СМЕРШ

По законам военного времени

Составитель — Валентин Мзареулов

М. А. Белоусов

Последний бой комиссара

Белоусов Михаил Артемьевич

Генерал-майор

Родился в 1907 г. В начале Великой Отечественной войны служил в Особом отделе НКВД по Юго-Западному фронту, в сентябре 1941 г. попал в окружение вместе с командованием, Военным Советом и ОО фронта. После войны — на различных руководящих должностях, руководил различными органами контрразведки МГБ — КГБ, включая Особый отдел КГБ по Киевскому военному округу и Управление особых отделов по Группе советских войск в Германии.

Поздно вечером 17 июля 1941 года меня вызвал к себе начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта комиссар государственной безопасности 3-го ранга Михеев Анатолий Николаевич:

— Завтра утром мы с Петровым Ф. А. выезжаем в действующую армию. Ты едешь с нами. Собирайся.

Поскольку ранее я уже выезжал с Михеевым А. Н. на несколько дней на Западный фронт, то спросил:

— Надолго?

— До полной победы над фашистами!

С нами поехал и адъютант Михеева А. Н. — лейтенант госбезопасности Пятков Иван Филиппович. Это был в полном смысле военный человек: подтянутый, дисциплинированный, сильный и уже имевший боевую биографию.

В августе 1938 года, будучи оперуполномоченным Особого отдела 40-й стрелковой дивизии, он участвовал в боях с японцами у озера Хасан. Когда в одном из батальонов были убиты командир и начальник штаба, Иван Филиппович принял командование на себя. В течение двух суток бойцы отражали яростные атаки врага, несколько раз переходившие в рукопашные схватки. Батальон уничтожил до 200 солдат противника и не сдал занимаемого рубежа.

М. А. Белоусов

За мужество и героизм, проявленные в боях у озера Хасан, Пятков И. Ф. был награжден орденом Красного Знамени.

Михеев А. Н. планировал уже через сутки прибыть в местечко Бровары в 16 километрах под Киевом, где размещались штаб и Особый отдел Юго-Западного фронта. Но из-за бездорожья мы добрались до места только через три дня.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга А. Н. Михеев

Михеев А. Н. сразу же направился в штаб фронта для встречи с командующим генерал-полковником Кирпоносом М. П., членом Военного совета Бурмистенко М. А. и начальником штаба генерал-лейтенантом Пуркаевым М. А.

Как новый начальник Особого отдела фронта он представился членам Военного совета и доложил им о задачах, возложенных на органы военной контрразведки в связи с началом войны.

Вернувшись в отдел, Михеев А. Н. провел совещание, на котором потребовал от оперативных работников соблюдения железной дисциплины, определил их место и роль в сложившейся обстановке и обязал каждого военного контрразведчика помогать командирам и политработникам в поддержании высокого боевого и морального духа войск.

«Каждому из нас, — говорил он, — надо проникнуться чувством глубокой ответственности за судьбу Родины и строжайше выполнять требования директив Партии и Правительства».

Вечером Михеев А. Н. вызвал меня к себе и объявил, что мы едем на передовую, с собой берем старшего оперуполномоченного Горюшко Г. Г.

Горюшко Георгий Георгиевич — человек атлетического сложения, сильный духом и надежный во всех отношениях — уже бывал в боях с фашистами. На третий день войны он и старший лейтенант госбезопасности Котовенко А. П. были командированы в район Шепетовки. В пути следования увидели, что на лесок возле дороги из двух немецких самолетов выброшен десант.

Диверсанты! Решение принимается молниеносно: Котовенко А. П. мчится на машине в Шепетовку за подкреплением, а Горюшко Г. Г. остается на опушке леса наблюдать за десантом.

Когда Котовенко А. П. вернулся со взводом пограничников, в обусловленном месте он увидел Горюшко Г. Г., уже вооруженного немецким автоматом. Оказалось, что недалеко от него приземлился один из диверсантов, и, пока тот выпутывался из строп парашюта, Горюшко Г. Г. прикончил его без единого выстрела.

Прибывшие с Котовенко А. П. пограничники скрытно окружили диверсантов. Плотный огонь почти в упор оказался неожиданным для фашистов. Через 15–20 минут бой закончился. Из шестидесяти парашютистов в живых осталось только двое. На допросе они сообщили, что выброшенная группа имела задание вывести из строя Шепетовский железнодорожный узел.

Конечной целью нашей поездки на Западный фронт был левый фланг Киевского укрепрайона, где в те дни сложилось наиболее тяжелое положение.

Участок фронта, на котором немцы подошли близко к Днепру, прикрывала 147-я стрелковая дивизия под командованием полковника Потехина С. К.

На позиции одной из рот, от личного состава которой после десяти вражеских атак осталось только восемь человек, нашей группе довелось участвовать в отражении одиннадцатой. В этом бою Горюшко Г. Г. удалось связками гранат поджечь два фашистских танка.

Перед возвращением в отдел Михеев А. Н. предупредил нас: «В отделе никому не рассказывайте, в какой переплет мы попали, а то найдутся и такие, которые скажут: “Зачем их понесло в окопы?” А нам это надо было, особенно мне. Я лично хотел видеть в бою наших красноармейцев, быть с ними рядом, на себе ощутить психологическое состояние человека в момент фашистской атаки. Увидеть условия работы наших оперработников на передовой».

Так закончился первый день нашего пребывания на фронте. «Закончился день» — выражение неточное. В Особом отделе фронта тогда работали круглосуточно с перерывом на сон часа на два-три.

На второй день пребывания на фронте Военный совет поручил Михееву А. Н. оказать помощь командованию «в наведении порядка в прифронтовой полосе и в пополнении частей людьми».

Для выполнения задания был задействован почти весь резерв оперативного состава Особого отдела фронта, в том числе технические специалисты, сержанты, старшины и наиболее подготовленные бойцы из батальона охраны. В течение дня было создано несколько десятков оперативных групп по три-четыре человека, которые возглавили военные контрразведчики. На них возлагалась задача организовывать из военнослужащих и военнообязанных, находившихся в прифронтовой полосе, подразделения по 40–60 человек и отправлять их на передовую.

Также были созданы оперативные группы с задачей оказания помощи командованию в организации четкой и бесперебойной работы переправ через Днепр и железнодорожных станций, находящихся в непосредственной близости от линии фронта.

Известно, что к концу июля командованию Юго-Западного фронта удалось значительно укрепить боеспособность войск. Каждый километр на подступах к Киеву противнику приходилось брать в ожесточенных боях, ценой больших потерь. Если в течение первого месяца войны ему удалось в полосе нашей обороны продвинуться более чем на 700 километров, то во второй месяц темп его наступления замедлился в 10–12 раз. Во многом этому способствовали своевременные и грамотные действия военных контрразведчиков.

Военный совет фронта дал тогда их деятельности высокую оценку. Нередки были случаи, когда оперработникам приходилось поднимать бойцов в атаку, многие из них сложили головы на поле брани. Смелость и отвагу проявили майор госбезопасности Черник С. А., старшие лейтенанты госбезопасности Базанов М. А., Котовенко А. П., Чураков Д. Д., младшие лейтенанты госбезопасности Горюшко Г. Г., Красножён Н. Е. и другие.

8 августа 1941 года около трех десятков немецких танков при поддержке полка пехоты прорвали нашу оборону на левом фланге Киевского укрепрайона и захватили хутор Совки. Создалась угроза прорыва противника в Киев, захвата мостов через Днепр и окружения наших частей, находящихся западнее города. Командующий фронтом возложил задачу по ликвидации прорыва на воздушно-десантную бригаду полковника Родимцева А. И. и измученные боями остатки войск 206-й стрелковой дивизии.

Генерал-полковник Кирпонос М. П. обратился за помощью к Михееву А. Н., который немедленно направил на этот участок своего заместителя Петрова Ф. А. и оперработника Горюшко Г. Г. Прибывшие на место военные контрразведчики помогли командирам подготовить подразделения к бою и поднять красноармейцев в атаку, которую возглавили сами.

В этом бою Петров Ф. А. был тяжело ранен. Горюшко Г. Г. вынес его с поля боя и передал санитарам, а сам заменил погибшего пулеметчика и мастерски бил по фашистам из «Максима».

Бой продолжался два часа. Задание командования было выполнено — группировка немцев, прорвавшаяся в Совки, уничтожена. Допрошенные пленные показали, что доведенный до каждого немецкого солдата личный приказ Гитлера «Овладеть Киевом 10 августа!» остался невыполненным.

21 августа в результате нового наступления немцев на правом фланге нашего фронта были потеснены войска 27-го стрелкового корпуса. Штаб фронта, Военный совет и Особый отдел передислоцировались в Прилуки. 14 сентября немецкие танковые части соединились вблизи станции Ромодан, в результате часть войск, штаб фронта, Военный совет и Особый отдел оказались в окружении.

Михеев А. Н. приказал сформировать из сотрудников отдела и роты охраны три боевые группы. Первая — семь человек, во главе с ним, оставалась с Военным советом фронта, вторая — весь оперсостав отдела — должна была следовать со штабом, третья — вспомогательные подразделения отдела — уходила с остальными войсками. Я находился во второй группе.

При расставании Михеев А. Н. сказал, что надеяться на прорыв кольца окружения снаружи не следует. Оперработник должен быть всегда готов к активным боевым действиям, служить образцом мужества и стойкости. Добавил еще несколько ободряющих слов и в сопровождении Пяткова И. Ф. и Чеботенко В. П. убыл в расположение Военного совета.

Рано утром 19 сентября наша группа вошла в село Городище. Военный совет уже был здесь. Во второй половине дня от Михеева А. Н. был получен приказ всем военным контрразведчикам построиться на южной окраине села, в роще старых кленов. В строю — 62 сотрудника госбезопасности. Подошли Михеев А. Н., начальник штаба фронта Тупиков В. И., командующий Кирпонос М. П., члены Военного совета Бурмистенко М. А. и Рыков Е. П.

Михеев А. Н. довел обстановку: «Военный совет решил использовать последнюю возможность для выхода из создавшегося положения. Для этого он организует отряд прорыва в составе двух взводов: первого — из вас, чекистов, и второго — из красноармейцев комендантской роты штаба и пограничников, охраняющих Военный совет. Командиром взвода особистов назначается старший лейтенант госбезопасности Оксень. Командиром второго взвода — пограничник майор Ширяев. Отрядом будет командовать начальник войск охраны тыла полковник Рогатин».

Затем Михеев А. Н. попросил генерала Тупикова В. И. поставить боевую задачу. Свое выступление Тупиков В. И. закончил словами: «Если вам удастся прорвать окружение, Военный совет пойдет за вами. Если же сложите здесь головы, Родина вас не забудет».

Заняв исходное положение, мы по команде полковника Рогатина В. Т. бросились в атаку на немецких автоматчиков, окопавшихся в кустарнике на склоне высоты, и минут через двадцать уничтожили их. К нашему счастью, гитлеровцев там оказалось, как и предполагал генерал Тупиков В. И., не так уж много.

Атака и развитие прорыва продолжались часа полтора. За это время нам удалось переправиться вплавь через реку Многа у села Загребелье и продвинуться в заданном направлении на три километра. Севернее села Мелехи наш взвод соединился со взводом майора Ширяева. Подсчитали потери. У нас — человек десять. Примерно столько же у Ширяева. Вышли из строя и оба приданных ему броневика.

Полковник Рогатин В. Т. послал в Городище, в Военный совет, двух пограничников с донесением о том, что отрядом задача выполнена — путь из Городища свободен — и Военный совет может следовать за отрядом. Мы же продолжали выполнение задачи, уходя в направлении села Сенча. Вечером мы двинулись по полям, озаряемым пожарищами горящих хлебов, на Сенчу…

26 сентября, измотанный переходами и многочисленными стычками с немецкими заслонами и отдельными подразделениями, наш взвод переправился через реку Псёл вблизи хутора Млыны и вышел в расположение 5-го кавалерийского корпуса.

Ядро нашего взвода составляли 18 военных контрразведчиков. Мы вышли из окружения в военной форме с оружием, личными и партийными документами и после короткого отдыха были готовы выполнять новые боевые задачи.

Что же произошло с сотрудниками трех подразделений, находившихся в группе Военного совета фронта, после того как наш отряд осуществил прорыв из села Городище?

Направленные туда Рогатиным В. Т. пограничники доложили командующему фронтом, что немецкое окружение прорвано, путь свободен, можно идти за отрядом прорыва. Военный совет вышел из Городища, но задержался на переправах из-за неисправности мостов на реке Многа. В полночь продолжил движение, но не по нашему маршруту, а несколько западнее его. Возможно, генерал Кирпонос М. П. изменил маршрут движения потому, что два больших отряда генерала Потапова М. И. и генерала Баграмяна И. Х. должны были по его задаче захватить мосты через реку Сула.

Генерал-полковник М. П.Кирпонос

Группа Военного совета вскоре догнала колонну штаба и тыловых подразделений 5-й армии во главе с генералом Потаповым М. И. Их совместный отряд численностью около 800 человек к рассвету 20 сентября вышел к хутору Дрюковщина.

Кирпонос М. П., посоветовавшись с генералами, приказал остановиться здесь на дневку, укрыв отряд в урочище Шумейково, расположенном западнее реки Сенча. Как только рассеялся утренний туман, над ними появился немецкий самолет-разведчик. Вскоре урочище плотным кольцом окружили десяток немецких танков и двадцать автомашин с пехотой. По урочищу был открыт пулеметный и артиллерийско-минометный огонь.

Командиры, политработники и военные контрразведчики стали перегруппировывать подразделения для отражения атаки фашистов.

Первыми повели в контратаку свои подразделения лейтенант госбезопасности Пятков И. Ф., младший лейтенант госбезопасности Горюшко Г. Г., начальник Особого отдела 5-й армии капитан госбезопасности Белоцерковский И. М., начальник штаба армии генерал Писаревский Д. С. и еще пять-шесть штабных командиров. Почти все они погибли. Горюшко Г. Г. замахнулся на танк гранатой, но не успел ее бросить, как был скошен пулеметной очередью. Пятков И. Ф. был тяжело ранен в живот и застрелился, когда немцы попытались взять его в плен. Погибли в бою Белоцерковский И. М. и Писаревский Д. С.

Пытаясь вырваться из окруженного урочища, поднимали бойцов в атаку комиссар госбезопасности Михеев А. Н., дивизионные комиссары Рыков Е. П. и Никишев М. С., генералы Кирпонос М. П., Тупиков В. И. и Потапов М. И.

Но силы были неравны. Под лавиной огня приходилось отходить вглубь урочища, затем снова и снова контратаковать. В этих боях были ранены Михеев А. Н., Рыков Е. П., Кирпонос М. П. и Потапов М. И.

Бой у урочища продолжался весь день. Героическое сопротивление советских воинов заставило противника прекратить к вечеру свои атаки. К этому времени уже были убиты командующий фронтом Кирпонос М. П., многие командиры, политработники, красноармейцы и особисты.

Ночью оставшиеся в живых, не теряя надежды на прорыв, организовали несколько небольших групп и выбрались из урочища. Группа генерала Тупикова В. И. пошла в северном направлении и в километре от урочища, у хутора Овдиевка, напоролась в темноте на засаду немцев. Завязалась перестрелка, в ходе которой генерал Тупиков В. И. был убит.

Группа под командой Михеева А. Н., в которую входили заместитель начальника Особого отдела фронта Якунчиков Н. А., член Военного совета 5-й армии дивизионный комиссар Никишев М. С., начальник Особого отдела одной из дивизий этой армии старший лейтенант государственной безопасности Стороженко А. А. и три красноармейца из взвода охраны, направилась на восток.

Утро 21 сентября застало эту группу в двух километрах юго-западнее села Исковцы Сенчанского района. Здесь на поле, в стогах сена, решено было дождаться вечера. Но вскоре появились немецкие танки, которые гусеницами стали утюжить разбросанные по полю копны. Они гонялись за людьми, давили и расстреливали их из пулеметов. Гранат ни у кого не было. Михеев А. Н. со своими товарищами пытался укрыться в овраге, но танк преследовал их до самого обрыва. Михеев А. Н., Якунчиков Н. А. и Никишев М. С. героически пали в этом неравном бою.

Так в те грозные дни работники особых отделов делили с войсками все тяготы боевой жизни, служили образцом мужества, героизма и преданности Родине.

Возле урочища Шумейково, где командование Юго-Западного фронта с группой военных контрразведчиков приняло последний бой, сооружен монумент в честь советских воинов, сражавшихся с немецко-фашистскими захватчиками на Украине летом и осенью 1941 года. Монумент торжественно открыт 18 сентября 1976 года, в канун 35-й годовщины этого боя.

И. С. Шабалин

Дважды трофейный дневник

Шабалин Иван Савельевич (1902–1941)

Майор госбезопасности

В органах ОГПУ — НКВД с 1929 г. С января 1940 г. заместитель наркома, с ноября 1940 г. — нарком внутренних дел и госбезопасности Бурят-Монгольской АССР. 23 августа 1941 г. назначен начальником Особого отдела НКВД по 50-й армии Брянского фронта.

20 октября 1941 г. в ходе отступления армии погиб.

Одна из горьких страниц поражений 1941 г. — трагедия 50-й армии. В начале октября 1941 г. она попала в окружение под Брянском и к ноябрю была практически уничтожена. Погибли и попали в плен около 90 000 красноармейцев. В числе погибших — командующий армией генерал-майор М. П. Петров и начальник особого отдела майор ГБ И. С. Шабалин. На его теле немцы обнаружили рукописные записи. Как ни удивительно — чекист вел дневник.

Разумеется, немецкое командование оценило ценность добычи. Хотя Шабалин был достаточно осторожен и не доверял бумаге секретных сведений, противнику важны были любые сведения о происходящем среди командования погибшей армии. В сопроводительном письме командованию 2-й танковой армии вермахта об этом дневнике говорилось, что «он дает интересную картину настроения командующего 50-й армией генерала Петрова и его ближайшего окружения во время битвы за Брянск и характерен для боевого духа противника. Он показывает, что трудности управления войсками и напряжение войск у противника значительно больше, чем у нас. Дневник следует использовать в работе с войсками». Перевод дневника был размножен и распространен среди офицеров вермахта.

18 декабря 1941 г., в ходе контрнаступления под Москвой частями 1-го гв. Кавалерийского корпуса среди прочих трофеев были захвачены немецкие документы. Среди них был и злополучный перевод записок И. С. Шабалина. Он был вновь переведен на русский и направлен в НКВД. Ныне он хранится в 148-й — «трофейной» — описи фонда ЧГК (Р-7021) в ГАРФ. Ниже мы предлагаем его вашему вниманию.

Разумеется, следует помнить, что это не аутентичный документ, а двойной перевод — с русского на немецкий и затем обратный перевод без сверки с пропавшим у немцев оригиналов. Кроме того — нет никаких гарантий, что в него не вносили собственных правок немецкие пропагандисты. Тем не менее, это редчайшее письменное свидетельство должно быть интересно читателю.

12.8.1941 г.

В 700 часов утра выехали с пассажирским поездом № 3 из Улан-Удэ в Москву.

На вокзале провожали меня Надежда, Петров, Ильин и Козырев. Мое мнение: надолго, даже быть может навсегда расстаюсь я с моей семьей и моими добрыми, дорогими друзьями.

17.8.1941 г.

В Красноярске я не встретил Бакулина.

В пути было ужасно скучно.

18.8.1941 г.

Также в Свердловске я не встретил Леонина.

Все 4 часа пробыл на вокзале.

19.8.1941 г.

В пути много читал. Покупал ягоды.

На каждой станции мы долго стояли.

21.8.1941 г.

Прибыл в Москву, тотчас же отправился в ОК и к моему удивлению немедленно получил назначение.

22.8.1941 г.

Начинаю с формирования Особого отдела 50-й армии.

23.8.1941 г.

Был в Наркомате. Читал приказ. Получил звание майора государственной безопасности.

24.8.1941 г.

Продолжаем снаряжаться. Получаем обмундирование.

Я принес товарищу Борисковскому шинель в Наркомат, отправил телеграмму Наде, еду в Брянск.

25.8.1941 г.

Я нервничаю. Нет покрышек для автомашины, нет бензина. Состав [отдела] еще не полон.

В 1700 выехали из Москвы в Тулу.

26.8.1941 г.

Переночевал в авто. Продолжаем поездку, в пяти автомашинах. Настроение людей хорошее.

27.8.1941 г.

Прибыли на место назначения в деревню Вышковичи, близ г. Брянска. Расквартировались в сельхозтехникуме.

28.8.1941 г.

Утром зенитки обстреливают немецкие самолеты. Выехал в дивизию на передовые позиции.

29.8.1941 г.

Принял дела. Аппарат бежит. Противник предпринимает налеты на г. Брянск. Стучат пулеметы и зенитки. Самолеты немцев безнаказанно улетают. Наших ястребков пока что не видно.

30.8.1941 г.

Выезжал в некоторые дивизии, чтобы дать практические указания.

2.9.1941 г.

Мы перебрались со штабом в д. Чайковичи, близ Орджоникидзеграда.

3.09.1941 г.

Город О. почти безлюден. Во многих местах он разрушен авиацией противника.

4.9.1941 г.

Брянск сильно пострадал от атак немецкой авиации. Целые городские кварталы разрушены.

5.9.1941 г.

При посещении линии фронта я купался в Десне и наблюдал бомбардировку нашей передовой линии немецкой авиацией. Атака продолжалась приблизительно 2 часа и была ожесточенной. Самолеты пикировали и удалялись все безнаказанно.

6.9.1941 г.

Армия не является такой, какой мы привыкли представлять ее себе на родине. Громадные недостатки. Атаки наших армий разочаровывают.

7.9.1941 г.

Допрашивали одного рыжего немецкого военнопленного, оборванного парня, обовшивевшего, на редкость тупоумного.

30.9.1941 г.

Положение с личным составом очень тяжелое. Почти весь состав армии подобран из людей, родина которых занята немцами. Они хотят домой. Бездеятельность на фронте, отсиживание в окопах деморализуют красноармейцев. Появляются случаи пьянки командного и политического состава. Люди иногда не возвращаются из разведки. Противник ведет слабый минометный огонь. Он укрепляет передовые позиции отлично. Мы живем в землянке. Бывает немного холодно, особенно по утрам.

Вчера 29.9.1941 г. меня вызывал командующий армией на командный пункт. Был чрезвычайно интересный разговор о политико-моральном состоянии войск и наших мероприятиях. Ночью я возвратился в свою землянку, без света, в ужасной темноте. Я возвратился очень расстроенным. Дела идут плохо. Знает ли Москва действительное положение на фронте

На пути через колхозные поля видно много хлеба, собранного в скирды и копны. Сколько добра пропадает! Становится страшно. Некоторые красноармейцы собирают рожь для лошадей. Копают себе картофель и заготавливают дрова.

1.10.1941 г.

Я встал рано утром. Из Москвы прибыли т.т. Тутушкин и начальник Особого отдела фронта Бегма. Это дало хороший толчок. Затем все выехали в дивизии, также и мои два представителя.

В дивизиях дело обстоит неблагоприятно как с нашим аппаратом, так и с командно-политическим составом. Он работает плохо.

Хорошим уроком будет для нас происшедшая катастрофа с 42 красноармейцами в 258-й стрелковой дивизии и подобное же дело с 18 людьми в 217-й стрелковой дивизии. Позорно, что мы проспали и расследование дела не приносит необходимого результата.

Вывод: Положение 50-й армии неблестяще. Она состоит почти целиком из людей, родственники которых находятся в областях, занятых противником.

От нас и от командования требуются жесткие мероприятия. Многие военные инстанции и часть нашего аппарата работают все еще, как в мирное время. Этому благоприятствовало еще и то, что армия почти два месяца находится в обороне и ведет только артиллерийский, минометный и пулеметный огонь, и то лишь периодически и очень слабо. Ночью люди на передовых позициях обороны спят; немцы выставляют посты и уходят для ночевки в деревню. Это не война, а пародия. Нет никаких активных действий, атак, и из-за этого среди красноармейцев возникают нездоровые проявления.

Сегодня я провожал «москвичей». Возвратился в свою землянку и пишу эти строки при свете свечи. Душа болит, настроение отчаянное. Все же нужно положение немедленно восстановить, и это надо сделать любой ценой.

2.10.1941 г.

Я встал в 8 часов утра, позавтракал: хлеб, сыр, чай с сиропом. Лежит донесение о том, что противник наступает на фланге 13 армии нашего фронта. У нас беспрерывно слышна артиллерийская стрельба. Мне нравятся наши пушки, или, как их называют немцы, — «дьявольская артиллерия». Если бы эти пушки были здесь у нас, это подняло бы дух нашей армии. Вражеские машины часто пролетают мимо, слышна стрельба зениток. Вчера был захвачен военнопленный немец, оборванный и обовшивевший молокосос. Настроение у них нисколько не воинственное. В голове у них пустота, буквальный мрак. Этого я не ожидал.

В 17–00 часов противник наступает по всему фронту, на нескольких участках он потеснил наши войска и форсировал Десну. Весь день слышна артиллерийская стрельба.

3.10.1941 г.

Я спал в землянке. Встал в 7.30. Кричат, что прибыл тов. Колесников. Я поехал поэтому во второй эшелон. Мы обменялись мнениями о наступлении противника. Позорно, что враг снова одержал победу, прорвал позицию 13 армии, занял г. Кромы, находящиеся в 30 километрах от Орла. Отрезает нас. Занял на нашем участке фронта несколько деревень.

В 12–00 мы выехали на участок 258-й дивизии, где провели 2 часа, чтобы затем вечером возвратиться в Т. Огонь нашей артиллерии силен, пехота готовится к атаке. Есть приказ возвратить потерянные позиции. Вечером, когда я пишу эти строки, положение еще не прояснилось. Подразделение связи работает плохо. Штаб то же самое.

В тылу сидят трусы, которые уже приготовились к отступлению. О боже, сколько льстецов здесь. Колесников говорит, что в Орле НКВД уже эвакуируется. Но от нас до Орла еще 150 километров! Что за путаница, что за беспомощность! Если бы была здесь твердая рука! Хорошо продуманный штурм — и немцы побегут без оглядки. Их силы в сравнении с нашей армией видимо истощены и наше отступление кажется немцам отчасти неожиданностью.

Еще 1.10.41 г. у нас появился один немецкий солдат и заявил: «Завтра мы атакуем вас по всему фронту». Он видел в нашей армии силу, однако эта сила задрожала и дала противнику возможность форсировать безнаказанно Десну в нескольких пунктах. Однако на участке 258-й стрелковой дивизии наша артиллерия хорошо поработала, и противник оставил на поле боя много убитых и раненых.

4.10.1941 г.

Рано утром я с товарищем К., который прибыл ко мне из деревни Т., пошел к Петрову. Мы сидели около 2-х часов и обменивались нашими мнениями о ходе немецкого наступления. В 12–00 часов мы выехали в автомашинах в Дятьково. В пути встретили К., начальника Особого отдела 217-й дивизии. Он сказал: «Я ищу командный пункт для 217-й дивизии». Мы дали ему указания. В пути мы встретили также комиссара 217-й дивизии. Он рассказал нам об обстановке, мы мало верили ему. Мы встретили группу красноармейцев и послали ее в дивизию.

Положение 217-й дивизии следующее: 2.10.41 г. немцы провели усиленную артиллерийскую подготовку, разбили пулеметные гнезда и позиции наших стрелков, отогнали наши передовые посты и перешли в атаку. Немецкая авиация проявляла деятельность и не давала нашим силам возможность развернуться.

Результат: Дивизия разбита. Полк № 766, находившийся на правом фланге, потерян; связь прервана и никто не знает, где она осталась. От 755-го полка осталось человек 20. Остальные мертвы, ранены или рассеяны. Дивизия потеряла руководство. Красноармейцы были оставлены на произвол судьбы. Все приходят с оружием. От дивизии осталось не более 3 тысяч человек, и эти также рассеяны.

Сегодня немцы не наступают, они только ведут разведку. По-видимому, у них здесь много сил. Здесь нужно было бы теперь наступать, но для этого ничего нет. Две бессильные армии стоят друг против друга, одна боится другую.

Вечером: говорят, что Орел горит. Нас обошли. Весь фронт, т. е. 3 армии, попали в клещи, в окружение, а что делают наши генералы? Они «думают». Уже стало привычкой: «Я уклоняюсь от окружения, мы сдаем фронт», а что же теперь? Но нужно сказать, что отдельные участки фронта удивительно устойчивы; это было врагу неприятно. Но, несмотря на это, мы уже наполовину окружены — что будет завтра?

В 22.00 я поехал в лес и говорил с командующим армии — генерал-майором Петровым об обстановке. Он сказал, что фронт не может здесь больше помочь, и спросил меня: «Сколько людей расстреляли Вы за это время» Что это должно означать?

Комендант принес литр водки. Ах, теперь пить и спать, может быть тогда будет легче.

Перспективы войны далеко не розовы, так как противник вогнал мощный клин в наш фронт. Но у нас, как всегда, потеряли голову и не способны ни к каким активным действиям.

5.10.1941 г.

Мы встали в 8.00 часов утра. Я поехал бриться. Большая очередь. Я не стал ожидать. Целый час стоял у машины, мотор не работал. В 11 часов я поехал на участок 260-й стрелковой дивизии, беседовал с начальником штаба, спал во втором эшелоне, заблудился и попал на передовые позиции к одному из наших батальонов.

Я нашел второй эшелон в д. Орменка, побрился и помылся. С начальником Особого отдела тов. Клейман пошел обедать. Обед был отличный, обслуживание тоже. Дивизия отошла очень немного, они имеют большие потери, против 260-й дивизии противник сосредоточил 3 дивизии. Немцы идут в атаку во весь рост. Наши солдаты буквально косят их.

4.10.41 г. вступили в действие наши танки и после выполнения своей задачи возвратились в д. Шимятино, где подверглись бомбардировке. Дураки, поставили их в кучу и не замаскировали.

Выводы: Дивизия дерется отлично, красноармейцы храбры

Утром прибыл гвардейский дивизион. Командир этой «дьявольской артиллерии» говорит, что они также подвергались бомбардировке. Дивизион имеет 3 орудия, стреляющие залпами. Задачу на нашем фронте он еще не получил.

Немецкие солдаты имеют только куртки, они снимают с убитых красноармейцев шинели и носят их. Для отличия они отрезают рукава до локтей.

Танки отправились в направлении Брянска. Вероятно, они ожидают сзади противника.

6.10.1941 г.

В 9–00 утра К. возвратился с фронта. Он говорит, что штаб переехал. Остались военный совет и оперативный отдел. Особый отдел полностью отрезан. Он (К.) возвратился поэтому к нам. К. был там около 2-х часов, он говорит, что он едет в штаб фронта. У него болит сердце. Я не советовал ему ехать, затем я ему сказал: «Ну поезжай, только вечером возвращайся обратно». Мы обменялись затем мнениями относительно сегодняшнего дня.

В 15–30 часов сообщили, что танки противника окружили штаб фронта. Происходит стрельба. Затем нет никаких известий из штаба фронта. Около 17 часов танки возвратились в город. Об этом сообщили нам во время обеда. Второй эшелон уехал на велосипедах в деревню Гололобовка.

Вечером разведка донесла, что в Брянске 6 танков и 5 или 6 автомашин с пехотой. Брошено 2 полка, чтобы изгнать противника из Брянска. Имеется противотанковое орудие. Пехота 154-й дивизии еще не прибыла. Брянск горит, мосты через Десну не взорваны. Противник проявляет оживленную деятельность. Гвардейский дивизион уехал в распоряжение командира 290-й пехотной дивизии. Паники нет, но состояние нервозное.

В 5 часов. Я остался в землянке, автомашина готова к отъезду. Жаль товарища К. Весьма возможно, что он наткнулся на танки противника. У него было такое предчувствие, и он не находил себе места. Генерал принимает предварительные решения. Ждет указания из Москвы. Взять армию с фронта нельзя, так как слева 3-й и 13-й армии, которые могут попасть в тяжелое положение. Неизбежность окружения всего фронта, а не только нашей армии очевидна.

Стрелковые дивизии удерживают первоначальный участок обороны. Командование фронта в лице начальника штаба — генерала Сахарова и командующего фронтом Еременко уже приказало отвести дивизии на второй участок обороны. Они, однако, это распоряжение сами изменили. Руководство штаба фронта в течение всего времени немецкого наступления потеряло управление и вероятно потеряло голову. Было бы гораздо лучше предоставить армии возможность самостоятельных действий.

Снабжение боеприпасами проходит с перебоями. 5.10.41 г. в Брянске было около 100 поездов. Удалось еще отправить их куда-нибудь. По сообщению начальника тыла, осталось приблизительно 130 тонн горючего, но сколько осталось на отдельных участках железной дороги, неизвестно.

7.10.1941 г.

Я встал очень рано. На фронте не произошло никаких существенных изменений. Дивизии удерживают свои позиции. Идут бои за городом Брянском. Оба наши полка 154-й дивизии отражают наступление врага. В 6 часов вечера противник занял большую часть Брянска. Имеется решение менять командный пункт. В 18 часов мы покинули г. Брянск, согласно приказа об отходе. Итак, мы оставим также г. Орел.

В 18 часов мы выехали с оперативной группой на 3-х автомашинах в район тыла в деревню Огорь и прибыли туда в 24 часа. Расстояние составляет только 40 километров. Вокруг нас паника и слухи всякого рода. Мне было больно оставлять свою землянку. Здесь в лесу мы прожили больше месяца и чувствовали себя на этом месте, так сказать, по-домашнему.

Ничего подобного поражению Брянского фронта история еще не видела. Противник подошел сзади и окружил почти 3 армии, т. е. по меньшей мере 240 тысяч человек, которые занимали область размером приблизительно 600 км по кривой линии обороны. Прибыл приказ из Москвы руководству штаба: «Весь фронт должен отойти». Громадные усилия, кажется, начнется бегство людей.

Последние дни мы не видели ни одного нашего самолета. Мы сдавали города почти без боя. Командование фронтом потеряло руководство с первых дней немецкого наступления. Говорят, что эти глупцы уже изъяты и отправлены в Москву.

Отступление! Все усилия, которые были приложены для укрепления оборонительной зоны, оказались напрасными. Гигантские усилия! Эту линию используют немцы, если мы их погоним назад. Командование фронтом 6.10.41 г. передано Петрову. Интересно отметить следующее. Я прихожу к Петрову, он говорит: «Ну, меня тоже скоро расстреляют». «Почему же» — спрашиваю я его. «Да, — говорит он, — меня назначили командовать всем фронтом». Я отвечаю: «Если Вас назначили, то Вы должны браться за дело и стремиться к победе». «Ну да, но ты видишь, однако, в каком положении находится фронт и его армия. Я еще не знаю, что осталось от этих двух армий (3 и 13) и где они находятся».

8.10.1941 г.

Деревня Огорь. Я не спал целую ночь. В 500 часов утра я отослал второй эшелон. В деревне остались 8 человек оперативных работников и две автомашины. В 10 часов утра мы выпили вчетвером литр водки, хорошо позавтракали. Я лег спать в машине и спал хорошо. Едуков разбудил меня. Я выехал на грузовике, чтобы установить связь с командным пунктом, который переехал в другое место, неизвестно куда.

Все жители остались здесь, они убирают картофель. Не слышно ни одного выстрела. Как быстро забывают ужасы войны! В 6 часов вечера слышен большой шум моторов, слышна стрельба артиллерии и пулеметов. В 9 часов вечера приехал И. с группой людей с командного пункта. Прибыло 150 раненых. Школу оборудовали под лазарет. Я ночевал в автомашине.

9.10.1941 г.

Встал в 8 часов, спал плохо. В 9 часов выехал на командный пункт, видел Петрова и Шляпина. Узнал, что второй эшелон за ненадобностью уехал, так как иначе он мог попасть в плен. Весь день кругом стреляли, непрерывно летали над нами самолеты. Ночью выпал небольшой снег. В 8 часов вечера был зажжен артиллерийский склад. Была ужасная канонада; было видно гигантское пламя, я вышел из лесу в поле, чтобы посмотреть этот фейерверк. Это красиво. Ночь темна, идет маленький дождик.

10.10.1941 г.

Мы спали вчетвером в одной автомашине. Очень холодно. В 7 часов встали. Идет снег, он падает большими хлопьями. Мы позавтракали из старых запасов, случайно достали кипятку и хорошо согрелись. В 11 часов мы выехали в район Хвастовичи. По дороге двигается масса автомашин и людей. Грязь непролазная; вся дорога превратилась в тягучее тесто. В деревне Слобода мы остановились. Я встретил Никонова из 217-й стрелковой дивизии, он мне сказал, что их потери в людях составляют 75 %, потеряна также часть вооружения.

11.10.1941 г.

Мы переночевали в деревне Березовка. В 10 часов утра пришел товарищ И. и сообщил, что в деревне Огорь 9.10.1941 г. был убит товарищ Миша Чернецов, при взрыве бомбы. Мне очень жаль этого симпатичного человека. Его похоронили около школы у липовой аллеи.

В час 30 мин. немцы начали обстреливать поле вблизи штаба из минометов. Штаб армии уехал в беспорядке в Авдеевку. На дороге уже господствовало беспорядочное нагромождение автомашин; над нами кружились 4 немецких самолета, дважды мы останавливали нашу машину; самолеты летали очень низко, кругом стреляли зенитки, но напрасно. Самолеты не сбросили бомб, это было странно, но вероятно они не имели их с собой.

Положение для армии печально; где тыл, где фронт, — трудно сказать. Кольцо, в котором находится армия, суживается. Обоз армии — это груз, все колонны тянутся туда. Армия терпит значительные потери в людях и материалах.

12.10.1941 г.

В 5 часов утра мы прибыли в деревню Буяновичи.

Немедленно позавтракали, я выпил стакан водки и лег спать в машину. В 10 часов утра меня разбудили. Оказалось, что в то время, когда я спал, немецкие самолеты сбросили 4 бомбы и обстреляли деревню из пулеметов. Одна хижина горит. Два человека из санитарного батальона убиты. Я брился во время стрельбы из пушек и пил чай.

Население в этих деревнях принимает нас не очень дружелюбно. Это нужно отметить.

Минометы противника ведут огонь. Я послал в штаб, чтобы узнать, как обстоят дела. В час 30 минут противник начал вести сильный минометный огонь. Штаб быстро отправился в направлении на Фроловку. Прибыв на кладбище, я остановил машину, затем стал у края кладбища, наблюдал огонь вражеских минометов и беспорядочное бегство штаба армии.

Двигалось приблизительно 1000 машин в 3 ряда. Командующий армией проехал мимо и показал рукой на лес. Мы сели в автомашины и уехали в лес, находящийся в одном километре от деревни Б. Мы собирались ехать в направлении деревни Ф. В лесу я остановил машину и приказал ехать к переправе через Москву. Я сам шел пешком через лес.

Когда я прибыл к переправе, то встретил товарищей Едукова, Зайцева и Шляпина. Мы остановились у переправы и наблюдали восстановление дороги. Наши машины были уже на той стороне. Внезапно прибыло 3 кавалериста и сообщили, что там немцы. Одновременно нас начали обстреливать из легких пулеметов и минометов. Возник беспорядок. Наши солдаты начали стрельбу; я и С. медленно отошли в глубь леса. Вокруг нас свистели пули и осколки гранат. Я потерял весь оперативный состав, блуждал до вечера. Стрельба прекратилась. Командующий, члены Военного совета и начальник штаба выехали, их не было больше в лесу. Вечером я получил приказ: ночью отойти в деревню Нехочи.

Настроение мрачное. Мы были близки к тому, чтобы прорваться. Немцы были изгнаны из деревни Ф. И теперь мы должны снова идти во внутрь кольца, которое конечно, станет еще уже.

13.10.41 г.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Я потерял 2 автомашины. Вчера вечером я встретил товарища И., сегодня утром я встретил шофера Ф., который мне сказал, что весь оперативный состав в порядке. Сильный холод. Нет ни перчаток, ни теплого белья. Я хожу в гимнастерке. Мы двигаемся очень медленно, застряли в болоте.

Было около 1000 автомашин. Всю ночь мы строили переправу, переводили автомашины с помощью тягача и, несмотря на это до утра не закончили. В болоте осталось около 50 грузовиков и приблизительно такое же число на поле.

В 6 часов утра немцы начали стрелять из многих минометов. Мы прибыли к одному маленькому ручью, где нас обнаружил немецкий разведывательный броневик. Он дал знак, и противник открыл по нашему обозу минометный огонь. Мы остановились у ручья.

Ночь прошла спокойно. Мы строили переправу.

14.10.1941 г.

Противник оттеснил нас в кольцо. Непрерывная канонада. Дуэль артиллеристов, минометчиков и пулеметчиков. Опасность и ужас почти целый день. Я уже не говорю больше о лесе, болоте и о ночевке. С 12-го я не спал. Со 2-го октября я не читал ни одной газеты.

15.10.1941 г.

Это ужасно, у меня кружится голова; трупы, ужас войны, мы непрерывно под обстрелом. Снова я голоден и не спал. Я достал фляжку спирта. Я ходил в лес на рекогносцировку. У нас полное уничтожение. Армия разбита, обоз уничтожен. Я пишу в лесу у огня. Утром я потерял всех чекистов, остался один среди чужых людей. Армия распалась.

16.10.1941 г.

Я переночевал в лесу. Уже три дня я не ел хлеба. В лесу очень много красноармейцев. Командиры отсутствуют. В течение всей ночи и утром немцы обстреливали лес оружием всех видов. Около 7 часов утра мы встали и пошли на север. Стрельба продолжалась. На отдыхе я помылся. Мы достали продуктов питания и сварили обед. Я нашел для себя маленькое одеяло, полевую фляжку и сумку. С утра идет дождь. Затем дождь перешел в мокрый снег. Мы промокли до нитки. Нас мучает ужасная жажда, мы пьем болотную воду.

Под вечер мы пришли к деревне К. Адский холод, сыро. Мы построили палатки, разожгли огонь, высушили одежду, пошли вчетвером в колхоз и достали соломы. Мы спали очень беспокойно. На дороге мы видели немецкий обоз, пропустили его мимо. Наткнулись на мертвых красноармейцев. По пути лежат кучи брошенных противогазов и касок.

17.10.1941 г.

Я проснулся от голода. Красноармейцы уже разожгли огонь. Я высушил мою шинель. Вскоре позавтракали и затем отправились дальше. Уже третий день мы не имеем хлеба. Вышли для разведки на опушку леса. Немецкий разведывательный отряд обнаружил нас и обстрелял из миномета. Вечером мы перешли железную дорогу и канал, достали сена для ночевки. Немецкий патруль обнаружил нас и обстрелял из легких пулеметов и минометов. В пути я бросил сено. Ночь была ужасно холодна, хотя в лесу мы спали на сене.

18.10.1941 г.

Не позавтракав, продолжали мы двигаться через лес.

Мы видели немецкий патруль. Перестрелки не было. Как всегда, шли через болото. Около 12 часов остановились позавтракать, высушили одежду, ели теплый суп и кашу, кусочек мяса на 4-х человек, немного картофеля и гороха. Я побрился. Ночью предстоит переход через шоссе. Оно находится под обстрелом. К сожалению, у меня нет больше одеяла, так как вчера во время перехода через железнодорожную линию оно исчезло. Ужасно холодно.

19.10.1941 г.

Всю ночь мы шли под проливным дождем через болотистую местность. Непроницаемый мрак. На мне нет больше ни одной сухой нитки. Моя правая нога опухла. Двигаться ужасно тяжело. На рассвете мы остановились в лесу. С большим усилием я обсушился у огня и оделся, не поев и не поспав. Предстоит нам теперь путь через безлесную местность. Мы разделились на две группы, половина из нас не имеет оружия. Днем я вышел из лесу в качестве охранения, но безрезультатно. Разведка ходила за лес в…, но там немцы. Слышна стрельба легких пулеметов и минометов.

Послесловие.

На этом заканчивается дневник. На следующий день, 20.10.41 г., Шабалин встретился с генерал-майором Петровым, вместе с которым он погиб юго-западнее Пассеки в 16 часов.

А. М. Гуськов

От Смоленска до Москвы

Гуськов Анатолий Михайлович (1914–2005)

Почетный сотрудник госбезопасности, генерал-майор.

В 1940 г. действовал в Прибалтике как разведчик-нелегал, войну прошел в рядах военной контрразведки НКВД — СМЕРШ. После войны — на различных руководящих должностях в МВД и аппарате ЦК КПСС, возглавлял МВД — КГБ Азербайджанской ССР. С 1956 г. — заместитель начальника, с 1959 г. — начальник 3-го Главного управления КГБ при СМ СССР.

В особом отделе 269-й дивизии

…2 июля утром прибыли в Москву, почти без всяких задержек сдали документы. Но когда я попросил принять 6 миллионов рублей денег, то все вдруг осложнилось. Наркомат госбезопасности принять деньги отказался, и направили меня в Госбанк. Там долго расспрашивали, как и почему я оказался обладателем такой крупной суммы денег. Пока шли переговоры, наступила ночь и нам пришлось ночевать на машинах прямо на площади Дзержинского, охраняя деньги. На следующий день, наконец, разрешилась и эта проблема, деньги были сданы, а мы с облегчением вздохнули, избавившись от «опасного» груза. В тот же день 3 июля я был вызван в Управление кадров и получил назначение — начальником особого отдела 269-й дивизии, которая формировалась под Коломной в поселке Щурово.

По приезде в дивизию успел только сформировать особый отдел, познакомиться с командованием. Через несколько дней нас погрузили в эшелоны и направили на Центральный фронт, где велись тяжелые бои под Смоленском.

По прибытии в район назначения весь личный состав принял боевую присягу по подразделениям перед строем. Это было волнующим событием, ибо мы уже слышали гром приближающейся битвы и каждый давал клятву перед лицом своих товарищей мужественно и самоотверженно вступить в смертельную схватку с врагом.

Сложность обстановки, озабоченность исполнением ответственного задания быстро сближает людей. Поэтому уже через несколько дней между командиром дивизии генерал-майором Н. Ф. Гарничем, комиссаром Д. А Зориным и мною установились очень хорошие взаимоотношения. Это всегда помогало в разрешении любых вопросов на первом этапе боевых действий дивизии, а в последующем хорошие отношения переросли в крепкую фронтовую дружбу, помогавшую нередко добиваться важных результатов в работе, о чем будет рассказано ниже.

В течение трех дней, с 18 по 20 июля, наша дивизия вела упорные бои с сильной вражеской группировкой и понесла значительные потери. После этого нас вывели в резерв фронта для пополнения личным составом и вооружением. Но увы… не успели мы опомниться, как в начале августа дивизию погрузили в эшелоны и направили на вновь образовавшийся Брянский фронт. Экстренное создание этого фронта было вызвано тем, что крупная танковая группировка под командованием Гудериана, сломив сопротивление наших войск на юго-западном направлении и выйдя на оперативный простор, развивала наступление на Орел — Тулу — Москву.

Эшелоны должны были прибывать в район г. Почеп. Между тем, в это время я был вызван в Москву для получения указаний и к месту выгрузки эшелонов следовал на автомашине с двумя офицерами штаба дивизии.

Немецкий шпион Иванов

К месту выгрузки мы прибыли на сутки раньше, чем прибыл первый эшелон, в котором находилось командование дивизии. Разгрузка происходила на ветке, отходящей от основной магистрали, расположенной в живописном месте. Ровная, окруженнная небольшими лесными массивами и кустарником поляна, покрытая густой травой со множеством различных цветов, буквально как нарядная скатерть.

Разгрузка первого эшелона производилась рано утром, когда солнце только успело взойти и приятно пригревало своими лучами. После длительного пребывания в пути под бомбежкой немецких стервятников солдаты и офицеры выскакивали из вагонов и, наслаждаясь чудесной поляной, радовались прекрасному утру нового дня. Но, к сожалению, он не обещал ничего хорошего.

Через несколько часов прибыл второй эшелон, в котором находился артиллерийский полк. Так же, как и первый эшелон, быстро начал разгрузку. Но в самый момент напряженной работы, когда на месте разгрузки было большое скопление людей и техники, появилось около 20 немецких пикирующих бомбардировщиков — «Юнкерсов» (Ю-87). Первыми бомбовыми ударами они подавили зенитную артиллерию, прикрывавшую дивизию с воздуха, и, построившись в круг, начали бомбить эшелон. Это было ужасное зрелище. Каждый маскировался как мог в складках местности. Я лежал в сотне метров от эшелона в траве, и с каждым ударом очередной бомбы меня подбрасывало вверх. Вагоны от прямых попаданий разлетались в щепки. Казалось, время остановилось, конца бомбежки не будет и вообще не останется никого в живых. Но вдруг, очевидно по команде, все «Юнкерсы» построились в звенья и улетели. Место, где стоял несколько минут назад эшелон, представляло самое печальное зрелище. Там и тут лежали убитые и искалеченные люди, горели вагоны, разбитая боевая техника. Горе и ужас охватывал каждого, оставшегося в живых.

Затем, опомнившись и придя в чувство, мы начали собирать народ, оставшийся невредимым, чтобы немедленно оказать помощь раненым. Спустя какое-то время меня отзывает командир дивизии в сторону и говорит: «Я уверен, что у нас действует крупный шпион! Идемте в штаб, я расскажу Вам подробнее». По дороге он мне рассказал, что как только разгрузился первый эшелон и подразделения заняли боевые позиции, он обратил внимание на подозрительное поведение командира батальона майора Иванова. На неоднократные вызовы в штаб он не являлся, посыльные найти не могли, и только адъютант комдива обнаружил его, когда он выходил с радиостанцией из спецмашины, в которой больше никого не было, т. к. расчет в тот момент был послан на рытье укрытий. Свое отсутствие Иванов объяснить не мог, вел себя растерянно и как-то пугливо. Это сообщение было очень важным для меня потому, что Иванов находился в поле зрения Особого отдела, но конкретных данных о его вражеской деятельности мы к тому времени не получили. Прямо надо сказать, что данных для ареста было явно недостаточно, но комдив так горячо убеждал меня, что столь неожиданный налет немецкой авиации был неслучаен, что о прибытии эшелонов сообщил немцам шпион и таковым мог быть только Иванов. Я начал верить ему и решил без промедления арестовать Иванова.

Подойдя к машине, где находился Иванов, я вызвал его через солдата-связиста, хлопотавшего у машины, и объявил Иванову, что он арестован. Отобрал оружие, снял снаряжение и сам доставил в Особый отдел. Тут же начал допрашивать Иванова.

Спустя буквально, несколько минут он признался в шпионской деятельности и сообщил, что по его сигналу бомбили наш эшелон. Иванов происходил из района немцев Поволжья, в совершенстве владел немецким языком, до войны систематически приезжал в Москву и встречался с представителем немецкой разведки, работавшим под дипломатическим прикрытием. Незадолго до начала войны он имел последнюю встречу с работником посольства Германии, от которого получил конкретные задания и способы их выполнения.

На следующий день Военный трибунал приговорил Иванова к расстрелу.

С чувством огромной признательности и благодарности я вспоминаю при этом о замечательном комдиве, работавшем ранее в ЧК под руководством Ф. Э. Дзержинского, который своим проницательным умом и великолепной интуицией преподал мне серьезный урок в начале войны

Ликвидация вражеского десанта

Пережив первую неудачу при разгрузке под Почепом, командование дивизии сделало много правильных выводов на будущее. Не теряя ни секунды времени, начали «зарываться в землю», создавая эшелонированную систему обороны, с ходами сообщения и местами укрытия от авиации и танков противника, примерно две недели нам удалось использовать на создание оборонительных сооружений, обеспечение вооружением, боеприпасами и продовольствием.

Не теряли напрасно времени и чекисты особого отдела, изучая личный состав и оперативную обстановку в окружении частей дивизии. Но спокойный интервал пролетел, как мгновение. И вот уже, как шквал ветра, как ураган накатывалась волна фашистских войск на наши позиции. Завязался кровавый бой, проходивший с переменным успехом. Нам удалось на своем участке фронта остановить немцев. Но немецкое командование, натолкнувшись на отчаянное сопротивление наших войск, ввело свежие силы и подвергло наши боевые порядки жестокой бомбардировке. С раннего утра и дотемна над нами летали самолеты противника с противным завыванием и буквально гонялись за каждой машиной, огневой точкой и даже за одиночными офицерами и солдатами. Такое моральное давление противника оказало свое действие, тем более, что среди личного состава было немало людей совершенно не обстрелянных.

В этот тяжелый момент немецкое командование выбросило в тыл дивизии группу автоматчиков, которые, замаскировавшись в перелесках, открыли огонь из автоматов.

С возникновением стрельбы в своем тылу среди солдат немедленно поползли слухи: «Мы окружены!». И это полностью надломило психологическое состояние наших войск. Сначала по одиночке, а затем группами начали отходить в тыл наши войны. Находясь на КП, командир дивизии и я с ужасом наблюдали эту картину. Я видел, как напряженно думал Николай Федорович, как он искал решение задачи, но в его распоряжении уже не было никаких резервов. И вдруг он, как бы в отчаянии, сказал: «Толя! Выручай!». Мне этого было достаточно, ибо я и сам понимал — нужны решительные действия. Очень быстро я собрал группу офицеров штаба дивизии, 5–6 чекистов особого отдела, взвод охраны около 20–25 человек с двумя ручными пулеметами и автоматами.

Я поставил задачу: ликвидировать вражеский десант. Через час мы полностью уничтожили группу из 12 человек, 8 человек убили и 4 взяли в плен, вернули бежавших с боевых позиций своих солдат и офицеров.

Когда я доложил об этом комдиву, хотя вся операция проходила у него на глазах, он был крайне взволнован, обнял меня и сказал: «Спасибо! Этого я никогда не забуду».

Спустя некоторое время я решил зайти в расположение штаба дивизии, чтобы узнать о положении дел в наших частях и подразделениях. Около одной из палаток увидел толпившуюся группу солдат и офицеров, подойдя поближе, понял в чем дело. Оказалось, что наши люди, не видевшие никогда в непосредственной близости немцев, рассматривали их с детским любопытством и наивностью, а некоторые добряки совали немцам хлеб, папиросы. Удивительно добр русский народ: даже к врагу, который только что сеял смерть и страх в наших рядах, относились очень добродушно.

Сделав замечание находившимся офицерам и солдатам, я вошел в одну из землянок и увидел, как заместитель начальника штаба подполковник Яковлев вместе с офицером штаба, знавшим немецкий язык, допрашивал одного из взятых в плен немцев.

Немецкий солдат, эдакий «чистокровный ариец», сидел заложив ногу на ногу, нагло отвернувшись от допрашивающего, не испытывал даже малейшего желания давать какие-либо показания. На все вопросы он отвечал только «нет», «не знаю» и т. п. Посмотрев на эту картину, я был возмущен до глубины души и громко закричал на него. Мгновенно он вытянулся как струна и встал передо мною. Я приказал переводчику задавать ему вопросы. Немец стал четко, как машина, отвечать на них. Получив необходимые данные, я передал немцу через переводчика, что если его данные окажутся ложными, он будет немедленно расстрелян. Подполковник Яковлев почувствовал себя несколько сконфуженным и стал передо мной оправдываться. На это я заметил, что на войне чрезмерная доброта к хорошему не приведет, и покинул землянку.

Рано утром следующего дня мы с комдивом выехали на машине на передовые позиции своих войск. В пути нас атаковала группа самолетов-истребителей «Мессершмитт». Выскочив из машины, мы побежали к стогам сена, а самолеты, все время преследуя нас, бросали мелкие бомбы и вели ураганный огонь из пулеметов. Вблизи комдива разорвалась бомба и он упал на спину. Подползли мы к нему с водителем и установили, что он жив, но тяжело контужен. Мы доставили его в санбат. Когда Николай Федорович пришел в себя, открыл глаза, посмотрел на меня и сказал: «Я слишком мало сделал для победы, отомсти немцам и за меня, если я не вернусь!» И снова потерял сознание. Сердце мое сжималось от боли, когда я, простившись с Николаем Федоровичем, вышел из санбата. Как-то особенно остро почувствовал, какого наставника я потерял.

Но унынию предаваться было нельзя, да и некогда. Обстановка накалялась с каждой минутой.

Роковая переправа

К 29 сентября группа немецких танковых войск Гудериана, произведя перегруппировку, нацелила свой удар в направлении Орла с целью окружения войск Брянского фронта и прорыва к столице. В это время комиссар дивизии Д. А. Зорин и я были переведены в 307-ю стрелковую дивизию, которая была лучше укомплектована личным составом и вооружением.

1 октября мы прибыли в штаб 307-й стрелковой дивизии 13-й армии и представились командиру дивизии — полковнику Б. С. Лазько, от которого узнали, что 13, 3 и 50-я армии Брянского фронта оказались в полном окружении, со штабом фронта связь прекратилась.

По указанию Генерального штаба каждая армия должна была пробиваться на восток самостоятельно.

«Немецко-фашистское командование предполагало быстро покончить с 13-й армией. Но оно просчиталось. Армия продолжала организованно вести бои в окружении». Так сказано в книге «В пламени сражений», написанной группой авторов под редакцией генерал-лейтенанта М. А. Козлова.

Наша 307-я стрелковая дивизия в период окружения была выделена для прикрытия отходящих войск 13-й армии и поэтому испытывала особые трудности. Кольцо окружения с каждым днем сжималось все сильнее. Запасы боеприпасов, продовольствия и горючего полностью иссякли. Обходились только трофейным оружием и боеприпасами, питались в деревнях. Наше движение осуществлялось на юго-восток, и к 12 октября мы находились на территории Курской области. Выпавший 8 октября обильный снег, бездорожье и непрерывное преследование противника делали наш поход неимоверно трудным. Голодные, без сна, некоторые бойцы не выдерживали физического и психологического напряжения и, теряя сознание, падали в пути.

В ночь на 17 октября была назначена решающая атака для прорыва на восток в районе Нижне-Песочное на реке Свапа. 52-я кавалерийская дивизия готовилась обеспечить нашу переправу через реку. Атака была назначена на 2 часа ночи. И вот, когда 6-я, 132-я и 143-я стрелковые дивизии прорвали немецкое кольцо окружения и переправились через реку, наша дивизия оказалась в исключительно тяжелом положении. Опомнившись от внезапного удара, немцы расстреливали нас со всех сторон, а когда мы вышли в зону прорыва в дер. Хомутовка, там нам устроили настоящую ловушку. В эту памятную ночь многие воины отдали свои жизни при выходе из окружения.

Итак, когда после девятнадцатидневных непрерывных боев наша 307-я стрелковая дивизия вышла из окружения, в ее составе осталось всего 326 человек. Во время выхода из окружения командование дивизией принял на себя комиссар дивизии Д. А. Зорин, так как командир дивизии был вызван в штаб армии, а возвратиться оттуда не смог и выходил из окружения вместе со штабом армии, который находился в авангарде с другими соединениями.

Мы с Дмитрием Афанасьевичем крепко дружили еще в 269-й стрелковой дивизии и, придя в новый коллектив, поклялись не оставлять друг друга в беде. Поэтому старались держаться в непосредственной близости друг от друга, что придавало дополнительные моральные силы.

В большую беду попал и я. Это случилось так: переправа через реку Свапа осуществлялась в двух точках, расстояние между переправами было не более 150 метров. На каждой было по две лодки и небольшие досчатые плоты. Река Свапа в местах переправы была шириной 25–30 метров, глубиной 3–4 метра. На одной переправе обеспечивал порядок комиссар дивизии, на другой он поручил это мне.

В процессе переправы, когда немцы усилили огонь, я подбежал к Д. А. Зорину и посоветовал ему немедленно переправиться на восточный берег, чтобы там организовать прикрытие переправы, оставшегося личного состава дивизии. Он послушал меня и тут же переправился на противоположную сторону.

Спустя некоторое время после шквального огня немецких минометов и стрелкового оружия по переправам вдруг все стихло. Нам даже показалось, что немцы бросили нас преследовать. И в это время нам закричали с противоположной стороны: «Немцы! Бросайтесь быстрее в воду!» Я подаю команду оставшейся со мной группе солдат и офицеров 15–20 человек «В воду!» и мы поплыли. Понять состояние, в котором мы находились, теперь, вероятно, трудно — ледяная вода, предельная истощенность и усталость. Но чувство борьбы за жизнь кажется взяло верх. Несколько человек доплыли до нашего берега и тем самым спаслись от верного пленения и расправы немцев.

Командир 52-й кавдивизии вместе с Д. А. Зориным силами кавалеристов и переправившихся бойцов организовали огонь по прорвавшимся к переправе немцам и несколько отбросили их назад. После того как я переправился через реку, помню, что Д. А. Зорин и кто-то из офицеров 52-й кавдивизии уже в землянке дали мне выпить полстакана спирта, после чего я потерял сознание. Очнулся в санбате с забинтоваными ногами. И как потом мне рассказали, немцы спустя 10–15 минут после завершения нашей переправы форсировали Свапу в 1 км ниже по течению и пытались зайти во фланг 52-й кавалерийской дивизии. Но была дана команда нашим войскам отойти на 8 км и занять новые рубежи обороны. Так как я был без движения, меня погрузили на двуколку, накрыли тулупами и кошмой и доставили в ближайший медсанбат. К моему приятному удивлению, я отдел аллея только обморожением ног, поэтому следовать в тыл с медсанбатом отказался и уже через несколько дней был в строю.

Наш отход сопровождался постоянными действиями наземных и воздушных сил противника. Накануне праздника 25-й годовщины Великого Октября мы вошли в Курск и провели там первое партийное собрание коммунистов дивизии.

Первые наступательные операции, первые ранения

В дальнейшем мы оборонялись в районах Новосиль и Верховье. 20 ноября силами нашей дивизии и приданными частями из 13-й армии был нанесен контрудар по немецким войскам. Ст. Верховье вновь перешла в наши руки. Это была первая наша наступательная операция.

Но фашистские войска, несмотря на потери, стремились обойти с юга дивизии Западного фронта (с 11 ноября 13-я армия была передана Юго-Западному фронту), оборонявшие Москву. Врагу удалось захватить Ливны, а в начале декабря и Елец. Но несмотря на это, уже тогда мы чувствовали, что силы постепенно уравновешиваются и недалек тот день, когда фашисты будут испытывать горечь поражения.

6 декабря одновременно с наступлением наших войск под Москвой началась Елецко-Ливенская наступательная операция. Из района севернее Ельца в направлении Казаки, Ливны наносила удар армейская ударная группа под командованием генерала К. С. Москаленко. В состав этой группы вошли: 307-я стрелковая, 55 кавдивизия и 150 танковая бригада. Противник значительно превосходил нас по численности войск, и борьба завязалась ожесточенная. В первый день наступления мы продвинулись на запад и заняли несколько деревень. Затем наше наступление все нарастало. Бойцы, воодушевленные первой победой, демонстрировали удивительную храбрость и самоотверженнность. Противник был выбит из Ельца и, опасаясь оказаться в окружении наших войск, начал отходить на запад.

До 30 декабря продолжалось наше наступление. За это время было пройдено более 100 км вперед и освобождено много населенных пунктов. При этом было очень трогательно то, что мы прошли по тем же населенным пунктам и отступая и, наступая. Поэтому местные жители нас встречали как родных, проявляя исключительную заботу о бойцах и командирах, помогая во всем, идя на отчаянные поступки по разведке в тылу противника. Многие воины нашей дивизии проявили героизм, за что были удостоены высоких правительственных наград. Эти награды были особенно дороги, так как они доставались в исключительно тяжелых боях.

Наступательный порыв был настолько велик, что наши бойцы очень часто рвались в неравный бой с противником, пренебрегая смертельной опасностью. К тому времени злость к немцам накипела в такой степени, что она толкала людей на удивительное проявление храбрости и мужества. Во время этих первых наступательных операций не обошлось и без курьёзов.

Так, произошло недоразумение ночью 21 декабря во время наступления дивизии на одну из деревень. С правого фланга нашей дивизии вел наступление дивизион «Катюш». Ночь была морозная — 25–26 градусов по Цельсию, ярко светила луна, все вокруг было покрыто бело-матовым светом. К тому времени не весь личный состав был одет в полушубки и теплые рукавицы, более половины бойцов были в шинелях.

И вот устремились к объекту наступления, прошли половину пути от исходного рубежа, уже видны силуэты домов деревни. Немцы огонь не открывают. И вдруг из глубины нашего тыла обрушился шквал огня, но, к счастью, несколько дальше и левее. Через некоторое время последовал очередной залп. Это уже в непосредственной близости от нас. Мы залегли на снегу и были просто ошеломлены удивительным зрелищем. Создалось впечатление, будто на снег выплеснули расплавленный металл из огромного ковша, который, разливаясь по поверхности, все воспламенял.

Это были залпы дивизиона «Катюш», командование которого приняло нас за немцев. Не сразу удалось установить связь с соседями и они нас долго держали в лежачем состоянии в такой мороз. Но, потом все встало на свои места, вскоре выбили немцев из деревни и, подвезли кухни, выдавали «законные» 100 граммов и, кажется, не было простуженных.

20 февраля 1942 года во время налета вражеской авиации на расположение нашей дивизии комиссар дивизии Д. А. Зорин был ранен осколком бомбы в спину и лицо, а мне такие же осколки угодили в ногу и щеку. Нас отправили в разные госпитали и с тех пор мы больше не встречались. Знаю только, что после войны Д. А. Зорин несколько лет служил военкомом Волгоградской области.

Находясь в Тамбовском военном госпитале, я быстро поправлялся. Необыкновенно спокойная жизнь в тылу мне показалась сказочной, но, отоспавшись и отдохнув физически, заскучал по фронту и дальнейшее пребывание в госпитале стало тягостным. Через 40 дней меня выписали из госпиталя, и я убыл в Москву за получением нового назначения.

Орден Красной Звезды

В Москве я узнал, что мне присвоено очередное звание подполковник. За время пребывания там произошло еще одно очень приятное событие. В центральных газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о награждении группы военнослужащих орденами и медалями. В числе награжденных орденом Красной Звезды был и я. По этому случаю небольшую группу пригласили в Кремль, где М. И. Калинин вручил нам награды. После этого Михаил Иванович стал расспрашивать о положении на фронтах и, как-то непринужденно завязалась беседа, мы почувствовали себя совсем свободно. Пользуясь обстановкой, я рассказал Михаилу Ивановичу, как еще в 1925 году во время его пребывания на фабрике имени М. И. Калинина по поручению пионерского отряда я повязал ему галстук как почетному пионеру. Тогда Михаил Иванович посадил меня рядом с собой, погладил по голове и сказал: «Молодец, расти скорее, я хотел бы видеть тебя настоящим коммунистом». Михаил Иванович очень тепло отнесся к моему рассказу, весело улыбался, спросил о моих родителях, которые к тому времени проработали на фабрике им. Калинина около 30 лет каждый. Затем он угостил нас чаем, очень интересно и образно рассказывал о многих событиях того времени.

В заключение встречи Михаил Иванович пожелал нам успехов в скорейшем разгроме ненавистных фашистов и здоровыми возвратиться домой. Сколько раз вспоминал я эту встречу, и каждый раз находил в ней все новые и новые приятные моменты.

Забегая вперед, я с горечью хочу поведать, что третья встреча с Калининым была чрезвычайно печальной. В 1946 году во время его похорон я находился в охране на Красной площади в непосредственной близости от гроба. И так же, как и многие люди нашей страны, очень тяжело переживал эту утрату.

Дорогие моему сердцу воспоминания о Михаиле Ивановиче сохранятся до конца моей жизни.

Э. В. Александров

Блокадный Ленинград

Александров Эдуард Владимирович (1919–2019)

Полковник милиции в отставке, заслуженный работник МООП СССР, участник обороны Ленинграда

В сентябре 1939 г. призван на службу в РККА, в марте 1940 г. поступил в Кемеровское пехотное училище. С июля 1941 г. служил в особых отделах НКВД. Воевал с немецко-фашистскими захватчиками на Ленинградском и Волховском фронтах, был дважды ранен.

С 1942 г. оперативной работе в территориальных органах НКВД-НКГБ Молотовской (ныне Пермская) области, где прошел путь от старшего оперуполномоченного РО НКВД до заместителя начальника областного управления милиции УМВД Молотовской области. С 1954 г. — заместитель начальника УМВД — УВД Пензенской области.

В 1970 г. вышел на пенсию по болезни.

Награжден орденом Красной Звезды и многими медалями.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина, «Избранное»

В феврале 1940 года я поступил во вновь созданное в г. Кемерово (Красноярский край) военно-пехотное училище. Тогда в стране, ввиду обозначившейся военной угрозы, подобных училищ было образовано много, а срок обучения в них сокращён до полутора лет.

Преподавательский состав нашего училища был набран из числа командиров линейных подразделений, а также выпускников Омского пехотного училища, владевших методикой обучения. Многому из того, чем должен был в совершенстве овладеть будущий командир стрелкового взвода — стрельбе из станкового пулемета, метанию ручных и противотанковых гранат, рукопашному бою, курсантов не научили. С устройством и боевым применением минометов, гранатометов, а также противопехотных и противотанковых мин не знакомили. Об автоматах даже речи не было. Практические занятия по самоокапыванию, устройству окопов и траншей не проводились. Полевые занятия по тактике в основном сводились к показу и устным рассказам командиров. Взаимодействие в натуре с танками и артиллерией не отрабатывалось.

Э. В. Александров

Зато много времени и внимания отводилось штыковому бою, знание приемов которого на фронте не пригодилось. При боестолкновениях немцы, поголовно вооруженные автоматами «Шмайссер», осыпали нашу пехоту градом пуль, не позволяя приблизиться для штыкового удара.

Учебой командиры курсантов не перетруждали. Говорили не только на служебные, но и на житейские темы. Запомнилось, как пожилой командир взвода лейтенант Ратахин в ответ на жалобы курсантов на недостаточное питание с юмором ответил: «Ребята, я сорок лет живу на свете, но ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь повар от голода умер». На самом же деле кормили нас хорошо: были и мясные блюда, и белый хлеб, и сливочное масло. Но физическая нагрузка: марш-броски, дальние походы в полном снаряжении, усиленная физподготовка — вызывала повышенный аппетит.

В новогоднюю ночь 1941 года я дежурил по своей 10-й роте. Около полуночи открыв форточку, поразился, какой силы снежная буря разыгралась за окном. Ветер рвал провода, завывал в трубе. Гонимый им снег не падал, а летел по горизонтали.

Подумалось, что таким же бурным будет и наступающий год. Основания так думать были: в мире было тревожно. Гитлер захватывал страну за страной. Красная армия уже три года воевала (Хасан, Халхин-Гол, освобождение Западных Украины и Белоруссии, финская кампания).

Мое предчувствие вскоре сбылось самым трагическим образом: уже в июне началась Отечественная война.

По окончании училища получил направление на службу в военную контрразведку — вновь организованное 3 управление Наркомата обороны (в июле 1941 года преобразованное в Управление особых отделов НКВД).

20 июня 1941 выехал в Ленинград, где предстояло служить в войсках округа. По пути, 22 июня в Перми в мой поезд сели мать с отцом и проводили до станции Верещагино, неподалеку от которой они тогда проживали. Через час после встречи с родителями по поездному радио прозвучала речь Молотова, который известил о нападении Германии. Таким образом, на войну я поехал с родительским благословением.

По прибытии 24 июня в Ленинград, я вместе с приехавшими со мной четырьмя выпускниками училища направился в Особый отдел НКВД Ленинградского фронта.

В Ленинграде уже царила атмосфера прифронтового города. В небе барражировали истребители, на крышах высоких домов виднелись счетверенные зенитные пулеметы. По ночам была введена светомаскировка, в воздух поднимались аэростаты заграждения. Велась борьба с вражескими агентами, ночью посылавшими световые сигналы бомбардировщикам врага. Граждане призывались к бдительности.

Сообщалось о засылке в город шпионов, одетых в форму командиров Красной армии. Неудивительно, что наша группа лейтенантов, во время следования по городу была задержана милицией и подверглась проверке. Милиционерам о нас сообщила какая-то бдительная бабушка, которая привела их в пивную, куда мы зашли. Позднее стало известно, что в тот же день толпа чуть не растерзала какого-то командира, также, одетого в новую форменную одежду и потому принятого за переодетого шпиона.

Нас вооружили — выдали пистолеты «ТТ». При их получении чуть не произошел несчастный случай: один из лейтенантов по неосторожности выстрелил в сидящего рядом на корточках товарища. К счастью, пуля пролетела между его ног и ушла в пол.

На ночлег определили в казарму артиллерийского училища, курсанты которого по тревоге уже выехали на фронт. Наутро, после краткого инструктажа, нас откомандировали в войска. Мне было приказано ехать в г. Кингисепп, где был штаб и особый отдел 191-й стрелковой дивизии, а оттуда — в 552-й стрелковый полк, оборонявший рубеж на впадении р. Нарва в Чудское озеро, в Эстонии.

* * *

Дорога в полк проходила через гигантское строительство оборонительных сооружений. Тысячи ленинградцев, в том числе женщин, вручную копали многокилометровые противотанковые рвы, устанавливали надолбы, сооружали эскарпы и контрэскарпы.

Создавалось предполье Лужской оборонительной линии. Работающих периодически обстреливали немецкие самолеты.

Дальнейший путь был омрачен картиной большого человеческого горя и страданий. По шоссе Нарва — Ленинград навстречу нам двигались сплошным потоком беженцы из Прибалтики — в основном женщины, дети и старики, везшие свой скарб в детских колясках или на тележках, а в основном — тащивших в рюкзаках или просто в руках. Автобусы и грузовики, битком набитые людьми, попадались редко.

Над беженцами на бреющем полете проносились немецкие истребители — «Мессершмидты», сея панику и обстреливая из пулеметов, сбрасывая мелкие бомбы. По обочинам дороги валялись трупы, раненым помощь оказывать было некому. Продовольствием беженцев никто не снабжал.

Прибыв в полк, представился его командиру — майору Смирнову, которого больше не видел. Вскоре, отправившись в батальон по лесной дороге, без сопровождения, он бесследно исчез. Осталось только гадать, не перебежал ли он к противнику или был захвачен немецкой разведкой, либо погиб от случайной мины или бомбы.

Немцы позиции полка пока не атаковали, но их автоматчики просачивались в тыл и, ведя обстрел, создавали угрозу окружения

Серьезную опасность представляли так называемые «кукушки» — автоматчики врага, засевшие в кронах деревьев и простреливавшие дороги, и лесные тропинки.

Днем и ночью немцы обстреливали наше расположение. Одна за другой в темноте взвивались их осветительные ракеты, с разных сторон летели трассирующие пули. Противник создавал видимость окружения.

Кратковременный отдых от непрерывной стрельбы наступал только тогда, когда немцы делали перерыв для приема пищи — время обеда они соблюдали свято.

На второй день моего пребывания в полку произошло чрезвычайное происшествие: по неосторожности подорвался гранатой начальник боепитания полка — молодой лейтенант. Он привез в полк боеприпасы — взрывчатку, мины, снаряды, патроны, гранаты. Мы — группа командиров — подошли к нему, сидящему на ящиках с этим взрывоопасным грузом в кузове автомашины, чтобы ознакомиться с новой гранатой РГД-33. Лейтенант взял гранату, сняв, на наше счастье, с нее оборонительный чехол, и стал показывать, как подготовить к броску. В этот момент раздался хлопок — сработал запал. Зная, что через 3 секунды граната взорвется, все разбежались в стороны. В свою очередь, лейтенант, заведя руку с гранатой за спину, выбирал, куда её кинуть (кругом были люди), но промедлил и взрывом был разорван на куски. Только чудом можно объяснить, что не сдетонировали боеприпасы: машина стояла в центре полкового обоза, и если бы она взлетела на воздух — жертвы были бы огромные.

Небольшой осколок гранаты достался и мне.

Спустя несколько дней я увидел первого пленного немца. Тогда ещё считалось, что в гитлеровской армии есть люди, обманутые пропагандой, или призванные вопреки их воле. Когда пленный сказал, что он — «арбайтер» (рабочий), то к нему отнеслись почти по-дружески, угощали печеньем.

В этот период я вместе с новым командиром полка был вызван к командующему Лужской оборонительной линией генерал — майору. Семашко. Маленького роста пожилой генерал поставил перед нашей группой вызванных командиров задачу — любой ценой удерживать свои позиции. Но того, в чем войска нуждались — поддержки авиацией и танками — не пообещал. Чувствовалось, что он так же, как и мы, ошеломлен высокой активностью противника.

Оперативно обслуживая полк, я принимал участие в мероприятиях по ликвидации среди населения вражеских элементов — бандитов, членов профашистских организаций, бандпособников, которых в Эстонии было достаточно.

Приходилось участвовать в заброске нашей агентуры в тыл противника. Запомнилась заброска красивой и отлично говорящей по-немецки девушки с заданием пробраться в Таллинн и войти в доверие к немецким офицерам. Другому агенту — мужчине поручалось внедриться в одну из эстонских банд, члены которой немцами использовались для шпионажа и диверсий в тылу Красной армии.

Но основной была оперативная работа среди личного состава полка, нацеленная на выявление изменнических намерений, пораженческих настроений, склонности к дезертирству и членовредительству. Учитывалось, что в числе красноармейцев были так называемые «западники» — призванная в армию с началом войны молодежь из областей Западных Украины и Белоруссии, недавно присоединенных к СССР.

* * *

В процессе работы знакомился с любопытными людьми. Запомнился белоэмигрант — священник церкви в деревне Скамья, что на берегу Чудского озера — двухметрового роста старик, в прошлом гвардейский офицер. Его я пытался привлечь к сотрудничеству, но не получилось.

Однажды был задержан по подозрению в шпионаже парень лет 15-ти. Он бродил около наших окопов и что-то высматривал. На допросе невнятно рассказывал, что в Нюрнберге, обучался подрывному делу в «школе мистера Шмидта», где его научили подрывать поезда и ещё что-то в этом роде. Походило все это на бред, доверия он не вызывал. В показаниях путался.

С задержанным пожелал поговорить командир полка, майор Якутович. Заведя за кусты, Якутович вдруг его ударил и спросил по-немецки «Шпрехензидойч?» («Говорите ли Вы по-немецки?»).

Парень ответил что-то похожее на «Я» («да») и о чем-то бормотал.

Вскоре после этого «допроса» в полк приехали два военных корреспондента «Известий» братья Тур, которым Якутович рассказал о его беседе с задержанным. Вечером того же дня назвавшийся диверсантом парень был отправлен для проверки в Особый отдел фронта, где выяснилось, что он — психобольной, сбежавший из Псковской психбольницы и все его показания — бред сумасшедшего.

Никаких вещей, тем более музыкального инструмента, у задержанного не было.

Тем не менее, эта история, сильно приукрашенная, была растиражирована на весь Союз. В опубликованном в «Известиях», очерке братьев Тур «Музыкант из Нюрнберга» задержание психа, назвавшегося диверсантом, было подано, как разоблачение командиром полка Я. (читай — Якутовичем) немецкого шпиона, игравшего на фисгармонии и выдавшего себя тем, что откликнулся на вопрос, внезапно заданный ему на немецком языке. В фисгармонию будто бы была, вмонтирована радиостанция.

А вскоре я реально упустил возможного диверсанта. Проходя мимо группы стоящих на дороге бойцов, я услышал как кто-то выкрикнул «Вон туда диверсант побежал». Тут же увидел бегущего среди толпы человека и бросился за ним. На окрик «Стой, стрелять буду» он не реагировал и сумел в гуще людей скрыться. Стрелять по нему в этих условиях я не мог. Почему его посчитали диверсантом, осталось невыясненным.

В конце августа я был переведен на должность старшего оперуполномоченного в особый отдел 11-й стрелковой дивизии и направлен в 163-й стрелковый полк вместо погибшего при разведке боем особиста.

В рядах 11-й дивизии перенес тяготы нашего позорного отступления из Прибалтики, проходившего под непрерывными бомбёжками и обстрелом. Целыми днями над войсками висел двухфюзеляжный немецкий самолёт-корректировщик, прозванный «рамой», направлявший огонь вражеской артиллерии. Везде шныряли истребители «Мессеры», охотились даже за отдельными бойцами. Под огонь этого стервятника попадал и я.

Рано утром, когда на автомобиле ехал по вымощенному камнем Крикковскому шоссе (Эстония), наша машина была обстреляна «Мессером», который, к счастью, открыл огонь с небольшим запозданием: очередь прошла перед машиной, прочертив дорожку по камням дороги.

Бомбили нас непрерывно и жестоко. Пикирующие бомбардировщики Ю-87, завывая включенными сиренами, забрасывали бомбами наши боевые порядки, тяжёлые бомбардировщики Ю-88 ковровым бомбометанием буквально перепахивали большие площади. От взрывов фугасных бомб ходила ходуном земля. У людей лопались барабанные перепонки, многих контузило. Попасть под такую бомбёжку пришлось не раз. Было страшно, когда видишь, как от самолёта отделяются бомбы и с воем летят, как кажется, прямо на тебя, а затем — сильный взрыв и трясется земля.

Иногда фашистские летчики, забавляясь, бросали пустые железные бочки из — под горючего, которые летели с устрашающим свистом. Бросали и рельсы, бороны, другие предметы. Часто разбрасывались листовки, в основном — «пропуска» для сдачи в плен. В них были заманчивые фотографии обедающих, улыбающихся и довольных обращением в плену красноармейцев. Кидали и листовки со злобными карикатурами и надписями «Бей жида политрука — рожа просит кирпича» или «НКВД — четыре буквы, четыре пули». Для роющих противотанковые рвы под Ленинградом сбрасывались листовки: с издевательскими надписями: «Ленинградские дамочки, не ройте ямочки. Придут наши таночки и зароют ваши ямочки».

Нашей, особистов, задачей было — выявлять бойцов, подобравших листовки — пропуска для сдачи в плен и другие — и проводить соответствующую профилактическую работу.

* * *

На пути отступления наших войск немцами бомбардировались населенные пункты. Ночами было повсюду видно зарево пожаров.

В памяти сохранилась жуткая картина горящего села. Огнем были объяты сразу десятки домов, а на улицах — безлюдно, жители село покинули. Держа наготове автомат, я прошёл по пустынным улицам все село, но никого не увидел.

Немецкая авиация тогда безраздельно господствовала в небе. Редко появлявшиеся наши истребители И-16 — «курносые», отличившиеся в 1936 году в Испании, теперь не могли конкурировать с современными скоростными «Мессершмидтами» и в боевых схватках им уступали.

На фоне происходивших тогда трагических событий были и курьезные случаи. Запомнился такой. С начальником химслужбы полка шёл по лесу. На голове этого командира в отличие от нас, носивших пилотки, была форменная фуражка с красным околышем. Лес обстреливался пулеметным и ружейным огнем. Вдруг начхим закричал, что ранен в голову и сбросил фуражку. На одном из висков был синяк, но крови не было, а в околыше торчала пуля, пробившая его на излете.

Однажды я сам себя насмешил и чуть не нарвался на взыскание. Перед войной мать подарила мне наручные часы фирмы «Лонжин». Часы — отличные, но круглые, а в то время вошли в моду часы прямоугольной формы. У одного из командиров я увидел такие и предложил обменяться, по фронтовому обычаю «Махнем не глядя, как на фронте говорят». Командир честно предупредил, что его красивые часы — «эстонская штамповка», но мы все же обменялись. На другое утро я, глядя на новые часы, поднялся с постели на час позже обычного, за что получил нагоняй.

Был случай, когда я сильно испугался. Как-то в Эстонии темной августовской ночью, в одиночку пробирался через огромное болото Янгель — Мох. Дорога была одна — по деревянным мосткам (гати). Была большая вероятность напороться на вражескую разведку или бандитов, поэтому шел с автоматом наперевес и с гранатой наготове. Свернуть с дороги было нельзя — кругом сплошная трясина. Напряжение было предельное, и вдруг в полной тишине что-то тяжелое с металлическим стуком упало мне под ноги. Душа, что называется, ушла в пятки. Оказалось, что, сжимая автомат в руках, я непроизвольно высвободил диск, который и упал на гать.

Были и другого рода курьезы. Ночью в расположение нашей части забрел пьяный немецкий солдат, распевавший при этом во все горло и выкрикивавший: «Русь, сдавайсь». Но сдаться пришлось ему.

В мой день рождения — 30 августа 1941 года меня «поздравили» немецкие летчики. Я шел по дороге и попал под налет пикирующих бомбардировщиков. Вокруг рвались бомбы, выли сирены самолетов. Спасаясь от осколков, отполз в сторону от дороги. Когда же самолеты улетели, обнаружил, что вымазался в человеческих экскрементах, отмыться от которых стоило большого труда.

Загадкой остался случай, происшедший со мной, когда я шел по полевой дороге. В двух метрах сбоку от меня раздался сильный взрыв, сопровождавшийся выбросом земли. Что это взорвалось, было неясно. Предполагаю, что сработала противотанковая мина, в которую попала шальная пуля. Но могла быть и какая-то другая, более хитроумная. Иногда немцы расставляли прыгающие, так называемые «Шпрингмины», срабатывавшие, когда человек задевал за проволоку, отведенную в сторону. Сначала взрывался пиропатрон, после чего мину подбрасывало вверх и она разрывалась на высоте около метра, поражая осколками.

Но случаев, когда я чувствовал себя на краю гибели, было больше.

* * *

В один из августовских дней под Кингисеппом я с группой бойцов попал под страшный артиллерийский налет. Немцы стреляли шрапнелью. Начиненные ей снаряды разрывались над нашими головами — как будто бы развертывалось огромное красное полотнище, и шрапнель — десятки свинцовых шариков — разлеталась в разные стороны, поражая людей. Отыскивая укрытие, я прыгнул в канаву, оказавшуюся забитой распухшими и полуразложившимися трупами, а затем перебежал в лес. Пришлось долго по нему бродить, пока не нашел свою часть. А когда нашел чуть не угодил под разрыв мины.

Знакомый старшина Черников увидев меня, позвал к костру, на котором варилась каша. Только я направился туда, как в костер попала мина и старшина погиб.

В эти тяжелые дни отступления, когда казалось, что уже все потеряно, нас выручала артиллерия, которая предусмотрительно перед войной была количественно и качественно усилена во всей Красной армии. Огневые позиции артиллеристов стали подлинным костяком обороны. На них задерживалась отходящая пехота, совместно отражая напор врага. Хорошо поддерживала огнем корабельная и береговая артиллерия Балтфлота, утюжившая крупнокалиберными снарядами (их звали «чемоданами») позиции наседавшего противника.

Впечатляющим был и огонь зенитной артиллерии моряков. 23 сентября я был очевидцем того, как зенитчики отражали налет сразу десятков бомбардировщиков на Кронштадт — главную базу флота. Своим огнём они вынудили немецких летчиков лететь на высоте, не позволявшей вести прицельное бомбометание. Стрельба была настолько интенсивной, что безоблачное голубое небо враз стало молочно-белым от разрывов снарядов, хотя каждый разрыв на большой высоте казался размером с булавочную головку. Правда, сбитых самолетов не видел, снаряды, повидимому, до них не доставали — так высоко летели бомбардировщики.

В тот день немцам удалось повредить линейный корабль. Он наполовину затонул на мелководье, но одна из его башен по врагу вела огонь.

В памяти осталось и отражение зенитчиками Ленинграда ночной массированной атаки фашистской авиации на знаменитые Бадаевские склады, где хранились все продовольственные запасы осажденного города. С одной из высоток близ Ораниенбаума ночью было видно громадное зарево пожара и множество разноцветных светящихся трасс зенитных снарядов.

22 сентября на окраине дер. Сашино, примыкающей к Петергофу, я был ранен в спину осколком снаряда, вероятно танкового. Взрывом сбило с ног. Была отшиблена вся нижняя часть тела и я подумал, что ходить больше не смогу. Мелькнула даже мысль о самоубийстве.

Когда ко мне стала подбегать санитарка, между нами разорвался второй снаряд. К счастью, её не убило, только поранило лицо песчинками.

После сделанной наспех перевязки бойцы на шинели унесли меня в пункт медпомощи, украв при этом автомат ППШ.

В то время автоматы только что появились в войсках и были редкостью. Далеко не у каждого командира взвода был автомат. Зато обеспечили себя этим оружием интенданты, у которых мы, особисты, автоматы изымали, чтобы передать на передовую.

По Финскому заливу меня с группой раненых эвакуировали в Ленинград. Над нашим кораблём летели немецкие бомбардировщики, шедшие на Кронштадт; раненые в страхе ожидали, что разбомбят и наше судно, но — обошлось.

В Ленинграде я первоначально находился в эвакогоспитале на Васильевском острове, размещавшемся в здании юридического факультета университета (где впоследствии учились Путин и Медведев). Ближе к зиме в Неву вошли и встали на якорь неподалеку от госпиталя наши корабли и подводные лодки, которых немцы регулярно бомбили. В госпиталь, к счастью, не попали ни разу, хотя дома рядом от бомб пострадали.

При объявлении воздушной тревоги раненых из палат эвакуировали в бомбоубежище, находившееся в подвале, но наша палата туда идти отказалась — будь, что будет, тем более, что среди нас был один лежачий — актер Ленинградского драмтеатра — боец народного ополчения Джобинов. У него был перебит позвоночник и он находился в гипсовом корсете по горло. Со временем под гипсом завелись черви, причинявшие страдания.

С началом блокады питание раненых в госпитале ухудшилось. Хлеб урезали до 300 грамм, приварок был незначительным. Хлеб был суррогатным с примесями, из жмыха, целлюлозы и ещё чего-то.

В магазинах с мирного времени ещё остались специи — молотый чёрный перец и готовая горчица. Несмотря на их остроту, они как-то ослабляли чувство голода и мы в больших количествах добавляли их в пищу.

В условиях постоянных бомбежек остро хотелось выпить. Водки не было, но мы приспособились. Сестры покупали нам одеколон и духи (помню духи «Кремль» в фигурных флаконах). Я, как ходячий, разводил эту отраву водой и получившуюся молочно-белую пахучую жидкость разносил в стаканах лежачим. Становилось чуть веселее.

В начале ноября меня, с незажившей и плохо гранулировавшейся раной, перевели в батальон выздоравливающих, находившийся рядом с госпиталем. Там кормили похуже. На обед давали вместо супа — кипяток, в котором плавал с десяток крупинок какой-то крупы или капустный лист и все, к тому же хлеба в день — не более 250 грамм.

Однажды со мной поделился вином один моряк, которому его приносила девушка, работавшая в винных подвалах бывшего Зимнего дворца. Это была необыкновенно вкусная мадера, когда-то поставлявшаяся к царскому столу и уцелевшая после Октябрьского переворота.

Но после вина ещё больше хотелось есть.

Помню, как мы с моряком ходили по дворам с целью поймать хоть кошку или собаку или подстрелить ворону, но все было безрезультатно. Домашние животные уже были съедены хозяевами. С другим выздоравливающим — решили сфотографироваться на память, а фотограф нам говорит: «Ребята, только если принесете хлеба, а денег мне не надо». Выручил знакомый особист, давший брикет карамели с витамином С, входивший, по его словам, в бортпаек лётчиков. За этот брикет мы и были сфотографированы.

Ещё ранее, когда я был в госпитале, упомянутый особист, видя, как я голоден, ночью завел на кухню госпиталя, где повар поставил передо мной тарелку макарон, посыпав сахарным песком. Вкуснее, я в жизни ничего не ел.

* * *

В конце ноября я возвратился в свой 163-й стрелковый полк, Рана на спине ещё не зажила, но я рассчитывал, что в полку питание будет лучше и быстрее поправлюсь. Штаб полка тогда находился в школе по улице Ткачей. Жить меня определили в одну из квартир по соседству, вместе с тремя командирами. Хозяевами квартиры были муж и жена — рабочие. У них были небольшие запасы продовольствия, которыми с нами делились. Скоро мы «помогли» хозяевам справиться с их запасами, но компенсировать съеденное, к сожалению, у нас не было никакой возможности. Вполне вероятно, что таким образом мы обрекли этих славных людей на голодную смерть. Чувствую и сейчас себя в этом повинным.

Однажды нам на квартиру завезли 4-ведерную бочку пива. В результате бомбёжки в Неве затонули баржи с ячменем. Водолазы их достали, но зерно проросло и для хлебопечения не годилось. Тогда ячмень направили на пивзавод «Вена». Сваренное пиво ленинградцам выдавали в счет пайка, кажется, литров по 10. Узнав об этом, наши полковые интенданты, забившие из — за бескормицы обозных лошадей, на кости выменяли у пивоваров пиво и угостили комсостав.

Несмотря на пиво, настроение в эти декабрьские дни было жуткое из-за череды поражений на фронтах; враг тогда уже подошёл к пригородам Москвы. Я уже задумывался, что делать, если немцы войдут в Ленинград. Прикидывал, как мне пробраться к партизанам, а в дальнейшем — на родной Урал. С такими мрачными мыслями, идя по городу 6 или 7 декабря, по радио услышал о победе наших войск под Москвой. Трудно описать радость от этой вести. После перенесенных ужасов отступления, блокады, многочисленных жертв и пребывания на грани отчаяния появилась реальная надежда на перелом хода войны в нашу пользу.

В декабре 41-го мой полк был переброшен в Колпино, в район Ижорского завода.

Там мы встретили Новый, 42-й год. Для комсостава был накрыт праздничный стол: каждому полагалось по кусочку конины с картофельным пюре и по полстакана водки, что в условиях блокады было большой роскошью. В момент провозглашения новогоднего тоста, стоящая неподалеку крупнокалиберная железнодорожная батарея (немцы звали её по фамилии командира — «Барбакадзе».) дала несколько залпов по немецким позициям. Чуть позже по радио «всесоюзный староста» Калинин поздравил со взятием Калуги.

После Нового года снабжение резко ухудшилось. Среди бойцов появились много дистрофиков, для лечения которых при дивизии был создан госпиталь, где выхаживали ослабленных.

В январе 42-го дивизию перебросили через Ладожское озеро на Волховский фронт.

Когда на открытых автомашинах мы следовали по льду озера, стоял жуткий мороз с ветром — замерзла даже 40-градусная водка в бутылках. А мы тогда были в шинелях; полушубки выдали позже. Обогревательных пунктов на дороге еще не было. Среди бойцов были случаи обморожения и даже гибели от холода.

На южном берегу озера, в посёлке Войбокало, нас сразу сытно накормили; что было большой ошибкой. Изголодавшиеся в блокаде люди поголовно заболели диареей, от чего дивизия понесла серьёзные потери. Из — за проблем с желудками бойцы были вынуждены часто выходить из землянок и окопов, и попадали под миномётный огонь.

Из Войбокало через замёрзшие торфяные болота дивизия ночным маршем проследовала к новому месту дислокации. При этом наша группа работников особого отдела в темноте заблудилась и, как выяснилось позднее, оказалась вблизи от немецких позиций. Топографические карты были у каждого, но ни у кого не оказалось компаса, чтобы по ним сориентироваться. А сделать это по звездам было невозможно, т. к. свирепствовала метель и небо затянуло тучами. Но нам повезло — на мгновение в тучах показался просвет и засияла Большая Медведица, что позволило без труда отыскать Полярную звезду и по ней — север. Сориентировав карту, нашли правильную дорогу и вскоре присоединились к дивизии

Во время нахождения в пути все проголодались. Продовольствия с собой в Войбокало не взяли.

Выручил случай. В развалинах разбомбленного дома наш следователь Фомин обнаружил банку с мукой. Из неё на найденной там же сковородке он напек блинов и мы сытно поужинали. Запивали ужин настоем на еловой хвое.

Продолжая движение, дивизия вышла в район станции Погостье, Октябрьской железной дороги. Люди первоначально ночевали у костров, подстилая хвою, — все это в мороз в 30 градусов. Позже были отрыты большие землянки в 2–3 наката.

По приказу Верховного Главнокомандующего войска, непрерывно наступали, что привело к их быстрому обескровливанию. Наступление прекратилось

Но начали выдыхаться и немцы. Они атаковали не так часто, как прежде и в основном без танков. Снизила активность и немецкая авиация. Бомбить стали реже и менее массированно, не так, как осенью, когда появлялись сразу десятки самолетов. Но продолжались налёты пикирующих бомбардировщиков Ю-87, как всегда, со включёнными сиренами. Их вой был рассчитан на подавление психики бойцов. Однако, больше досаждал миномётный огонь.

Однажды я находился в землянке командира полка майора Верховского. Вместе с ним и начальником штаба мы сидели напротив входа, который был обращён в сторону тыла. Снаружи у входа стоял часовой. Разрывом мины он был убит и упал в землянку, к нашим ногам, а командиру полка осколком оторвало ногу; нас с начштаба ушибло взрывной волной.

Майора Верховского, который мне, 22-летнему, казался стариком (ему было около 50 лет) было, конечно, жаль. Как командир полка, он не всегда правильно строил отношения с батальонными командирами. Так, однажды подвыпив, одному из комбатов, ведущему бой, по телефону кричал: «Вперёд, за Родину, за Сталина!», — как будто бы сам поднимал бойцов в атаку.

На Волховском фронте снабжение, как вещевое, так и продовольственное, было значительно лучше. Бойцы получили полушубки и валенки. Питание было достаточно калорийным, но однообразным, готовилось, помимо мяса и крупы, из сушёных овощей. Медики, чтобы не допустить цинги, поили бойцов отваром из еловой хвои.

Пресная пища всем надоела. Помню, как мы с товарищем из соседнего полка радовались, если удавалось раздобыть банку консервов в томатном соусе. Событием было получение от родных посылки с луком и чесноком.

Иногда радовали труженики тыла. В полк приходили посылки с тёплыми вещами — шерстяными носками, рукавицами, шарфиками и т. п. Были и продовольственные посылки. В День Красной армии — 23 февраля 1942 года я получил посылку, в которой находилась «чекушка» водки, банка крабовых консервов и печенье.

В каждой посылке были письма от девушек с самыми лучшими пожеланиями.

Девушек много было и на фронте: медицинские работники, включая санитарок в каждой роте, а то и взводе, связистки и т. п. Многие командиры обзавелись любовницами. В землянке командира батальона всегда можно было увидеть и девушку, причем часто — с орденом на груди.

У бойцов даже сложился такой стишок:

Ивану за атаку — хрен в …А Машке за … — Красную звезду.

Начальство пыталось бороться с этим явлением, не способствовавшем укреплению дисциплины, но ничего не получилось — тем более, что отцы-командиры тоже имели на своих КП «санитарок». Не был исключением и 45-летний комиссар нашего полка.

Пробовали поручить задачу устранения женщин с КП и особистам — но мы этим заниматься не стали.

Однажды был глубоко потрясён и опечален. Возвратившись вечером с передовой, у штабной землянки увидел труп молоденькой медсестры, любимицы полка, убитой при артиллерийском налёте.

* * *

На фронте к смерти в какой-то мере привыкаешь поневоле. Как-то на лесной поляне я наткнулся на группу мёртвых юношей — по всей видимости ополченцев из числа студентов — на этом участке фронта действовала сформированная на базе ленинградских вузов 1-я ДНО — дивизия народного ополчения. В полураскрытом рту у одного из них жужжала залетевшая муха и поэтому сначала показалось, что он разговаривает. Было очень жалко ребят.

Близ станции Погостье пришлось ночью пробираться по длинному оврагу, в котором в 2–3 слоя были навалены окоченевшие трупы наших и немецких солдат. Картина была жуткая. Но всё это были мужчины, воины. Гибель женщины гораздо страшнее, её особенно трудно пережить и забыть.

Довелось мне быть и очевидцем смерти детей от рук фашистов. В сентябре 41-го трое ребятишек побежали по полю от немецких позиций к нашим окопам, отрытым на насыпи железной дороги близ Петергофа. (В 1968 году я на этом месте был и видел эти окопы, заплывшие землей). Когда они отбежали на 150–200 метров, вражеский пулемётчик дал по ним очередь и дети упали замертво.

Несмотря на слабое продвижение вперёд, наша и соседние дивизии несли большие потери. Передовая была усеяна закоченевшими трупами бойцов. Запомнился один мёртвый матрос (снами рядом воевала морская бригада). Он стоял во весь рост, как памятник, с раскрытым в крике ртом и сжимал в поднятой руке гранату — как будто бы призывал идти в атаку. Вертикальное положение ему было придано гусеницей проехавшего по ногам танка.

Меры к быстрому захоронению принимались недостаточные и приходилось в это вмешиваться. Кроме того, среди бойцов похоронных команд были мародёры. Обшаривая трупы, они присваивали деньги, часы, другие ценности, а затем устраивали на наворованное групповые пьянки.

Пойманных с поличным похоронщиков-мародеров предавали суду военного трибунала.

Особым отделом в этот период расследовались и дела о членовредительстве. Некоторые бойцы из трусости наносили себе с помощью оружия телесные повреждения, чтобы больше не воевать. Самым распространенным способом был выстрел в левую руку, реже — в правую или в ногу. Чтобы на коже или одежде не осталось следов пороха, стреляли через доску, ствол дерева или буханку хлеба. Иногда по договоренности стрелял другой боец.

Медсанчастью об обратившихся с подозрительными на самострел ранениями сообщалось особистам для проверки.

Зайдя в один из вечеров к следователю нашего отдела, я присутствовал при допросе раненного в кисть левой руки бойца — моего земляка из Березниковского района Молотовской области, бывшего председателя одного из сельсоветов, отца троих детей. Он прострелил себе кисть левой руки и, несмотря на очевидность содеянного, не сознавался. После длительной беседы с ним он все же рассказал следователю, что решил во что бы-то ни стало отправиться домой и потому пошел на преступление.

Его дело было направлено в трибунал. Не помню, к чему его приговорили, но, кажется, к высшей мере.

Был и такой вопиющий случай. Батальон нашей дивизии попал в окружение. Еду и боеприпасы окруженным сбрасывали с самолёта, но продовольствие доставалось не всем. Позже выяснилось, что красноармейцы Полковников и Семенишин обворовывали своих товарищей. Первоначально они ели человечину, отрезая у трупов ягодицы, а когда с самолётов стали сбрасывать продовольствие высматривали места падения и еду припрятывали для себя. Негодяев расстреляли перед строем.

Окруженцы, давно не мывшиеся в бане, завшивели до такой степени, что их бельё и всю одежду, сплошь покрытую вшами, пришлось сжечь, а людям выдать всё новое.

В конце января медики забили тревогу: и в полку возникла завшивленность. Необходимо было организовать помывку людей и прожарку одежды, но возможности для этого не было. Выход из положения нашли — двое красноармейцев — ленинградцев. Они взяли несколько мешков хлеба и ещё какие-то продукты, выехали через Ладогу в Питер и там быстро за привезенное продовольствие им соорудили на кузове автомобиля ЗИС — 5 полевую баню с прожарочной камерой. С каким удовольствием мылись в этой импровизированной бане бойцы — трудно передать.

В начале 1942 года на фронте стала появляться новая боевая техника — танки Т-34, истребители МиГ и ЛаГГ, штурмовики Ил, прозванные немцами «черной смертью». Периодически по врагу открывали огонь легендарные реактивные минометы «Катюша», буквально выжигавшие позиции противника. После залпов «Катюш» в небе появлялись немецкие самолеты-разведчики, пытающиеся засечь реактивные установки. Однако «Катюши», дав залп, сразу уезжали. В свою очередь, немцы периодически обстреливали нас реактивными снарядами большой мощности, прозванными кем-то «Ванюшами». «Ванюша» летел с сильным воем, заканчивавшимся страшной силы взрывом — так что вокруг долго тряслась земля. Большого вреда, однако, «Ванюши» не наносили.

В один из февральских дней я получил нагоняй от начальника особдива за то, что не арестовал выражавшего антисоветские, пораженческие взгляды, начальника медицинской службы полка капитана медслужбы Коростелева. В то же время прикомандированный к полку следователь военной прокуратуры Рудыка задокументировал высказывания Коростенева и оформил его арест.

Обладай я достаточным знанием методов чекистской работы, такой оплошности бы не допустил.

Но, пробыв всего несколько месяцев в должности оперуполномоченного особого отдела, необходимых навыков не приобрел. Не пройдя курсовой подготовки, пытался чему-то научиться у опытных оперработников, но получалось это плохо. Один старый чекист, прибывший к нам из Оренбурга, вместо ознакомления с приемами оперативной работы, с упоением рассказывал, как он в 1937 году искоренял, «гидроконтру» (т. е. контрреволюцию), участвуя в ликвидации крупной повстанческой организации уральских казаков. Дело на этих повстанцев носило условное название «Красный газ»; арестованных казаков вывозили, по его словам, в степь и расстреливали из пулеметов, а пролетавшие мимо летчики из авиаучилища это наблюдали.

Наверное, он говорил правду: 1937 год был годом большого террора. Но знаний оперативной работы от этого у меня не прибавилось.

Другим опытным и грамотным чекистом, у которого можно было бы поучиться, был заместитель начальника отдела Боярский. Однако, контактировать с ним мне не хотелось после того, как в одну из ночей в блокадном Ленинграде он, думая, что находящиеся рядом с ним сотрудники уснули, потихоньку начал грызть сухари. Для нас, вечно голодных, сухари были недостижимой роскошью и тайком от всех жующий Боярский стал мне просто противен.

Наряду с оперативной работой особисты были обязаны способствовать решению боевых задач.

Хотя немцы не применяли боевых отравляющих веществ (БОВ), такая угроза существовала. Последствия химатаки были бы катастрофическими, потому что противогазов у бойцов не было — их во время летнего отступления из Прибалтики побросали, так же как и каски (противогазные сумки при этом не выбрасывались).

Поэтому нас обязали при малейших признаках химической атаки немедленно доносить.

В один из февральских дней, находясь на лесной просеке, которую обстреливала немецкая артиллерия, увидел, как метров за 200 от меня разорвался, крупнокалиберный снаряд и сразу возникло большое облако белого цвета. Ветер дул в противоположную от меня сторону и запаха я не ощутил. Других подобных разрывов не было. С какой целью немцы стреляли дымснарядом — было непонятно. Для целеуказания этот случай не подходил — местность противником не просматривалась, самолетов в воздухе также не было. Об увиденном доложил рапортом.

В марте началось долгожданное большое наступление — на станцию Любань, Октябрьской железной дороги.

Накануне ночью полк получил подкрепление в 300–400 бойцов, и несколько танков Т-34. Подтянулась и артиллерия, в том числе «Катюши».

С рассветом артиллеристы открыли огонь, несколько раз «проиграла» «Катюша», нанесли бомбово-пулеметный удар штурмовики, а затем пошла пехота.

Бойцами и командирами наступление было воспринято, как праздник.

Однако, сильного врага сломить в этот раз не удалось и наши продвижение было незначительным.

20 марта я отправился на передовую. По пути на лесной просеке попал под миномётный огонь и залёг. Тем не менее, разорвавшейся рядом миной был ранен в область правого тазобедренного сустава (осколок так и остался в нем). Осколками другой мины изрешетило полушубок.

Когда я, раненый, заковылял в тыл, меня попытался задержать незнакомый особист, посчитавший, что бегу с поля боя. Сгоряча мы обнажили пистолеты, но после разбирательства разошлись.

Из медсанбата меня направили в армейский эвакогоспиталь, а оттуда на самолёте У-2 вылетел в Вологду, где посадили в санитарный поезд, следовавший на Урал. В поезде доехал до станции Менделеево, в 15 км от которой, в селе Карагай, Молотовской области проживали мои родители. Со станции меня забрал отец и доставил в Карагайский эвакогоспиталь, разместившийся в средней школе, директором которой была моя мать. А дом родителей был напротив. Немного выздоровев, после ужина уходил домой.

По окончании лечения поступил в распоряжение УНКВД по Молотовской области (теперь — Пермский край) и на войну больше не попал.

В органах НКВД — НКГБ — МГБ Молотовской области проработал до 1954 года, после чего получил назначение в Пензенскую область, где в УМГБ — УВД проработал заместителем начальника управления до выхода на пенсию в 1970 году.

В 1945 году Пермский областной военный комиссар от имени Правительства вручил мне медаль «За оборону Ленинграда», которая мне дороже всех других имеющихся правительственных наград.

О. Г. Ивановский

Курсант контрразведки

Ивановский Александр Генрихович (1922–2014)

Ветеран Великой Отечественной войны, в послевоенные годы конструктор космической техники. Лауреат Ленинской и Государственной премий СССР.

В 1940 г. призван на военную службу, служил в пограничных войсках НКВД, с 1942 г. — в особых отделах и органах контрразведки СМЕРШ. В 1946 г. демобилизован по инвалидности.

С 1947 г. занимался разработкой ракетной техники военного и научного назначения. С начала 1958 г. — ведущий конструктор космических аппаратов ОКБ С. П. Королёва, заместитель ведущего конструктора по второму ИСЗ, ведущий конструктор межпланетных станций «Луна-1», «Луна-2» и «Луна-3», ведущий конструктор пилотируемых космических кораблей «Восток», начальник космического отдела Государственной комиссии Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам, с 1965 г. заместитель главного конструктора по лунно-планетному направлению, с 1976 г. — главный конструктор по направлению создания лунных автоматических станций НПО им. С. А. Лавочкина.

С 1983 г. на пенсии.

…В первых числах сентября [1942 г. — прим. ред.] меня, уже в звании старшего сержанта, совершенно неожиданно назначили политруком нашей заставы. В силу чего на объявленных очередных сборах политработников мне надлежало быть. Как помню, в таком звании я был там один. Остальные — офицеры. Сборы проходили в городе Белеве, в штабе полка. На второй день, после занятий, ко мне подошел один из офицеров штаба.

О. Г. Ивановский

— Товарищ старший сержант, вас просит подойти вон тот майор, видите, сидит на скамейке.

— Есть подойти к майору, — ответил я, удивившись форме приказания: «Просит подойти». Поправив пилотку (кстати, поносить зеленую фуражку мне в жизни так и не удалось, ни в войну, ни после), искоса глянув на свои видавшие виды сапоги, я постарался как можно четче, как учили, подойти к сидевшему офицеру и по-уставному доложить:

— Товарищ майор, старший сержант…

— Знаю, знаю, вольно. Садитесь, пожалуйста… — как-то не очень по-военному ответил майор, жестом предлагая сесть рядом.

Я успел заметить, что петлички у него были не зеленые и фуражка просто защитного цвета лежала на скамейке сбоку.

— Ивановский Олег Генрихович, 1922 года рождения, призыва 1940 года, комсомолец? — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес он, вызвав своей осведомленностью в моих «установочных данных» естественное недоумение.

— Так точно… — растерянно произнес я.

— Не удивляйтесь, не удивляйтесь. Мне о вас рассказал комиссар вашего полка. А я из штаба фронта. Расскажите о себе, пожалуйста, о своей семье, о родителях, родственниках…

Рассказ мой не занял много времени, биография-то короткая. Когда я умолк, майор, улыбнувшись, посмотрел мне в глаза и опять как-то по-домашнему сказал:

— Так вот, товарищ Ивановский Олег Генрихович, 1922 года рождения, 1940 года призыва, член ВЛКСМ, есть решение откомандировать вас на специальные оперативные курсы в Особый отдел фронта. Получитесь там несколько месяцев, получите новую специальность и работу. Слыхали что-нибудь о чекистах? Так вот у вас будет возможность стать одним из них. Надеюсь, не возражаете? Вопрос с вашим командованием согласован.

— А как же застава?.. — растерянно произнес я.

— Ничего, будут службу и без вас нести.

4 сентября 1942 года, как отмечено в моей записной книжечке, на попутной машине, закинув в кузов вещмешок — все свое немудреное имущество, я выехал из Белева в Ефремов, где в то время находился штаб Брянского фронта и его службы. Неподалеку от города в небольшой деревеньке Челищево собирались будущие курсанты, присланные из разных частей всех родов войск фронта. Не встретил я только ни одного пограничника.

Что же будет дальше? Что новое готовит мне судьба? Та новая специальность и работа, которой мне предстояло овладеть, была, по-видимому, интересной, загадочной, полной романтики. Работу контрразведчика-чекиста я знал, как и все непосвященные, лишь по книгам да кинофильмам. Все это было очень интересно и вызывало громадную зависть к тем смелым и умным людям, жизнь и работа которых были отданы разоблачениям козней коварного и хитрого врага. Только так, и не иначе!

Что я мог знать о работе НКВД? В моем довоенном окружении чекистов не было. Не было среди родных, близких, знакомых и репрессированных, ни одного человека.

Почему именно мне предложили работу в контрразведке? Не знаю. Кто принимал решение — это от меня было закрыто. Может быть, сыграло роль, что я служил в погранвойсках. Может быть, то, что в звании старшего сержанта я занимал офицерскую должность политрука погранзаставы. Кроме того, я был довольно образован, грамотен по тем временам. Любил работать с людьми, был активен, умел говорить, доходчиво для солдат что-то объяснить.

Однажды утром среди нашей разновойсковой компании я заметил офицера средних лет, с красивым волевым лицом, чуть полноватого, с двумя «шпалами» на зеленых петлицах и, наконец, в пограничной фуражке. Очень хотелось попасться ему на глаза. Как же! Пограничное братство! Уж он-то обязательно должен со мной заговорить, мы же оба пограничники… Однако мне — двадцать, ему на вид около сорока лет… Я — всего лишь старший сержант, в пилоточке, он подполковник, в фуражке…

Но тем не менее на следующий день он действительно окликнул меня:

— Откуда, старший сержант?

Я ответил.

— А до этого где служил?

Сказал про школу в Коломые, про Харьков, про 92-й отряд, про 9-ю заставу.

— Знаю, знаю этот отряд, встречал. Лихо дрались. Вот только начальнику отряда и комиссару не повезло, и Тарутин и Уткин погибли. Слыхал такие фамилии?

— Слыхать-то слыхал, но ни разу не видел.

— В районе Умани они с частями двух наших армий в тяжелейшую обстановку попали. Тебе, брат, повезло. Крепко повезло. А здесь-то ты чего? На курсы прислали?

— Да, на курсы, а вы тоже? Нас учить будете?

— Нет, я сюда на время. Фронт пока в резерве держит. Должен назначение получить. Ну, давай, пограничник, учись. Может, встретимся. Соломатин моя фамилия. Запомнишь?

— Запомню, товарищ подполковник.

В Челищеве мы пробыли недели две, ничем не занимались, отдыхали, «разговоры разговаривали», письма писали.

* * *

Письма… В наш век эпистолярный жанр существенно умалил свое значение в общении людей. Просто телефоны, радиотелефоны, вплоть до спутниковых, просто телеграфы и факсы, Интернет… А что в те годы могло заменить письмо, быть дороже письма? Письма из дома, от родных, от любимой. Или наши письма там, в тылу, с обратным адресом «Полевая почта…», сложенные треугольником, без марок, но с обязательным штампом «Просмотрено военной цензурой». Что могло быть дороже?

Как ждали писем мы на фронте, порой не имея возможности даже адреса своего сообщить. А все равно ждали, ждали как чуда. Как сообщишь? Кто его знает, адрес вот этой самой «полевой почты №…» надолго ли? А если ранят, а если в другую часть?

А сколько наших писем, да и не только наших, а и к нам идущих, сколько мыслей и слов в них были в клочья разорваны? Снаряды, мины, бомбы полевые почты не миловали. Вот и думай: то ли адресатов с той или другой стороны уже в живых нет, то ли письма по дороге та же участь постигла.

Чудом за эти пролетевшие годы сохранилось десятка два моих фронтовых писем. Писаны они были в разные годы войны не только из разных мест, но и из разных стран. Но во всех этих пожелтевших и ветхих листочках жила одна мысль.

«…Вчера подучил твое письмо, написанное месяц назад. И мои письма идут так долго? Прав Лебедев-Кумач: «У писем моих непростая дорога, и ты не проси их ходить поскорей…»

Это из письма 1944 года, когда мы шли на запад.

А вот строчки из записной книжечки, написанные еще в 1940 году:

«Верочка пишет часто…», «Верочка пишет реже…» — это через месяц.

«От Веры давно не получал писем…», «…Писем давно не получал, как-то там мои?» — это июль 1941-го.

«Как хочется получить весть из дома, от Верочки нет писем более двух месяцев…» — это август.

А как-то в том же месяце пришло письмо с такой подписью: «..Люб. теб. Вера…» Очень спешила!

Тоска зеленая по письмам. А ведь больше всего ждал письма от любимой. Такова молодость. А уж потом от родителей, друзей, товарищей. Письма…

* * *

Ефремов. Городок небольшой, но ведь город! За год жизни в кочевых полевых условиях мы, честно говоря, соскучились по нормальному человеческому быту. А здесь снаряды и мины не летали, трассирующих светлячков не видели, да и слать можно раздевшись и на койке, а не на наспех сколоченных нарах, в каком-нибудь сарае.

Начались занятия. Все то, что нам рассказывали, чему учили, было совершенно новым, необычным. Помнится, даже поначалу думалось, не ошиблись ли товарищи доверять таким молодым работу такой государственной важности, доверять государственные тайны?

Что меня тогда поразило? Нам откровенно объяснили, что главным методом нашей работы будет работа с агентурой, с осведомителями. Об этом ведь нигде не писали… А здесь прямо говорили — вы должны подбирать людей среди военнослужащих, которые смогут вам при необходимости сообщать о каких-либо безобразиях. И не только среди военнослужащих, но и среди гражданского населения, в том случае, когда есть возможность такого общения. Нам говорили — это оправдано интересами безопасности государства, так принято, так нужно, таков порядок.

Нам объяснили, что существует определенное делопроизводство. Наблюдение за подозрительным лицом может начинаться с того, что вы получили о нем самые первые сведения, которые назывались «зацепкой». Это пока не обвинение в чем-то, а просто агентурная «зацепка». Такой вот термин. Если, по мере поступления дополнительной информации, вы чувствуете, что «здесь что-то есть» и нужно продолжать работать углубленно, *из «зацепки» это уже переводится в дело-формуляр. Это уже папка, куда кладутся очередные донесения. Вот такое делопроизводство. Безусловно, для меня все это было внове.

Другие предметы, которые нам давали на курсах, в памяти не сохранились. Видимо, потому, что азам криминалистики и других спецпредметов меня учили в погранвойсках. На нашем начальном уровне оперуполномоченных никаких шифров и кодов не требовалось. Вся моя последующая переписка, документы, которые я обязан был пересылать из полка в дивизию, были написаны от руки, запечатаны в конверте «секретно» и отправлялись с обычным нарочным, никакой фельдсвязи.

Было нас в группе человек тридцать, обычные военнослужащие, все постарше меня. Впоследствии никого из них я не встречал, потому что единственным с этих курсов попал в кавалерийский корпус.

Незаметно пролетели сентябрь, октябрь. В конце октября, сдав полагавшиеся зачеты, еще до присвоения офицерских званий мы прикрепили на петлицы по три «кубаря». Это было звание — младший лейтенант государственной безопасности. Это что-то стоило! Впечатление на нас это производило неповторимое! (Эх, молодость!)

— Хлопцы, вот интересно, два дня назад я, курсант, с петличками старшинскими, — говорил мой сосед по койке, — шел по улице и козырял направо и налево то лейтенанту, то майору, то политруку, а сегодня иду важно, а всякие там сержантики, старшины да лейтенантики меня приветствуют. Здорово, а?

Изменение нашего положения коснулось не только звания, а и денежного содержания. До этого я получал в месяц 25 рублей; а тут, в новом звании, сразу 500! 500 рублей! Снилось ли когда-нибудь такое? Теперь и родителям помощь будет, мне-то деньги ни к чему, тратить их не на что.

На одной страничке записной книжки сохранилась карандашная запись:

«3 октября 1942 года. Два года, как из дома. Начало, самостоятельной жизни. Могу помогать семье. Как это приятно/Почему-то нет писем. Что случилось? Итак, жизнь моя связана с органами, я — чекист. Госбезопасность моя работа. Мечты о дальнейшем — туман. Ясно себе представить не могу. А интересно узнать, что будет дальше. Жизнь дает много интересного, о чем приходится крепко ломать голову. Да, жизнь интересная штука!»

В первых числах ноября в штабе я встретил того офицера-пограничника, который в Челищеве назвался Соломатиным.

— Здравствуй, здравствуй, пограничник, как дела? Как курсы?

— Товарищ подполковник, курсы окончены, звание присвоено. Теперь по частям.

— А назначение ты уже получил?

— Нет еще. Слышал, что меня вроде хотят здесь, при штабе фронта оставить…

— При штабе? Да что тебе, такому молодцу, при штабе делать? Поедем ко мне в корпус!

— В какой корпус?

— А я получил назначение. Завтра еду в 7-й кавалерийский корпус. Буду там начальником Особого отдела. Так что?

Кавалерия… казаки… кони лихие… шашки… бурки… шпоры… рейды по тылам противника… Все это, как кадры кинохроники, прокрутились в голове.

— Так я верхом-то…

— Ну и что? Помоложе меня, научишься.

— А вы можете здесь с начальством договориться?

— Ну, это не твоя забота. Так согласен?

— А что… согласен!

— Вот и хорошо. Как фамилия? Дай-ка я запишу. И не забудь — 7-й кавалерийский.

Не успел я, прибежав в комнату, где мы жили, и раскрыть рот, как соседи буквально навалились на меня:

— Где тебя черти носят? Приказано в полном составе к 15.00 явиться в клуб штаба. Понимаешь, здесь даже клуб есть! Вот устроились товарищи! Кому война, кому… самодеятельность. Ты ведь тут и дальше служить будешь, слухи пришли…

— Черта с два! — И я рассказал о предложении подполковника Соломатина.

— Ну чудик! Здесь-то лафа была бы, а ты в казаки!

— И правильно, что в казаки, жаль только, что с погранвойсками распрощаешься, — поддержал мое решение кто-то.

— Да, пожалуй, ты прав. С погранвойсками расставаться жалко, но ведь в коннице-то воевать, а не тылы охранять…

— А что в клубе-то?

— Что в клубе, что в клубе! Репетиция, вот что, — Праздник скоро — 7 Ноября. Начальство решило силами наших курсов и девчат из военной цензуры, видели, какие красавицы тут ходят, будь здоров, концерт подготовить. Кто споет, кто спляшет, кто стихи прочитает. Майор из политуправления приходил, приказал к 15.00. Там на месте решат, кого брать, кого нет.

В детстве я немного учился играть на пианино. Больше, правда, подбирал по слуху, чем играл по нотам, и страшно обрадовался, когда за кулисами клубной сцены увидел рояль. Притащил стул, сел, открыл крышку — и боязно стало. Господи, вечность ведь прошла. Дым, кровь, бомбежки, отступление… Война и… старенький рояль. Осторожно тронул клавиши… Ребята обступили вокруг.

— Ну, сыграй, сыграй что-нибудь…

Что же сыграть? Вспомнил мотив песенки из кинофильма «Истребители»: «В далекий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят…»

— Еще, еще… «Три танкиста, три веселых друга…»

— Нет, эту не надо. Попробуй вот «Махорочку».

Я стал подбирать мотив под слова: «Эх, махорочка-махорка, подружились мы с тобой, вдаль глядят дозоры зорко, мы готовы в бой, мы готовы в бой!..» Мотив был немудреный, я смелее стал его наигрывать. И вот в этот момент вдруг слышу из-за спины:

— Товарищ младший лейтенант, а вы не подберете мотив одной песни, она нам очень нравится, только названия не знаем, но песня прекрасная…

Оглянулся — три девушки в форменных платьях, рядом с нашими ребятами. Та, которая задала вопрос, стояла слева, чуть поодаль.

«Ну до чего же красива!» — мелькнуло в голове. Чудные светлые волосы, голубые-голубые глаза, очаровательное личико.

— Зоя, ты попробуй, напой мотив, может быть, и получится…

— Что ты, Ирочка, как же я могу?

— Можешь, можешь! В комнате сколько раз пела…

Зоя запела:

Помню, пулей грудь обожгло,

Сколько годочков прошло…

Многое в жизни бывает,

Мир наш могуч и широк.

Но каждый из нас выбирает

Только одну из дорог…

Не сильный, но удивительно приятный, душевный, глубокий голос, слова, пропетые с таким чувством и какой-то болью…

— Нет, извините, пожалуйста, этой мелодии я не сыграю, — пролепетал я, почувствовав, что сердечко мое сжалось отчего-то. Подумал — ну, парень, ты погиб! Такие девушки убивают наповал!

В праздничный вечер 5 ноября, зал клуба был полон. После обязательного доклада и небольшого перерыва — концерт самодеятельности. Номера шли своим чередом, до того момента, когда на сцену вышла та девушка… Она так прочитала лермонтовский «Хаджи Абрек», что аплодисменты не утихали минут пять. А уж что творилось после исполнения ею той песни, мотив которой она просила меня подобрать, — и слов не подберешь! Зал встал!

Потом под мой аккомпанемент четверо курсантов неплохо спели «Махорочку», сделав акцент на словах:

Как письмо получишь от любимой,

Вспомнишь дальние края,

А закуришь — и с колечком дыма

Улетает грусть моя…

Я прочитал рассказ Ванды Василевской «Партбилет» — о первых минутах боя одной из погранзастав. Я прочитал его недавно то ли в газете, то ли в какой-то брошюре и запомнил. А вот как я читал — не помню. Зала я не видел. Это было впервые. Опомнился я только после последних слов рассказа. Тишина в зале… и аплодисменты. Но наверное, самой приятной наградой того вечера были большие-большие, радостно раскрытые голубые глаза и протянутые руки, встретившие меня за кулисами. Зоя…

В тот вечер на много-много лет я расстался с пограничными войсками и на всю жизнь с теми большими-большими голубыми глазами…

Осень. Жизнь. Война. Любовь.

Да, любовь и дыхание смерти.

Да что смерть! Умереть за жизнь —

Это не смерть, а бессмертье!

Таким четверостишием начиналась и кончалась целая поэма, вдруг написанная мною той ночью. Это было наивным признанием в любви той девочке.

Примерно через месяц, уже в своей части, я получил письмо от ее подруги. Она писала, что Зоя не могла на следующее утро попрощаться со мной. Ей не разрешил преподаватель курсов, седовласый полковник Острецов, не раз хваливший меня за месяцы учебы. Но больше меня он, как оказалось, «отмечал» и любил Зою, и она, вероятнее всего, «в положении». Ее уволили, и Острецов отправил её в Ташкент. Кстати, фамилия Зои была Хлебникова, она была москвичкой, окончившей десятилетку в 1941 году.

«Каждый из нас выбирает только одну из дорог…» Помог ли Господь Бог той девочке выбрать свою дорогу и стала ли она для нее счастливой?

А. М. Гуськов

На Северном Кавказе

Начальник ОО Грозненского особого оборонительного района

Накануне первомайского праздника 1942 года я получил новое назначение, которое первоначально как-то не мог уяснить и даже внутренне не получил удовольствия. Мне было непонятно, почему меня, фронтовика, прошедшего почти год по фронтовым дорогам, отправляют в глубокий тыл. Я был назначен начальником особого отдела Грозненского особого оборонительного района. Но в системе органов госбезопасности не принято спрашивать почему, по каким причинам назначают на ту или иную должность. А обычно происходит так: вызывает старший начальник и говорит: «Есть предложение назначить вас на такую-то должность, в качестве того-то. Ваше мнение?». Все, как правило, отвечали: «Согласен». На этом кончалось обсуждение вопроса. И все-таки я решил спросить своего хорошего приятеля, работавшего в Управлении кадров. Тот, выслушав меня, улыбнулся и говорит: «Ты же инженер-нефтяник, вот тебя и решили направить туда, где промыслы и нефтеперерабатывающие заводы. Будешь там бензин гнать, наверное пользы больше будет». И потом вполне серьезно заявил: «Раз посылают, значит так нужно. Надеюсь, больше вопросов не будет? А теперь пойдем ко мне поужинаем».

Во время ужина мой друг «просветил мое сознание», и на следующий день в приподнятом настроении я отбыл в город Грозный.

В состав Грозненского оборонительного района входили: 8-я дивизия войск НКВД, сформированная по указанию Ставки Верховного Главнокомандования. Эта дивизия была укомплектована пограничниками и кадровыми рабочими г. Грозного;

— 131-я стрелковая дивизия, прибывшая из Армении, под командованием полковника Арутюнова;

— 105-я истребительная авиационная дивизия ПВО;

— 23-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион и 471-й батальон аэродромного обслуживания;

— отдельная железнодорожная бригада войск НКВД под командованием полковника Подамяко.

Позднее в состав Оборонительного района были переданы 10 артиллерийских противотанковых дивизионов.

Командующим Грозненским особым оборонительным районом был назначен генерал-майор Никольский Н. П. Признаться, у нас с самого начала не сложились с ним хорошие отношения. Мне он показался человеком своеобразным, несколько замкнутым, поэтому особого расположения мы друг другу не питали и встречались сугубо официально. В глубину его души я не проник.

Первое время командование Оборонительного района как вновь созданное формирование занималось комплектованием частей и их штабов личным составом, получало боевую технику и снаряжение, организовывало боевую подготовку. Вместе с этим очень скоро приступили к созданию оборонительных сооружений вокруг Грозного.

А мне пришлось заниматься и спецмероприятиями по всем важнейшим объектам Грозного. Здесь я встретил много друзей среди нефтяников, в том числе управляющего трестом «Грознефтезаводы» тов. B. C. Федорова, однокашника по Московскому нефтяному институту директора НПЗ № 1 А. Я. Осипьяна, директора крекинг-завода Иванюкова.

Чтобы немного отвлечься от тяжелых воспоминаний о событиях в Грозном, расскажу об одном эпизоде. Не могу о себе сказать, что являюсь заправским шутником, но, признаться, шутить люблю всю жизнь. Особенно много шуточных историй было у меня с Осипьяном. Я искренне любил его всегда при жизни и свято чту память о нем после его безвременной кончины.

Итак, узнав, что мой друг является в Грозном директором Нефтеперерабатывающего завода № 1, я решил позвонить ему по телефону и поприветствовать, но тут же мелькнула игривая мысль разыграть его. Услышав его голос в трубке, я нарочито строго спросил: «Это товарищ Осипьян Артем Яковлевич?».

Он со свойственной ему добротой и мягкостью ответил: «Да, это я». Тогда я ему говорю: «Вас срочно вызывает к себе начальник Особого отдела гарнизона по адресу…». Артем Яковлевич по-военному отвечает: «Есть! Буду немедленно». Но сам на всякий случай решил заехать домой и предупредить свою жену Иду Никитичну.

Через некоторое время дежурный доложил, что приехал товарищ Осипьян. Я сказал, что приглашаю. И вот входит Артем в полувоенной гимнастерке, в кирзовых сапогах, на ремне висит огромная кобура от револьвера «Наган». И, не узнав меня, докладывает: «По Вашему вызову Осипьян прибыл!». У меня с усмешкой вырвалось: «Ах, вот ты какой, Осипьян!» — и я вышел из-за стола ему навстречу. Только тогда он крикнул: «Анатолий! Вот напугал меня, подлец! Опять дам тебе два наряда вне очереди».

Дело в том, что когда мы учились в институте и проходили высшую вневойсковую подготовку, Артем был моим командиром отделения, а затем командиром взвода, когда я был командиром отделения. Ввиду того, что я был рядовым неспокойным, он постоянно грозил мне: «Гуськов! Я тебе влеплю два наряда вне очереди».

Встреча была необыкновенно приятной, и он, конечно, как бывший командир, приказал следовать к нему на квартиру. А затем в грозные дни бомбежки каждый день звонили друг другу и справлялись о положении дел. Особенно тревожными были дни 10–15 октября, когда каждый день фашистская авиация бомбила Грозный. Я часто бывал на нефтеперерабатывающих заводах и, в частности, на НПЗ № 1 у Артема.

Вспоминается еще один потешный случай. Однажды приехал я на завод, и мы с Артемом пошли по его территории. Было очень жарко, пыльно и душно. Пользуясь тем, что рабочих около установок не было, мы решили искупаться в одном теплообменнике, в котором циркулировала чистая вода, охлаждавшая горячие трубы с нефтепродуктами. Вода была теплая, приятная и мы просто блаженствовали несколько минут. Вдруг завыли сирены, послышалась стрельба зенитных орудий, а затем оглушительный взрыв авиабомбы. Выскочили мы из «ванны», быстро накинули свою одежду и едва успели забежать в убежище, как на месте, где мы только что одевались, разорвалась бомба. Установка сильно пострадала и была остановлена аварийно. Но до этого периода мы еще не дошли, поэтому пойдем по порядку.

Летом 1942 года началось крупное наступление немецких войск на юге нашей страны в направлении нижнего течения Волги и на Кавказе. Потери были тяжелыми. Сердце сжималось от боли, когда мы узнавали о захвате противником все новых и новых наших городов и сел, промышленных районов и плодородных земель. Враг рвался к нефтяным богатствам Грозного и Баку.

В связи с немецким наступлением на Кавказе осложнилась обстановка на границах с Турцией и Ираном. Посол Германии Франц фон Пален, матерый разведчик, все время подстрекал политических деятелей Турции на антисоветскую деятельность. Турецкие реакционеры активно готовились к нападению на Советский Союз. Неспокойно было и в другой соседней стране — Иране. Там проводилась антисоветская пропаганда, распространялись листовки о том, что скоро немецкая армия вступит в Иран.

Наши союзники США и Англия всячески затягивали открытие второго фронта, хотя и видели, что опасность также нависла и над ними. В этот момент Черчилль настаивал на том, чтобы Советский Союз дал согласие на ввод английских войск на Кавказ, в первую очередь воздушных армий. Эту идею поддерживали и США, назвав план ввода своих войск на Кавказ операцией «Вельвет». Одновременно с этим, чтобы оказать давление на Советский Союз, были прекращены поставки вооружения и продовольствия из Англии и США.

Так, в самый напряженный период боев на советско-германском фронте за спиной Советского правительства проводились хитроумные комбинации наших союзников, больше заинтересованных в ослаблении наших сил, чем в оказании нам помощи.

Разгром бандгруппы Реккерта

Пламя войны приближалось и к Грозному. Уже в августе завязались бои на дальних подступах к городу. Обстановка с каждым днем становилась все напряженнее. Положение осложнялось тем, что в Чечено-Ингушетии гитлеровцы нашли немало единомышленников в лице участников бандитских шаек, во главе которых находились профессиональные бандиты, такие, как X. Исраилов, М. Шерипов, их поддерживали всякие отщепенцы, дезертиры из рядов Красной Армии, ушедшие в банды с оружием.

Особую питательную среду для врагов Советской власти составляли мусульманские секты, которых в Чечено-Ингушетии было 38, они насчитывали в своих рядах более 20 тысяч человек. Среди мулл, шейхов и мюридов, выдававших себя за святых, были заклятые враги, готовые предать свой край гитлеровским убийцам.

Банды так «хозяйничали» в республике, что к осени 1942 года значительная часть соц. добра была разграблена, колхозы разваливались, так как к руководству ими приходили нередко бандиты или их пособники. Принимавшиеся партийно-советскими органами республики меры результатов не давали. Более того, появление актива в горных районах было чрезвычайно опасным. Даже воинские подразделения там подвергались обстрелу со стороны банд. Поэтому командованием было запрещено направлять в горные районы мелкие воинские подразделения.

В помощь бандитским группам гитлеровское командование перебросило в горные районы Чечено-Ингушетии фашистских диверсантов во главе с изменником Родины гитлеровским агентом О[сманом]. Губе. В августе-сентябре 1942 года были сброшены четыре десанта парашютистов численностью около 50 человек. В районе Грозного действовала крупная диверсионная банда во главе с матерым разведчиком немецким «унтером» Реккертом.

Гитлеровское командование, стремясь как можно скорее овладеть Грозным и нефтяными богатствами, поручило Реккерту и его диверсантам проникнуть в наш тыл и, заняв выгодные позиции на горе Денин-Дук и ее отрогах, используя момент внезапности, провести диверсионные акции по захвату важнейших объектов в городе.

Рассчитывая на возможную панику, немецкое командование стремилось перейти в решительное наступление. Данные об этих планах были получены Наркоматом Госбезопасности Чечено-Ингушской АССР и ОО Грозненского оборонительного района. Обменявшись информацией, мы совместно разработали план ликвидации данной диверсионной группы и проинформировали командование Грозненского особого оборонительного района, обком ВКП(б), министра внутренних дел республики.

Для проведения этой операции была создана опергруппа из работников МГБ и ОО гарнизона. Ей выделили милицейскую дивизию под командованием генерал-майора Б. А. Орлова, истребительный батальон и батальон войск из 8-й дивизии НКВД.

Операция по ликвидации диверсионной группы прошла очень удачно. Потребовалось буквально несколько дней, чтобы разгромить эту банду и часть ее участников захватить в плен, в том числе и самого Реккерта. Проводя тщательную разведку дислокации банды и внедрив в ее состав доверенных людей, мы выяснили ее планы. 22 сентября банда должна была начать наступление в сторону села Макхеты и дальше на Грозный. К этому времени на всех рубежах, по которым должны были двигаться диверсанты, были выставлены крупные засады.

22 сентября на рассвете, маскируясь под местных жителей, взяв с собой косы, вилы, грабли, бандиты группами по 10–12 человек направились в сторону села Макхеты. Наши подразделения обезоружили бандитов и в короткой схватке большую часть истребили, а остальные сдались в плен.

Следствие по делу велось НКГБ Чечено-Ингушской АССР. Мы поддерживали постоянный контакт с целью получить данные о возможных забросах агентуры врага в наш тыл. Но таких данных получено не было.

Борьба с немецкой пропагандой и разведкой

Немецкая разведка в этот период времени буквально засыпала прифронтовые районы листовками, в которых назывались сроки вступления немцев в г. Грозный, Махачкалу, Баку и т. д. Всячески запугивая слабовольных людей из местного населения, определенное влияние листовки оказывали и на некоторых военнослужащих. Не случайно в директиве Главного Политического Управления Красной Армии от 17 августа 1942 года было дано предостережение: «За последние месяцы немцы усилили вражескую пропаганду среди наших войск. Наряду с известными ранее формами этой пропаганды (листовки, книжки, «пропуска», инструкции по переходу на сторону немцев, фотографии с текстами, журналы на русском языке и т. д.), они широко используют громкоговорящие установки с фальшивыми подделками наших брошюр и газет». (Архив МО СССР, ф. 348, 5620, д. 75, л. 288).

Припоминается случай, когда немцы на одном из участков фронта, пользуясь недостаточной бдительностью наших солдат и офицеров, переодев роту солдат в наше обмундирование, под провокационные крики «Не стреляйте! Идут свои!» переправились через р. Терек и нанесли нашим войскам значительный урон. Этот факт был предметом серьезного разбирательства.

Имело место и такое. Группа солдат оборонительного района из шести человек, проявив трусость и начитавшись немецких листовок, решила дезертировать и уйти в горы. Прихватив оружие, продукты питания и фашистские листовки с пропусками для сдачи в плен, под покровом ночи они ушли в горы Урус-Мартановского района, рассчитывая на всемерную поддержку местных колхозников. Но, когда они появились в селении и стали спрашивать, как пройти к немцам по горным дорогам, нашлись три колхозника, которые под предлогом сопровождения их по назначению доставили в районное отделение милиции, где находилась опергруппа особого отдела. Оказавшись в ловушке, дезертиры пытались сопротивляться с применением оружия. В короткой схватке двое из них были убиты, а остальные доставлены в Особый отдел Грозненского оборонительного района и понесли заслуженное наказание. Колхозники Толаев, Бондаев и Тураев командованием Северной группы войск Закавказского фронта награждены именными часами. Для проведения шпионажа и других диверсионных актов немецкая разведка засылала в Грозный подготовленных в своих школах разведчиков-диверсантов.

Вверенный мне особый отдел Грозненского особого оборонительного района работал с предельной нагрузкой. Усиленная патрульная служба силами частей 8-й дивизии войск НКВД ежедневно доставляла к нам десятки задержанных по различным причинам. Среди них были паникеры и дезертиры, уголовные элементы и лица без определенных занятий, которые прикрывались убедительным пояснением — отходом в тыл от наступающих немецких войск.

Но нас, особистов, естественно, больше всего интересовали шпионы и диверсанты противника, которые несомненно были в людском потоке. В то время мы работали непрерывно, не зная отдыха и сна. И результаты такого труда нередко нас радовали. Очень приятно вспомнить, что тогда с моей стороны как начальника и со стороны моего заместителя, подполковника Данилова Петра Степановича, не требовалось никаких усилий, чтобы заставить так напряженно работать оперсостав. Сама военная обстановка рождала невиданный энтузиазм, инициативу и железную дисциплину. Тогда не было в нашем лексиконе таких выражений: «трудно», «не могу», «не получается». Достаточно было сказать: «Нужно». Это магическое слово делало невероятное. Однажды ночью ко мне в кабинет вошел старший следователь майор Петр Семенович Литвак. Тогда ему было 40–42 года. Это опытный работник и нам он казался стариком, особенно, когда проявлял излишнюю осторожность в решении вопросов. Он спокойно сел в кресло, стоявшее у стола, и так негромко сказал:

— «Анатолий Михайлович, вы, видно, очень хотите спать?». Я ответил: «Да». Затем, помолчав, он добавил: — «Хотите, чтобы сон, как рукой сняло?». Я почувствовал загадочность его шуток и сказал: «Петр Семенович! Ближе к делу».

Не торопясь, он сказал:

— «Три дня я работаю с одним задержанным Ковалем Николаем Григорьевичем, 1916 года рождения, уроженцем г. Ростова-на-Дону, который выдает себя за осужденного на 3 года лишения свободы за мелкую кражу (квартирная кража). Отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии в г. Ростове-на-Дону. С занятием города немцами все заключенные были освобождены, и он, как «преданный» советской власти человек, решил перейти линию фронта и податься в тыл, чтобы отбыть оставшийся срок наказания или пойти на фронт, если возьмут, доверят. До суда он, якобы, работал на заводе «Ростсельмаш» токарем, в Ростове осталась престарелая мать. Однако эта легенда, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики. В моем распоряжении нет конкретных данных о его принадлежности к разведорганам противника, но интуиция подсказывает, что дело обстоит именно так. Мои сомнения основываются на следующем:

— Чрезмерно спокойно ведет себя на допросах.

— Навязчиво признает свою вину и готовность отбывать оставшуюся меру наказания, чтобы только потом попасть в действующую армию.

— Имеет паспорт, в котором сделаны все отметки до судимости, давность которого 4 года, но слишком уж мало изношен.

— Находившийся три дня вместе с Ковалем в камере Железнов рассказал, что «К» в разговоре проявил беспокойство по поводу потери своего друга где-то недалеко от Грозного. Осторожно интересовался, скоро ли освободится Железнов, откуда он и куда намерен следовать, где проживают родственники. Далее «Ж» сказал, что, как ему показалось, «К» ночью не спит, внимательно наблюдает за всеми, находящимися в камере, что-то ощупывает в своей одежде. Таковы мои данные, — заключил Петр Семенович, — и я хотел бы знать ваше мнение.

«Во-первых, — сказал я, — вы добились своего, и я уже не хочу спать. Во-вторых, вы только посеяли сомнения, что не самое трудное дело. Главное, по-моему, состоит в том, чтобы дать исчерпывающий ответ по каждому пункту сомнении. А это задача куда потрудней, Петр Семенович! Полагаю, дебатов по этому вопросу не будет, поэтому прошу разработать план мероприятий, показать его мне и немедленно начать исполнение.

Так началась история изучения Коваля. Проведенный квалифицированный обыск помог обнаружить микроскопический кусок плотной бумаги, на котором с помощью лупы удалось прочитать: «ст. Червленная Мирза 13–69–00/20–21». Экспертиза паспорта никаких отклонений не установила. Время содержания под стражей «К» кончалось. Надо было принимать безотлагательное решение. Опрошенный «К» по обнаруженной записке показал, что вместе с ним в заключении находился парень, зовут которого Мирза Танбаев. Его родственники проживают на станции Червленная. Вместе с ним перешли линию фронта и намеревались остановиться на отдых у его родственников, но ввиду задержания «К» на окраине города, он потерял своего друга. Адреса его он не знает, известно только, что дом находится в 300 метрах от станции. Значение цифр в числителе объясняет, как пройденное расстояние от Ростова за 3 дня, а 20–21 номер домов родственников Мирзы.

Рано утром следующего дня группа оперработников вместе с «К» выехала на ст. Червленная и предложила ему под наблюдением найти дом Мирзы. Поиски ничего не дали, дома под номерами 20–21 принадлежали лицам, у которых среди родственников не было человека по имени Мирза. По нашей просьбе к этому времени на ст. Червленная прибыла еще одна группа сотрудников из НКГБ Чечено-Ингушской АССР в гражданской одежде и замаскированная под местных жителеи. «К» было объявлено, что проверка его закончена и он будет направлен в ближайшее отделение милиции в их распоряжение.

В момент объявления решения на лице «К» один из сотрудников уловил мгновенную улыбку. После этого «К» был передан в железнодорожное отделение милиции, с которым заблаговременно был проведен инструктаж, а опергруппа на его глазах «убыла» в г. Грозный.

Расчет был сделан на то, что «К», если он является шпионом разведки противника, должен бежать из милиции, так как надежной камеры для содержания задержанных там не было. Группа разведчиков в гражданской одежде с биноклями и рацией заняла наиболее вероятные направления побега «К» из милиции Опергруппа особистов обосновалась в соседнем населенном пункте и установила радиосвязь с группой наблюдения.

Как и предполагалось, с наступлением темноты при выходе из камеры «К» сильным ударом в живот сбил милиционера и скрылся. Группа наблюдения установила, что он долго петлял по станции Червленной, а затем вышел за пределы станции и залег в винограднике. Опасаясь обнаружения, группа наблюдения на близкое расстояние к «К» не подходила. Однако это грозило опасностью потерять его из вида, ведь южные ночи темные и уйти от преследования не составляло большого труда. Был единственный шанс — пустить по следу розыскную собаку, если «К» задумает уйти. Опергруппа решила оставаться на месте до рассвета.

Нам повезло, «К» тоже решил видно отдохнуть в винограднике и до рассвета оставался на месте. Затем осторожно начал приближаться к станции. Несколько раз подолгу вел наблюдение за происходящим вокруг. Убедившись, что никого нет, он решительно направился к одному из домов и незаметно проник во двор. Целый день велось наблюдение за этим домом но в нем, казалось, нет никаких признаков жизни. Опергруппа решила, что «К» оторвался от них, в доме его, по их предположениям, нет, запросила разрешения снять негласное наблюдение за домом и провести милицейскую операцию путем официальной проверки. Это предложение было отклонено. Учитывая, что группа изрядно устала и целые сутки находилась без питания, мы организовали для нее все необходимое, но задачу оставили прежней — вести скрытое наблюдение за домом и за всеми, кто из него выйдет.

Тем временем произвели проверку на владельца этого дома, которым оказался Наргис Занбаевич Маллаев, 1890 года рождения, работающий обходчиком участка железнодорожного пути ст. Червленная. Состав его семьи — жена и два сына. Оба сына находились на службе в Красной Армии. Старший сын — Исмаил, 1916 года рождения, окончил военное училище и был офицером, второй сын — Владимир, 1921 года рождения, призван в Красную Армию в сентябре 1941 года, до призыва работал на местном винзаводе рабочим.

С наступлением темноты опергруппа заметила, как из дома вышли два человека и с мерами предельной осторожности направились в сторону железной дороги, недалеко за станцию. В двух километрах от семафора и метров 100 в сторону от железнодорожного полотна неизвестные раскопали что-то у отдельно стоящего дерева и с рюкзаками за плечами возвратились назад. Ввиду того, что наблюдение велось на большом расстоянии и в темное время, выяснить подробности этого похода не удалось. Но после этого стало совершенно ясно, что в доме действуют два человека, не считая пришедшего с работы хозяина. Получив по рации эти данные от группы наблюдения, мы решили особистов из соседнего селения передислоцировать ближе к месту событий и разместили их на окраине станицы Черв ленной.

Рано утром следующего дня из дома, находящегося под наблюдением, вышли два офицера и направились в сторону станции. Ввиду крайне сложных условий для ведения дальнейшего наблюдения было принято решение задержать неизвестных. Для этого опергруппу особистов переместили в помещение военной комендатуры станции и как только неизвестные в офицерской форме приблизились к станции, они были задержаны и доставлены в военную комендатуру. Задержанными оказались в форме старшего лейтенанта Николай Григорьевич Коваль, в форме лейтенанта Фарид Гасанович Исмаилов, 1916 года рождения. В действительности он был опознан местными жителями как Исмаил Наргисович Моллаев. Личный обыск показал, что задержанные располагали командировочными удостоверениями, выданными командованием 11-го стрелкового корпуса (действительно существовавшего в составе Северной группы Закавказского фронта), в которых предписывалось по делам службы в течение 10 дней быть в городах Грозный и Махачкала.

Обыск, произведенный в доме Моллаева, что называется, поставил все точки над «и». На чердаке дома была обнаружена развернутая коротковолновая радиостанция, найдены шифрблокнот, запасные батареи, подготовленный текст для первой шифропередачи, множество бланков с печатями воинских частей, оружие (3 пистолета), крупная сумма советских денег (20 тысяч рублей), небольшой запас продовольствия. В тайнике, к которому накануне вечером выходили задержанные, были обнаружены два парашюта, малая лопата, две каски.

Доставленные в Особый отдел Коваль и Моллаев вместе с вещественными доказательствами теперь уже представляли собой качественно других задержанных. Старший следователь Литвак Петр Семенович не мог скрыть своего удовольствия от успешной реализации начатого им дела. И мне показалось, что он был несколько расстроен, когда я сказал, что первый допрос мы будем проводить вместе. Но, будучи человеком весьма дисциплинированным, он принял это как должное, тщательно подготовил план допроса раздельно Коваля и Моллаева и доложил для утверждения.

Допрос «К» показал, что он морально сломлен, наличие большого количества неопровержимых вещественных доказательств его преступной деятельности говорило о необходимости дачи правдивых показаний. Путь, который привел его к тяжелому преступлению, лежал через проявление трусости и малодушия.

В начальный период войны, находясь на службе в Западном особом военном округе, он был командиром взвода. В боях в районе Гродно попал в плен к немцам и некоторое время находился в лагере для военнопленных, а затем в составе небольшой группы из лагеря был вывезен и этапирован на Украину. Там группу поместили в отдельной вилле. Всего военнопленных в указанной группе было 30 человек. Все они были разделены на 5 подгрупп по 6 человек в каждой. Это была разведывательная школа Абвера (штаба «Валли») группы немецких войск «Юг».

Первоначально пленные усиленно подвергались антисоветской обработке, каждому внушалась мысль, что только теперь надо решать вопрос о жизни или смерти, что очень скоро Советской власти наступит конец и тогда с каждого будет спрос: «А на чьей стороне ты был? За кого воевал?».

«Всех, кто воевал против Великой Германии, ждет печальный конец — пуля или виселица, в зависимости от заслуг».

Такая обработка продолжалась в течение нескольких дней, одновременно с этим офицеры разведки Абвер, проводившие работу с пленными, тщательно проверяли их показания, поведение и настроение. Затем по одиночке вызывали и предлагали сотрудничество с немецкой разведкой, за что «гарантировалась не только жизнь, но и все ее удовольствия».

Так вербовали военнопленных для обучения в немецких разведывательных школах. В одной из таких школ в районе гор. Бельцы оказались вместе Коваль, он же Кириченко, он же Приходько, и Моллаев также с многочисленными псевдонимами. Старшим разведывательной группы был Коваль, а Моллаев радистом. Задание им было разработано в Ростове-на-Дону инструктором, специально прибывшим вместе с ними, разведчиком-Абвера группы 1, группы войск «Юг» Бриком, владевшим в достаточной степени русским языком.

В задачу разведгруппы входило собирать все данные о войсках на Кавказе, в частности, в районе Грозного, Махачкалы, о железнодорожных перевозках, нефтеперерабатывающих заводах, бензонефтехранилищах, нефтепромыслах и др.

Теперь стало ясно и значение надписей на микропленке, обнаруженной у Коваля. Надписи означали, что передачу надо вести каждый 3-й день после первого № 1, 3, 6, 9 и т. д., 69–00 мегагерц — длина волны и 20–21 — время передачи.

Через несколько дней Петр Семенович полностью закончил следствие по делу на Коваля и Моллаева. Наступил момент, когда дело следовало передать на рассмотрение военного трибунала, безпристрастного, объективного и строгого суда, воздававшего «по заслугам». Но, в особом отделе зародилась мысль использовать этих преступников против тех, кто сделал их такими. Мы приняли решение использовать эту линию связи для дезинформации противника.

Первая радиоигра с противником

Материалы следствия и наши планы по дезинформации я доложил командующему Особого Грозненского оборонительного района генералу Никольскому и комиссару Б. Н.Герасименко. Они полностью одобрили наше предложение и поставили задачу начальнику штаба систематически готовить дезинформационные материалы для передачи врагу.

Работу с Ковалем и Моллаевым по дезинформации противника я поручил своему заместителю Петру Степановичу Данилову. Помню, как мы переживали за первую радиопередачу. Для нас прежде всего очень важно было исключить возможность провала нашего мероприятия. Мучали сомнения, а вдруг «К» и «М» не полностью разоружились и во время сеанса дадут сигнал, что радиосвязь ведется под нашим контролем. Тогда наши замыслы могли бы быть обращены против нас.

Но, видимо, в 1942 году немцы еще настолько были уверены в своей победе, что своим шпионам не всегда давали знаки условности на случай их разоблачения и ведения радиоигры. Первый выход в эфир был произведен 1 октября в установленное время. Радиостанция противника сразу же среагировала на позывные сигналы, приняла нашу шифротелеграмму:

«На место прибыли благополучно, условия работы трудные, финансовые затраты помогли укрепить положение. Ближайшее время выезжаем по маршруту. Просим согласия один день не работать. Казбек».

В ответной телеграмме было сказано:

«Ваши действия одобряем, не допускайте никаких отклонений, сроки надо строго выдерживать».

Несмотря на строгое указание выдерживать сроки радиопередач, мы решили 3 октября в эфир не выходить, а создать впечатление, что поездка по маршруту не простая прогулка: поспешный сбор «солидного» материала за двое суток показался бы неправдоподобным. Уместно здесь заметить и следующее. Подготовка дезинформации — дело очень сложное, тем более, когда речь идет об объектах стационарного характера. Достаточно перепроверить полученные материалы через другие источники и, нашим планам грозил неминуемый провал. Поэтому подготовленные данные многократно обсуждались штабом Грозненского особого оборонительного района, согласовывались с вышестоящими штабами и исправлялись. Надо было создать такую информацию, которая была бы близка к действительному положению, и в то же время уводила бы в сторону врага. А главное, чтобы противник был убежден в надежности своей агентурной группы. Вот чего требовалось достигнуть.

6 октября мы вновь вышли в эфир и передали достаточно «обстоятельную» информацию, в которой упор был сделан на большую перегруппировку войск, на продвижение эшелонов с боевой техникой с юга на север, а также по отдельным объектам Грозного.

В ответной шифротелеграмме фашистская разведка поблагодарила, однако вновь потребовала строго выполнять полученные указания. Нам стало ясно, что немцы требуют непрерывного потока информации неспроста. Совершенно очевидно, что они готовились к решительному наступлению на Грозный, ибо командующий 1-й фашистской танковой армией, излагая план наступления на Баку, сообщал командующему группой армии «А», что продвижение из Грозного на юг возможно с 6 сентября, а из Махачкалы — 16 сентября. Но время шло, а планы гитлеровцев не выполнялись. Это и толкнуло их как азартных игроков на отчаянные действия. 9 октября мы на связь не вышли, а 10 октября на Грозный немцы бросили 128 бомбардировщиков. Сотни бомб обрушились на город, пострадало несколько предприятий. Однако, в результате активных действий нашей зенитной артиллерии и истребительной авиации боевые порядки фашистов были расстроены, следовательно, бомбовые удары были нанесены беспорядочно, военные объекты почти не пострадали, если не считать того, что около Особого отдела упала бомба, причинившая некоторые разрушения зданию, а два офицера и два солдата получили осколочные ранения. Другие наши работники отделались ушибами, контузией в легкой форме. В районе нефтеперерабатывающих заводов был подожжен только 10-миллионный резервуар сырой нефти. Горел он долго, и шлейф дыма распространился до Махачкалы, т. е. на 180–200 км. К нашему удовлетворению немцы много бомб сбросили в районах, которые были указаны как важные военные объекты в дезинформации. Следовательно, они поверили данным своей разведгруппы, а, значит, поставленная нами цель была достигнута.

Но случилось совершенно неожиданное. Немцы перешли в решительное наступление, прорвали оборону на участке северо-восточнее Грозного и захватили станцию Червленную, которая являлась базой для пребывания агентурной группы. В связи с этим дальнейшая работа Коваля-Моллаева по дезинформации немцев стала невозможной. После непродолжительной дополнительной проверки поведения Коваля и Моллаева по указанию Управления Особых отделов Закавказского фронта мы передали их для дальнейшего использования в качестве агентов опознавателей. Оба они проявили незаурядные способности, полностью осознали совершенное ими преступление и честно сотрудничали с органами контрразведки. При их активной помощи были опознаны еще 6 агентов немецкой разведки, заброшенных в наш тыл. Таким образом, честным поведением, раскаянием в совершенном преступлении в результате правильного направления их усилий они в значительной степени реабилитировали свое преступное поведение и проявленное малодушие. Впоследствии они были осуждены военным трибуналом с направлением в штрафную роту.

Но вернемся к событиям в Грозном. После первой массированной бомбардировки самолеты налетали ночью 11, 12 октября и в последующие дни большими группами. Всего вражеская авиация совершила 4246 самолето-вылетов на Грозный. Город многое пережил и героически защищался, ликвидировал последствия варварской бомбежки, но жертв и разрушений было много. Советское правительство высоко оценило отвагу и мужество воинов Грозненского Особого Оборонительного района и местных партийно-советских и административных органов, наградив большую группу лиц орденами и медалями. Вторым орденом Красной Звезды был награжден и я.

В «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» сказано: «После пятимесячных оборонительных действий на Северном Кавказе Красная Армия остановила в ноябре 1942 года наступление врага. Все попытки немецко-фашистских войск прорваться в Закавказье оказались безуспешными. Оборона Северного Кавказа протекала в чрезвычайно сложной для Красной Армии обстановке…».

«Оборонительные операции на Северном Кавказе сыграли важную роль в летней кампании 1942 года. В оборонительных сражениях советские люди измотали врага, нанесли ему значительные потери, и остановили его наступление» (История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг., т. 2, 1961. С. 467).

Да, Грозный продолжал активно защищаться. В тот момент он был подобен натянутой тетиве лука, которая вот-вот могла отбросить немцев от подступов к городу. Тяжелая обстановка, трудные дни и ночи сроднили меня с этим городом, а забот у особого отдела с каждым днем все прибавлялось. Преданные делу нашей Родины, исключительно трудолюбивые оперативные работники вверенного мне отдела Данилов, Литвак, Сащенко и другие дни и ночи посвящали своему, на первый взгляд, малозаметному, кропотливому труду, все процессы которого, как правило, проходят вне поля зрения посторонних людей.

У нас, в особом отделе как-то сам собой выработался порядок — ежедневно собираться у меня в 22.00. На этом ночном оперативном совещании первоначально обсуждалось положение на фронте, состояние личного состава, все вновь поступившие материалы, а также ставились задачи на будущее по конкретным делам. А когда заканчивалось обсуждение служебных вопросов, разговор переходил на различные злободневные проблемы того времени.

На одном из таких совещаний начальник Особого отдела бригады железнодорожных войск Федор Иванович Сащенко поведал о своей беде. Дело в том, что у него были большие наручные часы 2-го Госчасового завода, которые он уронил, и они прочно остановились. Купить новые тогда было почти невозможно, поэтому он стал искать мастера часовых дел. И к немалому удивлению узнал, что недалеко от штаба их бригады работает частная мастерская по ремонту часов. Хозяином являлся пожилой, ничем не приметный человек.

«Часовщик» — резидент Абвера

Когда Сащенко пришел в мастерскую, хозяин оказал ему большое внимание, охотно взялся за дело и буквально в считанные минуты ликвидировал неисправность, заменив дефицитную деталь новой. Пока производился ремонт, он активно расспрашивал, как зовут заказчика, где его семья, откуда он родом, ну и, конечно, когда же прогоним немца.

Плату за ремонт взял весьма умеренную и при этом сказал:

«Я знаю, как сейчас важно командирам иметь хорошие часы. Поэтому передайте всем вашим товарищам, у кого часы неисправны, пусть приходят ко мне. Для командиров буду делать вне всякой очереди».

На этот рассказ не замедлил откликнуться всегда веселый, большой шутник и острослов старший оперуполномоченный по розыску Василий Иванович Белоусов. Обращаясь к Сащенко, он сказал примерно так: «Может быть поздравлять тебя и рано, но я чувствую, что ты стоишь на пороге больших событий. Дело в том, что в классической литературе по шпионажу совершенно определенно указывается, что лучшими резидентами всегда были портные, зубные врачи, модистки и, конечно, часовых дел мастера. Советую немедленно взяться за этого старикашку, и получится дело «люкс». Нужно только побольше фантазии и усердия, но по разуму».

Сащенко, будучи человеком чрезвычайно серьезным, скупым на шутки и балагурство, по возрасту значительно старше Василия Ивановича, немного обидевшись, ответил: «Тебе, Василек, не повезло с выбором профессии. Твой характер больше подошел бы цирковому клоуну, а ты пришел в ЧК, скучную организацию».

После этого они обменялись еще незначительными колкостями и уже были в обиде друг на друга. Видя такое развитие событий, я вмешался в разговор и сказал: «Коль скоро у Василия Ивановича созрел блестящий план, давайте поручим ему изучить этого человека и доложить о результатах. Сколько Вам потребуется для этого времени?».

Василий Иванович не ожидал такого оборота дела и как-то растерялся, не понимая, серьезно или в шутку я говорю. Видя это, я твердо повторил: «Двух недель хватит?». Тогда он ответил согласием, но, кажется, был уверен, что все это шутка. Однако разговор на этом прекратился, и тем самым все осталось без изменения.

В потоке многочисленных вопросов, возникавших ежедневно и даже ежечасно, я, признаться, забыл про этого «старикашку». Но в установленное время Василий Иванович пришел ко мне и доложил, что в процессе проверочных мероприятий заслуживающих материалов на старикашку не получено и проверку на этом следует прекратить. При этом он зачитал данные, полученные на Григория Николаевича Юшкевича, 1885 года рождения, уроженца г. Коростень, Черниговской области, из кустарей, украинец. Работал в различных государственных и кооперативных организациях по ремонту часов (гг. Коростень, Чернигов, Киев). Накануне войны вновь вернулся в родной город Коростень и работал в государственной часовой мастерской. Жена, Берта Семеновна, 1887 года рождения, уроженка г. Киева, из семьи служащих. Окончила музыкальную школу, работала в театрах и концертных бригадах. Брат Юшкевича — Лев Николаевич, 1889 года рождения, с 1932 года проживает в г. Грозном, имеет собственный дом и участок земли 0,2 га, работает зав. производством молокозавода. Его жена — Ольга Петровна, 1891 года рождения, домохозяйка. Две дочери Наталья, 1914 года рождения, и Серафима, 1916 года рождения. Обе замужем, живут самостоятельно. Мужья призваны в Красную Армию. Муж Серафимы окончил военное училище, является офицером.

Г. Н. Юшкевич прибыл к брату летом 1941 года, прописался на постоянное местожительства, призыву в Красную Армию по возрасту и состоянию здоровья не подлежит. Сначала работал экспедитором на молокозаводе, а затем получил разрешение на открытие мастерской по ремонту часов.

По данным райфинотдела, «Ю» налоги платит аккуратно, оборот мастерской невелик. В органах НКГБ и НКВД республики каких-либо компрометирующих данных на братьев «Ю» не получено.

Григорий Николаевич является очень общительным, уважительным и культурным человеком. Близко знающие его люди характеризуют как отзывчивого человека, его контакты не выходят за пределы необходимых производственных связей. Мастерская пользуется хорошей репутацией по качеству ремонта часов. Причем Г. Н. весьма квалифицированный мастер, способный починить часы любой марки, находит дефицитные запасные части.

Доложив эти материалы, Василий Иванович не преминул подчеркнуть, что это будет пустышка, и далее с некоторой обидой добавил: «Не знаю, почему Вы поручили мне заниматься этим делом?». Я ответил: «Не ошибается тот, кто не работает. Ну, а материалы пока храните у себя».

С тех пор прошло какое-то время, пришел ко мне на очередной доклад Сащенко и, как всегда спокойно, без явных эмоций доложил: «А «старикашка», мне кажется, не такой уж простой и мой спор с Васильком, видимо, не кончился». Затем он рассказал, что Особым отделом бригады изучается молодая девушка Ольга Осинец, 1920 года рождения, бывшая комсомолка, украинка, которая приехала их Армавира, где остались ее мать и бабушка. Подозрения у ОО возникли в связи с тем, что она очень настойчиво добивалась устройства на работу в офицерскую столовую поваром, что ей удалось сделать благодаря помощи начальника продснабжения капитана Смолева. Ольга Осинец внешне очень привлекательна, но ведет себя скромно. Все попытки ухаживания за ней со стороны молодых офицеров остаются без внимания. Но к заместителю комбрига по тылу подполковнику Страшко, внешне не интересному, питает большую симпатию. Старается быть в его обществе, оказывает ему заметные знаки внимания. По непроверенным данным они бывали вместе вне расположения штаба, выезжали куда-то на машине Страшко. Но самое удивительное то, что она поздно вечером дважды выходила из женского общежития с подругой и имела тайные встречи на улице с пожилым человеком, которым по всем признакам является часовой мастер Г. Н. Юшкевич.

Кроме того, Ольга Осинец поддерживает связь с подругой, работающей в столовой штаба авиационной дивизии. В один из дней она отпросилась у Страшко и ездила к ней на встречу. Подругой оказалась Марина Нечитайло, 1919 года рождения, также из Армавира. Причем время устройства их на работу в воинские части совпадает, следовательно, в Грозном они появились одновременно.

Андрей Иванович Страшко, 1907 года рождения, член ВКП(б), кадровый офицер не отличался высокой моральной устойчивостью, нередко выпивал, устанавливал случайные связи с женщинами, чрезмерно словоохотлив, тайну хранить не умеет, за что обсуждался в политотделе бригады и получил взыскание по партийной линии.

«На основе изложенных материалов, — заявил Сащенко, — можно сделать вывод, что эти связи носят не случайный характер и в них следует немедленно разобраться. Но в нашем распоряжении недостаточно оперативных сил и средств, поэтому прошу оказать нам помощь».

Просмотрев все представленные материалы, я полностью согласился с выводами Сащенко и решил создать опергруппу для всестороннего изучения всех аспектов этого дела. В опергруппу вошли мой заместитель Петр Осипович Данилов, Федор Иванович Сащенко, уполномоченный из группы розыска Сергей Иванович Волынцев, человек молодой, но очень способный. Отличительной чертой его была удивительная любовь к труду. Он не просто хорошо выполнял те или иные задания или непосредственные свои обязанности, а делал все с любовью, даже в самых малоприятных делах он мог найти что-то увлекательное, доставляющее удовольствие.

По характеру был спокойным, уравновешенным, удивительно динамичен и расчетлив, обладал прекрасными физическими данными и большой выносливостью.

С помощью НКГБ Чечено-Ингушской АССР в помещении часовой мастерской установили технику подслушивания, а за Юшкевичем — наружное наблюдение.

Нам казалось, что мы вот-вот возьмем «Ю» с поличным, но так хорошо и гладко бывает только в сказках. В мастерской он вел себя как самый преданный советскому народу патриот, проклинал немцев, высказывал надежду на скорый разгром фашистов, с клиентами вел дружеские беседы бытового характера. Наружное наблюдение никаких данных о связях «Ю» с посторонними людьми не давало. Он вел исключительно нормальный образ жизни: дом — работа — дом — продуктовый магазин.

Прошло некоторое время, и никаких результатов. Опергруппа в растерянности, НКГБ Чечено-Ингушской АССР требует снять технику подслушивания и наружное наблюдение. Провожу срочное совещание с опергруппой. Мнения о целесообразности дальнейшей работы по делу «Ю» разошлись. Данилов считает, что дело надо прекратить, а Сащенко и Волынцев просят разрешить продолжить работу. Принимаю соломоново решение — группу распустить, технику подслушивания и наружное наблюдение снять, а Сащенко и Волынцеву разрешить продолжать изучение «Ю» своими силами.

Решение было принято, а чувство неудовлетворительности осталось. В чем же дело? Может быть, Василий Иванович был прав и я поддался влиянию авторитета Сащенко? А какое значение имеют встречи Ольги Осинец с «Ю»? Да, видимо, просто сдавала часы на ремонт, а днем она занята на службе и договорились встретиться вечером. А есть ли у нее часы? А не является ли все это плодом чрезмерной подозрительности, выработанной сложной оперативной обстановкой в городе? Ведь такие явления у чекистов-профессионалов бывают. Дело «Ю» осталось как заноза в пальце, при малейшем соприкосновении постоянно давало о себе знать и, кроме того, было досадно, что столько затрачено сил, а никакой ясности в дело не внесено.

Мое положение усугублялось и тем, что мнения о целесообразности дальнейшего изучения «Ю» в опергруппе, как упоминалось выше, были диаметрально противоположны. От меня ждали авторитетного решения, а я, по выражению товарищей, «тянул резину».

Когда вспоминал об этом деле, начинал критиковать себя за нерешительность, считая, что колебания простительны только маятнику. И тем не менее я чего-то выжидал. Это не было боязнью ошибиться. Скорее, это была отдаленная надежда на успех, какое-то подсознательное изучение реального. Проходили дни, недели, но дело на «Ю» оставалось без какого-либо движения, если не считать того, что Ольга Осинец часы имела и действительно сдавала их в ремонт к Юшкевичу. Когда на совещаниях вспоминали об этом деле, со стороны отдельных работников слышались колкие остроты, прежде всего в адрес Сащенко, ну а рикошетом и в мой. Я уже окончательно пришел к выводу — пора закончить с ним и прекратить ненужную полемику. Но буквально на следующий день приехал на доклад начальник Особого отдела 105-й истребительной авиационной дивизии ЗакВО майор Александр Иванович Зарубин. Недавно назначенный на эту должность, он сообщил, что получил официальное заявление от зам. начальника штаба дивизии майора П. И. Сыромятникова о подозрительном поведении повара штабной столовой Марины Нечитайло. В заявлении указывается, что между Сыромятниковым и Нечитайло некоторое время тому назад установились хорошие отношения, которые потом переросли в интимные. Два дня назад Сыромятников поздно приехал с оборонительных позиций, и Марина кормила его в столовой ужином. Во время ужина они выпили по 100 граммов водки и долго беседовали. Некоторое время спустя Марина беспричинно расплакалась и стала говорить странные вещи, что жить ей осталось немного, скоро она покончит жизнь самоубийством или ее посадят, дальше так мучиться она не может. На вопросы Сыромятникова, что произошло, она не отвечала и только бросила: «Какая я дура, лучше бы убили меня на месте!». Спустя несколько минут Марина перестала плакать, замкнулась и ни на какие вопросы не отвечала. Майор Сыромятников, испугавшись ответственности за связь с Мариной, решил обратиться к начальнику Особого отдела, который попросил его написать о случившемся.

Александр Иванович Зарубин не знал всех обстоятельств по делу Юшкевича, поэтому материал на Марину Нечитайло докладывал, как вновь поступивший или первичный. Я же, выслушав его рассказ, почувствовал огромное облегчение и произнес: «Молодец Сащенко». Александр Иванович с недоумением посмотрел на меня и спросил:

— А при чем тут Анатолий Михайлович Сащенко?

Я повторил: «Он молодец».

Не откладывая в долгий ящик, я тут же поручил Зарубину доставить ко мне Нечитайло и отдельно Сыромятникова, но так, чтобы они друг друга не видели и не знали о вызове каждого из них в Особый отдел района.

Беседу с Мариной Нечитайло мы начали вместе со старшим следователем майором Петром Семеновичем Литваком. Нам недолго пришлось приводить ее к сознанию. Через час, вдоволь наплакавшись, она совершенно откровенно все рассказала: «Когда немцы захватили Армавир, я была в полном отчаянии и не знала, что мне делать, через несколько дней получила повестку, в которой предлагалось явиться в комендатуру. Неявка грозила арестом. В комендатуре после ознакомления с моими данными мне предложили на следующий день явиться для получения работы или направления на курсы по изучению немецкого языка. На следующий день в числе небольшой группы 6–8 человек нас на машине доставили в какую-то воинскую часть, где разделили на две группы. Наша группа состояла из четырех человек. Кроме меня, в группе была Ольга Осинец и две девушки из Ростова. Нас принял майор немецкой армии, который сказал, что до конца войны осталось совсем немного. Скоро Красная Армия будет разбита и война кончится. Всякий здравомыслящий человек должен доказать, что он предан интересам Великой Германии и готов ей служить. В противном случае он подлежит отправке в концлагерь. Далее сказал, что нам предоставлена возможность оправдать доверие немецкого командования выполнением очень важного задания. При успешном выполнении мы будем пользоваться большими правами в Великой Германии и получим соответствующее вознаграждение. Мы очень испугались, но нас каждый день обрабатывали в антисоветском духе, а затем вызвали и предложили работать в разведке. Я дала подписку о том, что буду честно работать на немцев, но в душе думала, что, как только попаду к своим, сразу все расскажу, приму любое наказание, но от своих.

Задание мне дали следующее. Вместе с Ольгой Осинец после переброски через линию фронта добраться до Грозного и устроиться на работу в воинскую часть по своей специальности — поваром. Затем знакомиться со старшими офицерами и добывать от них секретные сведения путем осторожных расспросов, изъятия и ознакомления с документами. Все добытые материалы я должна была передавать Ольге Осинец, которая была моей напарницей. Кому должна была передавать материалы Ольга, я точно не знаю, но она мне как-то сказала, что должна установить связь с каким-то местным жителем. С тех пор, как все это со мной случилось, я очень сильно переживала, перестала спать. Меня преследуют кошмары, я не вижу выхода из создавшегося положения. Задание, которое мне дали немцы, я выполнила только в той части, что устроилась работать в воинскую часть. Никаких материалов я не собирала. Ко мне один раз приезжала Ольга Осинец, с которой мы посидели в скверике часа два и все время плакали, не зная как нам поступить. Ольга тоже сильно изменилась и страшно переживает. Она мне сказала, чтобы я задание не выполняла и забыла об этом кошмаре. Ольга предупреждала, чтобы я кому-нибудь не проболталась. Но со мной произошла такая история. Я очень крепко подружилась с майором Сыромятниковым и все время хотела ему обо всем рассказать, но боялась, что он тут же бросит меня и кончится мое очень короткое счастье, а меня отдадут под суд военного трибунала».

Затем полностью подтвердила состоявшийся накануне разговор с Сыромятниковым и наконец заключила: «А теперь арестуйте меня. Я шпионка».

Посоветовавшись, мы приняли решение: Марину Нечитайло арестовать и водворить в камеру. Время близилось к утру и мы вызвали Сащенко в отдел. Коротко рассказали ему о частичной реализации дела и поручили секретно взять Ольгу Осинец из общежития и доставить к нам. Через некоторое время мы приступили к её допросу. Теперь нас уже было трое. Я пригласил принять участие в допросе Сащенко.

Перед нами сидела, съежившись в комочек, молодая девушка, очень миловидная даже в грубой солдатской одежде. На лице ее был нескрываемый испуг и обреченность. Начиная разговор, я сказал, что нам многое известно, поэтому рекомендуем честно и полностью рассказать обо всем случившимся с нею. Она сразу же рассказала по порядку, как бы заранее подготовившись к ответу. Расхождений в рассказе с Нечитайло Мариной не было. Ответы Осинец отличались большой собранностью, последовательностью и точностью. Она показала, что являлась старшей группы. Инструктором и руководителем у них был капитан Найдорф, который русским языком владел слабо и работал с переводчицей Маргет. Далее назвала еще четырех девушек, которые обучались в их разведывательной группе.

Осинец имела задание — установить контакт с Юшкевичем в мастерской по паролю: «Вам привет из Коростеня от Николая Ивановича». В ответ он должен спросить: «А Вы давно его видели?» Ответ: «Десять дней тому назад». После этого разговор должен быть продолжен вне помещения мастерской, во время которого Осинец должна проинформировать о полученном задании и посоветоваться, как лучше его выполнять. «Ю» должен определить место и время встречи и порядок соблюдения конспирации.

За три месяца мы дважды встречались с Юшкевичем, но наши беседы носили какой-то странный характер. По всей вероятности, он очень боится. На выполнении задания не настаивает, жалуется на плохое состояние здоровья. На последней встрече прямо сказал: «Мы, кажется, идем не туда, куда следует. Давайте пока прекратим эти встречи и мой Вам совет — отойти от преступного дела». Эта встреча привела меня в еще большее смятение. Я потеряла чувство реальности, возникла навязчивая идея покончить жизнь самоубийством. Но затем, обдумав, решила замкнуться наглухо. А тут еще ухаживания некоторых поклонников. Они злили меня, и поэтому я несколько приблизилась к подполковнику Страшко, чтобы отбить их домогания. Близких отношений со Страшко у меня нет, хотя попытки с его стороны установить такие отношения были. Никаких чувств к нему не питаю. Просто с ним мне бывает как-то легче. Он веселый человек».

Показания Осинец Ольги полностью совпадали с имеющимися в нашем распоряжении данными. Таким образом, одна сторона дела стала до некоторой степени ясна. Группа Осинец деморализована и практически шпионской деятельностью не занимается.

Теперь оставалось решить очередную задачу — установить практическую деятельность Юшкевича, ведь, по имеющимся данным, он является резидентом, а, следовательно, должен существовать его канал связи с немецкой разведкой. Но об этом у нас не было никаких данных. Стали обсуждать возможные варианты наших действий. Если арестовать «Ю», то мы можем кратчайшим путем размотать весь клубок. Но, с другой стороны, арест «Ю» может насторожить его связи, более важные, чем он, и даст им возможность скрыться.

Отказавшись от ареста, следовало бы форсировать оперативные мероприятия вокруг «Ю», но показания Осинец свидетельствовали о том, что он замкнулся и не проявляет никакой активности. Поэтому второй путь мог бы быть слишком долгим.

В результате обмена мнениями пришли к выводу: Юшкевича арестовать, но арест зашифровать от окружающих его лиц тем, что он, якобы, с сердечным приступом был доставлен в одну из городских больниц, расположенную рядом с Особым отделом. На следующий день к моменту окончания работы Юшкевича в своей мастерской, подъехала опергруппа, и как только он вышел и направился в сторону дома, его пригласили в машину и доставили в особый отдел.

К этому времени в городской больнице оборудовали специальную палату, в которой, по договоренности с главным врачом больницы, должен был содержаться Юшкевич под нашим контролем. Это задача облегчалась тем, что «Ю» дважды находился в этой больнице на излечении по поводу сердечно-сосудистого заболевания, там же находилась его история болезни.

Через работницу больницы, знавшую семью «Ю», мы передали жене, что он доставлен в больницу с сердечным приступом, но ничего страшного нет, так как ему вовремя оказали медицинскую помощь.

Вскоре мы со старшим следователем П. С. Литваком пригласили на допрос Юшкевича. Но то, что мы хотели считать легендой, оказалось былью, то есть у него действительно произошел сердечный приступ, допросить мы его не смогли и тут же направили в больницу, предупредив администрацию о нежелательности навещать его родственниками.

Казалось, все уже было в руках, но как нарочно, на пути встречались непредвиденные препятствия. В этот момент прибыла комиссия из Управления особых отделов ЗакВО во главе с зам. нач. Управления полковником Казанцевым. Я доложил все материалы по наиболее важным делам, в том числе и по делу резидентуры «Ю». Полковник Казанцев одобрил все наши действия, но, как следовало ожидать, выразил неудовлетворение незавершенностью дела.

Далее сказал, что дело будет взято на контроль УОО Закфронта, поэтому все дальнейшие мероприятия нами должны согласовываться.

В составе группы работников УОО ЗакВО был оперработник, который курировал наш отдел. Это старший сержант Госбезопасности (по-новому старший лейтенант) Александр Беляков. Его от других отличали повышенная горячность и, пожалуй, известная несдержанность. Он пытался навязать руководителю группы мысль, что мы проявили непростительную медлительность в столь важном деле, как резидентура «Ю», что мы недостаточно остро оцениваем поступающие материалы и т. п. У меня с ним состоялся серьезный разговор, в процессе которого я ему посоветовал быть сдержаннее и тактичнее. На него это подействовало охлаждающе, но, видимо, он затаил недобрые чувства.

Однако все проходит. Комиссия ознакомилась с делами, нашла работу отдела вполне удовлетворительной и предложила по ряду дел доложить Управлению особых отделов ЗакВО докладными записками, в том числе и по делу «Ю». После отъезда комиссии мы провели совещание оперативного состава, на котором обсудили недостатки, указанные нам в процессе проверки, и нацелили всех офицеров на их ликвидацию.

Шли дни, а Юшкевич находился в таком состоянии, что допрашивать его было невозможно, в то же время без этого мы не могли закончить следствие по Ольге Осинец и Марине Нечитайло. И вдруг, как гром среди ясного неба, мы получаем разгромное указание из Управления особых отделов ЗакВО. В нем вся критика была сосредоточена на деле «Ю». Мы обвинялись в чрезмерной медлительности, неоперативности и чуть ли не в либерализме по отношению к опасным преступникам. Начальник ОО, то есть я, предупреждался, что если дело не будет закончено в ближайшее время, ко мне будут применены меры административного взыскания. Указание подписал начальник УОО ЗакВО генерал-майор Н. М.Рухадзе.

Не скрою, после такого «указания» настроение у меня сильно испортилось. Я долго обдумывал, как мне поступить, и пришел к выводу, что оно необъективно, и выполнение в том виде, как нам предписывалось, могло привести к нарушению социалистической законности.

Убедив себя в этом и еще раз проанализировав все наши действия, я решил с указанием никого не знакомить и положить его в сейф, чтобы оно «отлежалось», а сам между тем написал возражения по каждому пункту и приготовился к возможной защите. Однако такое положение не давало мне права бездействовать. Поэтому я сделал вид, что ничего не произошло, собрал опергруппу, занимавшуюся делом «Ю» и вместе мы разработали план его реализации. Мы единодушно пришли к выводу, что для нас важнейшей задачей является вскрытие канала связи «Ю» с немецкой разведкой, так как без этого, естественно, резидентура была бы безжизненной. Но, не имея никаких конкретных зацепок, мы могли только строить свои догадки и предположения на основе интуиции. Обсудив таким образом несколько вариантов с учетом имевшихся объективных данных на «Ю» и его поведение, мы предположили, что между «Ю» и немецкой разведкой должен быть связной с радистом, либо связной и радист в одном лице. Встречи с этим лицом у «Ю» могли быть только в мастерской, либо поблизости от дома, так как состояние его здоровья и характер поведения исключали возможность более активного способа связи (например, переход линии фронта, работа на рации в доме брата). Что касается мастерской, то в ней накануне был проведен негласный обыск. Признаков радиоаппаратуры обнаружено не было.

Исходя из сделанных предпосылок, мы полагали, что связник должен явиться к «Ю» в определенное время и искать с ним встречи ввиду отсутствия его в мастерской. Поэтому два наиболее вероятных места для встречи — мастерская и район расположения дома, где проживал «Ю», были взяты под негласное наблюдение.

Шел декабрь 1942 года. Но в Грозном как-то не ощущалось приближения зимы. На фронтах шли бои «местного значения», линия фронта стабилизировалась. Но чувствовалось, что затишье временное, ожидаются бурные события. Противник проводил перегруппировку войск, часть из которых передислоцировал под Сталинград. Войска Грозненского оборонительного района на ряде участков переходили в наступление, но большого успеха не имели.

Итак, дело на «Ю» меня полностью парализовало, я не мог на длительное время оторваться от него и заняться другими, может быть не менее важными делами. Но здесь над моей головой повис Дамоклов меч, и мне было совершенно очевидно, что все эти козни мстительного, малоопытного, но с претензиями на ортодоксальность Белякова, который сумел подсунуть руководству на подпись эту коварную бумагу в качестве мщения мне за откровенный с ним разговор. Какая мерзость!

Много в тот период я размышлял над тем, откуда берутся такие подлые, коварные и мстительные люди, которые, оказавшись возле крупных начальников, могли использовать их власть в своих корыстных целях? Объясняется ли это тем, что такой человек заслужил особое доверие и не нуждается в контроле, либо сам руководитель, не вникая в существо дела, полностью полагается на своих подчиненных, допуская непростительное попустительство?

А тем временем опергруппа, работавшая по делу «Ю», докладывала о полном затишье на всех участках. Правда, «Ю» стал поправляться, и у меня вызревало желание как можно скорее поговорить с ним, для чего я подготовил план беседы и ждал только разрешения врача, который лечил «Ю».

Однако события сложились так, что в наш план пришлось срочно внести коррективы, вызванные появлением новых данных следующего характера. Группа наблюдения за мастерской установила человека, который несколько раз приходил туда, прогуливался около и пытался заглянуть внутрь мастерской. Этот человек был негласно сфотографирован и взят под непрерывное наблюдение. По фотографии можно было сделать следующее предположение: человек кавказской национальности, возраст 28–30 лет, высокого роста, правильного телосложения, одет в обычную одежду городских жителей (темно-синий плащ, черная кепка, ботинки с калошами), в левой руке держал небольшой сверток в газете «Грозненский рабочий». Получив эту сводку, я, ни секунды не раздумывая, решил, что это как раз то, чего нам не хватает, приказал немедленно задержать этого человека и доставить в особый отдел.

При задержании объект наблюдения оказал вооруженное сопротивление и легко ранил в ногу одного сотрудника НКГБ ЧИ АССР.

Допрос решил провести вместе со следователем. Перед нами сидел человек, вид которого свидетельствовал о том, что он не может скрыть своей ненависти к нам. Глаза бегали с предмета на предмет, мускулы лица нервно подергивались, пальцы рук дрожали. Несколько мгновений мы молча изучали друг друга, а в этот момент с лихорадочной быстротой у меня в голове пробегали мысли — как и с чего начать? Какой метод допроса окажется наиболее приемлемым? И, сделав внешнюю оценку, я пришел к выводу, что с таким человеком мягкий тон разговора не приведет к хорошим результатам. Принимаю строгий вид и начинаю допрос. Первоначально выясняю личность задержанного.

— При задержании и обыске у Вас изъяты: паспорт на имя Сатоева Талмата, 1913 года рождения, уроженца и жителя Назранского района, селение Ногай-Юрт Чечено-Ингушской АССР, пистолет иностранной марки с 5 патронами и двумя стрелянными гильзами, охотничий нож, пять тысяч шестьсот (5600) рублей денег и личные вещи.

В протоколе обыска все это записано и скреплено вашей подписью. Вы подтверждаете это?

— Да, подтверждаю.

— Почему при задержании сотрудниками НКГБ ЧИ АССР вы оказали вооруженное сопротивление и нанесли тяжкое ранение одному из них?

— Я подумал, что на меня напали уголовные преступники, поэтому решил защищаться.

— Когда и зачем вы прибыли в Грозный?

— Я прибыл в Грозный в день задержания из Назранского р-на на попутной военной машине с целью приобрести себе костюм и другие вещи.

— Почему вы не призваны в Красную Армию?

— Я освобожден по болезни, о чем имеется дома документ.

— Гражданин Сатоев, ваши показания не соответствуют действительности. По данным органов милиции Назранского района в указанном Вами селении и районе вы не проживаете. В Грозный Вы прибыли 2 дня назад, вы настаиваете на своих показаниях или расскажете правду?

— Я настаиваю на своих показаниях и другого сказать не могу.

— За время пребывания в Грозном, где вы побывали?

— Я прибыл утром и сразу же направился по магазинам, был на рынке, больше я никуда не заходил.

— Вас видели на Октябрьской улице около дома № 16 два дня тому назад. Что вы на это скажете?

— Я повторяю, что прибыл в город сегодня утром, на Октябрьской улице не был, тем более два дня тому назад.

— Вам предъявляется фотография, на которой вы изображены около дома № 16 на Октябрьской улице. Что вы можете сказать по этому поводу?

После этого вопроса Сатоев побледнел, глаза заблестели каким-то диким огнем, он вскочил со стула, схватил его и замахнулся на меня. Но в это мгновение следователь ударил его по рукам и одним махом уложил на пол. На шум вбежали солдаты-конвоиры и все успокоились. На этом первый допрос был закончен.

После этих происшествий я невольно стал думать, что дело на «Ю» таит в себе неизбежное несчастье. Но, решительно отбросив всякое суеверие, готовился к следующему раунду с Сатоевым. Допрашивали в том же составе, но приняли меры предосторожности (убрали все тяжелые предметы, усилили вооруженную охрану и даже табуретку прикрепили к полу). По данным охраны, в камере предварительного заключения Сатоев вел себя очень спокойно. Ночью почти не спал. Отказался от ужина, но на следующий день завтрак съел полностью. Я тоже несколько волновался перед очередным допросом и мысленно перебирал возможные варианты его поведения. Но почему-то был уверен, что мой противник морально подавлен и будет совершать ошибки в своём отрицании преступной деятельности. Тем не менее, я был уверен, что работа с ним будет очень трудной, и на легкое достижение успеха не рассчитывал. Второй допрос я начал следующим образом:

— Вчера мы остановились на том, что вам была предъявлена фотография, на которой вы изображены на Октябрьской улице около дома № 16. Расскажите о цели вашего пребывания там.

Сатоев не проронил ни единого слова, сидел с поникшей головой более часа. Все мои попытки заставить говорить ни к чему не привели. Мое терпение было на пределе, но я понимал, что мой срыв может привести только к проигрышу. Поэтому принимаю решение допрос прекратить и объявляю:

— Видимо, Сатоев, вам еще следует подумать наедине. Давайте сделаем перерыв до вечера.

После этого я позвал к себе старшего следователя отдела Литвака Петра Семеновича и, подробно рассказав ему о допросах Сатоева, спросил:

— Ну а теперь скажите откровенно, в чем моя оплошность?

Немного подумав, Петр Семенович ответил:

— Не нашли ключа к его языку, а где он лежит я пока не знаю. Если поручите вести следствие мне, я попытаюсь найти.

Дело прошлое, но это предложение я принял с облегчением, как тяжелую ношу сбросил с своих плеч, но мысленно дал себе зарок тщательно следить за ходом следствия, выяснить и проанализировать свои ошибки, ибо это в некоторой степени било по моему престижу. Итак, все карты передаю в надежные руки Петра Семеновича.

После окончания вечернего допроса Петр Семенович доложил мне, что орешек очень трудный, но все-таки мы кое о чем поговорили. Это уже маленький сдвиг.

Около недели Сатоев упорно сопротивлялся, придумывал каждый раз все новую и новую версию, но потом сник под давлением своих противоречивых показаний и имевшихся неопровержимых улик и начал давать показания.

Суть его первоначального признания состояла в том, что он прибыл в Грозный по заданию немецкой разведки четвертый раз для встречи с Юшкевичем. Первый раз они встречались в августе месяце около его дома, тогда он передал ему инструкцию по работе и десять тысяч рублей денег. Второй раз встреча состоялась в сентябре, сначала в районе дома «Ю», а затем в его мастерской. Во время этой встречи «Ю» сообщил для немецкой разведки, что он установил контакт с «Розой» и «Наташей», которым помог устроиться в воинской части, дал задание по сбору данных о войсках в районе Грозного. Это сообщение передавалось по рации в разведцентр.

Однако от шефа разведки была получена шифротелеграмма, в которой он выразил недовольство работой «Ю» и предупреждал его о необходимости более энергично выполнять задание. Третья встреча намечалась на начало октября, но от «Ю» не поступило обусловленного письма о готовности на встречу, поэтому, по заданию центра, пришлось приезжать без его ведома. Юшкевича нашел в больнице, где он находился на излечении. Он заверил, что как только выйдет из больницы, начнет активно работать и представит добытые материалы. Однако времени прошло много, «Ю» на встречи не вызывал, а из центра поступали грозные указания, в которых говорилось, что если «Ю» решительно не поменяет своего отношения к выполнению заданий, к нему будут приняты строгие меры. Я был уполномочен центром в случае отказа «Ю» от активной работы убить его. Моя встреча с «Ю» не состоялась, так как ни в мастерской, ни дома его не было. Я являюсь связником разведгруппы, которую возглавляет Сеид. Других данных о нем я не знаю.

В группу входит также радист Хасан. Наше постоянное место дислокации в горах в районе Махачкалы. Никаких подробностей о себе и деятельности разведгруппы больше не рассказал. Замкнулся наглухо, и даже всемогущий Петр Семенович стал разводить руками, заявив: «Ну и кавказец, вот характер!».

Много времени было посвящено тому, как дальше вести следствие. Все, кто имел прямое отношение к этому делу, внутренне хотели одного — поскорее завершить его. Несомненно, это отрицательно сказывалось на качестве следствия и проводимых следственных мероприятиях. В результате поспешности была допущена еще одна ошибка. Учитывая признательные показания Сатоева и его согласие показать место дислокации шпионской группы, мы, достаточно не разработав плана, решили провести эту операцию. Возглавлял группу мой заместитель Данилов. Наши сотрудники с Сатоевым прибыли в район расположения шпионской группы к наступлению темноты и шли по краю горного ущелья. Вдруг Сатоев неожиданно рывком прыгнул в ущелье и попытался скрыться. Боясь упустить преступника, наши сотрудники открыли огонь, и пулей в голову Сатоев был убит.

Когда опергруппа по возвращении доложила о случившемся, я чуть было не упал в обморок. Нет, я их не ругал, а вытащил из сейфа указание с угрозой руководства Управления особых отделов и спросил: «Почитайте и скажите, что мне делать?».

Настроение у всех было подавленное. Оставалась последняя надежда на Юшкевича, то есть на его искреннее признание, после чего дело следствием надо было заканчивать.

И надо же случиться такому стечению обстоятельств — утром следующего дня умирает Юшкевич.

Такова развязка столь много обещавшего когда-то дела. Да, уж поистине, поспешишь — людей насмешишь. Трудно сейчас передать те чувства, которые охватили каждого, кто принимал участие в этом, но мне было особенно неприятно. Теперь я не только не протестовал против указания по делу, но считал, что меня действительно следует наказать хотя бы за то, что не смог должным образом организовать работу по серьезному делу. Но что же у нас осталось? Только две горе-шпионки: Ольга Осинец и Марина Нечитайло. Как с ними поступить? Ведь преступление по статье 58 УК РСФСР (по старому уголовному кодексу) они совершили и свою вину полностью признали. А, с другой стороны, никакой враждебной деятельности против нашей страны не проводили.

Жизнь сложна, и как бы гуманно и тщательно не были продуманы статьи уголовного законодательства, они не могут охватить всего многообразия, не могут предусмотреть всех возможных превратностей человеческой судьбы. Учитывая все обстоятельства вины Осинец и Нечитайло, на них было составлено заключение, и дело передано на рассмотрение Военного трибунала гарнизона. Они были осуждены на 3 года условно и освобождены из-под стражи.

Н. Н. Селивановский

Изнанка Сталинградского фронта

Селивановский Николай Николаевич (1901–1997).

Один из руководителей военной контрразведки и органов МГБ СССР, заслуженный работник НКВД (1942 г.), генерал-лейтенант (1943 г.)

В органах госбезопасности с 1922 г. В 1923 г. окончил чекистские курсы в Москве, служил в Особых отделах ОГПУ в Средней Азии. С 1929 г. — в центральном аппарате ОГПУ — НКВД. С началом Великой Отечественной войны руководил Особыми отделами НКВД по войскам Юго-Западного направления, Юго-Западного, Сталинградского, Донского, Юго-Восточного и Южного фронтов. С апреля 1943 г. — заместитель начальника ГУКР СМЕРШ, в мае 1946 — августе 1951 г. — заместитель министра госбезопасности СССР, одновременно в 1946–1947 г. — начальник 3-го Главного управления (военной контрразведки) МГБ СССР.

2 ноября 1951 г. репрессирован, обвинялся во «вредительской работе в органах МГБ, направленной на подрыв государственной безопасности СССР» (ст. 58–1 «б», 58–7, 58–11 УК РСФСР). 21 марта 1953 г. освобожден из под стражи и реабилитирован.

— Расскажите, Николай Николаевич, о вашей службе в органах государственной безопасности, о том, какой путь вы прошли в них до Сталинградского сражения.

— Вероятно, можно так сказать, что я счастливый человек. И совсем не потому, что жизнь моя, как кому-то может показаться (все же дорос до замминистра), была безоблачной. Как раз меня-то судьба совсем не жаловала. Но я все равно счастлив, потому что в буквальном смысле являюсь ровесником века (родился в 1901 году) и мне посчастливилось принять самое непосредственное участие в самых заметных событиях бурного нашего века, разделить как радости, так и беды своей страны.

Н. Н. Селивановский

Сейчас почти легендарно звучит название Московской школы красных командиров имени ВЦИК РСФСР (в 20-е годы ее называли Школой кремлевских курсантов), а ведь я в ней учился! Я был кремлевским курсантом, готовился стать артиллеристом. Но в 1922 году меня и еще 30 человек-отличников досрочно отозвали из школы и направили учиться на курсы ОГПУ, которые располагались на улице Покровке. Там в течение полугода я постигал науку контрразведчика, а по окончании курсов был направлен на Туркестанский фронт, где воевал с басмачами. Хоть и являлся оперативным работником — уполномоченным 65-го, а затем 12-го кавалерийских полков, — фактически я ничем не отличался от других командиров и солдат — в сабельные атаки ходил вместе со всеми. Честно говоря, никогда не любил отсиживаться за чьей-то спиной, этим и горжусь. Зато всегда мог людям честно смотреть в глаза. Кроме того, очень боялся уронить звание чекиста. И так было всю жизнь: я этим званием всегда гордился и очень им дорожил.

В начале 1927 года, когда Туркестанский фронт прекратил свое существование, меня направили работать в Особый отдел Ленинградского военного округа. Долго там прослужить не удалось, хотя Ленинград мне очень понравился: уже на следующий год был я направлен учиться в Московскую высшую пограничную школу.

Должен сказать, что это было в тот период лучшее контрразведывательное учебное учреждение в стране. Преподавателями являлись виднейшие чекисты, которые участвовали в таких крупных операциях, как «Трест», «Синдикат» и другие. Например, лекции по основам контрразведки читал на моем курсе А. Х. Артузов, виднейший теоретик и практик советской контрразведки.

Когда началась война, я работал в 3-м управлении Наркомата обороны и занимал должность начальника отдела, который курировал все высшие военные учебные заведения страны. Вызвал меня к себе Мехлис, начальник Главного политуправления, вручил документы.

— Поезжай, — говорит, — к Буденному, будешь у него начальником 3-го отдела.

Это означало, что я должен был возглавить военную контрразведку Юго-Западного направления, которое возглавлял маршал С. М. Буденный. Дали мне в помощь шифровальщика. С ним на разведывательном самолете Р-5 я и прилетел под Полтаву, где располагался штаб Буденного. Там началась моя фронтовая жизнь.

Должен сказать, что была эта жизнь, особенно в первые месяцы войны, ох какой нелегкой. Сейчас тяжело и не совсем удобно об этом вспоминать, но подразделение контрразведки всего Юго-Западного направления первоначально состояло… из двух человек — из меня да шифровальщика. Мне сказали: на месте разберись, подбери себе работников… А из кого подбирать, если специалистов не было совсем? В общем, неразбериха царила несусветная. Правда, в составе Юго-Западного и Южного фронтов, которые входили в Юго-Западное направление, военная контрразведка была, я являлся прямым ее руководителем, но непосредственно мне не подчинялся почти никто. Это был, конечно, нонсенс. Вышел из положения тем, что набрал несколько человек из местных территориальных органов — они все равно эвакуировались.

Далее события разворачивались трагически. В сентябре немцы несколькими танковыми клиньями пробили нашу оборону, окружили основные силы Юго-Западного фронта. При выходе из окружения тысячи людей погибли. В том числе командующий фронтом Кирпонос, почти весь Военный совет, начальник Особого отдела фронта Михеев.

В Ахтырке, где расквартировался штаб, я сформировал из вышедших из окружения чекистов свой Особый отдел. Эти мои офицеры и вошли почти все в будущий Особый отдел Сталинградского фронта. Боевые были ребята, обстрелянные. А тогда, в Ахтырке, представил всех к наградам. До сих пор храню фотографию, где сидят награжденные, только что вышедшие из окружения чекисты с членом Военного совета Юго-Западного направления Н. С. Хрущевым и С. К. Тимошенко, командующим направлением. Жалко только, что меня среди них нет: не мог же я сам себя к награде представить. Хотя сфотографироваться, конечно, с ними можно было, чего уж там.

Потом опять мучительный, длиной еще почти в год путь отступления: Харьков, Воронеж, Ростов-на-Дону… До самого Сталинграда. Постоянные тяжелые бои, потери боевых товарищей… Постепенно, но все же удавалось создавать условия для контрразведывательной работы в тех экстремальных условиях. Начиная с Харькова мы стали серьезно и системно проводить оперативную работу в тылу, как в своем, так и в немецком, выявили нескольких вражеских агентов среди военнослужащих, выходящих к нам из окружения. Примерно тогда же занялись формированием и заброской во вражеский тыл партизанских отрядов. Кстати сказать, мне лично довелось участвовать в комплектовании, подготовке и переброске через линию фронта партизанского отряда знаменитого разведчика Героя Советского Союза С. А. Ваупшасова. Прибыл он ко мне из Москвы с небольшой группой опытных и умелых чекистов, а отряд мы ему сформировали под Воронежем зимой 1942 года. Оттуда он и пошел по немецким тылам в Белоруссию…

С лета 1942 года началось сражение за Сталинград, и я был назначен начальником Особого отдела Сталинградского фронта.

— Дайте, пожалуйста, свою оценку роли чекистских органов в Сталинградском сражении.

— В этом вопросе, как, вероятно, ни в каком другом, мне трудно быть до конца беспристрастным, ведь я лично эти органы и возглавлял. И все же, если уж быть сугубо объективным, я могу сказать совершенно однозначно: чекисты внесли очень большой вклад в дело разгрома немецких войск под Сталинградом.

Во-первых, необходимо воздать должное их роли в чисто военном отношении. Я всегда стремился поставить дело так, чтобы мои подчиненные не отсиживались по штабам да по тылам, а всегда, в самой боевой обстановке находились среди воинов тех подразделений и частей, которые они курировали. Только в бою можно по-настоящему узнать человека, и люди начнут уважать тебя лишь тогда, когда они убедятся, что сам ты не трус. Я столкнулся с этой человеческой особенностью еще в Гражданскую, когда, будучи молодым чекистом, сам ходил в атаки на басмачей. Чекисты живые люди. Так же как и другие солдаты Великой Отечественной, они нередко гибли на полях сражений. Немало полегло их и под Сталинградом.

И наша совесть перед участниками того грандиозного сражения чиста.

Мы всеми силами старались хоть как-то воодушевить людей. Помните, был в Сталинграде дом, защитники которого под руководством сержанта Павлова выстояли в самое суровое время, отбили все вражеские атаки? Честь и слава этим воинам! Не все, однако, помнят, что был еще дом, тоже выстоявший во время самых ожесточенных уличных боев. Это было здание бывшей водолечебницы. В ее подвале размещался Особый отдел Сталинградского фронта. Штаб фронта, а после его перебазирования на левый берег Волги — штаб 62-й армии (командующий Чуйков) располагались, как известно, на высоком волжском берегу, под сорокаметровой его толщей. Мы могли бы разместиться там же и быть в безопасности. Но мы остались в городе, вместе с его защитниками жили и работали там под обстрелами и бомбежками в условиях постоянного боя. Я уверен, что это оказывало на участников Сталинградского сражения воодушевляющее воздействие, ведь люди рассматривали это так: если Особый отдел, который знает обстановку лучше, чем другие, не уходит из города, значит, обстановка эта не так уж и плоха. Мы-то, конечно, знали, что положение временами складывалось совершенно критическое, но решили так: пусть погибнем вместе со всеми, но будем стоять до конца.

Несмотря на тяжелейшие условия, мы проводили большую контрразведывательную и разведывательную работу. Положение на театрах боевых действий и в тылу войск мы знали неплохо. Должен сказать, что ни одно серьезное решение штабов армий и фронта не принималось без детальных консультаций с военными контрразведчиками.

Вели мы и большую работу по внедрению своей агентуры в спецорганы противника. Со второй половины 1942 года стали активно практиковать перевербовку выявленных агентов абвера и засылку их в Полтавскую и Варшавскую абверовские разведшколы. Под различными легендами направляли туда и своих, полностью подготовленных нами разведчиков. Полученные разведданные сразу же направляли в центр. В конечном итоге проводимые нами оперативные мероприятия и предпринимаемые меры не позволили гитлеровской разведке получить своевременные данные о концентрации советским командованием крупной военной группировки под Сталинградом и подготовки ее к наступлению.

Нередко приходилось вмешиваться в кадровые вопросы. Делали это мы не по своей, как говорится, воле, а так требовала боевая обстановка. При назначении кого-либо на руководящие должности командование фронтом обычно согласовывало кандидатуры с нами, особистами, мы ведь действительно знали людей хорошо. Так было, например, с назначением генерала А. В. Горбатова на должность командующим армией. Вызвал меня к себе член Военного совета фронта Н. С. Хрущев, поинтересовался:

— Какое твое мнение о Горбатове?

А тот был у нас командиром дивизии, смелый человек, старый военный, воевал грамотно. Я так и ответил: знаю только с хорошей стороны.

— Но ведь он же сидел? — задает мне каверзный вопрос Хрущев.

— Если выпущен и ему доверена дивизия, значит, ничего за ним нет, — ответил я, — а воюет он хорошо, всем бы так воевать.

— Ладно, сомнения мои ты развеял, — удовлетворенно мотнул головой Хрущев. — Будем назначать Горбатова командующим армией.

Или вот еще характерный случай. 25 июля 1942 года после снятия Тимошенко с должности командующего Сталинградским фронтом на эту должность был назначен В. Н. Гордов. Я воспринял это назначение как крупную кадровую ошибку, так как знал Гордова как человека грубого, не пользующегося авторитетом среди участников битвы за Сталинград, в военном отношении не очень искушенного. Естественно, у нас имелись все подтверждающие это материалы.

Все это изложил в телеграмме, которую направил лично И. В. Сталину, а копию — Л. П. Берии. Что тут началось! Меня вызвали в Москву, и Берия долго меня ругал, заявляя при этом, что я сую нос куда не следует, что назначение командующих фронтами — это прерогатива Верховного командования, а не меня — особиста. Потом по указанию Сталина на Сталинградский фронт приезжал В. С. Абакумов и проверял, насколько я прав в своих доводах. Честно говоря, я сильно рисковал, и, будь что не так, не сносить бы мне головы… Но данные мои, видно, подтвердились, и вскоре Гордов под благовидным предлогом от командования фронтом был отстранен.

Говоря о вкладе военных чекистов в нашу победу над фашистами, не могу с горечью не заметить, что вклад этот в силу мало понятных для меня причин в мемуарной литературе искусственно замалчивается. Взять того же Н. С. Хрущева. В боевой обстановке он не уставал отмечать славные дела и роль чекистов, а в его нашумевших мемуарах об этой роли — ни слова.

Бывший командующий 62-й армией В. И. Чуйков в 1949 году позвонил мне по ВЧ из Берлина (он был тогда главнокомандующим Группой войск в Германии):

— Николай Николаевич, я книгу воспоминаний пишу о Сталинградском сражении. Хочу твоих ребят-чекистов и тебя упомянуть добрыми словами. Не будешь возражать?

— О ребятах, — говорю, — пожалуйста, буду очень рад. А обо мне не надо.

Прочитал я его книгу в середине 50-х, о чекистах не сказано ни слова. Даже не назван в своей должности и лишь мельком упомянут Витков, начальник Особого отдела 62-й армии. А ведь с ним-то Чуйков состоял не то что в приятельских, а просто в дружеских отношениях.

Все это выглядит не вполне порядочно.

— Нельзя ли привести примеры верности долгу, стойкости и мужества чекистов, проявления ими лучших человеческих качеств?

— С удовольствием это сделаю. Среди моих подчиненных были, например, люди, которых я с удовольствием представил бы к званию Героя Советского Союза. Таких, например, как М. А. Белоусов, Васильченко, Чураков. Они проявили себя как бесстрашные, мужественные люди, очень квалифицированные оперативные работники. Примеры истинного бесстрашия показывали и представители высшего нашего руководства. Когда на Сталинградском фронте находился В. С. Абакумов, он активно практиковал посещение боевых порядков.

Например, однажды в беседе с командующим стрелковым корпусом Тапасчишиным неожиданно выяснилось, что тот намерен атаковать железнодорожную станцию, чтобы отбить ее у немцев. Со стороны станции раздавались взрывы, над ней летали немецкие самолеты.

— Если станция занята немцами, то почему ее бомбят немецкие самолеты? — спросил Абакумов Тапасчишина, пока солдаты готовились идти в атаку.

Не получив вразумительного ответа, Абакумов сел в машину и сказал:

— Еду в район станции. Если там немцы и я вступлю с ними в бой, то приказываю открыть по моей машине артиллерийский огонь: мне нельзя попадать в плен.

Мне ничего не оставалось делать, как сесть в машину к Абакумову, и на очень большой скорости (чтобы противник не мог вести по нам прицельный огонь) мы поехали к станции. Честно говоря, я испытал при этом не самые лучшие минуты в своей жизни, но что было делать? Не мог же я отправить прямо в лапы немцам своего руководителя. Лучше уж было погибнуть вместе, потому что, если бы с ним что-нибудь случилось, с меня бы потом три шкуры спустили. Кроме того, не хотелось перед бойцами ударять в грязь лицом.

Нам очень повезло: на станции немцев не оказалось. Кое-как вернулись из-под бомбежки назад. Абакумов крепко поругал руководство корпуса, и, я считаю, поделом: зачем зря подставлять под бомбы бойцов? Надо было просто провести разведку, вот и все. Чтобы это понять и принять правильное решение, не нужно было быть большим стратегом.

Помню еще случай, когда мне пришлось ходить с бойцами в атаку. Сейчас, когда вспоминаю, улыбаюсь, а в тот момент было не до смеха.

Перед нашим наступлением поздней осенью 42-го приехал я как-то в Особый отдел одной из дивизий. Ищу начальника. Его нет; говорят, он находится у командира дивизии. Я туда. Но там нет ни комдива, ни моего подчиненного особиста. Дежурный докладывает: они отбыли в такой-то полк. Но и там никого не оказалось. Все руководство, в том числе и мои ребята, ушли в расположение такого-то батальона. Прибыл и я туда же и увидел такую картину. Командир дивизии жутко ругает комбата за то, что тот не может взять высотку, которая находилась как раз в зоне действий его подразделения, и это мешает выпрямлению рубежей дивизии перед наступлением. А комбат, видно опытный, обстрелянный и решительный человек, держится твердо и отвечает, что он не может наступать, так как не хочет губить остатки своего батальона, что у него всего-то осталось человек двадцать пять.

— Ах так, — кричит в запале командир дивизии, — тогда мы прямо сейчас пойдем в атаку и я сам поведу батальон!

И что бы вы думали? Он действительно рассредоточивает людей, готовит их к атаке. С ним вызвались идти и мои особисты. Я препятствовать не стал, но куда мне-то самому было деваться в такой ситуации? Сесть в машину и уехать? Это было бы великим позором для меня лично, не только как генерала и начальника Особого отдела фронта, но и как представителя военной контрразведки.

И мне пришлось идти в атаку на высоту вместе со всеми. Более того, вынужден был ее возглавить, как самый старший по званию и по должности.

Встали мы, группа офицеров, из траншей во весь рост, я закричал: «Вперед! За Родину! За Сталина!» — и побежали мы по снегу на высоту, за нами — солдатики. Бежать было ужасно тяжело: я в полушубке, в валенках, весь тепло одет — не собирался ведь в атаку ходить. Помню, бежал и без остановки палил из автомата. Рядом падали убитые и раненые. Потом была рукопашная… Когда взяли уже высотку, вбежали в какую-то деревеньку, я заскочил в дом и у порога свалился без сознания. Трудное это дело — ходить в атаку, когда тебе уже за сорок да без привычки. Выручила, наверно, память: в Гражданскую не раз приходилось хаживать в штыковые атаки на пулеметы…

Потом мое начальство меня ругало и спрашивало, мол, мне, наверно, заняться больше нечем, если уж я в атаки с солдатами стал бегать.

Теперь, на старости лет, не хочу кривить душой и скажу, как считаю: воины-чекисты в период Сталинградского сражения проявили себя более достойно и честно по отношению к защитникам города, чем некоторые представители военного командования.

Взять хотя бы того же Ф. И. Голикова, заместителя командующего фронтом. Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях рассказывает, как генерал Голиков в буквальном смысле слезно умолял разрешить ему перебраться из города на другой, безопасный берег Волги. И он все-таки покинул нас. Помню, мы с Белоусовым стояли на берегу Волги, а люди Голикова складывали его хозяйство в лодки. Он сам тоже садился на катер и уезжал… Белоусов затем рассказывал мне, что на моем лице в тот момент отражалось явное желание расстрелять Голикова как дезертира. Не стану с ним спорить…

Сам Никита Сергеевич тоже, как я считаю, слишком рано без особой на то необходимости переехал Волгу вместе со штабом.

Он доложил в Москву, что немцы просто одолевают штаб, поэтому надо срочно перебазироваться. Я специально вслед за этим послал на автомобиле одного из офицеров проверить, насколько же реально «одолевали» немцы штаб. Оказалось, что в радиусе как минимум километров пятидесяти их и в помине еще не было. Безусловно, я доложил об этой ситуации своему прямому руководителю Абакумову. Тот, естественно, Сталину. А Сталин дал хорошую взбучку Хрущеву. Никита Сергеевич долго потом на меня обижался… Но все равно считаю, что был я прав: нельзя крупному руководителю проявлять малодушие. Люди ведь все видят, и их боевой дух отнюдь не становился выше от такого поведения высшего руководства.

Что касается проявлений чекистами лучших человеческих качеств, то их было достаточно. Конечно, тяжелая война — это не время для сантиментов. Мы были вынуждены быть порой суровыми. Но разве нельзя, допустим, отнести к проявлениям высокого гуманизма то, что начальник Особого отдела 62-й армии Битков подобрал потерявшего родителей мальчонку, выходил его, сделал своим приемным сыном?

Помню, когда однажды, в самое тяжелое для Сталинграда время, заболел командующий 64-й армией М. С. Шумилов, я пришел к нему. Он с трудом открыл глаза, чуть приподнялся, увидел начальника Особого отдела и забеспокоился:

— Что-то случилось?

— Да нет, — говорю, — пришел навестить вас, Михаил Степанович, пожелать выздоровления.

И так его растрогал мой, казалось бы, совсем обычный человеческий поступок! Он даже прослезился и прошептал:

— Надо же, такая тяжелая обстановка, и вы нашли для меня время…

— Но ведь были, вероятно, в работе военных контрразведчиков и промахи, и просчеты?

— Не обошлось, конечно, и без них, чего уж там. Например, вспоминая теперь нашу работу, с сожалением отмечаю, что в борьбе с противником не всегда отдавали мы должное проведению по-настоящему чекистских, оперативных мероприятий, использованию тонких методов. Да, нам удалось, как я уже отмечал, наладить агентурную работу как на передовой, так и за линией фронта и в нашем тылу, но вот крупных мероприятий по дезинформации противника мы почти не проводили. Лучшим средством для этого было бы завязывание с абвером радиоигр. Но до такой степени оперативного искусства мы тогда еще не доросли. Хотя, безусловно, могли этим заниматься, ведь нами было захвачено большое количество вражеских лазутчиков. Многие были с исправными рациями… Это наш просчет.

В разговоре с вами я отметил факты малодушия у представителей командования фронтом и армиями. Довольно неприятно об этом вспоминать, но такие факты, хотя и очень редко, встречались и у моих подчиненных. Например, в самый ожесточенный момент битвы за город бросил одну из армий начальник ее Особого отдела и удрал вместе со своим отделом на левый берег Волги. Этот случай я и сейчас расцениваю как дезертирство. Признаюсь честно, что, будь моя воля, я бы поступил с ним, как это положено по законам военного времени.

О случившемся я доложил телеграммой Абакумову, и тот отстранил труса-руководителя от занимаемой должности. Потом этот дезертир мне отомстил одним из приемов, которыми пользуются такого рода низкие люди. Когда в 1951 году я был вместе с Абакумовым и другими генералами по незаслуженным обвинениям заключен в Лефортовскую тюрьму, он активно строчил на меня всякие доносы. Что поделаешь, подлецы встречались и среди военных чекистов.

С сожалением вспоминаю также, что не всегда удавалось отстоять людей, которые были жертвами чьих-то интриг.

Вот, например, такой случай. Приехали однажды на Сталинградский фронт Г. М. Маленков и Г. К. Жуков. Ночью у меня раздается звонок. У телефона — сотрудник их охраны, просит меня зайти. Прихожу в указанную землянку. Оба они лежат на походных кроватях-раскидушках — и Маленков, и Жуков. Один слева от двери, другой справа.

Никто из них меня даже не поприветствовал, как говорится, не сказал ни «здравствуйте», ни «до свидания». Жуков лежит читает что-то, на меня — ноль внимания, а Маленков, не поднимаясь с постели, спрашивает:

— У нас к вам только один вопрос: что вы можете сказать о работниках штаба фронта?

Я ответил, что по моей линии претензий к офицерам штаба нет, что все они проверенные и надежные люди.

— Можете идти, — сказал мне после этого Маленков.

Странный это был разговор, и я тогда ничего не понял. Тем более что был обескуражен подчеркнуто пренебрежительным к себе отношением. Мне казалось, и кажется теперь, что, будучи далеко не последним лицом на фронте и, в общем, боевым генералом, я такого отношения к себе не заслужил. Думаю, что это было проявление самого обычного хамства.

А той ночью был арестован и увезен в Москву один из офицеров штаба фронта.

Я потом говорил с Абакумовым, спрашивал, за что же был арестован офицер. Абакумов ответил, что это указание идет сверху и обсуждению не подлежит. Сотрудник штаба затем года два сидел в тюрьме и в конце концов был отпущен, так как в отношении него действительно не было никаких материалов. Ясно, что он пал жертвой чьей-то грязной интриги.

— Было бы интересно узнать, каково ваше отношение к приказу наркома обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 года.

— Этот известный сталинский приказ, в обиходе называвшийся «Ни шагу назад!», оказал огромное влияние на ход военных действий, поэтому ваш интерес к нему вполне оправдан.

Лично я испытываю к нему двойственное отношение.

С одной стороны, он как бы подставил под удар военных контрразведчиков, потому что именно особисты полностью возглавили деятельность заградительных отрядов, направленных в тыл действующих армий и боровшихся против паникеров, дезертиров, изменников и вражеских шпионов. Особый отдел поэтому приобрел как бы карательные функции, вследствие чего многие бойцы, не знавшие сущности работы военной контрразведки, стали побаиваться особых отделов, считать их сугубо репрессивными органами. Другими словами, с выходом приказа № 227 отношение к нам в войсках сильно изменилось.

С другой стороны, полностью признавая довольно жестокий характер сущности этого приказа, нельзя не отметить, что он сыграл серьезнейшую стабилизирующую роль в нормализации боевой обстановки на нашем фронте. Практически полностью прекратились случаи массового бегства солдат в тыл с передовой. Трудно не согласиться с тем, что в тяжелейших условиях Сталинградской битвы это было крайне важно.

Приказ сдержал смятение даже в сфере высшего руководства. В. И. Чуйков уже после войны мне сам рассказывал, как он в тяжелейшую минуту битвы за Сталинград однажды сам дрогнул и вместе со своим штабом хотел было перебраться на другой, безопасный берег Волги.

— Уже сели мы в лодку, — вспоминал Чуйков, — собрались отплывать, но в последнее мгновение я передумал. Я просто представил, что потом сделает со мной Селивановский в соответствии с приказом № 227.

Исходя из всего этого, я считаю, что такой приказ был необходим. Он был вынужденной и суровой, но правильной мерой.

— Николай Николаевич, что бы вы пожелали сегодняшним и завтрашним чекистам?

— Что может пожелать старый солдат молодым воинам? Конечно же самой святой любви и верности нашей Родине! Сейчас она попала в беду, в сердцах и душах многих людей царит сумятица. Думаю, что корень зла заключается в том, что мы в одночасье позабыли и позабросили идеалы, за которые умирали миллионы наших сограждан на полях Гражданской и Отечественной войн. Идеалы — это ведь стержень человеческого духа, а его-то у многих теперь и нет. Поэтому чекисты, как представители лучшей части нашего народа, должны делать все, чтобы вернуть эти идеалы. И тогда снова вернутся на нашу землю мир, спокойствие и вера в завтрашний день!

Интервью взято в октябре 1990 г.

Б. В. Гераскин

Смерть шпионам!

Гераскин Борис Васильевич (1921–2015)

Генерал-майор (1967)

С 1940 г. служил в пограничных войсках НКВД, с 1943 г. — в военной контрразведке, служил в центральном аппарате ГУКР СМЕРШ (затем 3-го Главного управления МГБ — КГБ). С 1959 г. — начальник ОО КГБ по 18-й гв. Армии (Германия), с 1964 г. — начальник ОО КГБ по Закавказскому военному округу, с 1972 г. — заместитель начальника Управления особых отделов КГБ по ГСВГ, с 1979 г. — начальник факультета Высшей краснознаменной школы КГБ им. Ф. Э. Дзержинского. С 1987 г. в отставке.

Почему возникла необходимость в образовании Главного управления Смерш в системе Народного комиссариата обороны именно на переломном этапе войны? Каковы были структура, кадры, задачи и механизм действия нового органа? Какой вклад в победу над фашистской Германией в Великой Отечественной войне внесли военные контрразведчики?

Прежде чем ответить на поставленные вопросы, следует подчеркнуть, что органы Смерша — пожалуй, одна из самых малоизвестных для широкого читателя страниц истории советских специальных служб. За годы, истекшие после Великой Отечественной войны, в средствах массовой информации никаких значимых материалов или документов об их деятельности не публиковалось. Такой плотный покров таинственности породил не только заблуждения, но и домыслы об органах Смерша.

Б. В. Гераскин

Некоторые отечественные авторы именуют их «истребительной конторой», «черной кухней Абакумова», ничего, кроме жестокости и насилия, в работе Смерша не видят. Еще больше несуразицы содержится в иностранных публикациях, очевидно, берущих для себя за первооснову различного рода «мемуары» и «воспоминания» изменников и предателей, бежавших из Советского Союза.

В подобных «трудах» обычно искажены обстоятельства и причины возникновения органов Смерша, их задачи, допущены неточности в рассмотрении структуры и направленности деятельности, утрируются отношения с военным командованием, допускаются и другие ошибки. Такого рода искажения можно найти, например, в «Энциклопедии шпионажа» авторов Норманна Полмара и Томаса Б. Аллена, в книге английского историка Алона Буллока «Гитлер и Сталин» и других.

Необходимо напомнить и о том, что образование органов Смерша в истории военной контрразведки являлось уже второй попыткой «вмонтировать» ее в систему Наркомата обороны, подчинить военным. Первая, неудачная, имела место накануне Великой Отечественной войны. Тогда ЦК ВКП (б) и СНК СССР своим решением от 8 февраля 1941 года преобразовали Особый отдел НКВД в Третье управление НКО. Такое же управление создавалось при Наркомате военно-морского флота. Особые отделы военных корпусов, войсковых и флотских соединений реорганизовывались в третьи отделы (отделения) НКО и НКВМФ.

По оперативно-розыскной работе третьи отделы (отделения) подчинялись только вышестоящим органам военной контрразведки, а по остальным вопросам служебной деятельности замыкались на командующих военными округами, флотами, корпусами и командирах соответствующих соединений. В результате такого двойного подчинения в управление военной контрразведкой вносилась децентрализация.

Уже 17 июля 1941 года пришлось отменить это ошибочное решение. Государственный комитет обороны вновь преобразовал третьи отделы НКО в особые отделы и передал их вместе с органами Народного комиссариата госбезопасности в структуру НКВД СССР. Для руководства контрразведывательной работой в советских вооруженных силах ГКО образовал в НКВД Управление особых отделов.

Конечно, подобные ведомственные реконструкции не могли не сказаться отрицательно на работе военной контрразведки. На советской земле уже полыхало во всю силу пожирающее пламя сражений, наступили самые неудачные для нас недели начала войны, а контрразведка пребывала в стадии реорганизации, что тормозило быстрый переход ее в режим работы военного времени.

Теперь, после необходимых, на мой взгляд, пояснений, ответим на вопрос об обстоятельствах и причинах образования органов Смерша.

Шла весна 1943 года… Война, развязанная фашистской Германией и ее сателлитами против Советского Союза, продолжалась уже двадцать тяжелых месяцев с небывалым ожесточением. К этому времени остался позади самый трагический для нас период войны. Отступая под напором врага и самоотверженно сражаясь, Красная армия оставила Молдавию, Прибалтику, Белоруссию и Украину. Фашистские полчища вплотную подошли к Москве, блокировали Ленинград.

Однако нацистские вожди и спецслужбы Германии проявили неспособность правильно оценить сложившуюся обстановку на фронте, а самое главное — состояние советского военно-промышленного потенциала и поторопились уже в октябре 1941 года протрубить на весь мир об одержанной победе. Они заявили, что военные задачи на Востоке решены, с Россией покончено навсегда.

Однако смертельная угроза, нависшая над страной, сплотила народы Советского Союза, а организаторская деятельность партии и правительства превратила государство в монолитный военный лагерь. Жизнь и война для народа слились в единое целое. Армия мужала в ожесточенных боях, набиралась опыта и сил. Это позволило не сломаться, выстоять и переломить смертельно опасный ход военных событий.

Красная армия, перейдя от жесткой обороны к наступательным действиям, нанесла сокрушительные удары по немецким войскам под Москвой и Сталинградом, буквально вырвала инициативу боевых действий у врага.

Поражение фашистских захватчиков впервые с начала Второй мировой войны развеяло миф о непобедимости немецкой армии, привело к срыву основных целей плана «Барбаросса», в том числе молниеносной войны против Советского Союза. И все же путь к окончательной победе над врагом предстоял еще долгий и трудный.

Немецко-фашистская армия оставалась сильной, боеспособной, рассчитывавшей восстановить свои силы и взять реванш за понесенные поражения. Продолжали активно и изобретательно действовать и военно-разведывательные службы немцев. Нельзя забывать и о том, что военное производство в Германии к 1943 году достигало своего наивысшего уровня.

В рассматриваемый период значительная часть советской территории продолжала оставаться оккупированной. Хотя союзники по войне — США и Великобритания оказывали нам военную и другую помощь, открытие второго фронта в Европе затягивалось. Основную тяжесть кровавого противостояния Советскому Союзу приходилось нести на своих плечах.

Новая военно-политическая обстановка, сложившаяся после перелома в ходе Великой Отечественной войны, поставила перед советскими вооруженными силами задачи большего значения: не упуская стратегической инициативы, наращивая мощь ударов по группировкам врага, окончательно изгнать захватчиков с нашей земли, оказать помощь в освобождении народам Европы, совместно с союзниками сокрушить гитлеровскую Германию и принудить ее к безоговорочной капитуляции.

Задачи подобного масштаба требовали качественно нового уровня организации и контрразведывательной защиты советских вооруженных сил. Оптимальный путь для достижения этой цели шел через объединение усилий по руководству обороной государства и обеспечению безопасности армии и флота в единое целое, к созданию мощного и динамичного контрразведывательного органа, призванного аккумулировать в себе накопленный опыт агентурно-оперативной работы начального и переломного периодов войны, органа, способного решительными действиями сковать и окончательно похоронить подрывные замысли военно-разведывательных служб фашистской Германии против Красной армии. Сталин как Верховный главнокомандующий, наверное, раньше других понял назревшую необходимость реорганизации Управления особых отделов, действовавшего в системе НКВД. Уже с конца 1942 года он вынашивал планы создания нового контрразведывательного органа. Когда у него вырисовались контуры замысла, он собрал начальников отделов фронтов. На совещании обсуждались проекты положения, структуры и штатов задуманного органа. Встал вопрос и о его названии. Высказывались различные мнения, но остановились на предложении Сталина — именовать вновь создаваемую контрразведывательную службу «Смерть шпионам», сокращенно Смерш.

Подготовительная работа по реорганизации военной контрразведки завершилась постановлением Совнаркома СССР № 415–138сс от 19 апреля 1943 года. Постановление предусматривало изъятие из системы НКВД СССР Управления особых отделов и подчиненных ему органов, образование на их базе Главного управления контрразведки Смерш и передачу его в подчинение Наркомата обороны СССР. Таким образом родилась новая контрразведывательная служба — Смерш. Его крестной матерью явилась священная война с фашистской Германией.

Были ли субъективно, внутренне готовы к таким крутым преобразованиям сами особые отделы? Несомненно. В жестких схватках с немецким абвером они закалились и окрепли, накопили большой опыт контрразведывательной работы в специфической обстановке фронта, оборонительных и наступательных операциях.

В трагических условиях начального периода войны особые отделы в борьбе со спецслужбами Германии вынуждены были ограничиваться преимущественно оборонной, защитной тактикой. Они ловили заброшенных противником шпионов и диверсантов, подвергали проверке выходцев из плена и окружения, занимались поиском паникеров, провокаторов и трусов в войсках, оказывали помощь командованию в наведении строгого порядка в воинских частях и прифронтовой зоне. Обстановка отступления армии, утраты управления войсками, непредсказуемости развития событий, повторяющихся окружений, больших потерь в людях, в том числе и среди сотрудников особых отделов, а нередко и неразбериха не позволяли органам контрразведки сосредоточиться на главных задачах, сделать большее.

С переходом инициативы в боевых действиях к Красной армии, перелома в ходе войны все более наступательный характер стала принимать и борьба органов военной контрразведки с немецко-фашистскими спецслужбами.

Ведомственное переподчинение военной контрразведки и ломка ее структуры в самый разгар Великой Отечественной войны явились смелым и, как показало время, дальновидным шагом, полностью себя оправдавшим. Это именно тот случай, когда известную пословицу «на переправе коней не меняют» жизнь опровергла. Совнарком также учел ошибку первой попытки ввести военную контрразведку в систему НКО в 1941 году. Двойственность подчинения исключалась, так как начальник Главного управления контрразведки Смерш одновременно являлся и заместителем наркома обороны СССР.

Переподчинение военной контрразведки Наркомату обороны максимально приблизило армейских чекистов к командованию и политорганам, укрепило связь и взаимодействие между ними, обеспечило оперативность и гибкость в решении задач защиты безопасности войск на фронте и в тылу. Значительно ускорилось решение служебных вопросов, прохождение документов и оперативной информации в результате прямого выхода начальника главка на Верховного главнокомандующего. Трудно переоценить, насколько важны были эти изменения и для военной контрразведки, и для командования в решающий период войны.

Структура Главного управления контрразведки Смерш (ГУКР НКО Смерш) предусматривала четкое распределение служебных полномочий и обязанностей, максимально учитывала потребности военного времени, была удобной для управления. Аппарат Смерша состоял из одиннадцати отделов и дополнительно к ним отдела кадров, административно-хозяйственной службы и секретариата, в свою очередь, при необходимости делившихся на отделения. Каждый из отделов отвечал за работу на конкретном направлении: контрразведывательная защита Генштаба и центральных органов Наркомата обороны, розыск агентуры противника и ведение радиоигр, организация зафронтовой работы, руководство подчиненными органами, следствие, работа среди военнопленных, учет и статистика, а также проведение оперативно-технических мероприятий, наружного наблюдения, обысков и арестов.

Одной из особенностей структуры главка, учитывавшей состояние войны, являлось наличие при его руководителе института помощников, состоявшего из сотрудников, как правило, в звании генералов. Они выполняли кураторские функции в отношении деятельности управлений контрразведки Смерш фронтов. Напомню, что в июле 1943 года с учетом стратегической обстановки имелось двенадцать фронтов, а на завершающем этапе войны их осталось восемь.

Как вытекает из рассмотренной структуры, аппарат Смерша имел в своем арсенале все необходимые оперативные и технические средства, позволявшие автономно и быстро, без бюрократических проволочек решать весь сложный комплекс контрразведывательных и разведывательных задач, ни у кого и ничего не прося.

С учетом подчинения военной контрразведки Народному комиссариату обороны в аппарате Смерша вместо партийного комитета был образован политотдел. Он состоял всего из двух человек: начальника — полковника Сиденькова, пришедшего в контрразведку из бронетанковой академии, и секретаря-машинистки.

Штат аппарата главка Смерша с учетом масштабов Великой Отечественной войны, противостояния военной контрразведке значительных сил германских спецслужб являлся сравнительно небольшим, компактным и мобильным — насчитывал 646 человек. В аппарате хорошо сочетались кадры зрелых профессионалов, офицеров, прошедших испытания в сражениях начального периода войны, и рвущейся в бой молодежи.

На должностях оперативного и технического состава довольно успешно служило немало женщин. Многие из них имели офицерские звания. Заместителем начальника отдела кадров, например, работала полковник Егорова.

Сотрудники Смерша имели общевойсковые звания и носили форму армейского образца.

Начальником ГУКР НКО Смерш Совнарком назначил В. С. Абакумова, тридцатипятилетнего контрразведчика-профессионала. Заместителями Абакумова были утверждены П. Я. Мешик, Н. Н. Селивановский и И. Я. Бабич, а несколько позже И. И. Врадий. До прихода в аппарат Смерша Селивановский и Бабич, соответственно, руководили особыми отделами Южного и Северо-Западного фронтов.

Размещался личный состав аппарата Смерша главным образом в доме два на площади Дзержинского, ныне Лубянской, занимая четвертый и седьмой этажи.

Совнарком СССР поставил Смершу ответственные задачи: вести борьбу со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной армии; принимать необходимые агентурно-оперативные и другие (через командование) меры, обеспечивающие непроницаемость линии фронта для шпионских и антисоветских элементов; бороться с предательством и изменой Родине, дезертирством и членовредительством на фронте и в частях; осуществлять проверку военнослужащих и других лиц, бывших в плену и окружении противника; выполнять специальные задания народного комиссара обороны.

Свои задачи военная контрразведка решала в тесном взаимодействии с подразделениями органов государственной безопасности, Наркоматом внутренних дел, пограничниками и партизанским движением.

Руководители и сотрудники органов Смерша в центре и на местах представляли единое целое со всей системой Наркомата обороны, строго руководствовались воинскими уставами, наставлениями и ведомственными приказами, постоянно поддерживали дисциплину, порядок и субординацию. Сотрудники, сражавшиеся на фронтах, несли на себе все тяготы и лишения войны, нередко непосредственно участвуя в боевых действиях. Органы военной контрразведки и армию объединяла, сплачивала единая цель — быстрее одолеть гитлеровских захватчиков, добиться окончательной победы. В целом, реформа военной контрразведки прошла организованно, быстро и безболезненно.

* * *

Прошло более шестидесяти лет с образования органов Смерша. Давно их деятельность ушла в историю. Не стало Советского Союза. Изменились Россия и ее специальные службы. И все же иногда задают вопрос: «Был ли оправдан риск реорганизации военной контрразведки в самый разгар войны с фашистской Германией? Не было ли ошибкой переподчинение контрразведки Наркомату обороны?». Думается, что на этот вопрос уже дала ответ сама история — итоги Великой Отечественной войны. Они подтвердили разумность и своевременность реформы военной контрразведки. Органы Смерша действовали против абвера и других гитлеровских спецслужб высокоэффективно. Поэтому нельзя исключать, что при возникновении острых ситуаций подчинение контрразведки военному ведомству может оказаться целесообразным.

Эффективность работы советской контрразведки вынуждены признать и потерпевшие поражение генералы фашистского вермахта и абвера. Бывший начальник Генерального штаба вооруженных сил Германии Вильгельм Кейтель на поставленный вопрос: «Какими разведывательными данными о Советском Союзе вы располагали до войны и в ходе ее и из каких источников эти данные поступали?» ответил: «До войны мы имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной армии, получаемые от нашего военного атташе. В ходе войны данные от нашей агентуры касались только тактической зоны, мы ни разу не получили данных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных действий».

Один из бывших руководителей абвера, правая рука адмирала Канариса генерал-лейтенант Пиккенбрук, оказавшийся в советском плену, в своих показаниях писал: «…Необходимо заметить, что за все время моей разведывательной работы против СССР военная разведка не выполнила поставленных перед нею задач. Это зависело не от плохой работы германской разведки, а от хорошей советской контрразведывательной работы, высокой бдительности не только военнослужащих Красной армии, но и гражданского населения».

Эти и другие показания бывших высокопоставленных нацистов еще раз подтверждают, что в годы Великой Отечественной войны армейские чекисты сумели создать эффективно действующую систему контрразведывательных мер, надежно защитившую Красную армию от подрывных действий секретных служб фашистской Германии.

И. А. Чернов…

Еще сравнительно молодой генерал-полковник

Чернов Иван Александрович (1906–1991)

Полковник

С 1928 г. служил в войсках ОГПУ, с 1931 г. — в центральном аппарате Особого отдела ОГПУ — ГУГБ НКВД СССР. В 1937–1941 г. — в Разведывательном управлении Генштаба РККА. С сентября 1941 г. — заместитель начальника, начальник отделения 1-го отдела (по центральным органам Наркомата обороны и Генштаба) Управления особых отделов, с апреля 1943 г. — начальник секретариата ГУКР СМЕРШ, с мая 1946 г. — начальник секретариата 3-го Главного управления МГБ СССР, в октябре 1946 — июле 1951 г. — начальник секретариата МГБ СССР.

В декабре 1951 г. репрессирован, приговорен к 15 годам заключения. В 1966 г. освобожден. В 1992 г. посмертно реабилитирован Главной военной прокуратурой РФ.

…Происхождения я самого что ни на есть пролетарского, в органах с 1932 года, после школы НКВД был на оперативной работе. В 1936 году проводил операцию в Китае — нужно было через Монголию доставлять оружие для воинских частей Мао Цзэ-Дуна в Яньани. А потом японцы напали на Китай, Чан Кай-Ши обратился к нам за помощью, Мао сблизился с Гоминданом, и наша работа утратила смысл. Тогда Берзин возбудил ходатайство перед Ежовым о моем переводе в Разведупр РККА — так я попал туда. Перед войной был помощником начальника Отдела специальных операций в Генштабе, по-прежнему занимался там Китаем, а в сентябре 1941 года подал рапорт о направлении в действующую армию.

Вызвали меня в Управление особых отделов к Абакумову. Тот поглядел на меня в упор и говорит: «Вы отстали от чекистской жизни, будете замначотделения, большего дать не можем». А я в звании старшего батальонного комиссара, три шпалы в петлице. Но раз идет война — разве можно отказаться?

С наступлением холодов перебрался я на Лубянку, там оставалась группа управленцев и небольшая часть оперативного состава — основные силы были эвакуированы в Куйбышев. Работали днем и ночью, спали когда придется, урывками, а мылись во Внутренней тюрьме, где был душ. Эх, кабы знать, что через десяток лет меня…

В. С. Абакумов

Не прошло и полгода, как меня сделали начальником отделения, а в апреле 1943 года, вскоре после создания ГУКР «Смерш», — назначили начальником Секретариата. Я отнекивался, объяснял, что мне нравится оперативная работа, но Абакумов был непреклонен: «Нравится, не нравится — это не разговор!». По правде говоря, не тянуло меня туда потому, что Бровермана, прежде ведавшего Секретариатом, оставили там на должности зама. Он расставлял людей, был у них в чести, а тут пришлось опуститься ниже. Человек, может, затаил обиду, как с ним работать? Но ничего, сработались, в основном, думаю, по той причине, что не пересекались: он занимался своим делом — готовил информацию для Ставки Верховного Главнокомандующего, а я обеспечивал остальное.

С тех самых пор и пришлось мне вплотную сталкиваться с Абакумовым. Виктор Семенович хоть и был молодой, а пользовался большим авторитетом, в ГУКР «Смерш» его очень уважали. Основное внимание он уделял розыскной работе, знал ее хорошо, и велась она активно. Начальников управлений в центре и на фронтах жестко держал в руках, послаблений никому не давал. Резковат — это да, бывало по-всякому, а вот чванства за ним не замечалось. Наоборот, если случалось ему обидеть кого-то, он потом вызывал к себе в кабинет и отрабатывал назад. По себе знаю: начнет иногда ругать при посторонних, чтобы те почувствовали ответственность, а ночью выберет минутку и скажет — не обращай внимания, это нужно было в воспитательных целях.

Кончилась война, Абакумова назначили министром госбезопасности вместо Меркулова, а я остался в ГУКР «Смерш». Прошло месяцев семь, точно не помню, я тогда в отпуск собирался, путевку получил в Кисловодск, и вдруг — вызов к Абакумову. Являюсь, а он мне говорит: «Выходи на работу начальником Секретариата МГБ». Я стал по стойке смирно и — «Слушаюсь товарищ генерал-полковник!». Приступил к работе, а там — опять Броверман варит свою «кухню», готовит докладные записки Сталину.

Работать приходилось много, документооборот в министерстве куда больше, чем в ГУКР «Смерш». Абакумов — он требовательный, нетерпимо относился к любым проявлениям небрежности, безграмотности, а я каждый день докладывал ему почту: письма, правительственные поручения, шифровки, записки по «ВЧ». Обычно принимал он меня в конце рабочего дня, часов в 5 утра, а доклад длился минут сорок-пятьдесят. После этого шел я домой — отоспаться, а в десять ноль-ноль снова был на работе. Крутился до вечера, в интервале между девятнадцатью и двадцатью двумя удавалось подремать часок-другой, а ночью вновь готовился к докладу. И так все пять лет…

А. К. Зиберова

Оперативница Центра

Зиберова Анна Кузьминична (1921–2013)

Капитан

С 1942 г. работала в центральном аппарате Управления особых отделов НКВД, ГУКР СМЕРШ и 3-го Главного управления МГБ СССР, с декабря 1952 г. — в отделе контрразведки МГБ — особом отделе КГБ по Московскому округу ПВО. 1 ноября 1955 г., в связи с организационно-штатными мероприятиями уволена с военной службы, продолжила работу в качестве гражданской служащей на должности старшего инспектора. С 1980 г. на пенсии.

20 ноября 1942 года я приступила к работе в 10-м отделе Управления особых отделов НКВД СССР. В этот день помощник начальника отделения Иван Федорович Зернов предупредил сотрудников, что он сейчас приведет новенькую, чтобы все задержались, а когда познакомятся, тогда можно и разойтись по заданиям. Привел меня на конспиративную квартиру на улице 25-го Октября. Когда я туда вошла, все уже построились и стали со мной знакомиться.

В отделе было два отделения: «наружка» и «установка». Я была зачислена в «установку», где и проработала до середины декабря 1952 года. В нашем отделении женщин было две-три, а остальные — мужчины, старше меня лет на десять-пятнадцать, главным образом малограмотные, пришедшие в органы по путевке райкома комсомола с фабрик и заводов. Но коллектив был очень дружный, что еще больше привлекало к работе.

Кроме этих двух отделений имелась группа обыска и ареста. В ней было двое мужчин: Антропов и Булеха, высокие, плотные, здоровые.

Были у нас еще большой гардероб и фотомастерская, в которой работали ребята, которых мы называли чудо-мастерами. Там работала только одна девушка, Аня Савельева, проживавшая в Покровском-Стрешневе, с ней мы были в дружеских отношениях. Гардероб в отделе был очень богатый, но я, наверное, воспользовалась им лишь однажды, когда мне в ходе задания понадобилась телогрейка. Когда оперсоставу наружного наблюдения необходимо идти в ресторан (а это случалось часто), они бежали в гардеробную и выходили оттуда такими красивыми, шикарно одетыми, что можно было любоваться. Никто бы и не подумал, что они работают в органах. В эти вечера выезжали в ресторан и начальники групп для поддержки и помощи сотрудникам. Деньги на ресторан выдавались минимальные, хватало на бутерброд и бутылку воды, но и об этом писалось объяснение в бухгалтерию. Иногда «наружке», когда все они были задействованы, помогали и мы, «установщики».

Вспоминаю, как однажды поздно вечером ехали мы по Кутузовскому проспекту, рядом с шофером сидел старший группы наружного наблюдения. Тpaсса и в те времена являлась правительственной, и когда нас пытались остановить за превышение скорости, то наш сотрудник поднимал три пальца и нас нигде не останавливали.

Все водители в отделе были аттестованы, с них спрашивали так же строго, как и с нас. Помню только одного шофера, Петра Лукашенко, который перешел в наше отделение, а затем, если не изменяет память, в 1952 году — в 7-е управление МГБ. Он часто ездил в Марьину Рощу, возил домой Женю Петрову. Хотя Женя всегда говорила, что не боится никого в Марьиной Роще, но полковник Збраилов считал, что отвечает за жизнь своих сотрудников, поэтому будет спокоен только тогда, когда ее доставят домой. Такую ответственность он чувствовал за всех нас!

Вечером того же дня, 20 ноября, привезли зарплату, всем выдали, и наш начальник финансов кричит: «Харитонова!» А я молчу, не думала, что это меня зовут, знакомлюсь с «установками», которые уже отписаны за день работы офицерами. Опять слышу: «Харитонова!» Я подумала, что у кого-то такая же фамилия, как у меня. И. Ф. Зернов говорит, что меня вызывают получить зарплату. «Но я же еще не работала», — отвечаю.

Оказывается, зарплату выдавали один раз в месяц, двадцатого числа, и этот день называется до сего времени днем ЧК. Мне выдали зарплату за десять оставшихся дней месяца. И я узнала, что моя зарплата — 900 рублей. Когда пришла домой и сказала об этом маме, та ахнула. А когда мама сказала отцу, он загоревал: «Мать, Аня пошла по плохой дорожке!» Так он подумал потому, что его зарплата в то время составляла 300 рублей, хотя работал он с утра до вечера, весь день был на улице, сам даже баллоны с газом носил.

* * *

Анатолия вызвал на беседу заместитель начальника моего отдела Алексей Васильевич Миусов, коротко рассказал о моей работе, просил не беспокоиться обо мне, что я, если это будет необходимо, могу задерживаться на работе и сутками. Анатолий никогда не ревновал меня, так как я не давала никаких поводов, поэтому я спокойно работала, а он летал над Москвой и Подмосковьем, сбрасывал листовки, летал в тыл к немцам. Обстановка в Москве была напряженной, каждый день и ночь бомбили, поэтому по утрам Анатолий звонил мне на работу, узнавая, жива ли я.

Прилетая в Москву, Анатолий часто говорил, что находиться здесь гораздо опаснее, чем на фронте. Во время воздушных налетов, когда немецкие самолеты прорывались к городу, люди бежали в укрытия, в метро. В 1943 году я была беременна Валерой, поэтому мужчины выгоняли меня из «конспиративки», заставляли отсиживаться в метро, а сами оставались на месте. Тогда я шла на станцию метро «Площадь Дзержинского». Там, где был эскалатор, сделали деревянные поручни, за которые можно было держаться. Вся толпа спускалась вниз по лестнице, подталкивая друг друга. Внизу на платформе дежурили санитары, молодые девушки раздавали деревянные раскладушки с натянутым брезентом. Все их брали и шли в туннель, где тускло мерцал свет, посередине прохода стояли раскладушки. Из глубины туннеля слышался плач, иногда рыдания. Вот здесь действительно было страшно, легче было остаться на улице, но оттуда всех загоняли в метро.

На площадях и пустырях нарисовали здания, построили макеты заводов и деревенских домов для дезориентации немецких летчиков. Над городом парили аэростаты. В 1941 году Гитлер заявил, что намерен уничтожить столицу Советского Союза. Под Можайск даже был доставлен эшелон с норвежским красным гранитом, предназначенным для пьедестала памятника фюреру в Москве. Впоследствии этот гранит был пущен на облицовку ряда домов на улице Горького, например здания рядом с Центральным телеграфом.

Как я уже писала, Анатолий почти каждый день летал, так как за эти полеты он получал свободные часы и проводил их со мной. Но меня не всегда отпускали с работы, и он, повидавшись со мной, иногда даже просто на улице, уезжал обратно на аэродром, в свою воинскую часть.

Я очень хотела иметь ребенка, но Анатолий был против, мотивируя тем, что в то время летчики погибали десятками. Он сказал мне: «Если что случится со мной, тебе будет очень тяжело, так как ты не приспособлена к жизни: тихая, скромная, за себя постоять не можешь, тебе никто не сможет помочь, потому что и родители уже старые». Я ему отвечала: «У тебя много друзей, они всегда помогут мне и нашему ребенку». И тогда он сказал мне то, что я запомнила на всю жизнь: «Друзья — пока я жив, не будет меня — не станет и друзей».

Так впоследствии все и произошло. Первое время они приезжали часто, а потом стали приезжать все реже и реже. Я ничего не хочу сказать о них плохого, все были дружные, хорошие ребята, многие из них, к сожалению, погибли. Летчик Покровский (имени его не помню) однажды приехал, играл с Валериком, а на прощание сказал мне: «Я знаю, что вы любите Анатолия, но прошу вас после войны, когда ваша боль немного утихнет, выйти за меня замуж». Анатолий рассказывал мне обо всех, с кем дружил в воинской части, говорил, что Покровский, бывало, выпьет стакан водки и летит, куда ему прикажут. Погиб он вскоре после Анатолия, посмертно получил звание Героя Советского Союза.

Я все-таки забеременела: до родов отпуск был двадцать восемь суток и тридцать два дня после родов. В то время Анатолий часто приезжал домой. Мы жили с моими родителями на Мясной Бульварной улице. Когда он бывал дома, мы ходили в кино, театр, на концерты, он очень любил оперетту, и мы чуть ли не в каждый его приезд ходили в сад «Эрмитаж» на «Сильву». И в день рождения Валеры он потащил меня на эту оперетту. Там у меня начались боли, схватки, и после первого акта Анатолий на такси отвез меня домой, предупредив, что ночью вылетает через линию фронта, но летит первым пилотом и беспокоиться мне незачем. Он и раньше говорил, что если летит первым пилотом, то с ним ничего плохого не случится: он знает дорогу и все, что его ожидает. У нас дома в этот день был мамин брат, дядя Митя, он подтрунивал надо мной, что я рожу богатыря-летчика. А у меня боль все больше и больше! Тогда мы с мамой собрались и пошли в родильный дом имени Клары Цеткин в Шелапутинском переулке. Родила я Валеру на рассвете, а ночью прислушивалась к шуму самолетов, так как знала, что должен лететь Анатолий.

Беспокоилась и о маме, не зная, как она дойдет домой. Ведь еще с 19 октября 1941 года в Москве и прилегающих районах было объявлено осадное положение, действовал комендантский час. Потом мне мама рассказала, что ее по дороге несколько раз останавливал патруль, и она, показывая мою одежду, которую несла в руках, объясняла, что отвела дочь в родильный дом. Анатолий на следующий день узнал, что я уже родила. Спросил у моей подруги Зины, кто родился. Та решила его разыграть и отвечает: «Две девочки». Он замолчал. Ввидя, что он помрачнел, продолжает: «Да нет, девочка и мальчик». Анатолий отвечает: «Это уже лучше». Зина засмеялась: «Поздравляю с сыном!» Анатолию, как мне потом рассказывали, от радости хотелось плясать. Он мечтал о сыне, похожем на меня, хотя сын — вылитый отец.

Анатолий числился в 46-м гвардейском Таманском полку, которым командовала Герой Советского Союза Марина Раскова. Летали на легких У-2, или, как их называли, «кукурузниках». Эти машины из-за тихоходности и слабого вооружения казались вроде бы легкой добычей для истребителей, однако малая высота давала им другое преимущество: они появлялись неожиданно, и немцы не успевали их сбить. Немцы презрительно называли У-2 «кофейной мельницей», «русфанер», «ночной ведьмой», но за уничтожение такого самолета их командование давало Железный крест и 5 тысяч марок.

Первое время Анатолий, летая на У-2, сбрасывал листовки с фотографиями руководителей рейха и соответствующими ядовитыми комментариями. Больше всего сфотографирован был Геринг: на отдыхе в своем замке, на охоте и так далее. Листовки сбрасывали и над Москвой, и над Подмосковьем — в немецкие окопы. Анатолий оставлял листовки и мне, чтобы я разбрасывала их по Москве. Изредка его отправляли отдохнуть в Москву, но меня с работы не отпускали. Однажды он приехал очень расстроенный. Оказывается, в Белоруссии в тыл врага надо было выбросить молодую девушку, лет восемнадцати. Она перед броском бросилась на шею Анатолия и сказала, что, обнимая его, прощается с Родиной. Это сильно подействовало на него, он сказал, если немцы победят, то он в России не останется, а перелетит со мной в Америку и все равно будет убивать нацистов, которые разбили нашу жизнь.

Позже Анатолий стал летать на больших американских самолетах «Дуглас», их отряд специально отправляли на переучивание в Сибирь. С того времени он летал только через линию фронта, главным образом в партизанские отряды. За несколько месяцев до его гибели я видела сон: в нашей комнате много-много граммофонных пластинок, и вдруг они падают и разбиваются пополам, ни одной целой не осталось. Проснулась. Рассказала сон маме и приятельнице, они сказали, что это не к добру. Тогда я совсем потеряла покой, умоляла Анатолия не летать часто в партизанские отряды, обещала, что сама по возможности буду приезжать к нему и привозить Валерика. Но он все равно летал и летал.

30 мая 1944 года он позвонил и сказал, что завтра улетает в Белоруссию, к партизанам, а затем дней десять будет дома. Вечером я уложила спать Валеру, родителей, а сама никак не могла заснуть, сидела за столом и читала. В ту ночь разбушевалась страшная гроза. Проснулась мама, стала молиться, а я встала к окну и смотрела на грозу.

Анатолий мог бы не лететь, возвратился бы на аэродром, но экипаж принял решение выполнить задание. Перелетели линию фронта, но дождь заливал костры, которые зажигали партизаны. Несколько часов самолет летал над местом, где надо было сесть, керосин был уже на исходе. И тут самолет попал в эпицентр стихии. Машина потеряла управление, резко пошла на снижение, и вдруг в самолет ударила молния, он загорелся, упал на землю, стал взрываться. Взрывы продолжались почти всю ночь. Только когда все более-менее успокоилось, возвратились партизаны и стали собирать то, что от самолета осталось. В нем летели девять человек, везли боеприпасы и продовольствие для партизан. Из всего, что было, собрали три гроба: кусок серой английской шинели (такую шинель успел получить только один Анатолий, и это все, что осталось от него); женскую грудь (в партизанский отряд летела женщина-врач); кое-какие обрубки и всякие мелочи. Эти гробы похоронили в лесу около деревни Хоросты Ленинского района Белорусской ССР. На могилу поставили дощечку с фамилиями: первым был записан командир воздушного корабля лейтенант Харитонов Анатолий.

Он всегда звонил мне, когда прилетал с задания. Но прошло десять дней, а звонка все не было. Тогда я стала звонить в штаб воинской части, но мне каждый раз говорили, что Анатолия отправили на открытие Второго фронта.

Дней через пятнадцать после его гибели мой начальник отделения подполковник Соколов сказал, что меня вызывают в штаб воинской части. Заныло сердце. Приехала на аэродром, хорошо его расположение знала, а тут вдруг заблудилась. Навстречу идет молодой летчик, спросила у него, как пройти в штаб.

— Вы чья-то сестра? — спрашивает он.

— Я жена Харитонова.

— Это который только что погиб? — уточнил он, но, увидев, что у меня выступили слезы, сразу же убежал.

Я пришла в штаб, где находились командир, его жена. Стали рассказывать мне, что Анатолий улетел на открытие Второго фронта, а я разрыдалась и сказала, что все уже знаю. Они принялись успокаивать, но у меня начался озноб, поднялась температура, и меня перенесли в медицинскую часть, где все рассказали, отдали его вещи, фотокарточки, похоронку и его опечатанный чемодан. Когда вскрыли чемодан, все ахнули: он был полон шоколада, который выдавали пилотам на случай вынужденной посадки. Так как Анатолий не пил и не курил, то табак и водку, что выдавали летному составу, менял на шоколад. Его он берег для меня…

Самолет, на котором летел Анатолий (в этот день он летел вторым пилотом, новый маршрут через линию фронта был ему незнаком), погиб; другие самолеты из-за грозы не вылетели, но катастрофа спасла летчиков от трибунала.

После гибели Анатолия я сильно болела: начались галлюцинации. Увижу на улице летчика, бегу за ним, хватаю за руку, он оглядывается, я вижу, что это чужой человек, отворачиваюсь и убегаю. Пропал голос, и когда меня на партийном собрании принимали кандидатом в члены ВКП(б), я стояла на трибуне, а сказать ничего не могла. Но приняли единогласно. Врачи предлагали направить меня на лечение в психиатрическую больницу. Очень плакала мама: что же будет с Валерой? Мне было двадцать два года, а Валерию — восемь месяцев. Как мы мечтали с Анатолием, что у нас будет много-много детей, и если бы не война, то, наверное, так и было бы!

* * *

Я всегда помню Анатолия и очень жалею, что мало осталось его фотографий. Он был рад, когда в 1943 году ввели погоны, но в форме так и не сфотографировался. Мама отпевала его в церкви, и песочек, который выдал священник, мы похоронили в могиле на Калитниковском кладбище, к моему отцу. Повесили табличку с его фамилией и именем на ограду: кто проходит, читает, значит вспоминает, а для нас он остался вечно живым.

После гибели Анатолия сотрудники окружили меня любовью и вниманием. У моего отца, мы уже знали, прогрессировал рак легких, но он всегда спрашивал у мамы, почему Аня плачет, ни с кем не разговаривает, почему Анатолий не приезжает, почему у нас так тихо. А мы от него все скрывали. Он умер, не зная, что Анатолий погиб. Может быть, и догадывался: просил поднести к нему Валерия, гладил его по головке и все время напоминал, чтобы мама жила со мной, только со мной.

Через некоторое время меня вызвали в финансовый отдел ГВФ, назначили пенсию на Валерия — 634 рубля, так как в личном деле Анатолия из родственников числились только я и сын, а тетя, которая его воспитывала, к тому времени уже умерла. Пр и-мерно через два-три месяца из Орловской области приехала мать Анатолия, пришла к нам, вот тут-то мы с ней и познакомились. Она рассказала, что два ее сына, моложе Анатолия, погибли на фронте еще раньше его, она осталась в деревне совсем одна, решила приехать к дочери Надежде, которая жила в комнате тети (одно время, еще при жизни Анатолия, Надежда жила у нас). Мать Анатолия, Евдокия Васильевна, очень подружилась с моей мамой, поэтому каждый день приезжала к нам, а когда мы переехали на 1-й Аэропортовский проезд, то и неделями жила у нас. Они с Надеждой стали хлопотать о ее прописке в Москве, но, поскольку она приехала с оккупированной немцами территории, в прописке отказали. Вот здесь я впервые обратилась к своему начальнику отдела полковнику Леониду Максимовичу Збраилову с просьбой помочь в этом вопросе. Он знал о моей болезни после гибели Анатолия и все время хотел чем-то помочь, спрашивал: «Хотите, мы комнату вам дадим?» А я считала, что раз мы остались втроем — я, сын и мама, — то нам и нашей двенадцатиметровой комнаты достаточно. В то время наш отдел арестовывал много диверсантов, перебежчиков, и их комнаты доставались отделу, поэтому все наши сотрудники, кто нуждался в жилплощади, были ею обеспечены.

Евдокия Васильевна жила с дочерью, воспитала ее сына и всю жизнь была благодарна мне за все, что я для нее сделала. Надя работала в булочной, затем в кафе, воспитывала сына Алика, помогала растить двух внуков. В 1972 году она очень меня выручила. Дело в том, что у меня после двух хирургических операций был низкий гемоглобин, а предстояло делать третью операцию. Тогда она достала мне большую банку черной икры, которая меня и выручила: подняла гемоглобин. Мы с Валерой и Михаилом Ивановичем хоронили Евдокию Васильевну, а затем и Надежду на Хованском кладбище, по месту их жительства. Когда Алик терял работу, Валера помогал его семье, пока там все не наладилось.

Что означает имя Анатолий? В детстве Анатолий часто замкнут и стеснителен. В отношениях с окружающими спокоен и может найти общий язык с разными по характеру людьми. Если он руководит, то при этом не допустит унижения человеческого достоинства. Анатолий рассудителен, уравновешен и умеет завоевывать доверие женщин. Ему больше нравятся блондинки. Хорошие отношения с родителями жены устанавливаются сразу, с тестем они становятся хорошими друзьями. Так все и было! Знак зодиака — Дева, по восточному гороскопу — Петух.

* * *

Вернусь к началу работы в органах госбезопасности. Мне объяснили, чем занимается контрразведка, какие задачи стоят перед ней. С первых дней войны контрразведчики вели беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами. Противник активно использовал бывших военнослужащих Красной армии, которые под видом побега из плена направлялись для внедрения в боевые подразделения. Эти агенты помимо всего имели задания по ведению пораженческой агитации, распространению провокационных слухов, склонению военнослужащих к переходу на сторону врага и сдаче в плен.

Усвоив основные задачи, я стала привыкать к распорядку отдела. Нам внушили, что каждый сотрудник должен знать только то, что ему требовалось по работе, конспирация была во всем. Мне дали псевдоним «Хаценко» — созвучно с фамилией Харитонова, которую я тогда носила. Все донесения подписывала этим псевдонимом. Выдали оружие — маленький пистолет, не помню, какой системы. Он всегда лежал в моей сумочке и был такой тяжелый, что пробил дно нескольких сумок. Анатолий, приезжая домой, всегда чистил и смазывал его. Вместе с оружием лежала записная книжечка, где я зашифрованно записывала задания, делала небольшие наброски о каждом проверенном объекте.

В 1944 году, еще до гибели Анатолия, на шоссе Энтузиастов двое подростков днем напали на сотрудницу Московского уголовного розыска, у которой пытались вырвать сумочку. Она отчаянно сопротивлялась, но, видя, что силы на их стороне, выхватила из сумки оружие и выстрелила одному в ногу, он упал и остался лежать, а второй убежал. В отделении милиции, когда разобрались, женщину отпустили, сообщив об этом в МУР. И наш Леонид Максимович решил отобрать у нас, женщин, оружие, чтобы за его пропажу нам не попасть под трибунал. Мы сложили оружие в сейф, а брать его с собой могли только с разрешения начальника отдела.

Выдали удостоверение сотрудника НКВД, которое в работе почти не применялось, держали его в сейфе. В целях конспирации нам давали документы, зашифровывающие нас и нашу ведомственную принадлежность. Главным из документов прикрытия являлось удостоверение уголовного розыска, которое выдали всем сотрудникам «установки» и наружной разведки. Другие документы у всех были разные. У меня имелись удостоверения Наркомата среднего образования и работника почты и связи, а иногда срочно выписывали то, что непосредственно требовалось для выполнения конкретного задания.

Сотрудники отдела были молодые, пришли в органы по путевкам из райкомов комсомола, с заводов, фронта. Чтобы узнать, с чего начинать нашу работу, ко мне прикрепили на полмесяца Веру Канзинбаеву, которая работала в «установке». Походила она со мной всего дней пять, показала, как работать с домовой книгой, ориентироваться с бухгалтерскими карточками, подбирать источники для сбора сведений на объектах. Я быстро все усвоила, у меня принял экзамены Толя Железников, ее муж, и с того времени по заданиям уже ходила одна, ориентируясь на месте, как и что делать. В отделе говорили, что я была очень дотошная, вытрясала от источников все, что им было известно, до самых мелочей. Узнавая о связях объекта, устанавливала их адреса, ездила туда, поэтому мои установки были полные, четкие, я отвечала на все поставленные вопросы оперативного работника, который давал эти задания. И многие оперуполномоченные Управления особых отделов на своих заданиях писали: «Просим исполнить «Хаценко». В отделении «установки» только я одна была с высшим образованием, а потом, 29 апреля 1943 года, начальником отдела был назначен Леонид Максимович Збраилов, у которого тоже имелось высшее образование. Наш отдел был многочисленный — за счет наружного наблюдения. Многие даже и не знали друг друга по фамилии, только в лицо. Когда на отчетно-выборном собрании объявляли состав и говорили, что с высшим образованием — два человека, то раздавались вопросы: «Кто? Пусть поднимутся». Мне приходилось подниматься, поэтому меня все знали.

Режим труда у нас сложился очень суровый, выходных и праздников не было, дисциплина очень строгая. Полковник Збраилов предупредил всех: если заболеешь, то хоть на корточках, но доберись до телефона и сообщи дежурному, что с тобой случилось, где ты находишься, нужна ли какая помощь. Но мы в то время были молодые, весь день и в любую погоду на улице, поэтому почти никто из нас не болел. Во время работы днем звонили дежурному, сообщали, где мы находимся, и если в эти районы поступала «установка», то передавали ее нам, тогда менялся план работы, мы не успевали даже пообедать. Работали напряженно с утра до вечера, не жалея себя. Утром получали задания и расходились по всей Москве. Обеденный перерыв с 17:00 до 20:00. К восьми вечера возвращались на «конспиративку», отчитывались, что сделали задень. Работали до часа ночи. Правда, Збраилов дал указание начальнику отделения отпускать меня домой, как только я все напишу, поэтому я уходила в одиннадцать — двенадцать часов вечера, а остальные засиживались до ночи. Начальники же оставались до пяти утра, пока работал И. В. Сталин.

Отдел располагался на конспиративной квартире, а начальник, его заместитель и два секретаря работали в доме два на площади Дзержинского. Сотрудники наружной разведки работали в две смены: утром и вечером. Когда смены менялись, было очень шумно. В «наружке» всегда работали парами, парень и девушка, поэтому почти все переженились, но ни ссор, ни конфликтов не наблюдалось.

Сотрудники «установки» несколько раз меняли свои конспиративные квартиры: улица 25-го Октября, в здании Наркомата Военно-морского флота на Арбате, в районе проезда летчика Серова — это около Мясницкой улицы, Копьевский переулок — позади Большого театра. На всех этих квартирах работала и Евгения Петровна Петрова, моя сослуживица, она пришла к нам в отдел в конце 1945 года, когда вернулась с фронта и родила сына. В большом зале на конспиративной квартире на улице 25-го Октября проходили партийные и комсомольские собрания, проводили совещания, политзанятия и показывали немецкие кинофильмы без перевода, но мы все понимали. Эти фильмы смотрели те, кто освобождался от работы или мог быть вызван на работу «наружкой» и поэтому находился в отделе. Чаще всего просили показать фильм «Ку-палыцица», как мы его назвали. Суть этой картины: очень красивая блондинка моется в большой бочке, а потом выскакивает оттуда совершенно голая. Кто-то сказал, что это жена Гитлера Ева Браун, но потом мы узнали, что это звезда Третьего рейха Марика Рекк. Иногда этот кинофильм крутили всю ночь, стоял хохот, раздавались реплики. Ведь в советское время в кино не показывали обнаженных, а здесь в течение всего фильма мы видели обнаженную блондинку во всех позах.

Зарплата у наших офицеров, я считаю, была хорошая. Выдавали продовольственные и промтоварные карточки, которые мы отоваривали на Большой Лубянке и Кузнецком мосту. Там были длинные очереди, и однажды Валерик потерялся в магазине на Большой Лубянке, так что дежурный по магазину объявил по местному радио, что Валерий Харитонов должен подойти к кассе, где его ждет бабушка…

Когда к нам пришел начальником отдела Леонид Максимович, то, узнав, что я окончила в институте факультет русского языка и литературы, попросил меня вести уроки русского языка для сотрудников нашего отдела. Поэтому после того, как я сдавала свои донесения, я писала с ними диктанты, разбирала ошибки и вообще учила, как писать донесения. Когда же у нас появились выходные дни, то Збраилов сказал мне, что каждый месяц я должна организовывать экскурсии в литературные музеи, на выставки, посещать театры, читать лекции на литературные темы. Еще на первом комсомольском собрании меня избрали председателем культсовета, и я отвечала за всю культурно-массовую работу. С того времени все сорок лет, что я проработала в органах, всегда была ответственной за культурно-массовую работу, являлась членом комсомольского бюро, затем партийного.

Тогда же решили выпускать стенную газету, где я была корректором редколлегии. Газета была очень острой, с карикатурами, но просуществовала она месяцев пять, так как всех членов редколлегии постепенно перевели в другие отделы. В последнем номере стенгазеты нарисовали всех членов редколлегии наподобие знаменитой картины Репина «Запорожцы пишут иисьмо турецкому султану», где вставили подлинные наши фото. Потом каждый вырезал из этой картины себя, и у меня хранится часть этой картины, где я — писарь.

Мы проводили вечера самодеятельности, как же там было весело! Однажды кто-то из выступающих был занят по работе, и пришлось выступать мне с «лезгинкой». Мой танец сфотографировали, снимок поместили в стенгазете, но вскоре кто-то сорвал фото, таким же манером украли еще несколько моих фотографий. Считали, что там я была хороша.

Збраилов часто повторял, что мы, сотрудники органов, всегда должны быть на голову выше других, в курсе всего, что делается в стране. И наш рабочий день начинался с политинформации.

В конце 1943 года к нам в отдел пришло пополнение из Московской контрразведывательной школы, курсанты которой были главным образом из пограничных и внутренних войск. Среди них были Вадим Казанский, Александр Гречанинов, Лука Лукашов и другие. Самым культурным, интеллигентным человеком из них являлся Вадим. Вел себя спокойно, старался не выделяться, в общении был очень прост, интересовался литературой, театром, хорошо знал Москву, много рассказывал о старой Москве, и мы любили его слушать. Он часто рассказывал о своей невесте, впоследствии жене, которую боготворил, ни на кого из наших девчат не обращал внимания. Это был очень порядочный, честный человек, старался помочь всем окружающим, чем только мог. Как-то он вспомнил, что однажды летом, еще до войны, он с товарищами катался на лодке на Пионерских прудах (так тогда именовались Патриаршие пруды), и они защитили девушек, чью лодку пытались перевернуть какие-то два парня. Их задержали и отвели в отделение милиции. Поблагодарив ребят, дежурный стал разбираться с нарушителями порядка, один из которых назвал фамилию другого (Скрябин) и просил позвонить по телефону, где ответили: «Приемная Вячеслава Михайловича Молотова[17]». Милиционер рассказал о том, что произошло, и ему ответили, что сейчас доложат Молотову; через несколько минут передали, что пусть задержанный посидит в КПЗ. Только вечером за парнями пришла машина, один из них оказался племянником Вячеслава Михайловича и жил в его семье. Жители района хвалили Молотова, что он не стал сразу же защищать родственника и наказал хулиганов.

Главное внимание в работе мы уделяли борьбе со шпионажем, поиску и обезвреживанию вражеских агентов, выявлению дезертиров. В 1942–1944 годах несколько раз нас срочно вывозили в лес под Москвой, куда сбрасывали десанты немецких агентов. Впереди нас шли солдаты с ружьями наизготовку, а за ними мы с палками, обшаривали кусты, нет ли там парашютов, рации или каких-то других подозрительных предметов. Об этом хорошо написал Богомолов в своей книге «Момент истины (В августе 44-го…)».

Наш отдел обслуживал в оперативном отношении все военные городки, военные дома, военные гостиницы, находящиеся в Москве и Московской области, и по возможности всех военнослужащих, приезжающих в Москву. Когда проходили военные парады, мы делали «установки» на всех гостей, которых приглашали на трибуны Мавзолея, обеспечивали государственную безопасность. Когда работала в «установке», все праздники я или дежурила в отделе, или находилась на чердаке одного из домов, из окон которого была видна вся Красная площадь. И за все время никаких неприятностей у нас не было.

Как-то раз, это было в 1942 или 1943 году, нас всех по телефону срочно вызвали на Арбат. Оказалось, что по Арбату только что проехал И. В. Сталин; его, как обычно, сопровождали еще две машины. Когда проехала первая из них, то перед машиной Сталина раздался взрыв. Конечно, поднялся шум, прибыло все начальство службы безопасности и правоохранительных органов. Но выяснилось, что это вылетела крышка люка: скопившийся в коллекторе газ сдетонировал при наезде на люк колеса машины. Сталин, когда ему доложили, сказал, что надо предупредить ответственных лиц, чтоб они все проверили, но никого не наказывать.

Летом 1943 года запеленговали рацию в доме на Рождественке. Мне было приказано установить, в какой квартире эта рация и кто на ней работает. Тщательно проверила весь дом, выяснила, что в одной из квартир остановился офицер, приехавший в командировку с фронта. Поселился у своей сестры, которая работала на заводе и часто отсутствовала по нескольку дней. Соседи же уехали в эвакуацию, и этот офицер фактически жил в квартире один. Установили за ним слежку, проверили документы. Все в порядке. И вдруг он передает по рации, что в такой-то день и час он выходит из дома и тогда-то будет переходить линию фронта. Наш отдел приготовился. Я должна была находиться в подъезде и, увидев, что офицер вышел из квартиры, махнуть белым платком в окошко повыше того этажа (стекло из форточки наши ребята заранее выставили). Прибыла я рано, вошла в подъезд и вдруг вижу, что этот офицер уже спускается вниз. Увидев меня, остановился, пропустил, и боковым зрением я замечаю, что он смотрит мне вслед. Прохожу один этаж, второй, третий — он все стоит! Дошла до последнего этажа, стучу в квартиру, захожу и прошу стакан воды. Когда старушка пошла за водой, быстренько выскакиваю обратно и, сняв туфли, спускаюсь к окну. Выдавливаю стекло из форточки, порезав при этом руку (я ведь была на другом этаже), и машу окровавленным платочком. Когда увидела, что со всех сторон к подъезду пошли пары наших сотрудников, то села на ступеньку лестницы и… заплакала. После мне рассказали, что к объекту подошли Антропов и Булеха, наша группа обыска и ареста, заломили руки за спину и втолкнули в подъехавшую машину. Сделано все было молниеносно, так что прохожие не успели даже сообразить, что произошло. Абакумов и Збраилов стояли на углу у Архитектурного института, Абакумов направился вслед за машиной — на Лубянку, а Збраилов подошел к нам, похвалил за четкую работу. Старший группы «наружки» поинтересовался у Збраилова, кто стоял с ним рядом. Когда услышал, что Абакумов, растерялся, что не узнал его, и сказал, что тот все время интересовался, как идут дела, а он послал его на три буквы. «Что теперь мне будет?» — загоревал он. Збраилов засмеялся и ответил, что ничего не будет, так как Абакумов и сам нервничал. Абакумов и Збраилов часто присутствовали при задержании особо опасных преступников.

В 1943 году стал создаваться «ядерный проект» — институт, который тогда именовался «лабораторией № 2 Академии наук СССР» и находился на территории Щукинского военного городка. Ныне это институт имени Курчатова. Вскоре там был установлен атомный реактор. Многие из жителей городка стали устраиваться туда на работу, и я каждый день здесь бывала, делала «установки» на желающих работать на этом объекте. Одна из женщин, к которой я пришла побеседовать (она работала горничной в гостинице на территории военного городка), заподозрила меня в шпионаже. Стала расспрашивать, как меня найти, если она еще что-то о ком-то вспомнит. Я ей рассказала и обещала прийти на следующий день. После моего ухода она побежала в уголовный розыск отделения милиции, поведала о нашем разговоре, и там сказали, чтобы она сразу же сообщила о моем появлении. А я, возвратившись в отдел и рассказав о беседе с этой женщиной, решила вновь к ней зайти, чтобы закрепить наше знакомство, так как получила от нее интересную информацию про многих ее соседей по дому.

На следующий день я позвонила ей в дверь квартиры, и она, увидев меня, растерялась: «Это вы?» Я засмеялась и говорю, что обещала же зайти. Но тут к ней пришла соседка по квартире, осталась в комнате со мной, а та стала кому-то звонить по телефону (аппарат стоял в коридоре). Быстро переговорив, женщина вернулась в комнату и стала рассказывать, что она вчера разыскивала меня в комендатуре военного городка, расспрашивала всех обо мне, но по ее описанию никто такую не знал и не видел. Оказывается, она описала меня девочкой лет семнадцати. И потому, конечно, работники комендатуры меня не признали. Раздается звонок, входит начальник уголовного розыска с двумя милиционерами. Проверили документы и повели меня в отделение милиции, которое находилось на территории городка. Ведут меня, а многие жители городка меня знали, здоровались. Начальник угрозыска, кажется, майор по званию, спрашивает: «Кто же ты есть?» Привели к начальнику отделения милиции, он задает мне тот же вопрос. Я отвечаю, что сотрудник МУРа. Несколько часов продержали меня: «входите», «выходите», «подумайте»… Мое муровское удостоверение начальник отделения милиции держит у себя, слышу, что кому-то звонит, что-то спрашивает, ему отвечают, а он повторяет: «Нет-нет-нет». В конце концов я попросила разрешить мне позвонить. Только набрала номер телефона Збраилова, как начальник отделения милиции вырвал у меня трубку и услышал:

— Збраилов слушает!

— Леонид Максимович! Так это твоя девушка у меня сидит?

— Мы уже несколько часов разыскиваем ее по всей Москве! — ответил Леонид Максимович.

Он тут же сам приехал за мной. И выяснилось, что МУР, выдавая нам удостоверения, не поставил в нем какой-то одной точки. Пришлось Збраилову самому туда ехать и разбираться, после чего нам поставили недостающий знак. Начальник отделения расхвалил меня Збраилову, сказав, что я стойко держалась. «Мне бы таких!» — закончил он.

* * *

19 апреля 1943 года И. В. Сталин утвердил постановление Совнаркома, которым было образовано Главное управление контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР. Смерш означало «Смерть шпионам!». Начальником ГУКР Смерш был назначен Виктор Семенович Абакумов. В соответствии с чрезвычайными условиями военного времени органы Смерш наделялись широкими правами и полномочиями. На них возлагалось проведение оперативно-розыскных мероприятий, значительно расширены карательные меры в отношении военных преступников. Спецслужбы Германии усилили заброску на нашу территорию агентов и диверсантов, более тщательно подготовленных. Кадры брали из изменников, предателей, карателей, уголовных элементов. Возрастало количество заброски агентуры через линию фронта на самолетах. При отступлении немецких войск противник оставлял агентов со специальными заданиями, некоторых сбрасывали на парашютах.

Так, на Гончарной улице, на Таганке, в своей квартире остановился некий полковник, приехавший с фронта (его семья находилась в эвакуации). Мы знали, что он был завербован немцами и вот-вот должен вернуться обратно через линию фронта. Наша оперативная группа выехала к нему Я пошла в квартиру узнать, дома ли он. Квартира на верхнем этаже, но электричества нет, лифт и звонок не работают. Стучу в дверь, никто не открывает. Повернулась спиной к двери и стала бить по ней ногами, чтобы меня услышали. Неожиданно открывается дверь, и я буквально падаю в коридор. Чувствую, что меня кто-то схватил за шкирку и бросил в маленькую комнатку, закрыв снаружи дверь на защелку. Я поняла, что нахожусь в туалете. Слышу, кто-то бегает по квартире. Раздается сильный стук в дверь, кто-то бежит к черному ходу, но там уже ждут наши ребята. Вошли в квартиру, один схватил этого полковника, другой побежал к парадной двери, куда еще стучали. Влетает Збраилов, его первый вопрос к задержанному:

— Где наша девушка?

— Если бы знал, что ваша — убил бы! — закричал неприятный плюгавенький полковник.

Дальнейшую судьбу задержанных мы не знали. Слышали, что некоторых перевербовывали и отправляли обратно за линию фронта, некоторых привлекали к радиоиграм.

Однажды заместитель начальника отделения Зернов дал мне задание: срочно установить образ жизни и связи одного человека, но предупредил, чтобы я не заходила к нему в квартиру. Я обошла несколько квартир, всех расспрашивала, но никто ничего о той семье не мог сказать. Тогда я все же решила войти в квартиру. У соседей все досконально узнала. Возвращаюсь радостная на «кон-спиративку», а меня встречает бледный Зернов и спрашивает: «Зачем заходила в квартиру?» Оказывается, там стояла «техника», и весь мой разговор услышали и Збраилов, и оперативный работник, который вел дело. Доложили Абакумову, он прослушал запись и сказал, что я очень хорошо провела беседу, грамотно, никак не задела объект, а все, что требовалось, выяснила. С того момента самые сложные задания давали мне.

В отделении лучшими «установщиками» считались Николай Гаврилович Жегулов и я. Сказать, что я была очень храброй, нельзя. Тихая, стеснительная, очень спокойная, всегда улыбающаяся, может быть поэтому мне легко давалось войти в доверие. Я всегда носила с собой какую-нибудь художественную книгу, и многие, к кому заходила, просили рассказать о ней или сами хотели посмотреть. Ведь тогда мы были самой читающей страной в мире.

Иногда мужчина-«установщик», даже Жегулов, ничего не мог установить. Представляете, он входит в квартиру (а до войны больше было коммуналок, на кухне много хозяек) и спрашивает ту, которая нужна ему для беседы. Ситуация: муж у женщины на фронте, а с ней неизвестный мужчина уединяется в комнате. Соседки это понимают по-своему, а женщина волнуется, как бы чего ее мужу не написали. В общем нужного разговора не получается! Мне в этом отношении было легче. Я узнавала об источнике, кто она, чем занимается, чем интересуется, где была в эвакуации. Когда появляюсь на кухне, то сразу называю, например, Мария Петровна. Та подходит, говорит, что не знает меня, а я говорю ей: «Как? Мы же с вами в эвакуации были», и тогда почти каждая меня признавала. Смешно, да? А в комнате, куда мы заходим, я показываю ей удостоверение МУРа, и она серьезно говорит, что ошиблась, думала, что я действительно была с ней в эвакуации. И начинается наш доверительный разговор, иногда даже долгий.

Однажды офицер с фронта прислал в НКВД письмо, где изложил, что он перед войной женился и поехал с женой в Орловскую область, чтобы познакомиться с ее родней. Там их застала война, он сразу же выехал в свою часть, а она задержалась. Сейчас он находится в Орловской области и в соседней деревне узнал, что его жена работала на немцев, выдала многих коммунистов и комсомольцев, а когда немцы покидали деревню, бежала с ними, но они ее бросили по дороге. В настоящее время она в России, где-то на Урале, а точный адрес может знать только одна ее подруга, с которой она окончила до войны институт иностранных языков. И указал адрес этой подруги. Некоторые мужчины из «установки» были на ее квартире, но никак не могли узнать необходимый адрес. Тогда послали меня. Я выяснила, что эта подруга очень любит читать, не пропускает ни одной новинки, и пошла к ней с только что вышедшей книгой графа А. А. Игнатьева «Пятьдесят лет в строю». Мы говорили о литературе, новинках, она просмотрела мою книгу и вдруг говорит мне: «Записывайте адрес!» Я прикинулась: «Какой адрес? Чей? Мне он не нужен!» Но она продолжала: «Запишите на всякий случай, вдруг понадобится». Я записала с неудовольствием, «на всякий случай». Еще немного поговорили и расстались. Я вышла от нее, с первого же таксофона позвонила в отдел, передала адрес, а когда вернулась вечером, то мне сказали, что жену офицера уже арестовали в Свердловске и сопровождают в Москву.

Когда освобождали территории от немцев, то многие соседи сообщали о таких предателях. Многие из них были замужем, мужья сражались на фронте, а в Москве оставались родственники, через которых мы и узнавали адреса этих женщин.

Один раз мне пришлось переодеться в телогрейку и вручать телеграмму «с фронта» сестре одной из таких женщин. Только я вошла в квартиру и сказала, что принесла телеграмму с фронта, у меня ее чуть было не вырвали, а я заявила, что такие телеграммы передаем только лично. Родственники сказали, что женщина проживает в другом городе. «Скажите адрес, мы ее туда перешлем». В ответ получила адрес, который сразу же сообщила в отдел. Делали мы это быстро и четко, но перед каждой подобной операцией договаривались с начальником почтового отделения, что идем к таким-то, и оформляли телеграмму на подлинном почтовом бланке, так что провалов не было.

Однажды я пришла по делу в промтоварный магазин. Долго говорила с директором, а когда он меня провожал, я залюбовалась на детские костюмчики, которые были развешаны по всем стенам. Мой взгляд заметил директор и спрашивает:

— Вам что-то нужно?

— Нет-нет, ничего! — отвечаю я, хотя у меня только Валерий родился, а ордера на одежду получить было трудно, большая очередь.

Директор почувствовал все, о чем я подумала, и говорит:

— Берите все, что хотите, без денег и без ордеров!

Когда я отказалась, он сказал:

— Те, кто работает в МУРе, у нас ни от чего не отказываются.

Но я сразу же ушла. И сколько таких случаев было!

Часто бывала в антикварном магазине на Арбате, где, как нам сказали, иностранцы скупали подлинники старинных картин и увозили из нашей страны. Мы в этот магазин ходили по очереди, проверяли наличие таких картин: они были нами отмечены.

Полковник Збраилов каждый день приходил к нам на «конспиративку», беседовал на различные темы, а если кто-то обращался к нему за помощью, всегда помогал, и мы знали, видели, что о нас беспокоятся, заботятся. Один — два раза в месяц заходил и Виктор Семенович Абакумов, отвечал на наши вопросы, спрашивал: «Как работается? Кто или что мешает?» Он говорил, что товарищ Сталин учил, чтобы не было неприятностей, надо держать карманы закрытыми. Когда приходилось по работе идти в магазин, многие наши сотрудники вообще зашивали карманы, чтобы не подложили взятку или «подарок». Нам было приказано: ничего ни ог кого не брать, даже не прикасаться.

Как-то я попала к одной графине, тоже на Арбате. До революции она с семьей жила в квартире из десяти комнат, а в 1917 году семья выехала за границу, но она влюбилась в чекиста и осталась в Москве. Чекист на ней не женился, в квартире ей оставили одну комнату (как тогда говорили, уплотнили), в которую перенесли ее вещи и мебель. Комната напоминала антикварный магазин, где еле-еле можно было протолкнуться. Мы долго беседовали: в этом доме она жила с рождения, со всеми жильцами была в хороших отношениях, многие приходили к ней посоветоваться, поэтому она знала о жильцах все. Когда я прощалась с ней, она очень хотела подарить мне что-нибудь на память. У нее стояли чудесные статуэтки, висели картины, гобелены. Я от всего отказалась, она даже расстроилась. «Вы работаете в уголовном розыске? Не может быть! С такими лучистыми светлыми глазами, добрым лицом и улыбкой — и в уголовном розыске… Нет!» Я была очень признательна ей за рассказ о доме и жильцах. Она не проявила ни злобы, ни отчаяния, хотя после Октябрьской революции ее «уплотняли», чекист бросил, она работала переводчицей и потихоньку продавала свои вещи, на что и жила. Учила французскому языку соседских детей, но денег с них не брала.

Однажды я получила «установку» на Капитолину Васильеву: охарактеризовать ее и связи — обычное, очень простое задание. Жила она со своей матерью где-то в районе шоссе Энтузиастов. Но в беседе с людьми, там проживавшими, я узнала, что Капитолина — лучшая пловчиха СССР, недавно вышла замуж и переехала с матерью к мужу по адресу: Гоголевский бульвар, дом 7. Поехала туда: огороженный двухэтажный дом, во дворе, в будочке, стоит солдат. Подхожу к нему и прошу пропустить меня к коменданту. «Подождите», — вежливо отвечает солдат, а я оглядываюсь, не понимая, что это за здание. Вдруг ко мне подбегает офицер, который посмотрел мое удостоверение уголовного розыска, и говорит:

— К нам больше не приходите!

— Почему?

— Узнаете в своем уголовном розыске! — офицер записал номер моего удостоверения и пошел обратно в дом.

Я поинтересовалась у солдата, как это он так быстро прибежал, а солдат показал мне кнопку звонка на полу, на которую он нажимал, вызывая дежурного.

Потом мне стало известно, что с Гоголевского бульвара позвонили Збраилову, который объяснил, что это была обыкновенная проверка для выдачи пропуска на трибуну Мавзолея. От Леонида Максимовича я узнала, что в этом особняке живет Василий Иосифович Сталин, а Капитолина Васильева была его очередной женой.

* * *

В «установке» я проработала двенадцать лет и два месяца. Здесь описала только те случаи, которые остались в памяти.

Каждый день выполняли по нескольку заданий, поэтому многое видела, знакомилась с разными людьми, в том числе известными. Несколько раз, например, бывала в Московском энергетическом институте имени Молотова, где беседовала с директором института, доктором технических наук Валерией Алексеевной Голубцовой (жена Маленкова). Она хорошо знала почти всех студентов, особенно старших курсов, и как же она их защищала в разговоре со мной!

Были и курьезные случаи. Однажды я зашла в домоуправление на улице Чкалова, а бухгалтер мне говорит: «Что же вы ходите, а не ищете воров, которые обнесли вашего московского начальника?» Мы ходили по документам МУРа, а с его руководителем случился вот какой казус. Он получил новую квартиру и собирался переезжать; все вещи собрали и упаковали. Хозяин предупредил тещу, что утром у него совещание, звонить ему не надо, но на переезд ему выделили две-гри автомашины. Потом вечером он заедет, все проверит и ее перевезет. Уезжая на работу вместе с женой, он отдал теще чемоданчик с ценностями. Затем, примерно через час, пришла машина, вошли грузчики, работали сноровисто, погрузили вещи и уехали; пришла вторая машина, загрузили и ее, а старший просит отдать чемоданчик, мол, выполняет распоряжение начальника, а тут теще внука пора кормить. Сказано — сделано. Все стало ясно, когда приехали настоящие грузчики. Когда я вечером пришла на «конспиративку», наши офицеры только о том и говорили, слух быстро разнесся по всей Москве. Но полковник Збраилов посоветовал нам на вопросы об этой краже говорить, что все это вымысел.

Был во время войны случай, когда на конспиративную квартиру пришел Леонид Максимович Збраилов и объявил, что в районе Арбата есть некая «генеральша Матильда», о которой сообщили, что она шпионка и ее надо срочно разыскать. Ребята сказали, что это надо поручить везунчику, как меня они в шутку называли. Если бы они знали, сколько я трачу сил на розыски, езжу по городу с утра до вечера! Впрочем, мне самой эта работа была очень интересна. Вот и «генеральшей-шпионкой» я заинтересовалась: Арбат являлся моим районом, и мне казалось, что я там все и обо всех знала. У меня там было много доверенных лиц, чуть ли не каждый день с ними разговаривала. Старшим из оперативного состава на Арбате был Толя Железников, дотошный и ответственный работник, который мне сказал, что это, видимо, выдумки и не надо тратить время. Но раз руководитель сказал, то я поехала искать эту Матильду.

Сколько перелистала домовых книг, со сколькими лицами переговорила — никакой Матильды нет. Прихожу в последнее домоуправление на Арбате, просматриваю документы, тут входят несколько женщин, и одна из них обращается к другой, называя ее Матильдой. Меня даже пот прошиб! Когда они ушли, я спросила домоуправа, кто это такая. Получила ответ, что это жена генерала, находящегося на фронте, живет на Большой Пироговской улице, в общежитии Военной академии. Зовут ее Матреной, но этого имени она стыдится и представляется Матильдой. Она знала всех генеральш в Москве, бывала в их семьях — это был ее круг общения. Однажды Матильда пришла к подругам на Арбат и сказала, что с фронта приезжает маршал Жуков. Объяснять, как получила эту конфиденциальную информацию, она не стала, хотя на самом деле все было очень просто. Матильда захотела о чем-то поговорить с женой Георгия Константиновича, позвонила ей, но оказалось, что та ушла в парикмахерскую и очень надолго. Тогда она позвонила сестре Жукова, но и там ответили, что дама пошла в парикмахерскую. Вывод простой: маршал летит в Москву! Вот кто-то из бдительных гражданок и сообщил про «генеральшу-шпионку Матильду».

Все это я доложила, когда вернулась в отдел. Но этот успех мне даром не прошел: теперь при виде меня ребята пели: «Матильда, Матильда, Матильда моя!», кто-то даже в стенгазету юмористическую заметку написал, а один офицер наружного наблюдения, Булыжников, всегда называл меня Матильдой.

Когда наши сотрудники собирались после обеда, многие рассказывали, кого видели, с кем встречались, разговоров хватало на целый вечер. Был у нас Миша Смыслов, который часто заходил по работе в православный собор в Сокольниках. Если вечером приходил возбужденный, то мы уже догадывались, что он опять дискутировал с настоятелем собора. Однажды приходит и говорит, что настоятель хочет провести среди прихожан лекцию о религии и пригласил его в качестве оппонента, но руководство отдела запретило ему идти на это мероприятие и приказало вообще прекратить связи с настоятелем. Кстати, Мишин тесть, в семье которого он проживал на углу Покровского бульвара, был сектантом. Збраилов сказал: «Вот с ним и веди полемику!»

Однажды на нашей конспиративной квартире на улице 25-го Октября засорился туалет — дело житейское, — и мы все бегали в общественный, который был неподалеку, в проезде рядом с гостиницей «Метрополь». Шикарный туалет, весь в зеркалах, всегда полон людьми, особенно вечерами и ночью. Это было примерно за месяц до моих родов, и я, предупредив ребят, что иду туда, выскочила без документов. Прибежала, заняла очередь в кабинку, женщин полно, не протолкнуться, а ведь надо и руки помыть, там тоже народ. Но никто не выходит, только и говорят про облаву, а я выйти не могу: документов нет. В это время к «конспиративке» шел Вадим Казанский и заметил милицию. Заходит в квартиру: «Где Аня?» Ему объяснили. Он увидел на столе мою сумочку, с которой я почти никогда не расставалась, спрашивает, почему я сумочку не взяла. Ему объясняют: выскочила на пять-десять минут. Он быстро развернулся и побежал к туалету, а я стояла уже на выходе. Только я вышла, он схватил меня за руку, сказал милиционерам, что это наш сотрудник, и повел меня на работу, просвещая, что затолкали бы меня в автобус, увезли бы, возможно, за 101-й километр от Москвы: это была облава на проституток. Конечно, меня выпустили бы, но сколько на это ушло бы времени! Об этом случае доложили полковнику Збраилову, и он приказал, чтобы меня провожал в туалет кто-нибудь из сотрудников, а меня отчитал за то, что пошла без документов. Хорошо, что через два дня починили наш туалет, так как было неудобно перед ребятами: мало того, что провожают, да еще и ждут. Я была очень благодарна Вадиму за свое спасение и смогла отплатить ему той же монетой. Когда через несколько лет он случайно выстрелил из своего личного оружия на другой конспиративной квартире, а начальник отделения Соколов спросил у меня, что это было, я ответила, что все в порядке — громыхнуло на улице. Ответ выскочил сам собой, а ребята сказали, что я спасла Вадима от разбирательств.

Мне приходилось работать и с агентурой, особенно когда наши оперативные работники уходили в отпуск. Часть своей агентуры, особенно активной, они передавали на связь мне.

Однажды агент-женщина плакала у меня на груди, объясняясь в любви к Вадиму Казанскому. Пришлось даже провести внутреннее расследование, и выяснилось, что Вадим никаких поводов для этого не давал, он вообще был очень культурным, воспитанным человеком, поэтому и произвел впечатление на своего агента, в особенности по сравнению с ее мужем, грубым и неотесанным, как она сама говорила, майором. Этого агента передали на связь другому оперативному работнику, а Казанского перевели в другой район.

В одном из переулков в центре города находилась гостиница, в которой часто останавливались офицеры, приезжавшие в Москву в командировку. Иван Дмитриевич Сидорин, уходя в отпуск, передал мне на связь старшего администратора ресторана этой гостиницы, агента-женщину «Кармен». Она была видная, эффектная, похожа на цыганку, вся в украшениях. Я встретилась с ней два — три раза, и вдруг она просит пригласить на явку полковника Збраилова. Мы пришли с ним вместе, и «Кармен» сказала Збраилову: «Мне очень нравится ваша сотрудница, но работать с ней я не могу, так как мне стыдно рассказывать ей о своих связях с мужчинами, и я не могу посоветоваться с ней, ложиться ли мне с ними в постель. Когда я ей рассказываю, она то бледнеет, то краснеет». Збраилов посмеялся и ответил, что тоже не может дать ей в этом отношении совета: пусть, мол, решает сама. Но пришлось ему самому продолжать с ней встречаться, пока не вернулся Сидорин. С другими агентами было проще, и я никогда не имела ни одного замечания. Всегда все шло тихо, спокойно.

Я рассказала о ярких примерах, с которыми пришлось столкнуться, а сколько их было! Записи делать запрещалось, а память подводит. Часто делала «установки» на лиц, подобранных для работы в военной контрразведке. Учитывалось все: коммуникабельность, порядочность, эрудиция, честность, физическая подготовка.

Одна из девушек «наружки» вышла замуж за рабочего фабрики «Гознак» и решила устроить его к нам. Уже в отделе кадров фабрики я услышала о своем объекте, что он уходит работать в Смерш, рассказывает всем о деятельности «наружки», и многие на фабрике просят, чтобы он и им помог туда устроиться. Конечно, его в органы не приняли, а жену уволили.

Работал у нас в отделе Вася Чернышев, невысокого роста офицер, хвастун, очень любвеобильный, в разговоре без мата не обходился, так что даже в нашей стенгазете была большая статья «Вася-матерщинник». Однажды к нему приехал из Рязани отец, который, вернувшись домой, всем и каждому рассказывал, что его сын работает в «Смерче». В результате Васю перевели работать в строительные части, и к нам он обратно уже не вернулся.

Сотрудников военной контрразведки кадры проверяли один-два раза в год: интересовались поведением, связями, и не только их, но и членов семей.

Поскольку мы числились в негласном аппарате, в 1942 и начале 1943 года у нас была отдельная поликлиника, свой клуб, нам запрещалось посещать кафе и рестораны, знакомиться с кем-либо на улице или в общественных местах. Мы приходили только на отчетно-выборные партийные собрания Смерша голосовать за Алексея Васильевича Миусова, который несколько лет был секретарем парткома ГУКР, а затем 3-го Главного управления. Нас тогда пускали на балкон, мы были молодые, раскованные, горластые. Когда мы узнавали, что наш Миусов (он являлся заместителем начальника отдела Збраилова) избран, то покидали собрание.

* * *

Я очень хорошо ориентировалась в Москве, знала все проходные дворы, сквозные подъезды, ходила и никого не боялась. Если же меня вызывали на задание ночью, то за мной приезжала машина, и шофер провожал меня до нужной квартиры, особенно если этот дом и двор я плохо знала. Во время войны было спокойно, а вот когда в первые месяцы после войны в Москве появилась банда «Черная кошка», то стало немного страшновато ходить по закоулкам, но зато легче собирать сведения: только заикнешься о банде, все тебе рассказывают, поскольку все горели желанием ее уничтожить. Говорили, что Сталин даже не успел узнать о ее существовании, как банду разгромили, а всех участников арестовали и осудили.

Как-то я получила задание на студента, проживающего на одной из дач в Покровском-Стрешневе. Он жил с родителями, дача была частная, домовая книга у хозяина. Дня два ходила вокруг и около дачи, но объект и его родители были очень замкнуты, ни с кем не общались, никто из окружающих их не знал. Попыталась пройти на дачу, но, когда вошла в калитку, ко мне бросился большой пес, пришлось вернуться, ведь я до сих пор боюсь собак. Только узнала, что у них на даче со стороны лесопарка проживает одинокий мужчина, тихий, спокойный, уже немолодой. Он убирает территорию дачи, иногда ходит за картошкой в магазин. Однажды подкараулила его и разговорилась как сотрудник уголовного розыска. Он немного знал соседей, но больше всего рассказал о своих хозяевах. Когда я сказала, что они меня не интересуют, он ответил: «Это ясно, но у них такая захватывающая жизнь, что читаешь биографию моего хозяина, как детектив». Я поинтересовалась, где он читал эту биографию, и он рассказал, что, убирая дачу, увидел в корзинке порванные листы, собрал их, отутюжил и прочитал. Он отдал их мне, сказав, чтобы я потом их уничтожила. Я прочитала все это с большим интересом. Узнала, что хозяин (фамилию его не помню) почти всю жизнь находился на нелегальной работе за рубежом, побывал во многих странах, последние годы жил в Лондоне, где у него была книжная лавка. Женился на англичанке, родился сын, но семья не знала и не догадывалась, кто он. Когда почувствовал, что за ним следят, смог вернуться в Москву. Через некоторое время из Лондона вывезли и его семью, они получили в подарок ту дачу, в которой и проживали. Сын уже вырос, и наши органы стали готовить его на нелегальную работу.

Я написала все, что смогла узнать, и приложила эти листочки биографии. Как мне было жаль этого мальчика, который, возможно, повторит жизнь своего отца! Больше по тому адресу я не появлялась. В том же поселке жила наша фотограф Аня Савельева, но она никого из этой семьи не знала и сказала, что она и ее мама никогда не видели, чтобы кто-то к ним заходил.

А почему я так боюсь собак? Когда была в Магнитогорске, в 1941–1942 годах состоялась перепись населения, и все студенты направлялись по всему городу на перепись. Мне достался спецпоселок, где располагался наш институт. Вхожу в калитку одного дома и с ужасом вижу, что на меня летит большая собака. Я потом только разобрала, что она была на цепи, которая тянулась вдоль забора. Даже не успела понять, как увернулась от нее, но хозяин этого дома выскочил и меня же обвинил, показав на заборе надпись: «Во дворе злая собака». А у меня на уме были только Анатолий, родители, о которых я ежеминутно думала, поэтому ничего вокруг и не замечала. С того времени еще больше боюсь и больших, и маленьких собачек.

Несколько раз мне приходилось бывать на опытном поле Сельскохозяйственной академии, находившемся в районе Лихоборской набережной. Поле было большое, собачек было полно, но сторож успокоил меня, сказав, что они не тронут, на всякий случай порекомендовав набрать с собой маленьких камушков: «Замахнись, они тебя не тронут, но приведут ко мне». Рассказал, как в начале войны немцы сбросили на их поле парашютистов-диверсантов, он помог нашим органам всех их поймать.

Нам, «установщикам», помогали многие жители, так как патриотизм мы впитали в себя, будучи еще октябрятами, пионерами и комсомольцами.

Сейчас иногда думаю, какой, оказывается, я была храброй, что никого в то время не боялась. Знала, что все это делаю для победы нашей Родины. А сейчас вечерами боюсь идти по улицам, переживаю за детей и внуков, если они задерживаются, — такое неспокойное время.

После гибели Анатолия и моей болезни полковник Збраилов предлагал мне перейти в отделение наружной разведки, объясняя это тем, что я всегда буду не одна, а с напарником, и мне будет веселее. Я согласилась, решила посмотреть, что у меня получится. Первым объектом стал начальник гостиницы ЦДКА. Нам передали его под наблюдение, когда он вышел из гостиницы и направился к остановке трамвая. Мы с напарником за ним. Подошел трамвай, все бросились ломиться в его двери, распихивая друг друга. Напарник вошел, а я не смогла. И вдруг чувствую, что меня кто-то приподнял и внес в вагон. Обернулась, а это наш объект. И говорит мне: «Девушка, нельзя стоять и ждать, когда очередь рассосется. Так вы никогда не уедете». Он стал назначать мне свидание, а я вижу, как напарник показывает, чтобы я выходила из трамвая. Я быстро вышла, позвонила с телефона-автомата, чтобы выслали в помощь другого человека, а сама — в отдел, рассказала Леониду Максимовичу, что случилось, он посмеялся: «Первый блин комом. Пойдете во вторую смену».

Во вторую смену я пошла с красивым, высоким парнем. Идем, разговариваем, и вдруг он говорит: «Аня, если на тебя набросится женщина, то ты ее не бойся и не кричи. Это моя жена». Оказывается, он только женился, и жена очень ревновала его, так как частенько встречала его во многих местах Москвы с разными девушками, нашими сотрудницами, и однажды довела его чуть ли не до нашей конспиративной квартиры. Руководство отдела беседовало с ней, но ничего не помогло, пришлось впоследствии его уволить, хотя работник был отличный. После этого при подборе в «наружку» отбирали внешне незаметных ребят.

Работая в «установке», я каждый день встречала наших из «наружки» в трамваях, автобусах и троллейбусах. Они распихивали народ локтями, их толкали, ругались, но они молча проталкивались вперед, чтобы вести объект, так как за потерю или за расшифровку получали взыскания или замечания.

Я все взвесила и отказалась от перехода в отделение наружной разведки: чувствовала, что по своему характеру и поведению не смогу здесь работать, хотя служба там шла год за два. Да и Збраилов сказал, что не хотел бы терять такого прекрасного «установщика».

Спортом мы занимались один-два раза в неделю: играли в волейбол, бегали на разные дистанции, все время поддерживали физическую форму. В один из дней осени 1949 года мы, как обычно, сдавали на стадионе «Динамо» нормы по бегу. Бежали на 100 метров. Одеты были легко: майка и трусы, а на улице стало прохладно, во время бега пошел небольшой снежок. Я наглоталась этого снега и получила воспаление легких. Вскоре в легких обнаружили затемнение, и в начале января 1950 года меня направили в профсоюзный легочный санаторий в город Алупку, Крым. Ездила на экскурсии: мыс Ай-Тодор, Ласточкино гнездо, Воронцовский парк, гора Ай-Петри, Мисхор. В Ялте посетили армянскую церковь, где снимался Игорь Ильинский в кинокартине «Праздник святого Йоргена»; там же посетили дом-музей А. П. Чехова, где после экскурсии провела беседу его сестра, даже подарила всем нам по небольшой брошюре о нем со своим автографом. Рассказала, как она сохранила музей, когда в город вошли немцы.

Там я участвовала в художественной самодеятельности, даже выступила на первенстве санаториев ЦК госучреждений — все с той же «лезгинкой». Фотограф, который всегда ходил с отдыхающими, с юмором нам говорил: «Смотрите на соседку, если это не повредит вам дома». Все смеялись, но при фотографировании старались не смотреть друг на друга, а только на фотографа или вообще в сторону.

Кроме спортивных занятий, мы каждую неделю ходили стрелять. Часто проводили соревнования. Среди женщин я всегда занимала первое место. Во время войны нас вывозили на стрельбище на станцию Подлипки или в Мытищи. В лесу ставили мишени и стреляли лежа из своего оружия и винтовки. Я любила стрелять, но очень долго целилась. Руководство проверяло мишени, Збраилов объявлял результаты, хвалил меня, а потом спрашивает: «А где же Аня?» Ребята показывают в сторону кустов. У меня после стрельбы всегда было расстройство желудка. Наверное, оттого, что нервничала: хотелось попадать только в десятку. В конце концов, боясь, что у меня могут быть неприятности со здоровьем, Збраилов освободил меня от стрельбы, вернее не направлял на соревнования, но я стреляла и в Подлипках, и в тире в Москве.

Леонид Максимович, когда замечал, что у кого-то из женщин отдела случаются промахи в работе в «наружке» или «установке», переводил ее на секретарскую работу в Управление. Он всегда всех жалел, так как знал, что работать нам было тяжело. И как о нас беспокоились не только он, но и Абакумов и его заместитель Селивановский! До сих пор помню, как однажды на «конспиративку» вместе со Збраиловым пришел Николай Николаевич Селивановский. Я была беременна, перед родами женщин оставляли дежурными по отделу, чтобы не гонять по Москве. Николай Николаевич, увидя меня за столом, обращается к Збраилову: «Почему девушка…», и тот делает мне знак, чтобы я поднялась. Не дожидаясь конца вопроса, я встала из-за стола. Селивановский, как только увидел мой живот, начал извиняться, усадил меня в кресло, принес стул и попросил, чтобы я на него положила ноги, объясняя, что так будет удобно будущему малышу. Тут уже мне было неудобно, а Збраилов улыбался.

В связи с этим вспоминаю, как пришла как-то на ночное дежурство. Мама накормила меня пирогами с маком и еще с собой дала. Я наелась и захотела спать. Говорю второму дежурному, можно ли мне лечь, а он отвечает: «Ложись, но ведь скоро вернется вторая смена, и спать тебе не дадут». И я по его совету легла в одной из комнат, в которой забаррикадировалась: сделала нагромождение из стульев чуть ли не до потолка. В «наружке» ребята были озорные, любили пошутить, и я подумала, что разбудят меня, будут шуметь, не дадут отдохнуть. Вторая смена вернулась, некоторые решили здесь заночевать, так как утром надо было уезжать с первым поездом метро к оставшимся объектам. Ходят по комнатам, шумят и испугались, почему я не подаю голоса, не случилось ли что со мной, ведь знали, что я беременна. Стучат в дверь, я не слышу. И только когда посыпались стулья, я вскочила. Ребята вбежали в комнату и спрашивают, почему я так долго им не открывала. На следующий день передали в нашу стенгазету заметку: «Аня — соня!» Збраилов прочитал и пришел побеседовать со мной, подумал, что ребята, возможно, меня этим обидели. А я ответила, что так крепко спала из-за пирогов с маком.

Я до сих пор с удовольствием вспоминаю сотрудников, с кем проработала более десяти лет: Ивана Федоровича Зернова, Александра Васильевича Соколова, Ивана Дмитриевича Сидорина, Георгия Васильевича Киселева, Михаила Ниловича Данилина, Николая Гавриловича Жегулова, Михаила Смыслова, Бориса Петровича Царева, Гришу Мурашева, Вадима Казанского, Луку Лукашева, Петра Лукашенко и многих-многих других. Трудные годы Великой Отечественной войны в Смерше были прожиты с ними спокойно, мы знали, что друг друга выручим, всегда поможем.

Несколько лет назад по телевизору показали беседу с народной артисткой России Светланой Крючковой. Когда ее спросили о родителях, она похвалила маму, а про отца, махнув рукой, пренебрежительно сказала, что, мол, нечего говорить о нем, ведь он в годы Великой Отечественной войны был в Смерше. А я считаю, что в там работали лучшие из лучших!

В мае 1946 года органы военной контрразведки Смерш были преобразованы в 3-е Главное управление Министерства госбезопасности СССР, а сейчас это Департамент военной контрразведки ФСБ России.

С 1998 до 2006 года я ходила в Центральный клуб ФСБ на Большой Лубянке на все вечера для ветеранов. Как мне хотелось встретить людей, с кем работала во время Великой Отечественной войны, но никого не видела. Наконец в Совете ветеранов военной контрразведки нашли Зинаиду Ворошилову (Горшкову), которая работала в «наружке», вышла замуж за начальника секретариата Управления Ворошилова и перешла туда на работу. Мы с ней встретились и не узнали друг друга, хотя были сфотографированы вместе в Кремле при получении медалей «За отвагу». Но ничего похожего друг в друге мы сейчас не увидели: прошло ведь более пятидесяти лет.

Нашего кадровика Николая Васильевича Девисилова я тоже не видела пятьдесят лет, но мы узнали друг друга. Он мне сказал, что не может забыть лучшей установщицы, и еще подчеркнул, что в отделе я была единственной, кто никогда не напоминал ему, что кончился срок звания, за что всегда ему попадало от Збраилова. Девисилов умер, но теперь мне звонит его жена, которую я раньше и не знала, но она говорит мне столько хорошего, что ей рассказывал обо мне Николай Васильевич, что мне приятно до слез.

* * *

С конца 1944 года, когда наши войска вошли на территорию Германии, оттуда стали поступать посылки. Такую посылку от мужа-офицера получила и наша соседка из квартиры номер пять и вышла во двор в длинном цветном шелковом платье. Все любовались: очень красивое платье. Когда же после войны муж вернулся домой, то объяснил ей, что это не платье, а ночная сорочка. Весь дом хохотал над этой женщиной, а ведь вначале завидовали. Этот офицер (не помню его фамилии) рассказывал, что в городах Германии, куда входили наши воинские части, на улицах все валялось, немцы, уезжая с насиженных мест, не могли все вывезти. Квартиры и магазины стояли открытыми — бери, что хочешь. Вывозить вещи из Германии разрешалось на законном основании даже солдатам. Нельзя было брать «трофеи» из государственных музеев и картинных галерей, а всякое барахло — обувь, одежду, отрезы на платье, белье — увозить было можно. Но за грабежи и мародерство наших солдат и офицеров строго наказывали. Кстати, так же иногда делали и немцы со своими военнослужащими, когда солдаты вермахта грабили население.

Вспоминается такой эпизод: нам поступило анонимное письмо, что в один из военных домов в Подмосковье приехал из Германии полковник, служивший в ХОЗУ Генштаба. Якобы он привез много первоклассной кожи, из которой шили пальто. Когда я опрашивала жителей дома, то почти все говорили, что каждую ночь подходят машины с кожей, кто-то привозит, кто-то куда-то увозит. После доклада Збраилову мы поехали с ним и группой сотрудников к этому полковнику. Он все отрицал, обыск в квартире и гараже ничего не дал: анонимное письмо поступило в отдел очень поздно, за это время полковник мог все распродать. Все материалы мы направили в Генштаб, и полковника лишили погон и демобилизовали. Говорили, что об этом письме знал Сталин и это его приказ.

В 1945 году на «конспиративку» привезли для нас подарки из Германии: искусственный шелк на блузки и перламутровые пуговицы. Выбрали комиссию, которая все это распределила, а мы расписались за получение. Вышло всем по блузке, а пуговиц было много. На конспиративной квартире появились красивые напольные часы, тоже из Германии. Других же трофеев мы не видели.

* * *

Конечно, жили мы тяжело, было голодно, но не страшно, потому что война была справедливая. Это чувство справедливости давало нам уверенность, что дальше все будет хорошо. 9 мая 1945 года, когда объявили окончание войны, Москва ликовала: песни, пляски, музыка. Победа! Все движение перекрыли, улицы были заполнены людьми, на Красную площадь не протолкнуться, военных подбрасывали вверх, все торжествовали. Я ехала на работу, вышла на Лубянку и горько заплакала, зная, что мне некого ждать: погибли мои муж и брат, умер отец. Я вспоминаю, как мама горевала о том, что не может выплакаться на могилах Алексея и Анатолия.

После смерти отца мы с мамой и Валериком переехали в свою комнату в 1-м Аэропортовском проезде. За нашими домами стоял отряд военнопленных немцев, они строили дома, что-то еще сооружали. Один немец часто ходил в наш корпус. Бил себя в грудь и говорил: «Я — маляр» (художник), приносил свои небольшие картины, предлагал их купить. На втором этаже нашего подъезда жил летчик, старый холостяк, который попросил этого маляра написать картину обнаженной женщины. Тот написал картину во всю стену, и многие из наших жильцов бегали на нее посмотреть. Немцы ходили по нашему кварталу, что-то делали некоторым жильцам по дому, а мама хотя всегда их подкармливала бутербродами, но в квартиру не пускала.

Папа до своей смерти так и не узнал, где же я работала. Однажды в 1944 году мы пошли с ним на Абельмановскую заставу В Москву эвакуированные стали возвращаться с 1943 года, народу уже было много. Идем, а многие идущие навстречу с нами здороваются. Отец только и успевал снимать картуз, а потом и говорит мне: «Доченька, а ведь многие здороваются не со мной, а с тобой. Откуда они знают тебя? Где же ты работаешь?» В то время я кормила Валерия, поэтому «установки» давали поближе к дому и меня знали почти вся наша улица и ближайшие к ней переулки. Я объяснила отцу, что здесь окончила школу, была пионервожатой, поэтому меня и знают. Поверил отец или нет — не знаю, но больше не спрашивал, а мама говорила, что ничего не знает о моей работе.

Мне часто задают вопрос, страшно ли было во время войны? Помню слова из популярной в те годы песни: «Ах война, война, война, что же ты наделала…» Во время войны погибли мой муж Анатолий Харитонов, мой брат Алексей Овсянников, два брата мужа. Отец умер 4 января 1945 года. Великий праздник Победы в майские дни 1945 года навсегда запомнился тем, кто пережил страшную, разрушительную войну. А все не вернувшиеся с войны остались в памяти, значит они живы. Мы видим их на фотографиях в семейных альбомах. В день Победы 9 Мая все идут счастливые, веселые, а у меня это праздник радости и боли утрат, праздник «со слезами на глазах»…

Жизнь любого человека всегда неповторима, часто полна удивительных подробностей. По ним можно судить о привычках и нравах целой эпохи.

Хорошо помню, как 3 декабря 1966 года открывали Вечный огонь на Могиле Неизвестного солдата. Вся улица Горького была заполнена народом, смотрели, как провозили из Зеленограда останки погибшего неизвестного солдата. Видела, как старушки ползком добирались до Вечного огня, плакали, да и мы все плакали. Как я жалела, что мама всего нескольких месяцев не дожила до этого дня!

Нет, ничто не забыто, Нет, никто не забыт, Даже тот, Кто в безвестной могиле лежит!

Так написала поэтесса, фронтовик Юлия Друнина.

Президент В. В. Путин, выступая в мае 2006 года, поздравил ветеранов и всех россиян с праздником Победы. Он назвал эту войну самой страшной в мире по жестокости, количеству жертв и масштабам разрушений. Президент напомнил, что гитлеровцы хотели завершить войну за шесть недель, но им не хватило ни этих недель, ни месяцев, ни даже четырех долгих лет. Наша армия разгромила врага «в его собственном логове».

Но вспоминают и чествуют ветеранов Великой Отечественной войны только в мае, а участников обороны Москвы — еще и в декабре, мало поют песен о войне. Хорошо, что золотой голос России народный артист Дмитрий Хворостовский уже несколько лет в день Победы исполняет песни военных лет. Смотришь на его лучезарную улыбку, слышишь песни, и на душе становится легко, хотя и плачешь. В Москве и других городах открыли памятники героям Великой Отечественной войны. Я была очень рада, что поставили памятник летчику, Герою Советского Союза Виктору Талалихину, в честь которого моя любимая Мясная Бульварная переименована в улицу Талалихина. Когда бываю на кладбище у родителей, всегда стараюсь проехать мимо этого памятника, чтобы поклониться ему.

Вспомним всех поименно, Горем вспомним своим… Это нужно — не мертвым! Это нужно — живым!

Светом благодарной памяти, светом любви нашей и скорби пусть озарятся имена павших бойцов. Вспомним… Двадцать миллионов жизней унесла у нас война. Нет семьи, которая не потеряла бы отца или брата, мать, сына, сестру, дочь. Нет дома, которого в годы войны не коснулось бы горе. Прошли десятилетия, но не стихает в наших сердцах боль утраты. И все так же велика благодарность тем, кто не вернулся с полей сражений. Минутой молчания почтила 9 Мая страна светлую память павших в борьбе с фашизмом. В передачах телевидения и радио звучат слова: «Подвиг народа хранит история. Кровь советских освободителей пролилась на земле многих стран мира. И склоняет перед ними голову благодарное человечество». Девятнадцать часов. Наступает минута молчания. На экранах телевизоров — Вечный огонь на Могиле Неизвестного солдата у Кремлевской стены.

Пройдут годы, десятилетия, придут новые поколения. И так же сильна будет благодарная память потомков тем, кто отдал жизнь за свободу и независимость социалистической Родины! Их подвиг бессмертен! Мне хочется привести слова поэта Владимира Цыбина: «Пускай у Отечества будем последними мы из тех, кто когда-то последнюю видел войну».

Однако для работников КГБ война в 1945 году не закончилась, мы продолжали заниматься розыском предателей, заброшенных к нам диверсантов, гитлеровской агентуры. Работали также много и дружно.

Б. В. Гераскин

Гвардия Абакумова

…Служба в органах безопасности, как и принято в освоении новой профессии, началась с познания азов в контрразведывательной школе, находившейся на шоссе Энтузиастов в 3-м Кабельном переулке. Очевидно, и раньше здание школы использовалось в учебных целях. Здесь имелось все необходимое для подготовки чекистов.

Сколько училось в школе будущих контрразведчиков, не помню, но коллектив воспринимался довольно большим и разноликим по возрасту, образованию и жизненному опыту. В числе обучающихся встречались военнослужащие, уже обстрелянные на фронте, и из тыла, различных возрастов и воинских званий, из пограничных и внутренних войск, семейные и холостые. Такой разнобой, наверное, объяснялся кадровыми трудностями военного времени.

Органы безопасности, как и войска, постоянно несли потери в войне и требовали срочных кадровых пополнений. Поэтому учебный процесс выглядел максимально спрессованным по времени и содержанию, слушателям давалось все самое значимое, наиболее важное. Стержнем учебного плана являлись практические занятия по основным направлениям и формат организации контрразведывательной работы в частях и соединениях армии с учетом требований войны.

Лекции и практические занятия, кроме штатных преподавателей, часто проводили руководители и оперработники центрального аппарата, школой управлял опытный чекист полковник М. К. Кочегаров — человек собранный, строгий и взыскательный. Учились мы с полной отдачей, усердно и ответственно, с увлечением и настойчивостью, стремясь постигнуть в деталях тайны чекистского мастерства.

Помню, как два — три раза занятия прерывались сиреной воздушной тревоги и приходилось спускаться в бомбоубежище, находившееся в подвале здания школы. Это были последние потуги гитлеровской авиации прорваться к Москве, которые заканчивались безрезультатно. А ведь сравнительно недавно, вплоть до осени 1942 года, немецкие самолеты подвергали Москву бомбардировкам, сбросив на столицу свыше полутора тысяч только фугасных бомб. Неспособность и дальше проводить налеты на Москву подтверждала ослабление вермахта, наступивший перелом в войне.

Москву я не видел с лета 1940 года. Поэтому пристально вглядывался в величественный лик столицы, хотел определить, какие шрамы оставила война. Я не заметил каких-либо серьезных развалин, подтверждающих эффективность ударов гитлеровской авиации. Да, имели место разрушения, но они не меняли панорамы Москвы, ее лица, не бросались в глаза. Столица выглядела по-военному подтянутой, строгой и деловой. Были зачехлены в брезент рубиновые звезды на башнях Кремля, некоторые здания завешаны маскировочными сетями, витрины магазинов завалены мешками с песком, а окна жилых домов заклеены полосками бумаги. На многих клумбах и газонах вместо цветов росли картошка и другие овощи. С наступлением темноты и до рассвета строго соблюдалась светомаскировка. В Москве работали все виды транспорта, магазины и кинотеатры. Город жил полной, размеренной жизнью, конечно, со скидкой на тяготы и особенности.

В контрразведывательной школе я окончательно осознал, что в моей жизни произошел коренной поворот. Юношеские мечты окончить Ленинградскую академию художеств, посвятить себя живописи разрушились. Война, как обычно бывает, сломала не только мою судьбу, но и многих других людей.

В начале июня 1943 года меня в числе группы слушателей школы, еще до завершения официального срока обучения, направили работать в аппарат вновь созданного Главного управления контрразведки НКО Смерш.

* * *

В многостороннюю чекистскую жизнь Главного управления контрразведки НКО Смерш новобранцы, и я в их числе, входили основательно, заинтересованно. Более опытные коллеги и начальники постоянно оказывали нам всестороннюю помощь, причем без нудной опеки и назойливых поучений.

С первых дней начали приобщаться к тонкостям работы с негласным аппаратом и по делам оперативного учета, попутно изучали ведомственные приказы и инструкции. Нас приучали к тому, что мы должны знать по работе не больше того, чем этого требуют непосредственные обязанности. Со временем конспирация для нас стала привычной.

В результате привлечения к практической оперативно-розыскной работе, анализу и оценке информации, а также разработке чекистских мероприятий круг нашего профессионального обзора постоянно расширялся, возрастала степень самостоятельности и ответственности в решении контрразведывательных задач.

31 августа 1943 года мне присвоили офицерское звание — лейтенант.

В пределах своих служебных обязанностей и я вносил лепту в общее дело победы, участвуя в розыске и обезвреживании агентуры противника, лиц, вынашивающих изменнические и другие враждебные намерения, привлекаясь к реализации иных контрразведывательных мероприятий…

Весной 1944 года мне поручили уточнить обстановку по одному из адресов на Арбате. Судя по характеру вопросов, лицо, интересовавшее контрразведку, подозревалось в подготовке террористического акта. Выполнив задание, я возвратился в отдел, где получил указание немедленно доложить о результатах лично Абакумову.

Для рядовых сотрудников Абакумов казался недосягаемой величиной, строгим и требовательным начальником с огромной властью. «Как он воспримет мой доклад?» — не без волнения спрашивал я себя.

В большом, обшитом деревом кабинете возле письменного стола стоял Абакумов. Запомнились его крепкое телосложение, правильные черты лица, высокий лоб и темные волосы, гладко зачесанные назад. На нем ладно смотрелись серая гимнастерка и синие бриджи с лампасами, заправленные в сапоги. Пальцы обеих рук он держал за широким военным ремнем, по-толстовски. Справа от Абакумова находился полковник с объемистой папкой бумаг в руках. Очевидно, он вел дело, в связи с которым я посетил Арбат, и перед моим приходом закончил доклад.

Когда я представился, Абакумов, оставаясь стоять у стола, спросил;

— Ты ездил на Арбат? Доложи подробно все, что выяснил.

Волнуясь, стараясь ничего не упустить, я рассказал о результатах выполнения задания. Абакумов внимательно, не перебивая, выслушал меня, задал несколько уточняющих вопросов, а затем обратился с упреками к полковнику. Резко, даже грубо отчитал его. Полковник покраснел и, виновато вытянувшись, молчал. Насколько я понял, моя информация разошлась с его докладом.

Во время «проработки» полковника я чувствовал себя скверно, готов был провалиться сквозь землю.

Наконец, дав дополнительные указания, Абакумов разрешил мне уйти…

Уже несколько дней, дело было в июле 1944 года, велось наружное наблюдение за немецким агентом, переброшенным через линию фронта и прибывшим на конспиративную квартиру в Москве, контролируемую военной контрразведкой.

Агент являлся советским военнопленным, завербованным нацистской разведкой и прошедшим специальную подготовку в разведывательной школе. Возраст агента не превышал 30 лет, а экипировка в штатское ничем не выделяла его в массе пешеходов-москвичей. Было известно, что он спортсмен-боксер.

Руководство главка приняло решение о захвате немецкого агента. Рассчитывая на то, что в многолюдной толпе он будет чувствовать себя более безопасно, раскованно, посчитали целесообразным задержание осуществить днем в центре города. После тщательного инструктажа и подготовки операция была проведена опергруппой в Столешниковом переулке.

При выходе из магазина агента в считаные секунды сбили с ног, повалили на землю и, заломив руки за спину, обыскали. Ошеломленный внезапностью нападения, он полностью утратил способность к сопротивлению. Когда пришел в себя, то противодействие было уже бесполезным — он сидел, тесно зажатый офицерами военной контрразведки, в трофейной немецкой автомашине «хорьх».

В сопровождении второй автомашины мы быстро доставили задержанного по Кузнецкому Мосту в дом № 2 по улице Дзержинского…

История свидетельствует, что войны рождают не только героев и отважных людей, но и предателей, дезертиров и мародеров. Так было и в Великую Отечественную.

Вспоминаю одно любопытное дело.

Органы военной контрразведки оперативным путем вышли на жителя Москвы, продававшего за большие деньги фальшивые медицинские документы, освобождавшие призывников от службы в армии.

Розыскные мероприятия (события происходили в конце 1944 года) привели чекистов в Лефортово, где преступник скрывался у подружки. Предварительная негласная проверка подтвердила, что здесь он находится постоянно.

С напарником мы выехали в Лефортово ночью. Представившись военным патрулем, попросили хозяйку открыть дверь. Предъявив ордер на обыск, мы спросили у расстроенной и взволнованной женщины, кто еще проживает вместе с ней. Она ответила, что живет одна.

Начали осмотр квартиры. В небольшой спальне мы нашли спрятавшегося под кроватью мужчину. На наше требование вылезти из-под кровати он не отреагировал. Попытка вытащить его силой тоже оказалось безрезультатной. Пришлось снять матрас и перевернуть кровать вверх ножками. Оказалось, что мужчина просунул пальцы ног и рук в кольца металлической сетки кровати и, пребывая в шоке, буквально прирос к ней, потеряв дар речи. Понадобилось еще некоторое время, чтобы привести его в чувство, высвободить из сетки и возвратить способность отвечать на наши вопросы.

По документам прятавшийся оказался именно тем лицом, которое мы разыскивали. Следователям удивительно повезло. Арестованный имел феноменальную память и назвал всех до единого, более десяти человек, купивших у него поддельные документы для уклонения от службы в армии. При наличии фамилий, адресов проживания и других данных на дезертиров их розыск и арест оставались делом времени…

Практическая агентурно-оперативная работа была главным звеном в обучении молодых чекистов. То, что мы постигали за год войны, требовало десятилетий в мирной обстановке.

Режим труда в Отечественную войну был везде суровым, а в органах госбезопасности особенно. Никто себя не жалел. Все личное отошло в сторону, напряженная работа заполнила жизнь до краев. Выходных и праздников не было, официально рабочий день заканчивался в час ночи. Бели позволяла обстановка, сотрудники бегом преодолевали площадь Дзержинского и пулей влетали в метро, чтобы успеть на последний поезд. Опоздав на городской транспорт, оставались спать в кабинетах или же добирались домой пешком по настороженной и затемненной Москве. А в случае участия в многодневных чекистских операциях мы вообще не появлялись дома.

Переносить постоянные перегрузки, нервное напряжение, недосыпание помогали молодость, солдатская закалка, сама мобилизующая обстановка режима войны.

Иногда приходится слышать рассуждения о том, что сотрудники Смерша находились на особом положении, пользовались значительными льготами. Такие толкования не отвечают действительности. Как и все офицеры армии, сотрудники аппарата Смерша получали продовольственные и промтоварные карточки, которые отоваривали в магазинах на улицах Кузнецкий Мост и Горького. Питались по талонам на Малой Лубянке в столовой, действующей и поныне. Оклады оперсостава нельзя назвать высокими. Помощник оперуполномоченного получал 900 рублей, оперуполномоченный — 1400, а старший оперуполномоченный — 1500 рублей. За звание в то время не платили.

Наверное, те, кто пришел на работу в органы военной контрразведки в период Великой Отечественной войны, представляют третье поколение чекистов. Первое сформировалось еще в послереволюционные годы, а второе — в тяжелые репрессивные 30-е. Встретить среди коллег чекистов первопроходцев мне не довелось, основу коллектива составляли сотрудники, влившиеся в органы безопасности в 1935–1939 годах. Как правило, все они — выходцы из трудовой среды, с немалым жизненным и служебным опытом, но только небольшая их часть имела среднее, а единицы — высшее образование.

* * *

Органы Смерша продолжали последовательно улучшать зафронтовую работу. Получил свое дальнейшее развитие и окреп процесс внедрения сотрудников и агентов в военно-разведывательные и карательные органы противника, его многочисленные специальные школы.

Основательное знание к этому времени разведывательного почерка гитлеровских спецслужб позволило военным чекистам действовать решительно, уверенно, точно прогнозируя развитие зафронтовых операций.

Все нити зафронтовых мероприятий держало в своих руках Главное управление контрразведки НКО Смерш. Планы по проникновению в спецслужбы врага готовились и проводились в жизнь с особой старательностью, по единому замыслу. В этом тонком деле нельзя было допускать отсебятины и накладок.

С начала войны против Ленинградского и Волховского фронтов активно действовал крупный орган гитлеровской военной разведки абверкоманда-104, приданный группе армий «Север», и две подчиненные ему абвергруппы. Военным контрразведчикам совместно с ленинградскими чекистами удалось внедриться в абверкоманду-104 и абвергруппу-112 в городе Пскове, а также в абвергруппу в Тарту, зондерлагерь в Вилянди, разведывательно-диверсионные школы в деревнях Печки, Вихули, Волга, Ванио-Нурси, Стренчи и даже в центральную разведшколу абвера под Кенигсбергом.

Действовавший в центральной школе разведчик Николай Степанович Андреев не только собрал сведения на более чем 80 официальных сотрудников школы и агентов, подготовленных к заброске в тыл советских войск, но и сумел склонить к явке с повинной четырех выпускников разведшколы.

Отважная разведчица Надежда Ивановна Александрова, действуя в течение двух лет в стане противника, передала в армейскую контрразведку важные сведения об абверкоманде-326, зондерлагере в Вилянди, отделе 1Ц штаба 18-й немецкой армии, курсах пропагандистов РОА и много ценных фотодокументов.

Об изложенных и других успешных действиях наших разведчиков убедительно рассказано в сборнике воспоминаний военных контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов «Армейские чекисты», изданном в 1985 году.

В целом агентура Смерша успешно внедрялась в военно-разведывательные структуры немцев. Только с октября 1943 по май 1944 года военной контрразведкой было заброшено в тыл противника 345 агентов. Из них 57 проникли во вражеские разведывательные органы и школы, где добыли ценную информацию.

Работа по проникновению в гитлеровские спецслужбы активно проводилась органами Смерша на протяжении всей войны, в ней участвовали сотни советских разведчиков, внесших своим трудом значительный вклад в разгром фашистской Германии.

Весомость зафронтовой работы органов Смерша многократно возрастет, если учесть, что за годы войны гитлеровские спецслужбы практически ничего не сделали по проникновению в структуры советских органов военной контрразведки. Они, наверное, осознавали бесперспективность подобных усилий.

* * *

На протяжении всей Великой Отечественной войны армейские чекисты выполняли специальные задания командования. Расскажу об одном из них, довольно уникальном, реализованном органами Смерша в Берлине буквально в последние дни войны.

Перед группой военных контрразведчиков, возглавляемых начальником отдела Смерша 3-й ударной армии В. И. Горбушиным, командование поставило задачу найти и захватить Гитлера и других главарей фашистского рейха.

Военные контрразведчики активно взялись за нелегкое дело и 3 мая им удалось задержать врача госпиталя рейхсканцелярии Гельмута Кунца. На вопрос о местонахождении Гитлера он ответил, что труп фюрера сожжен в саду рейхсканцелярии. Об этом ему якобы стало известно от Раттенхубера, начальника личной охраны Гитлера.

Возникли новые вопросы: насколько достоверны эти сведения? В самом ли деле Гитлер мертв? Не улизнул ли преступник из своего убежища?

Во дворе и в саду рейхсканцелярии офицеры Смерша продолжали энергичный розыск трупа фюрера, прощупывая каждый квадратный метр взрытой взрывами земли, не оставляя без внимания ни одной воронки, ни одного бугорка, ни одного, казалось бы, незначительного предмета.

4 мая неподалеку от запасного выхода из фюрер-бункера участники поисковой группы обратили внимание на торчащий из земли кусок серого одеяла. Воронку раскопали и в ней обнаружили два сильно обгоревших трупа — мужской и женский. В той же воронке нашли и два собачьих трупа — крупной овчарки и щенка.

Собака была опознана сразу. Сука темно-серой шерсти с ошейником из мелкокольцевой цепи оказалась овчаркой Гитлера по кличке Блонда. Небольшой черношерстый самец был ее щенком. Как стало позднее известно, Адольф Гитлер, прежде чем отравиться, пробовал яд на собаках. Мужской и женский трупы сильно обгорели. Опознавать их путем обычного осмотра было бы бесполезно. Все трупы, включая и собачьи, перевезли в местечко Берлин-Бух, где они подверглись судебно-медицинской экспертизе.

Эксперты установили, что и у людей, и у собак смерть наступила в результате отравления цианистыми соединениями. Во рту трупов остались кусочки тонкого стекла. Анатомируя трупы, врачи изъяли у них челюсти со множеством искусственных зубов, мостиков, коронок и пломб. Эти «анатомические находки» эксперты считали решающим средством для опознания трупов.

Военная контрразведка организовала розыск дантистов Гитлера. Нашли и допросили лиц, имевших отношение к лечению и протезированию зубов Адольфа Гитлера и Евы Браун, а также ассистентку Кете Хойзерман и протезиста Фрица Эхтмана. Разыскали историю болезни, рентгеновские снимки зубов фюрера и несколько готовых золотых коронок, которые дантисты не успели ему поставить.

Когда контрразведчики предъявили Хойзерман и Эхтману для опознания челюсти, взятые у мужского трупа, и золотой мостик, снятый при анатомировании с зубов женского трупа, они опознали их и назвали владельцев — Адольфа Гитлера и Еву Браун.

Наши эксперты, ознакомившись с показаниями Хойзерман и Эхтмана, исследовав историю болезни, рентгеновские снимки и челюсти мужского трупа, пришли к окончательному выводу, что зубы эти принадлежат Адольфу Гитлеру.

12 мая арестованный эсесовец из охраны фюрера — некий Гарри Менгесгаузен показал, что 30 апреля между 15 и 17 часами он нес охрану фюрер-бункера и сам видел, как из запасного выхода личный адъютант Гитлера штурмбанфюрер Гюнше и личный его слуга штурмбанфюрер Линге вытащили труп своего хозяина. Положив его около воронки от бомбы, они вернулись в бункер и через несколько минут принесли труп Евы Браун. Затем оба трупа облили бензином из автомобильных канистр и подожгли. Трупы плохо горели. В саду рейхсканцелярии беспрерывно рвались снаряды и мины. Не закончив своей работы до конца, Гюнше и Линге столкнули трупы в воронку и наспех засыпали землей.

Показания Менгесгаузена позднее подтвердил начальник личной охраны фюрера обергруппенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Раттенхубер.

Так закончили свою жизнь бесноватый фюрер и его подруга. Изложенное дает основания утверждать, что сотрудники Смерша поставленную перед ними задачу выполнили. Эксперты однозначно подтвердили смерть Адольфа Гитлера и Евы Браун, наступившую в результате самоубийства.

Казалось бы, с кончиной Гитлера все ясно. За прошедшие долгие годы можно и успокоиться. Однако в средствах массовой информации периодически появляются заметки и сообщения, берущие под сомнение сам факт смерти Гитлера весной 1945 года. Очевидно, человек так устроен — всегда и все брать под сомнение.

* * *

Система контрразведывательных мер, применяемая органами Смерша в период войны, предусматривала борьбу со всеми видами подрывной деятельности германских спецслужб и в конечном счете имела главной целью сохранение высокой боеготовности и боеспособности армии и флота. Ведь признано, что именно боевая готовность являлась и является венцом воинского мастерства личного состава в мирное время и ключом к победе в войне.

За всю Великую Отечественную войну советские вооруженные силы, по подсчетам историков, провели свыше 50 стратегических, 250 фронтовых и около 1000 армейских операций. Более 75 процентов из них — наступательные. Таких масштабов и напряженности военных действий история не знала. Как правило, каждая наступательная и оборонительная операция имела свое контрразведывательное обеспечение.

После выдающихся побед над немецко-фашистскими армиями под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге, на Украине и в Крыму советское командование разработало план проведения летом 1944 года белорусской наступательной операции под кодовым названием «Багратион». Операция охватывала огромную территорию от Западной Двины до Припяти, от Днепра до Вислы и Нарева. В ней участвовали войска Прибалтийского, 1, 2 и 3-го Белорусских фронтов, авиация дальнего действия, Днепровская военная флотилия и советские партизаны.

Планом операции «Багратион» предусматривалось рядом последовательных ударов разгромить гитлеровскую группу армий «Центр», освободить белорусский народ от фашистского ига, выйти на государственную границу и открыть нашим войскам путь на Польшу и Восточную Пруссию. Подготовка операции велась с весны 1944 года в строгой секретности, чтобы противник не обнаружил мощной группировки советских войск в зоне «белорусского балкона».

В контрразведывательной защите операции «Багратион» важное место отводилось охране оперативных документов в штабах, соблюдению секретности при использовании фронтовых средств связи, повышенной бдительности личного состава, поддержанию режима, исключающего проникновение через линию фронта вражеских лазутчиков.

Одно из центральных мест в мерах контрразведывательной защиты операции занимала дезинформация противника. Суть ее, по согласованию с командованием, состояла в том, чтобы отвлечь внимание немцев от направления главного удара. Убедить их в том, что на границах Белоруссии мы лишь укрепляем свою оборону, а основное наступление состоится гораздо южнее.

Дезинформация передавалась в германскую разведку путем радиоигр, через агентуру и оперативно-чекистские группы в немецком тылу. Одновременно на фронтах южнее Белорусских имитировалась активная подготовка к наступлению. Здесь велся усиленный фронтовой радиообмен, демонстрировалось интенсивное передвижение личного состава и боевой техники в прифронтовой полосе.

В итоге противник поверил в дезинформацию, и начавшееся 23 июня 1944 года наступление в Белоруссии оказалось для него неожиданностью. Германский фронт в Белоруссии рухнул. Советское командование задачи, поставленные планом «Багратион», выполнило.

Мероприятия, связанные с контрразведывательной защитой фронтовых операций, проводились и в последующем. Можно напомнить Львовско-Сандомирскую и Ясско-Кишеневскую операции летом 1944 года, наступление советских войск в Прибалтике, на Висле и Одере в начале 1945 года и, наконец, Берлинскую операцию, завершившую войну.

Практически за все годы Великой Отечественной германские специальные службы так и не смогли добыть через свою агентуру точных сведений ни об одной из крупных фронтовых операций Красной армии.

* * *

В яркие солнечные дни мая 1945 года, в пору буйного пробуждения и цветения природы, советские люди радостно встретили завершение величайшей из войн человечества. Настал долгожданный день Победы над фашистской Германией.

За всю свою жизнь я не видел такого всенародного ликования. Лица людей сияли безграничным восторгом и счастьем, переливались морем улыбок. Позади остались почти четыре года беспрерывных кровавых битв на полях сражений, дни и ночи изнурительного труда в тылу.

В эти незабываемые дни мое чувство радости усиливалось и личными обстоятельствами. Незадолго до окончания войны в большой группе сотрудников Смерша я был награжден первым орденом Красной Звезды за участие в контрразведывательных операциях, а накануне праздника Победы, 19 апреля 1945 года, оформил брак с Зинаидой Дмитриевной Гридневой, замечательным, большой души человеком. По образованию врач, она с 1943 года являлась офицером военной контрразведки. Жизнь подтвердила, что мы не ошиблись друг в друге. В загсе расписались без свидетелей, золотых колец, фаты и марша Мендельсона, скромно отпраздновали с друзьями свадьбу. Но в какой день — 9 мая, святой день нашей Великой Победы!

Радуясь завершению войны, люди скорбили о тех, кто не вернулся с ее кровавых полей. Среди них находился и брат моей супруги.

Майские торжества как бы подытожил Парад Победы, состоявшийся 24 июня на Красной площади в Москве. Мне посчастливилось присутствовать на нем. Правда, погода с утра выдалась хмурой, небо затянули низкие облака, моросил мелкий, нудный дождик. У военнослужащих, участвовавших в Параде, намокли новые мундиры, окрашенные орденами и медалями. Однако настроение у всех было столь высоким, что никто не обращал внимания на подобные мелочи.

Величественно смотрелись восседавшие верхом на лошадях выдающиеся полководцы: принимавший Парад Победы маршал Г. К. Жуков и командовавший Парадом маршал К. К. Рокоссовский. Торжественно за Знаменем Победы прошли сводные полки фронтов. Для каждого из них огромный оркестр военных музыкантов исполнял особый марш. Но вдруг над площадью раздалась громкая барабанная дробь. Все притихли и насторожились. Под этот своеобразный аккомпанемент шеренга за шеренгой фронтовики, всего двести воинов, бросали к подножию Мавзолея В. И. Ленина захваченные в боях фашистские штандарты, с которыми нацисты покоряли многие столицы Европы. Несомненно, это волнующее зрелище явилось кульминацией всего Парада Победы, его исторической особенностью…

Победоносное завершение войны вызвало перестройку работы партийных и государственных органов на мирный лад. Перестраивались и службы безопасности. В самом начале мая 1946 года Политбюро и Президиум Верховного Совета СССР сочли целесообразным упразднить органы Смерша, вывести контрразведку из военного ведомства и включить в состав Министерства госбезопасности Союза ССР (МГБ). Военная контрразведка влилась в МГБ на правах самостоятельного 3-го Главного управления. Таким образом, органы Смерша юридически просуществовали в течение трех лет — с апреля 1943 по май 1946 года.

В связи с этим постановлением в один из майских дней личный состав Главного управления контрразведки Смерш был собран в актовом зале дома № 2 на площади Дзержинского. Зал оказался тесноватым, но это не портило приподнятого настроения сотрудников. Перед собравшимися выступил генерал-лейтенант Исай Яковлевич Бабич. Говорил он спокойно, взвешенно, аудитория внимательно вслушивалась в каждое его слово. Генерал подчеркнул, что военная контрразведка нанесла решающее поражение немецко-фашистским спецслужбам. Ею обезврежены тысячи агентов, террористов и диверсантов противника. За время войны ни одно сколько-нибудь значительное разведывательное мероприятие немцам не удалось. Тем самым армейские чекисты оказали большую помощь Красной армии в разгроме гитлеровских войск. Центральный комитет партии и правительство, сообщил Бабич, высоко оценивают деятельность военных чекистов в годы Великой Отечественной войны. В связи с переходом к мирному периоду необходимость в органах Смерша отпала, и партия приняла решение об их реорганизации. Учитывая заслуги Абакумова в руководстве военной контрразведкой, он, по личному предложению Сталина, был назначен министром государственной безопасности.

Сообщение о назначении Абакумова министром зал встретил громкими аплодисментами. Конечно, никто из нас не мог даже предположить, что всего через пять лет Абакумов так трагически закончит свою службу.

Д. П. Тарасов

Большая игра

Тарасов Дмитрий Петрович (1913–1998)

Почетный сотрудник госбезопасности, полковник

С 1937 г. работал в Управлении НКВД по Ленинградской области. В июле 1939 г. переведен в центральный аппарат контрразведки. С мая 1943 г. — заместитель начальника и начальник отделения по радиоиграм 3-го отдела ГУКР СМЕРШ. В августе — ноябре 1945 г. работал в опергруппе ГУКР СМЕРШ в Харбине. С 1947 г. на руководящих постах во 2-м Главном управлении (контрразведка) МГБ, с марта 1953 г. — во внешней разведке. Завершил службу в 1974 г. в должности начальника отдела безопасности Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ.

Зачинателями радиоигр с использованием захваченных агентов-радистов разведывательных органов фашистской Германии, первопроходцами в этом важном деле, его организаторами явились два замечательных, к великому сожалению, уже ушедших из жизни чекиста: начальник отдела центрального аппарата советской контрразведки генерал-майор (тогда майор госбезопасности с одним ромбом в петлицах) Петр Петрович Тимофеев и начальник отделения этого же отдела генерал-майор (тогда капитан госбезопасности с тремя шпалами в петлицах) Барышников Владимир Яковлевич. По своим личностным характеристикам это были антиподы, два противополюсных человека. Петр Петрович, которого оперативные работники между собой называли «ПП», был среднего роста, плотный, с массивной, наголо выбритой головой, с крупными чертами слегка удлиненного лица, веселый, жизнерадостный, энергичный. Он пользовался непререкаемым авторитетом в коллективе за знание дела, умение ухватиться за главное, стремление к постоянному совершенству, простоту обращения с работниками, справедливость и корректность в оценке их работы и поведения.

В отличие от «ПП», который своим неугомонным характером вносил постоянную живую струю в жизнь коллектива, Владимир Яковлевич представлял собою образец кабинетного работника, склонного больше к аналитической, научной работе. Чуть ниже среднего роста, тоже довольно плотный, но в сравнении с «ПП» более рыхловатый, он почти постоянно находился в позе ссутулившегося человека, буквально уткнувшегося лицом в бумаги за письменным столом, виной чему была его сильная близорукость и принципиальное нежелание носить очки. Он отличался мягким, покладистым характером, был доброжелателен, тактичен, интеллигентен и очень принципиален. Работники искренне уважали его за ум, эрудицию, исключительное трудолюбие, честность и правдивость. Это был всеми уважаемый чекист с чистыми руками, горячим сердцем, светлой головой и трезвым умом, простой и скромный работяга, лишенный какого-либо позерства, целиком и полностью отдававшийся службе. За успехи, достигнутые в Ленинграде в тридцатые годы, он был награжден орденом Красной Звезды, что тогда было большой редкостью.

У Барышникова В. Я. было три заместителя, являвшиеся руководителями направлений. Одним из них, возглавлявшим направление, занимавшееся использованием захваченных вражеских агентов с рациями, был ныне покойный Ендаков Николай Михайлович, бывший особист авиации, носивший по привычке летную форму с двумя шпалами в петлицах. В свои тридцать два года он заслуженно пользовался репутацией бывалого человека, имевшего весомый опыт оперативной работы. Достаточно сказать, что уже в возрасте 27–28 лет (1936–1937 гг.) он занимал пост комиссара авиации республиканской армии в Испании. Живой по натуре, общительный, всесторонне развитый, обладавший хорошими организаторскими способностями и инициативой, Николай Михайлович в то же время был деликатным, демократичным и гибким человеком.

Первоначально в подчинении Ендакова Н. М. было два работника: автор этих строк — оперативный уполномоченный с тремя кубиками в петлицах, вскоре повышенный в должности до старшего оперуполномоченного, и оперативный уполномоченный Лебедев Иван Петрович (ныне покойный), прибывший с Ленинградского фронта в звании капитана. Летом 1942 года в связи с увеличением объема работы группу пополнил еще один работник — оперативный уполномоченный Григоренко Григорий Федорович, 24-летний украинец, только что зачисленный в центральный аппарат контрразведки.

Николай Михайлович с пониманием относился к каждому из нас, являвшихся по существу еще «салагами» в чекистской работе, всячески поощрял нашу самостоятельность, инициативу и творческое отношение к делу. В результате в группе царила атмосфера деловитости, взаимовыручки, стремления как можно лучше решить поставленные перед ней задачи. В этом составе группа проработала до момента реорганизации, прошедшей в мае 1943 года, о чем будет рассказано позже.

Первая попытка

В ночь на 12 февраля 1942 года из населенного пункта Клягинский Ульяновского района Орловской области, примерно в 25 км к северо-западу от Волхова, гитлеровцы перебросили через линию фронта в расположение частей Советской Армии шпионскую группу в количестве 22 человек на шести санных повозках с легендой, что она является командой связи, выполняющей специальное задание штаба ПВО 50-й советской армии. Легенда подкреплялась соответствующими фиктивными документами, изготовленными от имени в/ч № 1319, подтверждающей, что команда выезжает в районы действий 154, 325 и 340-й дивизий. Перед группой была поставлена задача пройти по специальному маршруту в районах расположения 61, 50, 16 и 10-й советских армий на линии Козельск, Сухиничи, Мещевск, Мосальск и установить наличие штабов, крупных соединений и частей Советской Армии, складов оружия, боеприпасов и материального обеспечения, наблюдать за передвижением воинских частей, идущих к линии фронта, состоянием морально-патриотического духа военнослужащих и гражданского населения, за обеспечением фронта и тыла продовольствием и необходимым снаряжением.

В составе группы находились два радиста, которые по приданной им агентурной коротковолновой рации должны были добытую шпионскую информацию передавать немцам.

После захвата шпионской группы Тимофеев и Барышников вышли с предложением к руководству Наркомата о включении рации в работу под контролем нашей контрразведки с использованием одного из радистов. Планом операции предусматривалось, что группа, вопреки полученным от противника указаниям о возвращении в разведорган из-за неблагоприятно сложившейся обстановки не смогла перейти линию фронта, вынуждена была уйти в более глубокий тыл и, находясь под Калугой, ждать получения от немцев помощи (документы, продовольствие, обмундирование, батареи для рации).

Для создания правдоподобности этой версии из числа бойцов войск НКВД СССР и пограничников была сформирована группа по образцу захваченных шпионов с включением в ее состав радистов (находившихся, естественно, под охраной) и разработан маршрут ее передвижения. Командиром группы был назначен майор Богданчиков.

Первый раз вышли в эфир и пытались связаться с немцами из села Георгиевское под Калугой, затем из деревни Василенки. Однако, ни на эти, ни на последующие вызовы, противник не ответил. О причинах можно только догадываться. Очевидно, невыполнение приказа о возвращении группы через линию фронта и ее длительное молчание (начали работу спустя 20 дней после захвата шпионов) было расценено разведорганом немцев как факт провала.

Таким образом, первая попытка начать радиоигру с противником оказалась неудачной. Она лишний раз подтвердила справедливость бытующей в народе поговорки — «Первый блин всегда комом».

Лед тронулся

Весна 1942 года с точки зрения оперативной обстановки на лексиконе контрразведчиков могла бы быть с полным основанием названа «шпионским половодьем». Дело в том, что в строй действующих шпионских резидентур гитлеровской разведки, подготовленных за осенне-зимний период, становятся курсанты первых выпусков разведывательных и диверсионных школ, которые в спешном порядке направляются на выполнение боевых заданий в тылы Красной Армии. Основными поставщиками шпионских кадров для этих резидентур были Варшавская (центральная) и Борисовская (с филиалами в Катыне и Орджоникидзеграде) разведывательные школы. Переброску агентуры с предварительным проведением всех необходимых мероприятий осуществляли: на северном направлении разведывательный орган с условным названием «Марс», дислоцировавшийся в Пскове; на центральном участке фронта — «Сатурн», дислоцировавшийся в Смоленске; на южном направлении — «Орион», дислоцировавшийся в Полтаве. Общее руководство деятельностью этих разведывательных органов осуществлял штаб «Валли», находившийся под Варшавой. Заканчивали подготовку первых выпусков шпионских кадров и другие, менее престижные разведывательные школы, созданные в осенне-зимний период 1941–1942 годов на всем протяжении советско-германского фронта от Крайнего севера до Черного моря на временно оккупированной противником территории Карело-Финской, Эстонской, Латвийской, Литовской, Белорусской, Украинской союзных республик и восточных областей РСФСР.

В соответствии с планами Верховного командования фашистской Германии на период летней кампании 1942 года, предусматривавшими наступательные операции на флангах Москвы, основными районами насаждения шпионских резидентур в этот период явились территории, расположенные севернее Москвы (Ленинградская, Калининская, Вологодская, Ярославская, Ивановская области) и южнее ее (Тамбовская, Воронежская, Пензенская, Куйбышевская, Саратовская, Сталинградская области).

Решая эту главную задачу, гитлеровская разведка, разумеется, старалась держать в поле своего зрения и другие важные районы, особенно прифронтовую зону, куда беспрерывно перебрасывалась агентура не только через линию фронта с кратковременными заданиями, но и с самолетов на парашютах, снабженная рациями для связи, со своими боеприпасами, продовольствием, обмундированием, деньгами, документами.

Таким образом, органы советской контрразведки были поставлены перед необходимостью дать не только надлежащий отпор действиям вражеской разведки, но и, взяв инициативу в свои руки, полностью парализовать ее деятельность.

В достижении этой задачи важная роль принадлежала радиоиграм. Начало их было положено в марте 1942 года. Первая дуэль, условно названная «Ястреб», велась из города Иваново от имени агента-радиста Ястребова, окончившего варшавскую разведывательную школу и 12 марта заброшенного с самолета на территорию Ивановской области.

Ястребов имел задание пробраться в Иваново, осесть там на жительство по фиктивными документам и приступить к сбору сведений военного, экономического и политического характера, наблюдать за переброской войск к фронту по железной дороге и добытые сведения передавать по радио. После приземления он явился добровольно с повинной в органы госбезопасности, дал подробные показания по интересовавшим чекистов вопросам, и поэтому было принято решение привлечь его к участию в радиоигре. Связь с разведцентром противника была установлена 14 марта, однако из-за технической неисправности рации устойчивого радиообмена удалось добиться лишь середине апреля. После передачи серии радиограмм с рекомендованной Генеральным штабом военной дезинформацией, 17 мая 1942 года от «Хозяев» была получена депеша следующего содержания: «Просим ваш точный адрес и предложение способа для доставки вам батарей и денег».

На этот запрос был сообщен адрес жительства Ястребова в Иваново с пожеланием доставить груз с курьером, так как доставка самолетом опасна из-за усиленного контроля прилегающей к городу местности.

19 сентября 1942 года по указанному адресу явился агент-связник Верховский (он был задержан чекистами), доставивший Ястребову батареи к рации и десять тысяч рублей. После вручения груза он должен был возвратиться обратно через линию фронта.

Однако развить радиоигру «Ястребу» дальше не представилось возможным. При передаче благодарственной телеграммы за оказанную помощь Ястребов допустил ошибку, перепутав условность на случай провала. После чего радиосвязь была прекращена.

Почти одновременно с радиоигрой «Ястреб» была начата радиоигра «Львов» в городе Ярославле от имени трех агентов, выброшенных немцами на территории Бровичского района Ленинградской области. Шпионы имели задание проникнуть в Ярославль с целью получения данных о численности, наименовании и дислокации воинских частей гарнизона, их обеспеченности вооружением и боеприпасами, о наличии промышленных предприятий и выпускаемой ими продукции, о прохождении воинских грузов в сторону фронта, а также о количестве и наименовании вооружения, поступающего из США и Англии. Агенты были снабжены коротковолновой рацией, деньгами в сумме 12 тысяч рублей, наганами, фиктивными документами. На случай задержания имели легенду, согласно которой они якобы бежали из лагеря военнопленных.

Поскольку показания агентов по многим вопросам были противоречивыми и вызывали сомнения, радиоигра была начата лишь только спустя 20 дней после их выброски. Задержка в установлении связи была объяснена противнику якобы неудачным приземлением и подбором удобного местожительства. Тем не менее, радиоигра развивалась успешно.

Одновременно с передачей ряда сообщений с дезинформацией по интересовавшим немцев вопросам было сообщено, что агенты нуждаются в помощи деньгами и документами.

Разведорган ответил согласием и в ночь на 24 июня 1942 года в обусловленном месте сбросил баллон, в котором находились деньги, документы и продукты питания.

Радиоигра продолжалась до 11 января 1943 года.

Итак, как говорится, «лед тронулся!». Всего в марте было задействовано 7 радиоточек, в апреле — девять, в мае — десять. Количество забрасываемых фашистской разведкой обученных шпионских кадров в тыл Красной Армии увеличивалось с каждым месяцем.

Неожиданный нокаут

Продолжая расширять фронт борьбы с вражеской разведкой, органы советской контрразведки к концу 1942 года уже задействовали в радиоиграх 56 радиостанций, изъятых у заброшенных на территорию СССР шпионских групп. По поступавшим сообщениям в адреса использовавшихся агентов, было видно, что разведка им доверяет и возлагает на них большие надежды. Почти все требования агентов об оказании им той или иной помощи со стороны вражеской разведки выполнялись беспрекословно. Нормально себя вели и привлеченные к участию в радиоиграх агенты немецкой разведки, понимая, что им оказано большое доверие, дающее возможность искупить свою вину перед Родиной.

И вдруг совершенно невероятный случай. Вот как это произошло.

19 апреля 1942 года на территории Клетского района Сталинградской области был сброшен на парашюте агент германской разведки, бывший лейтенант Красной Армии Орлов. После приземления он добровольно явился в органы Советской власти и сдал коротковолновую радиостанцию, оружие, деньги, фиктивные документы. На следствии Орлов вел себя искренне: подробно рассказал о полученном им задании, о варшавской школе германской разведки и известных ему агентах, передал шифр и код, условный пароль на случай провала.

Было решено привлечь Орлова к работе на радиостанции под диктовку советской контрразведки. В ходе радиоигры легендировалось, что Орлов познакомился с машинисткой штаба резервной армии, от которой узнавал серьезные сведения.

К сообщениям Орлова немецкая разведка проявила повышенный интерес и, опасаясь потерять важный источник «информации», обещала ему прислать деньги, документы, батареи и потребовала сообщить явочный адрес. Для того, чтобы встретить и арестовать агента-курьера, Орлова освободили из-под стражи и после соответствующего инструктажа поселили в квартире, адрес которой был сообщен противнику. Вместе с Орловым в квартире поселились два сотрудника УНКВД по Сталинградской области, которые должны были оказать Орлову содействие в решении поставленной перед ним задачи.

20 июля, на третий день после приземления, был задержан агент-связник, оказавшийся бывшим майором Советской Армии Амозиным, переброшенным немецкой разведкой с заданием вручить Орлову 10 тысяч рублей, фиктивные документы и батареи для радиостанции, и остаться у него в качестве помощника. После окончания следствия и выяснения всех обстоятельств было решено сообщить противнику о прибытии курьера, но одновременно указать, что Амозин оказался нечестным человеком и часть денег присвоил себе.

28 июля 1942 года передал следующую радиограмму:

«Прибыл Амозин, привез батареи и 8 тысяч рублей, а я, как мне известно, должен был получить 10 тысяч рублей. В беседе выяснилось, что Амозин хочет поехать домой. Рассказывая о себе, он упомянул, что был большим командиром в Красной Армии, и жаловался на теперешнее свое положение. Как мне теперь с ним держаться? Благодарю за внимание».

Таким образом, операция по задержанию курьера была проведена удачно. И когда на следующий день начальнику отдела контрразведки доложили, что Орлов, выйдя погулять, не вернулся домой, это его не встревожило, так как он полностью доверял Орлову. Кроме того, еще накануне Орлов жаловался ему на то, что, поскольку сотрудники мешают ему встречаться со знакомой девушкой, он собирается провести с ней время за Волгой. Но прошло двое суток, а Орлов не возвращался. Наконец, пришло письмо от него, доставленное по городской почте. В нем содержалось:

«Вот, наконец, я ушел от вас, господин начальник.

Как вы себя чувствуете? Сейчас, когда вы читаете мое письмо, я в составе передовых частей германской армии двигаюсь к городу, в который мы скоро войдем победным маршем. Желаю благополучно унести ноги. Орлов».

Легко представить, как должен был чувствовать себя начальник отдела контрразведки, получив это письмо!

Однако предательство Орлова, несмотря на некоторые негативные последствия, в целом не отразилось на ходе работы по радиоиграм. Она продолжала вестись с той же активностью. По состоянию на июнь 1943 года количество действовавших радиоточек уже насчитывало восемь десятков. К этому времени произошли серьезные структурные изменения в организации работы советской контрразведки, затронувшие и подразделение, занимавшееся радиоиграми.

Б. В. Гераскин

Абвер

Нацистское руководство Германии в реализации своих захватнических планов в войне против Советского Союза особое значение придавало спецслужбам, где одно из центральных мест занимал абвер — Управление разведки и контрразведки верховного командования вооруженных сил фашистской Германии. С абвером советские чекисты вели борьбу еще с довоенного времени.

Именно абвер к началу Второй мировой войны сумел создать во многих странах разведывательно-диверсионную сеть и, опираясь на ее подрывную деятельность, помог Гитлеру покорить чуть ли не всю Западную Европу.

Штаб-квартира абвера размещалась в Берлине по адресу Тирпицуфер, 76/78 и имела свои филиалы в группах армий и войсковых объединениях, абвергруппы в армиях и равным им соединениях. Дивизиям и воинским частям придавались офицеры абвера.

Во главе абвера с 1935 года стоял адмирал Вильгельм Канарис, представитель немецкой военной элиты, разведчик-профессионал, умный и умелый политический интриган, которого в ближайшем окружении фюрера именовали «старой лисой». Путем совершенствования и реорганизаций Канарис к 1939 году превратил абвер в крупное, многоцелевое и универсальное ведомство, эффективно решающее стоящие перед ним задачи.

Абвер активно участвовал в подготовке нападения на Советский Союз, а с началом войны развернул тотальную шпионско-диверсионную деятельность против Красной армии.

Всеми подрывными операциями на советско-германском фронте руководил созданный в мае 1941 года специальный центр абвера с условным наименованием штаб «Валли», размещавшийся под Варшавой, а затем передислоцированный в Восточную Пруссию. Возглавлял штаб опытный гитлеровский разведчик Шмальшлегер.

При штабе «Валли» абверовцы организовали русскую контрразведку, именуемую «Зондерштаб Россия». Руководил зондерштабом кадровый разведчик абвера русский белоэмигрант Смысловский, он же полковник фон Регенау. Резидентуры зондерштаба, действуя на оккупированной территории, вели борьбу с советским активом, партизанским движением.

Во фронтовых условиях абвер взаимодействовал с отделами войсковой разведки (1Ц), имевшимися при крупных штабах немецкой армии, тайной полицией типа военного гестапо (ГФП) и особыми командами СД.

Следует иметь в виду, что абвер в борьбе против Красной армии использовал не только свой разведывательный потенциал, но также силы и средства спецслужб стран-сателлитов фашистской Германии — Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии и Словакии.

С первых дней и месяцев войны абвер прибегал к массовым заброскам в прифронтовую зону и наш тыл агентов для добывания сведений о резервах и планах командования Красной армии, дислокации штабов и частей, баз и военных складов, с задачей сеять панику среди советских людей и склонять их к переходу на сторону противника. На коммуникациях Красной армии и в местах нахождения важных оборонных объектов активно действовали группами и в одиночку диверсанты. Забрасываемые в войска и тылы террористы совершали убийства командиров и политработников, сотрудников милиции, представителей советского и партийного актива.

Обычно вражеская агентура обеспечивалась маскировочными легендами, документами — фальшивыми или изъятыми у военнопленных и погибших в концлагерях. Практиковалась экипировка агентов в форму военнослужащих Красной армии, пограничников и милиции.

Разведывательно-диверсионная борьба в самых острых формах шла беспрерывно на всех участках огромного советско-германского фронта.

После первых поражений в боях, поняв, что блицкриг провалился, и война приобретает затяжной характер, гитлеровцы предприняли ряд важных мер к совершенствованию и усилению своих спецслужб, дальнейшему расширению масштабов подготовки и заброски шпионов и диверсантов, изменению некоторых тактических приемов ведения разведки.

В октябре 1942 года подчиненный абверу для выполнения диверсионно-десантных операций полк специального назначения «Бранденбург-800» был укреплен и развернут в дивизию с тем же названием.

С абвером начал постоянно взаимодействовать и созданный в марте 1942 года в системе имперского управления безопасности (РСХА) специальный разведывательно-диверсионный орган, предназначенный для разложения тыла Советского Союза и получивший условное наименование «Предприятие Цеппелин». Вновь созданный орган подчинялся 4-му управлению РСХА, которое возглавлял бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг.

«Цеппелин» забрасывал шпионско-подрывные группы парашютистов далеко за линию фронта, достигая Урала, Казахстана и Закавказья. На группы возлагались задачи проведения диверсий на железнодорожном транспорте и оборонных объектах, создания антисоветского подполья и разжигания национальной розни.

Дополнительно гитлеровцы создали несколько десятков школ и курсов для подготовки шпионов и диверсантов. Только в 1942 году в них обучалось свыше десяти с половиной тысяч агентов военнофашистской разведки. При этом заметный акцент противник сделал на подбор агентуры из числа военнопленных, беженцев и лиц, проживавших на оккупированной территории. В 1942 году количество заброшенных: в советский тыл агентов абвера, «Цеппелина» и других немецко-фашистских спецслужб увеличилось вдвое по сравнению с 1941-м.

Таким образом, к весне 1943 года гитлеровские спецслужбы продолжали оставаться серьезным и коварным противником, настроенным на бескомпромиссную борьбу.

По своему размаху подрывная деятельность секретных служб фашистской Германии в годы минувшей войны не имеет себе равных в мировой истории. Главные силы гитлеровских спецслужб были нацелены против Советского Союза и его армии. Эта стратегическая линия сохранялась главарями рейха вплоть до капитуляции. Специалисты подсчитали, что против нашей страны в военные годы действовало свыше 130 разведывательных, диверсионных и контрразведывательных органов и более 60 спецшкол.

* * *

После проведенной реформы центральной задачей военной контрразведки, как и прежде, оставалась борьба с агентурным проникновением противника в советские вооруженные силы. Само наименование Смерш предопределяло приоритет данной линии работы.

Немецкие секретные службы продолжали руководствоваться в войне концепцией тотального шпионажа.

Во второй половине июня 1943 года адмирал Канарис с небольшой свитой посетил Восточной фронт. В Риге он провел совещание с абверовцами при группе германских армий «Норд» и начальниками разведывательно-диверсионных школ. В совещании также участвовали руководители отдела 1Ц. В своем выступлении Канарис подчеркнул, что немецкая разведка и диверсионная служба утратили наступательный характер и вопреки его требованиям не имеют агентуры в советских штабах. И далее Канарис жестко потребовал от подчиненных массовой засылки агентуры, пообещав создать для ее подготовки столько разведывательных школ, сколько потребует обстановка.

К периоду образования Смерша в военной контрразведке уже сложилась система накопления информации о противнике, содержащая сведения о его структуре, дислокации, методах и формах подрывной работы, применяемых ухищрениях, сильных и слабых сторонах. Информация поступала из различных источников: показаний взятых в плен официальных сотрудников абвера и других карательных органов немцев, допросов разоблаченных и явившихся с повинной вражеских агентов, сообщений зафронтовых советских разведчиков и донесений партизан, захваченных трофейных документов.

Совершенствовались и сам порядок информирования подчиненных органов военной контрразведки об объявленных в розыск немецких шпионах и диверсантах, а также система оповещения о переброске агентов-парашютистов. Органы Смерша на фронте и в тылу регулярно получали специальные ориентировки о разыскиваемых с указанием их установочных данных, примет, в каких разведшколах обучались и других имеющихся сведений. При наличии прилагалась фотокарточка разыскиваемого.

Сталкиваясь с массовым применением агентуры и самыми острыми формами тайного противоборства, скоротечной военно-оперативной обстановкой, органы Смерша наряду с традиционными методами розыска, характерными для мирного времени, вынуждены были постоянно совершенствовать каждое звено применяемой системы розыска вражеских агентов.

Эффективным новшеством в этой системе явилось создание и широкое использование небольших оперативно-розыскных групп из сотрудников Смерша с включением в них в качестве опознавателей немецких агентов, явившихся с повинной. Действуя на вокзалах, контрольно-пропускных и продовольственных пунктах, базарах и в других местах постоянного скопления людей, агенты вели поиск и опознание предателей, известных им по совместной учебе в разведшколах и пребыванию в специальных лагерях.

Централизованное руководство розыском, начиная от скрупулезного сбора и накопления информации и заканчивая проведением широкомасштабных разыскных мероприятий, подключение к ним буквально всего руководящего и оперативного состава, негласного аппарата, военных и гражданских лиц, особенно в местах, где они могли столкнуться с действиями вражеских агентов, позволили органам военной контрразведки обезвредить многие сотни шпионов, диверсантов и террористов, работавших на гитлеровские спецслужбы. За годы войны органы Смерша захватили около 3,5 тысяч диверсантов и свыше 6 тысяч агентов-парашютистов.

Вражеские агенты, забрасываемые в наш тыл, нередко приходили одиночками и группами в военную контрразведку с повинной. Разные причины и обстоятельства привели «заблудших» в стан врага, но одно было ясно — многие из них согласились сотрудничать с немецкой разведкой, имея в виду таким нелегким путем вырваться из плена и концлагерей на свободу и вместе с Красной армией продолжать борьбу с гитлеровскими захватчиками.

В числе являвшихся с повинной находились и специально подготовленные немцами агенты-радисты. Они имели при себе радиоаппаратуру и шифродокументы, знали график сеансов радиосвязи, а также «сигнал тревоги» — кодовый знак, которым абверовцы снабжали радистов на случай работы под диктовку советской контрразведки. Естественно, главной задачей агентов-радистов являлось поддержание связи с разведывательным центром.

Необходимо отметить, что вся работа по координации радиоигр сосредотачивалась в центральном аппарате НКВД СССР, а с 1943 года — в Главном управлении контрразведки Смерш.

Захват и явка с повинной вражеских радистов открывали перед органами Смерша возможность организации с гитлеровскими спецслужбами радиоигр. После проверки и обстоятельного инструктажа радисты выходили в эфир, по паролю связывались с разведцентром и в соответствии с нашими планами передавали дезинформационные сообщения. Конечно, все это делалось под контролем советской военной контрразведки.

Дезинформацией достигались различные цели. Если говорить кратко, то с одной стороны, у противника создавалось ложное представление о замыслах советского командования и обстановке на различных участках фронта, а с другой — радиоигры давали возможность органам Смерша навязывать свою волю вражеским спецслужбам, вынуждать их работать на холостом ходу.

Особо следует подчеркнуть, что дезориентирование вермахта осуществлялось органами Смерша в тесном контакте с Генеральным штабом, командованием фронтов и армий, в строгих рамках военных планов и правил. Отработкой дезинформации в Оперативном управлении Генштаба занималась специально выделенная группа офицеров.

По опубликованным данным, только с конца 1941 по сентябрь 1943 года для передачи противнику ложных сведений использовалось 80 радиостанций, что составляло примерно треть всех радиосредств, захваченных у немецкой агентуры. В отдельные периоды войны Смерш вместе с территориальными органами осуществлял до 70 радиоигр.

По мере перехода военной контрразведки от обороны к активным наступательным действиям качество и значение радиоигр в борьбе с немецкими спецслужбами возрастали.

Г. Ф. Григоренко

Спасти Верховного!

Григоренко Григорий Федорович (1918–2007)

Один из руководителей органов КГБ СССР, генерал-полковник (1982)

С 1940 г. служил в военной контрразведке. С 1943 г. — старший оперуполномоченный 2-го отделения (радиоигры) 3-го отдела ГУКР СМЕРШ, возглавлявшегося Д. П. Тарасовым (см. «Большая Игра»). С 1952 г. возглавлял различные отделы 2-го Главного управления МГБ — КГБ и ПГУ КГБ. С 1969 г. — 1-й заместитель начальника, в 1970–1983 г. — начальник 2-го Главного управления, в 1978–1983 г. — заместитель председателя КГБ СССР.

Моя служба в военной контрразведке началась с должности помощника оперуполномоченного Особого отдела 151-й стрелковой дивизии. В марте 1941 года я был переведен в Особый отдел 4-й воздушно-десантной бригады, дислоцировавшейся в Конотопе. В ее составе попал на Юго-Западный фронт, где в августовских боях 1941 года получил ранение. После излечения в госпитале был направлен в Особый отдел 14-й саперной бригады, в составе которой принимал участие в боях под Сталинградом.

В 1942 году, после окончания трехмесячных курсов при Высшей школе НКВД, был переведен для дальнейшего прохождения службы в 1-й отдел 2-го контрразведывательного управления НКВД. Через некоторое время меня включили в состав группы из четырех оперативных работников специального отделения 2-го отдела Управления, специализировавшегося на проведении радиоигр с гитлеровской разведкой.

В 1943 году это подразделение было передано ГУКР «Смерш». Его возглавил талантливый контрразведчик Дмитрий Петрович Тарасов.

Всего за годы войны Центром и органами госбезопасности на местах была проведена 181 радиоигра, целью которых являлись дезинформирование немецкого командования, проникновение в разведывательные и контрразведывательные органы врага, выявление и ликвидация их агентуры, получение информации о планируемых противником военных операциях.

Ведение радиоигр в тесном контакте с Оперативным управлением Генштаба обеспечивало своевременную подготовку соответствующей «информации» по военным вопросам, передача которой гитлеровской разведке была призвана вводить противника в заблуждение относительно осуществлявшихся Красной Армией крупных военных операций: на Курской дуге, Корсунь-Шевченковской, Белорусской и других. Только при подготовке Орловско-Курской операции было проведено 17 радиоигр.

Мне хотелось бы рассказать об одной из наиболее интересных и искусно проведенных радиоигр с противником, которая была призвана защитить первых лиц Советского государства от террористических посягательств.

В ночь с 4 на 5 сентября 1944 года с Рижского аэродрома поднялся в воздух четырехмоторный самолет «Арадо-232». Сконструированный для выполнения специальных задач, он имел навигационное оборудование, позволявшее летать ночью и в любую погоду. Благодаря десяти парам покрытых каучуком несущих колес шасси он мог садиться на малых по размерам площадках, на лугу и даже на пахоте. Деревянные лопасти винтов, глушители на моторах и черная матовая окраска корпуса делали его практически незаметным.

Немецкий военно-транспортный самолет «Арадо-232», 200-я эскадрилья специального назначения

Пилотировали самолет опытные летчики люфтваффе, входившие в состав авиагруппы КГ-200. Они осуществляли заброску на территорию СССР террористов и диверсантов, поэтому при взятии в плен не могли рассчитывать на статус военнопленных. В самом самолете кроме экипажа находились два пассажира — мужчина и женщина в советской военной форме. Это были агенты разведывательно-диверсионного органа «Цеппелин-Норд» Петр Таврин и Лидия Шилова. Они летели в Москву с заданием убить Сталина.

Петр Таврин перешел на сторону врага в мае 1942 года. Находясь в лагере для военнопленных, согласился сотрудничать с немецкими спецслужбами, которые первоначально использовали его в качестве агента-провокатора. Пройдя таким образом проверку на преданность, в ноябре 1942 года Таврин становится курсантом разведшколы. Вскоре из разряда «одноразовых» агентов он переходит в категорию «ценных». Этому способствует активная работа изменника по разоблачению членов антифашистских организаций в Европе.

Со временем на Таврина обращают внимание высокопоставленные сотрудники гитлеровских спецслужб, в том числе любимец Гитлера — Отто Скорцени, который принимает личное участие в его подготовке к выполнению особо секретной миссии в советском тылу. С харизматичным агентом несколько раз встречается перешедший на сторону нацистской Германии генерал-предатель Власов А. А.

Агента-террориста снабжают документами на имя заместителя начальника Отдела контрразведки «Смерш» 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта майора Таврина Петра Ивановича. Для легализации в Москве он имеет запасной комплект документов на имя офицера, прибывшего из госпиталя на отдых и реабилитацию. В целях подтверждения легенды ему делают несколько пластических операций, имитирующих следы ранений. Грудь диверсанта украшает подлинная звезда Героя Советского Союза, боевые ордена и медали. В полевую сумку вложена сфальсифицированная вырезка из газеты с указами о награждениях, где, среди прочих, упоминается фамилия Таврин. Для осуществления теракта диверсант снабжен пистолетами с разрывными и отравленными пулями, радиоуправляемой миной и миниатюрным гранатометом «Панцеркнакке», снаряд которого на расстоянии до 300 метров пробивает 35–40 мм броню.

С Тавриным П. И. в советский тыл направляется его супруга — агент «Цеппелина» Лидия Шилова, которая в этой агентурной паре выполняет роль радиста.

В ночь на 5 сентября 1944 года в отдел НКВД по Гжатскому району поступило сообщение из службы воздушного наблюдения, оповещения и связи о том, что в направлении Можайска пролетел вражеский самолет, который был трижды обстрелян нашей зенитной артиллерией. Из-за полученных повреждений самолет лег на обратный курс, однако продолжать полет не смог и совершил вынужденную посадку.

Через некоторое время начальнику Гжатского районного отдела НКВД поступило очередное сообщение о том, что неизвестный самолет приземлился в районе деревни Яковлево, от него на рассвете отъехали на мотоцикле в направлении деревни Карманово мужчина и женщина.

Утром того же дня несостоявшиеся террористы были задержаны сотрудниками Кармановского РО НКВД и РО НКГБ. Ни удостоверение сотрудника «Смерша», ни предъявленная телеграмма о срочном вызове в Москву, ни Золотая Звезда Героя Советского Союза не оказали должного воздействия на чекистов.

В ходе обыска мотоцикла были обнаружены оружие, боеприпасы, мина, бланки всевозможных удостоверений, более сотни печатей советских учреждений и организаций и прочая шпионская экипировка. Срочный запрос в Москву не подтвердил службу в органах контрразведки майора Таврина. Задержанные признались, что являются немецкими агентами, и дали согласие на сотрудничество.

При аресте Таврина П. И. и его спутницы в наши руки попали шифры, кодировочные таблицы и специально оговоренные на случай провала способы оповещения.

Радистка Таврина — Лидия Шилова на одном из первых допросов, 8 сентября 1944 года, дала исчерпывающие сведения об особенностях организации радиосвязи с Центром.

П.И.Таврин с куратором от РСХА

В целях выявления дальнейших намерений германской разведки было принято решение завязать с «Цеппелином» радиоигру, которая оказалась в ведении Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР. Непосредственное руководство ее проведением осуществлял старший оперуполномоченный 3-го отдела ГУКР «Смерш» майор Фролов, а с января 1945 года это дело было поручено мне.

Одновременно с получением санкции на проведение операции была активизирована вся система розыска государственных преступников. К работе были также подключены управления НКВД и НКГБ по Московской области.

Вся игра с «Цеппелином» проходила в тесном взаимодействии между соответствующими подразделениями НКВД, НКГБ и «Смерша». Так, например, тексты радиограмм в «Цеппелин» готовились начальником 3-го отдела ГУКР «Смерш» Барышниковым и утверждались лично начальником ГУКР «Смерш» Абакумовым или его заместителем — генерал-лейтенантом Бабичем. Кроме того, радиограммы «Цеппелину» согласовывались с начальником 2-го Управления НКГБ СССР Федотовым и начальником Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР Леонтьевым.

На первоначальном этапе радиоигры мы поставили перед собой задачу создать у немцев видимость того, что Таврин П. И. благополучно прибыл в Москву, легализовался и успешно создает условия для совершения террористического акта.

Первый выход в эфир состоялся 27 сентября 1944 года. Начиная с этого дня вплоть до 15 октября радиостанция неоднократно выходила в эфир. Однако связь с «Цеппелином» умышленно не устанавливали. 15 октября вновь вышли в эфир, слышимость была два балла, но создавали видимость, что Центр услышать было невозможно. Наконец 19 октября в Центр радировали «вслепую»: «Вызывайте дольше и отчетливее. Лида плохо разбирает. Вас слышим редко, почему нерегулярно работаете? Привлеките радиста, который ее тренировал. Примите все меры, чтобы связаться…»

21 октября пришел ответ из «Цеппелина»: «Были очень обрадованы получить от вас ответ. Вашу телеграмму в 230 групп не получили.

Повторите, сообщите подробно о вашем положении. Привет». В последующие дни продолжали создавать видимость помех в радиоэфире и невозможности принять радиограммы Центра.

Наконец 26 октября связь была установлена и в «Цеппелин» отправили радиограмму: «Очень рад, что, наконец, появилась надежда. Думал, со связью уже ничего не получится. Лида совсем измучилась. Нахожусь в пригороде Москвы, поселок Ленино, Кирпичная ул., д. № 25… Сообщите, получили ли мое донесение о высадке — телеграмма 230 групп. Еще раз прошу, чтобы с Лидой работал опытный радист. Передавайте медленно. С нетерпением жду ваших сообщений. Привет всем. Л. П.».

29 октября пришло сразу две радиограммы: «Прошу сообщить точно, где остался самолет и его экипаж.» и «Не давайте ваши телеграммы, больше чем 50 групп. Повторяйте каждые имена и числа два раза. Работаю с вами сам. Мы еще сработаемся. Привет. Михель».

В ответ повторно сообщили подробную радиограмму из 280 групп: «В первой телеграмме сообщал, что при посадке самолет врезался в деревья, потерпел аварию, только случайно все остались живы. Летчики оказались малоопытными и растерянными. Кроме того, что не сумели посадить машину, место для посадки почему-то выбрали около деревни. Вскоре после аварии в нашу сторону побежали люди. Я вынужден был действовать быстро и решительно. С трудом вытащил мотоцикл, и с Лидой немедленно отъехали от этого места, экипаж ушел на запад. Из-за плохой дороги мотоцикл отказал, его и все лишнее имущество пришлось уничтожить и двигаться лесом. С трудом добрались до Ржева, где жили 12 дней. Пытались с вами связаться. 28 сентября прибыл в Москву, сейчас живу в пригороде по сообщенному вам адресу. Пока все благополучно, изучаю возможности работы. Сообщите, где семья Лиды. Л. П.».

Завязался регулярный радиообмен с «Цеппелином». 2 ноября Центр радировал в ответ: «Повторите ваш адрес в телеграмме № 3. Привет. Михель». Через три дня, 5 ноября, немцам радировали: «Обстановка изменилась, многих людей нет. Имеющиеся люди не могут обеспечить получение пригласительного билета. Пригласительные билеты на торжественное заседание 6 ноября высылает Кремль по организациям специального формата с указанием фамилии. Вопрос о демонстрации 7 ноября неизвестен. Л.П.». На следующий день пришел ответ: «Сообщите о положении в Кремле и отношение Сталина и Тимошенко, и тут нам нужны постоянно донесения. Каждое донесение для нас важно». Из «Цеппелина» запросили повторить адрес, где остановились агенты.

13 ноября в Центр сообщили «оперативные» данные: «Торжественное заседание состоялось в Кремле. Попасть не удалось. Демонстрации и народа не было». Из «Цеппелина» продолжали слать шифровки с требованием повторно сообщить обстоятельства и место крушения самолета. 23 ноября немцам радировали: «Работать в Москве оказалось гораздо труднее, чем я думал, приходится начинать все заново, подыскиваю людей. Хочу устроиться работать. Сообщите ваше мнение, прошу ответить, что с семьей Лиды. Привет. Л.П.».

Следующую радиограмму отправили 27 ноября: «Все телеграммы уничтожены. Содержание непонятых вами групп восстановить не могу. В телеграмме № 4 после слов “из-за плохой дороги” сообщал, что мотоцикл пришлось уничтожить. После чего прибыли во Ржев, откуда пытались с вами связаться. Л.П.».

7 декабря пришло задание из «Цеппелина»: «Вашей задачей является прочно обосноваться в Москве и подготовить проведение поставленной вам задачи. Кроме того, сообщать о положении в Москве и Кремле». В тот же день в Центр направили тщательно подготовленную шифровку: «Точного места посадки не знаю. После аварии на другой день к вечеру вышли к деревне Баранцево 20 км южнее станции Княжьи Горы на железной дороге Ржев-Москва. От деревни Баранцево место посадки по моим расчетам не более 30 км на юг. Л.П.».

13 декабря из «Цеппелина» было получено две радиограммы. Первая: «Родственники находятся в безопасности, здоровы и работают; что слышно об основании комитета Власова, сумеете ли вы наладить отношения с комитетом “Свободная Германия” под руководством Зайдлица?» — и вторая, с запоздалым предостережением: «Почему нет у вас возможности получать сведения из Кремля, что слышно про Сталина. Предупреждаю, что ваш зажигательный аппарат радиомины к концу ноября будет непригоден для пользования».

23 декабря было отправлено в «Цеппелин» три коротких шифровки: «О Власове и Русской освободительной армии здесь знают, влияние разное, среди отдельных военных положительное, об основании комитета Власова пока ничего не слышно», «Комитет “Свободная Германия” активно действует, сужу по сообщениям печати, ищу возможности наладить отношения», «Сведений о Кремле не имею из-за отсутствия нужных людей, продолжаю искать».

Следующий сеанс связи состоялся почти через месяц, 19 января 1945 года в «Цеппелин» передали: «Выезжал на Урал по личному вопросу и искал Надю, которая в начале войны эвакуировалась в Свердловск. Безуспешно, мобилизовали в армию. Об отъезде хотел предупредить вас, но Лида не могла связаться. Л.П.».

Ответ пришел в виде трех коротких радиограмм: «Зажигательный аппарат радиомины уничтожить. По выполнении доложить. Вблизи от вас работают друзья. Хотите ли для взаимной поддержки быть сведены вместе?», «Газетные сообщения о Комитете “Свободная Германия” здесь известны, передавать не нужно. Важно установить связь и сообщить о месте жительства членов, насколько они свободны», «Сообщите, составляет ли курс новых печатных чешских денежных знаков; 5,5 чешских крон одному рублю. Повторяю 5,5 крон равны одному рублю».

Поспешное согласие на соединение с другой группой немецких диверсантов мы посчитали преждевременным — это могло вызвать у противника подозрение. Кроме того, предполагалось, что члены этой группы «друзей» являются участниками другой нашей же радиоигры — «Загадка»…

В связи с этим 27 января в Центр направили ответы следующего содержания: «Зажигательный аппарат радиомины уничтожен. Относительно друзей, в зависимости от вашего решения. Если это поможет ускорению выполнения моего задания, я согласен, но чтобы люди были вами проверены, и я их лично знал и им бы доверял», «Ваша телеграмма № 3 плохо расшифровывается и мне непонятна. О чешских кронах здесь ничего не слышно. Сообщите яснее, что я должен узнать о них», «Ваш радист быстро передает, не соблюдает пауз между группами, Лиде принимать тяжело. Прошу указать радисту на необходимость отчетливой работы».

31 января вновь вышли в эфир: «Краус. В час тяжелых испытаний заверяю в преданности делу. Что бы ни случилось, буду добиваться выполнения поставленных мне задач и жить надеждой победы. Прошу передать приветы и лучшие пожелания всем друзьям по борьбе. Петр». Из Центра радировали: «Нумерацию ваших телеграмм начинайте каждый месяц с нового номера. Сокращения, употребляемые при сброске груза: сегодня сброски нет — 416; сегодня сброска — 445».

Очередной сеанс — 7 февраля, в «Цеппелин» радировали: «Последняя ваша радиограмма непонятна. О какой сброске идет речь? Если это касается друзей, которых вы имели в виду направить ко мне, то прошу вначале сообщить, кто они и знаю ли я их лично». Из Центра в тот же день пришли две шифровки: «Петр и Лида, сердечные приветы. Во всяком случае, мы победим. Может быть, победа ближе, чем мы думаем. Помогайте и не забывайте вашу клятву», «Слушайте радиостанцию “Комитета освобождения народов России” на волне 1339 метра в 12–45, 14–00, 10–15, 19–05, 22–15 и 01–45 по Московскому времени. Слушать можете только на радиоприемник, но не на вашу рацию».

13 февраля состоялся следующий сеанс связи. В «Цеппелин» была отправлена шифровка: «Благодарим за приветы. В преданности делу не сомневайтесь. Сделаю все, что в моих силах. Петр. Слушать станцию Комитета освобождения не могу из-за отсутствия приемника, который был вынужден бросить в пути».

Ответная радиограмма получена 15 февраля, Центр сообщал: «Вам непонятная телеграмма содержит условные обозначения, чтобы вас скорее известить в случае сброски груза». Вероятно, в «Цеппелине» планировали сброс новых спецсредств для осуществления теракта взамен пришедшего в негодность взрывателя к радиомине.

Для «оживления» игры в «Цеппелин» 27 февраля сообщили шифровку, передачу которой санкционировал заместитель наркома госбезопасности Кобулов: «Познакомился с врачом-женщиной, имеет знакомых в Кремлевской больнице. Обрабатываю». Вновь вышли в эфир 5 марта и сообщили, что выходить на связь будут только для передачи особо важных сообщений, так как питание батареи на исходе, а приобрести новые нет возможности. В тот же день из «Цеппелина» пришел ответ: «Сообщите, где вы находитесь и как Лида устроилась. Какое внутриполитическое положение…»

Из-за помех в эфире окончание радиограммы получить не удалось. 9 марта пришла повторная шифровка из Центра: «Сообщите, где вы находитесь и как Лида устроилась. Какое внутриполитическое положение и шансы для проработки ваших планов. Привет от Нины. Краус». В ответ «Цеппелину» передали сообщение: «Для лучшей маскировки телеграмм меняйте ключевые группы. Первая ключевая остается на старом месте, как вторая группа в телеграмме. Вторая образуется путем сложения первой ключевой с последней гру…»

Из-за сильных помех Центр пропал в эфире, как оказалось — навсегда. В марте-апреле 1945-го радиоточка неоднократно пыталась установить связь, но «Цеппелин» в эфире больше не появлялся.

После войны от разоблаченных и захваченных советской контрразведкой агентов «Цеппелин-Норд» стало известно, что у немцев содержание радиограмм, поступавших от Таврина П. И., сомнений не вызывало, мы пришли к выводу, что радиоигра «Туман» была проведена успешно.

Так, задержанный сотрудниками «Смерша» весной 1945 года агент «Цеппелин-Норд» Александр Джон на допросе рассказал, что германская разведка доверяла сведениям, полученным от этой «семейки». Со слов Джона, Таврин И. П. сообщил, что он «добился входа в Кремль и даже присутствовал на одном из совещаний правительства. <…> Последнее донесение от них было в апреле 1945 года».

Таким образом, нам удалось убедить вражескую разведку в том, что подготовка покушения на Сталина И. В. идет по плану, что предотвратило другие, не контролируемые органами госбезопасности попытки к устранению первых лиц Советского государства.

Б. М. Пидемский

Через всю войну

Пидемский Борис Михайлович (1918–2017)

Полковник

В военной контрразведке с марта 1941 г. Воевал на Ленинградском фронте, пройдя путь от старшего оперуполномоченного до начальника отделения УКР СМЕРШ.

В 1949 г. уволен из органов МГБ в связи с «Ленинградским делом». В 1952 г. восстановлен на службе, с 1957— начальник ОО КГБ по Ленинградской армии ПВО.

В 1964 г. вышел в запас, работал в книгоиздательстве, в том числе, директором созданного им издательства «Аврора». Автор ряда произведений о работе военной контрразведки, член Союза журналистов СССР, Союза журналистов России, член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры РСФСР.

— Борис Михайлович, обычно в военную контрразведку приходили армейские офицеры, уже имевшие опыт службы в войсках. Ваша судьба сложилась так же, кем были вы по своей армейской специальности?

— Специальность была, как говорится, самая мирная: фельдшер. Родился я в Вологодской области, в селе Петропавловское — потом это стало село Чарозеро, а сегодня вообще — поселение Чарозерское, в семье медиков, фельдшера и акушерки. Затем родителей перевели в Белозерский район, в Мегру… По семейной традиции я поступил в Череповецкий медицинский техникум, надеясь потом пойти в Военно-медицинскую академию.

— То есть твёрдо хотели стать врачом?

— Да, хотя была и другая возможность. В то время был брошен призыв «Молодёжь — на самолёт!», ведь тогда развивалась авиация и к возможной войне крепко готовились. Ну и я по субботам и воскресеньям занимался в лётно-планёрной школе, летал на планёре. Сначала в Череповце — с амортизатора, а на так называемую «вторую ступень» сдавали зачёты в Коктебеле…

— Современный молодой читатель удивится, но, думаю, и занятия, и поездки были для вас бесплатными?

— Конечно, абсолютно всё это было бесплатно! Кстати, в Коктебеле мне удалось встретиться с Яковом Алкснисом, заместителем наркома обороны по авиации, и с Робертом Эйдеманом, председателем Центрального совета Осоавиахима — добровольного общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Это был 1936 год, они приезжали к нам перед выпуском и, помнится, целый вечер просидели с нами, мальчишками, у костра. Хорошие мужики были, чувствуется!

— О чём разговор у вас с ними был?

— Говорили, что надо совершенствоваться, переходить с планёра на двигатель, что Военно-воздушным силам нужны хорошие лётчики. Говорили, что война будет, надо готовиться…

— И всё-таки вы решили остаться медиком?

— Подталкивали к этому семейные обстоятельства и традиции. Да и обстановка в техникуме заставляла его полюбить: дружный коллектив, опытные доброжелательные врачи-преподаватели. До сих пор помню каждого. А я был секретарём комсомольской организации, затем председателем профкома. Считал, что проработаю положенные три года фельдшером — и открыт путь в академию. Хотелось быть врачом именно военным.

Тогдашний техникум не сравнить с современными медучилищами, кому рассказываешь — удивляются! Готовили нас здорово, по сути, как врачей. В сельской местности врачей ещё не хватало, из медиков были только акушерка и фельдшер. Он тебе и терапевт, и стоматолог, и детский врач, и гинеколог, и хирург — сами производили несложные операции.… Да и акушер тоже. Чтобы получить диплом, надо было принять до пятнадцати родов.

— В общем, вы выбрали, как сказали, мирную специальность…

— Это не совсем так. Хотелось служить в армии и, повторяю, быть врачом военным. Военная учёба в техникуме была поставлена очень серьёзно. Была специальная дисциплина «Военно-санитарная подготовка» с экзаменом и оценкой в дипломе. У меня поставлено «отл». В штате техникума был военрук Батманов. Регулярно стреляли по мишеням, сдавали зачёты на «Ворошиловского стрелка», на ГСО, ГТО и ПВХО. Получение всех этих знаков было не обязательно, но престижно.

— ГСО — это «Готов к санитарной обороне», ГТО — «Готов к труду и обороне СССР», а ПВХО — «Готов к противовоздушной и противохимической обороне СССР»?

— Именно так! Ну и я был готов по всем этим параметрам. А в армии оказался раньше предполагаемого срока. Весной 1937 года в техникум приехали три военных врача 1 ранга из Главного управления пограничных и внутренних войск НКВД для подбора добровольцев на медслужбу. Надо сказать, что в те годы у нас были в особом почёте четыре профессии: лётчика, чекиста, полярника и пограничника. Прибывшие военные медики, одетые в красивую парадную форму, умевшие убеждать молодых, быстро получили заявления о добровольном допризывном желании служить в войсках от двадцати одного студента-выпускника. Взяли семерых, в том числе и меня. Уже 1 июля, не ожидая вручения дипломов, мы оказались в Северном лагере ВМА им. Кирова под городом Лугой. Там прошли военную подготовку и напряжённые военно-полевые учения. А уже в сентябре наша «великолепная семёрка» разъехалась по округам. Мне довелось служить в погранотряде на границе с Эстонией, в Усть-Луге. Присвоили звание военфельдшер, т. е. лейтенант медслужбы, а потом, из-за дефицита кадров во внутренних войсках, перевели во 2-ю дивизию НКВД по охране железнодорожных сооружений. В 1939 году мне довелось содействовать медицинскому обеспечению войсковых частей, перебрасываемых в Польшу, участвовать в войне с Финляндией — по специальности, в том числе три дня в бронепоезде. Этот «поход» был завершён в городе Виипури — Выборге 13 марта 1940 года. Такова моя «предвоенная» биография.

— Всё в роли военфельдшера?

— Нет, в течение года я, как знающий фармакологию, работал начальником аптеки полка — внештатной, оставленной финнами. Был также избран секретарём партийной организации штаба части. В Выборге мы размещались в полуразбитом доме бывшего «Шведского банка». А вскоре жизнь моя переменилась самым неожиданным образом…

— Когда это было?

— 14 марта 1941 года. В этот прекрасный или непрекрасный день приглашает меня комиссар полка; у него какой-то батальонный комиссар с двумя «шпалами», но с петлицами артиллериста. Наш комиссар особенно любезен: «Садись, Борис. Как у тебя дела?» Пытаюсь докладывать о работе партбюро. Машет рукой — дескать, знаем. Начинаю об аптеке — та же реакция: «Знаю, знаю, что всё хорошо». Затем неожиданный вопрос: «Постоянный железнодорожный билет есть?» И не ожидая ответа, берёт со стола командировочное предписание. Переходит на «вы»: «Завтра в 10.00 должны быть в Ленинграде, на Литейном, 4». Батальонный вмешивается: «На Литейном, 6, в бюро пропусков». Видя моё недоумение, комиссар уточняет: «Жаль с тобой расставаться, но тебе надо расти. Поступаешь в распоряжение 3-го отдела Ленинградского военного округа». «Что это такое?» — спрашиваю. «Прибудешь — скажут». Встаёт, пожимает руку: «Счастливой службы!»

— Ну да, вы же были не в органах, а в войсках НКВД… Понятно, не знали, что 8 февраля военная контрразведка была из НКВД, где входила в состав Главного управления госбезопасности, передана в Наркомат обороны и стала именоваться Третьим управлением НКО. В военных округах и на флотах были созданы 3-и отделы. А само ГУГБ и все разведывательные и контрразведывательные функции отошли из НКВД во вновь сформированный НКГБ.

— Конечно, мы в войсках ничего этого не знали, кроме объявления в газетах о создании ещё одного наркомата. И догадывались, что есть, по-видимому, необходимость усиления работы по госбезопасности. «Есть!» — ответил на приказ комиссара и пошёл собираться к отъезду. Тогда долго не расспрашивали и не рассуждали.

— Но вы же знали, что есть военные контрразведчики, оперативно обеспечивавшие в том числе и части НКВД… Кстати, какое отношение было к ним тогда в войсках?

— Я, конечно, знал нашего уполномоченного и его помощника — они состояли на учёте в нашей парторганизации. Но общаться с ним приходилось мало. У них были какие-то свои дела, мне неизвестные, а у меня — собственные обязанности. Но скажу, что относились мы к этим ребятам хорошо, уважительно, и никакой боязни, как показывают сегодня по телевизору, ни у кого не было. Я служил в дивизии НКВД, и особисты были такие же служаки, как и мы, в том же «котле» варились… Вообще я так скажу: служил потом в разных видах Вооружённых Сил, носил и общевойсковую форму, и авиационную, и морскую и нигде не видел плохого к себе отношения как к контрразведчику. Не думаю, чтоб скрывали — сокрытие сразу видно. Всё зависит от того, как ты сам себя ведёшь.

— Итак, на следующее утро вы прибыли в «Большой дом»…

— Да, поднялся на 6-й этаж, смотрю: человек пятнадцать таких же мальчишек, как я. Только непонятно: у одних форма артиллеристов, у других — танкистов, у третьих — моряков.… Сам я в форме НКВД, но только у меня на петлицах «знак эскулапа». Мысль у меня была такая: меня переводят в какую-то часть лечить личный состав. И вдруг в коридоре появляются генерал-лейтенант и двое с «ромбами» на петлицах — комиссары госбезопасности. Пригласили всю нашу команду в зал заседаний, и комиссар госбезопасности Павел Тихонович Куприн — в ноябре 1942-го он погибнет в самолёте над Ладожским озером — сказал: «По рекомендации командования воинских частей и соединений, политотделов и партийных организаций вы, товарищи, направлены на работу в органы 3-го управления Наркомата обороны — то есть в военную контрразведку».

— Вам объяснили, почему вдруг был проведён такой массовый набор?

— Конечно! В этот день, кстати, я впервые и услышал термин «ежовщина» — ни о чём подобном не знал и даже не догадывался. Знал лишь только, что однажды начхоз полка по команде свыше снял в комнатах штаба портрет Николая Ивановича Ежова. Комначсостав принял это с пониманием: «сталинский нарком» был назначен наркомом водного транспорта — видимо, на укрепление. Значит, там теперь и место его портретам.

«Почему понадобилась ваша помощь в нашей контрразведывательной работе? — риторически спросил комиссар. — Потому, что в предыдущие годы под руководством Ежова были допущены массовые нарушения социалистической законности. Сотни, если не сказать тысячи, честных людей были незаконно репрессированы, давали показания под пытками и т. д. Так вот, главная задача нас с вами сейчас — ликвидация последствий «ежовщины».

Он так и сказал, я помню дословно. И вот лишь тут я понял, что я уже не «фершал»! Потом нам сказали, что мы будем закреплены за объектами оперативного обслуживания — сейчас это называется обеспечения, что по вечерам будут проводиться занятия — типа школы или семинара…

— Борис Михайлович, извините, а насчёт ликвидации последствий «ежовщины» что ещё говорилось? Сегодня ведь складывается мнение, что так называемое «восстановление социалистической законности» и тому подобные процессы происходили лишь в конце 1950-х годов, при Хрущёве.

— Нет, конечно! Нам было сказано, что все те сотрудники органов, судов, прокуратуры, кто нарушал законность, или уже не существуют, или находятся в краях, не столь отдалённых. Остались честные, порядочные люди, которые будут нам помогать… Скажу сейчас от себя: я не знаю, сколько сотрудников постреляли тогда в НКВД, но военную контрразведку это коснулось в меньшей степени. И в основном репрессиям подверглись следователи и их руководители — те, кто фальсифицировал следствие. Оперативный состав, меньше участвовавший в беззакониях, говорили, сократился меньше.

Не знаю, как было в Москве и других округах, но в ЛВО, особенно перед войной и, насколько помню, за всю мою службу, требование законности действий сотрудников стояло на одном из первых мест. Помог, по-видимому, и набор новых кадров. Даже в войну боялись ответственности за нарушения. Помню, как уже в 1950-х годах мой бывший заместитель Мирошниченко, временно работавший начальником сектора кадров, нашёл в бумагах блокнот своего предшественника. Тот, будучи в 1940 году на инструктаже в ЦК, записал полученные указания об условиях приёма новых кадров: «…Членов партии, доказавших трудолюбием, честностью, дисциплиной преданность Родине. Второе — достаточно образованных, особенно в вопросах марксистско-ленинской теории, интеллектуально развитых; третье — обладающих высокими духовно-нравственными качествами и четвёртое — с уравновешенным характером, не болтливых, выдержанных». Эту запись я храню до сих пор.

В том, что на третьем месте оказались духовно-нравственные качества, конечно, сказались и задачи ликвидации последствий «ежовщины».

То, что это требование соблюдения социалистической законности — и до 1950-х, да и после 1950-х годов — на уровне руководства органов госбезопасности осталось зачастую словами, тоже правда. Но уже как крупные, сфальсифицированные политические акты «верхов», по их указаниям… Низовых органов, в том числе отделов «Смерш», они меньше касались.

— Куда же вас определили? Странно как-то — забрали из войск НКВД и направили в Ленинградский военный округ.

— Поверьте, всё было заранее продумано! Пришёл я в отдел кадров. Начальник сказал, что форму НКВД я должен сменить на общеармейскую — она на складе уже подготовлена. «А это что у тебя за фиговины?» — он показал на «змейки» на моих петлицах. Говорю: «Это знак медицины, знак Эскулапа». — «Ну, так ты этого Эскулапа убери, а вместо него посади третий «кубик». Будешь политруком. Приказ будет подписан».

В НКВД была своя система специальных званий, но военная контрразведка тогда уже вошла в состав НКО… И потому вскоре вышел приказ, чтобы отнести военных контрразведчиков к политсоставу Красной Армии, ВМФ, войск НКВД. Всем на рукав прикрепили звёздочки — и никаких званий «госбезопасности». Назначили меня по моей профессии: на 442-й военный госпиталь имени Соловьёва. Старшим уполномоченным там был Борис Воронов… Хороший мужик! Он постепенно вводил меня в курс, что такое военная контрразведка. Вечером первое время были занятия на Литейном, там осваивали теоретически оперативные премудрости и вопросы оперативной обстановки. Было ясно, почему потребовалось пополнение органов военной контрразведки, как и других органов госбезопасности, потоком свежих сил. Особенно в предчувствии приближающейся войны.

— Вам сказали, что вашей главной задачей будет ликвидация последствий «ежовщины». Это действительно так было?

— Действительно! В нашем сейфе находилось до сорока дел — по госпиталю! И вот с этими делами надо было разбираться. Объясняю на конкретном примере. Открываю папку. Первый документ — «Выдержка из протокола допроса начальника Главного военно-санитарного управления Красной Армии — «врага народа» Баранова (расстрелян)»: «Мною были также завербованы для работы на английскую разведку… № 18, назовём Юшкевич (подлинной фамилии уже не помню), — врач-терапевт». Вот на этого-то Юшкевича и заведено было дело. Понятно, что показания об «английской разведке» были где-то выбиты — очевидно, в Лефортово. Юшкевич — югослав, у него родственник в Югославии был. В деле также куча донесений, в которых объект характеризуется положительно. В итоге пишем заключение: «Основания для разработки нет, дело уничтожить путём сожжения».

Везём на Литейный целую пачку таких дел, там пишут: «Утверждаю». Везём обратно и в камин! Где-то с месяц мы разбирались с этими делами, после чего осталось из них три или четыре для дополнительной проверки. В общем, ничего интересного в оперативном плане не было — до самой войны, даже до времени создания «Смерша».

— Третий отдел после переподчинения Наркомату обороны всё равно оставался в «Большом доме» на Литейном, 4?

— Да, там, но без подчинения НКВД или НКГБ. Был даже временно введён пост координатора, который занимал заместитель начальника Третьего отдела полковник Качалов. Личные контакты были в основном только с техническими службами. А вот с разведотделом округа контакты в какой-то мере усилились, как и его оперативное обеспечение. Кстати, первую пулю я получил именно из-за этого контакта.

— Ещё до войны?

— Нет. Произошло это где-то в июле, когда немцы подходили к Кингисеппу, к Котлам… Начальник разведотдела штаба фронта Пётр Петрович Евстигнеев обратился к нашему шефу, и.о. начальника 3-го отдела Алексею Матвеевичу Сидневу, с предложением. Ещё до начала войны они подготовили агента для переброски к немцам. Готовили его для внедрения в один конкретный штаб. Хороший парень из немцев Поволжья, комсомолец, отец его — коммунист, директор школы. С началом войны отец был переселён вместе со всеми немцами, но писал сыну: «Не обижайся на Советскую власть. Обстановка такая, что иначе она поступать не могла! Во всех странах во время войны происходит то же самое…»

— И сын действительно не таил обиды, он всё равно был готов работать на советскую разведку?

— Он хотел работать, но война началась, всё перемешалось, как говорится, «не те посёлки». Евстигнеев предложил использовать этого парня по нашей линии, и Сиднев взял. А это был ещё тот период, когда переброска агентуры через фронт осуществлялась только с непосредственного разрешения самого верха. Но он решил рискнуть, чтобы не терять зря времени.

— С какой задачей вы решили заслать агента?

— Его переподготовили для внедрения в немецкую разведшколу. Впоследствии мы много забрасывали для внедрения в разведшколы и разведцентры, так что в полосе действия войск Ленинградского фронта не было, пожалуй, ни одной школы абвера, где бы не было нашего агента. Это признали сами немцы: у них во всех разведшколах были провалы.

— А вы к этой переброске какое отношение имели?

— Начальством был установлен такой порядок, что при выводе агента выползаешь вместе с ним. До тех пор, пока не убедишься, что он перешёл на ту сторону. У нас был заместитель начальника отделения Володя Герасимов, очень толковый парень, ему и поручили переброску через линию фронта. Ну, а кого второго? А вот, говорят, — госпитальник! Здоровый, крепкий мужик. Если что, так сам и фельдшер. Так я и попал «в первую тройку». Мы с Герасимовым поехали в район Котлов, повезли нашего паренька… Выбрали наиболее подходящее место, где кустарник был, старые траншеи и прочее. Договорились с командиром полка, что в 23.30 мы парня с правого фланга поведём, а в это время на левом фланге он откроет огонь — типа разведки боем, чтобы отвлечь внимание немцев. Агент тем временем проскользнёт.

— Кроме командира полка, никто ничего не знал?

— Разумеется! Но и командир не знал почти ничего. Ну, поползли. Болото, помню, ещё такое было… Когда увидели немецкие заграждения, то пустили его вперёд, а сами затаились… Слышим, как он заворошился с проволоками, потом раздался окрик, и он в ответ по-немецки чего-то шпарит. Там пошумели-пошумели, и стало ясно, что они его взяли… Ну, дальше его дело, а мы поползли обратно. Но ни когда мы туда ползли, ни обратно, с нашей стороны огня не было! Оказалось, командир полка сменился и не передал новому, что с контрразведчиками договорился о поддержке.

— Не до того, наверное, оказалось!

— Но нам-то от этого было не легче, потому что немцы вдруг открыли огонь. Вверх полетели ракеты, как у них всегда было, началась стрельба. И чувствую, будто обухом топора ударило в колено, а боли нет. Я стал разгибать ногу — больно! Толкаю: «Володя, я, кажется, ранен!» Герасимов выругался, подхватил меня под левую руку, доползли до траншеи… Меня оттуда сразу доставили в гостиницу «Нева», где у контрразведки был свой медстационар, затем свозили в Военно-медицинскую академию, там ещё рентген работал. Привезли обратно. Строго-настрого предупредили: «Никуда не ездил, нигде никого не перебрасывал! Ни-ни-ни!»

Лежу. На второй день утром приходит наш врач Ямпольский, с ним — профессор Виноградов. Известный хирург. Держит в руке рентгеноплёнку: «Ну что ж, молодой человек. Пулька у вас там, пулька! Но вы знаете, — и он сел рядом со мной, — она там так хорошо устроилась, что мы, может, не будем её вынимать? Она там приживётся, инкапсулируется…» «…И ваш суставчик, как на подшипничке, будет крутиться! — продолжал он. — Ну, так как, будем вынимать, нет?»

Я говорю: «Профессор, вам же видней!»

«Не будем!» — резко махнул он рукой. И не вынули, слава богу! Я похромал, наверное, около месяца, с костылём походил — и пулька эта до сих пор в моём суставе сидит. Но это ранение никем не засчитано, потому что даже историю болезни не заполняли по приказанию Сиднева. Не дай бог, начальство верхнее узнает! Всё же без санкции! Вот такие номера бывали…

— А что было дальше с вашим агентом?

— Откуда я могу знать? Меня это уже не касалось, а в нашей службе подобные вопросы задавать не положено.

— Вы говорили про первую пулю. Значит, были ещё ранения?

— Да, на Невском пятачке я был ранен и контужен.

— «Пятачок» — один из ключевых пунктов обороны Ленинграда, наш плацдарм на занятом гитлеровцами левом берегу Невы…

— Мало кто знает, что сам «пятачок» — это бывшее село Московская Дубровка. В нём было 117 домов, в том числе несколько каменных. Но за время, когда там «пятачок» был и сражался, там не осталось даже остатков от фундаментов! Стояло село в сосновом бору, а сейчас это чистое поле. Корней не осталось! После войны 12 лет даже трава не росла. Новая почва нарождалась из пепла, крови и праха павших. Вот и подумайте, что там творилось! Официально: 50 тысяч снарядов, бомб, мин за сутки. В крутой берег Невы были врыты блиндажи командных пунктов, медицинских служб — ППМ, а от них уже шли ходы сообщения к переднему краю… Блиндажи КП батальонов были врыты по ходу траншей.

— Когда вы там были?

— Прибыл туда 27 октября 1941 года. Высаживались из лодок прямо в воду, по грудь… И сражался я на левом берегу семнадцать дней, до ранения и контузии 14 ноября. Оттуда, по горькой солдатской шутке, можно было убыть только в Наркомзем или Наркомздрав. То есть либо в землю лечь, либо на госпитальную койку попасть. За Невский пятачок я получил свою первую боевую награду — медаль «За отвагу».

— Есть такое утверждение, что за те подвиги, за которые в 1941-м давали медаль «За отвагу», в 1944-м присваивали звание Героя Советского Союза.

— Скажу, что в сорок первом — начале сорок второго награждали нечасто, хотя настоящих героев было много. Потери на Невском пятачке были огромны — ежедневно по нескольку атак под постоянным бешеным огнём. Наша 20-я стрелковая дивизия войск НКВД (мне довелось участвовать в её формировании и сражениях), входившая в Невскую оперативную группу, переправилась 27 октября численностью около девяти тысяч человек, плюс пополнения приходили. Через 20 суток боёв обратно на правый берег пришли 785 человек, включая службы тыла.

— За что именно вы были награждены медалью «За отвагу»?

— В наградном листе написано: «…Будучи уполномоченным 8-го стр. полка 20-й стр. дивизии, находясь на передовой линии /левый берег р. Невы, сорганизовал 50 человек красноармейцев и в целях отбития контратаки противника сам лично повёл в атаку красноармейцев. Благодаря этому атака противника была отбита с большими потерями для фашистов, а тов. Пидемский занял выгодный рубеж, на котором закрепился. С занятого рубежа т. Пидемский путём продуманного прицельного ружейно-пулемётного огня нанёс большой урон живой силе противника».

— Это как же произошло?

— Так и произошло. Вижу, бегут наши бойцы. Кричат: «Немцы! Немцы!» Остановил матом: «С французами, что ли, пришли воевать?» Опешили. Оказалось, симоновские винтовки песком забились. Не стреляют. Посадил чистить. А дальше всё так — «сорганизовал».

— А непосредственно контрразведывательной работой вам там приходилось заниматься? Хотя бы одного шпиона обнаружить?

— Какие там в огне шпионы? Кого там можно было разоблачить? Там даже нужного тебе человека невозможно было отыскать — все передвижения в основном ползком, народ по ямам сидел… Наша надежда была просто на порядочных людей. Что если что-то где-то кто-то обнаружит или что-то случилось, то сообщат… Но контрразведывательной работы и там хватало. Мало, но и там бывало неисполнение приказов, паникёрство. Надо было допрашивать военнопленных и решать вопросы их использования. Проверка документов, использование коротких расстояний и прикрытия огнём для переброски агентуры. Пресечение, хотя и редко, попыток дезертирства, измены Родине вплоть до применения оружия.

А методы? Метод один: опираться не только на своих помощников, поскольку их воистину «с огнём не сыщешь», а на контакт со всем личным составом. К примеру, когда у очередного погибшего уполномоченного по 8-му полку Миши Зуева я принял полк, в нагрудном кармане нашли блокнот, в нём были вырваны несколько страниц и написано: «Оперуполномоченному после меня. Не ищи никакого списка. Он был здесь и, видишь, похерен. По указанию был должен обеспечить.… Подобрал людей. Только понял: всё здесь хреновина, что бы там ни требовало начальство. Глупая игра. Обопрись лучше, друг, не на одного-двух, а на всех в отделении. Все они наши. Поймёшь это сам, как походишь, поползаешь. Будь жив!»

— А часто приходилось использовать оружие против своих военнослужащих, совершающих преступление? Были где-то там заградотряды? В кино ведь сегодня только это и показывают…

— Применение оружия по отношению к человеку — к своему военнослужащему — допускалось лишь в случаях, когда оно являлось единственно возможной мерой пресечения факта измены Родине и предательства на поле боя. Во всех иных условиях преступники предавались суду военного трибунала. Я в повести «Поздней осенью сорок первого» привёл случай применения оружия офицером военной контрразведки к паникёру, призывавшему подчинённых не исполнять приказы командиров и бежать в тыл. И это на переднем крае за несколько минут до атаки!

— Как отреагировали на расстрел бойцы?

— По сигналу ракеты все пошли в бой, в атаку. Одумались. Что касается заградотрядов, то по приказу наркома обороны они формировались командованием армий, дивизий и подчинялись ему. Но в каждом из отрядов был уполномоченный военной контрразведки, которому для проверки передавали подозрительных задержанных. Заградотряды дивизий Невской оперативной группы находились в нескольких километрах (район Колтуши) от линии фронта. За весь период войны я не знал случая применения на фронтах пулемётов против отступавших воинских частей или групп военнослужащих.

Зато в последние годы в литературе и СМИ — очевидно, в силу предвзятости и некомпетентности авторов — контрразведка «Смерш» считается органом карательным, применявшим массовые расстрелы и жестокие допросы. Многим из этих авторов даже невдомёк, что название «Смерш» («Смерть шпионам»!) было присвоено военной контрразведке в первую очередь для профилактики, устрашения неустойчивых военнослужащих, намеревавшихся встать на путь измены Родине.

— Но всё же не это было основной задачей «Смерша»?

— Конечно! Его главной задачей была борьба с разведорганами противника. Предотвращение внедрения их агентуры в части Красной Армии и, наоборот, внедрение агентуры «Смерша» в разведцентры и разведшколы противника. Германская разведка не смогла добыть ни одного плана наступательных операций наших войск и совершить хотя бы один крупный диверсионный акт. И это несмотря на то, что на Ленинградском направлении она имела 11 разведгрупп и 14 разведшкол, перебрасывавших сотни шпионов и диверсантов абвера, «Цеппелина» и других разведцентров. Эта их агентура перехватывалась, перевербовывалась. Военнопленный генерал-полковник Йодль показал: «В нашей разведке были крупные провалы. Основную массу разведданных в ходе войны (до 90 процентов) составляли материалы радиоразведки и опросы военнопленных». Это подтвердил на допросе и генерал-фельдмаршал Кейтель: «Мы ни разу не получили данных, которые оказали бы существенное воздействие на развитие военных событий».

— Можно сказать, что наша военная контрразведка не только выявляла гитлеровских шпионов, но и проводила активную зафронтовую работу?

— Да, серьёзной задачей «Смерша» при разработке и проведении крупных боевых операций было оказание помощи командованию организацией дезинформации врага путём засылки агентуры, а также радиоиграми. Немалая роль была отведена органам контрразведки «Смерш» в подготовке и проведении операции «Искра» по прорыву блокады в 1943 году и операции «Нева-2» по полному снятию блокады.

— В чём она заключалась?

— Вторая половина 1943 года и начало 1944-го были кульминационными в поединке между абвером и «Смершем» на Ленинградском фронте. Готовился план полного освобождения города от блокады. Противник это понимал и всеми силами пытался определить направление нашего главного удара. Он резко усилил засылку в наши тылы своих шпионов, что потребовало усиления нашей контрразведывательной работы. Ведь только с июля по сентябрь 1943 года немцы перебросили в районы Ладожского озера, Вологды, Тихвина, Бологое шестнадцать разведывательных групп, снабжённых рациями. И ни одна не достигла цели! Две из них вышли в эфир на связь, но тоже были захвачены «Смершем». Ряд агентов явились с повинной и были перевербованы.

— С какой же целью забрасывались эти группы?

— У всех у них было задание от немецкой разведгруппы «Норд» на наблюдение за передвижением советских войск с западного направления, поскольку немцы верно предполагали, что главный удар Ленфронт начнёт именно оттуда. Встала задача убедить германских стратегов, что удар готовится Приморской оперативной группой от Ораниенбаума. «Смерш» вместе со штабом фронта разработал план дезинформации. Военный совет план утвердил.

— Как же он выполнялся?

— Первым и основным источником дезинформации стал немецкий агент «Давыдов» — советский пограничник Мокий Демьянович Каращенко, раненым попавший в гитлеровский плен. По выздоровлении он согласился на вербовку абвером, чтобы таким образом возвратиться домой. Сумев своим поведением в разведшколе обдурить её руководителей, он собрал там ценную для нас информацию и сумел спровоцировать «хозяев» перебросить его в Ленинград со шпионским заданием. Преодолев фронтовую полосу, Каращенко немедленно явился в «Смерш» и стал нашим агентом. В соответствии с его заданием мы совместно со штабом фронта разработали «ценную информацию» для абвера. «Давыдов» представил немцам убедительные материалы — свидетельства о том, что наступление Ленфронта начнётся от Ораниенбаума — с юго-востока. За столь ценную информацию он даже получил бронзовую немецкую медаль «За заслуги».

— Борис Михайлович, разве разведка доверяет информации, полученной только из одного источника?

— Конечно же, нет! Для проверки абвер забросил в Ораниенбаум три разведгруппы. Две из них сразу же провалились — это не было удивительно для немцев, они знали наш жёсткий контрразведывательный режим. А в третьей оказался Борис Александрович Соломахин, известный в «Смерше» как преподаватель разведшколы в Каунасе. Но, оказавшись на нашей территории и будучи раненным, он сразу же попросил встречи с контрразведчиками. Сообщил, что послан проверить донесение агента «Давыдова». Был перевербован, возвращён в Каунас и, естественно, подтвердил нашу легенду о скоплении войск на Приморском пятачке. Как же гитлеровцам было не поверить своему преподавателю?!

— Два свидетельства… А не мало, чтобы поверить?

— И опять вы правы. С целью проверки агентурной информации начались не только полёты самолётов-разведчиков над Ораниенбаумом, но даже бомбежки прилегающего леса. Между тем командование Ленфронта несколько месяцев имитировало переброску туда «войск» — фанерных макетов танков и самолётов, силуэтов пехотных подразделений. Осенью эту фанерную технику возили через залив на баржах: туда, ночью, — в собранном виде, оттуда, днём, — в разобранном виде, в трюмах. Эти караваны неоднократно подвергались бомбардировкам с воздуха.

— Тут уже сложно не поверить!

— Так и это ещё было не всё! Перевербованные радисты из захваченных немецких групп в один голос сообщали в абвер, что пополнений на западе нет, что, наоборот, идёт переброска войск от Ладоги к Финскому заливу. Такие радиостанции, подконтрольные «Смершу», работали из Вологды, из Тихвина, даже из Москвы!

Результат: по приказу командующего группой армий «Север» фельдмаршала Кюхлера к Приморской группе в район Копорья были переброшены отборные дивизии, начато строительство укрепрайона. Этим была сильно ослаблена та группировка войск немцев, на которую обрушился главный удар Ленинградского и Волховского фронтов… Последующие события известны, а фельдмаршал Кюхлер был бесславно отправлен в отставку.

— Тогда вновь вернёмся в 1941-й. Как я понимаю, с «пятачка» вы угодили в Наркомздрав?

— Правильно понимаете! Получил тяжёлую контузию — снаряд в блиндаже разорвался; когда же меня переправляли на правый берег, то почти у самого берега под лодку попала мина и лодка перевернулась. Она была полна раненых, большинство из них, по-видимому, погибли, а меня выбросило на палубу обледеневшего катера, который был уже упёрт в берег. Мимо бежали красноармейцы, услышали, что кто-то стонет — ночь ведь была, подняли меня и отнесли в медсанбат. Так я заработал ещё одно ранение…

Я вам хочу сказать, что меня до самой глубины души тронуло то, что на правом берегу Невы, в посёлке Невская Дубровка, там, откуда мы переправлялись на «пятачок» и куда возвращались очень немногие, организация «Ветераны военной контрразведки» в 2011 году воздвигла часовню памяти всех павших и пропавших без вести защитников Ленинграда! Спасибо всем тем, кто принимал участие в создании этого прекрасного памятника!

— Борис Михайлович, а что было после вашего возвращения с Невского пятачка? На Большую землю вас вывозить не стали?

— Нет, конечно, — в первую очередь вывозили детей и женщин. А меня поместили в госпиталь, что размещался в Лесотехнической академии. Оказалось, что уполномоченным здесь тот самый Семён Рузин, что был у нас в Выборге. Встретились! Когда я смог, то стал к нему заходить, и он рассказал мне о таком случае.

Приходит раз к нему медсестра: «Товарищ уполномоченный! Старшая медсестра разводит панику. Надо её призвать к ответу!» — «А в чём паника?» — «Она говорит, что в Ленинграде уже кошек едят! Это отрицательно влияет на раненых».

Рузин встал, взял её за рукав: «Пойдём!» — «Куда?» — «Пойдём!»

Пошли. Вывел он медсестру на задний двор, на помойку. Открыл крышку бака, а там кошачьи головы лежат. «Это что, паника?» Всё! Вопрос закрыт.

— А в каком-нибудь телесериале этот уполномоченный повёл бы на задний двор старшую медсестру, чтобы расстрелять её прямо у этих баков, не открывая крышки! Кстати, как вы голод переносили? И полагались ли сотрудникам НКВД — с 17 июля 1941 года военная контрразведка возвратилась в этот наркомат как Управление особых отделов — какие-то дополнительные пайки?

— Трудно было, но переносили, и никаких дополнительных пайков у нас не было! Мы получали обычный паёк — точнее, это называлось «котловое довольствие». Придёшь на обед — на тарелочке лежат ложки две фасоли. Съешь — скажи «спасибо»! А если не успел пообедать, то ничего не попишешь, прости… Наши контрразведчики не только погибали в боях, при бомбёжках и артобстрелах, но и умирали от голода и связанных с ним болезней. За время обороны Ленинграда в городе и на передовой погибли в боях и умерли 1276 офицеров военной контрразведки! Мне тоже пришлось испытать голодный обморок и побывать в стационаре…

— Борис Михайлович, а вы помните, как узнали о том, что Управление особых отделов НКВД преобразовано в Главное управление контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР?

— Конечно! Это было в столовой… Да! Я тогда после ранений оперативно обеспечивал штаб тыла и все его управления. Была у нас столовая на улице Толмачёва, сейчас это Караванная, в здании, где находился штаб тыла фронта. Не думайте, что эта «тыловая» столовая чем-то отличалась от прочих! До сих пор помню, как почтенный генерал, начальник ветслужбы фронта, после «обеда» осторожно собирал со стола хлебные крошки и отправлял себе в рот…

Так вот, обедаю, приходит прокурор: «Здравствуй, «Смерш»!» — «Какой «Смерш»?» — «Ты же теперь «Смерть шпионам!» — «Какой «Смерть шпионам»?!» — «А я шифровку получил, что вашу контору закрывают и вы переходите к нам в Наркомат обороны».

— А вы ещё ничего не знали?

— Нет! Мчусь на Литейный. Там, конечно, это уже всем известно: и приказ вывести из подчинения, и то, какие задачи теперь перед нами ставятся. Хотя функции военной контрразведки кардинально не изменились, всё же для оперативников упор делался уже на борьбу со шпионажем, диверсиями, террором, изменой Родине. Подчёркивалась помощь командованию и подчинённость. 10-я статья отходила больше к военной цензуре.

— Это «знаменитая» статья Уголовного кодекса 58–10 относительно антисоветской пропаганды и агитации?

— Она самая! Хотя если нечто подобное возникает на фронте, то это уже другой разговор. Но для нас теперь основным были шпионаж, диверсия, террор, измена Родине и подобные воинские преступления.

— Как отнеслись к этой перемене в войсках?

— Скажу, что, когда в армии узнали, чем стал «Смерш» и что мы все подчиняемся наркому обороны (вы помните, кто был наркомом?), а руководитель ГУКР Абакумов стал заместителем Верховного, отношение стало не то что теплее — тепло тут ни к чему, но нас стали считать своими. В моральном плане в армейском коллективе стало работать немножко полегче.

— Ранее вы сказали, что в 442-м госпитале произошло нечто интересное, причём как раз во времена «Смерша»…

— Ну да, в госпитале были обнаружены фашистские листовки-пропуска «на ту сторону» в мужском и в женском туалетах, причём по целой пачке. Стали искать, кто подбросил. Нашли! Оказалось, бывшая секретарь начальника госпиталя, сожитель которой, как потом выяснилось, был агентом абвера. Она приехала в госпиталь, переночевала у приятельницы, оставила листовки в туалетах — и с этого началась операция, в которой мне довелось участвовать, в том числе и в роли «немецкого агента»…

Было много интересного: немцы присылали своих людей, некоторых из них удалось перевербовать и провести радиоигру, чтобы вывести ещё группу на нашу территорию и даже ещё более серьёзные фигуры. Рассказывать можно долго: я написал об этих событиях повесть «Под стук метронома», за которую в 2008 году был удостоен литературной премии ФСБ России.

— Борис Михайлович, но вот такой вопрос: блокада Ленинграда была прорвана в январе 1943-го, а через год и полностью снята. Гитлеровцев гнали на запад. Работать вам, военным контрразведчикам, стало легче?

— Я бы так не сказал. Немцы перебрасывали агентуру до конца существования третьего рейха! Причём с отступлением всё больше численно забрасывали — на сотни больше, потому что им легче оседать было: под видом окруженцев, беженцев, освобождённых из плена. Разные гитлеровские прислужники пытались замести свои следы и как бы начать новую жизнь в ожидании возвращения «хозяев»… В общем, легче не стало! Хотя у многих немецких агентов были одни и те же уязвимые моменты: они не знали, что их изготовленные немцами документы отличаются от наших, и не знали, что произошло у нас на фронтах и в стране за последнее время. Их в это не очень глубоко посвящали, а порой сдуру не давали и наших газет. Их сюда засылают, они оказываются в каком-то коллективе, люди с ними разговаривают о наболевшем, выясняют их точку зрения, а те в ответ ничего сказать не могут. Не успевает такой агент начать свою деятельность, как его уже разоблачают! Конечно, были и люди, подготовленные гораздо более серьёзно. Так, лично мне только в 1945 году удалось разыскать агента-диверсанта «Цепеллина», заброшенного на «оседание». И вообще вы знаете, сколько ещё десятилетий «выковыривали» сотрудники органов госбезопасности, в том числе и военной контрразведки, разного рода оборотней, палачей и предателей?

— Так что война для вас и ваших коллег закончилась гораздо позже официального Дня Победы… Если закончилась вообще!

— Так вернее!

— Тогда, надеюсь, мы ещё вернёмся к тем событиям. А сейчас позвольте от имени коллектива и читателей «Красной звезды» поздравить вас и в вашем лице всех ныне здравствующих ветеранов контрразведки «Смерш» с юбилеем этой лучшей спецслужбы Второй мировой войны! Здоровья вам, творческих успехов и всего самого лучшего! Ну а вашим молодым коллегам, сотрудникам военной контрразведки ФСБ России, мы пожелаем хранить и приумножать ваши славные традиции, в полной мере использовать опыт легендарного «Смерша» и его героев!

Беседовал А. Ю. Бондаренко, газета «Красная Звезда», 2013 г.

Content

СМЕРШ
По законам военного времени
Составитель — Валентин Мзареулов

М. А. Белоусов Последний бой комиссара

И. С. Шабалин Дважды трофейный дневник

А. М. Гуськов От Смоленска до Москвы

В особом отделе 269-й дивизии

Немецкий шпион Иванов

Ликвидация вражеского десанта

Роковая переправа

Первые наступательные операции, первые ранения

Орден Красной Звезды

Э. В. Александров Блокадный Ленинград

О. Г. Ивановский Курсант контрразведки

А. М. Гуськов На Северном Кавказе

Начальник ОО Грозненского особого оборонительного района

Разгром бандгруппы Реккерта

Борьба с немецкой пропагандой и разведкой

Первая радиоигра с противником

«Часовщик» — резидент Абвера

Н. Н. Селивановский Изнанка Сталинградского фронта

Б. В. Гераскин Смерть шпионам!

И. А. Чернов… Еще сравнительно молодой генерал-полковник

А. К. Зиберова Оперативница Центра

Б. В. Гераскин Гвардия Абакумова

Д. П. Тарасов Большая игра

Первая попытка

Лед тронулся

Неожиданный нокаут

Б. В. Гераскин Абвер

Г. Ф. Григоренко Спасти Верховного!

Б. М. Пидемский Через всю войну