Лишь пинок в спину давал себя знать.

Я никак не ожидал, что меня так просто застать врасплох. Это означало, что либо я уже старею, либо Дэйви — крепкий орешек. Мне не понадобилось и полчаса, чтобы — прийти к заключению: пожалуй, верно и то и другое.

Улица, на которой я стоял, называлась Лос Баньос-стрит. Это была довольно красивая улица с целым рядом новых особняков, расположенных один над другим по склону холма. Каждый разительно отличался от остальных. Хотя бы вот тот, что стоял от меня через улицу и в котором были задернуты шторы — в его фасад была вписана десятифутовая плита вулканического происхождения. На подъездной аллее стоял новый «кугар».

Из дома вышел мужчина в пиджаке из мягкой кожи. Он открыл багажник и достал оттуда маленький плоский диск, который меня сразу заинтересовал, потому что был похож на магнитофонную катушку. Мужчина заметил, что привлек мой интерес, и засунул диск в карман пиджака.

Но этого ему показалось мало. С чванливо-властным видом он перешел на мою сторону улицы. Это был рослый, плотный мужчина. Его лысую голову покрывали веснушки. Пронзительные колючие глаза на широком обвислом лице казались так же не к месту, как гравий в горчице.

— Вы где-то здесь живете, дружище? — обратился он ко мне.

— Нет, просто остановился, чтобы наблюдать. А по-вашему, стоять может только тот, кто здесь проживает?

— Мы не любим, когда тут крутятся чужие люди. Поэтому будьте любезны уехать.

Я не хотел привлекать к себе внимание. И отъехал, прихватив в памяти номер «кугара» и номер дома — 702 по Лос Баньос-стрит.

У меня хорошо развито чувство времени, или это время так умело распорядилось мной, не знаю, но только моя машина тронулась с места, как из гаража «Лорел Апартментс» выехал задним ходом светло-зеленый «дарт». Когда, съезжая вниз с холма, машина свернула в сторону прибрежного шоссе, я увидел за рулем Сэнди, а рядом на сиденье Дэйви. Я последовал за ними. Они выехали на шоссе и на углу Сансет-бульвара проскочили на желтый свет, оставив меня скрежетать зубами от злости перед красным.

Я мчался до самого Малибу, стараясь их догнать, но безуспешно. И вернулся обратно в «Лорел Апартментс» на Элдер-стрит.

ГЛАВА 5

Табличка на двери квартиры номер один гласила: «Миссис Лорел Смит». Она приоткрыла дверь, не снимая цепочки, и зарычала:

— Ну что, заставили его уехать? Теперь, надеюсь, довольны?

— Вы хотите сказать, что они уехали навсегда?

— Не желаю я с вами разговаривать.

— Напрасно. Я вовсе не хочу ему неприятностей, но они могут быть. Если Дэйви Спеннер получил условный срок, то он не оправдал его, набросившись на меня.

— Сами напросились.

— Это еще как посмотреть. Вы явно на стороне Дэйви. А коли так, вам лучше быть моим союзником.

Она задумалась.

— Союзником в чем?

— Мне нужна девушка. Если я заполучу ее в приемлемом состоянии в приемлемое время — то есть сегодня, — я не стану доносить на Дэйви. А если нет, стану.

Она сняла дверную цепочку.

— Ладно, мистер Бог, входите. В доме беспорядок, но вы и сами не в лучшем виде.

Она улыбнулась одной стороной рта и одним глазом. Ей, наверное, хотелось злиться на меня и дальше, но в ее жизни все было так перепутано, что она сама не знала, злиться ей дальше или нет. Кое о чем в ее жизни я мог догадаться по ее дыханию — она пила.

Часы над камином показывали половину одиннадцатого. Их прикрывал стеклянный колпак, словно Лорел Смит хотела защитить себя от бега времени. От остальных вещей — разбросанных повсюду журналов и разных безделушек — гостиная с чересчур мягкой мебелью оставляла ощущение нежилой. Она скорее смахивала на приемную, где вам не дано расслабиться из боязни, что в любую минуту вас вызовет дантист. Или психиатр.

В углу комнаты работал маленький телевизор. С выключенным звуком. Лорел Смит, как бы извиняясь, заметила:

— Я никогда раньше не смотрела телевизора. Но этот я выиграла на конкурсе две недели назад.

— На каком конкурсе?

— Ну, знаете, один из этих телефонных конкурсов. Мне позвонили и спросили, как называется столица Калифорнии. Сакраменто, ответила я, и тогда мне сказали, что я выиграла портативный телевизор. Вот этот самый. Я подумала, что меня разыгрывают, но через час телевизор был здесь.

Она выключила телевизор. Мы сели на мягкий диван лицом друг к другу. Но в разных углах.

На журнальном столике между нами стоял немытый стакан. В широком окне за спиной раскинулись синее море и синее небо.

— Расскажите мне про Дэйви.

— Особенно рассказывать нечего. Я наняла его месяца два назад.

— В каком качестве?

— Убирать, наводить здесь порядок. Ему нужна была работа с неполным рабочим днем, он собирается с начала года поступить в двухгодичный колледж. Вам, конечно, трудно в это поверить после утренней стычки, но, уверяю вас, он честолюбивый молодой человек.

— А вы знали, когда брали его на работу, что он побывал в тюрьме?

— Конечно, знала. Поэтому и заинтересовалась его судьбой. У меня самой хватало неприятностей в жизни…

— Нелады с законом?

— Я этого не говорила. И вообще давайте не будем обо мне, ладно? Мне немного повезло в торговле недвижимостью, вот и хочется сделать что-нибудь для других. Поэтому я и дала Дэйви работу.

— Вы хоть поговорили с ним перед этим?

— Уж будьте уверены, поговорила, — коротко рассмеялась она. — Этот мальчик и сам заговорит кого хочешь.

— На какой предмет?

— Да на любой. Главная его тема, что наша страна катится ко всем чертям. Может, он и прав. Он говорит, что тюрьма научила его видеть, где корень зла.

— Да, он у вас заправский адвокат. Из тех, что разглагольствуют в бильярдных.

— Ничего подобного, — встала она на его защиту. — Он вовсе не болтун. И в бильярдных не околачивается. Он мальчик серьезный.

— А в чем его серьезность?

— Он хочет поскорее стать взрослым, настоящим мужчиной и делать что-нибудь полезное.

— Мне кажется, он вас морочит, миссис Смит.

— Нет. — Она тряхнула своей крашеной головой. — Меня он не морочит. Может быть, себя самого немного. Господи, проблем у него хватает. Я беседовала с офицером из отдела по надзору за условно осужденными… — Она замялась.

— Как зовут этого офицера?

— Забыла. — Она вышла в прихожую за телефонным справочником и посмотрела записи на обложке. — Мистер Белсайз. Вы его знаете?

— Мы встречались. Достойный человек.

Лорел Смит опустилась на диван ближе ко мне. Она, казалось, немного оттаяла, но глаза все еще выдавали настороженность.

— Мистер Белсайз признался мне, что это он дал Дэйви возможность выйти на свободу. Предложил выпустить его досрочно, понимаете? Сказал, что Дэйви может исправиться, а может и снова сорваться. А я ответила ему, что тоже готова рискнуть.

— То есть?

— Нельзя жить только для себя. Я поняла это. — Ее лицо вдруг засияло улыбкой. — Конечно, я играю с огнем, вы согласны?

— Куда уж больше. А Белсайз сказал, что с Дэйви такое?

— У него нервное расстройство. Когда разозлится, во всех видит врагов. Даже во мне. Хотя меня он и пальцем никогда не тронул. Да и никого до сегодняшнего утра.

— Или вы просто не знаете?

— Я знаю, что в прошлом ему сильно досталось, — сказала она. — Вот я и стараюсь помочь ему. Вы даже представить себе не можете, что выпало на долю этого мальчика: сиротский приют, приемные родители. Его то и дело перебрасывали из рук в руки. У него никогда не было своего дома. Он не знал ни отца, ни матери.

— Тем не менее он должен научиться держать себя в руках.

— Я знаю. По-моему, вы прониклись к нему сочувствием, а?

— Я сочувствую Дэйви, но это ему не поможет. Сейчас он разыгрывает спектакль с этой юной девушкой. А ему надо вернуть ее домой. Ее родители могут навесить на него столько, что ему до старости не выбраться из тюрьмы.

Она прижала руку к груди.

— Этого нельзя допустить.

— Куда он мог ее увезти, миссис Смит?

— Не представляю себе.

Она провела рукой по рыжим волосам, затем поднялась и подошла к окну. Повернувшись ко мне спиной, она застыла перед широкой панорамой. Против света ее фигура казалась неживой.

Раньше он приводил ее сюда? — обратился я к ее черно-оранжевой спине.

— На прошлой, нет, на позапрошлой неделе он привел ее, чтобы познакомить со мной.

— Они собираются пожениться?

— Не думаю. Они еще такие юные. Я уверена, что у Дэйви совсем другие планы.

— Какие?

— Я же сказала вам, колледж и все такое прочее. Он хочет стать врачом или юристом.

— Ему сильно повезет, если он хотя бы избежит тюрьмы.

Она обернулась ко мне, стиснув руки с такой силой, что они хрустнули.

— Чем я могу помочь?

— Позвольте мне обыскать его квартиру.

Она с минуту молча глядела на меня, будто взвешивала, можно ли мне доверять.

— Пожалуй, это не мешает сделать.

Она достала ключи — тяжелую звякающую связку, похожую на браслет с чересчур большим количеством брелоков. Карточка с надписью «Дэйви Спеннер» исчезла с его двери. Это указывало на то, что возвращаться он не собирался.

Квартира была однокомнатной с двумя раскладными диванами, стоящими под углом друг к другу. На обоих диванах спали, и постели остались неприбранными.

— Не могу сказать, спали ли они вместе, — заметила миссис Смит.

— По-моему, спали.

Она бросила на меня тревожный взгляд.

— А что, разве девочка несовершеннолетняя?

— Нет. Но если он увез ее против ее воли или если она захочет уйти, а он применит силу…

— Я знаю, тогда это называется похищение киднэппинг. Но Дэйви никогда так с ней не поступит. Она ему нравится.

Я открыл стенной шкаф. Он был пуст.

— У него вообще не так много одежды, — сказала она. — К одежде и тому подобному он почти равнодушен.

— А к чему не равнодушен?

— К машинам. Однако условный приговор не позволяет ему водить машину. Мне кажется, в этом одна из причин, почему он связался с этой девушкой. У нее машина.

— А у ее отца ружье. Но теперь оно у Дэйви.

Она резко повернулась.

— Почему вы мне ничего об этом не сказали раньше?

— А это так важно?

— Он может кого-нибудь застрелить.

— Кого именно?

— Он сам не знает кого. — Ответ прозвучал глупо.

— Тем лучше.

Я осмотрел всю квартиру. В маленьком холодильнике на крохотной кухне остались ломтики ветчины, сыр и молоко. На письменном столе у окна я нашел несколько книг: «Пророк», книгу про Кларенса Дарроу и еще одну про американского врача, построившего больницу в Бирме. На таком горючем далеко не уедешь.

Над письменным столом кнопками был прикреплен список из десяти заповедей-запретов. Написаны они были рукой Дэйви, я сразу узнал его почерк:

1. Не води машину.

2. Не пей спиртного.

3. Не засиживайся допоздна. Ночь — опасное время.

4. Не посещай злачных мест.

5. Не заводи случайных друзей.

6. Не сквернословь.

7. Не делай грамматических ошибок, когда говоришь.

8. Не сиди сложа руки, вздыхая о прошлом.

9. Не дерись.

10. Не выходи из себя, не считай, что вокруг одни враги.

— Видите, какой характер у мальчика? — спросила, подойдя ко мне, Лорел. — Он старается как может.

— Вы души в нем не чаете?

— Вам бы он тоже понравился, если бы вы узнали его получше, — вместо ответа сказала она.

— Возможно.

Эти правила поведения выглядели, пожалуй, трогательно, но я прочел их иными глазами, нежели Лорел. Юноша начинал понимать свою натуру и то, что он в себе открыл, ему было не по душе.

Я осмотрел его письменный стол. Он был пуст, лишь в глубине нижнего ящика застрял лист бумаги. Я разложил его на столе. Это оказался небрежно набросанный план ранчо или большого поместья. Подписи под всем, что находилось в усадьбе, были сделаны еще не оформившимся девичьим почерком: «главный дом», «гараж и квартира Л.», «искусственное озеро и плотина», «подъезд с шоссе», проходящий через «запертые ворота».

Я показал план Лорел Смит.

— Говорит вам это что-нибудь?

— Ничего. — Но глаза ее сузились и всмотрелись пристальнее. — А должно?

— Похоже, они тут что-то затеяли.

— А по-моему, просто дурачились.

— Или собираются кого-то одурачить. — Я сложил план и спрятал его во внутренний карман.

— Что вы собираетесь с этим делать? — спросила она.

— Отыскать это место. Если вы знаете, где оно, избавьте меня от лишних хлопот.

— Не знаю, — резко ответила она. — А теперь, если вы здесь закончили, меня ждут другие дела.

Она стояла в дверях, пока я не вышел. Я поблагодарил ее.

— Не нужна мне ваша благодарность, — мрачно покачала она головой. — Послушайте, сколько вы возьмете, чтобы отстать от Дэйви? Бросьте это проклятое дело, а?

— Не могу.

— Глупости. Я дам вам пятьсот долларов.

— Нет.

— Тысячу? Тысячу наличными, без налогов.

— И не думайте.

— Тысячу и меня в придачу?

— Предложение заманчивое, но я не могу его принять. Вы забываете о девочке. Я не могу себе этого позволить.

— К черту девчонку! И вас вместе с ней! — И она, звеня ключами, направилась к своей квартире.

Я вошел в гараж. У задней стены в темноте виднелся верстак, на нем валялись разные инструменты: молоток, отвертка, плоскогубцы, гаечные ключи, слесарная ножовка. К верстаку были прикручены небольшие тиски. Под самым верстаком и вокруг на бетонированном полу рассыпалась смешанная с опилками блестящая металлическая стружка.

Вид этой стружки внушил мне подозрение. Я продолжал поиски и закончил их на стропилах гаража. Там я обнаружил завернутые в грязное махровое полотенце и закатанные в кусок ковра два ствола, которые Дэйви отпилил от украденного ружья.

ГЛАВА 6

Я положил стволы в багажник машины и поехал в свою контору на Сансет-бульвар. Оттуда я позвонил в «Сентениал банк» Киту Себастиану. Секретарша ответила, что он только что ушел обедать.

Я назначил встречу с Себастианом в середине дня и, чтобы не терять времени, перед уходом связался по телефону с Джейкобом Белсайзом.

Белсайз помнил меня. Когда я упомянул о Дэйви Спеннере, он тут же согласился встретиться со мной за обедом в ресторане неподалеку от места его работы на Южном Бродвее.

Он ждал меня в отдельном кабинете. Я не видел Джейкоба Белсайза несколько лет, за это время Oi. постарел. Морщины вокруг его глаз и рта напоминали растрескавшуюся почву по краям лунки от высохшего водоема в пустыне.

Комплексный обед бизнесмена ценой в один доллар состоял из сандвича с горячим ростбифом, жареной Картошки и кофе. Мы с Белсайзом сделали заказ. Когда официантка отошла, он под гул переговаривающихся за едой посетителей ресторана и стук посуды спросил:

— Я не совсем понял вас по телефону. Что выкинул Дэйви на этот раз?

— Совершил нападение. Пнул меня ногой в поясницу.

Темные глаза Джейка блеснули. Он был один из тех добросовестных людей, которые никогда не перестают беспокоиться о своих подопечных.

— Вы намерены подать жалобу?

— Возможно. Однако за ним более тяжкий проступок, вот что вызывает тревогу. Имен называть не буду, мой клиент не разрешил. Его дочь школьница. Уже сутки ее нет дома. Эту ночь она провела с Дэйви в его квартире.

— А где они теперь?

— Разъезжают в ее машине. Когда я потерял их след, они ехали по прибрежному шоссе в сторону Малибу.

— Сколько лет девочке?

— Семнадцать.

— Не очень хорошо, — вздохнул он. — Но могло быть и хуже.

— Хуже некуда, если учесть все детали. Гораздо хуже.

— Хотелось бы знать детали. Что собой представляет девушка?

— Я видел ее всего две минуты. Я сказал бы, что она милая девушка, попавшая в беду. Судя по всему, у нее это вторая встреча с мужчиной. Первая, по словам ее подруги, завершилась попыткой к самоубийству. На этот раз может случиться кое-что посерьезней. Ручаться не могу, но полагаю, они с Дэйви подстрекают друг друга на какой-то безумный шаг.

Белсайз наклонился ко мне через стол.

— На что они, по-вашему, способны?

— Думаю, что они замышляют преступление.

— Какого рода преступление?

— И вы меня спрашиваете? Он же ваш подопечный.

Белсайз покачал головой, морщины на его лице сделались еще глубже, словно оценка им самого себя дала трещины.

— Мой-то мой, но не могу же я следовать за ним по пятам на улице или гнаться по шоссе. У меня сто пятьдесят подопечных, сто пятьдесят Дэйви Спеннеров. Они мне даже во сне снятся.

— Я понимаю, что вы не в силах следить за каждым шагом каждого из них, — сказал я. — Никто от вас этого и не требует. Я встретился с вами, чтобы услышать профессиональное мнение о Дэйви. За ним числятся преступления против личности?

— Нет, но он может их совершить.

— Даже убийство?

Белсайз кивнул.

— Дэйви в большой степени наделен подозрительностью. Когда он чувствует, что ему угрожает опасность или его хотят оттолкнуть, он теряет самообладание. Однажды он чуть на меня не накинулся в моей собственной конторе.

— Почему?

— Это случилось как раз перед вынесением ему приговора. Я рекомендовал, сказал я ему, чтобы его, несмотря на условный приговор, на шесть месяцев отправили в тюрьму. Что-то в нем взорвалось, что-то связанное с прошлым. В чем дело, не знаю. У нас нет полного досье на Дэйви. Он потерял родителей и ранние годы жизни провел в сиротском приюте, пока его не взяли оттуда приемные родители. Во всяком случае, когда я ему объявил, что собираюсь сделать, он словно заново пережил предательство: от него снова все открестились. Он готов был убить меня. К счастью, я сумел успокоить его. Однако от своей рекомендации, чтобы он прошел испытательный срок в тюрьме, я не отказался.

— Для этого нужна убежденность.

Белсайз пожал плечами.

— Я и лечу с убежденностью. Я понял уже много лет назад, что должен идти на риск. Если я не рискну, не дам им шанс исправиться, я не могу ожидать, что они отыщут его сами.

Официантка принесла сандвичи, и несколько минут мы были заняты едой. По крайней мере я. Белсайз лишь куснул свой сандвич несколько раз, будто мы с Дэйви испортили ему аппетит, а потом и совсем отодвинул тарелку.

— Пора научиться не надеяться на многое, — сказал он. — Пора привыкнуть к мысли, что они не раз были биты до встречи со мной. Еще удар, и от них ничего не останется. — Он поднял голову. — Очень прошу вас, сообщите мне все факты касательно Дэйви.

— Боюсь, они вас не порадуют. И я не 'хочу, чтобы вы объявили розыск его и девочки. По крайней мере до тех пор, пока я не переговорю с моим клиентом.

— Чем тогда я могу быть вам полезен?

— Ответьте еще на несколько вопросов. Если вы поверили в Дэйви, почему вы все-таки рекомендовали посадить его на шесть месяцев в тюрьму?

— Ему это было необходимо. Он угонял машины, поддавшись порыву, импульсивно. Вероятно, уже в течение нескольких лет.

— Чтобы их продать?

— Нет, чтобы покататься. Он мне признался, когда у нас установилось взаимопонимание, что исколесил весь штат. Он сказал, что искал своих родителей, своих настоящих родителей. Я ему поверил. Мне очень не хотелось отправлять его в тюрьму, но я считал, что шесть месяцев пребывания под контролем дадут ему шанс остыть, он повзрослеет.

— Получилось?

— До некоторой степени. Он закончил среднюю школу, много читал сверх программы. Но, конечно, у него остаются нерешенные проблемы. Только бы он дал себе время.

— Проблемы, связанные с психикой?

— Я предпочел бы называть их жизненными проблемами, — сказал Белсайз. — У юноши ведь никогда не было никого и ничего своего — ни своих родителей, ни дома. Лично я считаю, что психиатр мог бы оказать ему помощь. Но психолог, который по нашей просьбе давал ему тесты, полагал, что вряд ли он оправдает возлагавшиеся на него надежды.

— По причине его неуравновешенности?

— Я никогда не спешу навешивать ярлыки на молодых людей. Мне неоднократно доводилось наблюдать подростковые кризы. В любом виде, о чем можно прочитать в учебнике по психологии. И нередко бывает, что, когда криз проходит, они меняются к лучшему. — Он положил руки на стол ладонями вверх.

— Или к худшему.

— Вы циник, мистер Арчер.

— Только не я. Я оказался одним из тех немногих, которые изменились к лучшему. Чуть к лучшему, честно говоря. Стал полицейским, а не нарушителем порядка.

Белсайз улыбнулся, и лицо его при этом сморщилось.

— А я еще не решил, с кем я. Мои подопечные говорят, что я полицейский. А в полиции меня считают защитником нарушителей. Но дело не в нас, верно?

— Вы представляете себе, куда мог поехать Дэйви?

— Куда угодно. Вы говорили с его хозяйкой? Я не помню ее фамилии, такая рыжеволосая женщина…

— Лорел Смит. Я говорил с ней. Откуда она вообще взялась?

— Через наше учреждение она предложила ему работу на неполный рабочий день. Это произошло два месяца назад, как раз когда он вышел из тюрьмы.

— А до этого она его знала?

— Не думаю. По-моему, она из тех женщин, которые любят помогать.

— А что она хочет взамен?

— Вы циник, — повторил он. — Люди часто делают добро, потому что это в их характере. По-моему, у миссис Смит тоже были неприятности.

— Почему вы так решили?

— О ней был запрос из полиции Санта-Тересы. Примерно тогда же, когда Дэйви вышел из тюрьмы.

— Официальный запрос?

— Полуофициальный. Помощник тамошнего шерифа, некий Флайшер, приезжал ко мне. Он хотел разузнать все, что нам известно о Лорел Смит и о Дэйви. Распространяться я не стал. Если откровенно, он мне не понравился. К тому же он не пожелал объяснить, зачем ему нужна эта информация.

— Вы навели справки о Лорел Смит?

— Нет. Я не счел это необходимым.

— Я бы на вашем месте навел. А где Дэйви жил до того, как попал в тюрьму?

— По окончании школы он год или немногим больше жил один. Летом на взморье, зимой перебивался случайными заработками.

— А до этого?

— У приемных родителей. У мистера и миссис Эдвард Спеннер. Он взял их фамилию.

— Можете вы мне сказать, где найти этих Спеннеров?

— Они живут в Западном Лос-Анджелесе. Вы найдете их адрес в телефонной книге.

— Дэйви продолжает поддерживать с ними отношения?

— Не знаю. Спросите их сами.

Официантка принесла счет, и Белсайз поднялся, чтобы уйти.

ГЛАВА 7

«Сентениал банк» занимал на Уилшир-бульвар новую двенадцатиэтажную башню, одетую в стекло и алюминий. Лифт поднял меня в офис Себастиана на третьем этаже.

В приемной секретарша с фиалковыми глазами скала мне, что Себастиан ждет меня.

— Но, — добавила она значительным тоном, — сейчас у него мистер Стивен Хэкетт.

— Сам великий босс?

Она нахмурилась и зашикала на меня.

— Мистер Хэкетт вернулся сюда после обеда с мистером Себастианом. Но он любит сохранять инкогнито. Я сама вижу его всего второй раз в жизни. — Она говорила так, будто речь шла о визите королевской особы.

Я присел на диван у стены. Секретарша встала из-за машинки и, к моему большому удивлению, села рядом со мной.

— Вы полицейский, или доктор, или еще кто-то в этом роде?

— Еще кто-то.

— Можете не говорить, если не хотите, — обиделась она.

— Согласен.

Она помолчала.

— Я очень беспокоюсь за мистера Себастиана.

— Я тоже. А почему вы решили, что я врач или полицейский?

— По тому, как он говорил о вас. Он ждет вас с нетерпением.

— Он не сказал почему?

— Нет, но сегодня утром я слышала, как он плакал у себя в кабинете. — И она показала на дверь в кабинет. — Мистер Себастиан вообще очень сдержанный человек. А тут плакал по-настоящему. Я вошла и спросила, не могу ли я чем-нибудь помочь. Он ответил, что ничем помочь нельзя, что его дочь очень больна. — Она повернулась и своими фиалковыми глазами заглянула мне в глаза. — Это правда?

— Возможно. Вы знаете Сэнди?

— Я ее видела. А что с ней?

Мне не пришлось сочинять диагноз. Из кабинета донеслись мягкие шаркающие шаги. Когда Себастиан открыл дверь, секретарша уже снова сидела за машинкой, являя собой постоянство не хуже гипсовой статуи в нише.

Стивен Хэкетт оказался благообразным мужчиной лет сорока, моложе, чем я предполагал. Его плотное тело смотрелось довольно элегантно в превосходно сшитом костюме из твида, приобретенном, скорей всего на Бонд-стрит. Он прошелся по мне презрительным взглядом, словно на глаза ему попался предмет мебели, стоящий не на месте. Производил он впечатление человека, который несет бремя своего богатства так же, как иные носят ботинки на платформе.

Себастиану явно не хотелось с ним расставаться, а потому он попытался проводить его до лифта. Но уже в дверях Хэкетт обернулся, быстро подал Себастиану руку, бросив:

— Продолжайте работать в том же духе. До свидания.

Себастиан подошел ко мне, глаза его возбужденно горели.

— Это был мистер Хэкетт. Ему очень, очень нравится моя программа.

Его хвастовство было адресовано не только мне, но и секретарше.

— Я в этом нисколько не сомневалась, — отозвалась она. — У вас прекрасная программа.

— Конечно, но заранее ничего не знаешь.

Он пригласил меня в кабинет и закрыл дверь. Кабинет был небольшой, но находился в торце, а потому выходил окнами и на бульвар и на стоянку автомашин. Я глянул вниз и увидел, как Стивен Хэкетт сел в красную спортивную машину и укатил.

— Он превосходный автомобилист, — заметил Себастиан.

Его преклонение перед своим кумиром начинало раздражать меня.

— А еще чем он занимается?

— Он всегда на страже своих интересов. Но не слишком активно вмешивается в дела.

— Откуда у него деньги?

— Он унаследовал отцовское состояние. Марк Хэкетт был одним из нефтяных королей Техаса. Но Стивен Хэкетт делает деньги по-другому. За последние несколько лет, например, он откупил «Сентениал банк» и построил это здание.

— Повезло ему. Чертовски повезло.

Себастиан кинул на меня удивленный взгляд и сел за свой письменный стол. На нем стояли фотографии дочери и жены, а также лежала стопка рекламных проспектов. На верхнем старинным шрифтом было напечатано: «Мы бережем чужие деньги так же хорошо, как свои собственные».

Я ждал, пока Себастиан не вернется мыслями к своей беде. На это потребовалось время. Ему надо было оторваться от мира денег, в котором лучшее, на что можно рассчитывать, — это запродаться миллионеру. Я стал терпимее относиться к Себастиану, когда узнал, что он способен на слезы.

— Не более, чем несколько часов назад, я видел вашу дочь.

— Правда? С ней все в порядке?

— Физически, пожалуй, да. А душевно — не знаю.

— Где вы ее видели?

— Она была у своего приятеля в его квартире. Домой, боюсь, она не собирается. По-моему, она имеет зуб на вас и на вашу жену.

Я хотел, чтобы это прозвучало как вопрос. Себастиан взял в руки фотографию дочери и долго изучал ее, как будто надеясь найти ответ.

— Дочь всегда меня обожала, — сказал он. — Мы были настоящими друзьями. До прошлого лета.

— Что случилось прошлым летом?

— Поворот на сто восемьдесят градусов — против меня, против нас обоих. Практически перестала с нами разговаривать. Только когда распалялась, позволяла себе в наш адрес разные выражения.

— Я слышал, у нее прошлым летом была какая-то любовная история.

— Любовная история? В ее возрасте?

— История оказалась несчастливой, — заметил я.

— Кто же он?

— Я надеялся услышать это от вас.

Выражение его лица снова изменилось. Челюсть отвисла. В глазах возникло нечто прятавшееся в подсознании.

— От кого вы об этом узнали? — спросил он.

— От ее подруги.

— Вы говорите о близких отношениях?

— Нет сомнений, что, начиная с прошлого лета, она состоит в близких отношениях с мужчинами. Да не расстраивайтесь вы так!

Однако он был расстроен. Вид у него сделался побитый, в глазах возник страх. Он положил фотографию Сэнди на стол лицом вниз, словно не хотел, чтобы дочь смотрела на него.

Я достал тот план, что нашел в ящике письменного стола Дэйви, и разложил его перед Себастианом.

— Посмотрите повнимательнее, пожалуйста. Прежде всего скажите, узнаете вы почерк?

— Похож на почерк Сэнди. — Он взял план в руки и вгляделся в него. — Да, я уверен, это рука Сэнди. Что это значит?

— Не знаю. Вам знакомо это место с искусственным озером?

Себастиан почесал в затылке. Длинный вьющийся локон закрыл ему один глаз. Вид у него сделался хитрый и какой-то жалкий. Он осторожно убрал волосы со лба, но все равно остался жалким.

— Похоже на поместье мистера Хэкэтта, — сказал он.

— Где оно находится?

— На холмах над Малибу. Место очень красивое. Не пойму только, зачем Сэнди понадобилось чертить план поместья? Вам приходит что-нибудь в голову?

— Кое-что. Но прежде чем мы поговорим об этом, я хочу показать вам ваше ружье, вернее часть его.

— Что значит «часть»?

— Пойдемте на стоянку, и я вам покажу. В ваш офис мне не хотелось это приносить.

Мы спустились на лифте, вышли на улицу и направились к моей машине. Я открыл багажник и развернул жалкие останки — стволы от ружья.

Себастиан взял их в руки.

— Кто это сделал? — Он говорил потрясенно и разгневанно. — Неужели Сэнди?

— Больше похоже на Дэйви.

— Что за вандал! Это ружье стоило мне сто пятьдесят долларов.

— Не думаю, что это был вандализм. Скорее это наводит на более страшную мысль. Теперь почти с уверенностью можно сказать, что в руках у Дэйви обрез. Сопоставьте это с планом дома Хэкеттов, который начертила Сэнди…

— Господи боже, неужели вы считаете, что они собираются его ограбить?

— Пока я считаю, что его следует предупредить о такой возможности.

Себастиан сделал было шаг к зданию банка, затем снова повернулся ко мне. Он исходил тревогой, она выплескивалась через край.

— Нет, нет, исключено. Н; заставляйте меня. Не могу же я сказать ему, что моя собственная дочь…

— Но ведь она начертила план. Она что, хорошо знает это место?

— Очень хорошо. Хэкетты всегда были очень добры к Сэнди.

— Вам не кажется, что вы обязаны их предупредить?

— В данный момент вовсе нет. — Он бросил останки ружья обратно в багажник, где они громко звякнули. — Нам же неизвестно наверняка, замышляют они что-либо или нет. По правде говоря, чем больше я об этом думаю, тем менее правдоподобным мне это кажется. Неужели вы хотите, чтобы я отправился туда и погубил себя в глазах Хэкеттов, не говоря уж о Сэнди…

— Она скорее погибнет, если ее приятель совершит вооруженный налет на Хэкеттов. И вы тоже.

Он глубоко задумался, глядя себе под ноги на асфальт. Я смотрел на машины, проносившиеся мимо нас по Уилшир-бульвар. Мне всегда становилось легче, когда я смотрел на машины, а не ехал сам. Но не сегодня.

— Хэкетт свои деньги и драгоценности хранит в доме?

— Деньги вряд ли у него в доме. Но у его жены брильянты. Кроме того, у них целая коллекция ценных произведений искусства. Мистер Хэкетт провел много времени в Европе, скупая картины. — Себастиан помолчал. — Как бы вы преподнесли все это Хэкетту, если бы решили предупредить его? Я хочу спросить, могли бы вы не упоминать имени Сэнди?

— Именно над этим я и ломаю голову.

— А почему вы не привезли ее домой, когда встретили ее?

— Она не захотела. Заставить ее я не мог. Равно как не могу заставить вас пойти к Хэкетту. Но считаю, что вам следует это сделать. Или пойдите в полицию.

— Чтобы ее бросили в тюрьму?

— В тюрьму ее не посадят, если она ничего плохого не сделала. Кстати, есть места и похуже тюрьмы.

Он взглянул на меня с неодобрением.

— Вы, кажется, не отдаете себе отчета, что речь идет о моей дочери.

— Только о ней я и думаю. Это у вас, кажется, на уме другие заботы. Так мы и будем топтаться на месте и упустим дело из своих рук?

Себастиан прикусил губу. Потом бросил взгляд на здание из стекла и металла. Словно искал у него одобрения. Но это был всего лишь памятник деньгам. Он подошел ко мне совсем близко и тронул меня за предплечье, проверяя мои мускулы, — он отдавал дань моей силе и одновременно оценивал ее: вдруг нам доведется схватиться врукопашную?

— Слушайте, Арчер, а почему бы вам не пойти и не поговорить с мистером Хэкеттом? Не раскрывая ему, кто в этом деле замешан. Тогда вам не придется называть мое имя или Сэнди.

— Вы хотите, чтобы именно я это сделал?

— По-моему, это единственно разумный путь. Я не верю, что они замышляют что-то действительно серьезное. Сэнди — не преступница.

— С кем поведешься, от того и наберешься.

— Про мою дочь этого сказать нельзя. С ней никогда ничего не случалось.

Я устал спорить с Себастианом. Он верил только в то, во что ему в данный момент было удобней верить.

— Пусть будет по-вашему. Хэкетт собирался домой, когда вы расстались?

— По-моему, да. Значит, вы поедете и поговорите с ним?

— Раз вы настаиваете.

— Но нас в это дело не будете вмешивать?

— Вряд ли мне это удастся. Вспомните, ведь Хэкетт видел меня у вас в кабинете.

— Сочините для него какую-нибудь историю. Предположим, вы случайно получили эту информацию и решили сообщить ее мне, потому что я работаю в его компании. Мы с вами старые друзья, вот и все.

Это было далеко не все. Я ему ничего не пообещал. Он объяснил мне, как найти поместье Хэкетта, и дал его незарегистрированный номер телефона.

ГЛАВА 8

По этому номеру я позвонил из Малибу. Трубку сняла женщина и с иностранным акцентом ответила мне, что ее мужа нет дома, но она ждет его с минуты на минуту. Когда я упомянул имя Себастиана, она сказала, что вышлет кого-нибудь встретить меня у ворот.

Усадьба находилась всего в каких-то двух милях от центра Малибу. Ворота были высотой в десять футов. Поверху шла еще колючая проволока. В обе стороны от ворот протянулась тяжелая изгородь также из колючей проволоки, на которой висели таблички «Частное владение. Посторонним вход запрещен» и которая уходила далеко в горы.

Поджарый мужчина, ожидавший меня у ворот, был типичный испанец. Обтягивающие брюки и длинные волосы делали его похожим на юношу, но черные глаза без возраста опровергали это сходство. Он не делал попытки спрятать крупнокалиберный револьвер в кобуре, висящей у него под пиджаком.

Прежде чем открыть ворота, он заставил меня показать ему фотостат официального разрешения быть частным детективом.

— Вроде все в порядке. Проезжайте.

Он отпер ворота, дал мне въехать и снова запер их, пока я стоял позади его вездехода.

— Мистер Хэкетт уже приехал?

Он покачал головой, сел в вездеход, и я последовал за ним по залитой асфальтом дороге. За первым же поворотом открылась совершенно дикая, нетронутая рукой человека местность, настоящая сельская глушь. В кустах перекликались перепела, совсем крохотные пичужки лакомились красными ягодами с тутовника. Парочка грифов планировала в раскаленном воздухе, высматривая на земле добычу.

Дорога поднялась к перевалу и побежала вдоль хребтовины широкой земляной плотины, запиравшей воды искусственного озера. На воде сидели утки, шилохвостики и светло-коричневый чирок, а в траве у берега шуршали водяные курочки.

Мой конвоир выхватил револьвер и, не замедляя ход машины, выстрелил в ближайшую курочку. По-моему, он рисовался передо мной. Утки взвились в небо, курочки все, кроме одной, сломя голову кинулись в воду — ну прямо живая карикатура на перепуганных до смерти людей.

Дом стоял на возвышении у дальнего края озера. Широкий, низкий, очень красивый, он прекрасно вписывался в пейзаж, словно сам был частью его.

Миссис Хэкетт ждала на террасе перед домом. Она была в коричневом шерстяном костюме, длинные светлые волосы пышным пучком собраны на затылке. Лет тридцати с небольшим, хорошенькая, довольно пухленькая блондинка.

— Это вы стреляли? — сердито крикнула она мужчине из вездехода.

— Да. Я застрелил курочку.

— Я же просила вас этого не делать! Распугаете всех уток.

— Курочек развелось слишком много.

Она побледнела.

— Не смейте мне возражать, Лупе!

Молчаливая борьба взглядов. Его лицо было словно вырезано из грубой кожи. Ее лицо — настоящий дрезденский фарфор. Дрезденский фарфор победил. Лупе укатил в своем вездеходе и скрылся в одной из пристроек.

Я представился. Женщина повернулась ко мне, хотя на уме у нее все еще был Лупе.

— Совершенно не подчиняется. Просто не знаю, как поставить его на место. Я живу в этой стране вот уже больше десяти лет, но так и не пойму американцев.

У нее был среднеевропейский акцент. Она приехала то ли из Австрии, то ли из Германии.

— А я более сорока, — сказал я, — но тоже не понимаю американцев. А уж в испано-американцах и вовсе трудно разобраться.

— Значит, в этом вы мне не помощник. — Она улыбнулась и беспомощно пожала довольно широкими плечами.

— Какие у Лупе обязанности?

— Присматривать за поместьем.

— Он делает это один?

— Здесь не так много работы, как может показаться. Дом и все угодья обслуживаются по вызову. Мой муж не любит, чтобы вертелись слуги под ногами. А мне их очень недостает, у нас дома всегда держали слуг.

— А где был ваш дом?

— В Баварии, — в голосе ее ясно слышалась ностальгия. — Вблизи Мюнхена. Моя семья жила в одном и том же доме со времен Наполеона.

— А сколько лет вы здесь живете?

— Десять. Стивен привез меня в эту страну десять лет назад. Но я еще никак не привыкну к ней. В Германии прислуга нас уважает.

— Лупе держит себя не как обычный слуга.

— А он и есть не обычный. Моя свекровь настояла, чтоб мы наняли его. И он это знает. — Из ее слов было ясно, что ей необходимо выговориться. Но тут она, должно быть, услышала себя: — Боюсь, я чересчур болтлива. Почему вы мне задаете все эти вопросы?

— Такая уж у меня привычка. Я частный детектив.

В ее глазах появился страх.

— Стивен попал в аварию? Поэтому он еще не вернулся домой?

— Надеюсь, что нет.

Она посмотрела на меня с упреком. Я был вестником беды.

— По телефону вы сказали, что вы друг Кита Себастиана.

— Я знаком с ним.

— С моим мужем что-нибудь случилось? И вы не решаетесь мне об этом сообщить?

— Нет, нет. Уж лучше я вам скажу, зачем я здесь. Можно мне сесть?

— Разумеется. Только пойдемте в дом. На террасе из-за ветра становится холодно.

Она провела меня через стеклянные двери, потом вверх на несколько ступенек, и мы очутились в ярко освещенной галерее, увешанной картинами. Я узнал полотна Клее[17], Кокошки и Пикассо и подумал: неудивительно, что поместье обнесено проволочной оградой.

Из гостиной открывалась широкая панорама океана, который, казалось сверху, уходил под уклон, до самого горизонта. К его поверхности, словно мотыльки к голубому стеклу, прилепилось несколько парусов.

Миссис Хэкетт предложила мне сесть в простое с виду кресло — металл и кожа, — которое оказалось очень удобным.

— Баухаус, — объяснила она мне его происхождение. — Хотите выпить? Бенедиктин?

Она достала из бара на колесиках керамическую бутылку и рюмки и налила нам обоим. Потом подсела ко мне поближе, так что ее округлые шелковые колени почти касались моих, и доверительно произнесла:

— Так в чем же дело?

Я объяснил ей, как в ходе одного расследования, не назвав какого, я случайно натолкнулся на несколько фактов, сопоставив которые можно предположить, что ей и ее мужу грозит опасность ограбления или шантажа.

— Опасность с чьей стороны?

— Имен называть я не могу. Но считаю, что вам необходимо нанять охрану.

Мои слова были прерваны далекими звуками, напоминающими пулеметную очередь. Затем появилась красная спортивная машина Хэкетта, она обогнула озеро и понеслась к дому.

— Ах! — воскликнула миссис Хэкетт. — Он привез с собой мать.

— Она живет не здесь?

— Рут живет в Бель-Эйр. Мы с ней не враги, но и не друзья. Она слишком близка со Стивеном. А муж ее моложе Стивена.

Судя по всему, я завоевал доверие миссис Хэкетт. Но есть ли в нем нужда? Она была привлекательна, но полновата и довольно скучна, к тому же подвержена смене непредсказуемых эмоций.

Мистер Хэкетт остановил машину под террасой и помог матери выйти. Она выглядела примерно одного возраста с ним и одета была соответственно. Но если Хэкетту уже стукнуло сорок, его матери должно было быть не меньше пятидесяти шести-семи. Пока она, опершись на его руку, шла через террасу, я разглядел на моложавом лице следы прожитых лет.

Миссис Хэкетт подошла к окну и довольно вяло помахала им рукой. Вид свекрови, казалось, лишил ее жизненных сил.

Мать Хэкетта представилась как миссис Марбург. Она окинула меня оценивающим взглядом стареющей профессиональной красавицы.

Ее сын посмотрел на меня холодно и тоже оценивающе. Но его интересовал другой вопрос:

— Не вас ли я видел в кабинете Кита Себастиана?

— Меня.

— И вы последовали за мной сюда? Зачем? Я вижу, вы довольно уютно здесь устроились.

Последнее замечание относилось к рюмкам на журнальном столике. Его жена виновато вспыхнула. Но мать кокетливо пожурила:

— Хоть ты и не любишь неожиданных визитов, Стивен, но злиться не следует. Я уверена, этот милый человек нам сейчас все объяснит.

— Так в чем же дело? — уже более спокойным тоном спросил он.

— Это была идея Себастиана. — Я сел и повторил ту же историю, какую рассказал его жене.

Кажется, она всех троих очень огорчила. Хэкетт вынул из бара бутылку виски и, не предложив никому, плеснул себе солидную порцию, которую осушил залпом.

Его жена принялась беззвучно всхлипывать, волосы ее распустились и рассыпались по плечам. Мать Хэкетта села рядом с ней и погладила ее по спине. Другой рукой она схватилась за шею, задрапированную крепом.

— Я буду рада помочь, — сказала мне миссис Марбург, — если вы изложите нам все факты. Между прочим, я не совсем расслышала, как вас зовут.

— Лью Арчер. Сожалею, но мне нечего добавить к сказанному.

— Кто же эти люди? Откуда нам знать, что это не выдумка?

— От меня.

— А может, вы стараетесь для службы охраны? — возразил Хэкетт.

— Охранная служба никогда не казалась мне достойной работой. Но, если хотите, могу порекомендовать вам надежную фирму. — Никто из них не выразил желания. — Конечно, поступайте, как знаете. Обычно все только так и поступают.

Хэкетт понял, что я собираюсь уехать.

— Подождите, мистер Арчер. Откровенно говоря, я вам крайне признателен за визит. — Виски утихомирило его, смягчило голос и тревогу за будущее. — И я вовсе не хотел бы оказаться негостеприимным. Угощайтесь.

— Благодарю вас, одной рюмки мне достаточно. — Но я стал испытывать к нему более дружеское расположение. — В последнее время вам не угрожали по телефону? Не присылали писем с требованием денег?

Хэкетт взглянул на жену, и оба отрицательно покачали головой.

— Разрешите задать вам вопрос, — сказал он. — Откуда вам известно, что этот преступный заговор направлен против меня… Против нас?

— Мне это неизвестно. Но у людей, замешанных в этом деле, есть план вашего поместья.

— Этого поместья или коттеджа на берегу?

— Именно этого. Я счел это достаточной причиной, чтобы приехать сюда и поговорить с вами.

— Очень любезно с вашей стороны, — заметила Рут Марбург. У нее был приятный с чуть заметной хрипотцой голос и манера растягивать слова, как у жителей тех районов, что тянутся от Тихоокеанского побережья и до Мексиканского залива. За звоном монет в ее голосе угадывались времена, когда этих монет у нее не было и в помине. — По-моему, нам следует заплатить мистеру Арчеру. Он потратил на нас время.

Хэкетт достал бумажник и среди разных купюр выбрал одну в двадцать долларов.

— За потраченное на нас время.

— Спасибо, за него мне уже заплатили.

— Не отказывайтесь, когда дают, — сказала миссис Марбург. — Это чистые, хорошие деньги, сделанные на нефти.

— Спасибо, нет.

Хэкетт смотрел на меня с изумлением. Интересно, подумал я, неужто никто никогда не отказывался от его денег? Когда я собрался уходить, он последовал за мной в галерею и принялся называть художников всех висящих там картин.

— Вы любите живопись?

— Очень.

Однако его перечисление быстро наскучило мне. Он объяснял, сколько каждая картина ему стоила и как высоко ценится она нынче. На картинах, купленных за последние десять лет, он нажил немалые деньги, похвастался он.

— Дуракам счастье.

Он уставился на меня бесцветными глазами.

— Это что, шутка?

— Конечно.

— Ладно. — Но он был обижен. Я не выразил должного уважения ему и его деньгам. — Вы же сами сказали, что любите живопись. А здесь собраны самые дорогие современные картины со всей Калифорнии.

— Вы мне уже об этом говорили.

— И прекрасно, оставим картины, раз они вас не интересуют. — Он отошел в сторону, но потом вернулся. — Одного я только не понимаю: каким образом во всем этом оказался замешан Кит Себастиан?

Пришлось мне соврать ему, чего я очень надеялся избежать:

— Я знал, что Кит служит в одной из ваших компаний. Я обратился к нему, а он послал меня сюда.

— Понятно.

Чтобы Хэкетту не стало понятно еще что-нибудь, я сел в машину и покатил к воротам. Лупе следовал за мной на своем вездеходе.

Утки так и не вернулись на озеро. Испуганные водяные курочки перебрались на дальний берег. Издали они походили на похоронную процессию.

ГЛАВА 9

На обратном пути в город я остановился перед «Лорел Апартментс» посмотреть, не появились ли Дэйви и Сэнди. Дверь в квартиру Лорел Смит была приоткрыта. На мой стук никто не ответил. Я прислушался: из глубины квартиры доносились хрипы. Наверное, Лорел напилась до беспамятства, решил я.

Но, войдя внутрь, обнаружил ее сидящей в ванне и понял, что она впала в беспамятство по более серьезной причине, чем алкоголь. Нос ее был разбит и кровоточил, распухшие веки плотно сжаты, губы порезаны. Ванна стояла без воды вся забрызганная кровью. Лорел была в том же оранжево-черном платье.

Я подошел к телефону и вызвал полицию, попросив одновременно прислать «Скорую помощь». За те несколько минут, пока они не прибыли, я успел быстро перетряхнуть всю квартиру. Первым делом я заглянул в переносной телевизор. Рассказ Лорел, что она выиграла его в телефонном конкурсе, сразу показался мне блефом.

Я снял заднюю стенку. К внутренней ее поверхности было прикреплено подслушивающее устройство — миниатюрный, размером с пачку сигарет, радиопередатчик в пластиковой упаковке. Я ничего не стал трогать и поставил заднюю стенку телевизора на место.

Затем я обнаружил еще одну странность. Она заключалась в том, что в ходе этих моих поспешных поисков я не обнаружил ровным счетом ничего, что было бы каким-то образом связано с прошлым Лорел Смит: ни писем, ни старых фотографий, ни документов. Лишь в спальне в одном из ящиков комода я нашел сумочку, в которой хранилась сберегательная книжка на общую сумму более шести тысяч долларов, а также потрепанная карточка социального страхования на имя Лорел Блевинс.

В том же ящике лежала записная книжка всего с несколькими адресами, среди которых я нашел знакомые имена: Джейкоб Белсайз и мистер Эдвард Спеннер. Я переписал адрес Спеннеров, которые жили неподалеку от моего дома в Западном Лос-Анджелесе. Затем положил все обратно в ящик и задвинул его.

И тут я услышал вой полицейской сирены, идущий с Тихоокеанского шоссе. Я ненавидел эти звуки: вопль беды в городской пустыне. Он ворвался на Чотоква и замер, как подстреленный волк, на Элдер-стрит. Издалека несся жалобный вой «скорой».

Я знал обоих полицейских, которые приехали. Яновски и Принс были сержантами сыскной службы из участка на Пэрдью-стрит. Им было за тридцать, оба гордились своей службой и преуспевали в ней. Я вынужден был сообщить им, что я здесь делаю, однако имя Сэнди я опустил. Я назвал им только Дэйви Спеннера.

— Это что, работа Спеннера? — спросил Принс и ткнул большим пальцем в сторону ванной, где двое санитаров перекладывал^ Лорел Смит на носилки.

— Сомневаюсь. Они были добрыми друзьями.

— Насколько добрыми? — спросил Яновски. Он был довольно добродушный, круглолицый мужчина северного типа.

— Она наняла его на работу, когда он вышел из тюрьмы.

— Тогда уж и впрямь добрыми друзьями! — заметил Принс. — За что он сидел?

— Угон автомобилей.

— А теперь, стало быть, совершенствуется.

Принс ненавидел преступления всей душой. Когда-то он был золотой перчаткой во втором полусреднем весе и мог бы избрать другой жизненный путь. Как и я.

Я не стал с ним спорить. Если они поймают Дэйви, возможно, они этим только окажут ему услугу. К тому же день был на исходе. А я хотел, пока не поздно, повидать Спеннеров.

Мы вышли из дома и смотрели, как Лорел Смит грузят в санитарную машину. Трое или четверо жильцов ее дома, все женщины, высыпали на тротуар. Лорел принадлежал дом, в котором они жили, поэтому они, разумеется, ее знали.

Яновски спросил у одного из санитаров:

— Сильно ее покалечили?

— Когда ранение в голову, трудно сказать. У нее сломаны нос и челюсть, возможно, проломлен череп. Сомневаюсь, что все это проделали кулаками.

— Чем же?

— Рукояткой большого ножа или дубинкой.

Принс опросил женщин, но никто ничего не слышал и не видел. Они стояли притихшие и подавленные, как птицы, завидевшие ястреба.

«Скорая помощь» уехала. Женщины ушли в дом. Принс сел в полицейскую машину и тихим монотонным голосом передал рапорт.

Яновски вернулся в квартиру Лорел. А я пошел по Лос Баньос-стрит, чтобы еще раз взглянуть на дом с плитой вулканического происхождения, вписанной в фасад. Занавески все еще были задернуты. Но «кугара» уже не было.

Я обошел дом с тылу и обнаружил незавешанную стеклянную раздвижную дверь. Она вела в комнату без мебели. Я оглядел маленький задний дворик. Он сплошь зарос сухой травой, даже дожди не смогли вернуть ее к жизни. Двор окружала пятифутовая изгородь из вьющегося винограда.

Из соседнего двора через изгородь заглянула женщина. Крашеная блондинка с большими глазами, которые казались еще больше из-за фиолетовых теней, украшавших веки.

— Что вам здесь надо?

— Я ищу человека, проживающего в этом доме.

— Рослого с лысой головой?

— Именно.

— Он уехал с час назад. По-моему, совсем. Что меня бы очень устроило.

— Почему?

Через виноградную изгородь она бросила на меня скорбный фиолетовый взгляд.

— Он ваш приятель?

— Не сказал бы.

— Что вам от него надо?

— Не мне, а ему. Он вызвал меня по телефону, чтобы я тут что-то починил.

— Наверное, его электронику?

— Угадали.

— Вы опоздали. Он забрал ее с собой. Погрузил в багажник и увез. Слава богу.

— Он вам мешал?

— Придраться вроде было не к чему. Но у меня мурашки по спине бегали от такого соседства. Сидел целый день один-одинешенек в пустом доме. Мне было просто не по себе.

— Откуда вы знаете, что дом был пуст?

— Что я не вижу, что ли? — спросила она. — Когда он въезжал, он привез с собой только раскладушку, складной стул, ломберный столик и радиоаппаратуру. Эти же вещи он забрал, когда уехал.

— Сколько он прожил здесь?

— Недели две в общей сложности. Я уж была готова пожаловаться мистеру Сэнти. Что это за соседи без мебели? Так не полагается.

— А кто такой мистер Сэнти?

— Алекс Сэнти. Агент, с помощью которого я сняла этот дом. И тот дом тоже он обслуживает.

— Где можно найти мистера Сэнти?

— Его контора на Сансет-бульвар. — Она показала рукой в сторону Пэлисейдс. — А сейчас, извините, я должна идти. У меня обед на плите.

Я прошел в другой конец двора и поглядел вниз с холма на другие задние дворы. Квартира Лорес Смит тоже была видна. Распахнутая дверь находилась прямо передо мной. Из нее вышел сержант Яновски и запер ее.

ГЛАВА 10

Алекс Сэнти оказался маленьким человечком средних лет со спрятавшимся за очками самоуверенным взглядом. Когда я подъехал, он как раз закрывал контору по найму и торговле недвижимостью, но был рад задержаться ради перспективного клиента.

— Правда, у меня всего несколько минут, поскольку я договорился показать один дом.

— Меня интересует дом номер 702 по Лос Баньос-стрит. Тот, в который вписана плита из лавы.

— Приметный дом, верно? К сожалению, он уже сдан.

— С какого времени? Он стоит пустой.

— С 15 ноября этого года. Вы хотите сказать, жилец еще не въехал?

— По словам соседей, он уже въехал и выехал. Съехал именно сегодня.

— Странно. — Сэнти пожал плечами. — Что ж, его право. Если Флайшер действительно выехал, дом может быть опять сдан в аренду с пятнадцатого числа этого месяца. Триста пятьдесят долларов в месяц за год аренды, первый и последний месяцы выплачиваются авансом.

— Может быть, я сначала переговорю с ним. Вы сказали, его фамилия Флайшер?

— Джек Флайшер, — Сэнти заглянул в папку с документами и произнес фамилию по буквам. — Вот адpec, который он мне дал: «Доринда-отель» в Санта-Монике.

— Он сказал, каким делом занимается?

— Помощник шерифа в отставке где-то к северу отсюда. — Он еще раз заглянул в папку. — В Санта-Тересе. Возможно, решил вернуться туда.

Портье в «Доринда-отель», грустный человек с пышным коком, искусно прикрывающим лысину, сначала не мог вспомнить Джека Флайшера. Но, полистав регистрационный журнал, установил, что примерно месяц назад в начале ноября Флайшер останавливался у них на две ночи.

В коридоре, что шел из глубины холла, я нашел телефонную будку и набрал номер Спеннеров. Ответил низкий мужской голос:

— Квартира Эдварда Спеннера.

— Мистер Спеннер?

— Да.

— Говорит Лью Арчер. Мне посоветовал обратиться к вам мистер Джейкоб Белсайз. Я веду расследование и очень бы хотел поговорить с вами…

— Насчет Дэйви? — Голос его вдруг истончился.

— Насчет Дэйви и прочих разных дел.

— Он опять что-нибудь натворил?

— Женщину, у которой он работал, сильно избили. Ее только что увезли в больницу.

— Вы говорите о миссис Смит? Но до сих пор он ни одной женщины не трогал.

— Я и не говорю, что это сделал он. Вы его знаете лучше, чем кто-либо другой. Поэтому я и прошу вас, мистер Спеннер, уделить мне несколько минут.

— Но мы только что сели ужинать. Не понимаю, неужели нас нельзя оставить в покое? Дэйви уже несколько лет не живет с нами. Мы его не усыновляли и по закону не отвечаем за него.

— Буду у вас через полчаса, — отрезал я.

Солнце уже садилось, когда я выходил из гостиницы. Оно, словно угрожая, полыхало огнем над западной окраиной города. В Лос-Анджелесе ночь наступает быстро. Огонь уже догорел, когда я добрался до дома Спеннера, и над землей легкой дымкой повис вечер.

Спеннеры жили в одноэтажном оштукатуренном доме с верандой, построенном еще до войны и втиснутом в ряд других таких же домов. Я постучал в дверь, и Эдварду Спеннеру волей-неволей пришлось открыть. Передо мной предстал высокий худой мужчина с беспокойными глазами на вытянутом лице. Он весь зарос черными волосами не только на голове, но и на руках. В полосатой рубашке с засученными рукавами он производил впечатление человека старомодного, от которого отдает какой-то прописной добродетелью.

— Входите, мистер Арчер. Милости просим в наше скромное жилище. — Выражался он по-книжному правильно.

Он провел меня через гостиную с обветшалой мебелью и цитатами из священного писания на стенах в кухню, где за столом сидела его жена. Она была одета в простое домашнее платье, подчеркивавшее ее худобу. На лице ее угадывались следы сильных переживаний, смягченные чутким ртом и добрыми глазами.

Супруги Спеннеры были похожи друг на друга и, судя по всему, очень хорошо понимали один другого, что не совсем обычно для людей среднего возраста. Миссис Спенпер, казалось, побаивалась своего мужа или боялась за пего.

— Марта, это мистер Арчер. Он приехал, чтобы поговорить о Дэйви.

Она опустила голову. Ее муж счел нужным пояснить:

— После вашего звонка жена призналась мне кое в чем. Пока я был на работе, днем сюда заезжал Дэйви. Она, по-видимому, не собиралась сообщать мне об этом. — Он говорил это скорее для нее, чем для меня. — Как мне стало известно, он ежедневно является сюда без моего ведома.

Он чересчур разошелся, и она его осадила.

— Сам знаешь, что это не так. И я собиралась тебе все рассказать. Просто не хотела портить обед. — Она повернулась ко мне, избегая прямых препирательств со Спеннером. — У моего мужа язва. Нам дорого обошлась эта история.

Словно в подтверждение ее слов, Спеннер вернулся на свое место во главе стола и безжизненно уронил руки.

Я тоже сел за стол напротив его жены.

— Когда Дэйви был здесь?

— Часа два назад, — сказала она.

— С ним был кто-нибудь?

— Он привез с собой свою подружку. Свою невесту. Очень хорошенькая девушка. — Женщина вроде была удивлена этим обстоятельством.

— В каком настроении они были?

— Оба казались возбужденными. Знаете, они ведь собираются пожениться.

Эдвард Спеннер презрительно фыркнул.

— Дэйви сказал вам об этом? — спросил я миссис Спеннер.

— Они оба. — Она мечтательно улыбнулась. — Я понимаю, они еще очень молоды. Но мне было так приятно узнать, что у Дэйви симпатичная девушка. Я дала им десять долларов на свадебный подарок.

— Ты дала ему десять долларов? — с болью воскликнул Спеннер. — Мне надо обстричь десять голов, чтобы заработать десять долларов.

— Я накопила эти деньги. Это не из твоих.

— Не приходится удивляться, что он пошел по кривой дорожке, — печально покачал головой Спеннер. — С первого же дня, как он появился в нашем доме, ты начала его портить.

— Вовсе нет. Просто я относилась к нему с любовью. Он так нуждался в любви после сиротского приюта.

Она перегнулась через стол и тронула мужа за плечо. Словно он и Дэйви были едины.

Но Спеннер в ответ впал в еще большее отчаяние:

— Нам следовало оставить его в приюте.

— Что ты, Эдвард! Ты же так не думаешь. Десять лет мы втроем жили очень хорошо.

— Да? Дня не было, чтобы мне не приходилось учить его ремнем. Если бы мне никогда больше не слышать о Дэйви, я бы…

— Не говори так. — Она прикрыла ему рот рукой. — Ты сам его любишь не меньше, чем я.

— Это после всего, что он сделал нам?

Она поглядела мимо него на меня:

— Мой муж не может не чувствовать горечи. Он столько вложил в Дэйви. Он был для него настоящим отцом. Но мы не могли дать Дэйви всего, что ему было нужно. И когда Дэйви в первый раз попал в беду, наша община отказалась от услуг Эдварда в качестве проповедника. Для него это было ужасным ударом. Потом пошло одно за другим, и мы переехали из нашего города сюда. Тогда у Эдварда и открылась язва, и он долгое время не мог работать, почти все последние три года. При таких обстоятельствах мы не могли сделать многое для Дэйви. К тому времени Дэйви уже ушел от нас, вырвался на свободу и зажил самостоятельно.

Спеннер смутился от такой откровенности жены.

— Это все история.

— Но я для того и приехал, чтобы ее услышать. Говорите, вы переехали сюда из другого города?

— Почти всю жизнь мы прожили в Санта-Тересе, — сказала женщина.

— Вам знаком некий Джек Флайшер?

— Не так ли звали человека, который приезжал сюда в прошлом месяце? — Она посмотрела на мужа.

— Рослый мужчина с лысой головой, — подсказал я. — Называется помощником шерифа в отставке?

— Это он, — сказала она. — Он задал нам кучу вопросов про Дэйви, про его прошлое. Мы пересказали ему то немногое, что знали. Мы взяли его из приюта в Санта-Тересе когда ему было шесть лет. Фамилии его никто не слышал, поэтому мы дали ему свою. Я хотела усыновить его, но Эдвард не решился взять на себя такую ответственность.

— Она хочет сказать, — вмешался Спеннер, — что, если бы мы его усыновили, округ не платил бы нам пособие на его содержание.

— Но мы относились к нему, как к родному. У нас не было детей. И я никогда не забуду, как мы в первый раз увидели его в кабинете управляющего приютом. Он сразу подошел к нам, встал рядом с Эдвардом и ни за что не хотел уходить. «Хочу пойти с этим дядей», — вот что он сказал. Ты помнишь, Эдвард?

Он помнил. В глазах его засветилась скорбная гордость.

— Ростом он пошел в тебя. Почти догнал уже. Ты бы видел его сегодня!

Она была истинной женщиной, сделавшей попытку, подумал я, создать семью из маленького беглеца и упрямого мужа — единое целое из разъединенных людей с несостоявшейся судьбой.

— Миссис Спеннер, а вы знаете, кто его настоящие родители?

— Нет, он сирота. В северном округе умер какой-то сезонный рабочий, и у него остался сын. Это мне рассказал тот человек, Флайшер.

— А Флайшер объяснил, почему его интересует Дэйви?

— Я его не спрашивала. Боялась даже спрашивать, потому что Дэйви получил испытательный срок и все такое… — Она запнулась, всмотрелась в мое лицо. — Вы не возражаете, если я задам вам тот же вопрос?

За меня ответил Спеннер:

— Избили миссис Лорел Смит. Я же тебе говорил.

У нее округлились глаза.

— Дэйви не мог этого сделать. Миссис Смит была ему лучшим другом.

— Я за него не поручусь, — мрачно произнес Спеннер. — Помнишь, он ударил школьного учителя? С этого и начались наши несчастья.

— Мужчину или женщину? — уточнил я.

— Мужчину. Мистера Лэнгстона из средней школы. Есть непростительные поступки. Ударить учителя — это непростительно. После этого в школу обратно уже не примут. Вот мы и не знали, что делать с Дэйви. Работу он найти не мог. Собственно, это одна из причин, почему мы переехали сюда. Все у нас не ладилось после этого переезда.

Он говорил о своем переезде, как об изгнании.

— Вообще-то он ударил не просто учителя, все было хуже, — сказала женщина. — Генри Лэнгстон на самом деле был не учителем, а, что называется, воспитателем. Он пытался давать Дэйви советы. Тогда-то все и случилось.

— Советы в чем?

— Точно я не выясняла.

— У Дэйви не все в порядке с головой, — резко повернулся к ней Спеннер. — А ты не хочешь этого признать. Пора наконец это сделать. У него был психический сдвиг уже тогда, когда мы взяли его из приюта. Он так и не смог привязаться ко мне. Он никогда не был нормальным мальчиком.

Она медленно покачала головой, упрямо не желая сдаваться:

— Не верю.

Было ясно, что они уже много лет спорят на эту тему. Наверное, и не перестанут до конца своих дней.

— Миссис Спеннер, — прервал я их, — значит, вы видели его сегодня? Что-нибудь его беспокоило, огорчало?

— Видите ли, веселым он никогда не был. А сегодня он показался мне очень возбужденным. Правда, событие-то какое для молодого человека, он же собирается жениться.

— А они всерьез говорили о женитьбе?

— По-моему, даже очень. Я не хотела упоминать об этом, — . обратилась она к мужу, — но все равно ты узнаешь. Дэйви надеялся, что, может, ты бы их и поженил. Правда, я объяснила ему, что у тебя нет на это законного права, потому что ты же мирской проповедник, а не духовный.

— Я бы в любом случае не стал его ни на ком женить. Для этого я слишком уважаю женскую половину рода человеческого.

— Миссис Спеннер, говорили они что-нибудь еще о своих планах? Где они хотели пожениться?

— Они не сказали.

— И вы не знаете, куда они отсюда поехали?

— Нет, не знаю. — Однако взгляд ее стал более сосредоточенным, словно она пыталась что-то вспомнить.

— Может, намекнули случайно?

Она была в нерешительности.

— Вы ни разу не ответили на мой вопрос. Почему вас это так интересует? Не думаете же вы на самом деле, что это он избил миссис Смит?

— Нет. Но я привык, что люди преподносят мне сюрпризы.

Какое-то время она изучала мое лицо, опершись локтями о стол.

— Разговариваете вы не как полицейский. А ведь вы полицейский, да?

— Был когда-то. Теперь я частный детектив. И я ни в чем не собираюсь Дэйви обвинять.

— А что вы собираетесь делать?

— Убедиться, что с девушкой все в порядке. Меня нанял для этого ее отец. Ей всего семнадцать лет. Она должна была сидеть в школе, а не разъезжать по окрестностям.

Женщины просто обожают свадьбы независимо от того, удалась ли их собственная супружеская жизнь или нет. Свадебные мечты миссис Спеннер разбивались с трудом. Я наблюдал, как это происходит.

— Когда я готовила здесь, на кухне, чай для них, — сказала она, — я слышала, о чем они говорили в гостиной. Они вслух читали цитаты на стенах и смеялись над ними. Это было не слишком приятно, но и мне, верно, не следовало их подслушивать. Так вот, они все шутили насчет какого-то невидимки. Дэйви сказал, что сегодня вечером к дядюшке Доллару нагрянет в гости Невидимка.

— Безобразие! — взорвался Спеннер.

— Что-нибудь еще на эту тему было сказано?

— Дэйви спросил девушку, уверена ли она, что сумеет провести его в дом. С легкостью, ответила она, потому что Луис знает ее.

— Луис? — переспросил я. — Или Лупе?

— Может, и Лупе. Да, пожалуй, я даже уверена, что так. Вы знаете, о ком они говорили?

— Боюсь, да. Можно, я позвоню?

— Пожалуйста, если не будете говорить по междугородному. — Спеннер проявил бережливость.

Я дал ему доллар и набрал номер Хэкеттов в Малибу. Ответил женский голос, который поначалу я не узнал.

— Стивен Хэкетт дома? — спросил я.

— А кто говорит?

— Лью Арчер. Это миссис Марбург?

— Да. — Голос ее звучал чуть слышно и сухо. — Вы оказались хорошим пророком, мистер Арчер.

— С вашим сыном что-нибудь случилось?

— Вы оказались таким хорошим пророком, что я сомневаюсь, пророчество ли это. Где вы сейчас?

— В Западном Лос-Анджелесе.

— Приезжайте немедленно! Приедете? Я велю моему мужу отпереть ворота.

Я не сказал Спеннерам, куда и зачем я еду. По дороге в Малибу я заехал к себе домой, и захватил револьвер.

ГЛАВА 11

Ворота усадьбы Хэкеттов были распахнуты настежь. Я ожидал увидеть перед домом полицейские машины, однако под лучами прожекторов стоял лишь новый синий «мерседес» с откидным верхом. Из дома вышел молодой человек, владелец этой машины.

— Мистер Арчер? Я Сидни Марбург.

Он крепко, до хруста пожал мне руку. При ближайшем рассмотрении он выглядел не так уж молодо. Улыбка у него была какая-то ломкая, и разбегающиеся от нее лучики могли с таким же успехом обернуться морщинами. Узкие черные глаза на свету стали непроницаемыми.

— Что произошло, мистер Марбург?

— Я сам еще не очень разобрался. Меня здесь не было, когда все это случилось. Стивена, по-видимому, похитили. Молодая девица и мальчишка, вооруженный обрезом, увезли его в своей машине.

— А где был Лупе?

— Лупе был здесь. Он и сейчас здесь, лежит с разбитой головой. Мальчишка вытащил из багажника обрез и наставил его на Лупе, а девица треснула его по голове то ли молотком, то ли монтировкой.

— Именно девица?

Он кивнул.

— Но самое странное, в нашей семье ее знают. Моя жена хочет поговорить с вами.

Марбург провел меня в библиотеку, где под лампой возле телефона с револьвером у локтя сидела его жена. Она казалась спокойной, но на лице ее застыло выражение изумления. Она попыталась улыбнуться.

— Спасибо, что приехали. Сидни — очаровательный мальчик, но практической пользы от него ни на грош. — Она повернулась к нему. — Теперь беги, играй со своими красками или делай что хочешь.

Он, обиженный, остановился у двери. Открыл было рот, потом снова закрыл.

— Иди же, будь пай-мальчиком. Нам с мистером Арчером надо кое-что обсудить.

Марбург вышел. Я сел на кожаный пуф под цвет ее кресла.

— Где миссис Хэкетт?

— Герда совсем расклеилась, как и следовало ожидать. К счастью, у меня всегда с собой хлоралгидрат. Я дала ей две капсулы, она выплакалась и уснула.

— Стало быть, все под контролем.

— Нет, все в полном раздрызге, вы сами знаете. Хотите помочь мне снова навести порядок?

— У меня есть уже клиент.

Она пропустила это мимо ушей.

— Я заплачу вам кучу денег.

— Сколько?

— Сто тысяч.

— Слишком много.

Прищурившись, она бросила на меня испытующий взгляд.

— Я видела сегодня, как вы отвергли двадцать долларов. Но никто никогда не отказывался от ста тысяч.

— Это не плата за работу. Вы предлагаете их мне, потому что думаете» что я причастен к вымогательству. Я не настолько удачлив.

— Тогда откуда вы все узнали еще до того, как это случилось?

— Наткнулся на улику. Они забыли план этой местности, словно нарочно, чтобы их могли остановить. Правда, менее опасными они из-за этого не стали.

— Я знаю, что они опасны. Я видела их. Они вдвоем вошли в гостиную и препроводили Стивена в свою машину. В огромных темных очках они были похожи на инопланетян.

— Вы узнали кого-нибудь из них?

— Герда узнала девушку сразу же. Она бывала здесь в гостях, и не раз. Александрия Себастиан.

Она повернулась ко мне, будто о чем-то догадавшись. Я был рад, что тайна выходит наружу.

— Мой клиент — Кит Себастиан.

— И он знал обо всем?

— Он знал только, что его дочь сбежала. Потом он узнал то, что сообщил ему я. А это немного. Давайте не будем доискиваться, кто в чем виноват. Сейчас главное — вызволить вашего сына.

— Согласна. Мое предложение остается в силе. Сто тысяч долларов, если Стивен вернется домой целым и невредимым.

— Полиция сделает это бесплатно.

Она отмахнулась от моего предложения.

— С ними я не хочу иметь дело. Слишком часто они находят преступника, но теряют жертву. Я хочу получить назад моего сына живым.

— Я не могу вам это гарантировать.

— Это я знаю, — отозвалась она нетерпеливо. — Но попробуете? — Она прижала обе руки к груди, затем протянула их мне. Ее волнение было одновременно и напускным и настоящим.

— Попробую, — сказал я. — Хотя считаю, что вы совершаете ошибку. Вам лучше обратиться в полицию.

— Я уже сказала, не хочу. Я им не доверяю.

— А мне доверяете?

— А что, не должна? Доверяю, до известной степени.

— Кит Себастиан тоже. Поэтому сначала я должен связаться с ним.

— Не понимаю, зачем. Он же один из наших служащих.

— В неслужебное время он сам себе хозяин. Не забывайте, пропала его дочь. Он беспокоится за нее не меньше, чем вы за своего сына. Хотя, может, и меньше, однако кто его знает?

— Мы сейчас вызовем его сюда. — Она быстро схватила трубку. — Какой у него номер?

— Мы теряем время.

— Я спрашиваю, какой у него номер.

Я нашел номер в моей записной книжке. Она набрала его, и Себастиан поднял трубку после первого же гудка. Должно быть, сидел у телефона.

— Мистер Себастиан? Говорит Рут Марбург. Мать Стивена Хэкетта. Я у него в доме в Малибу и очень хотела бы вас видеть… Да, сегодня же вечером. Точнее, немедленно. Как быстро вы сумеете сюда добраться? Прекрасно, жду вас через полчаса. Надеюсь, вы не подведете?

Она повесила трубку и посмотрела на меня спокойно, почти нежно. Руку с телефонной трубки она не сняла, словно держала ее на пульсе Себастиана, чтобы управлять им на расстоянии.

— Неужели он стал бы впутываться в такое дело вместе с дочерью? Нет, не может быть. Хотя я знаю, Стивен не всегда пользуется любовью своих служащих.

— А кто пользуется ею всегда, миссис Марбург?

— Не уходите от ответа. Я задала вам вопрос.

— И я отвечаю: нет. У Себастиана на это не хватит смелости. И по правде говоря, он просто боготворит вашего сына.

— Почему? — удивилась она.

— Из-за денег. Он неравнодушен к деньгам.

— А вы уверены, что он не подучил свою дочь?

— Уверен.

— Тогда что, черт возьми, она надумала?

— По-моему, она восстала против всех, кто старше тридцати. Ваш сын оказался самой крупной и самой досягаемой мишенью. Хотя сомневаюсь, что она сама выбрала мишень. Скорее ее подбил на это Дэйви Спеннер.

— Чего он хочет? Денег?

— Я еще не разобрался, чего он хочет. Вы случайно не знаете, нет ли какой-нибудь связи между ним и вашим сыном? Может, у них личные счеты?

Она покачала головой и попросила:

— Расскажите, что вам известно о нем.

Вкратце я пересказал ей то, что мне удалось узнать про Дэйви Спеннера: сын сезонного рабочего, сирота с трех или четырех лет, попал сначала в приют, потом к приемным родителям; со скандалом был выставлен из средней школы, бродяга-подросток, угонял автомобили, отсидел срок в тюрьме, кандидат в более серьезные преступники, возможно, не совсем психически здоров.

Рут Марбург посмотрела на меня с некоторым подозрением.

— Вас послушать, так получается, вы почти сочувствуете ему.

— Так и есть, — признался я, хотя спина у меня все еще побаливала. — Дэйви Спеннер не сам дошел до этого.

Она ответила мне с нарочитой грубостью:

— Не делайте из меня дуру. Знаю я этих психов. Они вроде той собаки, что кусает руку, которая ее кормит.

— У Спеннера раньше были какие-то контакты с вашей семьей?

— Нет, насколько мне известно.

— Но у девушки были.

— Только не со мной. С Гердой, женой Стивена. Девчонка увлекалась иностранными языками или притворялась, что увлекается. Прошлым летом Герда взяла ее под свое крылышко. В следующий раз будет разборчивее, если семья уцелеет.

Казалось, мы целую вечность сидим в этой комнате. С книжными полками по стенам, с наглухо задрапированными окнами, она напоминала подземный бункер, отрезанный от мира.

Должно быть, Рут Марбург это поняла или разделила мое чувство. Она подошла к одному из окон и раздвинула портьеры. Мы увидели неровную линию огней вдоль побережья.

— Я все еще не верю в то, что случилось, — сказала она. — Стивен всегда был так осторожен. Собственно, поэтому у них и нет слуг.

— А что собой представляет Лупе?

— Мы относимся к нему не как к слуге. Он ведь управляющий поместьем.

— Ваш друг?

— Не совсем так. Мы в добрых отношениях.

— Могу я поговорить с Лупе?

— Не сейчас. Ему порядком досталось.

— Требуется доктор?

— Да, я собираюсь пригласить. — Она повернулась и всмотрелась мне в лицо, словно сама была поражена вдруг вспыхнувшей в ней злобой. — Вам не следует вмешиваться в то, что вас не касается. Я наняла вас, чтобы вы вернули моего сына живым.

— Вы меня еще не наняли.

— Не захочу и не найму. — Она вновь отвернулась к окну. — Что он не едет? — Она так стиснула руки, что пальцы хрустнули.

Будто услышав этот хруст или почувствовав ее нетерпение, тут же появился Себастиан. Фары его большой машины осветили подъездную аллею, обогнули темное озеро и остановились под прожекторами.

— Однако вы не спешили, — бросила ему миссис Марбург, встретив Себастиана в дверях.

— Извините, пожалуйста. Когда я уходил, мне позвонили. Я не мог не взять трубку.

Себастиан не скрывал сильного волнения. Он был бледен, глаза горели. Он перевел взгляд с нее на меня.

— Что случилось?

— Входите, сейчас я вам расскажу, что случилось, — мрачно отозвалась Рут Марбург. Она провела нас в библиотеку и с видом тюремного надзирателя заперла за нами дверь. — Ваша драгоценная доченька похитила моего сына.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она прикатила сюда со своим дружком-бандитом. Его она спрятала в багажнике. Ударила нашего управляющего монтировкой по голове. Вошла вместе со своим приятелем в дом, вывела Стивена, посадила его в машину и укатила.

— Но это же безумие!

— Однако так все случилось.

— Когда?

— Как раз перед заходом солнца. Где-то около половины шестого. А сейчас уже больше восьми. Хотелось бы знать, что вы намерены предпринять по этому поводу?

— Что угодно. Я готов на все.

Хлынул поток слез, так долго сдерживаемых. Себастиан вытирал их тыльной стороной ладони и стоял, покачиваясь, закрыв лицо руками.

— Вы уверены, что это Сэнди?

— Да. Моя невестка хорошо ее знает. В сущности, мистер Арчер предупредил нас, что нечто подобное может случиться. Это и дало мне основание вызвать вас. Я хочу, чтобы мистер Арчер помог вернуть мне моего сына.

— Это значит, — объяснил я Себастиану, — что мы с вами можем оказаться противниками. Ваша дочь — соучастница серьезного преступления. Боюсь, мне не удастся оградить ее от возможных последствий.

— А мне хотелось бы, чтобы вы объединили свои усилия с мистером Арчером, — обратилась к Себастиану миссис Марбург. — Например, если вы что-то услышите от своей дочери, вы должны немедленно передать это мистеру Арчеру.

— Конечно. — Он кивнул несколько раз. — Обещаю сотрудничать с ним. И благодарю вас… благодарю за доверие.

Она отослала его домой.

— Ну, — сказала она, когда он уехал, — не кажется ли вам, что это он подговорил ее?

— Вы сами знаете, что нет.

— Не отвечайте за меня! Люди способны на все. Даже самые милые люди, а уж он к таким никак не относится. — И добавила: — Я, кстати, тоже, если на этот счет у вас есть сомнения.

— Мы теряем время.

Последнее слово она оставила за собой:

— Ваше время принадлежит мне. Когда будете уходить, окажите любезность, попросите моего мужа принести сюда двойную порцию виски. Устала до смерти.

Она тяжело опустилась на стул и позволила лицу и телу расслабиться. Ее мужа я нашел в галерее, где он любовался картинами. Я передал ему ее просьбу.

— Спасибо, старина. Не выкладывайтесь чересчур в этой истории, стоит ли? Если Стивен не вернется, все это достанется Рут и мне. Обожаю хорошую живопись.

Марбург произнес это полусерьезно, он и сам-то был полушут. Я вышел из дома. Себастиан ждал меня в моей машине. Он грыз ноготь большого пальца, и тот кровоточил.

Я сел за руль.

— Хотите мне что-то сказать?

— Да. Я боялся сказать это при ней. Телефонный звонок, когда я собирался выйти из дома… Это звонила Сэнди. Она просила, чтобы я приехал и забрал ее.

— Откуда?

— Из Санта-Тересы. Но разговор прервали до того, как она успела мне объяснить, куда ехать.

— Она сказала, откуда звонит?

— Нет, но разговор должен был оплатить я, и телефонистке удалось узнать, откуда говорили. Сэнди звонила с заправочной станции «Пауэр Плас» по эту сторону Санта-Тересы. Мы часто, когда уезжали на уик-энды, останавливались именно на этой станции.

— Тогда я срочно еду туда.

— Возьмите меня с собой, — попросил он. — Пожалуйста.

Я повернулся и внимательно посмотрел на его лицо. Он мне не нравился, нет, и не вызывал большого доверия. Но чем дальше, тем терпимее я к нему относился.

— Вы хорошо водите машину?

— Аварий не было. И я не пил сегодня.

— Ладно, поедем на моей машине.

Свою машину Себастиан оставил на стоянке в Малибу у самого въезда в закусочную. Пока он звонил жене, я наскоро проглотил сандвич, который отдавал ароматом шоссейных дорог. Затем он позвонил на заправочную станцию «Пауэр Плас» в Санта-Тересе.

— Там открыто до полуночи, — сказал он мне. — И тамошний служащий помнит Сэнди.

Мои часы показывали девять пятнадцать. Это был длинный день, и большая часть ночи предстояла без сна. Я устроился на заднем сиденье и тут же заснул.

ГЛАВА 12

Стоило Себастиану выключить мотор, как мой сверхзвуковой полет во сне оборвался. На машину падал ослепительно яркий свет. Она стояла совсем рядом с бензиновыми помпами на станции «Пауэр Плас». Из здания станции вышел молодой служащий в комбинезоне. Одна нога у него была тоньше другой, и он носил специальный ортопедический ботинок. Но двигался очень быстро — час был поздний, и лицо его было измучено усталостью.

— Чем могу помочь? — обратился он к Себастиану.

— Я вам звонил недавно. По поводу моей дочери. — Голос Себастиана звучал тихо и неуверенно, как у просителя.

— Помню. — Боль и усталость на лице молодого человека сменились симпатией, и обстановка сразу изменилась. — Она что, убежала из дома?

— Вроде этого. — Я вышел из машины, чтобы поговорить с ним. — Она была за рулем зеленого «дарта»?

— Точно. Она остановилась аккурат на том же месте, где вы сейчас. И попросила наполнить бак. Он был почти пуст, вошло туда чуть больше девятнадцати галлонов.

— А кто еще был с ней?

— Только один человек. Такой здоровенный, и волосы у него ежиком. Он сидел в машине, пока не увидел, что она звонит по телефону. Она сказала, что хочет пойти в туалет. Я пошел в помещение за ключом для нее. Тогда она спросила меня, нельзя ли ей воспользоваться телефоном, чтобы позвонить по междугородному. Я сказал, можно, если разговор оплатит абонент. Она так и сделала. Я остался там вроде как помочь ей. Но когда вошел тот парень, он заставил ее повесить трубку.

— Он применил силу?

— Он ее не ударил. Он ее просто обнял, вернее, взял в охапку. Она расплакалась, а он повел ее обратно к машине. Она заплатила за бензин, села за руль и уехала в сторону города. — Он показал на Санта-Тересу.

— А ружья вы не видели?

— Нет. Хотя было заметно, что она боится этого парня.

— Говорил он что-нибудь?

— Только когда вошел в помещение станции. Он сказал, что она с ума сошла звонить своим родителям, раз они ее злейшие враги.

Себастиан пробормотал нечто нечленораздельное.

— Ее враги или его?

— Обоих. По-моему, он сказал «наши злейшие враги».

— Спасибо вам за все эти сведения. Как вас зовут?

— Фред Крэм.

Я протянул ему доллар.

— За что? Вы мне ничего не должны. — Он держал себя деликатно, но твердо. — Жаль, что я не сумел сделать больше. Мне, наверное, следовало попробовать остановить их или вызвать полицию. Только я подумал, что не имею на это право.

С улицы въехал старый коричневый «шевроле» и остановился у помпы. На переднем сиденье красовались двое мальчишек. Тот, что за рулем, дал гудок, чтобы его обслужили.

— Вы уверены, что в машине не было никого третьего? — спросил я Фреда Крэма.

Он задумался над вопросом.

— Да, если не считать собаки.

— Какой еще собаки?

— Не знаю. Скорее всего большой.

— А вы ее не видели?

— Она сидела в багажнике. Я слышал, как она дышит и жалобно подвывает.

— Почему вы решили, что это собака?

— Девушка так сказала.

Себастиан застонал.

— Вы хотите сказать, что там был человек? — спросил молодой заправщик.

— Не знаю.

Фред Крэм бросил на меня долгий вопросительный взгляд. На лице его отразился ужас, когда он понял, в какую нехорошую историю оказался втянутым. Мальчишка дал еще один нетерпеливый гудок, и он пошел прочь, прихрамывая.

— Господи боже, — уже в машине вздохнул Себастиан, — значит, это на самом деле произошло. Арчер, мы должны вернуть ее домой!

— Вернем. — Я постарался, чтобы он не расслышал сомнений в моем голосе, сомнений, что мы найдем ее, и еще более серьезных сомнений, что закон оставит ее дома, если мы ее найдем. — А сейчас, пожалуй, вам стоит связаться с вашей женой по телефону и вообще быть у телефона. Раз Сэнди позвонила домой, она может позвонить еще.

— Если он даст ей это сделать.

Но он воспользовался моим советом. Мы разместились в смежных комнатах прибрежного мотеля, расположенного неподалеку от центра Санта-Тересы. Была середина зимнего сезона, и все вокруг пустовало. Причал с яхтами в белой дымке под моим окном казался при свете звезд фантазией лета.

Портье отпер дверь между нашими комнатами. Я прислушался к телефонному разговору Себастиана с женой. Оживленно и весело он сообщил ей, что дело быстро продвигается и ей не о чем беспокоиться. Это напускное благополучие напоминало мне хромого молодого человека с бензостанции, который бегал быстрее всех.

— И я тебя целую, — сказал Себастиан и повесил трубку.

Я подошел к двери.

— Как приняла сообщение ваша жена?

— Потрясающе. Она потрясающая женщина.

— Я выйду ненадолго, — сказал я и постарался улыбнуться. — Свяжусь с вами позднее.

— Что вы собираетесь делать?

— Нанесу кое-кому визиты в этом городе.

— Поздновато для визитов.

— Тем лучше. Скорее застану всех дома.

Я вернулся в свою комнату, вынул из ящика телефонный справочник и нашел номер Генри Лэнгстона, того воспитателя, с которым была стычка у Дэйви. Ответил девичий голос, и на миг мне показалось, что судьба загадочно подшутила над нами и что это Сэнди.

— Кто это? — спросил я.

— Илейн. Приходящая няня. Мистер и миссис Лэнгстон ушли на весь вечер.

— Когда они обещали вернуться?

— Обещали к полуночи. Что-нибудь передать им?

— Нет, спасибо.

Случайные стечения обстоятельств редко встречаются в моей практике. И если копнуть поглубже, почти всегда обнаружишь подоплеку. Возможно, вовсе не по случайному стечению обстоятельств Джек Флайшер сорвался с места и, судя по всему, вернулся домой в Санта-Тересу сразу после того, как избили Лорел Смит. Я посмотрел в справочник и нашел его адрес: Пайн-стрит, 33.

Это была улица из старых респектабельных домов под сенью сосен соответственно названию, от которой было рукой подать до здания суда. В большинстве домов свет уже не горел. Я припарковался на углу неред старой церковью и пошел дальше пешком, высматривая с помощью карманного фонарика номер дома Флайшера.

Я нашел две ржавые металлические тройки, прибитые к крыльцу двухэтажного дома с белым каркасом. В доме был свет, он казался тусклым, желтым за опущенными шторами. Я постучал в дверь.

Послышались неуверенные шаги, и женский голос спросил:

— Что вам надо?

— Мистер Флайшер дома?

— Нет.

Но она вое-таки открыла дверь, чтобы глянуть на меня. Это была блондинка средних лет. Еще раньше, днем, на ее лицо была очень умело наложена косметика, которая уже начала расползаться. С этого размалеванного лица на меня уставился болезненно подозрительный взгляд. Такой вырабатывается годами. Она была очень похожа на Лорел Смит, прямо ее старшая сестра.

— Миссис Флайшер?

Она мрачно кивнула.

— Мы разве знакомы? Что-то не узнаю.

— Я знаком с вашим мужем. Вы не знаете, где его найти?

Она развела руками. Под стеганым розовым халатом угадывалась ее располневшая фигура.

— Понятия не имею.

— Дело очень важное. Я специально приехал из Лос-Анджелеса.

Рука ее вытянулась и схватила мою повыше локтя.

— Что это Джек делал там, а?

— Боюсь, это секрет.

— Мне можно сказать. Я его жена. — Она потянула меня за руку. — Входите…

Я позволил ей ввести меня в большую мрачную гостиную. Она казалась какой-то нежилой, разве что выдержавшей испытание временем. Главным украшением в ней были расставленные на каминной полке призы, полученные Флайшером в состязаниях по стрельбе.

— Что будете пить? Я пью джин со льдом.

— И мне то же самое.

Шлепая туфлями, она вышла из комнаты и вернулась с низкими пузатыми стаканами, полными джина со льдом. Я отхлебнул из своего.

— Ваше здоровье!

— Садитесь-ка сюда! — Она показала на покрытую чехлом тахту, а потом уселась рядом. — Вы собирались рассказать мне, чем Джек занимается.

— Подробностей я не знаю. Похоже, он ведет расследование…

Она нетерпеливо прервала меня:

— Не давайте ему морочить себя. И сами его тоже не покрывайте, ясно? Здесь замешана женщина, разве не так? Он снял квартиру в Лос-Анджелесе и опять живет там с этой женщиной. Верно?

— Вам видней, вы его лучше знаете.

— Еще бы! Мы женаты уже тридцать лет. И пятнадцать из них он гоняется все за той же юбкой, — Она наклонилась. — Вы видели эту женщину?

— Видел.

— Если я покажу вам ее фотографию, — предложила она, — вы скажете мне, это она или нет?

— При условии, что вы поможете мне найти Джека.

Она всерьез задумалась над моим предложением.

— Он отправился в сторону Сан-Франциско. Зачем, бог его знает. Я надеялась, он хоть ночь проведет дома. Но он принял душ, переоделся, съел ужин, который я приготовила для него, и был таков.

— А куда в Сан-Франциско?

— Я слышала, как он звонил в Пало Альто перед отъездом. Заказывал себе номер в «Сэндмен-мотеле». Вот все, что я знаю. Он ничего мне теперь не говорит, и я знаю почему. Потому что снова увивается вокруг этой юбки. По блеску в глазах вижу. — Голос ее жужжал от негодования, словно шершень, попавший в паутину. Она топила свой гнев в джине. — Я вам покажу ее карточку.

Она поставила пустой бокал на столик, инкрустированный отшлифованными камешками, вышла из комнаты и сразу вернулась. Протянула мне маленькую фотографию и включила торшер.

— Это ведь она, верно?

На фотографии была Лорел Смит, снятая, когда она была еще темноволосой двадцатилетней девушкой. Даже на этой маленькой, небрежно сделанной фотографии ее красота была очевидна. Мне припомнилось изуродованное лицо, когда ее грузили в «скорую», и я долго не мог избавиться от сознания, что время и насилие изувечили нечто ценное.

Миссис Флайшер повторила свой вопрос. Я ответил с осторожностью:

— По-моему, да. Где вы взяли этот снимок?

— Вынула из бумажника Джека, когда он принимал душ. Снова начал таскать его с собой. Это — старая фотография, она у него давно.

— Как давно?

— Дайте подумать. — Она принялась считать по пальцам. — Пятнадцать лет. Пятнадцать лет назад он подцепил ее. И держал в Родео Сити, заверив меня, что она просто свидетельница, что у него чисто деловой интерес.

В глазах ее светилось удовлетворение. Сейчас она предала своего мужа, как когда-то он предал ее. Но как жена бывшего полицейского, она предала и себя.

Она взяла фотографию, положила ее на столик. Потом подняла свой стакан.

— Пейте.

Я не возражал. Дела можно раскрывать по-разному. Это дело раскрывалось вовсе не как распахивается дверь или даже разверзается могила и, уж конечно, не как распускается роза. Оно раскрывалось с помощью немолодой обиженной блондинки с червоточиной в сердцевине.

Я осушил свой стакан, и миссис Флайшер отнесла его на кухню. Вполне возможно, что на кухне она еще тайком выпила, потому что, возвращаясь, наткнулась на дверной проем гостиной.

Глаза ее разъезжались в стороны, и, покачиваясь передо мной, она пыталась сосредоточить их на одной точке, отчего паутина тонких морщин прорезалась еще глубже.

— Это та самая женщина, да? — спросила она.

— Я почти уверен, что та самая. Вы знаете, как ее зовут.

— В Родео Сити она называла себя Лорел Смит.

— И сейчас так же.

— Джек живет с ней в Лос-Анджелесе, да?

— Насколько мне известно, с ней никто не живет.

— Не пытайтесь провести меня. Вы, мужчины, всегда покрываете друг дружку. Только я-то чувствую, когда мужчина тратит деньги на женщину. Меньше чем за месяц он снял с нашего счета в банке сверх тысячи долларов. А я должна просить у него двенадцать долларов на парикмахера. — Она запустила руки в свои красивые волнистые волосы. — Она все еще хороша?

— Недурна. — Я собрался с духом, чтобы сделать и ей комплимент. — По правде говоря, она очень похожа на вас.

— И всегда так. Женщины, вокруг которых он увивается, всегда похожи на меня. Но от этого мне не легче, они всегда моложе. — Голос ее взвился словно хлыст, готовый опуститься ей же на спину. Но она ударила им Флайшера: — Грязная свинья! Тратит наши кровные денежки! А потом приходит домой и рассказывает, будто вложил их в нечто, что обеспечит нас на всю жизнь.

— Он объяснил, каким образом?

— Вам лучше знать. Вы же его закадычный друг, да?

Она удалилась из комнаты. Домашние туфли ее скользили по полу, тело кренилось вперед, будто ее необратимо несло куда-то по наклонной плоскости — в вечный ад покинутых женщин. На кухне что-то разбилось. Глянув в открытую дверь, я увидал, что она бьет в раковине посуду.

Вмешиваться я не стал. Это была ее посуда. Вернувшись в гостиную, я взял со столика фотографию Лорел и вышел из дома.

На соседнем крыльце стоял, прислушиваясь, седой мужчина в махровом халате. Увидев меня, он повернулся и ушел в дом. Пока он еще не закрыл дверь, я услышал, как он сказал:

— Джек Флайшер вернулся.

ГЛАВА 13

Одноэтажный дом Генри Лэнгстона находился в более новой части предместья к северу от города. Свет горел в доме и снаружи. Двери примкнувшего к дому гаража были открыты, но машины в гараже не было, только стоял у стены трехколесный детский велосипед.

Из дома вышла молодая женщина в пальто с меховым воротником. У нее были живые глаза и изящный овал лица. Не дойдя до меня, она замерла на месте, готовая испугаться.

— Я могу видеть мистера Лэнгстона? — спросил я ее.

— Зачем? Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, ничего.

— Но ведь уже очень поздно.

— Прошу прощения. Я пытался найти его раньше. Он дома?

Она посмотрела через плечо на открытую входную дверь. Мое появление ее встревожило.

Я попытался улыбнуться полуночной улыбкой.

— Не расстраивайтесь. К вам это не имеет ни малейшего отношения. Просто мне необходимо задать ему несколько вопросов относительно одного из его бывших учеников.

— Я уверена, сегодня вечером он не захочет говорить с вами.

— А я уверен в обратном. Передайте ему, что речь идет о Дэйви Спеннере.

— Опять о нем. — Она вскинула голову, словно речь шла о сопернике, затем прикусила губу. — Дэйви попал в новую беду или все еще не выбрался из старой?

— Я предпочел бы обсуждать это с вашим мужем. Вы, по-видимому, миссис Лэнгстон?

— Да. И я замерзла, устала и собралась спать. У нас был чудесный вечер с друзьями, а вот теперь вы все испортили.

— Мне очень жаль.

— Если вам так жаль, что же вы не уходите?

Она вошла в дом и захлопнула дверь с точно рассчитанной силой — от шести до семи баллов по шкале Рихтера. Я остался стоять где стоял — на выложенной плитками дорожке. Миссис Лэнгстон осторожно приоткрыла дверь, как иной заново открывает судебное дело.

— Извините, пожалуйста. Я понимаю, у вас что-то важное, иначе вы бы сюда не приехали. Вы из полиции?

— Я частный детектив. Моя фамилия Арчер.

— Генри вот-вот вернется. Он повез домой приходящую няню. Входите, ночь промозглая.

Она отступила в гостиную. Я последовал за ней. Комната была забита мебелью и книгами. Главным в гости; ной был небольшой рояль с закрытой крышкой.

Миссис Лэнгстон встала возле него, словно взволнованная перед концертом певица.

— Я приготовлю вам кофе.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. И прошу вас, ничего не бойтесь.

— Это не из-за вас. Я боюсь Дэйви Спеннера.

— Вы испугались прежде, чем я успел назвать это имя.

— Разве? В самом деле, вы правы. Вы так странно на меня посмотрели, словно мне суждено умереть.

Я не стал говорить ей, что когда-нибудь это действительно случится. Она сбросила пальто. Стало ясно, что она где-то на шестом месяце беременности.

— Если не возражаете, я пойду лягу. И пожалуйста, не держите Генри всю ночь.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

Она помахала мне пальчиками и ушла, оставив в комнате ощущение страха. Услышав на подъездной дорожке шум машины, я вышел на улицу.

Лэнгстон вылез из машины, оставив ее перед гаражом с зажженными фарами и невыключенным мотором. В воздухе веяло тревогой, это отражалось и на его лице. Он был рослый, некрасивый, светловолосый молодой человек с выразительными глазами.

— С Кейт все в порядке?

— Ваша жена прекрасно себя чувствует. Она впустила меня в дом и ушла спать. — Я представился ему. — Сегодня вечером в городе был Дэйви Спеннер.

Взгляд Лэнгстона ушел куда-то в сторону, словно я тронул невидимую антенну. Он вернулся к своей машине, выключил мотор и фары.

— Давайте поговорим в машине, ладно? Я-не хочу ее беспокоить.

Мы расположились на переднем сиденье и осторожно закрыли дверцы.

— А вы сегодня вечером случайно не видели Дэйви?

Он ответил не сразу.

— Видел. Накоротке.

— Где?

— Он приходил сюда.

— Примерно в какое время?

— В восемь. Кейт как раз поехала за Илейн. Это старшеклассница, которая остается присматривать за нашим сыном, когда мы уходим. Хорошо, что Кейт не было дома. И вернулась она, к счастью, после его ухода. Дэйви действует Кейт на нервы, понимаете?

— Не только ей.

— Он опять бился головой об стену? — скосил на меня глаза Лэнгстон.

— Вы это так называете?

— Дэйви — саморазрушитель.

— Я-то волнуюсь не за него. С ним была девушка по имени Сэнди?

— Была. Из-за нее в первую очередь он ко мне и приехал. Он просил, чтобы я, то есть мы с Кейт, присмотрели за ней, пока его не будет. Он сказал, что они собираются пожениться, но сначала он должен покончить с одним делом. На это ему потребуется день или два.

— Он объяснил, какое дело?

— Нет. Но, как я понял, малоприятное. Он- сказал, что было бы очень хорошо, если бы СэиД» пожила у нас, пока он не покончит со всем.

— Почему именно у вас?

— Я и сам себя все время спрашиваю об этом, — ответил он, криво усмехнувшись. — Почему именно у меня? Ответ простой: я сам напросился. Я принимал слишком большое участие в его делах несколько лет назад. А когда вникаешь всей душой, отвыкнуть нелегко, сами знаете. Тогда это чуть не разрушило мою семейную жизнь. Больше такое не повторится. Поэтому я отказал Дэйви. Он очень тяжело принял отказ, словно я его подвел. Но выбирать надо было одно из двух: либо подвести его, либо погубить семью.

— А как реагировала на это девушка?

— Мне не пришлось с ней говорить. Я лишь видел ее в машине. Опа сидела очень бледная и напряженная. А Дэйви стоял. Но я не мог взять на себя ответственность за нее. По правде говоря, я хотел, чтобы они уехали до возвращения Кейт. У нее скоро будет ребенок. С первым нашим сыном она так намучилась, что я должен оберегать ее от лишних волнений.

— Вы правы.

— Надо выбирать, что главное, а что второстепенное, — продолжал он. — Иначе израсходуешься и потерпишь полный крах. — Он говорил, как человек, который повторяет трудный урок. Но судьба девушки не могла не волновать его. — Она на самом деле невеста Дэйви?

— Они так думают. Хотя она убежала из дому и ей всего семнадцать лет. Ее родители пригласили меня, чтобы я нашел ее и вернул назад.

— По этой причине вы и приехали сюда?

— Отчасти. Скажите, а что еще привело Дэйви к вам?

— Что еще?

— Вы сказали, одна из причин кроется в девушке. А другие?

— Это связано с его историей, — мрачно ответил Лэнгстон. — Он хотел кое-что узнать, кое-что очень важное касательно его самого. Как я уже говорил, я глубоко увяз в его деле несколько лет назад, когда он еще был учеником нашей школы. Теперь я понимаю, что слишком глубоко. Когда я учился в колледже, я проходил курс психологии и решил, что могу вылечить Дэйви. Но все обернулось иначе. Я даже не знаю, как объяснить. — Вид у него был озадаченный, он задумался, словно пытался объяснить самому себе, что же тогда произошло. — Мы очень подружились. Временами мне казалось, что в наших характерах много общего. Я мог чувствовать, как он, и думать, как он. Ужасно тяжело так сопереживать… — Он вдруг замолчал. — С вами не случалось ничего подобного?

— Нет. Так вы собирались рассказать историю Дэйви.

— Да не было у него никакой истории, в том-то и беда. Я думал, что смогу помочь ему, создав ее. Но он не выдержал этого. Честно говоря, я тоже. Именно я не справился с ситуацией, поскольку я был воспитателем, а он настрадавшимся шестнадцатилетним подростком.

Вероятно, Лэнгстон и сам настрадался. Его сознание, казалось, продирается сквозь магнетические поля памяти, которая искажает все, о чем он говорит. Я снова вернул его к теме нашего разговора.

— Это правда, что его отец был убит?

Он вонзился в меня взглядом:

— А вы знаете про смерть его отца?

— Знаю. Так как же это произошло?

— Точно я так и не сумел выяснить. Очевидно, он попал под поезд где-то возле Родео Сити. Поезд переехал его и отрезал ему голову. — Лэнгстон схватился за горло. — Он был совсем молодой тогда, моложе, чем я сейчас.

— Как его звали?

— Похоже, никто не знает. При нем не было никаких документов. По версии помощника шерифа, который вел это дело…

— Джека Флайшера?

— Да. Вы с ним знакомы?

— Я его разыскиваю, чтобы познакомиться. Так какая у него была версия?

— Что этот человек был сезонным рабочим, который ехал на платформе с бревнами и случайно упал. Только в этой версии есть огромный провал. С рабочим ехал трехлетний сын, который, если его отец действительно упал с идущего поезда, должен был бы тоже упасть. Однако Дэйви остался невредим, во всяком случае физически. Но перенес тяжелое психическое потрясение, — добавил он. — И я уверен, что в этом источник всех его дальнейших бед. Он целую ночь просидел у железнодорожного полотна рядом с обезглавленным телом. — Голос Лэнгстона совсем стих, я едва мог разобрать, что он говорил.

— Откуда вы все это знаете?

— Флайшер нашел Дэйви рядом с трупом. И сам Дэйви подтверждает это. Я помог ему воскресить все в памяти. Я думал* ему будет от этого легче. Но, боюсь, ошибся. Теперь я понимаю, что осмелился быть психиатром, не получив соответствующего образования.

В его голосе слышалось раскаяние.

— Дэйви пришел в ярость и накинулся на меня. Мы были в моем школьном кабинете, поэтому сохранить в тайне случившееся я никак не мог. Да и на самом деле он сильно избил меня. Его исключили из школы, несмотря на мои протесты. Но я помог хотя бы в том, что Дэйви не отправили в исправительную школу. Это все, что мне удалось сделать. А сегодня, когда он явился сюда вечером, он настаивал, чтобы я точно указал ему место, где было найдено тело его отца. Это остается у него навязчивой идеей.

— И вы ему сказали?

— Да. Иначе он бы не уехал.

— А меня вы можете отвезти на это место? Сегодня же?

— Мог бы. Но туда ехать не меньше часа вдоль побережья. — Он посмотрел на часы. — Уже больше половины первого. Если я повезу вас, раньше трех я домой не вернусь. А без четверти восемь мне надо быть уже в школе.

— Забудьте про школу. Вы же сами сказали: надо отличать главное от второстепенного. В данном случае речь идет о жизни и смерти человека.

— Какого человека?

Я рассказал Лэнгстону о хрипах в багажнике машины.

— Поначалу я было подумал, что похищение совершено ради денег. Эти похитители со временем делаются все моложе. Но и мотивы похищения со временем тоже меняются. Все чаще это лишь страсть к насилию, желание испытать свою власть над другими. Бог знает, что там у Дэйви на уме. Или, на этот раз, у девушки. Возможно, они хотят воспроизвести сцену гибели его отца.

Мне удалось завладеть вниманием Лэнгстона. Психологически он уже не мог противиться искушению принять участие в поисках.

— Наверное, вы правы. Он очень настойчиво выспрашивал, где это место. Полиция в курсе дела?

— Нет. Семья похищенного просила, чтобы я один разобрался во всем.

— А кто он?

— Лос-анджелесский финансист. Отец девушки работает в одном из его банков.

— Да, дело, пожалуй, более сложное, чем преступление ради денег.

— Вы мне поможете? — спросил я.

— У меня вроде нет выбора. Мы возьмем вашу машину, хорошо?

— Как скажете, мистер Лэнгстон.

— Пожалуйста, зовите меня просто Хэнком, как все. — Он вылез из своего фургона. — Зайдем на минутку в дом? Мне надо оставить записку жене.

Он писал записку на крышке рояля, а я. тем временем бегло просмотрел его книги. Они охватывали удивительно широкий круг интересов, включая историю и право.

Записку жене он оставил на пюпитре рояля и направил на нее свет маленькой лампочки. Украдкой я прочитал записку:

«Моя дорогая.

Если ты проснешься и удивишься, где я, то знай, что я уехал ненадолго с мистером Арчером. Если кто-нибудь подойдет к входной двери, не открывай. И пожалуйста, не волнуйся. Я тебя очень люблю, не сомневайся. Скоро вернусь. Целую. X. (12.30 ночи)».

ГЛАВА 14

Я сам повел машину и предложил Лэнгстону поспать. Он утверждал, что не хочет, однако, когда мы выбрались на шоссе, он пригасил сигарету и задремал.

Шоссе, сделав петлю в глубь горного ущелья, ушло от океана, а затем снова вернулось к нему. Железная дорога шла между океаном и горами, и время от времени я видел отблеск ее рельсов.

Машин на шоссе было мало. В основном эта северная часть страны была пустынной местностью. На приокеанской полосе тьму рассекали лишь всполохи нефтяных вышек да огни бензоколонок. А вверх по склонам гор тянулись поля. В полях, словно каменные изваяния, замерли стада.

— Нет! — закричал Лэнгстон во сне.

Проснитесь, Хэнк!

Он казался совершенно ошеломленным.

— Жуткий сон! Мы трое… — Он замолк на полуслове и уставился в проносящуюся мимо ночь.

— Кто трое?

— Моя жена, я и Дэйви. Отвратительный сон.

— Вы боитесь, что Дэйви может снова заявиться к вам домой? — спросил я, помолчав.

— Мне это приходило в голову, — признался он. — Но он никогда не сделает ничего с человеком, которого я люблю.

Он говорил, не поворачивая головы. Видимо, следовало оставить его дома, подумал я, но теперь жалеть было поздно. Если верить спидометру, от его дома я проехал уже более пятидесяти миль.

— Далеко еще, Хэнк?

— Точно не могу сказать. Когда увижу это место, я его узнаю. Вам надо будет сделать левый поворот и съехать на дорогу, покрытую гравием. Она пересекает железную дорогу. — Он напряженно вглядывался во тьму.

— Вы давно были там в последний раз?

— Года три назад. Помощник шерифа Флайшер возил меня туда.

— Зачем вас туда понесло?

— Я хотел точно представить себе, как все могло произойти. Люди в приюте рассказывали мне, что, когда Дэйви привели туда, он был как в столбняке — не мог ни говорить, ни воспринимать, что говорят. Я пробовал у них узнать, в чем дело. Но Флайшер ничего им толком не рассказал.

— Ас вами он поделился?

— Разве полицейские чем-нибудь делятся? И я могу понять полицейского, которому вовсе не хочется делиться добытыми им сведениями. Когда мы ездили с ним сюда, он сказал, что уже двадцать лет занимается этим делом.

— Он так и сказал?

— Да.

— Значит, он не считает это несчастным случаем?

— Не знаю, что он считает. — Лэнгстон вытянул шею. — Сбавьте скорость. Мы подъезжаем к повороту.

В нескольких сотнях ярдов перед нами в свете фар идущего навстречу грузовика я разглядел уходящую влево покрытую гравием дорогу. У поворота «голосовал» одинокий путник. Это оказалась девушка, она стояла к нам спиной и неистово махала водителю грузовика. Но грузовик на скорости промчался мимо нее, потом мимо нас.

Я сделал левый поворот и вылез из машины. На девушке были темные очки, как будто сама ночь была для нее недостаточна темна. Она резко повернулась. Мне даже показалось, она собралась бежать. Но ноги ее словно приросли к гравию.

— Сэнди?

Она мне не ответила, но, узнав, чуть застонала. Я как бы со стороны, с высоты птичьего полета увидел себя: на пустынном перекрестке мужчина приближается к перепуганной девушке. Правда, мои намерения в этой картине не отразились.

— Где те двое, Сэнди?

— Не знаю. Я убежала и спряталась за деревьями.

Она махнула рукой в сторону сосновой рощи за железной дорогой. От нее еще веяло запахом сосен, я его почувствовал.

— Он положил мистера Хэкетта поперек рельсов, и я ужасно испугалась. Сначала я думала, он не всерьез это затеял, а только делает вид. Я никак не ожидала, что он на самом деле хочет его убить.

— Хэкетт без сознания?

— Нет, но он связан по рукам и ногам, во рту кляп. Когда он лежал на рельсах, он казался таким беспомощным. Он прекрасно понимал, где он. Я догадалась по звукам, какие он издавал. Я просто не могла этого выдержать и убежала. А когда вернулась туда, их уже не было.

К нам направился Лэнгстон. Гравий шуршал у него под ногами. Девушка шарахнулась в сторону.

— Не бойтесь, — сказал он.

— Кто вы? Я разве вас знаю?

— Меня зовут Генри Лэнгстон. Дэйви просил, чтобы я о вас позаботился. Выходит, мне все-таки суждено позаботиться о вас.

— Я вовсе не хочу, чтобы обо мне кто-нибудь заботился. Со мной все в порядке. Я могу «проголосовать».

Она произнесла это с уверенностью, но только по инерции, потому что с ее состоянием уверенность не вязалась.

— Пошли, — позвал он. — Не надо упрямиться.

— У вас есть сигареты?

— Целая пачка.

— Если дадите мне сигарету, я поеду с вами.

Он вынул пачку и торжественно вручил ей. Она взяла одну сигарету. Руки у нее дрожали.

— Дайте закурить.

Лэнгстон протянул ей спички. Она закурила и глубоко затянулась. Кончик сигареты отражался в стеклах ее темных очков, как два горящих маленьких красных глаза.

— Ладно. Пойдемте в машину.

Она села на переднее сиденье между Лэнгстоном и мной и закурила сигарету.

— Не очень-то удачной оказалась ваша затея, — сказал я. — Кто это все придумал?

— В основном Дэйви.

— Что у него на уме?

— Я уже сказала, он собирался убить мистера Хэкетта. Положить поперек рельсов, чтобы его переехал поезд.

— И ты согласилась с ним?

— Я не верила, что он это сделает. Да он ведь и не сделал.

— В этом надо еще убедиться.

Я отпустил ручной тормоз. Машина съехала под уклон к переезду, отмеченному старым деревянным знаком — крест-накрест.

— Куда он положил мистера Хэкетта?

— Вот сюда, у самой дороги. — Сэнди показала на северную сторону переезда.

Я вышел из машины и с помощью электрического фонарика осмотрел пути. На гравии отпечатались глубокие свежие следы. И все равно трудно было вообразить себе сцену, описанную девушкой.

Я вернулся к машине.

— Дэйви не говорил, почему он выбрал именно это место?

— Наверное, считал, что здесь удобнее убить мистера Хэкетта. Но потом, когда я убежала, он, вероятно, передумал.

— А почему в качестве жертвы он выбрал именно мистера Хэкетта?

— Понятия не имею.

Я заглянул в открытую дверь машины.

— А надо бы, Сэнди. Ведь мистер Хэкетт — друг вашей семьи. Или был другом.

— Мне он не друг, — ответила она сдержанно.

— Ты дала это понять достаточно ясно. Что же такого сделал Хэкетт?

Она повернулась к Лэнгстону.

— Я ведь не обязана отвечать, правда? Я несовершеннолетняя, но на адвоката у меня есть право.

— У тебя не только есть право, — вставил я, — тебе просто необходимо взять адвоката. Но тем, что будешь отмалчиваться, ты себе не поможешь. Если мы не помешаем твоему приятелю, тебе придется в конце концов отвечать перед судом за все, что он совершит.

Она снова апеллировала к Лэнгстону — он ведь угостил ее сигаретой:

— Все это неправда, да?

— Почему же, может и так случиться.

— Но ведь я несовершеннолетняя.

Я опять вмешался:

— При серьезном обвинении тебя это не защитит. Ты и так уже замешана в похищении человека. Если Хэкетт будет убит, тебя признают соучастницей в убийстве.

— Но я ведь убежала.

— Это не очень-то поможет, Сэнди.

Она была потрясена. По-моему, она начала кое-что соображать, ощущать реальность места и времени, понимать, что все это происходит в ее жизни и что ничего хорошего в этом нет.

Меня охватило сочувствие к ней. Эта сцена стала частью и моей жизни тоже, сосновая роща, черневшая на фоне темного неба, железнодорожные рельсы, как стальная неизбежность, бегущие с севера на юг. Запоздалая луна, как запоздалая мысль, повисшая низко над землей.

Где-то вдалеке луч головного прожектора поезда прочертил к северу светящуюся дугу. Он несся на нас, покачиваясь, вырывая из темноты причудливые узоры, волоча за собой товарный состав. Фары моей машины освещали рельсы, и я видел, как они прогибаются под тяжестью локомотива. Оглушительный стук колес завершил неумолимую реальность этой картины.

Сэнди испустила придушенный крик и, проскочив мимо меня, кинулась было бежать. Я силой усадил ее обратно в машину. Она попыталась вцепиться мне в лицо. Пришлось дать ей пощечину. Надо сказать, мы оба вели себя так, словно шум поезда отрезал нас от всего человеческого, мы перестали быть людьми.

Когда поезд умчался на юг, Лэнгстон сказал:

— Теперь успокойтесь. В насилии нет смысла.

— Скажите об этом Дэйви Спеннеру, — предложил я.

— Говорил много раз. Будем надеяться, что он помнит. — Он обратился к девушке: — Сэнди, мистер Арчер совершенно прав. Если вы поможете нам, вы поможете себе. Должны же вы иметь представление, куда мог поехать Дэйви.

— Он сам толком не знал. — Сэнди дышала тяжело. — Он часто говорил про какое-то место среди холмов, где раньше жил. Но где оно, он не знал.

— Вы уверены, что такое место есть?

— Он считал, что есть. Я не знаю.

Я сел за руль. Наше короткое сражение разогрело ее. Я это почувствовал, когда она села рядом. Очень жаль, подумал я, что ее родители не сумели еще годик-другой держать ее на коротком поводке. Очень плохо для нее и для них.

На обратном пути я задал Сэнди еще несколько вопросов. В ответах о себе и о своих отношениях с Дэйви она была уклончива. Но одно я постиг с облегчением: кто бы ни избил Лорел Смит, Сэнди об этом ничего не знала. Что же касается Дэйви, сказала она, они провели вместе весь день.

ГЛАВА 15

Было уже больше трех ночи, когда мы вернулись в Санта-Тересу. Я попросил Лэнгстона зайти с нами в мотель. Судя по всему, он действовал успокаивающе на Сэнди.

Себастиан услышал наши шаги и распахнул дверь прежде, чем я успел постучать. Лучи света хлынули на его. дочь. Она стояла, глядя на него с вызовом.

Он бросился к ней с распростертыми объятиями. Она резко отступила. Спокойным, уверенным движением, полным презрения, закурила сигарету и пустила дым в его сторону.

— Я не знал, что ты куришь, — растерянно произнес он.

— Когда могу достать, курю марихуану.

Мы вошли в номер Себастиана, я замыкал шествие. Он обернулся ко мне:

— Где вы ее нашли?

— На шоссе. Это заслуга мистера Лэнгстона. Он помог отыскать ее.

Мужчины пожали друг другу руки. Себастиан выразил Лэнгстону свою благодарность. Но смотрел при этом на дочь с таким видом, будто сомневался, есть ли за что благодарить. Она сидела на краю кровати, положив ногу на ногу, и наблюдала за ним.

— Неприятности у нас не кончились, — сказал я. — Поэтому у меня есть несколько предложений. Во-первых, отвезите вашу дочь домой и не оставляйте ее без присмотра. Если вы и ваша жена сами не справитесь, пригласите кого-нибудь в помощь.

— Кого именно?

— Возможно, сиделку для душевнобольных. Посоветуйтесь с врачом.

— Он думает, что я спятила, — сказала Сэнди, обращаясь в пространство. — Это он спятил, а не я.

— Мистер Себастиан, у вас есть хороший адвокат? — не поглядев на нее, спросил я.

— У меня вообще нет адвоката. Мне он никогда не был нужен.

— Теперь понадобится. Попросите кого-нибудь рекомендовать вам адвоката по уголовным делам и предоставьте ему возможность сегодня же поговорить с Сэнди. Ее ждут серьезные неприятности, поэтому ей лучше содействовать представителям закона.

— Но я вовсе не хочу, чтобы ее вовлекли в судебное дело.

— У вас нет выбора.

— Глупости! Миссис Марбург сказала же вам, чтобы все шло частным порядком.

— С миссис Марбург я тоже поговорю. Дело так разрослось, что одному мне не справиться.

Сэнди рывком кинулась к двери. Прежде чем она достигла ее, Лэнгстон схватил ее одной рукой за талию. Она прижгла ему запястье сигаретой. Не выпуская, он бросил ее на кровать и стал над ней, тяжело дыша. Я почувствовал запах гари.

Кто-то забарабанил в стену из соседнего номера:

— Эй вы, кончайте шуметь!

Себастиан взирал на дочь с болезненным интересом. Она как-то вдруг выросла, превратившись в источник неприятностей. Он, должно быть, гадал, насколько крупными будут эти неприятности.

— Мне кажется, нам лучше уехать отсюда, — предложил я. — Вы собираетесь звонить жене?

— Да, я совсем забыл!

Он подошел к телефону и после нескольких попыток сумел разбудить девицу на коммутаторе. Его жена ответила сразу же.

— У меня чудесные новости, — сообщил он дрожащим голосом. — Сэнди рядом со мной. Я везу ее домой. — От собственных слов у него затуманились глаза. — Да, все в порядке. Часа через два увидимся. А сейчас лучше иди поспи.

Он повесил трубку и повернулся к Сэнди.

— Твоя мама просила поцеловать тебя.

— Очень нужно!

— Разве ты нас совсем не любишь?

Она повернулась лицом вниз и замерла на постели. Я ушел в свой номер, чтобы тоже позвонить.

Мне нужен был Уилли Мэки, который заправлял сыскным агентством в Сан-Франциско. Ответила телефонная служба и тут же передала вызов в квартиру Уилли на Калифорния-стрит. Он отозвался невнятным со сна голосом.

— Мэки слушает.

— Это Лью Арчер. У тебя сегодняшний день свободен?

— Могу освободиться.

— Прекрасно. У меня есть для тебя дело в ваших краях. Надо сесть на хвост одному человеку. Но дело может оказаться серьезным. Карандаш под рукой?

— Сейчас возьму, подожди. — Уилли отошел и быстро вернулся. — Давай.

— Знаешь «Сэндмен-мотель» в Пало Альто?

— Да, это на Камино Реаль. Бывал там.

— Сегодня вечером там, возможно, остановился человек по имени Джек Флайшер, бывший помощник шерифа из Санта-Тересы. Постарайся разведать, зачем. Мне надо знать, куда он поедет и с кем и о чем будет разговаривать. Ни в коем случае не теряй его из виду, даже если это будет стоить денег.

— Сколько можно тратить?

— На твое усмотрение.

— Можешь сказать мне, в чем суть дела?

— Все знает Джек Флайшер, не я. Могу только сказать, речь идет о человеческой жизни.

— Чьей?

— Его фамилия Хэкетт. Его похитил девятнадцатилетний Дэйви Спеннер. — Я описал обоих на случай, если они объявятся в поле зрения Уилли. — Хэккет очень богат. Но цель похищения, похоже, не выкуп.

Я вернулся в номер Себастиана. Сэнди по-прежнему лежала лицом вниз на кровати. Лэнгстон стоял над ней.

— Я заброшу вас домой, — сказал я ему. — Очень сожалею, что испортил вам ночь.

— Ничуть. Я был рад помочь, готов помогать и дальше. Только мне кажется, я должен сообщить обо всем в местную полицию.

— Предоставьте это мне, ладно?

— Разумеется.

Сэнди по первому же моему слову поднялась, и мы четверо поехали через город. В доме Лэнгстона горел свет. Его жена выбежала ему навстречу в красном кимоно.

— Я не могла спать. Ужасно боялась, не случилось ли с тобой чего-нибудь. — Она повернулась ко мне. — Бы же обещали не держать его всю ночь.

— А я и не держал. И кроме того, сейчас только четыре часа.

— Только четыре!

— Тебе нельзя стоять здесь на холоде, — Лэнгстоп повел ее в дом, помахав мне рукой прежде, чем захлопнуть дверь.

Поездка на юг в Малибу была невеселой. Сэнди сплела между отцом и мною и всю дорогу молчала. Себастиан сделал несколько попыток заговорить с ней, но она притворялась глухой.

Одно было ясно. Изменив правила игры и включив в нее оскорбление, она одержала над ним верх. Он мог потерять больше, чем она. И терял, но не утратил надежды уцепиться за что-нибудь. А она вела себя так, будто ей уже терять нечего.

Я высадил их у стоянки, где Себастиан оставил свою машину. Подождал, пока они в нее сядут и выхлопная труба выпустит голубой дымок. Сэнди больше не пыталась бежать. Возможно, она уже поняла, что бежать ей, собственно, некуда.

Перед узкой полосой вытянувшегося вдоль побережья города шумел прибой. Отблески высоких волн, чуть фосфоресцирующих в час рассвета, мелькали передо мной между домами.

Начинать новый день было еще рано. В первом же попавшемся мотеле я снял себе комнату.

ГЛАВА 16

Проснулся я ровно в семь. Желудок мой бунтовал. Выйдя на улицу, я отыскал местечко, где мог съесть кусок жареной ветчины, яичницу-глазунью, целую гору поджаренного хлеба, блинчики с малиновым сиропом и выпить несколько чашек черного кофе.

Только после этого я почувствовал себя как никогда готовым к разговору с миссис Марбург. Не предупредив ее телефонным звонком, я помчался в усадьбу Хэкеттов. Ворота стояли настежь открытыми. Когда я объезжал искусственное озеро, у меня появилось неприятное чувство — deja-vu[18]. Утки так и не вернулись, а водяные курочки все еще оставались на дальнем берегу.

Перед домом стоял двухдверный «кадиллак», по всем признакам принадлежащий доктору. У входа меня встретил моложавый на вид мужчина с умными глазами и стального цвета шевелюрой.

— Я доктор Конверс. Вы из полиции?

— Нет, я частный детектив, приглашенный миссис Марбург. — Я назвал ему свое имя.

— Она вас не упоминала. — Он отошел от дверей и захлопнул их за собой. — Что здесь происходит? Что-то Случилось со Стивеном Хэкеттом?

— Миссис Марбург ничего вам не говорила?

— Она намекала на большие неприятности. Но, видимо, считает, что можно справиться с бедой, не говоря о пей ни слова. Опа устроила грандиозный скандал, когда я настаивал на вызове полиции.

— Чем она объясняет нежелание обратиться в полицию?

— У нее навязчивая идея, что все они коррумпированы и некомпетентны. Я полагаю, она пришла к такому заключению после случая с ее предыдущим мужем.

— А что с ним произошло?

— Я думал, вы знаете… Лет пятнадцать назад его застрелили на берегу океана. Подробностей не знаю, я тогда еще не работал здесь, но, по-моему, убийцу так и не поймали. Однако вернемся к нынешним событиям. Я объяснил миссис Марбург, что закон требует от врачей и больниц, чтобы они сообщали в полицию о серьезных увечьях.

— Вы говорите о Лупе?

— Да. Я вызвал «Скорую помощь» и отправил его в больницу.

— Он в тяжелом состоянии?

— Не берусь судить. Я терапевт, а не нейрохирург. Ранения в голову могут иметь последствия. Я передал его в руки весьма уважаемого доктора Сандерленда из больницы святого Иоанна.

— Лупе в сознании?

— Да, но говорить о случившемся отказывается. — Пальцы доктора Конверса пощипывали мое плечо. От него исходил запах хвои, и мне захотелось чихнуть. — Вы знаете, кто нанес ему удар по голове?

— Семнадцатилетняя девочка. Наверное, Лупе стыдится этого.

— А как ее зовут, знаете?

— Сэнди Себастиан.

Он почему-то нахмурился.

— Вы уверены?

— Да.

— Но Сэнди девочка совсем не агрессивная.

— Вы ее хорошо знаете, доктор?

— Видел раз-другой как специалист. Несколько месяцев тому назад. — Его пальцы крепче вцепились в меня. — Что же такое произошло между нею и Лупе? Он бросился на нее?

— Как раз наоборот. Сэнди и ее приятель набросились на него. Лупе защищался. И, по-видимому, защищал мистера Хэкетта.

— Так что же все-таки с мистером Хэкеттом? Мне вы можете сказать. Я его лечащий врач. — Но авторитета Конверсу явно не хватало. Он говорил и выглядел как доктор, который зарабатывает деньги тем, что позволяет себе только в должном тоне общаться с богатыми пациентами. — Его тоже ранили?

— Его похитили.

— Ради выкупа?

— Очевидно, в виде протеста.

— Ив этом повинны мисс Себастиан и ее приятель?

— Да. Этой ночью я нашел Сэнди и доставил ее домой. Сейчас она в Вудленд Хиллс со своими родителями. Состояние ее психики оставляет желать лучшего. Я думаю, ей нужен доктор. Если вы ее врач…

— Нет, нет. — Доктор Конверс отпустил мое плечо и отшатнулся, словно я вдруг стал каким-то заразным. — Я всего раз видел ее прошлым летом, и с тех пор мы не встречались. Не могу же я позвонить им и навязывать свои профессиональные услуги.

— Пожалуй, да. От чего вы ее лечили прошлым летом?

— Врачебная этика не позволяет мне говорить об этом.

Наш контакт вдруг разладился. Я пошел в дом поговорить с миссис Марбург. Она полулежала в глубоком кресле в гостиной спиной к окну. Под глазами у нее были темные мешки. Она не переодевалась со вчерашнего вечера.

— Безуспешно? — охрипшим голосом спросила она.

— Да. Вы совсем не спали?

— Ни минуты. Я провела ужасную ночь. Никак не могла вызвать сюда доктора. А когда наконец явился доктор Конверс, он стал требовать, чтобы мы обо всем информировали полицию.

— По-моему, это — верная мысль. Следует изложить им суть дела. И они сделают то, чего мне никогда не удастся, найми я хоть тысячу помощников. У них, например, есть новая компьютерная система, в которую введены номерные знаки всех машин штата. А нам сейчас важнее всего найти «дарт» Себастиана.

Она со свистом втянула в себя воздух.

— Лучше б мне никогда не слышать об этом подонке и его мерзавке-дочери.

— Между прочим, я нашел ее. Может, вас это несколько утешит.

— Где она? — выпрямилась миссис Марбург.

— Дома с родителями.

— Жаль, что не привезли ее сюда. Я бы дорого дала, чтобы узнать, что таится у нее в голове. Вы допросили ее?

— Более-менее. Она не очень охотно отвечала.

— Какие у нее были мотивы?

— Чистая злоба, насколько я понял. Ей хотелось как можно больней ранить отца.

— Тогда почему, ради всего святого, они не похитили его?

— Понятия не имею. У девушки были какие-нибудь нелады с вашим сыном?

— Разумеется, нет. Стивен прекрасно к ней относился. Но больше всего она, само собой, дружила с Гердой.

— Где сейчас миссис Хэкетт?

— Герда все еще в своей комнате. Пускай спит, она нам ни в чем не помощник. Ничем не лучше Сидни.

Она говорила раздраженно и с нетерпением на грани отчаяния. Миссис Марбург, по-видимому, принадлежала к тем упрямым натурам, которые, если случается несчастье, пытаются овладеть ситуацией и сами принимать все решения. Но тут дело выскользнуло у нее из рук, она прекрасно сознавала это.

— Вам нельзя не спать и все брать на себя. Борьба может затянуться, а исход оказаться печальным.

— Стивен мертв? — наклонилась она ко мне.

— Мы не должны исключать такую возможность. У Спеннера это не игра. Похоже, он одержим манией убийства.

— Откуда вам это известно? — Она очень рассердилась. — Вы просто хотите меня запугать, разве не так? Тогда я прибегну к помощи полиции.

— Я излагаю вам факты, чтобы вы могли принять правильное решение. Этой ночью Спеннер положил вашего сына поперек рельсов на железной дороге. Он хотел, чтобы его переехал товарный поезд.

Она глядела на меня в полном изумлении.

— Товарный поезд?

— Я понимаю, это звучит дико, однако это именно так. Сэнди видела, как это случилось. Она испугалась и в критический момент сбежала от Спеннера. Так что почти наверняка она не лжет.

— А что случилось со Стивеном?

— Когда девушка убежала, Спеннер отказался от своего намерения. Но он может к нему снова вернуться. Железных дорог в Калифорнии хватает, и товарные составы идут беспрерывно.

— Что ему от нас надо?

— Сомневаюсь, что он мог бы сам ответить, если бы вы спросили его. Видимо, он действует, исходя из каких-то детских воспоминаний.

— Все это какая-то ерунда.

— Отнюдь нет. Я беседовал со школьным воспитателем Дэйви Спеннера из Санта-Тересы. Отца Дэйви, когда ему было всего три года, на этом самом месте задавил поезд. Это случилось у него на глазах.

— Где это место?

— В северной части округа Санта-Тересы, близ Родео Сити.

— Мне не знакомы эти места.

— Мне тоже. Но теперь они могут быть уже в сотне миль оттуда. Где-нибудь в Северной Калифорнии или за ее пределами, в Неваде или Аризоне.

Она отмахнулась от моих слов, словно от мух, жужжащих вокруг ее головы.

— Вы пытаетесь запугать меня?

— Ни в коем случае, миссис Марбург. Вы ничего не добьетесь, держа это дело в тайне. Я один не найду вашего сына, мне не хватает данных. А те, что у меня есть, следует передать полиции.

— У меня уже был неудачный опыт с местной полицией.

— Вы имеете в виду смерть вашего мужа?

— Да. — Она окинула меня спокойным взглядом. — Кто вам об этом сказал?

— Не вы. А думаю, должны были сказать вы. Убийство вашего мужа и похищение сына могут иметь между собой некую связь.

— Не вижу, откуда ей взяться. Мальчику Спеннеру могло быть не больше четырех-пяти лет, когда убили Марка Хэкетта.

— Как он был убит?

— Его застрелили на берегу.

Она потерла рукой висок, словно смерть ее мужа оставила саднящий рубец на ее голове.

— На берегу в Малибу?

— Да. У нас есть приморский коттедж, и Марк любил по вечерам там гулять. Какой-то неизвестный подошел к нему сзади и выстрелил в голову из револьвера. Полиция арестовала с десяток, а то и больше подозреваемых — в основном бродяг и местных бездельников. Но против них не было достаточных улик, чтобы передать дело в суд.

— Его ограбили?

— Взяли бумажник, который тоже не нашли. Теперь вы понимаете, почему я отнюдь не горячая поклонница здешней полиции?

— И тем не менее, польза от нее есть. Да они так и так приедут сюда. Мне нужно ваше разрешение, чтобы откровенно разговаривать с ними.

Она сидела в торжественном молчании. Было слышно, как она дышит, отмеряя тягостные секунды.

— Я вынуждена принять ваш совет, не так ли? Если Стивена убьют из-за того, что я приняла неверное решение, мне все равно не жить. Делайте, что сочтете нужным, мистер Арчер. Приступайте! — Она взмахом руки отпустила меня, затем снова позвала назад от двери: — Учтите, я хочу, чтобы вы продолжали поиски.

— Я так и полагал.

— Если вы сами найдете Стивена и привезете домой живым, я по-прежнему готова заплатить вам сто тысяч. На текущие расходы вам что-нибудь надо?

— Не мешало бы. Мне помогает один сыщик из Сан-Франциско, некий Уилли Мэки. Можете дать мне аванс в тысячу долларов?

— Сейчас заполню чек. Где моя сумка? — Повысив голос, она крикнула: — Сидни! Где моя сумка?

Из соседней комнаты появился ее муж. На нем был перепачканный красками халат, нос тоже был измазан чем-то красным. Глаза его смотрели сквозь нас, словно мы были прозрачными.

— В чем дело? — спросил он с раздражением.

— Я хочу, чтобы ты нашел мою сумку.

— Ищи сама. Я работаю.

— Не разговаривай со мной таким тоном.

— Я не выбирал никакого особого тона.

— Не будем спорить. Пойди и найди мою сумку. Тебя не убудет, если сделаешь что-нибудь полезное для разнообразия.

— Рисовать очень полезно.

Она приподнялась из своего глубокого кресла.

— Я сказала, не будем спорить. Принеси мою сумку. Наверное, я оставила ее в библиотеке.

— Ладно, если ты так уж хочешь настоять на своем.

Он вышел и вернулся с сумкой. Она выписала мне чек на тысячу долларов. Марбург вернулся к своим краскам.

Затем из участка прибыли два помощника шерифа. Миссис Марбург и я разговаривали с ними в большой гостиной. Доктор Конверс слушал, стоя в дверях, и скользил по лицам своим умным взглядом.

Позже я беседовал с офицером из дорожного патруля, потом с капитаном полиции по фамилии Обри. Это был рослый мужчина средних лет. Он обладал уверенностью, и мне понравился. К этому времени доктор Конверс уже уехал, и за исключением одной детали я ничего не стал скрывать от Обри.

Этим исключением был Флайшер. Флайшер еще совсем недавно был представителем закона, а как известно, представители закона поддерживают друг друга в сложных ситуациях. Я чувствовал, что роль Флайшера в этом деле еще предстоит расследовать, но только не служакам, а вольным стрелкам, вроде меня и Уилли Мэки.

Чтобы довести дело до конца, по дороге в город я остановился у сыскного участка на Пэрдью-стрит. Сержант Принс пылал такой яростью, что его напарник Яновски даже начал волноваться за него. Ночью умерла Лорел Смит.

ГЛАВА 17

Когда я взбирался в свой офис на третьем этаже, у меня дрожали колени. Стенные часы показывали несколько минут одиннадцатого. Я позвонил в телефонную службу и выяснил, что около десяти мне звонил из Сан-Франциско Уилли Мэки. Я перезвонил ему и застал его в конторе на Гири-стрит.

— Лью, ты как раз вовремя. Я только что пытался созвониться с тобой. Этот твой Флайшер снял номер в «Сэндмен-мотеле» около трех ночи. Я приставил к нему наблюдателя и договорился с ночным портье. Он заступил на смену на коммутаторе после полуночи. Флайшер велел разбудить его в половине восьмого и, как только встал, сразу же позвонил в «Боумен-отель» некоему Элберту Блевинсу. Флайшер прибыл в город, и они с Блевинсом вместе позавтракали в кафетерии на Пятой улице. Затем вернулись в гостиницу Блевинса и, по-видимому, находятся и сейчас там, в его номере. Тебе это что-нибудь говорит?

— Фамилия Блевинс да. — Эта фамилия стояла на карточке социального страхования Лорел. — Постарайся выяснить о нем все, что удастся, и встречай меня в сан-францисском аэропорту.

— В котором часу?

Я достал из ящика стола расписание самолетов.

— В час в баре.

Я заказал билет на самолет и поехал в аэропорт. День для полета был превосходный. Когда наш самолет снижался над заливом, Сан-Франциско словно вырос из воды на фоне синей дуги горизонта. А за ним вдоль всего полуострова тянулись на юг крыши небольших домов в маленьких городах.

Я нашел Уилли в баре аэропорта. Он пил коктейль. Он был умным, опытным работником, который во всем подражал стилю расфранченных сан-францисских адвокатов, которые часто пользовались его услугами. Свои деньги Уилли тратил на женщин и одежду и всегда выглядел разряженным, как и на этот раз. Его седые волосы когда-то были черными. А вот зоркие черные глаза за двадцать лет, что я знал его, не утратили зоркости.

— Элберт Блевинс, — сообщил он, — проживает в «Боумен-отеле» уже около года. Это гостиница для пенсионеров, притом одна из лучших.

— Сколько ему лет?

— Наверное, шестьдесят. Точно не знаю. Ты дал мне не слишком много времени, Лью.

— Времени у нас почти нет.

Я объяснил ему почему. Уилли любил деньги, и глаза его заблестели, как антрациты, когда он услышал о богатстве Хэкетта.

Уилли хотел заказать себе еще коктейль, а заодно и пообедать, но я повел его к лифту и дальше к автостоянке. Задним ходом он вывел свой «ягуар», и мы помчались к городу. Непрестанное движение голубой воды и растянувшийся до бесконечности низкий илистый берег всколыхнули во мне воспоминания детства, от чего вдруг защемило сердце.

— Какое отношение имеет Элберт Блевинс к похищению Хэкетта? — вторгся в мои мысли Уилли.

— Не знаю, но какая-то связь тут, несомненно, есть. Женщина по имени Лорел Смит — она умерла прошлой ночью, ее убили — называла себя также Лорел Блевинс. Пятнадцать лет назад в Родео Сити Флайшер встречался с ней. Примерно в то же время и в тех же местах попал под поезд неопознанный мужчина. По всем данным, это был отец Дэйви Спеннера. Занимался этим делом помощник шерифа Флайшер, который квалифицировал его как несчастный случай.

— А ты считаешь, что это было не так?

— Пока я воздерживаюсь выносить решение. Есть тут еще одна взаимосвязь. Спеннер был жильцом Лорел Смит и ее работником.

— Это он убил ее?

— Не думаю. Но суть в том, что имена и места действия начинают повторяться. — Я рассказал Уилли про ночную сцену на железнодорожном переезде. — Если мы заставим Флайшера и Блевинса разговориться, мы быстро расколдуем это дело. Особенно Флайшера. В течение последнего месяца он вел подслушивание в квартире Лорел в Пасифик Пэлисейдс.

— Значит, ты думаешь, он убил ее?

— Возможно. Или знает, кто убил.

Мы въехали в город, и Уилли сосредоточился на уличном движении. Машину он оставил в подземном гараже на Гири-стрит. Я поднялся с ним в его офис, чтобы выяснить, не звонил ли «хвост» Флайшера. Он звонил. Флайшер ушел от Блевинса из «Боумен-отеля» и во время нашего разговора находился в копировальном ателье «Акме». Он заходил туда еще по дороге в «Боумен-отель».

Я тоже отправился туда. Все копировальное ателье состояло из одного человека, работавшего в узком помещении на Маркет-стрит. Худой человек, кашляя, трудился у копировальной машины. Я сунул ему пять долларов, и он сказал мне, какие копии делал у него Флайшер. Первый раз это была первая страница старой газеты, во второй раз — еще более старое свидетельство о рождении.

— Чье свидетельство о рождении?

— Не знаю. Подождите-ка. Чье-то, кого звали Джаспер. По-моему, это имя, а не фамилия.

Я подождал, но больше ничего не услышал.

— А что было в газете?

— Не читал. Если бы я читал все, что копирую, я бы ослеп.

— Вы сказали, газета была старая. Какого года?

— Я не видел, но бумага уже совсем пожелтела. Мне пришлось обращаться с ней очень осторожно. — Он закашлялся и тут же по привычке закурил сигарету. — Вот все, что я могу сообщить вам, мистер. А что все это значит?

Этот вопрос я прихватил с собой в «Боумен-отель». Он находился в закопченном, из бывшего белого кирпича, здании, четыре ряда окон на фасаде которого глядели на железнодорожный тупик. К некоторым окнам с внешней стороны были приколочены деревянные ящики-холодильники.

Вестибюль был запружен пожилыми мужчинами. Я задал себе вопрос: а куда девались все пожилые женщины?

Один из этих мужчин сказал мне, что номер Элберта Блевинса на третьем этаже в конце коридора. Я поднялся и постучал. Сиплый голос спросил:

— Кто там?

— Моя фамилия Арчер. Мистер Блевинс, я хотел бы поговорить с вами.

— О чем?

— О том же, о чем говорил с вами ваш предыдущий посетитель.

Ключ повернулся в замке. Элберт Блевинс приоткрыл дверь на несколько дюймов. Он был не таким уж старым, но на лице, изрезанном морщинами, застыла печать закоренелого, упрямого неудачника. Светло-голубые глаза сохранили странно безмятежный взгляд человека, которого общество так и не сумело сломить окончательно. Таких мужчин можно встретить в маленьких городах, в пустыне, на дорогах. А теперь они собираются в опустевших центрах больших городов.

— Вы мне заплатите столько же, сколько тот человек?

— Сколько?

— Тот человек дал мне пятьдесят долларов. Спросите его сами, если не верите. — Страшное подозрение вдруг исказило его лицо. — Эй, вы случаем не из благотворительного общества?

— Нет.

— Слава те, господи! А то в кои-то веки перепадут денежки, думаешь, удача! А тебя за это лишат благотворительности. И фьюить — твоя удача.

— Да, нехорошо это.

Своим ответом я угодил ему. Блевинс открыл дверь пошире и рукой пригласил зайти в номер. Размером комната была с десятифутовый куб, и стояли в ней стул, стол и кровать. Единственное окно перечеркивала наискосок железная пожарная лестница.

В номере стоял кисловатый дух времени. Исходил он, насколько я мог судить, от чемодана из искусственной кожи, лежавшего раскрытым на кровати. Кое-что из его содержимого было выложено на стол, как будто Блевинс, рассортировав эти вещи, приготовил их для продажи.

Некоторые вещи можно было разглядеть сразу: рыбацкий нож с широким лезвием, к которому, словно высохшие слезы, пристала рыбья чешуя; свидетельство о браке, истертое в местах сгиба; пачка писем, перевязанная коричневым шнурком от ботинок; несколько ружейных пуль и серебряный доллар в сетчатом мешочке; небольшая шахтерская кирка, две старинных трубки, плохо сохранившаяся кроличья лапка; несколько сложенных пар чистого белья и носки; стеклянный шарик, в котором, если его потрясти, начинался снежный буран в миниатюре; павлинье перо, следящее за вами своим синим глазом, и еще орлиный коготь.

Я сел за стол и взял свидетельство о браке. Оно было подписано гражданским чиновником-регистратором и свидетельствовало о том, что 3 марта 1927 года в городе Сан-Франциско Элберт Д. Блевинс взял в жены Генриетту Р. Краг. В то время Генриетте было семнадцать лет, Элберту — двадцать, стало быть, сейчас ему должно быть шестьдесят с гаком.

— Вы хотите купить мое брачное свидетельство?

— Возможно.

— Тот человек дал мне пятьдесят долларов за свидетельство о рождении. Это я отдам за двадцать пять. — Он присел на край кровати. — Оно для меня ценности не представляет. Жениться на ней было самой большой ошибкой в моей жизни. Да и вообще мне жениться не стоило. Она сама твердила это сотни раз после женитьбы. Но что делать мужчине, если девушка приходит к нему и говорит, что ждет от него ребенка?

Он вяло развел руками и опустил их на потертые джинсы. Его отекшие растопыренные пальцы напомнили мне выброшенную на берег морскую звезду.

— Жаловаться мне не следует, — продолжал он. — Ее родители отнеслись к нам хорошо. Отдали нам свою ферму, а сами переехали в город. Мистер Краг не виноват, что три года подряд была засуха и у меня не стало денег на еду и питье. И весь скот перемер. Я даже не могу винить Этту за то, что она бросила меня. Убогая жизнь была на этой высохшей ферме.

Он говорил как человек, у которого годами, а то и больше не было случая выговориться. Он поднялся и принялся мерить шагами комнату: четыре шага туда, четыре обратно.

— От этого я стал злым, — продолжал он. — Еще бы, жил с хорошенькой женщиной и даже дотронуться до нее не мог. Я стал обращаться с ней плохо, а с мальчишкой и того хуже. Часто бил его, готов был душу из него вытрясти. Я винил его за то, что он родился и отнял у меня возлюбленную. Иногда бил его до крови. Этта пыталась остановить меня, тогда я бил и ее.

Его спокойные голубые глаза заглядывали в мои. Я чувствовал холод его безмятежности.

— Как-то ночью я принимался бить ее несколько раз. Она схватила керосиновую лампу и запустила мне в голову. Я увернулся, но керосин выплеснулся на горячую плиту, и загорелась вся кухня. Когда мне удалось погасить огонь, от дома почти ничего не осталось, от Этты тоже.

— Вы хотите сказать, она сгорела?

— Нет, я имел в виду совсем другое. — Он рассердился из-за того, что я не сумел его понять. — Она сбежала. С тех пор от нее ни слуху, ни духу.

— А что случилось с вашим сыном?

— С Джаспером? Сначала он оставался со мной. Случилось это аккурат в самом начале депрессии. Я получил место на государственной службе, стал дорожным рабочим. Раздобыл доски, купил толь и покрыл крышей то, что осталось от дома. Там мы прожили еще года два, маленький Джаспер и я. Я стал лучше к нему относиться, но он меня не очень-то любил. Он всегда боялся меня, правда, винить его за это я не могу. Когда ему стукнуло четыре года, он принялся убегать из дома. Я попробовал его привязывать, но он ловко научился развязывать узлы. Что мне было делать? Я отвез его к дедушке с бабушкой в Лос-Анджелес. Мистер Краг работал ночным сторожем в одной из нефтяных компаний, они согласились забрать у меня Джаспера.

После этого я несколько раз приезжал навестить Джаспера, но только злил его. Он кидался на меня с кулаками и колотил меня. Я перестал приезжать. Вообще убрался из этого штата. Добывал серебро на рудниках в Колорадо. Ловил кету в открытом море. Однажды моя лодка перевернулась. До берега я доплыл благополучно, но потом свалился с двусторонним воспалением легких. Одним словом, я надорвался и вернулся в Калифорнию. Вот и вся моя печальная история. Последние десять лет я живу в Сан-Франциско.

Он опять сел. Нельзя сказать, чтобы он загрустил, но и не улыбался. Медленно и глубоко дыша, он с удовлетворением смотрел на меня. Он разворошил свое прошлое, поднял эту тяжесть и опустил ее на прежнее место.

— Вы знаете, что было дальше с Джаспером? — спросил я.

Но сам вопрос обнажил для меня подтекст. Мне стало вдруг ясно, что пятнадцать лет назад под колесами поезда погиб Джаспер Блевинс.

— Вырос, женился. Родители Этты прислали мне извещение о свадьбе, а примерно через семь месяцев после этого я получил от них письмо, что у меня родился внук. Это было почти двадцать лет назад, когда я жил в Колорадо, но эти семь месяцев запали мне в память. Значит, Джаспер женился точно по той же причине, по какой я сам когда-то.

История повторяется, — продолжал он. — Но я не допустил, чтобы все повторилось сначала. Я держался подальше от внука. Не хотел, чтобы и он боялся меня. Я не собирался знакомиться с ним, чтобы потом обрывать это знакомство и больше его не видеть. Нет уж, я предпочел навсегда остаться одиноким.

— У вас могло сохраниться это письмо, как вы думаете?

— Могло. Думаю, сохранилось.

Он развязал коричневый шнурок от ботинок, которым была связана пачка писем. Неловкими пальцами перебрал их и вытащил голубой конверт. Вынул из конверта письмо, медленно шевеля губами, прочел его и протянул мне.

Письмо было написано выцветшими синими чернилами на голубой почтовой бумаге с обрезом.

«Миссис Джозеф Л. Краг

209, Уэст Капо-стрит,

Санта-Моника,

Калифорния,

14 декабря 1948 г.

М-ру Элберту Д. Блевинсу

П. ящик 49, Серебряный Ручей,

Колорадо

Дорогой Элберт!

Давно мы не имели от тебя вестей. Надеемся, это письмо застанет тебя на прежнем месте. Ты так и не дал нам знать, получил ли ты от нас извещение о свадьбе. На случай, если нет, сообщаем, что Джаспер женился на гостившей у нас очень хорошенькой девушке Лорел Дадни. Ей еще только семнадцать, но она уже вполне зрелая девушка, в Техасе девушки быстро взрослеют. Они поженились, и теперь у них очаровательный сынишка, который родился только позавчера. Они назвали его Дэйвидом.

Значит, теперь у тебя есть внук. Если можешь, приезжай посмотреть его. Обязательно приезжай! А кто старое помянет, тому глаз вон! Джаспер, Лорел и малыш пока живут в нашем доме, потом Джаспер хочет попытать счастья на ранчо. Береги себя, Элберт, на этих рудниках. Надеемся, что у тебя все в порядке.

Твоя любящая теща

Элма Р. Краг

Р. S. Про Этту мы ничего не знаем.

Э.Р.К».

— Есть у вас извещение о свадьбе? — спросил я Блевинса.

— Было, но я отдал его тому человеку. Вместе со свидетельством о рождении.

— С чьим свидетельством?

— Джаспера. Он интересовался только Джаспером.

— А сказал почему?

— Нет. Этот Флайшер свои карты не раскроет. Он и вправду полицейский?

— Бывший полицейский.

— Зачем ему мои бумаги?

— Не знаю.

— Зато знаете, зачем они вам, — заметил Блевинс. — Вы же не для того приехали сюда, чтобы выслушать историю моей жизни.

— Однако я слушал внимательно, разве нет?

— Вроде да. — Он улыбнулся так широко, что я мог пересчитать все шесть его верхних зубов. — Эта история с Джаспером всколыхнула столько воспоминаний. Почему все так интересуются Джаспером? И за что это вы, джентльмены, рветесь платить мне деньги? Вы ведь тоже?

Вместо ответа я вынул из бумажника три двадцатки и разложил их на свободной части стола. Блевинс расстегнул рубашку и вытащил засаленный мешочек, висевший на грязном шнуре из сыромятной кожи у него на шее. Он сложил двадцатки несколько раз и запрятал их в мешочек, который отправил назад, на заросшую редкими седыми волосами грудь.

— Двадцать пять за свидетельство о браке, — сказал я, — двадцать пять за письмо и десять за автобиографию.

— За что?

— За историю вашей жизни.

— А! Спасибо. Мне очень нужны теплые вещи. Шестьдесят долларов надолго хватит, если покупать в магазине уцененных товаров.

Я почувствовал некоторую неловкость, когда он протянул мне письмо и свидетельство о браке. Пряча их во внутренний карман пиджака, я нашел там фотографию, которую взял у миссис Флайшер. показал ее Элберту Блевинсу, вспомнив со щемящим чувством, что Лорел совсем недавно умерла.

— Вы узнаете ее, мистер Блевинс?

— Нет.

— На этой девушке женился Джаспер.

— Я никогда не видел ее.

Когда он возвратил мне фотографию, наши руки соприкоснулись. Я словно почувствовал короткое замыкание с шипением и ожогом, как будто я погрузил настоящее в живую плоть прошлого.

Время на миг затуманилось, как глаза от слез. Отец Дэйви погиб насильственной смертью. Его мать умерла в результате насилия. Дэйви, жертва насилия, несся по следу, который привел назад к Элберту Блевинсу. И это шипение, ожог и туман впервые дали мне почувствовать, каково пришлось Дэйви. Я был потрясен.

— Нет, нет, — повторил Блевинс. — Я никогда не видел жены Джаспера. А она хорошенькая.

— Была.

Я забрал фотографию и ушел, пока он не успел задать мне вопроса.

ГЛАВА 18

Обратно к Уилли Мэки я поехал на такси, купив по дороге газету. На первой полосе сенсация: исчез Стивен Хэкетт. Но в статье подробностей было мало, хотя из нее я узнал, что Хэкетт считается одним из самых богатых людей в Калифорнии.

В офисе Уилли Мэки я выяснил, что Джек Флайшер, выехав из «Сэндмен-мотеля», помчался в южном направлении. Агент Уилли потерял его на автостраде в районе Сан-Хосе.

Когда агент явился, мы с ним побеседовали. Боб Левайн, серьезный молодой человек со стрижкой ежиком, был очень огорчен случившимся. Флайшер не только сумел его перехитрить, но и машина Флайшера оказалась более быстроходной. У Боба был такой вид, что он вот-вот начнет пинать ногами резную с красной обивкой мебель в офисе Уилли.

— Да не стоит огорчаться, — сказал я Левайну. — Я знаю, где Флайшер живет, и думаю, что могу его догнать, если полечу на юг. Вы же только зря бы съездили.

— Правда?

— Чистая правда. Лучше скажите: пока вы за ним следили, Флайшер заезжал куда-нибудь, кроме как к Элберту Блевинсу?

— Только в копировальное ателье. Я еще не успел поговорить с хозяином ателье.

— Я уже поговорил. При случае попытайтесь перепроверить те сведения, что я получил от него. Он, вполне возможно, кое-что от меня скрыл. У него могли остаться копии с газетной страницы и свидетельства о рождении, которые носил к нему Флайшер.

— Если остались, я их достану, — пообещал Левайн. — Чем еще могу вам помочь?

— Отвезите меня в аэропорт. — Я посмотрел на часы. — Успеем по дороге и в «Сэндмен-мотель».

Оказалось, что заехали мы туда не зря. В мотеле как раз шла уборка в том номере, где жил Флайшер. В корзинке для ненужных бумаг я нашел экземпляр той самой газеты, что купил и я. Статья о Хэкетте была из нее вырвана.

Чем бы ни определялись интересы Флайшера, они явно совпадали с моими. На данный момент он меня опережал. Я подсчитал, сколько в моем распоряжении времени, прежде чем в Лос-Анджелес доберется на машине Флайшер. Оказалось, три часа.

Автострада была забита, поэтому почти час ушел на дорогу от лос-анджелесского аэропорта до дома Себастиана в Вудлэнд Хиллс. Заранее звонить Себастиану я не стал, потому что не хотел услышать, как он откажется подозвать к телефону дочь. Когда я выехал из аэропорта, было еще светло, но пока моя с перегревшимся мотором старушка с трудом лезла в гору, уже совсем стемнело.

Перед домом Себастиана стояла машина лос-анджелесской полиции. В ней беспрерывно бубнило радио — казалось, будто у машины прорезался голос и она жалуется на тяжкое житье-бытье. Я позвонил в дверь. Мне открыл мрачный помощник шерифа.

— Да, сэр?

— Я хотел бы поговорить с мистером Себастианом.

— Мистер Себастиан в данную минуту занят. Вы адвокат?

— Нет. — Я объяснил ему, кто я. — Мистер Себастиан не будет возражать против встречи со мной.

— Сейчас узнаю.

Помощник шерифа запер дверь на замок. Я стоял, прислушиваясь к бормотанью радио из патрульной машины. Дверь открыл Себастиан. Внешность его продолжала меняться, как у боксера, которого бьют все пятнадцать раундов. Волосы были всклокочены, лицо стало серым, в глазах застыло отчаяние. За его спиной на манер тюремного надзирателя высился помощник шерифа.

— Ее увозят, — сказал Себастиан. — Хотят посадить в тюрьму.

— Не в тюрьму, — поправил его помощник шерифа, — а в дом предварительного заключения для несовершеннолетних.

— А что, разве нельзя внести залог? — спросил я у Себастиана.

— Можно, но у меня нет двадцати тысяч долларов.

— Почему так много?

— Умышленное оскорбление действием — обвинение весьма серьезное, — объяснил помощник шерифа. — Кроме того, она обвиняется и в похищении человека…

— Все равно много.

— Судья придерживается другого мнения, — сухо сказал помощник.

— Не оставите ли вы нас на минуту? — спросил я. — Я хочу поговорить с мистером Себастианом с глазу на глаз.

— Вы же не адвокат, вы сами сказали. И не имеете права вмешиваться.

— Как и вы, между прочим. Послушайте, сержант, дайте нам поговорить.

Он отошел, но, вполне возможно, продолжал прислушиваться.

— Кто ваш адвокат? — спросил я у Себастиана.

— Я позвонил некоему Арнольду Бендиксу из Вэн Найса. Он обещал вечером приехать.

— Уже вечер. А чем вы были заняты весь день?

— Не помню. — Он оглянулся, словно события дня толпились у него за спиной. — Приходили какие-то люди от окружного прокурора. Потом мы долго беседовали с Сэнди, стараясь разобраться во всем случившемся.

— Если только сидеть и беседовать, толку не будет. Вызовите адвоката. И врача. Надо сделать так, чтобы вашей дочери разрешили переночевать дома. Тогда у адвоката будет время съездить в суд и попытаться уменьшить сумму залога. До десяти тысяч. Поручитель за тысячу долларов ссудит вам эту сумму.

— А где мне взять тысячу долларов? — испуганно спросил он. — Меня ведь наверняка с работы выгонят.

— Обратитесь к ростовщику. Для этого они и существуют.

— И сколько это будет мне стоить? — с несчастным видом спросил он.

— Еще сотню-другую. Но сейчас разговор не о деньгах. Сейчас надо сделать так, чтобы ваша дочь не попала в тюрьму.

Наконец-то до него дошло, сначала, правда, смутно, будто через спутник связи: в его жизни наступил переломный момент. В глазах его на смену отчаянию пришло понимание. Не все еще потеряно.

Он снял трубку и позвонил их семейному врачу, доктору Джеффри из Канога-парк. Доктор Джеффри приехать отказался. Тогда Себастиан напомнил ему о его обязанностях. Затем он позвонил адвокату и сказал ему то же самое.

В сопровождении помощника шерифа, которого, по-видимому, терзало подозрение, что мы задумали массовое бегство, мы вошли в гостиную. Там была Бернис Себастиан, похудевшая, вся в напряжении, но с безупречной прической и в отлично сшитом черном платье. С ней сидела довольно бойкая на вид блондинка, примерно моего возраста, в голубом костюме, скорее всего форменном.

Она назвала себя: миссис Шеррил из отдела по надзору за условно осужденными. Я сказал, что знаком с Джейком Белсайзом.

— Я разговаривала с ним сегодня, — сказала она. — Он очень расстроен всей этой историей. Винит себя за то, что мало уделял внимания Спеннеру.

— Конечно, мало, — заметила миссис Себастиан.

— Какой смысл сейчас говорить об этом? — сказал я им обеим и, обратившись к миссис Шеррил, спросил: — Белсайз не высказывал каких-либо соображений?

— Мое появление здесь — одно из его соображений. Но, к сожалению, Сэнди не желает со мной разговаривать. Я пытаюсь объяснить ее родителям, что, если девочка проявит желание сотрудничать с нами, это значительно облегчит ее участь.

— Сэнди не в состоянии отвечать на вопросы, — вмешался Себастиан. — Ей дали успокоительное, и она в постели. Сюда едет доктор Джеффри. И мой адвокат Арнольд Бендикс.

— Мы всю ночь ждать не можем, — отозвался помощник шерифа. — У нас ордер на арест, и мы обязаны ее увезти.

— Давай подождем, Том, — сказала миссис Шеррил. — Посмотрим, что скажет доктор.

Помощник уселся в углу, и в комнате наступила тяжкая тишина. Как на похоронах или возле смертного ложа. Попав в беду, Сэнди очутилась в центре внимания, вся жизнь в доме теперь была сосредоточена только на ней. Не ради ли этого она пошла на все свои подвиги, подумал я.

Приехал доктор Джеффри, куда-то торопящийся молодой человек. В сопровождении миссис Себастиан он пошел к Сэнди. Вслед за ним явился адвокат. Вдвоем им удалось убедить помощника шерифа и миссис Шеррил отложить все дела до утра.

Доктор уезжал первым. Его время стоило особенно дорого. Я вышел за ним к его «роверу», и он с большой неохотой согласился уделить мне две минуты.

— Как у Сэнди с психикой?

— Она, естественно, испугана и растеряна. На грани истерики и очень утомлена.

— Могу ли я задать ей несколько вопросов, доктор?

— Это необходимо?

— От этого, возможно, зависит жизнь человека. Вы, наверное, не в курсе…

— Я видел вечернюю газету. Но мне вся эта история кажется не совсем правдоподобной. Каким образом такая девочка* могла участвовать в похищении человека?

— Представьте себе, участвовала. Так могу я с ней поговорить?

— Пять минут, не больше. Ей нужен отдых.

— А наблюдение психиатра?

— Посмотрим завтра. Подростки быстро справляются с недугом.

Джеффри хотел было сесть в машину, но у меня был наготове еще один вопрос.

— Как давно вы ее наблюдаете, доктор?

— Года три-четыре, с тех пор как они отказались от услуг педиатра.

— Прошлым летом ее лечил некий доктор Конверс из Беверли Хиллс. Вам об этом известно?

— Нет. — Мне удалось его заинтересовать. — Я такого доктора не знаю. От чего он ее лечил?

— Мне он не скажет. А вам, глядишь, и скажет. Что может прояснить запутанную ситуацию.

— Правда? Тогда я, пожалуй, позвоню ему.

Из дома вышли помощник шерифа и миссис Шеррил, сели в патрульную машину и помчались вслед за «ровером» доктора вниз с холма. Бернис Себастиан, стоя у двери, смотрела им вслед.

— Слава богу, сегодня мы их больше не увидим. Спасибо вам, мистер Арчер, за вашу заботу.

Она была из тех, кто стесняется своих чувств. Глаза ее потускнели, стали скучными.

— Заботу проявил ваш муж. Я ему только кое-что посоветовал. Мне не раз приходилось участвовать в таких семейных делах.

— У вас есть дети?

— Нет. Было время, когда я об этом жалел.

Она пропустила меня в дом, заперла дверь и прислонилась к ней, словно боясь, что и тьма ворвется в дом вслед за нами.

— Ее не заберут у нас?

— Это зависит от многого. У вас в семье неблагополучно, и дело не только в Сэнди. Беда в том, что вы далеки друг от друга.

— Она больше сердится на Кита, чем на меня.

— Значит, вы все трое далеки друг от друга. Вам следует наладить отношения.

— Чье это мнение?

— Отдела по надзору за условно осужденными, если ей повезет и они рискнут взять ее к себе под опеку. А из-за чего Сэнди сердится на отца?

— Не знаю. — Но она опустила глаза и даже прикрыла их.

— Я не верю вам, миссис Себастиан. Вы по-прежнему не хотите показать мне дневник Сэнди?

— Я его уничтожила, как сказала вам сегодня утром… вчера утром. — Она опять опустила глаза и прикрыла их тонкой рукой с длинными пальцами. Она ошиблась на день — всего лишь оговорилась, — но это ее взволновало.

— Скажите мне, что в нем было такого, из-за чего вам пришлось его уничтожить?

— Не могу. И не хочу. Это унизительно!

Она рванулась в сторону. Я тоже отступил, и мы столкнулись.

— Извините, — сказала она, не объясняя, в чем я должен был ее извинить.

— Это я виноват. Но мы не закончили нашего разговора, — настаивал я.

— Разве?

— Что будет с Сэнди, мы сможем определить, только когда будем знать судьбу Стивена Хэкетта. Если сумеем разыскать его живым и… — Я намеренно не договорил: пусть поразмыслит сама. — Может, Сэнди в состоянии мне что-нибудь подсказать? Доктор разрешил задать ей несколько вопросов.

— О чем?

— Вчера она сказала, что Дэйви Спеннер ищет место, где он когда-то жил. Может, ей известны кое-какие подробности.

— И это все?

— Пока все.

— Хорошо, можете с ней поговорить.

Мы прошли мимо гостиной, где Себастиан с адвокатом обсуждали возможность уменьшить залог. Дверь в комнату Сэнди была заперта, но в замке торчал ключ. Миссис Себастиан повернула ключ и тихо приоткрыла дверь.

— Сэнди, ты не спишь?

— А ты как думаешь?

— Разве можно так отвечать маме? — Голос миссис Себастиан стал ласково-поучительным, словно она разговаривала со слабоумным существом. — С тобой хочет поговорить мистер Арчер. Помнишь мистера Арчера?

— Неужели нет?

— Сэнди, прошу тебя, говори, как все люди.

— А я теперь не как все. Ладно, давай сюда своего шпика.

Грубость Сэнди явно была напускной, вызванной чувствами вины, страха и отвращения к самой себе, а также довольно агрессивным презрением к матери, но сейчас она завладела ею полностью, стала ее вторым «я». Я же вошел в комнату в надежде протянуть руку помощи той девочке, которая собирала университетские вымпелы и игрушечных животных.

Она сидела в постели, прижав к груди одну из таких игрушек — коричневого бархатного спаниеля с висячими ушами, глазами-пуговками и красным языком из фетра. Лицо у Сэнди горело, веки опухли. Я присел на корточки возле ее кровати, и наши глаза оказались на одном уровне.

— Привет, Сэнди!

— Привет! Меня собираются упрятать в тюрьму. — Голос у нее был тусклый, безжизненный. — Можете торжествовать.

— Почему ты так говоришь?

— Вы этого добивались, разве нет?

— Ты не имеешь права разговаривать с мистером Арчером таким тоном, — вмешалась стоявшая у двери миссис Себастиан.

— Уходи, — сказала девочка. — У меня от тебя болит голова.

— Это у меня болит голова.

— У меня, по-моему, тоже начинает болеть, — сказал я. — Прошу вас, разрешите мне минуту поговорить с Сэнди наедине.

Миссис Себастиан вышла.

— О чем это мы будем говорить? — спросила девочка.

— Ты можешь помочь мне и одновременно себе. Всем будет лучше, если мы сумеем разыскать Дэйви до того, как он убьет мистера Хэкетта. Ты знаешь, где они?

— Нет.

— Вчера вечером или, пожалуй, уже ночью ты сказала, что Дэйви ищет одно место, место, где он когда-то жил. Ты знаешь, где это, Сэнди?

— Откуда мне знать? Он сам не знает.

— Он помнил какие-нибудь приметы?

— Помнил, что оно где-то в горах, к северу от Санта-Тересы. Какое-то ранчо, где он жил до того, как его поместили в приют.

— Он что-нибудь рассказывал про это место?

— Да, но мне оно не показалось похожим на ранчо. Дом давно сгорел. Кто-то настелил крышу над уцелевшим крылом.

— Дом сгорел?

— Так он сказал.

Я встал. Девочка отшатнулась, вцепившись в бархатную собаку, как будто та была ее единственным другом и защитником.

— Почему он хотел вернуться туда, Сэнди?

— Не знаю. Он когда-то жил там со своим отцом. И матерью. Наверное, это место представлялось ему раем.

— Лорел Смит — его мать?

— По-моему, да. Она сказала ему, что она его мать. Но она бросила его, когда он был еще маленьким. — Сэнди шумно вздохнула. — Он может считать, что ему крупно повезло, сказала я.

— А чем тебе не угодили твои родители?

— Об этом я‘не хочу говорить.

— И что у тебя общего с Дэйви? Ты ведь совсем ему не пара.

— Откуда вам знать? Я порядочная дрянь.

Напускная грубость, о которой она на минуту позабыла, снова заявила о себе. Она была не только напускной, потому что мысли девочки блуждали где-то между светом и мраком, кружась, как подброшенная ею самой монета.

В коридоре, где меня ждала Бернис Себастиан, я вспомнил, что в комнате Сэнди что-то изменилось. Она сняла со стены фотографию Хейди Генслер в серебряной рамке.

ГЛАВА 19

С разрешения Бернис Себастиан я закрылся в кабинете и позвонил Элберту Блевинсу в «Боумен-отель». После долгого молчания на линии мне начали отвечать один за другим разные голоса: Элберт сейчас подойдет, Элберта в номере нет, но его ищут, Элберт, по-видимому, куда-то ушел, и неизвестно, когда он вернется, наверное, он в кино на Маркет-стрит, где за один сеанс показывают три картины.

Я попросил передать Элберту, чтобы он позвонил мне за мой счет, хотя и не очень-то надеялся услышать его голос еще сегодня.

Можно было испробовать еще один источник информации. Я вынул бумаги, приобретенные мною у Элберта Блевинса, и, разложив их на письменном столе Себастиана, перечитал письмо, которое Элма Р. Краг, теща Элберта, проживая в собственном доме за номером 209 по Уэст Капо-стрит в Санта-Монике, прислала ему в 1948 году.

«Джаспер, Лорел и малыш некоторое время поживут у нас, — писала миссис Краг, — а потом Джаспер хочет перебраться на ранчо».

Я поискал имя Элмы Краг в телефонной книге, потом позвонил в справочную, но все напрасно. Письмо было написано почти двадцать лет назад. Миссис Краг либо была уже очень старой, либо умерла.

Выяснить это можно было только одним путем, поэтому я, пожелав Себастианам спокойной ночи, поехал обратно в Санта-Монику. Автострада по-прежнему была забита, но машины шли без остановки. Фары заливали Сепульведу потоком света.

Настроение у меня было приподнятое. Если миссис Краг жива и скажет мне, где находится ранчо, то к утру я доберусь до истины. Я даже позволил себе потешиться мыслью о том, как распоряжусь сотней тысяч долларов.

Черт побери, да я ведь могу даже бросить работу! Эта перспектива меня напугала. Я вынужден был признаться себе, что жил ради ночей, вроде этой, когда метался из одного конца города в другой, отыскивая связи между миллионами его ячеек. Я даже носился с фантастической мечтой о том, что в один прекрасный день я восстановлю все эти связи, и город, очистившись от скверны, восстанет живой и невредимый.

Возле Уилшира я съехал с Сепульведы и по Сан-Винсенте добрался до Уэст Капо-стрит. Дом 209 по Уэст Капо-стрит оказался двухэтажным жилым зданием. Его свежеоштукатуренный фасад украшали откуда-то пересаженные и залитые зеленоватым светом прожекторов пальмы.

В квартире номер один я разыскал управляющего домом, средних лет человека в рубашке с короткими рукавами. Он с трудом оторвался от книги. Я назвал себя. Он сказал, что его зовут Ральф Кадди.

Кадди говорил с южным акцентом, похоже, он был из Техаса. Над камином висели крест-накрест два пистолета, а на стенах несколько нравоучительных сентенций.

— Когда-то здесь жила некая миссис Элма Краг, — сказал я.

— Совершенно верно.

— Вам известно, где она живет сейчас?

— В доме.

— В каком доме?

— В доме для престарелых. Несколько лет назад у нее случился перелом шейки бедра.

— Какая жалость! А мне хотелось с ней поговорить.

— О чем?

— О ее семье.

— У миссис Краг никого не осталось. — И, ухмыльнувшись, добавил: — Если не считать меня.

— В Сан-Франциско живет ее зять. И где-то скрывается правнук по имени Дэйви. Она когда-нибудь упоминала про свое ранчо в округе Санта-Тереса?

— Про ранчо я слышал.

— Можете ли вы подсказать, как его найти?

— Я там ни разу не был. Они от него отказались, чтобы не платить налога.

— Вы родственник миссис Краг?

— Не совсем. Я был другом ее семьи. И остаюсь им.

— Не дадите ли мне адрес дома для престарелых?

— Может, и дам. Только зачем вам миссис Краг?

— Я сегодня встретил ее зятя Элберта Блевинса.

— Первого, значит, мужа Этты, — сразу сообразил Кадди.

— Верно.

— А при чем тут ранчо?

— Эдберт о нем упомянул. Он там когда-то жил.

— Понятно.

Ральф Кадди отложил книгу — она называлась «Роль офицера безопасности в деловом мире» — и направился к письменному столу в дальнем углу комнаты. А потом вручил мне аккуратно написанный на листке бумаги адрес Оуквудского дома для престарелых.

Дом для престарелых оказался внушительным на вид особняком, выстроенным в калифорнийской разновидности испанского стиля в двадцатых годах этого века. Находился он в Санта-Монике и стоял в обнесенном каменной оградой парке.

Я очутился в обширной приемной. Группами по два-три человека сидели, беседуя, не давая жизни окончательно остыть, старики. Они почему-то напомнили мне беженцев, нашедших приют в каком-то замке.

Весьма современная на вид сестра в белом нейлоновом костюме повела меня по коридору в комнату миссис Краг, просторную, хорошо обставленную, служащую одновременно и спальней и гостиной.

Седая старая женщина в шерстяном халате сидела в кресле-коляске — ноги ее были укрыты пледом — и смотрела по телевизору шоу Мерва Гриффина. В изуродованных артритом руках она держала открытую Библию.

Сестра приглушила звук телевизора.

— Вас хочет видеть один джентльмен, миссис Краг.

Она подняла на меня удивленные глаза, увеличенные линзами очков.

— Кто вы?

— Меня зовут Лью Арчер. Помните Элберта Блевинса, который был женат на вашей дочери Этте?

— Конечно, я его помню. На память я пока, слава богу, не жалуюсь. А в чем дело?

— Я видел его сегодня в Сан-Франциско.

— Правда? Я уже лет двадцать ничего о нем не слыхала. Когда у Джаспера родился сын, я пригласила Элберта к нам, но он мне даже не ответил.

Она замолчала, вслушиваясь в тишину. Сестра вышла из комнаты. Я сел, и миссис Краг, наклонившись ко мне, вернулась в настоящее.

— А как Элберт поживает сейчас? Он все тот же, что и прежде?

— Вероятно. Я не был знаком с ним раньше.

— Вы ничего не потеряли, — улыбнулась она. — Мой муж говорил, что Элберт родился слишком поздно. Ему бы следовало быть ковбоем в прошлом веке. Элберт всегда чурался общества.

— И сейчас чурается. Он снимает комнату в отеле и живет там один.

— Ничего удивительного. Ему и жениться-то не следовало и уж никак не на Этте. Сначала я считала, когда они поссорились и Элберт, швырнув лампу, поджег дом, что виноват только он. Но, увидев, чем моя дочь занималась потом… — Она, лязгнув зубами, захлопнула рот, словно откусила и проглотила воспоминания. — Вас послал ко мне Элберт?

— Не совсем. Когда мы с ним разговаривали, он упомянул про ранчо, которое вы подарили ему или дали во временное пользование.

— Это было в 1927 году, — оживленно кивнула она, — когда они с Эттой поженились. Если хотите знать правду, мне это ранчо надоело. Я выросла в городе и была по образованию учительницей. Я двадцать лет кормила кур, но потом решила, что хватит, и заставила Крага перебраться сюда. Он нашел неплохую работу, служил охранником, пока не вышел на пенсию. На ранчо остались Элберт с Эттой. Продержались они там два года, а потом разошлись. Несчастливое было это ранчо. Элберт вам рассказывал?

— О чем?

— О том, что произошло на ранчо. Нет, — покачала она головой, — Элберт не мог вам рассказать, потому что сам не знал, во всяком случае, не знал всего. Сначала он устроил пожар в доме, и Этта сбежала от него. А маленького Джаспера оставила ему. Когда это случилось, мы с мужем забрали Джаспера и вырастили его, что было совсем нелегко, должна вам сказать. Сущее наказание был этот ребенок!

Затем, когда Джаспер женился на Лорел Дадни, он вбил себе в голову вернуться на ранчо. Работать он не собирался, как вы понимаете. Он решил, что там можно жить на гроши и писать пейзажи, сколько душа пожелает. Да, жизнь ему ничего не стоила, потому что после того, как он истратил приданое Лорел, мы с мужем регулярно посылали ему деньги. — Ее руки с вздувшимися венами вцепились в подлокотники кресла-коляски. — А известно ли вам, как проявил свою признательность за все, что мы сделали для него, наш внук?

— Элберт мне не рассказывал.

— Джаспер взял Лорел и мальчика и вместе с ними куда-то исчез. С тех пор от них ни звука. Джаспер — копия своей матери, и хотя она моя дочь, оба они люди насквозь неблагодарные.

Я не стал говорить Элме Краг о том, что ни Джаспера, ни Лорел уже нет в живых. Глаза старухи стали чересчур блестящими. Ей уже и так многое было известно. Горечь застыла в складке ее губ, как предчувствие собственной смерти.

Еще раз, помолчав, она обратилась ко мне:

— Но вы же приехали сюда не для тога, чтобы выслушивать мои жалобы. Зачем вы приехали?

— Я хочу посмотреть это ранчо.

— Для чего? Земля там истощена. И в лучшие-то годы она была почти пустыней. Мы больше способствовали разведению хищных птиц, чем занимались скотоводством. А после того, как Джаспер и Лорел сбежали неизвестно куда, мы отказались от ранчо, чтобы не платить налога.

— По-моему, сейчас там ваш правнук Дэйвид.

— Вот как? А вы знаете Дэйвида?

— Яс ним встречался.

Она быстро посчитала.

— Он уже, должно быть, взрослый.

— Вполне взрослый. Ему девятнадцать лет.

— А чем он занимается? — заинтересовалась она, но по тону ее было слышно, что она не надеялась получить очень-то обнадеживающий ответ.

— Да в общем-то ничем.

— Наверное, пошел в своего отца. Джаспер вечно носился с какими-то мечтами, но этим все и кончалось. — Она повернула одно колесо своей коляски и теперь сидела лицом ко мне. — Если вам известно, где Дэйвид, может, вы знаете, и где Джаспер?

— Нет. И где Дэйвид, я тоже не знаю. Я надеялся, что вы подскажете мне, как найти ранчо.

— Пожалуйста, если только его не унесло ветром, который гуляет по каньонам. Вы знаете Родео Сити?

— Я там бывал.

— Когда доберетесь до центра города, где на одном углу «Родео-отель», а на другом — полицейский участок, сверните направо. Затем вы проедете мимо стадиона, минуете перевал и через двадцать миль очутитесь в маленьком поселке под названием Сентервиль. Когда-то я преподавала там в школе. От Сентервиля еще двенадцать миль к северу. Найти ранчо нелегко, особенно в темноте. Вы хотите поехать туда сегодня?

— Да.

— Тогда лучше спросите в Сентервиле. Там каждый знает, где находится ранчо Крагов. — Она помолчала. — Странно, но почему-то представителей каждого поколения нашей семьи тянет туда. А место это несчастливое. Наверное, семья у нас несчастливая.

Я не стал ее разубеждать. То немногое, что я знал об их семье, — одиночество Элберта Блевинса, страшный конец Джаспера, а через пятнадцать лет — Лорел, склонность Дэйви к насилию — только подтвеждало слова миссис Краг.

Она сидела, стиснув кулаки.

— Если увидите Дэйвида, скажите, ему, где живет его прабабушка. Только не знаю зачем. Деньги, которые у меня есть, нужны мне самой. Я плачу здесь шестьсот долларов в месяц. Нет, если он не спросит, не говорите ему про меня. А то Джаспер опять сядет мне на шею. Или Лорел. Она была очень милой девушкой, но тоже оказалась неблагодарной. Я взяла ее к себе в дом, делала для нее все, что могла, а она отвернулась от меня.

— Лорел тоже с вами в родстве?

— Нет. Она приехала из Техаса. Ею интересовался один очень богатый человек. Он и прислал ее к нам.

— Не понимаю.

— А вам и не надо понимать. Про Лорел я говорить не хочу. Она мне не дочь и не внучка, но я любила ее больше всех.

Опа перешла на шепот. В комнату, вместе с шепотом вошло прошлое. Я встал.

Элма Краг подала мне узловатую, но по-прежнему тонкую руку.

— Когда будете выходить, прибавьте громкость. Послушаю лучше других людей.

Я усилил звук телевизора и прикрыл за собой дверь.

ГЛАВА 20

В приемной осталось не более шести «беженцев». Средних лет санитар потихоньку разгонял их по комнатам.

— Пора спать, друзья, — говорил он.

В дверях появился Джек Флайшер. Глаза его остекленели от усталости и спиртного.

— Я хотел бы повидать миссис Краг, — обратился он к санитару.

— Извините, сэр, но часы посещений истекли.

— У меня очень важное дело.

— Ничем не могу помочь, сэр. Я здесь не распоряжаюсь. А наш управляющий в Чикаго на совещании.

— Хватит болтать, — повысил голос Флайшер. — Я представитель закона.

Лицо у него налилось кровью. Он порылся у себя в карманах и, вытащив бляху, показал ее санитару.

— Это ничего не меняет, сэр. Я действую согласно приказу.

И вдруг ни с того ни с сего Флайшер дал санитару пощечину. Тот упал, но тотчас же поднялся. Одна сторона его лица была красной, другая — белой. Старики молча следили за происходящим.

Я, зашел Флайшеру со спины и взял его в «рычаг». Он был рослым и сильным. Только таким способом я мог его обезвредить.

— Он что, ваш приятель? — спросил меня санитар.

— Нет.

Хотя в некотором смысле Флайшер был моим. Но не приятелем. Я вывел его на улицу и там отпустил. Он вытащил автоматический пистолет.

— Вы арестованы, — объявил он мне.

— За что? За то, что помешал нарушению общественного порядка?

— За оказание противодействия офицеру полиции при исполнении служебного долга.

Он сверкал глазами и брызгал слюной. Пистолет в его руке был на вид тридцать восьмого калибра, вполне достаточного, чтобы уложить меня навсегда.

— Хватит, Джек, и уберите свою пушку. Вы не у себя в округе, и есть свидетели.

Санитар и его подопечные, стоя у входа, наблюдали за нами. Джек Флайшер повернулся посмотреть на них, и в эту секунду я, выбив оружие у него из рук, схватил пистолет раньше, чем он успел нырнуть за ним. Стоя на четвереньках и вдруг превратившись в собаку, он гавкнул на меня:

— За это я тебя упрячу. Ты забыл, что я офицер?

— Тогда и держите себя как подобает.

Санитар подошел ко мне.

— Мы бы хотели обойтись без неприятностей. Может, вызвать полицию, а?

— Нет необходимости. Как вы считаете, Флайшер?

— Я сам полиция, черт побери!

— Нет, в этом округе у вас нет прав. Кроме того, я слышал, что вас отправили в отставку.

— А кто ты такой, черт побери? — покосился на меня Флайшер. Глаза его в сумраке мерцали желтоватым огнем.

— Я частный детектив. Моя фамилия Арчер.

— Если ты не хочешь, чтобы у тебя отобрали лицензию, верни мне оружие. — И он протянул мощную красную руку.

— Сначала давайте побеседуем, Джек. И пора вам извиниться перед человеком, которого вы ударили.

Уголок рта у Флайшера приподнялся, словно он застонал от боли. Для избалованного подчинением полицейского принести извинение было жестоким и непривычным наказанием.

— Извини, — буркнул он, не глядя на санитара.

— Ладно, — махнул рукой санитар.

Он повернулся и, шагая с достоинством, поднялся вверх по ступенькам. Старики тоже вошли в дом. Дверь, звучно чавкнув, захлопнулась за ними.

Мы с Флайшером подошли каждый к своей машине и, прислонившись к ним спиной, молча глядели друг на друга.

— Мой пистолет, — напомнил он. Пистолет был у меня в кармане.

— Сначала поговорим. За чем вы охотитесь, Джек?

— Я работаю по одному старому делу. Несчастный случай с летальным исходом, который произошел много лет назад.

— Если известно, что это несчастный случай, зачем им снова заниматься?

— А я его не закрывал. Не люблю незавершенных дел.

Он уклонялся от ответов, отделываясь общими фразами. Я попытался встряхнуть его.

— Вы знали Джаспера Блевинса?

— Нет. Никогда его не встречал, — не стал хитрить он.

— Но вы знали его жену Лорел?

— Может, и знал. Но не так близко, как думают некоторые.

— Почему вы не заставили ее опознать тело ее мужа?

С минуту он молчал. А потом спросил:

— Записываешь наш разговор на пленку?

— Нет.

— Ну-ка, отойдем от машины, приятель!

Мы пошли по аллее. Свод из пиний был спустившимся на нас черным небом. В сгустившейся тьме Флайшер стал более разговорчивым.

— Признаю, пятнадцать лет назад я допустил ошибку. Но только это я и готов признать. Я не собираюсь рыться в мусоре, а потом рассыпать его у себя на крыльце.

— Какую ошибку, Джек?

— Поверив этой девчонке.

— Лорел сказала, что человек, который попал под поезд, не ее муж?

— Она многое, что сказала. В основном врала. Обвела меня как мальчишку.

— Зачем сваливать всю вину на нее? Опознать погибшего было вашей обязанностью.

— Не учи меня моим обязанностям. За тридцать лет моей службы в полиции в нашем округе погибло под колесами поезда, наверное, не меньше сотни бродяг. Одних можно было опознать, других нет. Вот и у этого ничего при себе не было. Откуда было известно, что он не такой же бродяга, как все прочие?

— А чем он был не такой?

— Тебе не хуже меня известно, чем.

— И все-таки?

— Больше я ничего не скажу. Я думал, мы обменяемся мнением. А ты только расспрашиваешь, а сам ничего не говоришь.

— Вы тоже не сказали мне ничего такого, что могло бы пригодиться.

— А ты вообще мне ничего не сказал, и точка, — заявил он. — Чего ты добиваешься?

— Ничего не добиваюсь. Я занимаюсь похищением Стивена Хэкетта.

— Чем? — Он тянул время.

— Не прикидывайтесь, будто ничего не знаете про Хэкетта. Вы прочли про него в сан-францисской газете.

Он чуть повернулся и во тьме посмотрел мне в лицо.

— Значит, это ты следил за мной во Фриско? Какого черта я тебе понадобился?

— Не вы лично. Просто наши дела чем-то связаны. Сын Джаспера Блевинса Дэйви, который куда-то затерялся во всей этой потасовке, вырос и стал взрослым. Он-то и похитил Хэкетта.

Я услышал, как Флайшер быстро втянул в себя воздух, потом медленно его выдохнул.

— В газете сказано, что у этого Хэкетта куча денег. — Это был вопрос.

— Да, немало.

— И мальчишка Джаспера Блевинса требует выкупа?

— Пока разговоров о выкупе я не слышал. По-моему, он хочет прикончить Хэкетта, если уже не прикончил.

— Боже мой! Ни в коем случае! — выкрикнул Флайшер так, будто его собственной жизни угрожала опасность.

— Вы знаете Хэкетта? — спросил я.

— В жизни не видел. Но он ведь при деньгах. Значит, приятель, нам с тобой не мешало бы объединиться.

Мне не нужен был Флайшер в качестве компаньона. Я ему не верил. С другой стороны, он знал об этом деле то, что никому из оставшихся в живых не было ведомо. И в округе Санта-Тереса был как у себя дома.

— Вы помните ранчо Крагов возле Сентервиля?

— Да. Я знаю, где оно находится.

— Вполне возможно, что Дэйви Блевинс прячет Стивена Хэкетта на ранчо.

— Тогда поехали туда, — сказал Флайшер. — Чего мы ждем?

Мы подошли к машинам. Я отдал пистолет. Глядя на Флайшера в полутьме, я вообразил себе, будто смотрюсь в тусклое кривое зеркало и вижу самого себя.

О смерти Лорел Смит не было сказано ни слова.

ГЛАВА 21

Мы решили ехать на машине Флайшера, потому что она была новой и быстроходной, и вести ее попеременно. Свою машину я оставил возле открытой всю ночь бензоколонки в Канога-парк, неподалеку от дома Кита Себастиана. Что бы ни случилось, все равно мне сюда возвращаться.

Я сидел за рулем, а Флайшер дремал рядом со мной на переднем сиденье. Мы поднялись в Сан-Фернандо-Вэлли, миновали главный перевал и вернулись через Камарильо к совсем уже темному океану. Но стоило нам пересечь границу округа Санта-Тереса, как Флайшер, словно почуяв родную территорию, тотчас проснулся.

В нескольких милях к югу от границы, когда мы очутились на совершенно пустынном участке шоссе, Флай-шер велел мне остановиться возле небольшой рощи из эвкалиптовых деревьев. Я решил, что ему требуется выйти. Однако, когда я остановился на обочине, он из машины не вылез.

Не поднимаясь с сиденья, он повернулся ко мне и рукояткой пистолета, в которой была еще и обойма с патронами, ударил меня по голове. Я потерял сознание. Через некоторое время окутывавшая меня тьма была нарушена какими-то сновидениями. Вращались огромные колеса, колеса вечности и неизбежности, а потом они превратились в тепловоз, который, сверля тьму своим единственным глазом, мчался прямо на меня, а я в беспомощности лежал поперек рельсов.

Тепловоз загудел, но гудок его не был похож на гудок поезда, и я не лежал на рельсах, и это был не сон. Я сидел прямо на шоссе, на той его полосе, где машины шли на север. И на меня, беспрерывно сигналя, мчался грузовик весь в огнях, как рождественская елка.

Визжали тормоза, но было ясно, что грузовик не успеет остановиться. Я лег и смотрел, как он надвигается и как за ним исчезают звезды. Потом звезды опять появились, и я почувствовал, что по жилам у меня бежит заледеневшая было кровь.

С юга шли машины. Я сполз с дороги, чувствуя себя крохотным и неуклюжим, как кузнечик. Свидетелями что-то бормотали и стонали на ветру эвкалипты. Я полез за пистолетом. Он исчез.

Водитель грузовика, съехав на обочину, остановился, выставил световой сигнал и с фонариком в руках кинулся ко мне.

— Эй, вы живы?

— По-моему, да. — Я поднялся, с трудом держа голову.

Он сунул фонарик мне в лицо. Я зажмурился и чуть не упал.

— Эй, у вас все лицо в крови. Разве я вас задел?

— Нет. Это меня стукнул и бросил на шоссе один мой приятель.

— Может, вызвать полицию, а? Или «Скорую помощь»?

— Да нет, не нужно. Лучше подбросьте меня до Санта-Тересы.

Он согласился не сразу. На лице у него было написано и участие и подозрение. Его смущала кровь на лице. Приличных людей не бьют и не бросают на шоссе.

— Ладно, — сказал он без энтузиазма. — Это я могу.

Он довез меня до окраины Санта-Тересы. Бензозаправочная станция еще была открыта, и я попросил водителя грузовика остановиться возле нее.

Дежурил Фред Крэм, тот, у которого одна нога была в ортопедическом ботинке. Он, по-видимому, меня не узнал. Я прошел в туалет и умылся. Голова над виском была разбита и припухла, но рана не кровоточила.

На стене кто-то написал: «Старайтесь договориться, а не воевать». Я засмеялся. Смех болью отдался в голове.

Я вышел на воздух и спросил у Фреда Крэма, можно ли мне позвонить. Теперь он меня узнал.

— Нашли девушку?

— Нашел. Большое спасибо.

— Не стоит. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

— Сейчас мне нужно позвонить человеку, который живет у вас в Санта-Тересе.

Стрелки электрических часов в конторе бензозаправочной станции стояли на двенадцати. Опять звоню Лэнгстонам ровно в полночь. Я нашел в телефонном справочнике их номер и набрал его.

— Квартира Лэнгстонов, — приглушенным голосом ответил Генри Лэнгстон.

— Говорит Арчер. Не сердитесь, пожалуйста, за столь поздний звонок.

— А я все думал, куда вы делись, — оживился он. — Местная газета только и кричит про Дэйви.

— Хэнк, я, по-моему, знаю, где он. Но и Флайшер тоже знает. Он уже едет туда. Как вы насчет того, чтобы совершить еще одну ночную прогулку?

— Куда?

— На ранчо возле Сентервиля. Это на севере округа.

— И Дэйви там с Хэкеттом?

— Пятьдесят на пятьдесят, что да. Возьмите оружие.

— У меня только пистолет тридцать второго калибра.

— Сгодится. И захватите фонарик.

Я объяснил ему, где я. И пока я ждал его возле конторы, Фред Крэм запер на замки помпы и выключил верхний свет.

— Извините, — сказал он мне, — пора закрываться.

— Закрывайтесь. За мной через несколько минут подъедут.

Но он не спешил и смотрел на мою разбитую голову.

— Это сделал Дэйви Спеннер?

— Нет. Я еще не нашел его.

— Это он был с той девушкой здесь вчера вечером. Я сначала не узнал его, он очень изменился. Но когда я прочел про него в газете… У него и правда кто-то был в багажнике.

— Я знаю. Вы давно знакомы с Дэйви?

— Мы один год учились вместе в школе. Только я уже кончал, а он был на два класса ниже. Тогда он ни в чем плохом замечен не был, был маленьким и худеньким, вырос он уже потом. Вот почему я его вчера не узнал.

— Если вы опять увидите его, Фред, дайте мне знать. — Ия вручил ему свою визитную карточку. — Звоните мне в любое время и за мой счет, разумеется.

Он взял карточку с явной неохотой.

— Я не совсем это имел в виду.

— А что?

— Как оборачивается жизнь. Я зарабатываю на жизнь продажей бензина, а Дэйви сделался преступником.

Высказавшись и облегчив душу, он выключил свет в конторе и запер дверь. Но из вежливости не ушел до тех пор, пока с шоссе к нам не съехал, остановившись возле его драндулета, автофургон Лэнгстона.

Пожелав Фреду спокойной ночи, я сел в фургон. Лэнгстон ощупал взглядом мое лицо и голову.

— Что с вами? Врач нужен?

— Не сейчас. Я и так уже отстал от Флайшера самое меньшее на полчаса.

— А откуда он взялся в этой истории?

— Он был в ней с самого начала. Вам это известно. Я допустил ошибку, когда решил работать с ним на пару. Наше содружество длилось около часа. А потом он нанес мне удар по голове и выбросил на шоссе.

Хэнк свистнул.

— Может, сообщить в полицию?

— Нам от них не выбраться. Вы захватили фонарик и пистолет? — поинтересовался я.

— Они здесь, в ящичке. Я чувствую себя так, будто меня отдали в подмастерье преступнику.

Его шутка прозвучала чуть натянуто, но я не попытался его разубеждать.

— Тогда вперед, подмастерье!

Лэнгстон выбрался на автостраду и помчался на север. Затем шоссе снова вернулось к океану. Здесь ночное небо было по-прежнему чистым, а из-за горизонта на нас поглядывал белый лик луны. Я узнал перекресток, где мы накануне нашли Сэнди.

Мысль о девочке все время мучила меня. Я смотрел на луну, и она напоминала мне Сэнди. Луна была белой и сияла как символ чистоты, но другая ее сторона, скрытая от нас, была темная, холодная, пустынная. Вот и девочка, в зависимости от исхода нашего путешествия, могла обернуться к нам любой из этих сторон.

Если мы привезем Хэкетта живым и невредимым, у нее есть шанс не попасть в тюрьму. Если Хэкетт мертв, ее будущее погибло вместе с ним.

ГЛАВА 22

Лишь после часа ночи мы очутились в Родео Сити. Это был зажатый между шоссе и океаном небольшой городок, где весь берег занят мотелями. Мы съехали с шоссе на главную улицу, которая шла параллельно шоссе и чуть ближе к воде, и тотчас мимо нас с ревом промчались три мотоциклиста в шлемах. Сзади, вцепившись им в спины, сидели девицы с развевающимися по ветру волосами.

Мы нашли поворот с указателем: «До Сентервилл 20 миль» — и стали уходить от воды. Грунтовая дорога вела мимо стадиона с его трибунами, которые в темноте напоминали амфитеатр Древнего Рима. Дорога сначала петляла в предгорье, потом вдруг резко пошла вверх к перевалу. И не успели мы забраться на вершину перевала, как очутились в густом тумане. По ветровому стеклу машины, словно в дождь, побежали струйки воды, и нам пришлось, сбросив скорость, не ехать, а ползти.

В конце перевала по крыше забарабанил настоящий дождь. Стекла в машине запотели. Я перебрался на переднее сиденье и каждые несколько минут протирал стекла, но двигались мы все равно медленно.

Дождь шел всю дорогу до Сентервиля. Время от времени полыхала молния, освещая стоявший по обе стороны дороги густой строй кланяющихся нам деревьев.

Сентервиль — одно из тех селений на западе страны, которые не претерпели больших перемен со дня их основания. Оно состояло из улицы бедных щитовых домишек, уже закрытой на ночь лавки с бензиновой помпой при ней, здания школы с колоколом на крыше и белой пирамидального силуэта церквушки, сверкавшей под дождем в свете наших фар.

Свет горел только в закусочной, рядом с лавкой. Там же, судя по вывеске, торговали и пивом, но на двери уже висела табличка «закрыто». Через стекло было видно, как какой-то человек в белом фартуке трет шваброй пол. Не обращая внимания на ливень, я выскочил из машины и постучался в дверь.

Человек в фартуке затряс головой и показал на табличку «закрыто». Я постучал еще. Прислонив швабру к стойке, он подошел к двери и отворил ее.

— В чем дело? — Это был пожилой человек с лисьим, повидавшим виды лицом и губами любителя поболтать.

Я вошел в закусочную.

— Извините за беспокойство. Не подскажете ли, как добраться до ранчо Крагов?

— Подскажу, но это еще не значит, что вы туда доберетесь. Баззард-крик, наверное, уже разлился вовсю.

— Ну и что?

— А то, что бежит он через дорогу, которая идет к ранчо. Поезжайте, коли есть охота. Тут один малый было попробовал, только что-то пока не вернулся.

— Джек Флайшер?

— Значит, вы Джека знаете? Что там на ранчо, а? — Он доверительно подтолкнул меня локтем. — Женщина у Джека, что ли? Не впервые, между прочим.

— Вполне возможно.

— Ночка, правда, сегодня выдалась никак не для гостей, да и место там не из лучших.

Я позвал Хэнка Лэнгстона. Человек в фартуке сказал, что его зовут Эл Симмонс и что закусочная, равно как и соседняя с ней лавка, принадлежат ему.

Симмонс, расстелив на стойке бумажную салфетку, нарисовал на ней, как нам ехать. Въезд в ранчо в двенадцати милях к северу от Сентервиля. Баззард-крик бежит, когда он бежит, вот с этой стороны ранчо. Если дождь сильный, он наполняется, и вода в нем поднимается очень быстро. Но мы, вполне возможно, успеем через него перебраться, поскольку дождь начался не так давно.

Когда мы уходили, Симмонс сказал:

— На тот случай, если застрянете, у меня есть трактор. Конечно, не бесплатно.

— Сколько же это будет стоить? — поинтересовался Хэнк.

— Зависит от времени. Обычно я беру за трактор десятку в час. От двери до двери, что называется. А вот если вашу машину понесет течением, тогда уж я ничем помочь не смогу. Так что смотрите, чтобы этого не случилось.

Мы тронулись в путь по засыпанной гравием дороге, которой срочно требовалось новое покрытие и которая, казалось, никогда не кончится. С шипением низвергались с небес струи. И молния подавала нам какие-то страшные, но бессмысленные сигналы.

Мы пересекли несколько небольших потоков, выдолбивших желоба поперек дороги. Точно по счетчику в двенадцати милях от Сентервиля нас остановил ручей. Грязно-коричневый в свете фар, рябой от дождя, он заливал дорогу и был на первый взгляд шириной по меньшей мере футов в сто.

— Как по-вашему, Хэнк, сумеем перебраться?

— Не знаю, глубоко ли здесь. Жаль лишиться машины.

Я вынул пистолет и фонарик и положил их во внутренний карман пиджака. Потом снял туфли, носки и брюки и, оставив их в машине, вылез под дождь. Когда я в пиджаке, но без брюк встал перед фарами, Хэнк расхохотался.

Вода была холодной, а гравий колол ноги. И тем не менее я испытывал удовольствие, как давным-давно, когда, держась за руку отца, я впервые вошел в воду на пляже в Лонг-Биче.

Хорошо бы и сейчас держаться за чью-нибудь руку. Хотя вода ни разу не поднялась мне выше, чем до бедер, неслась она так стремительно, что я с трудом держался на ногах. В самом глубоком месте, примерно на середине потока мне пришлось пошире расставить ноги, чтобы не потерять равновесия. Казалось, будто со мной вступили в противоборство две разнонаправленные силы земного притяжения.

Выбравшись за середину потока, я остановился передохнуть и осмотреться. Впереди, там, где поток кончался, я разглядел какую-то серую груду. Я подошел поближе. Это был человек или скорей тело человека, одетого в серый костюм. Шлепая по воде, я вытащил из кармана фонарик и направился прямо к нему.

Это был Хэкетт. Он лежал на спине. Над его физиономией потрудились так, что его было не узнать. Костюм промок насквозь, волосы в грязи.

Он среагировал на свет, попытавшись сесть. Я наклонился и, обхватив его рукой за плечи, помог ему.

— Я Арчер. Помните меня?

Он кивнул. Его голова упала мне на плечо.

— Можете говорить?

— Да, могу. — Голос у него был хриплый, словно у него болело горло, и говорил он так тихо, что я вынужден был приложить ухо к его губам.

— Где Дэйви Спеннер?

— Он убежал. Убил того, другого, и убежал.

— Убил Джека Флайшера?

— Я не знаю, как его зовут. Пожилого человека. Разнес ему выстрелом голову. Ужас какой-то!

— А вас кто избил, мистер Хэкетт?

— Спеннер. Он бил меня, пока я не потерял сознание, а потом, приняв за мертвого, бросил. Я пришел в себя, когда начался дождь. Сюда я еще кое-как дополз, но потом выдохся окончательно.

С другой стороны ручья меня окликнул, замигав фарами, Хэнк. Я крикнул ему, чтобы он не беспокоился, и велел Хэкетту сидеть и ждать.

— Вы меня не бросите? — в полной растерянности спросил он.

— Подождите несколько минут. Мы попробуем подъехать сюда на машине. Если Спеннер сбежал, бояться нечего.

— Слава богу, он сбежал.

Пережитое, по-видимому, сделало Хэкетта робким и почтительным. Я даже стал испытывать к нему симпатию и потому накинул на него свой пиджак.

Держа в одной руке фонарик, а в другой пистолет, я было двинулся через поток в обратном направлении. И тут вспомнил про машину Флайшера. Он умер, значит, можно ею воспользоваться.

Я повернулся к Хэкетту.

— А где машина убитого?

— По-моему, возле амбара я видел машину.

И он махнул рукой куда-то вправо.

Я прошагал по проселку еще ярдов сто или около того и очутился на дорожке, уходящей вправо. Прошедшие и нынешние дожди смыли с нее всю землю, обнажив голые камни. Я пошел по дорожке, страшась того, что мне предстояло увидеть в конце ее.

Первое строение, попавшееся на моем пути, оказалось амбаром, старым, покосившимся, с зияющими в стенах дырами. Я обвел фонариком вокруг. Метнулась, вылетев через дыру, сова-сипуха: в полосе света мелькнула плоская, похожая на человеческую, голова на бесшумных крыльях. Она напугала меня. Словно призрак Джека Флайшера.

Машина его стояла за амбаром, незапертая, но ключа в зажигании не было. Значит, ключ остался у Флайшера в кармане. Я чуть было не отказался от своего намерения воспользоваться его машиной. Но заставил себя подойти к дому.

За исключением одного крыла, крытого плоской кровлей, от дома, кроме каменного фундамента, ничего не осталось. Да и то крыло, что сохранилось, тоже сильно пострадало за многие годы от ненастья. Хлопал на ветру оторванный лист кровельного железа, а покосившаяся дверь висела на одной петле.

Когда, войдя внутрь, я нашел Джека Флайшера распростертым на мокром бетонном полу, он уже тоже стал частью той разрухи, которая царила в доме. В слабом свете моего карманного фонарика его лицо и голова казались покрытыми ржавчиной. Сквозь дыру в крыше на него струйкой текла вода.

Обшаривая карманы Флайшера, я обратил внимание на то, что тело его еще было теплым. Ключи от машины нашлись в кармане брюк, а во внутреннем кармане пиджака — копии документов, сделанные им в Сан-Франциско. Я взял по одной копии себе.

Перед уходом я еще раз обвел фонариком по сторонам. В одном углу располагались двухъярусные нары, какие можно видеть в бревенчатых хижинах старого Запада. На нижних нарах лежал спальный мешок. Еще в помещении был стул, сделанный из деревянной бочки. Возле стула валялась куча нарезанного кольцами и кусками липкого пластыря. На полу около нар были набросаны окурки от сигарет.

Я оставил Флайшера там, где он был, предоставив полиции самой разбираться в деталях, и спустился по скользкому от грязи склону к его машине. Она завелась с первой же попытки. По размытой дождем дорожке я на малой скорости выбрался на проселок и доехал до того места, где меня ждал Хэкетт. Он сидел, уронив голову в колени.

Я помог ему подняться и влезть на переднее сиденье.

— Не надо, Лью, — крикнул мне Хэнк с другой стороны ручья. — Слишком глубоко.

Придется попробовать. Не оставлять же Хэкетта здесь. А перетащить его на себе я не решался. Поскользнусь, его понесет течением, и тогда все наши старания окажутся напрасными.

Я осторожно ввел машину в воду, держа курс на фары Хэнка и надеясь, что дорога тут идет прямо. На какое-то мгновенье в середине пути мне показалось, что машина поплыла. Ее понесло куда-то в сторону, но тут же, задрожав, она замерла, зацепившись за что-то под водой.

Больше ничего не случилось, и мы благополучно перебрались через поток. Поддерживая Хэкетта с двух сторон, мы с Лэнгстоном перетащили его в фургон и уложили на заднем сиденье. Я надел брюки и пиджак, а Хэкетта укрыл ковриком, что лежал в машине на полу. К счастью, в фургоне хорошо работал обогреватель.

Я запер машину Флайшера и оставил ее на дороге. Потом еще раз вернулся к ней и осмотрел багажник. Магнитофонных пленок там не было. Я захлопнул крышку багажника. Двенадцать миль до Сентервиля мы ехали медленно.

Отсутствовали мы, должно быть, часа два, но свет в закусочной все еще горел. Эл Симмонс, зевая, подошел к двери. Вид у него был такой, будто он спал не раздеваясь.

— Я вижу, вам удалось выбраться.

— Да. А Джеку Флайшеру нет. Его застрелили.

— Насмерть?

— Ему разнесли голову из обреза.

— На ранчо Крагов?

— Совершенно верно.

— Подумать только! Между прочим, я всегда думал, что там он встретит свой конец.

У меня не было времени спросить у Симмонса, что он хотел этим сказать. Он проводил меня к телефону за стойкой и сказал, как звонить в полицию Родео Сити. Дежурным оказался помощник шерифа Пеннел. Я доложил ему, что Джек Флайшер убит выстрелом из обреза.

— Джек? — потрясенно переспросил он. — Но я только-только разговаривал с ним. Он заезжал сюда в начале вечера.

— Что он сказал?

— Сказал, что едет на ранчо Крагов. Но зачем, не сказал. Правда, добавил, что, если к утру не вернется, я должен приехать за ним, захватив с собой еще пару полицейских.

— Вам, пожалуй, стоит поехать сейчас. Не ждите до утра.

— Не могу. Второй патрульной машины у нас нет, а моя сломалась, и до января округ нам денег не отпустит. — Пеннел был расстроен и растерян. — Придется вызвать машину из Санта-Тересы.

— А «Скорую помощь»?

— Тоже надо вызвать из Санта-Тересы. Но если Джек умер, зачем ему «Скорая помощь»?

— Не все же умерли. У меня в машине человек, которому требуется помощь. — Я не назвал Хэкетта, потому что надеялся доставить его домой до того, как газетчикам станет известно о его освобождении. — Я привезу его в Родео Сити. Пусть «Скорая помощь» и патрульная машина ждут нас возле участка.

Эл Симмонс сидел у стойки и, не смущаясь, слушал, что я говорю. Когда я положил трубку, он несколько задумчивым тоном заметил:

— Чудно, как иной раз оборачивается жизнь человеческая! Джек больше пятнадцати лет занимал как раз ту самую должность, какую нынче занимает Рори Пеннел. А Рори был тогда у него на подхвате.

— А что общего у Джека было с Крагами?

— Не хочется что-то об этом говорить. — Но глаза у него блестели от желания поведать мне то, что он знает. — Джек умер, а про мертвых плохо не говорят. Кроме того, он был женат, и мне бы не хотелось, чтобы эта история дошла до миссис Флайшер.

— Другая женщина?

— Да. Джек был неплохим малым, но любил бегать за юбками. Еще в начале пятидесятых годов он все крутился вокруг женщины, что жила у Крагов на ранчо. И думаю, сумел ее заполучить, — с кривой усмешкой добавил Симмонс. — Он, бывало, останавливался здесь купить ящик пива, а потом ехал туда и проводил там с ней ночь. Но судить его я не берусь. Лорел Блевинс была лакомый кусочек.

— А что говорил ее муж?

— По-моему, он ничего не знал. Блевинса почти никогда не было дома. Все свое стадо он порезал. И если не охотился, то бродил по холмам с такой штукой, какую таскают художники…

— С мольбертом?

— Да. Строил из себя художника. Но и он, и его жена, и мальчишка — все они жили как индейцы-диггеры в этом выгоревшем дотла доме. И женщину ту судить нельзя, что она потянулась к Джеку. Пятнадцать лет назад он был красивым малым и при деньгах — брал с игорных заведений. А когда Блевинс бросил ее, Джек нашел ей пристанище у Мейми Хейдждорн. Мне об этом сама Мейми рассказала.

— А что случилось с Блевинсом?

— Ушел, и все. Он был от рождения неудачником.

— А мальчишка?

— Не знаю. Потерялся где-то во всей этой неразберихе.

Вот и оставался бы где-то, подумал я, вместо того чтобы являться сюда и мстить за прошлое, которое нельзя изменить даже с помощью обреза.

Я спросил у Эла Симмонса про Дэйви, и Симмонс припомнил, что вроде накануне утром кто-то, не то мужчина, не то мальчишка, на зеленом «дарте» свернул в сторону ранчо. Нет, он не видел и не слышал, чтобы кто-нибудь ехал сегодня в обратном направлении.

— А можно оттуда выбраться другим путем?

— Можно, через северо-западный перевал. Но для этого, особенно в такую погоду, как нынче, все четыре колеса машины должны быть ведущими.

Снаружи засигналил Лэнгстон. Мне нужно было сделать еще одно дело. Я позвонил в дом Хэкеттов в Малибу, попросил к телефону Рут Марбург и сказал ей, что везу ее сына домой.

Она расплакалась. Потом засыпала меня вопросами, но я не стал отвечать. Я сказал ей, что мы приедем на «Скорой помощи» и что, хотя Хэкетт, по-видимому, серьезно не пострадал, тем не менее он истощен и несколько часов пролежал под дождем. Пусть лучше к нашему приезду вызовет врача.

— Мы приедем в шесть утра, — добавил я.

ГЛАВА 23

Помощнику шерифа Рори Пеннелу было лет сорок или около того. Костлявый, с пышными каштановыми усами, он заметно заикался, хотя, вполне возможно, дефект этот усилился после известия о смерти Джека Флайшера. Пеннел казался искренне расстроенным. Пока мы разговаривали, он то и дело хватался за рукоятку пистолета, висевшего у него на боку.

Я с удовольствием бы побыл в Родео Сити подольше, чтобы побеседовать с Пеннелом и Мейми Хейдждорн да и с любым другим, кто помог бы мне воссоздать прошлое. Джек Флайшер, по-видимому, имел самое непосредственное отношение к смерти Джаспера Блевинса. Но теперь эта мысль приобрела чисто теоретическое значение, и поэтому с ней можно было не спешить. Сейчас важно было доставить Стивена Хэкетта домой.

Двое полицейских, явившихся из Санта-Тересы, охотно взялись бы его сопровождать. Это было сравнительно легкое и безопасное задание, да и в газеты можно попасть. Но я напомнил им, что на ранчо Крагов лежит тело Джека Флайшера. А где-то в горах к северу от ранчо, вероятно, застрял в непролазной грязи его убийца.

Я попрощался с Хэнком, и мы с Хэкеттом в карете «Скорой помощи» помчались в южном направлении. Я сидел на полу рядом с носилками, на которых лежал Хэкетт. Он чувствовал себя лучше. Ему оказали первую помощь, и через соломинку он выпил чашку бульона. Я решил задать ему несколько не терпящих отлагательства вопросов.

— Кто ударил Лупе? Сэнди Себастиан?

— Да. Она ударила его по голове монтировкой, и он потерял сознание…

— А вам она нанесла оскорбление действием?

— Непосредственно нет. Но пока мальчишка держал меня под прицелом, она связала мне руки и ноги, залепила рот и завязала глаза. — Он вытащил из-под одеяла руку и потрогал себе глаза. — Потом они положили меня в багажник ее машины. Вот там было по-настоящему страшно. — Он поднял голову. — Сколько времени прошло с тех пор?

— Около тридцати шести часов. У нее была причина ненавидеть вас?

— Наверное, была, — медленно ответил он. — Но какая, понятия не имею.

— А у парня?

— Я никогда его раньше не видел. Он вел себя как ненормальный.

— В чем это выражалось?

— По-моему, он не совсем понимал, что делает. Он даже положил меня на рельсы. Я знаю, это звучит, как в мелодраме, но он в самом деле хотел, чтобы я попал под поезд. Девочка убежала, и тогда он передумал. Завез меня куда-то и держал там в заключении. Большую часть дня — вчера, что ли? — он относился ко мне довольно сносно. Развязал меня и позволил немного походить. Дал попить воды, угостил хлебом и сыром. Разумеется, обрез был всегда при нем. Он лежал на нарах, нацелив его на меня. Я сидел на стуле. Вообще-то я не трус, но спустя некоторое время я почувствовал, что нервы у меня сдают. Я не мог понять, что он задумал.

— Он говорил о деньгах, мистер Хэкетт?

— Я говорил. Предлагал ему большие деньги. Он ответил, что деньги ему не нужны.

— А что ему было нужно?

Хэкетт долго молчал.

— Он, по-видимому, сам не знал. Он жил как во сне. Вечером накурился марихуаны и совсем перестал соображать. Болтал о каком-то мистическом обряде, где мне, по-видимому, предстояло сожжение на костре.

— Он так сказал?

— Не совсем. Он предложил будто бы в шутку, чтобы мы с ним образовали музыкальную группу. И даже придумал для нее несколько названий, вроде, например, «Жертвоприношение». — И совсем тихо Хэкетт добавил: — Он не шутил. По-моему, он в самом деле решил меня убить. Только не сразу. Ему хотелось продлить мои мучения подольше.

— Почему?

— Я не психолог, но мне кажется, что он видел во мне своего отца. К концу вечера, когда он совсем ошалел от марихуаны, он начал называть меня папой. Не знаю, кто есть или был его отец, но парень, должно быть, его ненавидит.

— Его отец попал под поезд, когда мальчику было три года. И это случилось у него на глазах.

— Господи боже! — Хэкетт даже привстал. — В таком случае многое становится понятным, правда?

— Он говорил о своем отце?

— Нет. Я не старался поддерживать разговор. В конце концов он задремал. И только я собрался броситься на него, как появился этот второй, Флайшер, что ли? Он, наверное, считал, что в доме никого нет. Вот парень и выпустил в него заряд из обоих стволов. Флайшер тут же испустил дух. Я выбежал на улицу. Парень меня поймал и избил до потери сознания.

Он упал на носилки, выставив вперед локти, словно боялся, что Дэйви снова пройдется кулаками по его лицу. Остальную часть пути мы молчали. Сначала дыхание Хэкетта было сиплым, потом он успокоился и заснул, дыша уже совсем равномерно.

Я расстелил на вибрирующем от движения полу одеяло и, пока на смену ночи шел день, тоже поспал. Проснулся я с ощущением чего-то хорошего. Мы со Стивеном Хэкеттом прибыли назад живые и почти невредимые. Но страх не покидал его. Даже во сне он стонал и прикрывал голову руками.

Всходило солнце. В Малибу возле таблички с надписью: «Частное владение. Посторонним вход запрещен» — карета остановилась. Водитель не знал, где свернуть, и помахал в окошко, зовя меня к себе.

Я сел рядом с ним, а санитар влез в салон к Хэкетту. Мы отыскали левый поворот и помчались вверх к воротам поместья Хэкеттов.

Было шесть с минутами. На перевале нас приветствовало утреннее солнце во всей своей красе.

Рут Марбург и Герда Хэкетт вышли из дома вместе. Лицо у Рут обострилось и похудело, глаза были затуманенные, но веселые. Тяжело переваливаясь, она подбежала ко мне, схватила меня за руки и благодарила, благодарила. Потом она обернулась к сыну, которого санитары и шофер вытаскивали из кареты, наклонилась над ним и обняла его, плача и вслух ужасаясь его лицом.

Герда Хэкетт стояла за ее спиной. Вид у нее был обиженный, словно она была недовольна тем, что Рут опередила ее в проявлении чувств. Но она тоже обняла Хэкетта. Тем временем Сидни Марбург и доктор Конверс стояли в стороне, наблюдая за происходящим.

С ними стоял еще один человек, лет под пятьдесят, с тяжелыми плечами и квадратным неулыбчивым лицом. Держал он себя так, будто был здесь главным. Когда Хэкетт, нетвердо встав на ноги, не захотел, чтобы его внесли в дом на носилках, а пожелал войти на собственных ногах, этот человек помог ему. Доктор Конверс поплелся вслед за ними, явно чувствуя себя лишним.

Рут Марбург меня удивила. Я на время позабыл об обещанных ею деньгах. Она же помнила. И безо всяких разговоров повела меня в библиотеку, где выписала чек.

— Только оприходовать его вы сумеете не раньше, чем через неделю. — Она встала и помахала чеком, чтобы быстрее высохли чернила. — У меня нет такой суммы в банке. Часть денег мне придется перевести из другого банка и, кроме того, реализовать кое-какие ценные бумаги.

— Я не спешу.

— Отлично. — Она вручила мне маленький желтый листок. На нем была обещанная сумма.

— Необычная вы женщина, — сказал я. — Среди богатых людей большинство готово из-за цента удавиться.

— Я не всегда была богатой. А сейчас у меня денег больше, чем я могу истратить.

— У меня теперь тоже.

— Не заблуждайтесь. Сто тысяч в наши дни — деньги небольшие. Половину у вас заберет дядюшка Сэм. Если хотите моего совета, вложите вторую половину в недвижимость и любуйтесь тем, как она будет расти в цене.

Почему-то у меня не было уверенности, что именно так я сумею поступить. Пряча чек в бумажник, я испытывал какое-то возбуждение, которое мне самому было не по душе. И еще мною владело чувство, будто не чек принадлежит мне, а я вдруг сделался его собственностью.

Рут Марбург подошла и погладила меня по щеке. Нет, это был не мимолетный жест, это тоже был жест собственника.

— Вы счастливы, Лью? Можно мне называть вас просто Лью?

— Да, и еще раз да.

— Что-то нерадостный у вас вид. А должен быть радостный. Вы столько сделали для нас. Я всю жизнь буду вам признательна.

— Спасибо. — Но благодарить ее не хотелось. Даже в повторно выраженной признательности чувствовалась позиция собственника. Она не давала, она умела только брать.

— Как вам удалось все это раскрыть? — спросила она.

Я предельно коротко поведал ей о том, что смог разузнать у Флайшера, Элберта Блевинса и Элмы Краг, как эти сведения привели меня на ранчо, где прятали ее сына, и что я нашел там.

— У вас была нелегкая ночь, — признала она. — Но прежде чем вы уедете, с вами хочет поговорить мистер Торндайк.

Она вышла и привела человека с тяжелыми плечами. Торндайк оказался агентом ФБР. Рут оставила нас в библиотеке одних, и Торндайк принялся меня расспрашивать, записывая мои ответы на портативный магнитофон.

— Я не собираюсь вас осуждать, — сказал он, — поскольку все завершилось благополучно. Но отправиться на поиски похитителей, заручившись поддержкой лишь школьного учителя, по-моему, чистое безумие. Вы могли кончить тем же, чем кончил Флайшер.

— Я знаю. Но Спеннер не совсем обычный похититель. Не думаю, что он стал бы стрелять в Лэнгстона.

— К счастью, ему такой возможности и не представилось.

Торндайк разговаривал со мной несколько высокомерно, как учитель, опрашивающий не слишком прилежного ученика. Мне же было безразлично. Хэкетта разыскал я, а не он.

ГЛАВА 24

Приехал представитель полиции капитан Обри. Торндайк пошел разговаривать с ним. Я закрыл за Торндайком дверь библиотеки и запер ее на ключ. Впервые с тех пор, как я вынул из кармана мертвого Джека Флайшера фотокопии, я остался один.

Я разложил их на столе возле окна и раздвинул пошире занавеси. Копия свидетельства о рождении гласила, что Генриетта Р. Краг родилась в округе Санта-Тереса 17 октября 1910 года и была дочерью Джозефа и Элмы Краг. Документ этот был подписан доктором Ричардом Харлоком из Родео Сити.

Вторая фотокопия оказалась более интересной. Это был кусок первой страницы «Санта-Тереса стар» за 28 мая 1952 года. Под заголовком «Убийство нефтяного магната остается загадкой» жирным шрифтом было набрано: «Разыскивается банда из подростков». А далее шел текст: «Полиция продолжает расследование убийства, имевшего место 24 мая на пляже в Малибу. Жертва — житель города известный нефтяной магнат пз Техаса Марк Хэкетт. По словам помощника местного шерифа Роберта Обри, было арестовано, но впоследствии освобождено более десятка подозрительных лиц. Разыскивается группа мотоциклистов, которая была замечена в районе Малибу вечером 24 мая.

Хэкетта застрелили во время прогулки вдоль моря 24 мая вечером. Пропал также его бумажник. Полиция нашла револьвер, опознанный впоследствии как оружие, из которого было совершено убийство. Семья погибшего состоит из его вдовы и сына Стивена».

На той же газетной странице была еще одна заметка под заголовком «Снова смерть на рельсах».

«Родео Сити (от нашего специального корреспондента).

Поезд считается самым дешевым средством передвижения, однако некоторым путешественникам он стоит жизни. За последние несколько лет на довольно пустынном участке железной дороги к югу от Родео Сити зарегистрирован ряд несчастных случаев со смертельным исходом. Тела погибших были обезглавлены, расчленены и подвергнуты прочим увечьям.

Последняя жертва смерти на рельсах, вторая по счету за этот год, была обнаружена вчера помощником шерифа Родео Сити Джеком Флайшером. Удостоверения личности при погибшем не оказалось.

По словам Джека Флайшера, одежда мужчины свидетельствует о том, что он был сезонным рабочим. В карманах у него осталось двадцать с лишним долларов, что исключает попытку ограбления.

Помощник шерифа Флайшер рассказал нашему корреспонденту трогательную подробность. Погибшего сопровождал мальчик лет трех от роду, который, по-видимому, провел ночь возле тела отца. В ожидании дальнейшего расследования ребенка поместили в приют».

Помимо подтверждения того, что мне уже было известно, эта вторая заметка давала понять, что Флайшер умышленно приостановил расследование. Он, конечно, знал, кто погибший, и наверняка заблаговременно выкрал у него удостоверение личности. Наличие денег в кармане ничуть не исключало возможности преднамеренного убийства, которое мог совершить сам Флайшер.

Меня поразило, что оба эти происшествия случились одно за другим с разницей в три-четыре дня. Это, разумеется, могло быть и просто совпадением, но Флайшер, по-видимому, так не считал. Кроме того, очень похоже, что капитан Обри был тем самым помощником шерифа Обри, который занимался расследованием убийства Марка Хэкетта пятнадцать лет назад.

Я застал капитана Обри в гостиной вместе с Торндайком и доктором Конверсом. У Хэкетта никаких серьезных повреждений не обнаружено, объяснил доктор, просто ему довелось пережить довольно серьезное потрясение. Тем не менее доктор категорически возражает, чтобы с его пациента снимали показания, пока он не отдохнет. Агент ФБР и капитан полиции не стали настаивать.

Когда Конверс договорил, я увел его в соседнюю комнату, чтобы никто нас не слышал.

— В чем дело? — раздраженно спросил он.

— Я хочу получить ответ на свой вопрос о Сэнди Себастиан. От чего вы ее лечили прошлым летом?

— Без разрешения пациента я не могу сказать. Мне не позволяет врачебная этика. — Конверс помолчал, а потом его брови полезли вверх. — Это вы уговорили доктора Джеффри позвонить мне вчера?

— Не совсем так. Я задал ему этот же вопрос.

— Не намерен отвечать ни ему, ни вам, — твердо отозвался доктор Конверс. — У девочки и без того куча неприятностей.

— Вот я и стараюсь избавить ее от этих неприятностей.

— Довольно странным манером, не так ли?

Тогда я решил сформулировать вопрос несколько иначе.

— Она что, прошлым летом злоупотребляла наркотиками?

— Я не буду отвечать. — Но по его глазам я понял: «да».

— Психосоматическими средствами?

Любопытство взяло верх над врачебной этикой.

— Почему вы так думаете?

— Я слышал, что она пыталась покончить с собой. Неудачный экскурс с помощью ЛСД иногда может оказаться очень кстати. Вам это отлично известно, доктор, не сомневаюсь.

— Разумеется.

— Может, присядем и поговорим поподробнее?

— Нет, сэр, ни в коем случае. Я не имею права обсуждать личные дела моих пациентов.

— Личные дела Сэнди теперь стали достоянием гласности. И не забывайте, что я на ее стороне.

Конверс покачал головой.

— Прошу извинения, но мне пора в больницу на обход.

— Как себя чувствует Лупе?

— Поправляется.

— А Лупе злоупотребляет наркотиками?

— Откуда мне знать?

Резко повернувшись, Конверс вышел.

В гостиной меня ждал капитан Обри. Торндайк пересказал ему все, что услышал от меня, но у Обри было ко мне еще несколько вопросов.

— Вы ведь имели отношение к этому делу почти с первого дня, — сказал он. — С чего, по-вашему, все это началось?

— Началось это в тот день, когда Дэйви Спеннер познакомился с Сэнди Себастиан. Они оба чувствовали себя обиженными и испытывали неприязнь к своим семьям.

— Про Спеннера я кое-что слышал. Он человек психически неуравновешенный и состоит на учете. Ему не следовало гулять на свободе. — Его серые глаза смотрели холодно. — К счастью, долго гулять ему не удастся. Я связался с Родео Сити. Они нашли «дарт» дочери Себастиана. Машина сидела по брюхо в грязи к северу от ранчо. Полиция округа Санта-Тереса рассчитывает не позже чем сегодня взять Спеннера.

— И что потом?

— Это их забота. — Фраза Обри показалась мне странной, ее можно было понять по-разному. — Его обвиняют в убийстве без смягчающих вину обстоятельств, поэтому судьба его решена. Что же касается девочки, то тут вопрос более сложный. Прежде всего она несовершеннолетняя и никаких правонарушений за ней не числится. Кроме того, на ее счастье, она удрала от Спеннера до того, как он убил Флайшера.

— Сэнди — не преступница. Как только она увидела, что дело принимает серьезный оборот, она сбежала.

— Вам ведь, кажется, удалось с ней беседовать? Интересно, какой бес вселяется в такую девчонку? — Обри был искренне обеспокоен. — Моей дочери тоже шестнадцать лет. Хорошая девочка, но и эта была неплохой. Где у меня гарантия, что и моя собственная дочь в один прекрасный день не надумает разбить человеку голову?

— Мне кажется, Сэнди затаила обиду на Лупе. С то-го-то, вероятно, все и пошло.

— А в чем дело?

— Пока у меня нет доказательств, капитан, я лучше помолчу.

Он наклонился ко мне, лицо у него стало красным, наверное, он думал про собственную дочь.

— Он принуждал ее к сожительству?

— Мне об этом ничего не известно. Но каковы бы ни были их отношения, все это в скором времени прояснится. Люди из отдела по надзору за условно осужденными уж постараются прояснить все детали.

Обри недовольно взглянул на меня и направился к выходу.

— Я хотел поговорить с вами еще кое о чем, — остановил я его. — Пойдемте к вашей машине. Там нас никто не услышит.

Он пожал плечами. Мы вышли из дома. Обри сел за руль, я устроился рядом.

— Вы тот самый Обри, что когда-то служил в полиции Малибу?

— Да. Поэтому-то мне и поручили нынешнее дело.

— Я слышал, что это уже не первое серьезное преступление в семье Хэкеттов?

— Совершенно верно. Мистера Марка Хэкетта застрелили на пляже.

— Удалось ли вам хотя бы собрать сведения об убийце?

— Нет. Такие случаи, когда преступнику удается мгновенно скрыться, расследовать нелегко, — виновато признался Обри. — Вся беда в том, что мы не могли найти ничего общего между грабителем и жертвой.

— Разве причиной убийства послужило ограбление?

— По всей вероятности. У Хэкетта пропал бумажник, а он имел обыкновение носить при себе много денег. Что оказалось, как видите, большой глупостью. На берегу у него был коттедж, где он любил проводить вечера. Вот его и поймали на этой привычке, сумев сорвать немалый куш.

— Кого-нибудь арестовали?

— Мы задержали с десяток подозрительных лиц. Но никого из них обвинить в преступлении не сумели.

— Вы кого-нибудь из них помните?

— Через столько лет? Нет, конечно.

— Я назову вам одного человека. Джаспер Блевинс.

— Нет, не помню, — покачал он головой. — А кто такой этот Джаспер Блевинс?

— Отец Дэйви Спеннера. Если верить старой газете, выходившей в Санта-Тересе, он попал под поезд возле Родео Сити через три дня после убийства Марка Хэкетта.

— И что же?

— Интересное совпадение.

— Возможно. Но такие совпадения встречаются на каждом шагу. Иногда они действительно что-то значат, но чаще — ничего.

— Это, по-моему, значит.

— Вы хотите сказать, что существует связь между этими двумя преступлениями, то есть между убийством Марка Хэкетта и похищением его сына?

— Какая-то связь определенно есть. В газете также упоминалось, что вы нашли револьвер, из которого был убит Марк Хэкетт.

Обри повернулся и с уважением посмотрел на меня.

— Вы недурно поработали, а?

— Удалось вам установить, кому принадлежал этот револьвер?

Обри ответил не сразу.

— Самое странное было то, — наконец сказал он, — что этот револьвер в некотором роде принадлежал самому Хэкетту…

— Что дает возможность предположить, не внутрисемейное ли это дело?

Обри поднял руку, останавливая меня.

— Дайте мне закончить. Револьвер принадлежал Хэкетту в том смысле, что был куплен одной из его нефтяных компаний. И лежал у них в конторе в Лонг-Биче в незапертом ящике стола. О нем забыли, и он исчез, по-видимому, за несколько дней до убийства.

— Не мог ли это быть служащий, которого когда-то обидели?

— Мы произвели довольно тщательную проверку. Но ничего представляющего интерес не обнаружили. Беда в том, что у Хэкетта оказалось немало обиженных среди служащих. Он тогда только перебрался сюда из Техаса и погонял их, как стадо кнутом на техасский манер. Только в Лонг-Биче у него было около пятисот служащих, и добрая половина из них питала к нему жгучую ненависть. Но найти доказательств тому, что его убил кто-нибудь из них, мы не смогли.

— А как называлась его компания?

— «Корпус Кристи оил энд гэс». Марк Хэкетт родился в «Корпус Кристи». Не стоило ему оттуда уезжать.

Обри дружески ткнул меня в плечо и включил зажигание. Я вернулся в дом.

ГЛАВА 25

В картинной галерее я увидел Герду Хэкетт: она стояла, задумавшись, перед картиной, изображавшей человека в путанице геометрических фигур, что, по-видимому, должно было означать единство человека и путаницы.

— Вы любите живопись, миссис Хэкетт?

— Да. Особенно Клее. Это ведь я продала эту картину мистеру Хэке… Стивену.

— Правда?

— Да. В Мюнхене я работала в картинной галерее, в очень хорошей галерее. — В ее голосе слышалась тоска по прошлому. — Там я и познакомилась с моим мужем. Но будь все сначала, я бы не уехала из Германии.

— Почему?

— Мне здесь не нравится. С людьми происходят такие страшные вещи.

— Но вам же вернули вашего мужа.

— Да. — Но веселее она от этого не стала. Она повернулась ко мне, голубые глаза ее были затуманены. — Я очень благодарна вам, честное слово. Вы спасли ему жизнь, большое вам спасибо.

Она притянула меня к себе и поцеловала. Случилось это как-то неожиданно даже для нее самой. Хотела, наверное, выразить каким-то образом свою благодарность, а завершила чем-то другим.

Я поспешил сменить тему разговора.

— Я слышал, вы дружите с Сэнди Себастиан?

— Нет, мы раздружились. Я помогала ей в языках. Но она оказалась неблагодарной.

— Она проводила много времени с Лупе?

— С Лупе? А почему вы спрашиваете?

— Потому что это может оказаться важным. Она часто с ним виделась?

— Конечно, но не в том смысле, что вы имеете в виду. Он иногда привозил ее сюда, а потом отвозил домой.

— Как часто?

— Много раз. Но Лупе женщинами не интересуется.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — вспыхнула она. — Почему это вас так волнует?

— Можно посмотреть его комнату?

— Зачем?

— К вам это никакого отношения не имеет. У него есть комната в доме?

— Нет, он живет над гаражом. Я не знаю, открыто ли там. Подождите, я возьму ключ.

Несколько минут, пока ее не было, я стоял и смотрел на картину Клее. Она нравилась мне все больше и больше. Человек запутался, путаница была в нем самом.

Вошла Герда и вручила мне ключ с биркой, на которой было написано: «Квартира над гаражом». Я пошел в гараж и ключом открыл дверь в квартиру Лупе.

Это была так называемая студия, то есть квартира, состоящая из одной большой комнаты и похожей на вагонное купе кухни. Комната была многоцветной. Ее украшали яркие ткани и изделия работы мексиканских кустарей. Над застланной серапе кроватью висело несколько масок доколумбова периода. Если принять во внимание, что Лупе был простого происхождения, то отказать ему во вкусе нельзя.

Я прошелся по ящикам комода, но не нашел в них ничего криминального. В ящичке над раковиной в ванной оказалась лишь баночка какого-то крема. Зато в кухне на дне какой-то миски я разыскал кусочки сахара, не очень умело обернутые в фольгу.

Всего их было шесть. Я взял три, сложил в носовой платок и спрятал во внутренний карман пиджака.

С лестницы не доносилось ни звука, поэтому я был крайне удивлен, когда дверь у меня за спиной отворилась и вошел Сидни Марбург. На ногах у него были теннисные туфли.

— Герда сказала, что вы пошли сюда. Что тут У Лупе?

— Просто изучаю.

— Что изучаете?

— Его моральный облик и нормы поведения. Он ведь не совсем обычный слуга, а?

— Совершенно справедливо. Лично я считаю, что он подонок. — Бесшумными шагами Марбург подошел ко мне. — Если вы разыщете что-либо его компрометирующее, дайте мне знать.

— Серьезно?

— Абсолютно. Моя жена интересуется искусством, поэтому он делает вид, будто тоже им увлекается, но, кроме Рут, никто в это не верит.

— Между ними существуют какие-то отношения?

— По-моему, да. Он довольно часто приезжает к нам в Бель-Эйр, когда меня нет дома. Один из слуг держит меня в курсе событий.

— Близкие отношения?

— Не знаю, — с болью признался Марбург. — Знаю только, что она ссужает его деньгами, потому что видел несколько погашенных чеков. По словам нашего слуги, Лупе докладывает ей обо всем, что делается в доме ее сына. Все это, мягко выражаясь, дурно пахнет.

— Давно они знают друг друга?

— Практически всю жизнь. Сколько я помню, он всегда работал здесь, если это можно назвать работой.

— Сколько же?

— Лет пятнадцать-шестнадцать.

— Вы знали Хэкеттов, когда Марк был жив?

Вопрос этот почему-то явно ему не понравился.

— Да. Только я не понимаю, что общего между этим и тем, о чем мы говорим. Мы говорим о Лупе.

— Верно. Скажите, в чем еще вы его подозреваете, кроме соглядатайства в пользу вашей жены? Он балуется наркотиками?

— Меня бы это не удивило, — чуть более охотно, чем следовало, ответил Марбург. — Я не раз видел его в состоянии сильного возбуждения. Он либо маньяк, либо наркоман.

— А видели ли вы его когда-нибудь с дочерью Себастианов?

— Нет, никогда.

— Насколько я понял, он довольно часто возил ее.

— Несомненно. Летом она подолгу бывала здесь. — Он замолчал, глядя на меня с любопытством. — Думаете, он давал ей наркотики?

— Я пока не нашел никаких доказательств этому.

— Господи, если б только можно было обвинить его в этом…

Мне не понравилась его радость.

— Успокойтесь. Я не собираюсь заниматься ради вашего удовольствия подтасовкой фактов.

— Никто вас и не просит. — Но он разозлился. По-моему, прежде всего на самого себя за то, что слишком распустил язык. — Если вам здесь больше делать нечего, я отвезу вас домой.

— Поехали, раз вы меня так просите…

— Мне незачем вас просить. Я серьезный художник и занят своей работой.

Несмотря на то, что Сидни Марбург был не слишком вежлив, мне он нравился, или скорей я был вполне в состоянии терпеть его присутствие. Женившись на Рут, он наверняка вступил с собственной совестью в сделку, ибо она была старше него почти на двадцать лет, но, подобно ловкому посреднику, он удержал из этой сделки некоторый процент, частично сохранив свою самостоятельность.

— Звучит как декларация независимости, — заметил я.

Сердитое выражение на его лице сменилось улыбкой, но в ней было нечто от самоосуждения.

— Пошли. Я вовсе не хотел вымещать на вас свою злость. — Мы направились к его «мерседесу». — Где вы живете?

— В западной части Лос-Анджелеса, но мне нужно в Вудлэнд Хиллс. Там стоит моя машина.

— И там же живут Себастианы, верно?

— Да.

— Что с девочкой? Тронулась?

— Стараюсь выяснить.

— Бог в помощь. Извините, что я был так несдержан минуту назад. С удовольствием вас довезу. Просто, когда я попадаю сюда, у меня возникают неприятные ассоциации.

И, словно надеясь уехать от них навсегда, он с такой силой нажал на акселератор, что «мерседес» заревел. Мы понеслись по берегу озера, через плотину и по петляющему спуску выскочили к воротам, где Марбург, выжав тормоз до упора, заставил машину, взвизгнув, остановиться.

— Награждаю вас крестом за выдающийся полет, — сказал я.

— Извините, если напугал вас.

— У меня было два трудных дня. Я надеялся хоть сегодня получить передышку.

— Я же извинился.

Вниз к идущему вдоль океана шоссе Марбург ехал более осторожно. Он свернул на север, а возле Малибу-Кэньон вновь стал уходить от воды. Через несколько минут мы очутились среди гор.

— Красивая получилась бы картина, если бы нарисовать эти горы, — заметил я.

— Не обязательно, — не согласился со мной Марбург. — Из того, что кажется красивым, обычно получается плохая картина. Все живописные предметы или явления уже были использованы. Нужно найти что-то повое. Красота требует большого труда, сказал кто-то.

— Как, например, тот Клее из галереи?

— Да. Десять лет назад я посоветовал Стивену купить Клее. — И добавил: — Стивену нужен совет. Вкус у него ужасный. Во всем.

— Ив женщинах?

— Бедняжка Герда, — простонал Марбург. — Когда она приехала с ним из Германии, ей представлялась la vie en rose[19]. Ее ждало горькое разочарование. Они живут отшельниками, нигде не бывают, никого не принимают.

— Почему?

— По-моему, он боится… боится жизни. Так бывает с людьми — не со всеми, конечно, — у которых есть деньги. И потом еще то, что случилось с его отцом. Странно, но вот уже пятнадцать лет Стивен ведет себя так, будто то же самое должно случиться с ним. И между прочим, чуть не случилось.

— Да, чуть не случилось.

— У вас большой опыт, мистер Арчер. Скажите, способны ли люди накликать беду на самих себя? Заняв, так сказать, выжидательную позицию?

— Интересная мысль!

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Задайте мне его еще раз, когда я покончу с этим делом.

Он кинул на меня удивленный взгляд, и машина сразу очутилась на обочине. С минуту он, сбавив скорость, весь сосредоточился на дороге.

— А я считал, что вы закончили.

— Нет, пока Спеннер на свободе и остались нераскрытыми несколько убийств.

— Несколько?

Вопрос повис в воздухе. Слева от дороги появилось здание тюрьмы предварительного заключения. Марбург с тревогой поглядел на него, словно боялся, что я хитростью завлеку его туда.

— Вы сказали, несколько убийств?

— Помимо убийства Марка Хэкетта, есть еще, по меньшей мере, два.

Пока тюрьма не исчезла за поворотом, Марбург не отрывал глаз от дороги. Заметив площадку для отдыха, он съехал на нее и остановился.

— Кого же еще убили?

— Женщину по имени Лорел Смит. Ей принадлежал небольшой жилой дом в Пэлисейдс. Там ее позавчера и избили до смерти.

— Я читал про нее в утреннем выпуске «Таймс». Полиция считает, что это дело рук сумасшедшего… Садиста, который ее даже не знал.

— Я придерживаюсь другого мнения. Лорел Смит была когда-то замужем за неким Джаспером Блевинсом. Пятнадцать лет назад он погиб, попав под поезд, и случилось это через несколько дней после убийства Марка Хэкетта. Мне удалось выяснить, что Лорел Смит и Джаспер Блевинс — родители Дэйви Спеннера. Я уверен, что все эти преступления, включая и похищение Стивена, связаны между собой.

Марбург сидел неподвижно, и только пальцы его барабанили по рулю, но мне показалось, что он как-то съежился. Потом поднял глаза и, не сдержавшись, бросил на меня мрачный взгляд.

— Может, мне только представляется, но вы что, меня в чем-то обвиняете?

— Возможно. А в чем я могу вас обвинять?

— Смешного тут ничего нет, — обиделся он. — Меня уже один раз обвиняли в том, в чем я не был виноват. Когда убили Марка, меня забрали в участок и целую ночь мучили допросами. У меня было бесспорное алиби, но они в него не верили. Им решение вопроса казалось самым элементарным: раз существует любовный треугольник, значит, убийца я. Я не отрицаю сейчас, да и тогда не отрицал, что мы с Рут были близки. Я обожаю ее, — несколько насмешливым тоном добавил он. — Она в ту пору собиралась разводиться с Марком.

— И выйти замуж за вас?

— И выйти замуж за меня. Поэтому какая польза мне была от смерти Марка?

— Вам, может быть, и не было, а Рут была.

— Не совсем так. Он оставил ей только то, что полагалось по закону. Из-за меня Марк незадолго до смерти написал новое завещание, согласно которому почти все его состояние досталось Стивену. Кстати, у Рут тоже было бесспорное алиби, поэтому я от лица нас обоих категорически отвергаю ваши обвинения.

Но гнева в Марбурге не было. Как и его страсть, гнев принадлежал той его части, которая участвовала в сделке. Не сводя с меня глаз, Марбург говорил осторожно, словно нанятый самому себе в адвокаты.

— Расскажите мне про ваши алиби, просто так, для интереса.

— Я знаю, что не обязан, но расскажу. С удовольствием. В то время, когда Марка убили, Рут и я ужинали с друзьями в Монтесито. Присутствовало больше двадцати человек.

— Почему полицию не удовлетворили ваши алиби?

— Да нет, удовлетворили, но только после того, как они произвели поголовную проверку. Что закончилось только на следующий день. Уж очень им хотелось, чтобы я оказался убийцей. Я их понимаю. Непосредственно с Рут они боялись иметь дело, вот и решили добраться до нее с моей помощью.

— А на чьей стороне был Стивен?

— В ту пору он был за границей, жил там уже несколько лет. Когда умер его отец, он в Лондоне изучал экономику. Я с ним тогда даже не был знаком. Он любил отца, тяжело переживал его смерть. Когда ему сообщили по телефону о гибели Марка, он не сдержался и расплакался. Больше я ни разу не видел, чтобы он проявлял какие-либо эмоции.

— Как это произошло?

— Рут позвонила ему сразу же после звонка Лупе. Мы еще были у наших друзей в Монтесито. Я сам соединил ее с Лондоном, а разговаривала она по другому аппарату в соседней комнате. Известие о смерти отца было ударом для Стивена. Честно говоря, мне было его жаль.

— А как он отнесся к вам?

— По-моему, в ту пору Стивен даже не подозревал о моем существовании. И почти год я старался не попадаться ему на глаза. Так решила Рут, и, по-видимому, это была правильная мысль.

— Почему? Потому что она зависела от Стивена в деньгах?

— Отчасти, наверное, да. Но главное, она его очень любит. Ей хотелось устроить свою жизнь так, чтобы мы оба были при ней, что она и сделала. — Марбург говорил о жене с таким пиететом, будто она была непоколебимый авторитет, божество, а не простая женщина. — Она дала мне… так сказать, стипендию в Сан Мигель ди Альенде. Через несколько минут после прилета Стивена из Лондона я улетел в Мехико. Рут постаралась, чтобы мы не встретились даже на аэродроме, но я видел Стивена, когда он вышел из самолета. В ту пору он был куда менее конформистом, нежели сейчас. Носил бороду, усы и длинные волосы. А когда я наконец с ним познакомился, он держался высокомерно и натянуто — деньги портят человека.

— Как долго вы отсутствовали?

— Я уже сказал, почти год. Именно в том году и произошло мое становление как художника. Я никогда всерьез не учился рисовать, не писал с натуры, не имел случая поговорить с настоящими художниками. В Мексике меня очаровали свет и краски. И я научился их воспроизводить. — Со мной разговаривал тот Марбург, который не участвовал в сделке, а принадлежал самому себе. — Из человека, берущегося за кисть только по воскресеньям, я превратился в художника. А возможным это стало лишь с помощью Рут.

— Чем вы занимались до того, как стали художником?

— Я был чертежником у геологов. Я работал в… нефтяной компании. Скучное это было занятие.

— В «Корпус Кристи оил энд гэс»?

— Совершенно верно. У Марка Хэкетта. Там я и познакомился с Рут. — Он помолчал, уныло опустив голову. — Значит, вы мной уже интересовались?

Я ответил ему вопросом на вопрос.

— А какие у вас сейчас отношения со Стивеном?

— Очень хорошие. Мы следуем разными курсами.

— Позавчера вы сказали, что было бы неплохо, если бы он вообще не вернулся. Тогда бы вам досталась его коллекция картин, сказали вы.

— Я пошутил. Что вы, шутки не понимаете, что ли? — Я ничего не ответил, и он вгляделся в меня пристальным взглядом. — Неужели вы всерьез думаете, что я имею какое-то отношение к тому, что приключилось со Стивеном?

Я опять ничего не ответил. Остальную часть пути до Вудлопд Хиллс он обиженно молчал.

ГЛАВА 26

Я зашел в ресторан на Вентура-бульваре и заказал на завтрак бифштекс с кровью. Затем я забрал свою машину с бензоколонки, где оставил ее накануне, и стал подниматься наверх, к улице, на которой жил Себастиан.

Была суббота, а поэтому, несмотря на ранний час, аккуратно подстриженные площадки для гольфа, расположенные вдоль склона, уже пестрели игроками. Не доехав до особняка Себастианов, я заметил почтовый ящик со знакомой на нем фамилией, остановился и постучал в дверь дома Генслеров.

Дверь открыл светловолосый мужчина. У него почти не было бровей над голубыми навыкате глазами, от чего его тревожный взгляд казался еще тревожнее.

Я объяснил ему, кто я, и спросил, нельзя ли повидать Хейди.

— Моей дочери дома нет.

— А когда она вернется?

— Не знаю. Ее нет в городе, я отправил ее к родственникам.

— Этого делать не следовало, мистер Генслер. С ней захотят поговорить люди, занимающиеся надзором за условно осужденными.

— Не понимаю о чем.

— Она свидетель.

У пего побагровели лицо и шея.

— Ни в коем случае. Хейди — хорошая, воспитанная девочка. С дочерью Себастианов она знакома только потому, что мы живем на одной улице.

— Быть свидетелем — не позор, — сказал я. — Равно как и быть знакомым с человеком, попавшим в беду.

Генслер хлопнул дверью прямо перед моим носом. Я сел в машину и поехал дальше к особняку Себастианов, думая о том, что Хейди, по-видимому, рассказала отцу что-то весьма неприятное, и он был напуган.

Перед особняком Себастианов стоял «ровер» доктора Джеффри. Когда Бернис Себастиан открыла мне дверь, по ее лицу я понял, что опять что-то случилось. Щеки у нее впали, остались одни обтянутые кожей скулы и затравленно светящиеся глаза.

— В чем дело?

— Сэнди пыталась покончить с собой. Она взяла у отца лезвие бритвы и спрятала его в свою собаку.

— В собаку?

— В игрушечного спаниеля. Бритву она, наверное, утащила, когда заходила в ванную. Она пыталась вскрыть себе вены на руках. К счастью, я все время дежурила у ее двери, услышала, как она вскрикнула, и не дала ей серьезно поранить себя.

— Она сказала, зачем она это сделала?

— Сказала, что ей нет места на земле, потому что она мерзкое существо.

— Это в самом деле так?

— Конечно, нет.

— Вы ей это объяснили?

— Нет. Я не сумела.

— Когда это все произошло?

— Только что. Доктор еще здесь. Извините меня, я пойду к ней.

Это была ее дочь, но занимался этим делом я. А потому пошел вслед за ней к Сэнди. Сэнди сидела на краю постели. Левая рука у нее была перевязана, на пижаме пятна крови. За ночь она изменилась. Глаза потемнели, губы плотно сжаты. Теперь от ее миловидности не осталось и следа.

Рядом сидел ее отец, как-то странно держа Сэнди за руку, а над ними стоял доктор Джеффри, убеждая родителей, что девочку следует госпитализировать.

— Я советую положить ее в психиатрический центр в Уэствуде.

— А там не очень дорого? — спросил Себастиан.

— Не дороже, чем в других больницах. Лечение у хорошего психиатра всегда обходится недешево.

Себастиан покачал головой. Висящая складками кожа на лице тоже заколыхалась.

— Не знаю, чем мне расплачиваться. После внесения залога у меня не осталось ни цента.

Сэнди подняла опухшие от слез глаза. Еле двигая губами, она сказала:

— Пусть меня заберут в тюрьму. Это ничего не будет стоить.

— Нет! — воскликнула миссис Себастиан. — Мы продадим дом.

— Сейчас не продашь, — возразил Себастиан. — Нам не выручить даже взятых под залог дома денег.

Сэнди отняла руку.

— Почему вы не дали мне умереть? Тогда все проблемы решились бы сами собой.

— Ценой жизни, — добавил Джеффри. — Я вызываю «Скорую помощь».

Себастиан встал.

— Давайте я сам отвезу ее. «Скорая помощь» тоже стоит немало.

— К сожалению, в этом случае полагается вызвать «Скорую помощь».

Я прошел вслед за Джеффри в кабинет. Он позвонил и попросил прислать «Скорую помощь».

— Да? — Взгляд его был жестким и испытующим.

— Она серьезно больна? — спросил я.

— Не знаю. Что-то с ней явно не то. Но я не психиатр. Вот почему мне и хочется побыстрее показать ее специалисту. Кроме того, следует принять меры предосторожности.

— Думаете, она может решиться на очередную попытку?

— Не исключено. Очень похоже, что она надумает повторить, сказал бы я. Она говорила мне, что уже давно об этом думает, что прошлым летом попробовала ЛСД и ей стало так плохо, что она до сих пор от этого не оправилась.

— Она вам это сказала?

— Да. Вполне возможно, что этим и объясняются те перемены, которые произошли в ней за последние несколько месяцев. Одной дозы иной раз достаточно, чтобы нанести человеку непоправимый ущерб. Она утверждает, что приняла ЛСД всего один раз — одну дозу в сахарной облатке.

— Она сказала, откуда ее взяла?

— Нет. Она явно не хочет кого-то выдать.

Я вынул кусочки сахара, которые нашел у Лупе в кухне, и дал один доктору.

— Я почти уверен, что это из того же источника. Можете вы отдать его на анализ?

— Пожалуйста. А где вы это разыскали?

— В квартире Лупе Риверы. Это ему она позавчера разбила голову. Если я смогу доказать, что он дал ей лсд…

— Я все понял, — вскочил Джеффри. — А почему бы мне не спросить у нее самой?

Мы вернулись в комнату Сэнди, где в ожидании томилась вся семья. Девочка, по обе стороны которой сидели ее родители, посмотрела на нас.

— Вызвали психушку?

— А почему бы и нет? — вдруг как-то странно отозвался Джеффри. — Но теперь моя очередь задать тебе вопрос.

Она застыла в ожидании.

— Кусок сахара, который ты съела в августе прошлого года, тебе его дал Лупе Ривера?

— Предположим. Ну и что?

Доктор ласково взял ее за подбородок.

— Он? Я хочу услышать «да» или «нет», Сэнди.

— Да. Я чуть не спятила. Была сама не своя.

— Он сделал еще что-нибудь с тобой, Сэнди?

Она вырвалась из руки доктора и опустила голову. Лицо ее ничего не выражало, но глаза совсем почернели и смотрели в одну точку.

— Он сказал, что убьет меня, если я кому-нибудь проговорюсь.

— Никто тебя не убьет.

Она недоверчиво посмотрела на доктора.

— К доктору Конверсу тебя возил Лупе? — спросил я.

— Нет. Меня возила Герда… миссис Хэкетт. На шоссе я попыталась выпрыгнуть из машины. Доктор Конверс надел на меня смирительную рубашку. Я пробыла у него в клинике всю ночь.

У Бернис Себастиан вырвался стон. Когда за ее дочерью пришла «Скорая помощь», она поехала вместе с ней.

ГЛАВА 27

И снова шоссе. Я, казалось, превратился в вечного странника. Ехал я, сам не ведая куда, до боли хотелось домой, но очутился я не дома, а в Лонг-Биче, в самом унылом месте на всем белом свете.

Здание, которое занимала «Корпус Кристи оил энд гэс», было солидным четырехэтажным строением; окна его смотрели на порт и портовые трущобы. Я родился и вырос в Лонг-Биче, от нашего дома до порта можно было дойти пешком, а потому хорошо помнил, как через год после землетрясения выстроили это здание.

Я оставил машину на стоянке для посетителей и вошел в вестибюль. Возле входа за барьером сидел одетый в форму охранник. Приглядевшись получше, я узнал его. Это был Ральф Кадди, управляющий из принадлежащего Элме Краг жилого дома в Санта-Монике.

Он меня тоже узнал.

— Нашли миссис Краг?

— Спасибо, нашел.

— Как она? Я так и не сумел выбраться к ней на этой неделе. Работа в двух местах отнимает у меня все силы.

— Для своего возраста она чувствует себя очень неплохо.

— И слава богу. Всю жизнь она была для меня вроде матери. Вам это известно?

— Нет.

— Ей-богу. — Он обеспокоенно вгляделся в меня. — О каких семейных делах вы с ней беседовали?

— Вспоминали ее родственников. Джаспера Блевинса, например.

— Обождите. Откуда вы знаете Джаспера? Вам известно, что с ним случилось?

— Он попал под поезд.

— Так ему и надо, — поучительно произнес Кадди. — Джаспер вечно лез в какие-то передряги. И причинял неприятности и себе и другим. Но Элма всегда была добра к нему. Он ходил у нее в любимцах. — Глаза у него обиженно сузились, словно он до сих пор завидовал Джасперу.

— Какого рода неприятности?

Кадди хотел было что-то ответить, но передумал. С минуту он молчал, соображая, что сказать взамен.

— Ну, например, в отношениях с женщинами. Лорел уже была в положении, когда он женился на ней…

— Сколько лет вы работаете здесь, мистер Кадди? — перебил его я.

— Двадцать.

— В охране?

— Года через три-четыре после прихода сюда я стал охранником.

— Вы помните то лето, когда убили мистера Хэкетта?

— Конечно, помню. — Он бросил на меня тревожный взгляд. — Я к этому никакого отношения не имел. Я хочу сказать, что я даже не знал мистера Хэкетта лично. Я тогда был никто.

— Вас ни в чем и не обвиняют, мистер Кадди. Я пытаюсь разузнать, что можно, про револьвер, из которого застрелили мистера Хэкетта. Этот револьвер, говорят, в свое время выкрали из этого офиса.

— Мне об этом ничего не известно. — На его лице застыло благочестивое выражение. Лжет, понял я.

— Если в ту пору вы служили в охране, то должны помнить, как полиция искала револьвер.

— Не подсказывайте мне, что я должен помнить. — Он сделал вид, что рассердился, и встал, поправляя пистолет, который висел у него на боку. — Чего вы добиваетесь, насильно всовывая мне в голову какие-то мысли?

— По-моему, это задача из невыполнимых, — неудачно пошутил я.

Он взялся за пистолет.

— А ну-ка убирайтесь отсюда! Кто вам позволил прийти сюда, промывать мне мозги да еще оскорблять?

— Извините, если сказал не то. Беру свои слова обратно. Идет?

— Нет, не идет.

— Вы, наверное, думаете, что я охочусь за вами, да? А на самом деле меня интересует Сидни Марбург. Он работал здесь чертежником.

— Никогда про такого не слышал. И больше я на ваши вопросы не отвечаю.

— Тогда я пойду в отдел кадров. — Я направился к лифту. — На каком этаже сидит начальник отдела кадров?

— Он ушел на обед.

— Сейчас еще утро.

— Значит, он еще не пришел. И сегодня его вообще не будет.

Я повернулся и посмотрел Кадди в лицо.

— Хватить болтать глупости. Что вам известно такое, о чем вы не хотите сказать мне?

Он вышел из-за барьера, вытаскивая на ходу свой пистолет. Губы у него были стиснуты.

— Вон отсюда! — выкрикнул он. — Я не позволю вам порочить моих друзей, понятно?

— Разве Марбург ваш друг?

— Опять вы за старое! Опять подсказываете? Не знаю я никакого Марбурга! Он кто, еврей?

— Понятия не имею.

— Я христианин. И благодарите господа бога за это. Не будь я верующим, я пристрелил бы вас как бешеную собаку.

Гнев благочестивого человека и заряженный пистолет — это сочетание меня всегда пугало. Я ушел.

Моя контора на Сансет-бульваре стала приобретать какой-то нежилой вид. В углу приемной плел паутину паук. В окне бились мухи, жужжа так, будто за кем-то гнались. А на всех горизонтальных поверхностях лежал тонкий слой пыли.

Я вытер бумажной салфеткой крышку письменного стола, сел и принялся рассматривать чек, который дала мне Рут Марбург. Поскольку еще неделю его нельзя было оприходовать, я положил его в сейф. Но богатым себя почему-то не почувствовал.

Я позвонил в «Корпус Кристи оил» в Лонг-Биче и связался с начальником чертежного бюро по фамилии Пэттерсон. Он помнил Сидни Марбурга, но отзывался о нем чрезвычайно осторожно. Сид был умелым работником, хорошо чертил, всегда мечтал стать художником, и он, Пэттерсон, рад, что мечта Сида осуществилась.

— Насколько мне известно, он женился на бывшей миссис Хэкетт.

— Я тоже об этом слышал, — сухо подтвердил Пэттерсон.

— Он работал у вас в ту пору, когда убили Марка Хэкетта?

— Да. Примерно в это же время он ушел.

— А почему он ушел?

— Объяснил, что у него появилась возможность получить стипендию для поездки в Мексику.

— Скажите, вы помните о пропаже револьвера, из которого был убит Марк Хэкетт?

— Да, я что-то слышал об этом. — Голос его слабел, будто он куда-то удалялся. — Но наше бюро никакого ответа за это не несет. А если вы намекаете на Сида, то смею вас уверить, мистер, вы очень ошибаетесь. Сид на убийство не способен.

— Рад это слышать. А в чьем ведении был этот револьвер?

— Отдела охраны. Им полагалось оберегать оружие. Только прошу вас не передавать моих слов. У меня нет никакого желания ссориться с начальником охраны.

— Вы говорите про Ральфа Кадди?

— Послушайте, вы и так уже заставили меня сказать больше, чем я имею право. Да и с кем я разговариваю, между прочим? Вы сказали, что работаете в полиции Лос-Анджелеса?

— Я сказал, что работаю с ними. Я частный детектив.

Пэттерсон повесил трубку.

Я уселся поудобнее и постарался привести в порядок свои мысли. Перебрав одно за другим все события и сведения, я пришел к неприятному выводу: в моих рассуждениях отсутствует какое-то связующее звено. Либо я не раскопал что-то до конца.

Тогда я принялся рыться в памяти, зная, что стоит мне лишь тронуть это звено, как связь в моих рассуждениях восстановится. Но заставить подсознание работать, как компьютер, выдавая информацию по нажатию кнопки, дело бесполезное. Рыча, словно дикий зверь, оно только глубже и глубже залезает к себе в берлогу.

От усталости и охватившего меня чувства отчаяния я вообще перестал соображать и решил лечь отдохнуть на кушетке в приемной.

Несмотря на то, что спал я недолго и меня одолевали кошмары, тем не менее проснулся я бодрым. Я сбросил с себя мятую рубашку, побрился и надел свежую сорочку, из тех, что хранил в офисе в стенном шкафу. Затем подошел к окну посмотреть, что за погода.

Стоял прекрасный солнечный день, чуть подернутый туманом. По улице с ревом мчались машины.

На другой стороне остановилась полицейская машина, и из нее вылезли сержант Принс и его партнер Яновски. Только бы не ко мне. Я знал, что плохо им помогаю. Конечно, ко мне.

Не обращая ни малейшего внимания на поток машин, они пересекли улицу. Принс шел на шаг впереди, словно ищейка на поводке, таща Яновски за собой.

Я надел пиджак и встретил их у входа в офис. Они вошли, не спросив разрешения. Принс был мрачен и с трудом сдерживался. Даже светлокожий Яновски весь покрылся пятнами от злости.

— Последнее время вы не доверяете нам, Арчер. Мы решили прийти и спросить почему.

— Я был занят другими делами.

— Какими, например? — недобро поинтересовался Принс.

— Спасал, например, человеку жизнь. Между прочим, спас.

— К счастью для самого себя, — заметил Принс. — Не то пришлось бы спасать собственную шкуру. Кстати, не все еще кончено.

Мне надоело выслушивать их угрозы.

— Ну-ка, смените тон, сержант.

У Принса был такой вид, что он вот-вот меня ударит. Хорошо бы! Подобно большинству людей, я умел наносить только ответный удар.

Яновски встал между нами.

— Дай-ка я с ним поговорю, — сказал он Принсу. И повернулся ко мне: — Что было, то прошло, не будем вспоминать прошлое. Нам бы очень хотелось, чтобы вы работали с нами, помогали нам. Есть такие места, куда только вы можете попасть, такие вещи, которые только вы можете сделать, а мы не можем.

— Что вам надо сделать?

— Этот бывший помощник шерифа… Тот, которого пристукнули во время похищения…

— Джек Флайшер?

— Он самый. Вам, может, и без нас это известно, но я все равно скажу. В течение нескольких недель Флайшер держал квартиру Лорел Смит под наблюдением. Он установил там подслушивающее устройство и, по-видимому, записывал все разговоры на магнитофонную пленку. Нам стало известно, что он совсем недавно покупал пленку и прочее оборудование. Мы считаем, что эта пленка может оказаться весьма полезной.

— Я тоже так считаю.

— Она у вас? — спросил Принс из-за спины Яновски.

— Нет.

— А где?

— Не знаю. Может, у Флайшера дома в Санта-Тересе.

— Мы тоже так думаем, — сказал Яновски. — Его вдова, правда, уверяет, что нет, но это ничего не доказывает. Я говорил с нею по телефону, она чего-то крутит-вертит. Я попытался было заставить действовать полицию из Санта-Тересы, но они категорически отказались. У Флайшера были какие-то связи среди политиканов, и теперь, когда он умер, они делают из него героя. Не желают знать, когда им говорят, что он занимался подслушиванием в квартире покойницы. Конечно, мы можем обратиться наверх…

— Или вниз, — улыбнулся я. — Значит, вы хотите, чтобы я поехал в Санта-Тересу и побеседовал с миссис Флайшер?

— Чем оказали бы нам большое содействие, — отозвался Яновски.

— Пожалуйста. Я и сам думал повидаться с ней.

Яновски пожал мне руку, и даже Принс выдавил из себя улыбку. Они простили мне мои грехи, но только потому, что я им понадобился.

ГЛАВА 28

В Санта-Тересу я добрался после часа дня. В ресторане возле городского суда я съел холодный сандвич и оттуда не спеша пошел к дому Флайшера. Перспектива повторной беседы с вдовой Флайшера меня ни в коем случае не вдохновляла.

Окна дома со стороны фасада были плотно занавешены, отчего дом казался пустым и заброшенным. Дверь открыла сама миссис Флайшер.

Она, судя по всему, миновав различные стадии опьянения, старалась выглядеть трезвой. На ней было вполне приличное черное платье, волосы расчесаны и уложены, а дрожь в руках не очень заметна.

Но меня она, по-видимому, совершенно не помнила. Она смотрела сквозь меня, будто за моей спиной кто-то стоял, а я был прозрачным.

— Вы, наверное, меня не помните, — начал я. — Я вместе с вашим мужем занимался делом Дэйви Спеннера.

— Он убил Джека, — сказала она. — Вам это известно? Он убил моего мужа.

— Да. Примите мои соболезнования.

Бросив взгляд на соседний дом, она придвинулась ко мне вплотную, и, дернув меня за рукав, с конспиративным видом зашептала:

— Это у нас с вами был разговор позавчера? Входите. Я налью вам чего-нибудь выпить.

Я не очень охотно пошел вслед за нею в дом. В гостиной по-прежнему горел свет, словно она решила, что жизнь у нее будет теперь из одних вечеров. В стаканах, которые она принесла, опять оказался джин, чуть разбавленный тоником. Нам, по-видимому, предстояло начать с того, на чем мы остановились.

Она разом опорожнила почти весь стакан.

— Хорошо, что он умер, — сказала она, но особой радости в ее голосе я не услышал. — Правда, хорошо. Джек получил то, что заслужил.

— Почему?

— Вы не хуже меня знаете, почему. Пейте, чего вы ждете?

Свой стакан она уже прикончила. Я отпил немного неприятной на вкус смеси из своего стакана. Я могу выпить, но то, чем меня угощала вдова Джека Флайшера, почему-то напомнило мне, как меня заставляли принимать касторку.

— Вы говорите, что работали вместе с Джеком, — сказала она. — А вы помогали ему делать магнитофонные записи?

— Записи?

— Не пытайтесь меня обманывать. Сегодня утром мне звонил полицейский из Лос-Анджелеса. У него еще такая смешная фамилия, польская, что ли? Знаете его?

— Я знаю сержанта Яновски.

— Правильно, Яновски. Он интересовался, не осталось ли у Джека каких-либо пленок с записями. Сказал, что это очень важно для какого-то дела об убийстве. Оказывается, Лорел тоже убили. — Она придвинулась ко мне, словно желая напомнить, что она-то пока жива. — Слышали об этом?

— Я ее и нашел.

— Ее прикончил Джек, правда?

— Не знаю.

— Знаете. Я по вашему лицу вижу, что знаете. Чего это вы так боитесь рот раскрыть? Я ведь была замужем за Джеком, не забыли? Я прожила с ним тридцать лети помню, какой он бывал бешеный. Из-за чего, думаете, я пристрастилась к спиртному? Когда мы поженились, я капли в рот не брала. Я начала пить, чтобы не думать о том, что он вытворяет.

У нее была манера с удивительным хладнокровием повествовать о чудовищных вещах, но в своих высказываниях она была слишком субъективна, чтобы ей можно было целиком верить. Тем не менее, мне хотелось услышать, что еще она может рассказать.

Она вышла на кухню и вернулась снова с полными стаканами.

— Так как же насчет пленок? — спросила она. — Деньги за них можно получить?

Я не стал раздумывать.

— По-моему, можно.

— Сколько?

— Тысячу долларов.

— Разве это сумма?

— С полиции вам и этого не получить. Возможно, я заплатил бы и больше, если бы знал, что на них записано. Вы их прослушали?

— Нет.

— А где они?

— Не скажу. Мне нужно гораздо больше тысячи. Теперь, когда Джека нет, я решила отправиться в путешествие. Джек никуда меня с собой не брал, ни разу за последние пятнадцать лет. И знаете почему? Потому что куда бы он ни ехал, там его ждала она. Все, больше она его не ждет. — И спустя секунду чуть удивленно добавила: — И Джек не ждет. Они оба умерли, да? Я так часто мечтала об их смерти, что не могу поверить, что их нет в живых.

— Нет.

— Очень хорошо.

Она поднялась с намерением предложить тост, но едва устояла на ногах. Я забрал у нее стакан и поставил его на инкрустированный камушками стол.

— Да упокоятся их души!

— Вот уж никогда не думала, что мне ее будет жалко, — сказала она. — А жалко! Знаете, она ведь была похожа на меня. В молодости я была куда красивее, а Лорел на пятнадцать лет моложе меня. Я часто думала о том, как они там с Джеком ладят. Для нее связь спим тоже не была сплошным весельем.

— Вы в самом деле думаете, что это сделал ваш муж?

— Вы и половины не знаете того, что он натворил. — Она плюхнулась на кушетку рядом со мной. — Расскажи я вам, у вас волосы бы дыбом встали. Грешно так говорить, но я не осуждаю мальчишку, который разнес ему голову. Вам известно, кто он такой?

— Отцом его был Джаспер Блевинс. Матерью — Лорел.

— А вы умнее, чем я думала. — Она прищурилась. — Или это я рассказала вам вчера?

— Нет.

— Наверное, я, да? Или вы узнали там, на севере округа? В Родео Сити об этом все знают.

— Что именно, миссис Флайшер?

— Про Джека и его дела. Он представлял закон, поэтому помешать ему они не могли. Он убил Джаспера Блевинса, сунул его под поезд, чтобы завладеть его женой. И заставил Лорел на опознании сказать, что это не ее муж. А мальчишку отдал в приют, чтобы он не мешал их великой любви.

Я ей не поверил. И в то же время не мог не верить. Ее слова словно повисли в воздухе, так они не вязались с полной солнечного света жизнью за окном.

— Откуда вы все это знаете?

— Кое о чем я сама догадалась. — Один глаз внимательно следил за мной, другой был полузакрыт и смотрел бессмысленно. — У меня есть друзья в полиции иди скорей были. Да и жены других помощников шерифа, они мне многое нашептали.

— А почему их мужья не привлекли вашего мужа к ответственности?

Бессмысленный глаз, моргнув, закрылся навечно. А другим глазом она пристально вгляделась в меня.

— Джек знал чужие тайны. На севере округа много чего происходит, и Джек там был королем. Да и что они могли привести в доказательство? Лорел заявила, что погибший — не ее муж, что она видит его первый раз в жизни. Голова у него была вся разбита, лицо неуз… — Она споткнулась на слове. — Неузнаваемо. Ну и написали, что смерть была результатом несчастного случая.

— А вы точно знаете, что нет?

— Я знаю то, что знаю. — Закрытый глаз, казалось, не советовал верить ей.

— Вы согласны изложить все это в полиции?

— Зачем? Джек умер. И все остальные тоже умерли.

— Вы-то живы.

— Не уверена. — Слова эти удивили или встревожили ее. Открыв оба глаза, она уставилась на меня сердитым взглядом, словно я угрожал ее жизни.

— И Дэйви Спеннер жив.

— Скоро умрет. На его поиски вышло не меньше полсотни добровольцев. Я сегодня утром разговаривала по телефону с Рори Пеннелом. Он пообещал пристрелить мальчишку.

— А вы этого хотите?

— Он-то пристрелил Джека, разве нет?

— Но вы сказали, что не осуждаете его.

— Разве? — Вопрос был адресован не только мне, но и ей самой. — Не может быть. Джек был моим мужем.

Я решил, что хватит. Ее собственная жизнь и разум были так же раздвоены, как и ее брак. Я встал.

Она проводила меня к дверям.

— А как насчет пленок?

— Что насчет них? Они у вас?

— Думаю, что сумею их разыскать.

— За тысячу?

— Нет, мне нужно больше, — сказала она. — Я теперь вдова. И должна сама о себе заботиться.

— Давайте их прослушаем. Тогда я, может, предложу и больше.

— Их здесь нет.

— А где они?

— Не скажу.

— Ладно, как хотите. Я еще приеду или позвоню. Вы помните, как меня зовут?

— Арчер, — сказала она. — Джек Арчер.

С этим я и уехал. А она вернулась в свою освещенную электрическим светом гостиную.

ГЛАВА 29

Еще до отъезда из Санта-Тересы я из телефона-автомата возле бензостанции позвонил Хэнку Лэнгстону домой. Ответила его жена:

— Квартира Лэнгстонов.

— Ваш муж дома?

— А кто его спрашивает? — Но она, по-видимому, уже узнала меня, потому что голос ее стал неприветливым.

— Лью Арчер.

— Его нет дома и, между прочим, по вашей вине. Он где-то на севере округа, пытается спасти этого своего драгоценного убийцу. Кончится все тем, что Хэнка самого пристрелят.

Она была чуть ли не в истерике, и я попробовал ее успокоить.

— Вряд ли это случится, миссис Лэнгстон.

— Откуда вы знаете? — спросила она. — Я вот, например, чувствую, что для нас вся эта история добром не завершится. И это вы виноваты, вы втянули его в эту переделку.

— Ну, не совсем так. С Дэйви Спеннером он давно знаком и взял на себя по отношению к нему определенные обязательства, которые и старается выполнить.

— А что будет со мной? — крикнула она.

— Вас что-то беспокоит?

— Что толку вам объяснять? — сердито-доверительно спросила она. — Вы не врач.

— Вы больны, миссис Лэнгстон?

Вместо ответа она повесила трубку. Меня подмывало пойти к ней, но это привело бы только к еще большей путанице и потере времени.

Я выбрался на шоссе и поехал в направлении на север. Тело мое уже начало бунтовать, требуя отдыха. Мне казалось, что не правая нога, выжимая педаль акселератора, заставляет машину подниматься в гору к Родео Сити, а я сам толкаю машину сзади.

Помощник шерифа Пеннел сидел у себя, вслушиваясь в перекличку по служебному радио. Я понял, что он так и сидит здесь с тех пор, как мы с ним беседовали прошлой ночью. Его лицо, бледное, осунувшееся и заросшее щетиной, теперь занимали только глаза да усы.

— Что слышно, Пеннел?

— Они его потеряли. — В голосе его слышалось раздражение.

— Где?

— Не сказали. Дождь смыл все следы. У северного перевала льет, не переставая.

— А куда ведет этот перевал?

— Никуда. За перевалом нет ничего, кроме гор. А там на высоте в пять тысяч футов уже идет снег. Все равно ему придется вернуться вниз.

— И что?

— Как только он появится на шоссе, мы преградим ему путь. Я попрошу дорожный патруль поставить заграждение на шоссе.

— А что, если он все еще там, в долине?

— Вполне возможно. Профессор, по-видимому, так и считает.

— Вы имеете в виду Генри Лэнгстона?

— Ага. Он все крутится возле ранчо Крагов. У него своя теория: Спеннер, мол, помешан на этом ранчо и поэтому обязательно туда вернется.

— А вы не верите в эту теорию?

— Нет. Я еще ни разу не видел профессора, который бы соображал, о чем говорит. У них у всех размягчение мозгов, потому что чересчур много читают.

Я не стал возражать, и, воодушевленный моим молчанием, Пеннел принялся развивать свою мысль дальше. Лэнгстон, по-видимому, крепко его обидел, вот ему и требовалось выговориться.

— Знаете, что профессор пытался мне внушить? Что у Спеннера были основания поступить со стариной Джеком так, как он поступил. Из-за того, что Джек поместил его в приют.

— А разве этого не было?

— Было-то было, да только что еще ему оставалось делать? Отец ребенка попал под поезд. Джек не был обязан нести за него ответ.

Сказав эту двусмысленность, он чуть было не проговорился.

— За что Джек не был обязан нести ответ?

— За них обоих. И за отца и за сына. Я знаю, в ту пору ходили разные слухи, и не успел Джек еще упокоиться в могиле, как Лэнгстон принялся Снова их распускать.

— Какие слухи?

Он поднял глаза, полные возмущения и одновременно печали.

— Не хочу даже о них говорить. Одно вранье.

— Слухи о том, что Джек сам убил Блевинса?

— Да. Все это выдумки.

— Готовы поклясться, что это неправда?

— Конечно, готов, — ответил он, петушась чуть больше, чем надо. — Могу поклясться не на одной Библии, а на целой куче. Я так и сказал профессору, да он мне все равно не верит.

Не верил и я.

— А дали бы вы согласие провериться на детекторе лжи?

— Значит, вы считаете, что я вру? И что старина Джек был убийцей? — Я обманул его надежды.

— А кто убил Джаспера Блевинса, если не Джек?

— Мало ли кто.

— Кого подозревали?

— Например, возле ранчо крутился какой-то странного вида субъект с бородой.

— Бросьте, Пеннел. Не верю я в эти россказни про бородатых бродяг. Я знаю, что Джек часто бывал на ранчо. А потом, я слышал, он поселил Лорел у Мейми Хейдждорн.

— Ну и что? Блевинсу его жена не была нужна. Оп этого не скрывал.

— Вы знали Блевинса?

— Видел пару раз.

— А мертвым видели?

— Видел.

— Это был Блевинс?

— Клясться я бы не стал. — Он отвел глаза в сторону. — Миссис Блевинс утверждала, что это не он. А кому знать, как не ей?

— А что сказал мальчик?

— Ничего. Он молчал, как рыба.

— Весьма кстати, а?

Пеннел встал, взявшись за пистолет.

— Мне надоел этот разговор. Джек Флайшер был мне за старшего брата. Он сделал из меня мужчину.

— А я-то все думал, кто в этом виноват?

Выругавшись, Пеннел вытащил пистолет. Я вышел. Он остался на месте, но мне было как-то не по себе. Второй раз за день мне угрожали пистолетом. Рано или поздно ему суждено выстрелить.

Я перешел через улицу в «Родео-отель» и спросил у портье, где можно разыскать Мейми Хейдждорн.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Мейми ушла от дел.

— Очень хорошо. Мне надо с ней поговорить.

— Понятно. Она живет на той дороге, что ведет в Сентервиль. В большом кирпичном доме. В той части города других таких домов нет.

Я выбрался из города, проехал мимо стадиона и стал подниматься в гору. Дом из красного кирпича разместился наверху, возвышаясь над окрестностью. День стоял пасмурный, низко плыли облака, и в океане, как в тусклом зеркале, отражалось хмурое небо.

По засыпанной гравием дорожке я добрался до дома и постучался в дверь. Открыла мне латиноамериканка в черном форменном платье и белой наколке с черным бархатным бантом на голове. Давно уже мне не доводилось видеть одетую в форму горничную.

Она начала было расспрашивать меня, кто я и что и зачем пожаловал, но ее перебил раздавшийся из комнаты женский голос:

— Пусть войдет. Я с ним поговорю.

Горничная ввела меня в комнату, обставленную резной викторианской мебелью и вполне соответствующую тому чувству, какое я испытал, когда приехал на север округа: мне казалось, что я вернулся в довоенные времена.

И при виде Мейми Хейдждорн это ощущение только усилилось. Она была миниатюрной женщиной, и, когда сидела на диване, ее ноги в золоченых туфельках не доставали до паркета. На ней было довольно строгого покроя платье со стоячим воротником. Ее высокая грудь вздымалась, как у зобастого голубя. Завершали портрет нарумяненное в мелких морщинках лицо и волосы, или парик, чудовищно рыжего цвета с переливами. Однако мне понравилась заигравшая на ее лице улыбка.

— Что вас интересует? — спросила она. — Садитесь и расскажите Мейми.

И подняв руку, на которой сверкнул бриллиант, указала мне на диван рядом с ней.

— Вчера вечером в Сентервиле я разговорился с неким Элом Симмонсом. Он сказал, что вы знали Лорел Блевинс.

— Эл зря так много болтает, — оживленно отозвалась она. — Но, по правде говоря, я очень хорошо знала Лорел. Она жила у меня после смерти мужа.

— Значит, под поездом погиб ее муж?

Она ответила не сразу.

— Насчет этого у меня нет уверенности. Официально это не было доказано.

— Почему?

Она обеспокоенно задвигалась. Платье ее зашуршало, и от него донесся запах лаванды. Нервы у меня были так натянуты, что само прошлое, казалось мне, зашевелилось в своем саване.

— Мне бы не хотелось портить Лорел жизнь. Мне она всегда нравилась.

— Значит, вас должно огорчить известие о ее смерти.

— Лорел? Но она же молодая женщина.

— Не все умирают от старости. Ее забили насмерть.

— Боже мой! — воскликнула она. — И кто же это сделал?

— Скорей всего Джек Флайшер.

— Но он ведь умер.

— Совершенно верно. Поэтому, если вы мне кое-что расскажете, то никому из них уже не причините зла, миссис Хейдждорн.

Мисс. Я никогда не была замужем. — Она надела очки в роговой оправе, которые сделали ее похожей на строгую учительницу, и пристально вгляделась в меня. — Между прочим, кто вы такой?

Я объяснил ей. Затем она стала расспрашивать меня про случившееся. Я изложил ей все события по порядку, не утаив ни имен, ни мест действия.

— Большинство из этих людей я знала, — хриплым голосом сказала она, — начиная с Джо Крага и его жены Элмы. Джо мне нравился. Видный он был мужчина. Что же касается Элмы, то уж больно она была рыбой да все листала и листала свою Библию. Джо частенько навещал меня — я в ту пору, к вашему сведению, содержала дом в Родео Сити, и Элма никогда не простила мне того, что я порой сводила его с пути праведного. По-моему, главным образом из-за меня она и заставила его перебраться в Лос-Анджелес. Господи, да с тех пор прошло уже сорок лет! Как Джо?

— Он умер. А Элма жива.

— Она, наверное, очень старая. Элма старше меня.

— Сколько вам лет?

Она невесело улыбнулась.

— Я никому не говорю, сколько мне лет. Я старше, чем выгляжу.

— Да что вы?

— Не надо мне льстить. — Она сняла очки и вытерла глаза кружевным платочком. — Джо Краг был хороший человек, но в наших краях ему не везло. А в Лос-Анджелесе незадолго до смерти, я слышала, ему чуть-чуть подфартило.

— Чем же?

— Появились деньги. Чем еще? Он нашел себе работу в какой-то большой компании и выдал замуж свою дочь Этту за самого босса.

— Этту?

— Генриетту. Ее звали Эттой. Сначала она вышла замуж за Элберта Блевинса. Он был отцом Джаспера Блевинса, который женился на бедняжке Лорел. — Старуха вроде гордилась знанием чужой генеалогии.

— Кто убил Джаспера, мисс Хейдждорн?

— Точно не знаю. — Она посмотрела на меня долгим хитрым взглядом. — Если я расскажу вам то, что мне известно, что вы сделаете с этими сведениями?

— Открою сундук с тайнами на всеобщее обозрение.

Она чуть печально улыбнулась.

— Похоже на слова из старого гимна. Меня ведь, знаете, когда-то уговорили принять новую веру. И ходила я в ту церковь, пока мальчишка-евангелист не сбежал, прихватив собранные за неделю деньги и мою лучшую подругу. А вам чего нужно, мистер Евангелист? Денег?

— Мне платят.

— Кто?

— Люди, которые живут к югу от вас.

— А за что они вам платят?

— Чтобы объяснить, потребуется целый день.

— Тогда почему бы не оставить все, как есть? Пусть мертвые покоятся с миром.

— Их что-то становится слишком много. И началось это уже давно. Пятнадцать лет назад. — Наклонившись к ней, я тихо спросил: — Лорел убила своего мужа? Или его прикончил Джек Флайшер?

Она же размышляла над вопросом, который ей хотелось задать мне:

— Вы сказали, что Лорел умерла. Откуда мне знать, что вы говорите правду?

— Позвоните в лос-анджелесскую полицию и попросите соединить вас с участком на Пэрдью-стрит. Позовите к телефону сержанта Принса или сержанта Яновски.

Я назвал ей номер телефона. Она с помощью скамеечки, сиденье которой украшала ручная вышивка, слезла с дивана и вышла из комнаты. Я слышал, как в холле хлопнула дверь. Через несколько минут та же дверь отворилась.

В комнату она вошла более медленно. На ее обвисших щеках резко выделялись румяна. Она опять залезла на диван, на секунду напомнив мне маленькую девочку, одетую в найденный на чердаке бабушкин наряд и нахлобучившую на себя бабушкин парик.

— Да, значит, Лорел умерла, — мрачно признала она. — Я разговаривала с сержантом Принсом. Он намерен прислать сюда кого-нибудь для беседы со мной.

— Я уже здесь.

— Я знаю. Поскдльку Лорел умерла, да и Джек тоже, я готова ответить на ваш вопрос. Да, она убила Джаспера Блевинса, размозжив ему голову обратной стороной топора. Джек Флайшер положил тело под поезд. А в своем рапорте зафиксировал несчастный случай, пострадавший неизвестен.

— Откуда вы все это знаете?

— Мне рассказала сама Лорел. Когда она жила у меня, у нас были такие близкие отношения, какие бывают только у матери с дочерью. Она поведала мне, как убила Джаспера, и объяснила почему. Я никогда не считала ее виноватой. — Мейми Хейдждорн тяжело, с дрожью вздохнула. — Но бросать ребенка она не имела права. За это ее простить нельзя. Хотя идти по жизни ей следовало налегке, если она хотела уютно устроиться. Ребенок только мешал.

— В конечном итоге она вернулась к нему, — заметил я. — Но сделала это слишком поздно для них обоих.

— Вы думаете, ее убил ее собственный сын?

— До сих пор я этого не думал. Зачем? Но если он узнал, что она убила его отца… — Я не закончил своей мысли.

— Она его не убивала.

— Но вы же только что сказали, что это сделала она.

— Нет. Я сказала, что она убила своего мужа Джаспера Блевинса. Он не был отцом ее ребенка.

— А кто?

— Какой-то богач из Техаса. Лорел оказалась в положении еще до приезда сюда. Его семья дала ей денег, и ее отправили в Калифорнию. Джаспер, польстившись на эти деньги, женился на ней, но мужем ей так и не стал. Я никогда не относилась с уважением к мужчинам, которые за деньги…

— Откуда вам все это известно? — перебил ее я.

— Мне рассказала Лорел, после того как убила его. Он с ней вытворял такое, на что ни одна женщина не согласится. Поэтому она его и прикончила. И я ее понимаю.

ГЛАВА 30

Я поблагодарил Мейми Хейдждорн и вышел к машине. Да, некоторый свет пролит на всю эту историю, но многое еще остается непонятным.

Я поехал через перевал в сторону ранчо Крагов. Там-то все и началось, когда Элберт Блевинс швырнул в свою жену лампой (или, наоборот, она — в него), чем сгубил свой дом, свой брак и своего сына Джаспера, там завершился убийством брак Джаспера, там родился Дэйви Спеннер и погиб Джек Флайшер. Я решил взглянуть на это место другими глазами.

Я проехал через Сентервиль, свернул и мчался, не останавливаясь, пока не добрался до Баззард-Крика.

На обочине стоял фургон Генри Лэнгстона. Ручей превратился в мелкий ручеек, который в несколько рядов бежал через проселок по им же принесенной с гор грязи.

Я пошел по следам, оставленным в грязи скорее всего Лэнгстоном, и очутился на каменистой дорожке, что вела вверх к ранчо. Кругом тянулись поля, яркие и свежие после дождя. Каждая травинка, каждый листок сверкали в лучах солнца. Небо было ярко-голубым, и даже разбросанные по нему облака, казалось, тоже несли с собой свет.

Следы Генри Лэнгстона вели за амбар к развалинам дома. Но не успел я приблизиться к дому, как в дверях появился он сам с пистолетом тридцать второго калибра в левой руке и с обрезом на правом плече. На мгновенье мне даже показалось, что он вот-вот в меня выстрелит.

Но он дружески помахал пистолетом и радостно окликнул меня.

— Лью, я нашел оружие, которым было совершено убийство.

— В доме?

— Нет. Он бросил обрез в ручей. Я нашел его в грязи, когда переходил ручей.

Я взял у него обрез и переломил его. В казенной части оказались две стреляные гильзы. Оба ствола были забиты грязью.

— Не видели его?

Хэнк покачал головой.

— У меня было предчувствие, что он вернется сюда на ранчо. Мне казалось, его сюда тянет. Но я ошибся.

— А где те, кто его ищет?

Хэнк махнул куда-то в сторону гор, где нависли темные облака, по краям которых местами шел дождь.

— Наверное, увязли где-нибудь, — со злорадством заметил он.

— Вы не хотите, чтобы его поймали, а, Хэнк?

— Меня раздирают противоречия. С одной стороны, я хочу, чтобы Дэйви поймали. Оставлять его на свободе опасно. С другой стороны, я боюсь, над ним учинят расправу, не дожидаясь суда. А ведь в деле имеются смягчающие обстоятельства, вы не забыли?

Нет, не забыл. Поэтому-то я и не уезжал отсюда. Спасти Дэйви от обвинения в предумышленном убийстве вряд ли удастся, но с помощью Сэнди можно было попытаться это сделать.

— Поехали, — сказал я. — Кстати, по пути я остановился в Санта-Тересе и разговаривал по телефону с вашей женой.

Хэнк бросил на меня виноватый взгляд.

— Как она? Нормально?

— Нет. Она беспокоится за вас, да и за себя тоже.

— А что с ней?

— Наверное, нервы. Мне она не захотела ничего объяснять, потому что я не врач.

— Она боится потерять ребенка, — мрачно признался он. — Когда я вчера уезжал, у нее начались боли.

И он, широко шагая, направился мимо амбара к проселку. Из амбара вылетела сипуха, глаза у нее, казалось, застыли от изумления. Хэнк прицелился и выстрелил в птицу из пистолета. Он промахнулся, но мне его выстрел не понравился. Он напомнил мне, как Лупе стрелял в водяную курочку.

В Сентервиль мы ехали каждый в своей машине. Хэнк остановился возле закусочной Эла Симмонса. Когда я вошел, он уже был у телефона.

— Я буду говорить в кредит. Меня зовут Генри Лэнгстон.

Последовало долгое молчание, нарушаемое только телефонным звонком на том конце провода, да возле нас неразборчиво бормотало о чем-то приглушенное радио.

— Опять что-то случилось? — перегнулся через стойку Эл Симмонс.

— Надеюсь, нет.

И словно в ответ на вопрос Эла послышался голос телефонистки:

— Ваш номер не отвечает, сэр. Позвонить еще раз?

— Я сам попробую, спасибо. — Хэнк положил трубку и повернулся ко мне. — Наверное, пошла за Генри в детский сад. Хотя идти за ним еще рано.

И, резко повернувшись, словно его потащили, направился к двери. Меня ухватил за рукав Эл Симмонс.

— Что с ним такое?

— Беспокоится за жену.

— Из-за этого убийцы с обрезом?

— Да.

— Сейчас, наверное, многие забеспокоятся. Северным перевалом он спустился на шоссе, слышали? По радио сообщили, что он сел в попутный грузовик.

— И куда поехал?

— В южном направлении. Водитель грузовика сказал, что он слез в Санта-Тересе.

Я вышел, чтобы предупредить Хэнка, но он уже с ревом несся по грунтовой дороге. Пока я добрался до перевала, его машина была далеко внизу.

Мне, наверное, следовало остановиться в Родео Сити. Но в здравомыслие Пеннела я не верил. Если Дэйви укрылся в доме Лэнгстона, Пеннел способен затеять перестрелку, в которой могут пострадать невинные люди.

Очутившись на шоссе и миновав то место, где Пеннел все еще собирался выставить заграждение, я помчался со скоростью девяносто миль в час и не снимал ноги с акселератора до тех пор, пока не очутился на окраине Санта-Тересы. При первой же возможности я съехал с шоссе и понесся к дому Лэнгстона. Фургон его стоял прямо посреди дороги, из-под капота шел пар. Хэнк был на полпути между машиной и домом, он бежал, держа в руке пистолет.

— Кейт! — кричал он. — С тобой ничего не случилось?

Из дома выбежала Кейт Лэнгстон. Она бросилась к мужу, но не добравшись до него, упала на каменные плиты дорожки, вскочила — колени у нее были в крови — и жалобно зарыдала:

— Мой ребенок. Из-за него у меня не будет ребенка.

Левой рукой Хэнк схватил ее и прижал к себе. В дверях появился Дэйви. Он был весь в грязи, зарос и держался неуклюже, как актер, который умирает от страха перед выходом на сцену.

Хэнк вытянул правую руку. Пистолет казался длинным черным пальцем. Дэйви поднял на него смущенный взгляд и открыл было рот с намерением что-то сказать. Хэнк несколько раз выстрелил. Третья пуля попала в левый глаз Дэйви. Он опустился на порог и тут же умер.

Примерно через час я остался с Хэнком наедине. Представители местной полиции уже приходили и, получив показания от Хэнка и поздравив его, удалились, захватив с собой тело убитого. Кейт в шоковом состоянии поместили в отделение неотложной помощи местной больницы, где ей ввели какое-то успокаивающее средство.

Я с тем же намерением влил в Хэнка порядочное количество виски, но сам почти не пил. После всего, что произошло, он быстро опьянел и бродил по комнате в поисках сам не зная чего. Остановившись возле рояля, он принялся барабанить по клавишам кулаками.

— Вам что, больше делать нечего? — прикрикнул на него я.

Он повернулся, прижав кулаки к груди. Взгляд у него был бешеный, как когда-то у Дэйви.

— Я должен был убить его, правда?

— Я вам не судья. В жизни, как и во всем, хорошо знать меру. Нельзя тратить больше, чем у вас есть, говорить больше, чем знаете, и пользоваться своим положением чаще, чем это необходимо.

— Он разрушал мой брак, сводил с ума мою жену. Я должен был на что-то решиться, должен был сделать решительный шаг.

— Вы его и сделали.

— Полиция меня не осуждает.

— И они вам не судьи.

Он сидел, раскачиваясь на круглом стуле возле рояля. Я обманулся в Хэнке, и вместе с тем мне было жаль его. Второе «я», которое сидит в большинстве из нас, вылезло у него наружу и проявило себя в насилии. Теперь ему придется жить с ним неразрывно всю остальную жизнь.

Позвонил телефон. Я взял трубку.

— Квартира Лэнгстонов.

— Это вы, мистер Лэнгстон? — спросил женский голос.

— Нет, это его знакомый.

— Почему миссис Лэнгстон не пришла за ребенком?

— А вы из детского сада?

— Да, — ответила женщина. — Меня зовут миссис Хокинс.

— Миссис Лэнгстон больна. Пожалуйста, оставьте ребенка в саду на ночь.

— Мы не можем этого сделать. У нас дети не ночуют.

— Придумайте что-нибудь, прошу вас. Миссис Лэнгстон в больнице.

— А мистер Лэнгстон?

— Он тоже плохо себя чувствует.

Я положил трубку и пошел обратно к нему. Глаза у него полыхали каким-то догорающим огнем. Он уже начал ощущать перемену в самом себе и в своей жизни.

Я попрощался и вышел из дома, широко шагнув через порог, где кровь Дэйви уже стала запекаться под лучами солнца, которого ему больше не суждено увидеть.

ГЛАВА 31

Прежде чем отправиться обратно в Лос-Анджелес, я нанес последний визит миссис Флайшер. Она появилась в дверях в черной шляпе и в пальто. Лицо ее было искусно подгримировано, но под гримом оно было бледным и одутловатым.

С виду она казалась почти трезвой, зато явно нервничала.

— Что вам нужно?

— Пленки.

Она широко раскинула руки в перчатках.

— Их больше нет.

— Бросьте, миссис Флайшер, вы сами сказали, что знаете, где они.

— Там их нет.

— Вы отдали их в полицию?

— Может, да, а может, нет. А теперь я спешу. Сейчас приедет такси.

Она хотела было закрыть дверь, однако я незаметно, но твердо попридержал дверь плечом. Она медленно подняла глаза.

— В чем дело?

— Я согласен заплатить больше. Две тысячи вас устроят?

Она невесело рассмеялась.

— Такие гроши? Не будь я дамой, я бы сказала, что вам делать с вашими жалкими двумя тысячами.

— С кем вы договорились?

— С очень приятным молодым человеком. Он вел себя, как джентльмен, на что некоторые люди не способны. — Она попробовала было дернуть дверь, но я не сдавал позиций. — И он сказал мне, сколько на самом деле стоят эти катушки с пленками.

— Сколько?

— Десять тысяч, — сказала она с гордостью обладателя выигрышного лотерейного билета.

— Он их купил у вас?

— Может, и да.

— Уже слышал. А может, и нет. Вы можете его мне описать?

— Очень интересный, с каштановыми кудрявыми волосами. Гораздо интереснее вас. И много моложе, — со злорадством добавила она, словно мстила своему мужу, оскорбляя его старого приятеля Джека Арчера.

Из ее описания я не мог понять, кто ее посетил. Разве Кит Себастиан, но зачем?

— Как он себя назвал?

— Он себя не называл.

Значит, с ней расплачивались наличными, если ей действительно заплатили.

— Десять тысяч — большие деньги, — заметил я. — Надеюсь, вы не рискнете носить их при себе?

— Нет. Я собираюсь… — Она прикусила нижнюю губу, испачкав помадой передние зубы. — А вам какое дело, рискну я или нет? И если вы от меня не отвяжетесь, я вызову полицию.

Я не сомневался, что этого-то она уже во всяком случае не сделает. Но я устал от нее и от разговоров с нею. Я отъехал от ее дома и остановился за углом. Спустя несколько минут с другой стороны появилось желтое такси. Водитель остановился возле ее дома и тихонько погудел.

Неся в руках светло-голубую дорожную сумку, появилась миссис Флайшер. Она села в такси. Я поехал вслед за ней через весь город к шоссе, где мы свернули на север в сторону местного аэропорта.

Я не пытался узнать, куда летит миссис Флайшер. Меня это не интересовало. Ее отъезд означал только одно: пленки она продала.

Я поехал к югу в Вудлэнд Хиллс, ощущая внутри себя какую-то пустоту и неудовлетворенность. Я понял, что в глубине души все время лелеял надежду спасти Дэйви, по крайней мере, сохранить ему жизнь и дать возможность — пусть нескоро — начать все заново.

Такие надежды, я знал из опыта, редко сбываются. Вот и надежда Лэнгстона перевоспитать Дэйви обернулась полной себе противоположностью. А что ждет Сэнди?

В дом меня впустила Бернис Себастиан. Лицо у нее было желтовато-бледным, несчастным, черные глаза горели. Впервые с тех пор, как мы познакомились, я увидел ее без прически, а платье было в пепле от сигарет.

Она ввела меня в гостиную и усадила в потоке золотистых лучей послеполуденного солнца, который вливался в комнату через высокое окно.

— Хотите кофе?

— Спасибо, нет. А вот от стакана воды не откажусь.

Она принесла мне его на подносе, как и положено из уважения к гостю. Создавалось впечатление, будто с помощью вот таких мелких формальностей она пытается склеить разбитую вдребезги жизнь. Я выпил воду и поблагодарил ее.

— Где ваш муж?

— Куда-то уехал, — коротко ответила она.

— Не в Санта-Тересу случайно?

— Не знаю, куда он отправился. Мы поссорились.

— Не хотите ли рассказать мне, в чем дело?

— Нет. Мне неприятно говорить об этом. В основном мы обвиняли друг друга в случившемся с нами несчастье.

Она села на пуф лицом ко мне, сжав колени и обхватив их переплетенными пальцами рук. Каждое ее движение, каждая поза были полны грации, и она это знала. И смущаясь, подставила под мой взгляд свою растрепанную головку.

— Я скажу вам, почему мы поссорились, если вы обещаете не предпринимать никаких действий.

— Каких же действий я не должен предпринимать?

— Я не хочу, чтобы вы мешали Киту. Не то он поймет, что я его предала.

— Мешал чему?

— Сначала дайте слово.

— Не могу, миссис Себастиан. Я готов пообещать вам только, что не сделаю ничего плохого вашей дочери.

— Но не Киту?

— Если их интересы столкнутся, я буду на стороне вашей дочери.

— В таком случае я вам скажу. Он хочет увезти ее из Америки.

— Но ведь ее отпустили под залог?

— Не имеет значения. Он — сказал, что они полетят в Южную Америку.

— Этого делать нельзя. Потом будет невозможно вернуться назад.

— Знаю. Я ему так и сказала.

— А откуда у него деньги на поездку?

— Наверное, решил присвоить чужие. Кит, по-моему, готов на все. Он слышать не хочет, что Сэнди могут судить и даже посадить в тюрьму.

— Она все еще в психиатрическом центре?

— Не знаю.

— Позвоните и узнайте.

Бернис прошла в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Я слышал как она разговаривала, но так тихо, что разобрать было невозможно. Когда она вышла из кабинета, ее рот растягивала какая-то боязливая гримаса.

— Он забрал ее из центра.

— Когда?

— С час назад.

— Сказал куда?

— Нет.

— А вам он ничего не говорил?

— Сегодня утром он сказал, что они полетят в Мехико, а оттуда скорей всего в Бразилию. Но, не предупредив меня, он не улетит. Он хочет, чтобы и я поехала с ними.

— А вы согласны?

Она покачала головой.

— По-моему, мы не должны уезжать. Мы должны остаться на месте и бороться до конца.

— Умница!

Глаза ее наполнились слезами.

— Нет, — сказала она, — будь я умной, в моей семье не случилось бы такой беды. Я наделала столько ошибок, что их и не перечесть.

— Может, все-таки попробуете?

— Если вам не надоест слушать. — С минуту она помолчала, собираясь с мыслями. — По правде говоря, у меня нет особого желания их излагать. Сейчас не время, и не вам все это выслушивать.

— А кому?

— Киту следовало бы. Он ведь пока мой муж. Беда в том, что мы уже много лет перестали разговаривать друг с другом по душам и принялись играть в игру под названием «будем делать вид». Кит делал вид, что он подающий большие надежды молодой администратор, я прикидывалась идеальной домашней хозяйкой, помогающей ему чувствовать себя главой семьи. А Сэнди отводилась роль девочки, которая хорошо учится и примерно себя ведет. И кончилось все это тем, что у нас в семье царила не любовь, а лишь эксплуатация друг друга.

— И все же я повторяю: вы умница!

— Не пытайтесь убеждать меня, что я лучше, чем есть. Я этого не заслужила.

Выражение ее лица стало более спокойным. Вернулось чувство собственного достоинства, что делало ее красивой.

— А вы не голодны? — спросила она. — Давайте я принесу вам что-нибудь поесть.

— Зачем?

— Что зачем?

— Вы же сами только что сказали, что люди не должны играть в «будем делать вид».

— А разве я играю?

— Я буду играть, Бернис, делая вид, что все в порядке, в то время как нам предстоит делать нечто совсем иное.

Она меня не поняла и бросила на меня ледяной взгляд.

— Вот как?

— Не то, что вы думаете. Мне нужно задать вам вопрос, который, возможно, вам не совсем понравится. Это касается личной жизни Сэнди.

Она испугалась. Встала и отошла от меня в дальний угол комнаты.

— Что ваша дочь знает об отношениях между мужчиной и женщиной?

Она медленно повернулась ко мне лицом.

— Понятия не имею. Мы никогда об этом не говорили.

— Почему?

— Я полагала, что ее просвещают в школе. У них читался целый курс на эту тему. А я никогда не чувствовала себя специалистом в этой области.

— Почему?

— Я не совсем понимаю, к чему этот допрос, — рассердилась она. — Какое это имеет отношение к тому, что произошло?

Я подошел к ней.

— Скажите мне только одно. Что случилось с Сэнди прошлым летом? Я говорю о том случае, из-за которого вы не даете посмотреть ее дневник.

— Вряд ли это теперь имеет значение.

— Все имеет значение.

Она взглянула на меня с сомнением.

— Вы в самом деле в это верите? Первый раз встречаю такого человека.

— Давайте не будем переходить на личности. Она писала о том, что с ней было, когда она приняла ЛСД?

— И не только. Кстати, я совсем забыла, что доктор просил передать вам следующее: то вещество, которое вы ему дали, оказалось ЛСД, но очень низкого качества. Этим и объясняется реакция Сэнди, сказал он.

— Я так и знал. Что еще этим объясняется?

— Он не сказал.

— Я спрашиваю вас, Бернис. Что там произошло?

Ее лицо потемнело.

— Я не могу сказать вам. Честное слово, не могу.

— Если Сэнди сама что-то сделала или сделали с ней, вам следует собраться с силами и сказать. Речь идет о близких отношениях между нею и Лупе?

Она опустила голову.

— Не только с ним. Еще с одним.

— И это все описано у нее в дневнике?

— Да.

— Можно мне посмотреть?

— Я уничтожила дневник. Честное слово. Мне стало так стыдно.

— Зачем, по-вашему, она все это писала?

— Назло мне. Она знала, что я читаю ее дневник.

— А вам не кажется, что она просила помощи?

— Не знаю. Меня эта история потрясла. Я растерялась и до сих пор не могу прийти в себя, — добавила опа, и в голосе ее слышался страх.

— Почему, Бернис? — Не случилось ли с ней когда-то нечто подобное?

Она подняла голову и взглянула на меня с ненавистью.

— Не хочу больше с вами разговаривать. Уходите.

— Сначала пообещайте, что, если Кит вам позвонит, вы дадите мне знать. Я должен поговорить с ним и с Сэнди.

— Я вам позвоню. Обещаю.

Я сказал ей, что буду ждать ее звонка у себя в офисе, и вышел на улицу. На западе вечернее солнце заливало своим светом вершины гор, и этот свет придавал окружающему миру мечтательно-грустное настроение, словно боясь, что солнце скроется и никогда больше не взойдет. А на площадке за домом, казалось, куда-то спешили преследуемые собственными по-вечернему длинными тенями игроки в гольф.

ГЛАВА 32

Я купил упакованную в пластиковую корзинку жареную курицу с намерением съесть ее по приезде в контору. Но сначала я позвонил в телефонную службу, где мне сообщили, что меня искал Ральф Кадди, который оставил номер телефона в Санта-Монике.

Я набрал номер, ответил сам Кадди.

— Добрый вечер. У телефона Ральф Кадди.

— Говорит Арчер. Вот уж никак не ожидал, что вы мне позвоните.

— Меня попросила об этом миссис Краг. — Голос у него был напряженным, ему было неловко. — Я рассказал ей о смерти Джаспера, и она захотела с вами поговорить.

— Передайте ей, что я постараюсь повидать ее завтра.

— Лучше сегодня. Миссис Краг очень хочет вас видеть. Помните, вы меня спрашивали про пропавший револьвер? Она об этом тоже кое-что знает.

— Откуда?

— Мистер Краг был начальником охраны в «Корпус Кристи оил» в ту пору, когда украли револьвер.

— Кто его украл? Джаспер Блевинс?

— Мне не поручали вам что-либо говорить. Узнаете все от самой миссис Краг.

По загруженным вечерним движением улицам я кое-как добрался до Оуквудского дома для престарелых. Когда сестра вела меня по коридору, из-за какой-то двери донесся запах еды, и я вспомнил про курицу, которая так и осталась лежать нетронутой у меня на письменном столе.

Когда я вошел в комнату, Элма Краг оторвала глаза от Библии. Взгляд их был мрачным. Движением руки она отпустила сестру.

— Пожалуйста, закройте дверь, — распорядилась она. — Спасибо, что пришли, мистер Арчер. — Она указала мне на стул, а свое кресло-коляску развернула так, чтобы сидеть со мной лицом к лицу.

— Ральф Кадди сказал, что мой внук Джаспер попал под поезд. Это правда?

— Его тело оказалось под поездом. Мне рассказали, что убили его раньше и что убийцей была Лорел. Разумеется, это всего лишь слухи, но я склонен им верить.

— Лорел понесла наказание?

— Не сразу. Помощник тамошнего шерифа помог ей скрыть преступление. Но и Лорел недавно убили.

— Кто ее убил?

— Не знаю.

— Какой ужас! — В ее голосе что-то шуршало и шипело. — Вот вы говорите, что Лорел недавно убили. Но когда вы были здесь, вы об этом и словом не обмолвились.

— Да, я ничего не сказал.

— И про Джаспера тоже промолчали.

— Я тогда еще сам не был уверен и не хотел понапрасну вас расстраивать.

— Вы обязаны были мне сказать. Давно он погиб?

— Лет пятнадцать назад. Его тело было найдено на железнодорожных путях возле Родео Сити в конце мая 1952 года.

— Какой печальный конец, — заметила она.

— Произошли и другие не менее печальные события, — продолжал я, не сводя глаз с ее лица. — За три-четыре дня до убийства Джаспера на пляже в Малибу застрелили Марка Хэкетта. Мы оба, миссис Краг, вероятно, не были до конца откровенны. Вы не сказали мне, что ваш муж служил начальником охраны в компании, принадлежащей Марку Хэкетту. Мне, правда, следовало бы самому до этого докопаться, но я почему-то не сообразил. Тому причиной, наверное, вы.

Она прикрыла глаза.

— На моей совести многое, мистер Арчер. Поэтому-то я попросила вас приехать сюда. У меня в душе нет покоя, и теперь, когда мне стало известно о смерти моего внука Джаспера… — Она замолчала.

— Джаспер похитил револьвер у Хэкетта?

— Джо считал, что он. Джаспер воровал и раньше. Когда он жил у нас, я свою сумку всегда прятала. А в тот день он приходил к Джо на работу.

— В тот день, когда был убит Марк Хэкетт?

Она медленно кивнула.

— Накануне он крупно поругался с мистером Хэкет-том.

— Откуда вы знаете?

— Он сам рассказал Джо. Просил, чтобы Джо похлопотал за него перед мистером Хэкеттом.

— А чего он хотел?

— Денег. Джаспер считал, что у него есть законное право требовать у мистера Хэкетта деньги на воспитание мальчика, хотя, когда Джаспер женился на Лорел, мистер Хэкетт дал ему согласно договоренности немалую сумму.

— Вы хотите сказать, что Дэйви был незаконным сыном Марка Хэкетта?

— Внуком, — мрачно поправила меня она. — Дэйви был сыном Стивена Хэкетта. Еще когда они жили в Техасе, Лорел Дадли служила в доме Хэкеттов. Она была прехорошенькой, и Стивен наградил ее ребенком. Его отправили учиться в Европу, а Лорел прислали к нам, чтобы мы подыскали ей мужа.

Джаспер решил сам жениться на ней. Он в ту пору был парикмахером, но еле-еле сводил концы с концами. Мистер Хэкетт в качестве свадебного подарка дал им пять тысяч долларов. Через некоторое время Джаспер решил, что его обделили. И устроил мистеру Хэкетту скандал как раз накануне… — Она закрыла свой аккуратный рот и замолчала.

— Накануне того дня, когда он его убил?

— Так всегда считал Джо. Из-за этого он и умер раньше времени. Джо был честным человеком, но заставить себя донести в полицию на собственного внука он не сумел. Он спрашивал меня, как ему поступить, и я не велела ему этого делать. И это тоже на моей совести.

— Вы поступили так, как поступили бы на вашем месте многие бабушки и дедушки.

— Это не снимает с нас вины. Мы постоянно Находили оправдание поступкам Джаспера. С раннего детства, когда он впервые появился у нас, он был сущим разбойником. Он воровал и дрался, мучил кошек и хулиганил в школе. Один раз я отвела его к психиатру, и доктор велел поместить его в лечебницу. Но я не смогла этого сделать, не такой уж бедняжка был отъявленный негодяй. — И подумав, добавила: — Он умел рисовать. Унаследовал способности от матери.

Миссис Краг на мгновенье смутилась и с неудовольствием посмотрела на меня.

— Про мою дочь я предпочитаю не говорить. Имею же я право держать свои чувства в тайне.

— Мне уже кое-что известно, миссис Краг. Ваша дочь родилась в Родео Сити в 1910 году. Как ни странно, но у меня есть копия свидетельства о ее рождении. При крещении ей дали имя Генриетта Р. Краг. Вы звали ее Эттой, но в какой-то период жизни она стала называть себя по-другому.

— Ей никогда не нравилось ее имя. Поэтому после того, как она разошлась с Элбертом Блевинсом, она стала называть себя своим вторым именем.

— Ее второе имя Рут, не так ли?

Старуха наклонила голову в знак согласия. И отвела взгляд.

— И ее вторым мужем был Марк Хэкетт.

— Перед ним был еще один, — со старческой страстью к точности поправила меня она. — Она связалась с молодым мексиканцем из Сан-Диего. Это было больше двадцати пяти лет назад.

— Как его звали?

— Лупе Ривера. Они прожили вместе всего несколько месяцев. Его арестовали за контрабанду, и Этта с ним развелась. Потом появился Марк Хэкетт. А после него Сидни Марбург. — Голос ее звучал сурово, словно она читала обвинительный акт.

— Почему вы не сказали мне, что Рут Марбург — ваша дочь?

— Вы меня не спрашивали. Да и какое это имеет значение? У меня было мало общего с Эттой с тех пор, как она, кинувшись в объятья мистера Хэкетта, преуспела и стала богатой дамой. Опа никогда меня не навещает, и я знаю почему. Ей стыдно за свой образ жизни, стыдно, что она проводит время в обществе молодых людей в два раза ее моложе. У меня все равно что нет семьи. Я никогда не вижу и моего внука Стивена.

— Очень сожалею, — сказал я и ушел, а она осталась сидеть, держа руки на Библии.

ГЛАВА 33

Забыв про голод и усталость, я помчался в Малибу. Совсем уже у ворот Хэкеттов мимо меня пронеслась машина в противоположном направлении. Мне показалось, что за рулем сидит Кит Себастиан. У въезда в поместье Хэкеттов я развернулся и погнался вниз за ним.

Я настиг его на шоссе у знака «стоп». Сначала он повернул направо, а потом съехал налево на дорогу, петлявшую вдоль берега. Возле залитого светом коттеджа он остановился и постучал в заднюю дверь. На мгновенье, когда дверь отворилась, я увидел на светлом фоне силуэт его дочери.

Я вылез из машины и подошел к коттеджу. Жалюзи были закрыты, занавески опущены. Из-под двери просачивался яркий свет, но не было слышно ни звука, потому что волны, заглушая все вокруг, с шумом обрушивались на берег.

На почтовом ящике была указана фамилия Хэкетт. Я постучался в дверь, одновременно поворачивая ручку. Но дверь оказалась запертой на замок.

— Кто там? — раздался голос Кита Себастиана.

— Арчер.

Опять пришлось ждать. Где-то в доме хлопнула дверь. Щелкнул замок, и передо мной предстал Себастиан.

Я вошел, не дожидаясь приглашения.

— Что вы здесь делаете, Кит?

Ничего умного он в ответ не придумал.

— Я решил уехать из дома на день-другой. Мистер Хэкетт разрешил мне воспользоваться его коттеджем.

Я прошел через кухню в гостиную. На круглом ломберном столике, накрытом на двоих, стояли грязные тарелки и лежали столовые приборы. На одной из кружек из-под кофе остался полукруг губной помады.

— Вы здесь с женщиной?

— По правде говоря, да. — Он смотрел с глупой ухмылкой в надежде перехитрить меня. — Вы не скажете Бернис, а?

— Она знает, и я тоже знаю. Это — Сэнди, не так ли?

Он взял кружку, из которой пила Сэнди. На мгновенье лицо его исказила ненависть. Я подумал было, что он собирается разбить мне голову, а потому поспешно сделал шаг назад.

Он поставил кружку на стол.

— Это — моя дочь, — заявил он. — И кому, как не мне, знать, что для нее лучше.

— Поэтому-то у нее в жизни все и идет так гладко? Вы считаете, что лучше ее увезти, чем лечить?

— Лучше, чем сидеть в тюрьме. Там ее никто не будет лечить.

— Кто вас так запугивает?

Он ничего мне не ответил. Он стоял и тряс своей красивой глупой головой. Я без приглашения уселся за стол. Через минуту он тоже сел напротив меня. Мы сидели, не спуская глаз друг с друга, как блефующие игроки в покер.

— Вы не понимаете. Мы с Сэнди не собираемся оставаться здесь. Мы приняли другое решение.

— Уехать из Америки?

Он нахмурился.

— Бернис, значит, вам все рассказала?

— И хорошо сделала. Если вы уедете, вы практически лишаетесь гражданства. Сэнди уж безусловно. А на что вы намерены жить за границей?

— Об этом позаботились. Если я буду экономно обращаться с той суммой, что мне дали, и жить в недорогом месте, то мне никогда больше не придется работать.

— По-моему, вы жаловались, что у вас нет ни гроша.

— Ситуация изменилась. Все продумано и решено, — с настойчивостью глухого старался он убедить меня. — Прошу вас, мистер Арчер, не мешайте мне. Я знаю, что делаю.

— Ваша жена летит вместе с вами?

— Надеюсь, да. Она еще не решила. Мы улетаем завтра, ей надо быстрее решать.

— По-моему, ни вам, ни ей не следует спешить.

— Мы не нуждаемся в ваших советах.

— Вы нуждались, когда обратились ко мне за помощью. Боюсь, что теперь вам придется терпеть меня до конца.

Мы сидели и смотрели друг на друга — два игрока в покер, карты на руках отвратительные, а бросить игру нельзя. На мгновенье мне почудилось, что шум волн стал громче, а по ногам пробежал сквозняк. Где-то что-то лязгнуло, и сквозняк исчез.

— Где ваша дочь?

Он встал, пересек гостиную и открыл дверь.

— Сэнди!

Я вошел вслед за ним в ярко освещенную спальню. Это была необычная комната, такая же, как у Лупе. Стены и потолок были выкрашены в яркие цвета, а круглой формы кровать стояла, как алтарь, посередине. На кровати валялась одежда Сэнди.

Себастиан откатил дверь, выходившую на пляж. Мы побежали к воде. Сэнди была уже за линией прибоя, плывя навстречу жизни или смерти.

Себастиан как был, в одежде, вбежал в воду, но тут же с беспомощным видом повернулся ко мне.

— Я плохо плаваю.

Волна сбила его с ног. Мне пришлось вытащить его из воды.

— Идите и вызовите полицию.

— Нет!

Я шлепнул его по щеке.

— Вызовите шерифа, Кит. Вы обязаны это сделать.

Он стал карабкаться наверх. Я быстро разделся и поплыл вслед за девочкой. Она была молодой, угнаться за ней было нелегко. К тому времени, когда я поравнялся с ней, мы оказались далеко от берега, и я начал выдыхаться.

Она не знала, что я рядом, пока я до нее не дотронулся. Глаза у нее стали большими и темными, как у тюленя.

— Уходите. Я хочу умереть.

— Я тебе не дам этого сделать.

— Дали бы, если бы знали обо мне все.

— Я почти все знаю, Сэнди. Плыви со мной. Я слишком устал, чтобы тебя тащить.

На берегу замигал прожектор. Он заметался по волнам и нашел нас. Сэнди стала уходить от меня. Тело ее было белым и чуть светилось, мерцая лунным светом на воде.

Я старался не отставать от нее. Человек в черном прорезиненном непромокаемом костюме приплыл на лодке и поднял ее на борт. Она не оказала никакого сопротивления.

Себастиан и капитан Обри держали наготове одеяла. Я вытащил свои вещи из-под ног зевак и пошел вслед за Себастианом и его дочерью в коттедж. Рядом со мной шагал капитан Обри.

— Пыталась покончить с собой? — спросил он.

— Она уже давно об этом говорила. Надеюсь, после сегодняшнего она откажется от этой мысли.

— Не очень-то надейтесь. Ее семье надо принять меры предосторожности.

— Я им об этом говорил.

— По вашим словам, она давно это задумала. Значит, вся история началась намного раньше нынешних событий?

— Совершенно верно.

Мы дошли до коттеджа. Я дрожал от холода в своем одеяле, но Обри не спешил отпустить меня.

— Я все объясню вам, капитан. Только сначала я должен принять горячий душ и закончить разговор с Себастианом. Вы будете здесь еще час?

— Лучше я подожду вас в участке.

Я откатил стеклянную дверь, вошел в раскрашенную в разные цвета комнату. Себастиан стоял у дальней стены. Он застыл как часовой на посту у открытой двери, из-за которой доносилось шипение душа. С одежды у него текло, волосы были в песке, а в глазах — испуг и покорность.

— Что вы намерены делать в ближайшие пять или десять лет, Кит? Стоять на страже, предупреждая попытки к самоубийству?

— Я вас не совсем понимаю, — удивленно посмотрел он.

— Вы чуть не лишились ее сейчас. Перестаньте подвергать ее жизнь риску. Нельзя же постоянно быть начеку и круглые сутки следить за ней.

— А что мне делать?

— Сегодня же отвезите ее обратно в психиатрический центр. Забудьте про Южную Америку. Вам там не понравится.

— Но я дал обещание.

— Кому? Сэнди? Я не преувеличу, если скажу, что ей легче умереть, чем так жить.

— Дело не только в ней, — чуть не плакал он. — Нам придется ехать в Южную Америку. Мы так договорились.

— Объясните, в чем дело.

— Не могу. Я обещал молчать.

— Кому вы все это обещали? Стивену Хэкетту? — Я обошел кровать и приблизился к нему. — Если вы не будете со мной откровенны, я отказываюсь вам помогать. По-моему, вас да и вашу дочь кто-то водит за нос.

— Я знаю, что делаю, — твердил он. — Мне больше не нужна ваша помощь.

— Может, и не нужна, но вам без нее не обойтись. Вы отвезете Сэнди обратно в центр?

— Нет.

— Тогда мне придется вас заставить.

— Каким это образом? Я свободный гражданин.

— Очень скоро перестанете им быть. Меня ждет капитан Обри. Как только ему станет известно, что вы покупаете и продаете вещественные доказательства, имеющие прямое отношение к делу об убийстве…

— О чем вы говорите?

— Я говорю о магнитофонных пленках, которые вы купили у миссис Флайшер.

Я догадался, основываясь, разумеется, на фактах, что пленки входили в ту самую договоренность, о которой он упомянул. Его лицо только подтвердило мою догадку.

— Для кого вы их купили, Кит?

Он молчал.

— Кто дал вам деньги, чтобы вы увезли свою дочь из Америки?

Он продолжал молчать. В дверях за его спиной появилась Сэнди. Она была одета в желтый махровый халат, лицо ее порозовело после душа. Вечерний заплыв явно пошел ей на пользу. Теперь мне не было ее жаль.

— Разве кто-нибудь дал тебе деньги на наш отъезд? — спросила она. — Ты мне этого не сказал. Ты сказал, что раз ты увольняешься, тебе полагается выходное пособие.

— Правильно, родная, выходное пособие. — Он стоял между нами, поочередно глядя то на одного, то на другого.

— Сколько?

— Не твое это дело, родная. То есть, я хочу сказать, что делами буду заниматься я. Зачем тебе мучить свою головку…

— Хватит. Эти деньги тебе дал мистер Хэкетт?

— Можно сказать, он. Компания ведь принадлежит ему.

— И ты получил деньги при условии, что увезешь меня в Южную Америку? Правильно? В ином случае ты бы ничего не получил?

— Я не люблю, когда меня допрашивают, — взорвался Себастиан. — В конце концов, я твой отец.

— Конечно, папа. — Ее язвительный смех свидетельствовал о пережитой боли. — Но я не хочу в Южную Америку.

— Ты же сказала, что хочешь.

— А теперь не хочу. — И она повернулась ко мне. — Пожалуйста, увезите меня отсюда. Я ненавижу этот коттедж. Именно здесь, в этой самой комнате со мной и случилась беда. С Лупе и Стивеном. — И она съежилась, как ребенок, которому причинили боль.

Слова ее были адресованы мне, но обращалась она к отцу. Себастиан остолбенел. Он сел на кровать, но тотчас вскочил, стряхивая песок, который ссыпался с его одежды.

— Ты говоришь о мистере Хэкетте?

— Да. Я была не в себе и плохо понимала, что происходит. Но Стива Хэкетта я узнала.

Глаза Себастиана стали круглыми, как линзы в фотокамере. Он не мог поверить ей, он пытался найти что-нибудь неправдоподобное в ее словах. Но мы оба знали, что она говорит чистую правду.

— Почему ты не рассказала мне об этом, Сэнди?

— Я рассказываю тебе сейчас.

— Почему ты не рассказала прошлым летом, когда это случилось?

Она посмотрела на него с презрением.

— Откуда ты знаешь, что это случилось прошлым летом? Я сегодня этого не говорила.

Он как-то недоуменно огляделся и бросился объяснять:

— Мама говорила. Нет, она мне ничего не рассказывала. Просто в твоем дневнике было что-то написано, разве нет?

— Да, я написала об этом, — призналась она. — Я знала, что Бернис читает мой дневник. Но ни она, ни ты не промолвили ни слова.

— Я поступил так по совету твоей мамы, Сэнди.

Она разозлилась и расстроилась, но говорила скорей как женщина, а не как девчонка. Больше Сэнди не боялась.

Пока Себастиан принимал душ, мы с Сэнди сидели за ломберным столиком и вели беседу.

Первой заговорила Сэнди, поблагодарив меня, что само по себе было неплохим признаком.

— Не надо благодарить, — ответил я. — Мне до смерти хотелось поплавать. Ну как, больше не будете делать глупостей?

— Обещаний я не даю, — сказала она. — Мне противно жить в этом мире.

— От того, что вы покончите с собой, мир не станет лучше.

— Но мне станет лучше. — Некоторое время она молчала и не двигалась. — Я думала, что с Дэйви я сумею забыть все это.

— Чья это была мысль?

— Его. Он познакомился со мной на набережной, потому что ему сказали, что я знаю Хэкеттов. Он искал возможности добраться до Стива, и я была рада помочь.

— Почему?

— Вам известно почему. Я хотела отомстить и ему и Лупе. Но от этого мне не стало лучше. Только хуже.

— Что хотел Дэйви?

— Трудно определить. У пего всегда находились три-четыре причины на каждое дело, три-четыре различных версии. Но он в этом не виноват. До Лорел ему ни разу не открыли правды о том, кто он. И даже тогда он не был уверен, правду ли она говорит. Лорел была пьяной, когда сказала ему.

— Когда призналась Дэйви, что его отец Стивен Хэкетт?

— Я не знаю, что она сказала ему. Честное слово, — добавила она так же, как и ее мать и с той же интонацией. — Мы с Дэйви мало разговаривали в конце. Я боялась и продолжать свою дружбу с ним, и бросить его. Я не знала, на что он способен. Да он и сам не знал.

— Оказалось, что он способен на многое. — Сейчас самое время сказать ей, подумал я, пока окончательно не определились все события, которым суждено произойти в эту ночь. — Сегодня днем Дэйви убили.

Она тупо смотрела на меня, словно окончательно утратив способность к проявлению эмоций.

— Кто его застрелил?

— Генри Лэнгстон.

— Я считала его другом Дэйви.

— Он был его другом, но у него, как и у большинства людей, есть свои беды.

Она осталась размышлять над моими словами, а я пошел в спальню, где ее отец выбирал, что бы ему надеть. Он остановился на водолазке и легких брюках, от чего сразу стал похож на молодого и самоуверенного актера.

— Что на повестке дня, Кит?

— Еду к Хэкетту и возвращаю ему чек.

Его слова меня удивили. Он и сам, похоже, был удивлен.

— Очень рад, что вы так настроены. Но лучше отдайте чек мне. Это вещественное доказательство.

— Против меня?

— Против Хэкетта. На какую сумму выписан чек?

— На сто тысяч долларов.

— А наличными сколько он вам дал на пленки?

Он ответил почти сразу.

— Десять тысяч. Я расплатился ими с миссис Флайшер.

— Хэкетт сказал вам, зачем ему понадобились пленки?

— Объяснил, что Флайшер пытался его шантажировать.

— На основании чего?

— Не сказал. Я решил, что у него был с кем-то роман.

— Когда вы ему отдали пленки?

— Только что. Незадолго до вашего приезда.

— Кто был у них дома, Кит?

— Я видел только мистера Хэкетта и его мать.

— У них есть магнитофон?

— Есть. Они еще пробовали, подходят ли кассеты.

— Сколько всего было пленок?

— Шесть.

— Кому вы их отдали?

— Я передал их миссис Марбург. Она была в библиотеке. А что потом с ними сделали, я не знаю.

— И вам дали чек? Верно?

— Да. Сам Хэкетт.

Он вынул из бумажника желтый чек и вручил его мне. Точно такой же, как тот, что лежал у меня в сейфе, только этот был подписан Стивеном Хэкеттом, а не его матерью, и датирован сегодняшним днем.

Сила духа, которая потребовалась Себастиану, чтобы расстаться с деньгами, казалось, возродила в нем нравственные устои. Он вышел вслед за мной в гостиную.

— Я поеду с вами. Мне хочется сказать этому подонку, что я о нем думаю.

— Нет. Вам следует сделать кое-что другое.

— Что именно?

— Отвезти вашу дочь обратно в центр, — сказал я.

— А нельзя мне взять ее домой?

— Нет, пока нельзя.

— И потом тоже будет нельзя, — сказала Сэнди. Но она уже по-другому смотрела на отца.

ГЛАВА 34

Капитан Обри ждал меня у входа в полицейский участок. А беседу мы вели в колоколообразном холле старого здания, подальше от ушей дежурного сержанта. Обри, когда я в общих чертах поведал ему то, что знаю и о чем догадываюсь, захотел поехать к Хэкеттам вместе со мной.

Я напомнил, что ему придется предъявить ордер на обыск, получение которого потребует некоторых усилий. А Хэкетт тем временем может уничтожить пленки или стереть запись.

— Чем так важны эти пленки? — спросил Обри.

— В них правда об убийстве Лорел Смит. Сегодня я узнал, что у Стивена Хэкетта был с ней роман лет двадцать назад. Дэйви Спеннер — их сын.

— По-вашему, ее убил Хэкетт?

— Пока сказать не могу. Но он заплатил за эти пленки десять тысяч.

— Даже если так, вы не можете войти и схватить его.

— От меня этого и не требуется, капитан. Но я работаю на миссис Марбург, а потому могу проникнуть в дом.

— А выбраться оттуда сумеете? — мрачно усмехнулся он.

— Думаю, да. Хотя, может, мне и потребуется подмога. Но сначала я должен побыть с ними наедине.

— А потом?

— Будьте поблизости. Если мне понадобится помощь, я закричу.

Обри проводил меня до машины.

— Берегитесь миссис Марбург, — предупредил он, нагнувшись к стеклу. — Когда убили ее второго мужа, я… — Он откашлялся и подправил фразу, заменив первое лицо безличным оборотом: — Подозревали, что и она принимала участие в преступлении.

— Вполне возможно. Марка Хэкетта убил ее сын от первого брака, некий Джаспер Блевинс.

— Это установленный факт?

— Почти. Мне сообщила об этом бабушка Джаспера Блевинса. Надо сказать, не очень охотно. Она сделала это, узнав, что Джаспер умер.

— Слишком много людей умерло, — заметил Обри. — Постарайтесь не попасть в их число.

Его машина без отличительных знаков ехала вслед за мной до ворот поместья Хэкеттов. В доме на берегу озера горел свет, но был он неярким из-за опущенных занавесей. Когда я стучал в дверь, я чувствовал, что приехал сюда в последний раз.

Дверь открыла Герда Хэкетт. Она казалась одинокой и встревоженной, словно призрак, по ошибке попавший в чужой дом. Увидев меня, она чуть повеселела.

— Мистер Арчер! Kommen Sie nur ’rein[20].

Я вошел.

— Как ваш муж?

— Спасибо, гораздо лучше. — И добавила разочарованно: — А вы к Стивену?

— И к миссис Марбург.

— Они в библиотеке. Я скажу им, что вы приехали.

— Не нужно. Я знаю, как туда пройти.

Она осталась стоять возле двери — чужая в собственном доме. Шагая по огромному зданию, похожему нецелое учреждение, я понял, почему Хэкетт женился на иностранке. Он не хотел, чтобы его узнали.

Дверь в библиотеку была закрыта. Изнутри доносился женский голос, и когда я прижался к дубовой двери ухом, я узнал голос Лорел Смит. По спине у меня побежали мурашки. А потом сердце забилось от глупой надежды, что Лорел осталась жива.

Я чуть не потерял самообладания, как человек, приближающийся к вершине горы — только мое восхождение было вывернуто наизнанку: я спустился в прошлое. У меня перехватило дыхание и, чтобы не упасть, я был вынужден прислониться к двери.

— Спасибо, миссис Липерт, — говорила Лорел. — Дать вам расписку?

— Нет, не обязательно, — ответил другой женский голос. — Я ведь получу обратно из банка оприходованный чек.

— Не хотите ли выпить?

— Спасибо, нет. Мой муж не любит, если от меня пахнет, когда он приходит домой.

— Всего хорошего.

Захлопнулась дверь. Лорел стала тихонько напевать какую-то старую песню про свист во тьме. Она, должно быть, ходила по квартире, потому что звуки то усиливались, то пропадали.

Я начал поворачивать ручку двери, ведущей в библиотеку.

— Кто там? — спросила Рут Марбург.

Пришлось, улыбаясь, войти. Миссис Марбург сидела возле телефона. Револьвера при ней не было.

Хэкетт сидел за столом, на котором стоял магнитофон. Его деланная улыбка выглядела так же неестественно, как, по-видимому, и моя. Он выключил магнитофон.

— Миссис Хэкетт подсказала мне, где вас разыскать. Надеюсь, я вам не помешал?

Хэкетт хотел было сказать, что нет, не помешал, но его перебила миссис Марбург:

— По правде говоря, помешали. Мы с сыном слушаем наши старые семейные записи.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вам это будет неинтересно. Они забавны только для членов нашей семьи. Напоминают о прошлом. — Голос ее стал пронзительным. — Вам что-нибудь нужно?

— Я пришел, чтобы окончательно перед вами отчитаться.

— Сейчас не время. Приходите завтра.

— А мне бы хотелось послушать, что он скажет. — Хэкетт встревоженно взглянул на мать. — Раз уж мы ему столько платим, давай извлечем из этого хоть какую-нибудь пользу.

— Я предпочел бы послушать, что говорит Лорел.

Миссис Марбург, хлопнув фальшивыми ресницами, уставилась на меня.

— Лорел? А кто такая Лорел?

— Жена Джаспера. Вы только что слушали ее. А теперь давайте все вместе послушаем.

Миссис Марбург повернулась ко мне.

— Закройте дверь. Я хочу с вами поговорить.

Я закрыл дверь и, прислонившись спиной к дверному косяку, внимательно наблюдал за ними. Миссис Марбург, тяжело опираясь на руки, встала. Хэкетт потянулся к магнитофону.

— Не трогайте магнитофона.

Его рука замерла над выключателем, потом он ее отдернул. Миссис Марбург подошла ко мне.

— Итак, вы раскопали кое-какие мерзости и решили, что можете заработать еще. Вы очень ошибаетесь. Не зарывайтесь, иначе попадете в тюрьму.

— Кто-нибудь обязательно попадет.

Она приблизила свое лицо к моему.

— Мой сын и я, мы покупаем таких людей, как вы, за пятак пару. Чек, который я вам дала, датирован более поздним числом. Неужто вы так глупы, что не соображаете, что это значит?

— Это значит, что вы не очень верили, что меня можно купить. И других, между прочим, тоже. — Я вынул выписанный на имя Кита Себастиана чек и показал ей. — Мне это дал Себастиан.

Она попыталась было выхватить чек, но это ей не удалось. Я положил чек обратно в бумажник.

— Не жадничайте, Этта.

Ее лицо скукожилось под маской грима.

— Не называйте меня этим именем. Меня зовут Рут.

Она подошла к креслу, но не села, а открыла тумбочку, на которой стоял телефон. Однако я подскочил прежде, чем она успела наставить на меня револьвер, и вырвал оружие у нее из рук. Затем я повернулся к Хэкетту. Он уже шел на меня. Стрелять мне не пришлось, Хэкетт отступил к столу.

— Отойдите от стола, Стивен, и встаньте рядом с вашей матерью.

Он перешел к ней, прислонился спиной к книжным полкам, а потом, как наказанный, уселся на стремянку, что стояла в углу. Миссис Марбург тяжело опустилась в свое кресло.

Я занял место у магнитофона и включил его. Лорел запела какую-то придуманную ею самой песню с рефреном: «Дэйви, Дэйви, Дэйви».

Дверь в квартире отворилась и затворилась, и в комнате появился сам Дэйви:

— Привет, Лорел.

— Называй меня мамой.

— Не могу привыкнуть. Подожди, зачем ты меня целуешь?

— Имею право. Ведь я твоя мать. Я готова отрезать себе правую руку, лишь бы это доказать.

— Или голову?

— Ах! — воскликнула она, словно он причинил ей физическую боль. — Как тебе не стыдно так говорить! Я не имела никакого отношения к убийству твоего отца.

— Но ты знаешь, кто его убил.

— Я сказала тебе на днях, что его убил какой-то молодой человек с бородой, битник, что ли.

— В те времена битников не было. — Дэйви говорил невыразительно и недоверчиво.

— Называй их как хочешь. Он был один из них.

— Кто он такой?

— Не знаю, — не сразу ответила она.

— Тогда почему ты его покрываешь?

— Я никого не покрываю.

— Нет, покрываешь. Ты сказала Флайшеру и другим представителям закона, что погибший не мой отец. А мне ты говоришь, что он отец мне. Либо ты им врала, либо врешь мне. Так кому?

— Не надо на меня давить, — тоненьким голоском отозвалась Лорел. — Я не лгала тогда и не лгу сейчас. Человек, попавший под поезд…

Миссис Марбург застонала так громко, что я не расслышал конца предложения Лорел. Я выключил магнитофон, потому что миссис Марбург заговорила:

— Я что, обязана сидеть здесь всю ночь и слушать эту мелодраму?

— Это же ваши семейные пленки, — возразил я. — Напоминают о прошлом. Ваш внук и его мать беседуют о том, что произошло с вашим сыном. Разве вам неинтересно, что с ним произошло?

— Не говорите глупостей! У меня только один сын.

Она повернулась к сидящему в углу Хэкетту и показала зубы, что, по-видимому, должно было изображать материнскую улыбку. При виде этой улыбки он тревожно заерзал. И вдруг сказал:

— Не стоит притворяться, мама. Он без особого труда узнает про Джаспера. Наверное, уже знает. И кроме того, по-моему, мне пора чистосердечно во всем признаться.

— Не валяй дурака!

— Признаться в чем? — спросил я.

— В том, что я убил моего единокровного брата Джаспера Блевинса. Если вы дадите мне возможность объяснить, что произошло, у вас появится, я уверен, совершенно иная точка зрения на случившееся. Присяжные никогда бы не признали меня виновным.

— Смотри, не переусердствуй. — сказала его мать. — Говорю тебе, ты делаешь непростительную ошибку, доверяясь этому сукиному сыну.

— Кому-то должен же я доверять, — возразил он. — А этот человек спас мне жизнь. Кстати, я не согласен с тобой, что мы не обязаны ему заплатить. Он эти деньги заработал.

— Вы хотели рассказать мне, как вы убили Джаспера, — напомнил я.

Он глубоко вздохнул.

— Сначала я расскажу, почему я убил его. Джаспер застрелил моего отца. Мы с отцом были очень близки, хотя я долго его не видел. Я жил в Лондоне, изучал экономику с тем, чтобы рано или поздно стать во главе нашей компании. Отец был в расцвете сил, и я не сомневался, что он проживет еще много лет. Когда мне стало известно о его смерти, от горя я чуть не лишился рассудка. В ту пору я был еще очень молод, лет двадцати с небольшим. И когда я прилетел домой, я был полон решимости отыскать убийцу моего отца.

Хэкетт говорил словно по писаному, поэтому я не очень верил ему.

— И как же вам удалось его отыскать?

— Это оказалось не очень сложным делом. Мне стало известно о ссоре Джаспера с отцом.

— Кто вам сказал?

Он посмотрел на мать. Она оттолкнула от себя воздух ладонью.

— Не вмешивай меня в свои дела. Если хочешь послушать моего совета, немедленно замолчи.

— Чего вы боитесь, миссис Марбург?

— Вас, — ответила она.

— Дайте мне досказать, — чуть подвывая, продолжал Хэкетт. — Я узнал, что Джаспер вместе со своей женой живет на ранчо, и я отправился туда. Произошло это на второй или третий день после убийства отца. Я сказал ему, что он убийца. Тогда он бросился на меня с топором. К счастью, я оказался сильнее, или мне просто повезло. Я вырвал у него топор и раскроил ему голову.

— Значит, человеком с бородой были вы?

— Да. Еще студентом в Лондоне я отрастил себе бороду.

— А Лорел была там, когда вы убили Джаспера?

— Да. Она видела, как это произошло.

— И Дэйви?

— Он тоже был там. Так что вряд ли его можно винить в том, как он поступил со мной. — И Хэкетт дотронулся до своего все еще опухшего рта и синяков, что растеклись под глазами.

— А как он поступил?

— Насколько вам известно, он довольно сурово со мной обошелся. Сначала он хотел положить меня под поезд. Потом передумал и заставил показать ему дорогу на ранчо. Он, по-видимому, пытался восстановить то, что произошло когда-то, а потому принудил меня признаться в том, что я вам только что рассказал. Тогда он меня зверски избил и угрожал убить, но снова передумал.

— Вы сказали ему, что вы его настоящий отец?

Какая-то удивленная ухмылка приподняла угол его рта и прищурила один глаз. Так бывает у людей, перенесших небольшой инсульт.

— Конечно.

— И что же произошло, когда вы ему это сказали?

— Он развязал мне руки и ноги. Мы побеседовали. В основном говорил он. Я пообещал ему деньги, сказал, что, если он хочет, дам ему свое имя. Но его больше всего интересовала истина.

— То есть факт, что вы убили Джаспера?

— Да. Я лично его не очень интересовал. Эту часть истории он выключил из своего сознания.

— Я что-то не совсем понимаю, — отозвался я. — По вашим словам, вы убили Джаспера, защищая себя. Я согласен, что суд присяжных найдет вас виновным самое большее в непредумышленном убийстве. Зачем же вы скрывались и пошли на то, чтобы избавиться от тела убитого?

— Это не я. Это Лорел. Она, вероятно, чувствовала себя виноватой из-за нашей связи еще в Техасе. Да и я, признаться, чувствовал себя виноватым и в этом и во всем прочем. Не забывайте, что Джаспер был моим братом. Я чувствовал себя Каином.

Может, когда-нибудь, давным-давно, он и вправду чувствовал себя Каином, но сейчас в его словах явно слышалось что-то фальшивое. Его мать зашевелилась и опять перебила его.

— Твое признание дорого тебе обойдется. Ты это еще не понял? Хочешь, чтобы этот сукин сын забрал все, что у тебя есть?

Не сводя с меня глаз, Хэкетт ответил:

— Не думаю, что мистер Арчер способен на шантаж.

— Верно, такие, как он, называют это по-другому. Следствие, расследование, выяснение обстоятельств и так далее. Сначала мы купим ему жилой дом, потому что ему негде жить, потом помещение для его конторы, потому что ему негде хранить его папки, а с него мы получим по пять центов за доллар. — Она встала. — Какова ставка на этот раз, ты, сукин сын?

— Перестаньте, Этта. Нельзя так злиться, вы же выходите из образа. А я-то никак не мог понять, откуда у Лорел появился жилой дом, да и у вашей матушки тоже.

— Оставьте мою мать в покое, она не имеет ничего общего со всей этой историей. — По-видимому, я наступил миссис Марбург на больную мозоль. — Вы что, разговаривали с Элмой?

— Немного. Кстати, ей известно гораздо больше, чем вы думаете.

Впервые за время нашего знакомства в глазах миссис Марбург появился страх.

— Что ей известно?

— Что Джаспер убил Марка Хэкетта. И, по-моему, она считает, что это сделано по вашему наущению.

— Еще чего! Джаспер сам это задумал.

Миссис Марбург поняла, что допустила промах. Теперь страх был не только в глазах, он расползся по всему лицу.

— Джаспер признался вам, что убил Марка? — спросил я.

Вспомнив, что можно укрыться за давностью преступления, она не сразу, но ответила:

— Не помню. Прошло слишком много лет, да и я тогда была вне себя от горя.

— Значит, не хотите ответить? Тогда попросим магнитофон нам помочь. — И я потянулся к магнитофону, собираясь его включить.

— Подождите! — сказала миссис Марбург. — Сколько вы хотите, чтобы на этом остановиться, уйти и забыть про нас? Назовите сумму.

— Мне надо подумать.

— Думайте. Предлагаю вам миллион долларов. — Она перевела дыхание и добавила: — Свободных от налога. Будете жить по-королевски.

Я обвел взглядом комнату.

— Короли так живут?

— Что толку говорить с ним, мама? — со своей стремянки воззвал Хэкетт. — Он нас не понимает, мы не понимаем его. Поэтому, как ты уже сказала, хватит разговаривать.

— Слышали? — спросила меня миссис Марбург. — Миллион долларов свободных от налога. Наше последнее предложение. Делать вам ничего не нужно. Уходите и все.

Хэкетт не сводил с меня глаз.

— Зря тратишь время, — сказал он. — Ему не нужны наши деньги. Ему нужна наша жизнь.

— Замолчите вы оба!

Я включил магнитофон, прокрутил пленку немного назад и снова услышал голос Дэйви:

— …либо врешь мне. Кому же?

— Не надо на меня давить, — сказала Лорел. — Я не лгала тогда, не лгу сейчас. Человек, попавший под поезд, — твой отец.

— А вчера ты говорила совсем другое. Ты сказала, что Стивен Хэкетт — мой отец.

— Верно.

Я посмотрел на Хэкетта. Он внимательно слушал, по-прежнему не сводя глаз с моего лица. Его же лицо стало каким-то мертвым, и презрение в глазах сменилось ледяным отчуждением.

— Я не понимаю, — произнес голос Дэйви.

— Тебе и не надо понимать, мальчик. Я не хочу копаться в прошлом.

— Но я хочу знать, кто я такой, — нараспев повторил он. — Я должен знать. Мне это важно,

— Зачем? Ты мой сын, и я тебя люблю.

— Тогда почему ты не хочешь сказать мне, кто мой отец?

— Я уже сказала. И хватит. Не то только беду накличем.

Открылась дверь.

— Куда ты идешь? — спросила Лорел.

— Меня ждут. Извини.

Дверь захлопнулась. Лорел поплакала немного, потом снова налила себе выпить. Зевнула. Стала собираться спать, закрыла какую-то дверь. Ночные звуки, шум машин с улицы.

Я прокрутил пленку вперед, остановил, включил и услышал свой собственный голос:

— …заправский адвокат. Из тех, что разглагольствуют в бильярдных.

— Ничего подобного, — ответил мне голос Лорел. — Он вовсе не болтун. И в бильярдных не околачивается. Он мальчик серьезный.

— Ав чем его серьезность?

— Он хочет поскорее стать взрослым, настоящим мужчиной и делать что-нибудь полезное.

— По-моему, он вас морочит, миссис Смит, — услышал я, как давным-давно сказал я сам.

Я еще прокрутил пленку вперед и снова раздался уже знакомый звук открывающейся двери.

— Что тебе? — спросила Лорел.

Ответа не последовало, только звук захлопнувшейся двери. И затем голос Хэкетта:

— Я хочу знать, с кем ты разговаривала. Вчера вечером мне позвонил…

— Дэйви?

— Джек Флайшер. Кто такой Дэйви, черт побери?

— Неужели ты не помнишь, Джаспер? — спросила Лорел.

Звук удара, Лорел застонала, еще удары, пока стоны не сменились хрипением. Я не сводил глаз с человека, который называл себя Стивеном Хэкеттом. Он замер на своей стремянке. Его, казалось, заворожили звуки. Он всей душой был там, в квартире у Лорел.

Я вернул его в настоящее.

— Чем вы ее били, Джаспер?

Он выдохнул, словно испустил дух. Даже его мать отвела от него взгляд.

— Чем он ее бил? — спросил я у нее.

— Откуда мне знать, черт побери?

— Оттуда он приехал прямо к вам. Поэтому его орудие спрятано где-то в вашем доме. Но больше всего ему требовалась моральная поддержка. Когда он в тот же день вернулся сюда, он привез вас с собой.

— Это не делает меня виновной.

— Нет, делает. Если вы извлекли пользу из убийства, значит, часть вины лежит и на вас.

— Я не знала, что он убил Лорел, — настаивала она.

— Вы знали, что он убил Марка Хэкетта. Разве не так?

— Я узнала уже потом.

— И не сообщили в полицию.

— Он мой сын, — сказала она.

— Стивен тоже был вашим сыном. Но к нему вы не испытывали материнской любви. Вы сговорились с Джаспером убить Стивена, и Джаспер занял его место.

Она взглянула на меня с испугом, словно впервые за пятнадцать лет до конца осознала, что они натворили.

— Как могла я так поступить?

Эти слова она произнесла, отрицая мое обвинение, но в них заключался и вопрос, на который я ответил:

— Вас ждало крушение. Марку Хэкетту стало известно о вашем романе с Сидни Марбургом. Он собирался развестись с вами и лишить вас финансовой поддержки. Одна его смерть вас не очень бы выручила, потому что основная часть его состояния переходила к Стивену. Поэтому Стивен тоже был обречен.

В Калифорнии никто Стивена не знал. Он уже несколько лет жил за границей, а уехал он туда, еще когда вы все жили в Техасе. Но у вашего любовника Сида острое зрение, а убивать его вам не хотелось, поэтому вы на время отправили его в Мексику. Однако Сид успел увидеть Стивена на аэродроме, когда Стивен прилетел из Англии, и Стивен был с бородой.

Вы послали Стивена на ранчо, где его ждал Джаспер. Если Стивен умрет, Джасперу достанутся не только деньги. Он возьмет его имя, и никто никогда не разыщет убийцу Марка Хэкетта. Он убил Стивена и сбрил ему бороду. — Я перевел взгляд с миссис Марбург на ее сына. — Вы ведь когда-то были парикмахером, а, Джаспер?

Глаза у него были пустые, как глазные отверстия в черепе.

— Вы оставили Лорел на ранчо обманывать местную полицию, а сами вернулись сюда и заняли место брата. Сделать это было не слишком трудно, поскольку у вас за спиной была ваша мать. Наверное, самое трудное было научиться подделывать подпись брата, но вы ведь умели немного рисовать. Вы все умели понемногу, но больше всего вы умели убивать и обманывать.

Сидящий в углу человек плюнул в меня, но промахнулся. Он отыграл свою роль богатого и удачливого человека. Комната с книгами и картинами больше ему не принадлежала. Он снова превратился в сына Элберта Блевинса.

— Лет четырнадцать-пятнадцать, — продолжил я, — ничто вам не угрожало. Вы тихо жили вдали от общества, у вас появился вкус к хорошим картинам, вы ездили в Европу. И даже не побоялись стать двоеженцем.

Не сомневаюсь, что все эти годы вы сполна расплачивались с Лорел. Вы многим были обязаны ей, а в особенности тем, что она не давала Джеку Флайшеру напасть на ваш след. К несчастью, ей нечем было заняться, она чувствовала себя одинокой, ведь, кроме небольших денег, у нее ничего не было. Кроме того, ее начали терзать угрызения совести из-за брошенного ею сына.

В конце концов она сделала шаг к сближению с сыном. Этого оказалось достаточным для Джека Флайшера. Я не сомневаюсь, что он с самого начала не верил вам обоим. Его отставка развязала ему руки. Он установил в квартире Лорел подслушивающее устройство и принялся копаться в прошлом.

С помощью пленки мы знаем, что произошло дальше. Флайшер позвонил вам. Вы прикончили Лорел. Потом вам удалось расправиться и с Флайшером. Хотите рассказать об этом?

Хэкетт не откликнулся на мое приглашение. Он сидел, положив лицо на руки и упершись локтями в колени.

— Нетрудно представить, как все это произошло, — продолжал я. — Дэйви поверил, что обрел отца, что у него будет совсем другая жизнь. Он опустил обрез и развязал вас. Вы схватили оружие, но Дэйви удалось убежать.

Джек Флайшер был старше и быстро бегать не умел. А может, его парализовала неожиданная конфронтация. Узнал ли он вас, Джаспер, и понял ли в минуту смерти, кто его убийца? Нам-то уж во всяком случае сомневаться не приходится. Вы убили Флайшера и бросили обрез в ручей. Потом легли и стали ждать, когда придет помощь.

— Доказать вам ничего не удастся, — вставила миссис Марбург.

Ее сын такой уверенностью не обладал. Он сполз со стремянки и попробовал броситься на меня, но сделал это так неловко, что очутился прямо под прицелом собственного револьвера у меня в руке. Я прострелил Джасперу правую ногу.

Схватившись за колено, он со стоном распластался у ног матери. Она не потянулась к нему, не попыталась его пожалеть. Она сидела, глядя на него так, как, наверное, смотрят обреченные на смерть на нижестоящих: они испытывают жалость только к себе и страх только за себя.

Услышав выстрел, в дом ворвался Обри. Он арестовал их обоих, предъявив обвинение в сговоре, имеющем целью совершение убийства.

По дороге домой я с трудом пробирался сквозь толпы молодых людей, наслаждающихся ночным купанием. А когда поднялся по лестнице к себе в офис, холодная курица оказалась куда вкуснее, чем я предполагал.

Затем я вынул из сейфа чек миссис Марбург, разорвал его на кусочки и выбросил за окно. Желтые конфетти посыпались вниз на головы прохожих, среди которых были стриженые и длинноволосые, горячие и расчетливые души, ловкачи, сумевшие уклониться от призывав армию, и охотники за долларом, гуляки, инвалиды, идиоты, вообразившие себя святыми, преступники и неискушенные юнцы.

INFO

Зарубежный детектив: Романы. Переводы / Пре-3—35 дисл. Г. Анджапаридзе; ил. Б. Маркевича. — М.: Мол. гвардия, 1987. — 605 с., ил.

В пер.: 3 р. 70 к. 200000 экз.

З 4703000000—169/078(02)—87*240-87

ББК 84(0)6

ИБ № 4823

ЗАРУБЕЖНЫЙ детектив

Зав. редакции А. Чигаров

Редактор Л. Левко

Серийное оформление М. Шевцова

Художественный редактор А. Степанова

Технические редакторы Н. Носова, Р. Сиголаева

Корректоры Н. Овсяникова, М. Пензякова, В. Назарова

Сдано в набор 15.07.86. Подписано в печать 27.05.87. Формат 84х108 1/32. Бумага книжно-журнальная № 2. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Условн. печ. л. 31,92. Усл. кр. отт. 32, 34. Учетно-изд. л. 34,6. Тираж 200 000 экз. (1-й завод 50 000 экз.). Цена 3 р. 70 к. Заказ 1338.

Типография ордена Трудового Красного Знамени издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

В ПОСЛЕДНИХ ВЫПУСКАХ СБОРНИКА

«ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ»

ОПУБЛИКОВАНО

1983

Дьердь Фалуш, Габор Иожеф

(Венгрия)

ОПЕРАЦИЯ «КАТАМАРАН»

Ларс Лундгорд

(Дания)

ПАДЕНИЕ

Агата Кристи

(Англия)

ПОСЛЕ ПОХОРОН

1984

Збигнев Сафьян

(Польша)

ГРАБИТЕЛИ

Джеймс Грейди

(США)

ШЕСТЬ ДНЕЙ КОНДОРА

Франсиско Гарсиа Павон

(Испания)

ОПЯТЬ ВОСКРЕСЕНЬЕ

1985

Димитр Пеев

(Болгария)

ВЕРОЯТНОСТЬ РАВНА НУЛЮ

Штефан Мурр

(ФРГ)

ГИБЛОЕ МЕСТО

Матти Юряна Йоенсуу

(Финляндия)

СЛУЖАЩИЙ КРИМИНАЛЬНОЙ ПОЛИЦИИ

Примечания

1

Так в тексте. Очевидно, опечатка, скорее всего запертой. — Примечание оцифровщика.

2

Английский политический детектив. М., «Радуга», 1986, с. 56.

3

Галамб — голубь (венг.). (Здесь и далее примечания переводчиков.)

4

Рэли У. (1552–1618) — английский мореплаватель, поэт, драматург, историк.

5

Один из высших чинов в британской разведке.

6

Должностное лицо, разбирающее дела о насильственной смерти при сомнительных обстоятельствах.

7

Хейтер хочет привести латинское выражение sub specie aeternitatis — с точки зрения вечности.

8

Языки программирования.

9

На данный случай (лат.).

10

Сноровка (франц.).

11

Двусмысленности (франц.).

12

Здесь: искренне заблуждающийся (лат.).

13

Форстер Э. М. (1879–1970) — английский писатель, автор психологических романов на семейно-бытовые и моральные темы.

14

Вдвоем (франц.).

15

Нравы (лат.).

16

Баркерз — один из крупнейших лондонских универсальных магазинов.

17

Клее, Пауль (1879–1940) — известный швейцарский художник-абстракционист.

18

Уже было (франц.).

19

Жизнь в розовом цвете (франц.).

20

Входите (нем.).

Content

РОМАНЫ
ЛАЙОШ ГРАНДПЬЕР
ЯДОВИТЫЕ ПЛОДЫ
*
РОБЕРТ МАККРАМ
В ТАЙНОМ ГОСУДАРСТВЕ
*
РОСС МАКДОНАЛЬД
ВОКРУГ ОДНИ ВРАГИ

ДЕТЕКТИВ НЕ ТОЛЬКО РАЗВЛЕКАЮЩИЙ…

ЛАЙОШ ГРАНДПЬЕР ЯДОВИТЫЕ ПЛОДЫ

РОБЕРТ МАККРАМ В ТАЙНОМ ГОСУДАРСТВЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

РОСС МАКДОНАЛЬД ВОКРУГ ОДНИ ВРАГИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

INFO

В ПОСЛЕДНИХ ВЫПУСКАХ СБОРНИКА «ЗАРУБЕЖНЫЙ ДЕТЕКТИВ» ОПУБЛИКОВАНО

Примечания