Ульрих Брекер

История жизни и подлинные похождения бедного человека из Токкенбурга

Издание подготовил

Р. Ю. ДАНИЛЕВСКИЙ

Ульрих Брекер. С портрета Иозефа Рейнхарда, 1793 г.

От составителя

С тех пор как Николай Карамзин в своем «Московском журнале» (1791, апрель) словами рецензии из «Всеобщей немецкой библиотеки» настоятельно порекомендовал читателям обратить внимание на вышедшую недавно в Цюрихе анонимную книгу «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга», прошло более чем два столетия. Но книга так и оставалась непереведенной на русский язык. Слишком просто и безыскусно писал этот неученый «бедный человек», не новыми после Жан-Жака Руссо были его мысли о нравственном достоинстве швейцарских пастухов и «поселян», его христианское морализирование также не отличалось оригинальностью. А для того нового, что было в его автобиографической книге, — попыток говорить о жизни и о человеческой личности проникновенно и реалистически (хотя автору было неведомо это слово), не обличая и не идеализируя, время тогда еще, как видно, не пришло. Впоследствии автор книги Ульрих Брекер был надолго забыт даже у себя на родине. Между тем У. Брекер, делавший записи как будто лишь только для себя, для своих родных и друзей, на самом деле перешагнул границы «областнической» литературы и находился если и не в самом первом ряду, то во всяком случае в авангарде швейцарского Просвещения. Многие его мысли и суждения приближаются к взглядам молодого Иоганна Вольфганга Гете. Некоторые страницы его жизнеописания не уступают по эмоциональной выразительности «Страданиям молодого Вертера». Оба — Брекер и Гете — поклоняются гению Шекспира. Пора уже, таким образом, последовать рекомендации рецензента из журнала берлинского просветителя Фридриха Николаи и совету нашего Карамзина.

Составитель и переводчик издания, предлагаемого ныне читателю, поделился этими соображениями со своими швейцарскими коллегами во время научной командировки в Цюрих в сентябре 1989 г. Идея была встречена с сочувствием и даже с энтузиазмом. Пригласивший его в Швейцарию проф. Петер Бранг, выдающийся немецко-швейцарский славист, тогда руководитель Славянского семинара при Цюрихском университете, и историк-славист Карстен Гёрке организовали для него поездку в Тоггенбургскую долину (кантон Санкт-Галлен) и Ваттвиль, родной город Брекера. Знаток местной истории и творчества писателя педагог д-р Вилли Штаммгерр показал ему брекеровские места и даже познакомил с хозяином хутора Дрейшлатта, где прошла юность Брекера. Этот немногословный пожилой крестьянин был, может быть, чем-то похож на сурового отца писателя, и этому человеку, в доме которого хранится «История жизни» Брекера, также был обещан ее русский перевод. Швейцарские друзья снабдили гостя целой библиотекой «брекерианы», и лишь субъективные и объективные обстоятельства, множество дел и событий, превращение Советского Союза в новую демократическую, свободную Россию помешали на время осуществлению этих планов, но в конце концов, возможно, также и благоприятствовали появлению «русского» Брекера. Невозможно не выразить здесь самой сердечной признательности всем швейцарским друзьям в Берне, Цюрихе и Ваттвиле за понимание и помощь. Кроме названных выше ученых, это проф. д-р Макс Верли (известный филолог, связанный происхождением с родом Зульцеров), д-р Хелена Каньяр-Беккер, д-р Роман Бюлер, д-р Карл Песталоцци, д-р Светлана Левейе-Геллерман, г-жа Бранг, г-жа Гёрке, г-жа Штаммгерр. Без их дружеского содействия едва ли появилась бы эта книга.

Тексты произведений У. Брекера публикуются в переводе не полностью. В каждом случае это оговаривается или пропуск обозначается многоточием в угловых скобках.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ И ПОДЛИННЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ БЕДНОГО ЧЕЛОВЕКА ИЗ ТОККЕНБУРГА

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

В одном из самых отдаленных углов столь мало известного, а у некоторых даже пользующегося дурной славой Тоггенбурга[1] обитает добрый сын природы, который, будучи лишен всяких средств к просвещению, тем не менее единственно благодаря самому себе достиг существенных его степеней.

День свой он проводит в занятиях ремеслом. Часть же ночи, и нередко до середины, он занят чтением, прочитывая все то, что доставляет ему случай или кто-либо из друзей, или собственный его выбор, — либо же он записывает собственные замечания, касающиеся его самого или других людей, безыскусным языком души своей. Образчик их — ныне перед Вами.

Если Вы сочтете, что эти записи удовлетворяют вкусам Ваших читателей, то можете располагать ими по своему усмотрению. Не всем нравится одно и то же блюдо, и все-таки я полагаю, что изображение судьбы и домашней жизни совсем простого, но притом добропорядочного человека могло бы, несмотря на все слабости его писательства, доставить удовольствие, а то и принести пользу тому или иному из читателей Вашего «Музеума»,[2] не меньше, чем жизнеописание какого-нибудь государственного или ученого мужа, составленное опытной рукою.

В моем распоряжении имеется еще некоторое количество более мелких произведений того же пера, в которых светится нередко своеобразный юмор, истинная веселость — и всегда ясный ум и открытое, доброе сердце, полное любви к Богу и людям. Будут ли эти сочинения напечатаны,[3] зависит от того, как встретит читающая публика этот биографический отрывок.

А ты, дорогой мой! которого я люблю сердечно как своего духовного сына, ценю как друга, общение с которым так часто бывает для души моей сладчайшим отдыхом от трудов, не гневайся, когда совершенно для себя неожиданно увидишь здесь напечатанной повесть о твоей судьбе и изображение твоего сердца, доверенное бумаге, правда, лишь для твоего собственного и твоих детей поучения. Читая повесть эту, я испытал такое удовольствие, что не смог противиться соблазну, сделать и других людей соучастниками его. Милый мой! Живи же и далее в счастливом своем уединении.

Источник счастья — в твоем собственном сердце, и кто сим источником обладает, тому не надобно хлопотать о разных иных на белом свете.

А вы, листки, приговоренные было к пребыванию во мраке неизвестности, летите же в широкий мир! И если вы послужите подкреплением той истины, что подлинную добродетель и мудрость, не принадлежащую ни стране, ни сословию людскому, часто найти можно даже и в одинокой хижине поселянина, то цель напечатания вашего будет полностью достигнута.

Ваттвиль, 6-го декабря 1787 г.

Мартин Имхоф, пастор [4]

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Хоть и не люблю я всякие предисловия, надобно мне сказать пару слов наперед, пока еще не начал я марать эти листки Бог знает какими глупостями. Что меня на это подвигло? Тщеславие? — Пожалуй! — А вот уже и страсть к писательству тут как тут. Захотелось мне сделать выписку из своих бумаг, на многие из которых гляжу с досадой. Хочется вновь пробежать дни моей жизни и самое примечательное сберечь в этом повествовании. Что это — гордыня, себялюбие? Пожалуй! И все-таки плохо я знал бы себя, если бы не был уверен, что есть и другие причины. Во-первых, это — потребность воздать хвалу Господу, моему любвеобильному Создателю, моему всевышнему Отцу, чьим сыном и творением я являюсь, точно так же, как Соломон и Александр.[5] Во-вторых, делаю это ради моих детей.

Нередко хочется мне отдать все что угодно, только бы иметь подобную историю моего покойного батюшки, повесть его сердца и его жизни. Вот и дети мои, может статься, будут думать то же самое, и тогда эта книжица принесет им ровно столько же пользы, сколько я мог бы им принести, проведи я то же недолгое время за своей обычной работой. Но если даже это не так, все же, однако, я испытываю невинную радость и ни с чем не сравнимое удовольствие, оттого что могу еще хоть разок пройтись по жизни своей. Не то чтобы я возомнил, будто в моей судьбе есть нечто редкостное и для других удивительное или будто я какой-то особенный любимчик небес. А если бы даже я верил в это, — в чем тут грех? И опять думаю — ни в чем! Правду сказать, моя история немало удивляет и меня самого; и я чрезвычайно доволен тем, что вечно мудрое Провидение благоволило руководить мною до сего часа. С каким блаженством возвращаюсь я в особенности ко дням моей юности и слежу за каждым шагом, сделанным мною и тогда, и позднее. Случалось, правда, я и оступался — во многочисленных своих заблуждениях — о, тут меня дрожь пробирает и я, может быть, слишком уж поспешаю мимо. Право же, кому это надо, чтобы я стал перебирать все мои долги, — надеюсь на то, что мой милосердный батюшка и Господь мой Спаситель, зная всю глубину моего раскаяния, все их мне списали.

О, сердце мое заранее наполняется горячей молитвою, стоит мне припомнить те мгновения, когда не замечал я помощи свыше и только потом уже ясно понял и ощутил руку Божию. Ну что ж, дети мои! Друзья мои дорогие! Проверьте все это и буде найдете что доброе — сохраните.

I

МОИ ПРЕДКИ

О них я знаю так мало, как редко кто. Одно достоверно — что были у меня отец с матерью. Моего покойного батюшку знал я многие годы, а матушка еще жива.[6] Что и у них имелись родители — можно догадаться. Но мне они неизвестны, и ничего я о них не слыхал, кроме того, что моего деда звали М. Б. из Кебисбодена, а бабка моя (чье имя и откуда она родом не ведаю) умерла при рождении моего отца; поэтому его забрал к себе вместо сына бездетный родственник И. В., живший в Небисе, в общине Ваттвейль;[7] его-то и его жену я и считал поэтому своими дедом и бабушкой и любил их, а они, со своей стороны, относились ко мне как к внуку. Деда же и бабку со стороны матери знал я хорошо: это были У. Ц. и Э. В., и жили они около Лаада.[8]

Мой отец всю свою жизнь был бедным человеком; да и среди моих приятелей богача не найти. Наша семья входит в общество, составившее капитал для стипендий.[9] Если бы я или мои наследники захотели послать кого-нибудь из наших парней учиться, то он имел бы право на 600 гульденов. Всего год назад мой двоюродный брат Э.Б. из Капеля был ответственным за стипендии. Однако не слыхивал я, чтобы хоть кто-нибудь из нас, Б., пошел учиться. Отец мой многие годы получал «оброчные деньги», потом, однако, при очередном пересмотре выплат, его вычеркнули из списка вместе с другими семьями, которые не смогли предъявить удовлетворительных письменных свидетельств.[10] Что касается нашего участия в капитале для стипендий, то тут все законно, хотя мне толком неизвестно, как его составили, кто из моих предков в этом участвовал и т. п.

Как видите, дети мои, гордиться происхождением нет у нас причин. Все друзья наши и родные — люди необеспеченные, и о предках наших также не слыхал я ничего другого. Почти никто из них не занимал и мало-мальской должности. Брат моего деда состоял церковным служкой в Капеле, а сын его был ответственным за стипендии. Вот и все, что можно сказать о службе нашей большой родни. Так что не грозит нам, я думаю, гордыня, которая часто донимает неразумных бедолаг, имеющих богатых и влиятельных родичей, хотя им от них не перепадает ни гроша. Нет уж! Из нас, Б., этот недуг, слава Богу, насколько я знаю, не мучает никого; и вы видите, дети мои, что и я от него свободен, — иначе я по крайней мере прилежнее занимался бы нашим родословным древом.

Мне известно, что мой дед, как и его родитель, были людьми бедными и лишь кое-как добывали себе пропитание; что отец мой не получил в наследство ни пфеннига;[11] что всю жизнь его давила нужда, и он часто вздыхал, сокрушаясь о невеликих своих долгах. Но от этого я нисколько не стыжусь своих родителей и прародителей. Наоборот, я, скорее, даже немного горжусь ими. Ибо, несмотря на бедность, не приходилось мне слышать, чтобы среди них затесался бы какой-нибудь воришка или вообще преступник, которого наказал бы закон, какой-нибудь мошенник, кутила, сквернослов, клеветник и т.п.; не слыхал ни о ком, кого не считали бы добропорядочным человеком; кто не добывал бы хлеб свой добросовестно и честно; кто клянчил бы милостыню.

Напротив, знал я многих действительно славных, благочестивых людей с чуткой совестью. Вот единственное, чем я горжусь и желал бы, чтобы и вы, дети мои, продолжали бы этим гордиться и чтобы мы не посрамили этой славы, но продолжили бы ее в потомстве. Именно об этом хотелось бы мне почаще напоминать вам на страницах моего жизнеописания.

II

ДЕНЬ МОЕГО РОЖДЕНИЯ

(22 декабря 1735 г.)

Для меня — день очень важный. В этом мире я появился, как мне рассказывали, немного раньше, чем положено. Должно быть, виной тому мои родители. Думаю, что еще в материнском чреве сильно захотелось мне повидать свет Божий, — и то, что я всегда тянусь к свету, сделалось моим привычным чувством на все мои дни! Кроме того, я был у моего батюшки первенцем — и за то ему моя благодарность, да будет земля ему пухом!

Он был человек горячий, кровь в нем кипела. О, я тысячу раз думал уже об этом и, случалось, желал бы себе другого родителя, когда начинали бушевать в моей душе пламенные страсти, и мне приходилось вступать в тяжелейшую борьбу с ними. Но стоило только миновать грозе и непогоде, я был ему снова благодарен за унаследованный от него пылкий нрав, который помогал мне гораздо живее, чем многие люди, наслаждаться множеством невинных радостей мира.

Словом, того самого 22-го декабря появился я на свет. Батюшка часто мне рассказывал, что смотреть на меня тогда жалко было: крохотные косточки, едва обтянутые морщинистой кожею. Несмотря на это я орал благим матом день и ночь, так что даже в лесу было слышно и т.д. Эти его рассказы меня злили. «Да ведь все новорожденные донимают так своих родителей!» — говорил я себе. Но матушка неизменно ему поддакивала. Ну, да ладно. На Рождество я был окрещен в Ваттвейле; и мне бывает приятно думать, что это произошло именно в святой день, когда мы празднуем рождение нашего всеблагого Спасителя. Если даже это наивная радость, — что с того, бывают ведь радости и поглупее? Крестными родителями были у меня Г. Г. X. из Капеля, что в Ау, и A. М. М. из Шаматтена; он — жизнерадостный богатый холостяк, она — состоятельная миловидная девица. Он так и умер бессемейным; она жива и теперь вдовствует.[12]

В первые годы моей жизни меня, скорее всего, немножко баловали, как балуют обычно всех первенцев. Но очень уже рано стал отец браться и за лозу; однако мать и бабушка становились на мою защиту. Дома отец бывал мало; он занимался в нашей округе и по разным окрестным местам варкой селитры. Пока он был в отсутствии, я успевал от него отвыкнуть. Я от него бегал. Это так огорчало доброго моего батюшку, что он придумал вразумлять меня лозою. (Эту глупость совершают многие начинающие отцы, которые из самой искренней любви требуют от детей, чтобы те питали к ним такую же нежную привязанность, как и к матери, И на собственном, и на других отцов опыте я понял, что самая чрезмерная строгость достается первенцам, а там, к последним детям, постепенно она совсем ослабевает).

III

МОИ ПЕРВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

(1738 г.)

С уверенностью могу в памяти спуститься — или подняться, — к тем временам, когда мне пошел второй год. Отчетливо помню, как сползаю на четвереньках по каменистой тропке, чтобы жестами попросить яблочка у какой-то старушки. Хорошо помню, что не любил спать, и матушка, для того чтобы заработать пару пфеннигов, тайком от деда и бабки, ночами, при свече, пряла лен, а так как я не хотел оставаться один в темной комнате, она расстилала на полу свой передник, сажала меня на него голышом, и я забавлялся тенями и ее веретеном.

Помню, как матушка со мною на руках ходила через луг встречать отца и как я, едва завидев его, подымал истошный вопль, потому что знал, что он станет грубо кричать на меня за то, что я не хочу идти к нему. Его фигуру и его жесты вижу, как сейчас, перед собою.

IV

КАКИЕ БЫЛИ ВРЕМЕНА

В те годы пропитание стоило дешево; но заработки в наших краях были не Бог весть какие. У всех еще на памяти была дороговизна и война двенадцатого года.[13] Матушка много рассказывала об этом, и меня страх и дрожь пробирали. Лишь к концу тридцатых годов стали вводить у нас в деревне прядение хлопка; матушка была, думаю, одной из первых, кто взялся «прясть на лоты».[14] (Сосед наш А.Ф. сбывал первые порции пряжи на Цюрихском озере по шиллингу, пока не заработал свой дублон. Тогда он сам начал скупать пряжу и так накопил постепенно несколько тысяч гульденов.[15] Тут он дело закрыл, ушел на покой и помер). Когда я был ребенком, стали у нас впервые сажать земляные яблоки.[16]

V

В ОПАСНОСТИ

(1739 г.)

С той поры как мне пошили первые штаны, я стал отцу приятнее. Временами он брал меня с собой. Осенью того года он жег селитру в Гандтене, что от Небиса в получасе ходьбы. Однажды он взял и меня с собой; а тут разразилась непогода с ветром, и он оставил меня у себя на ночь. Селитряный шалаш[17] стоял перед самой хижиной, а постель его располагалась в сенях. Он уложил меня и ласково пообещал, что сам скоро ляжет. А сам продолжал раздувать в бурте огонь, и я уснул.

Через какое-то время просыпаюсь, зову его — не отвечает. Тогда я встал, проковылял в рубашонке к костру, обошел вокруг бурта. — Зову, кричу! Отца нигде нет. И я живо вообразил себе, что он отправился домой к матушке. Я торопливо натянул штанишки, набросил на голову шейный платок и побежал сквозь тьму и дождь через примыкавшую к хижине большую луговину. За нею шумел в овраге набухший от дождя поток. Тропы не было видно, а мне надо было во что бы то ни стало перебраться на тот берег и бежать в Небис; я соскользнул по промоине вниз, прямо к ручью, так что едва не свалился в воду. Я напряг все свои детские силенки, — и это спасло меня от падения. На четвереньках выполз я через заросли трав и терновника обратно на луг и стал метаться по нему, не находя нашей хижины. Ветер разорвал облака, и на светлом фоне я заметил вдруг на дереве двух парней, собравшихся, наверное, воровать груши или яблоки. Я крикнул им, чтобы показали мне дорогу. Но — попусту; они приняли меня, должно быть, за нечистую силу, и их трясло от страха на дереве еще сильнее, чем меня, бедного мальчугана, — в грязи под этим деревом.

Между тем отец, который, пока я спал, отправился за какой-то нужной вещью в один из довольно отдаленных домов, возвратился и, не найдя меня, стал искать по всем углам, не спрятался ли я где-нибудь, заглянул со свечой даже в кипящие котелки, но потом наконец услыхал мои вопли, побежал на них и быстро меня отыскал.

О как же он гладил и целовал меня, как плакал от радости и благодарил Бога! Когда мы вернулись в хижину, отмыл меня и обтер, потому что я промок, как мышь, до ушей перемазался в грязи да еще от испуга наделал в штаны... Наутро он провел меня за руку по луговине: он хотел, чтобы я показал ему то место, где я скатился к ручью. Сам я не смог отыскать это место, но отец в конце концов нашел-таки его — по борозде, которую я оставил. Батюшка мой за голову схватился от ужаса, представив себе, каким опасностям я подвергался, и восхвалил Божью длань, которая лишь одна уберегла меня.

— Видишь, — сказал он, — ниже, в нескольких шагах отсюда, ручей падает со скалы. Если б вода потащила тебя, то теперь лежал бы ты внизу, разбитый насмерть!

Я не понял тогда из речей отца ни единого слова; страх свой я помнил, а что такое опасность — не ведал. Но еще долгие годы с особенной ясностью виделись мне те двое на дереве, стоило только кому-нибудь вспомнить хоть словом эту историю.

Господи! Сколько тысяч детишек уже погибли бы самым жалким образом, если бы не оберегали их Твои ангелы-хранители! И мой ангел, как зорко он следил за мною. Славу возношу Тебе за то отныне и до века!

VI

НАШИ СОСЕДИ В НЕБИСЕ

Небис лежит на горе, повыше Шефтенау. Отсюда слышно, как в Капеле звонит колокол и отбивает часы. Здесь всего-то два дома. Когда солнце восходит, его лучи попадают прямиком в их окна. Бабушка моя и хозяйка второго дома были сестрами, две набожные старушки, у которых то и дело собирались все окрестные богомолки. В то время было в нашей округе множество набожных людей.[18] Отец, дед и другие мужчины смотрели на это неодобрительно, однако возражать не решались, опасаясь впасть в грех.

Наставником богомольцев был Бееле-молельщик (его брат прозывался Бееле-толстяк), крупный, высокий человек, пробавлявшийся прядением пеньки и кое-какой милостыней. В Шефтенау не было почти ни одного дома, где не обитала бы хоть одна из его приверженок.

Бабушка часто брала меня с собою на такие посиделки. Теперь уже не помню, о чем там, собственно, говорилось; знаю только, что меня там одолевала ужасная скука. Меня заставляли сидеть тихо, как мышка, а то и стоять на коленях. На меня беспрерывно сыпались со всех сторон увещевания и угрозы наказания, а за что — в этом разбирался я не больше, чем какой-нибудь котенок. По временам, однако, деду удавалось вытащить меня оттуда, и мы с ним отправлялись на гору, где паслись наши коровы. Там он показывал мне разных птиц, жучков и червячков, а сам занимался очисткой пастбища или корчевал молодой ельник, кусты дикого можжевельника и прочее.

Когда же дед складывал все в кучу и с наступлением сумерек поджигал ее, то-то было мне радости. Были ли при этом другие ребята — сейчас уже не упомню, припоминаю лишь каких-то девочек-подростков, которые играли со мною. Мне шел тогда шестой год; у меня было двое братьев и одна сестра, про которых мне говорили, что их одна старушка в коробе[19] принесла.

VII

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В ДРЕЙШЛАТТ

(1741 г.)

Батюшка мой был одержим духом странствий, который я частично унаследовал от него. В том году он купил большой хутор (годный для содержания шести коров в летнее и зимнее время), называвшийся Дрейшлатт, в общине Кринау, за лесом, у самых Альп.[20] Наш хуторок в Небисе, который не составлял и половины этого владения, пошел за него в уплату. Отец, как он сам говорил, увидал, что к нему в руки идет большое хозяйство, для того чтобы всем детям хватило места и дела и чтобы он мог воспитывать их по своему усмотрению в этой глуши, где они убереглись бы от мирских соблазнов. Дедушка, который с юных лет был хорошим скотоводом, с готовностью поддержал решение отца.

Но мой добрый батюшка попал-таки пальцем в небо и, не имея средств для вложения в хозяйство, начал все глубже залезать в долги, под бременем которых пришлось ему потом страдать долгие тринадцать лет.

Итак, осенью 41-го отправились мы в Дрейшлатт со всеми нашими пожитками. Дедушка вел скот, я подгонял коров, моего пятимесячного братца несли в коробе за спиной. Мать, бабушка и двое других детей брели следом, а отец со всем остальным скарбом замыкал шествие.

VIII

ХОЗЯЙСТВО

Варку селитры отец не хотел оставлять, думая заработать на ней хоть немного для погашения долгов. Но такое хозяйство, как Дрейшлатт, требовало рук и пота. Рассчитывать на нас, детишек, не приходилось; дедушка занимался скотом, а мать — домом. Пришлось нанять работника с работницей. Следующей весною отец опять взялся за селитряное дело. Тем временем мы еще прикупили коров и коз. Дедушка ухаживал за приплодом. Для меня не было большего удовольствия, чем носиться по лугу вместе с козлятами; и не знаю, чему сильнее радовался старик, — мне или же им, когда он, управившись со скотиной, любовался нашими играми.

Едва закончив дойку, он уводил меня в погреб, где стояло молоко, доставал из-за пазухи ломоть хлеба, мелко крошил его в мисочку и делал из парного молока теплую похлебку. Мы с ним хлебали ее каждый день.

Вот так и текло мое время — в беззаботных играх и гулянье, совсем незаметно. Да и дедушка был у меня таким же. Но зато работники — парень и девка делали что хотели. Матушка была женщиной мягкосердечной, не привыкшей строго понуждать кого-то трудиться.

Потребовалось накупить всякой молочной и прочей посуды; а поскольку надо было пускать под пастбище много луговой земли, то пришлось покупать еще и сена и соломы, чтобы навозу было побольше. И все-таки зимою либо кормов было слишком мало, либо животов слишком много. Приходилось занимать деньги; долги накапливались, дети росли, работник с работницей толстели, а отец тощал.

IX

ПЕРЕМЕНЫ

Наконец он понял, что так хозяйство не подымешь. И он начал перемены, а именно: отказался от селитроварения, остался дома, стал самолично распределять работу между прислугой и всюду сам поспевал первым. Не знаю — то ли он взялся за дело слишком рьяно, то ли работник с работницей, как я уже говорил, вовсе разленились, но, так или иначе, отработав свой год, они от нас сбежали.

В это самое время занемог дедушка. Как-то он уколол о шип большой палец, и тот стал нарывать. Он приложил к пальцу свежего коровьего навоза, и после этого разнесло у него всю руку. Рука горела огнем, тогда он пошел к роднику и смыл под струей весь навоз. Но от этого ему стало совсем худо. Дедушка слег, и у него сделалась водянка. Пришлось делать прокол; воды оказалось столько, что она натекла в подпол. Пролежав пять месяцев, дедушка скончался — к великому горю всех домашних, потому что все мы, от мала до велика, его любили.

Это был добрый человек, любивший покой и радость. Он сделал бесконечно много для моего отца и для меня; и никогда ни от кого не слыхал я о нем дурного слова. Долгие годы после его смерти отец и мать поминали его только добром. Лишь когда я подрос и набрался кое-какого ума, начал и я вспоминать о нем по-настоящему и стал чтить его прах. Дед похоронен на погосте в Кринау.[21]

X

ПЕРВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СМЕРТИ ДЕДА

Мы опять наняли работницу. Отцу она понравилась, потому что была усердна. Мать же с бабушкой терпеть её не могли, подозревая, что она подлизывается к отцу и ему наушничает. К тому же она страдала часоткой и наградила ею всех нас. Словом, женщины не успокоились, пока ее не прогнали и не нашли другую. Им она подходила, зато отцу — нет, так как знала только домашнюю работу, а не сельскую. Теперь отец был убежден, что она помогает женщинам наводить тень на плетень. И пошли ежедневные ссоры. Женская половина держалась стойко; отец же настаивал на том, что в конце концов в доме он — хозяин. В общем, было похоже, что старый Иоггеле из Небиса[22] унес с собою в могилу изрядную долю семейного мира.

С досады отец по временам опять стал ходить на варку селитры, а для присмотра за хозяйством нанял в работники своего брата Н.,[23] сочтя, что уж кровный-то родич позаботится обо всем. Однако он обманулся. Продержав его всего лишь год, он как раз вовремя убедился, что права пословица, говорящая: «Не будет в работе ладу без хозяйского пригляду!»

Теперь отец опять был дома, управлял хозяйством, трудился до седьмого пота, сам пас скотину. Я состоял при нем в подручных, так что приходилось здорово вертеться. Работницу он рассчитал и нанял вместо нее мальчишку-козопаса, так как было куплено стадо коз, чтобы удобрять навозом побольше пастбищной и луговой земли.

Женщины между тем хотели утвердить свое первенство в доме, с чем отец примириться не мог. И опять начались свары. Кончилось тем, что однажды, распалясь гневом, отец швырнул в бабушку горшком с овсяным киселем, она от нас ушла и переселилась обратно к своим друзьям в Небис. Дело дошло до местного суда. Отцу было велено выдавать бабушке шесть баценов[24] еженедельно да немного коровьего масла в придачу.

Бабушка была маленькой сгорбленной старушкой. Меня она искренне любила, считая как бы за родное дитя. Но, правду сказать, была она немного с причудами, семь пятниц на неделе. Без устали ходила она к тем, кого мы звали смиренниками,[25] однако никто из них не был ей по нраву. Каждый год я носил ей парного мяса и оставался у нее на пару дней. Хорошо мне там жилось: вкусного было вволю; а все ее благие наставления в одно мое ухо входили, в другое выходили. Хвалиться тут, конечно, нечем, но ведь у мальчишек, прости Господи, всегда так!

Потом она ослепла, прожила еще несколько лет и умерла от горячки в глубокой старости, в <17>50-м, 51-м или 52-м году.[26] Она завещала мне книжку — «Истинное христианство» Арндта.[27] Несомненно, была она богобоязненной женщиной, и в Шаматтене очень ее уважали. Тамошние жители и посейчас особенно милы мне в память о ней. И я уверен, что от нее унаследовал я толику счастья, ибо родительское благословение почиет на детях и на детях детей.

XI

РАЗНЫЕ РАЗНОСТИ

Семейство наше все росло. Каждые два года исправно появлялось очередное дитя. Под столом гуляют, а работать некому. Приходилось нанимать уйму поденщиков. Отцу никогда по-настоящему не везло со скотом; все время случалась какая-нибудь напасть. Он считал, что этому виной во многом были нездоровые травы на нашем пастбище. Что ни год, долг превышал доходы. Мы корчевали много леса, чтобы расширить луговины да и заработать деньги на дровах. Но несмотря на это, все глубже влезали в долги, и приходилось жить из кулька в рогожку.

Зимой мы — я и самые старшие из тех детей, кто подрос вслед за мною, — ходили в школу; но она работала в Кринау только десять недель,[28] да и из них часть пропадала для нас из-за глубоких снегов. Притом же я был нужен дома для разных дел. Надо было нам начинать по зимам что-нибудь зарабатывать. Батюшка перепробовал всякого рода пряденье: прял лен, пеньку, шелк-сырец, шерсть, хлопок. Обучал он нас и хлопок вычесывать, и чулки вязать и прочему. Однако это приносило мало дохода.

Стол наш все более беднел, зачастую оставалось одно молоко; приходилось жаться да стараться, только бы сэкономить. Почти до самых своих шестнадцати лет я редко ходил в церковь, а если это было летом, то шествовал туда босиком в своем тиковом кафтанишке.[29] По весне отцу приходилось делать большие концы со скотиною за сеном и платить за него втридорога.

XII

МАЛЬЧИШЕЧЬИ ГОДЫ

Но все это нисколько меня не печалило. Я об этом знать ничего не знал и был вообще самым легкомысленным мальчишкой на свете. Трижды на дню вспомню о еде — и дело с концом. Стоило только отцу избавить меня от нудной или трудной работы, или же едва я от нее сбегу хоть на часок — мне и ладно.

Летом я бегал по луговине и вдоль ручьев, рвал травы и цветы и делал букеты с веник величиной; шнырял по кустам за птицами, лазал по деревьям, отыскивая гнезда. Или набирал целые кучи ракушек и красивых каменьев. Когда устану, — усядусь на солнышке и ну вырезывать сперва колышки, потом птичек и даже коров. Коровы получали у меня клички, я отгораживал для них пастбище, строил им сарайчики и кормил их; потом продавал то одну, то другую и вырезал еще более красивых. А то, бывало, сооружу печь с очагом и варю отличную кашу из песка и глины.

Зимою я возился в снегу и катался с крутизны то на черепке от разбитой миски, а то и на собственном заду. Так и резвился я в зависимости от времени года, пока не позовет меня отец, свистнув сквозь пальцы, или пока сам я не пойму, что уже все сроки прошли.

Приятелей у меня все еще не было. Правда, в школе я завел знакомство с одним мальчиком, и он часто прибегал ко мне, предлагая за деньги всякие штучки, так как знал, что время от времени мне давали полбацена[30] на мои расходы. Однажды он продал мне птичье гнездо, устроенное в мышиной норе. Я заглядывал туда ежедневно. Но в один прекрасный день птенцы улетели. Это расстроило меня больше, чем если бы украли у отца всех коров.

А как-то раз, в воскресенье, он притащил пороха — этого адского зелья я раньше в глаза не видывал, — и научил меня, как делать шутихи.[31] Однажды вечером мне пришла в голову мысль: не попробовать ли пострелять? Для этой цели я раздобыл кусок старой железной трубки, что употребляют для проведения струи из родника, один ее конец я залепил глиной и из глины же сделал «полку», на которую высыпал порох и положил тлеющий фитиль. Поскольку ничего не произошло, я дунул... Бабах! Пламя и глина — мне в лицо. Дело было за домом, и я сообразил, конечно, что натворил что-то неладное. Услыхав хлопок, прибежала из дома матушка. Я был изрядно-таки поранен. Она запричитала и потащила меня в комнату. Отец, находившийся в это время выше по горе, на выпасе, заметил вспышку, так как была уже почти ночь. Вернувшись домой, найдя меня в постели и узнав, в чем дело, он сильно рассердился. Но его гнев сразу же остыл, как только отец увидал мою обожженную физиономию.

Мне было очень больно. Однако я старался скрывать это, опасаясь получить еще и трепку и сознавая, что я ее заслужил. Все же отец решил, видно, что с меня хватит. Две недели не видел я ни зги; все ресницы сгорели. Очень опасались за мое лицо. Но мало-помалу, день ото дня мне становилось лучше. И едва только я совсем поправился, отец поступил со мною так же, как фараон с израильтянами,[32] а именно заставил меня крепко трудиться, полагая, что это самый верный способ отучить меня от проказ. Он был прав. Но тогда я не мог этого понять и считал его тираном, когда ни свет ни заря он отрывал меня от сна и задавал работу. Мне же казалось, что все это ни к чему, — ведь коровы сами собой молоко дают.

XIII

ОПИСАНИЕ НАШЕГО ХУТОРА ДРЕЙШЛАТТА

Дрейшлатт — дикое, пустынное место, за горами Швемле, Крейцегг и Ауэральп;[33] когда-то давно здесь было альпийское пастбище. В этих местах всегда короткое лето и долгие зимы; зимой по большей части лежат глубокие снега, достигающие порою даже в мае толщины в пару клафтеров.[34] Раз уже на Троицу[35] нам пришлось лопатами прокапывать в снегу тропу к дому для новокупленной коровы. В самые короткие дни солнце задерживалось у нас всего на час с четвертью.

Там зарождается наш ручей Ротенбах, который упустили из вида и Фэзи в своей «Географии» и Вальзер на своей карте,[36] — и это несмотря на то, что он в два раза больше, чем Швендлибах, он же Ледербах, который крутит немало мукомольных мельниц, лесопилен, льномоек, давилен и пороховых мельниц. Зато в Дрейшлатте самая расчудесная родниковая вода; у нас между жилым домом и вплотную к нему пристроенным сараем имелся свой источник, который, будучи под крышей, никогда не замерзал, так что скотина наша всю зиму не выглядывала наружу. Если уж случалась в Дрейшлатте вьюга, то мело как следует.

У нас был хороший пологий луг на сорок-пятьдесят клафтеров сена,[37] и богатый травами выпас. На солнечной стороне гор, в Альтишвейле травы созревают раньше, но там склон круче и туманы гуще.

Дров и соломы — вдоволь. За домом — солнечная поляна, с которой рано сходит снег, тогда как на теневой стороне, перед домом, он, бывало, лежит всю весну, когда за домом уже растет трава и зацветают одуванчики. От одного края до другого весна идет по нашей землице недели четыре.

XIV

КОЗОПАС

— Так, так! — сказал однажды отец. — Парень-то растет, жаль только, что он такой дурень и недотепа, каких свет не видывал, да и ума совсем нет. Даешь ему дело, а у него все из рук валится. Ну, так вот, пускай попасет-ка он теперь коз, а нашего козопаса я рассчитаю.

— Ох! — сказала матушка. — Так ты лишишься и коз, и сына. Нет, нет! Он слишком еще мал.

— Что значит «мал»? — сказал отец. — Пора уж решать, сейчас как раз самое время, а козы сами его всему научат, они бывают поумнее мальчишек. А то и не знаю, право, что мне с ним делать.

Матушка:

— Ох, прибавится мне теперь горя и забот. Будет у меня о нем голова болеть! Как посылать такого малыша с гуртом коз в лесную чащобу, где он ни пути, ни дороги не найдет и где попадаются страшные овраги. И кто знает, что за зверье там водится и какая злая непогода может там его застигнуть! Подумай сам, ведь это же целый час ходьбы! В грозу, или в град, или если ночь наступит, — никогда не будем знать, где он. Это меня в могилу сведет, и все — по твоей вине.

Я:

— Нет, матушка, нет! Я — парень не промах, если зверь нападет, я задам ему взбучку, в непогоду спрячусь под скалами, а начнет темнеть — сразу домой; а уж с козами-то я, само собой, управлюсь.

Отец:

— Ну, так слушай! Первую неделю будешь мне ходить с нашим козопасом. Да гляди внимательно, как он все делает, как кличет каждую козу, созывает их и как им свистит, куда он их гоняет, и где им лучше всего пастись.

— Ладно, ладно! — крикнул я, подпрыгивая, а сам подумал: — в лесной чаще будет мне полная воля; отца рядом не будет, и некому будет посвистывать мне, чтобы кончал одну работу и брался за следующую.

И вот несколько дней ходил я с Бекле — так звали нашего мальчишку-козопаса. Это был неотесанный, грубый, но честный парень. Подумать только! Однажды на него пало подозрение в убийстве, потому что на Крейцегге нашли одну старушку, которая убилась, упав, должно быть, на камни. Служитель суда поднял его с постели и отвел в Лихтенштейг.[38] Вскоре выяснилось, однако, что парень совершенно ни при чем, и, к моей великой радости, был он в тот же вечер опять дома.

И вот я вступил в свою новую высокую должность. Отцу, в общем-то, не хотелось отпускать Бекле из работников, но тот счел труд свой слишком уж тяжелым и попросил отца отпустить его с миром.

Сперва козы — а их было около тридцати — не желали меня признавать. Это меня разозлило, и я попытался при помощи камней и палки объяснить им, кто здесь главный. Однако они мне это объяснили лучше. Пришлось прибегнуть к доброму слову и к ласке. И они тут же стали вести себя так, как мне хотелось. А то мой способ так их поначалу напугал, что я совсем терял голову, когда они бывало разбегутся по лесу и по кустам, так что ни одной из них не видно, и мне приходится полдня носиться по округе, свистеть и орать, посылать их всех в преисподнюю, ругаться и плакать, пока не удастся снова собрать их всех вместе.

XV

ПУТИ-ДОРОГИ

Три года пас я свое стадо. Оно все увеличивалось, достигнув наконец ста голов, и становилось мне все милее, как и я — ему. Осенью и весной мы ходили по окрестным горам, забираясь нередко вдаль, часа на два пути. Летом же не позволялось пасти нигде, кроме Угольного леса; эта чащоба тянулась больше чем на час хода, и хорошего пастбища там не было. Приходилось взбираться на склоны Ауэральпа, принадлежавшего монастырю Святой Марии;[39] там был лес, рос кустарник и встречались стоянки углежогов, было много глухих оврагов и крутых скал, на которых только и можно было еще найти подходящую траву для коз.

Каждое утро я был вынужден топать около часа от нашего Дрейшлатта, прежде чем хоть одна коза ущипнет травку. Идешь сперва по нашему выгону, потом густым лесом все дальше и дальше, поворачивая туда и сюда, то по тем местам, то по этим, которые все окрестил я особыми именами. Одно место я называл «передней землей», другое — «промеж скал», тут — «белый оползень», там — «сытный скат», «на плитах», «в котле» и другие в таком же роде. Что ни день, то пас я в другом месте, то на солнышке, то в тени. На обед я съедал свой ломоть хлеба и еще что-нибудь, что матушка успеет мне тайком сунуть. Была у меня и своя козочка, которая меня поила. Время я определял по козьим глазам. Под вечер я возвращался домой всегда той же самою дорогой, по какой пришел.

XVI

ПАСТУШЬИ РАДОСТИ

Какая это радость теплыми летними днями бродить по холмам, пробираться сквозь тенистые кущи, гоняться за белками по кустам и опустошать птичьи гнезда! В полдень мы располагались у ручья, мои козы отдыхали там два-три часа, а в жару и дольше. Я ел свой обед, тянул молоко у своей козочки, купался в кристально чистой воде и затевал игры с козлятами. Со мною всегда был тесак, или маленький топорик, и я валил молодые елочки, ивы или вязы. Набегут всем стадом мои козы и ощипывают листву. А то еще покричу им «лек-лек!», и они прискачут ко мне галопом и обступят меня плотной стенкой.

Все листья и травы, какие им нравились, пробовал на вкус и я, и некоторые оказывались совсем недурными. В течение всего лета поспевали земляника, малина, черника, ежевика — я наедался ими досыта, да еще вечерами, по пути домой, прихватывал их вдоволь для матушки. Превосходное лакомство, если бы только не объелся я им однажды, даже до рвоты.

А сколько радости доставляли мне каждый новый день, каждое новое утро, когда солнышко золотит сперва холмы, на которые я взбираюсь со своим стадом, потом оно освещает горный буковый лес и наконец озаряет луга и лесные поляны! В тысячный раз вспоминаю я все это, и часто кажется мне, что нынче солнце уже не может так сиять. А когда все заросли окрест оглашались торжествующим птичьим пением, и птички начинали порхать вокруг меня, — о, что чувствовал я тогда! Нет, не могу я этого выразить! Сплошное блаженство!

Вместе с птицами распевал я и пускал трели до хрипоты. Иной раз, следя за перелетами этих бойких обитательниц леса от куста к кусту и восхищаясь их нарядным оперением, я мечтал хотя бы немного приручить их, как своих козочек. Я рассматривал их птенцов и яички и дивился хитроумному устройству их гнезд. Я обнаруживал гнезда на земле, во мху, в папоротниках, под старым хворостом, в самой гуще терновника, в расселинах скал, на высоких елях или на буках — зачастую на самом верху, в кроне — обыкновенно на кончике ветки. Вскоре я знал уже некоторые из них. Это было моим любимейшим занятием — хотя бы раз в день заглядывать в каждое, следить, как птенцы растут, как покрываются перышками, как родители кормят их и т. п. — все это приносило мне самую большую радость и занимало почти все мои мысли.

Первое время я относил некоторых птенцов домой или подыскивал им еще какое-нибудь место поудобнее. Но они вскоре погибали. Тогда я решил оставлять все как есть, пусть себе вырастают. Но тут они у меня разлетались.

Не меньше радости приносили мне и мои козы. Они были самой разной расцветки, крупные и поменьше, с короткой шерстью и лохматые, злонравные и добродушные. Каждый день сзывал я их дважды или трижды, для того чтобы пересчитать и убедиться — все ли тут. Я приучил их бежать стремглав из зарослей на мое «цуб-цуб! лек-лек!» Некоторые из них меня особенно любили и за весь день ни разу не отбегали от меня дальше, чем на ружейный выстрел; а если я спрячусь, они подымают невообразимый гвалт. От моей Дуглеэрле (так прозвал я свою полдневную кормилицу) мне удавалось отвязаться только лишь хитростью. Уж она-то была у меня совсем ручной. Стоило мне усесться или прилечь где-нибудь, она сразу становилась надо мною и ждала, чтобы я пососал или надоил молока. И несмотря на это, в хорошее летнее время я пригонял ее домой с полным выменем. Случалось, я доил ее для одного углежога, подле которого я провел немало приятных часов, глядя, как он разрубает лесины или обжигает уголь.

А когда начинает вечереть, какое удовольствие протрубить на дудке своему стаду сигнал к обратному пути, видеть, что вот собрались вместе все козы с раздутыми боками и полным выменем и слушать, как весело они блеют, предвкушая возвращение в хлев! Как я гордился, если отец похвалит меня за то, что хорошо пасу стадо! Потом идет дойка, при ясной погоде — прямо под открытым небом. Каждая из коз старается поскорее избавиться над подойником от тяжкой молочной ноши и благодарно облизывает своего избавителя.

XVII

ГОРЕСТИ И ТЯГОТЫ

Но житье пастушонка — не только радость. Далеко не только, Бог свидетель! Есть на что пожаловаться. Самым для меня мучительным всегда было вылезать ни свет ни заря из теплой постели и отправляться раздетым и разутым в холодные поля, когда бывало иней лежит толщиною в руку или густой туман покрывает горы. А если туман этот заляжет так высоко, что сколько ни лезь вверх со своим стадом, пастбища не найдешь да и солнечного луча не увидишь, тогда проклянешь тьму египетскую[40] и поспешишь что есть мочи из этого мрака назад вниз, в долину. Но когда удавалось одолеть туман и добраться до места, где светит солнышко и над головою голубеют небеса, а бескрайний океан тумана, из которого выступают там и сям, словно острова, вершины гор, оказывался под ногами, — какую чувствовал я гордость и радость!

По целым дням оставался я тогда в горах и не мог досыта наглядеться на то, как солнечные лучи играют на поверхности этого океана и клубы облаков, меняя свои формы, образуют самые причудливые фигуры, пока под вечер весь этот пар не начинает опять угрожающе подбираться ко мне. Как пригодилась бы мне тут лестница Якова![41] Но делать нечего — надо спускаться.

Мне становилось грустно, и все вокруг печалилось вместе со мною. Одинокие птицы устало и недовольно пролетали надо мной, а толстые осенние мухи так уныло жужжали мне в уши, что хотелось плакать. К тому же мне делалось еще холоднее, чем ранним утром, начинали ныть ступни, хотя они и загрубели не хуже башмачных подметок.

Почти никогда не проходили на руках и ногах у меня ссадины и синяки. И стоило только какой-нибудь ране зажить, как тотчас же появлялась новая — то лихо наступал я на острый камень, то сдирал себе ноготь или лоскут кожи с большого пальца руки или попадал себе по пальцам разными своими инструментами. О том, чтобы сделать перевязку, думалось редко, и дело как-то обходилось.

Как я уже рассказывал, козы доставляли мне поначалу уйму хлопот; они не желали мне подчиняться, потому что я не умел ими командовать. К тому же отец нередко задавал мне трепку за то, что я пас не там, где было велено, а забредал, куда мне хотелось, так что козы приходили домой с недостаточно полным брюхом, или до него доходил слух о моих еще каких-нибудь проделках.

Вообще же, мальчишке-козопасу немало достается от людей. Кто сумеет так усмотреть за козьим стадом, что оно не заглянет к кому-нибудь из соседей на луг или на выпас? Кто исхитрится пройти с оравой этих прожорливых тварей между посевами хлеба и овса, между виноградниками и капустным полем так, чтобы ни одна из них не сунула туда морду? Какая тут разражалась ругань, какие сыпались попреки! «Бездельник!», «Висельник!» — так меня обычно честили. Гонялись за мной и с топором, и с палкой, и с колом от ограды, однажды даже с косою; этот дядька обещал ногу мне отмахнуть. Но я был шустрым, и никому не удавалось меня поймать. Зато провинившихся коз часто ловили и отправляли под арест. Тогда отцу приходилось ходить и вызволять их. И если он считал, что вина — моя, то мне крепко доставалось.

Некоторые наши соседи меня особенно невзлюбили и устраивали мне много разных пакостей. Я тогда мечтал: «Ну, погодите, болваны, вот стану ростом с вас, тогда на вашем горбу отыграюсь». Но все забывается — и это прекрасно. И начинаешь понимать истинный смысл пословицы: «Хочешь жизнь прожить без зла — обходи грабли и козла».

Такая вот и есть пастушеская жизнь — неприятностей хватает. Но дурные дни всегда сменяются хорошими, когда чувствуешь себя королем.

XVIII

НОВЫЕ ОПАСНОСТИ

В Угольном лесу рос бук, прямо на высокой, как башня, скале, так что по его стволу можно было вскарабкаться наверх, словно по горной тропке, и заглянуть оттуда в сумрачную глубину ужасной пропасти. В том месте, где начинались ветви, наклонный ствол вновь выпрямлялся кверху. Я часто забирался в это удивительное гнездо, и самым большим моим развлечением было смотреть в страшную бездну и следить, как ручеек, сбегающий неподалеку от меня, рассыпается, низвергаясь, водяной пылью. Но однажды это место приснилось мне ночью, и меня охватил такой ужас, что с той поры я туда ни ногой.

В другой раз пришлось мне пасти своих коз по ту сторону Ауэральпа, на склоне, называемом Сухостой, что напротив Ротенштейна.[42] Один из козлят застрял в щели между двух скал и стал жалобно блеять. Я полез ему на помощь. Путь наверх был таким узким и крутым и шел такими зигзагами между валунами, что не видно было ни того, что надо мной, ни того, что внизу, и приходилось то и дело ползти на четвереньках. В конце концов я окончательно застрял. Сверху нависала неприступная скала, под собой я видел почти отвесный обрыв — не знаю уж, какой глубины.

Я принялся кричать и громко молиться изо всех сил. Тут я разглядел, что неподалеку переходят луговину два каких-то человека. Не сомневаюсь, что они меня услыхали, но только посмеялись надо мной и пошли своей дорогою. Тогда я отважился на последнее и решил, что лучше я погибну в одночасье, чем буду оставаться в этом печальном положении, в котором долго продержаться не смогу. Возопив к Богу в тоске и страхе моем, я лег на живот и растопырил руки, для того чтобы хоть как-нибудь задержаться на гладкой скале. Но я страшно обессилел и потому, скользя, полетел вниз стрелой, — к счастью, обрыв оказался не таким высоким, как мне со страху померещилось, — и удивительным образом я так, стоя, и въехал в какую-то расселину, где и смог остановиться. Правда, я исцарапался и одежду разорвал, руки и ноги мои кровоточили. Но каким счастливым я себя чувствовал, оттого что и сам был жив, и руки-ноги целы! Козленок мой тоже спасся — я думаю, благодаря какому-то удачному прыжку: я обнаружил его уже среди остальных коз.

Однажды, когда в один прекрасный летний день я, распевая песенки, путешествовал по округе со своим стадом, вдруг небо к вечеру сплошь затянулось черными тучами, страшно заблистали молнии, и загрохотал гром. Я поспешил к одной из пещер в скалах, — такие пещеры или какая-нибудь разлапистая старая ель всегда в таких случаях служили мне убежищем, — и стал сзывать своих коз. Но они, зная, что почти настало уже время возвращения, решили, что я зову их домой и ринулись прочь сломя голову, так что вскоре я потерял из вида и последний хвостик. Я — за ними. Тут посыпался такой бешеный град, что голова и спина мои загудели от ударов. Бежать пришлось по сплошным камням, я мчался галопом, часто шлепаясь и проезжая изрядные куски пути, как на салазках. Кончилось тем, что в роще, круто спускавшейся по скалам, я совсем не сумел удержаться и съехал на самый краешек обрыва, с которого — не убереги меня Бог и его добрые ангелы — я мог бы полететь на много клафтеров вниз и разбиться вдребезги. Непогода между тем постепенно утихла, и когда я добрался до дому, козы мои были там уже с полчаса.

Несколько дней я не ощущал никаких последствий этого приключения. Но потом у меня вдруг распухли ноги да так, будто их окунули в кипяток. Началась боль. Отец осмотрел меня и на одной из ступней обнаружил глубокую рану, в которую набились мох и трава. Тогда я вспомнил, что напоролся на острый пихтовый сук, и тогда мох и трава попали в рану. Батюшка вычистил все это из раны ножом и наложил повязку. Пришлось мне, правда, поковылять пару дней при моем козьем стаде, а потом повязка потерялась, — и снова в ране оказались сор и грязь, однако вскоре все зажило.

Много раз случалось, когда я пас коз в скалах, что они убегали от меня, забираясь на крутизну, и сталкивали вниз увесистые камни, которые порой свистели у меня над самым ухом.

А не то я и сам залезал высоко на скалы, чтобы сорвать глазок первоцвета, венерин башмачок[43] или еще какой-нибудь цветок, и сам мог сломать себе шею. Бывало еще так: подпалю снизу высоченные полузасохшие ели, так что они, поджигая одна другую, горят дней восемь или десять сряду, пока не свалятся. Каждое утро и по вечерам я заворачивал туда поглядеть, как там у них идет дело. Однажды одно из этих деревьев едва меня не зашибло: пока я отгонял коз, чтобы их не задело, оно с треском хлопнулось оземь и разлетелось на куски совсем рядом со мной.

Столь много опасностей грозило мне увечьем и смертью со всех сторон, когда я был пастушонком, но я почти не обращал на них внимания или вообще быстро позабывал о них, и, увы, ни разу мне и в голову не пришло, что ведь это единственно только Ты, всеблагой мой Отец небесный и Хранитель, Ты, который и воронов в дикой пустыне питаешь, заботливо оберегал юную мою жизнь.

XIX

МОИ ПРИЯТЕЛИ

Отец мой то брался за выделывание козьего сыра, то разводил телят и старался получше унавозить наши выпасы. Это подзадорило и соседей, четверо из которых тоже накупили коз и подали в монастырь прошение, чтобы им также было позволено пасти коз в Угольном лесу. Так что у меня завелись приятели.

Каждый день собиралось нас трое или четверо мальчишек-козопасов. Не хочу судить, был ли я из них лучший или худший, — одно верно, что рядом с ними я выглядел совсем дураком. Пожалуй, только один их них был славным мальчуганом. Все же прочие не могли служить для нас добрым примером. Я сделался немного сообразительнее, но стал еще большим сорванцом. Да и отец был не очень доволен тем, что я с ними якшаюсь и советовал мне лучше пасти коз в одиночку и каждый день — в другом месте. Тем не менее такая компания была для меня слишком внове и слишком уж интересной. И когда я однажды последовал отцовскому совету и услыхал, как остальные мальчишки возятся и вопят, меня будто кто-то за рукав потянул, и я не успокоился, пока не присоединился к ним.

Случались и драки. Тогда я отправлялся по утрам опять пасти в одиночестве или с добрым Якобле. От него я редко слыхал худое слово, и все же с остальными было веселее. Можно было сколько угодно лет пасти себе коз и не узнать и десятой доли всего того, чего я наслушался за короткое время. Все мальчишки были покрупней и постарше меня — почти уже рослые детины, у которых пробудились все дурные наклонности. Что у них ни слово, то всяческая гадость, что ни песенка, то непристойность, так что я слушал эти песни, выпучив глаза и разинув рот, но часто при этом заливаясь краской стыда и не зная, куда глаза девать.

Над моим прежним времяпрепровождением хохотали они до упаду. Птенцы были для них все равно что сор, если только нельзя было выручить за них денежку; в противном случае они выбрасывали их вместе с гнездом. Сперва это меня огорчало, но скоро и я стал поступать точно так же. Одно им никак не удавалось — уговорить меня купаться нагишом, как это делали они.[44]

Один из них был в особенности редкий скабрезник; он обычно не затевал ссор и драк, но был тем опаснее. Другой готов был на все, на чем можно было заработать хоть бацен. Поэтому он больше остальных любил охотиться на птиц, особенно на тех, которых едят, а еще он выискивал разные целебные травы, древесные смолы, мох для трута[45] и все в этом роде. От него я узнал о многих растениях, но также и о том, что такое скаредность. Еще один был несколько получше самых дурных; в проделках он участвовал, но всегда с робостью.

За каждым из них так и сохранились на всю жизнь их пристрастия. Якобле и теперь человек хороший. Второй из мальчишек навсегда остался похотливым болтуном и сделался в конце концов жалким хромцом. Третий все хитрил и ловчил и нажил-таки наконец кое-какое состояние, но при этом ни капли счастья. А четвертый подевался не знаю куда.

XX

НОВОЕ, УДИВИТЕЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ ДУШИ И КОНЕЦ ПАСТУШЕСТВА

Дома нельзя было ни полслова обронить о том, что я видел и слышал от моих сотоварищей, но не чувствовал я уже больше ни прежней радости, ни душевного покоя. Эти парни разбудили во мне страсти, о каких я прежде знать не знал, — и все же я понимал, что здесь что-то неладно.

Осенью, когда дороги были еще хорошими, я пас коз по большей части в одиночестве; с собой была у меня книжица, которая по одному этому и до сих пор мне дорога и которую я часто почитывал.[46] До сих пор помню наизусть разные примечательные места оттуда, которые трогали меня до слез. Тут как раз и представились мне дурные наклонности моей души во всем их безобразии и заставили меня содрогнуться от страха и ужаса. Я молился, ломая руки и обращая взоры к небу, пока не проливались из глаз моих чистые слезы; одна клятва сменялась другой, и я строил такие суровые планы своей будущей праведной жизни, что и белый свет становился мне не мил. Я готов был отказаться от всех житейских радостей и долго вел, к примеру, самую серьезную борьбу с самим собою из-за любимого щегла — отдавать ли его или оставить себе. Об одной этой птахе размышлял я немало и так и сяк. И праведность моя, какой я себе ее тогда воображал, представлялась мне то непреодолимой горою, то делом легче пуха. Моих братьев и сестер хотелось мне любить всем сердцем; однако чем сильнее я желал этого, тем больше находил в них неприятного. Очень скоро я совсем запутался, и не было никого, кто бы мне помог, так как своими переживаниями я не делился ни с одной живой душою.

Я ставил себе в грех все — смех, пение песенок, свист per se.[47] Надлежало мне перестать злиться на моих коз — но тем сильнее они меня раздражали. Однажды я принес домой мертвую птицу, которую один человек застрелил и повесил на шесте посреди луга. Я снял ее, считая в то мгновение, что поступаю по совести; теперь-то я не сомневаюсь, что на самом деле мне очень понравилось ее редкостное оперение. Когда отец объяснил мне, что сие, между прочим, означает кражу, я горько разревелся — на этот раз искренне — и рано поутру отнес трупик на место. Несколько самых красивых перышек я себе, правда, оставил, но и это стоило мне некоторой внутренней борьбы. При этом я подумал: перья все равно уже выщипаны, и если приставить их обратно, то их унесет ветром, и тому человеку так или иначе не будет от них никакой пользы.

Между тем я опять стал петь и свистать и по-прежнему скитался беззаботно по своим горам. Я рассуждал сам с собою: отвергать сплошь все-все, даже моих самодельных деревянных коровушек — именно так, буквально, представлял я себе тогда истинное христианство — какое же это воистину печальное занятие!

Тем временем Угольный лес все больше и больше заполнялся козами. Мальчишки-козопасы нередко гнали прочь лошадей, что паслись на хорошей траве лесных прогалин, распутывали им ноги и проделывали многое другое. Как-то раз мальчишки прицепили им репья под хвосты, и несколько коней, скача по скалам, расшиблись на смерть.

После сурового разбирательства был наложен полный запрет на всякую пастьбу в лесу. Я продолжал еще некоторое время пасти коз на нашей земле, а затем меня сменил мой брат. Так пришел конец моему пастушеству.

XXI

НОВЫЕ ДЕЛА, НОВЫЕ ЗАБОТЫ

(1747 г.)

Ибо теперь было решено: запрячь его в общий воз вместе с братьями — вырос уже! И вправду отец взялся за меня как следует. В лесу и в поле пришлось мне трудиться как заправскому поденщику. Много раз бывало так, что он перегружал меня работой. Столько силы, сколько он во мне предполагал по моему возрасту, у меня еще не было, но мне хотелось выглядеть сильным, и я брался поднимать любые тяжести.

Вместе с отцом или в обществе поденщиков я трудился охотно. Но стоило отцу поручить мне работать одному, я становился ленивым и нерадивым, глазел по сторонам и давал волю своим мыслям и фантазиям. Свободное житье козопаса совсем меня избаловало. Теперь оно обернулось для меня изрядным количеством попреков, а то и тычков, — и подобные строгости были необходимы, хотя тогда я не умел этого понять.

Особенно в пору сенокоса приходилось иногда работать сверх всякой меры. Свалишься, бывало, от усталости ничком на землю, обливаясь потом, и думаешь: «Неужто на всем белом свете все так мучаются? Не задать ли деру отсюда прямо сейчас? Ведь найдется же для меня и в других местах кусок хлеба, не пропаду небось». Когда я пас коз на Крейцэгге, я встречал там таких парней, которые втолковывали мне, что им и в чужих краях очень неплохо жилось, и всякое такое. Но тут же приходила мысль: «Нет! Грех это — покидать мать и отца. А что если бы выкупить у них кусок земли, работать на ней, заработать денег, построить на доходы домик и жить себе да поживать?»

— Решено! — сказал я однажды сам себе. — Время пришло! А вдруг батюшка откажет? Эх, была-не была!

И вот, как следует набравшись духа, я в тот же вечер обратился к отцу и попросил его уступить мне такой-то кусочек земли. Конечно, он сразу увидел всю глупость моей затеи, однако вида не подал и только спросил, что же я с нею собираюсь делать.

— Как это — что? — отвечал я. — Ходить за ней, превратить ее в тучный луг и доход с нее копить.

Не тратя лишних слов, отец тогда сказал:

— Ну, так бери себе Дальний выпас; отдаю тебе его за пять гульденов.

Это было почти что даром. У нас в В.[48] такой участок земли стоил больше сотни гульденов. Я подпрыгнул от радости чуть ли не до потолка и немедленно принялся за новое хозяйство. Днем я работал на отца, а едва вечером освобожусь — работаю на себя. Даже при лунном свете я выкладывал из нарубленного засветло леса и хвороста небольшие поленницы дров для продажи.

Однажды под вечер я стал размышлять о своем нынешнем положении и сообразил следующее: «Твой Дальний выпас достался тебе почти бесплатно! Отец может одуматься и забрать его обратно, если ты не выложишь ему наличные за покупку. Надо поискать денег, чтобы не остаться тебе ни с чем». И я отправился к соседу Гёргу, объяснил ему, в чем дело, и попросил в долг пять флоринов;[49] до возврата долга, сказал я, отдаю ему свою землю в заклад. Он выложил деньги, не задумываясь. Совершенно счастливый, я прибежал к отцу, намереваясь тут же расплатиться. Но, о ужас! Как он оборвал меня!

— Откуда деньги?!

Еще немного — и к этому прибавилась бы пара оплеух. В первое мгновение я не понял, что же именно так сильно его рассердило. Но он сразу просветил меня, когда вскричал:

— Ах ты, бездельник! Закладывать мою землю!

Он вырвал у меня из рук те пять гульденов, помчался к Гёргу и возвратил их ему с настоятельной просьбой, чтобы он, упаси Боже, никогда больше не одалживал денег этому мальчишке; сколько ему нужно — он, отец, даст ему сам и т.п. На том моя короткая радость и кончилась.

Батюшка, несколько поостыв, долго внушал мне, что никакой платы за землю он от меня не требует; довольно будет и малого процента с дохода, ведь этот «остатний» выпас все равно погоды не делает, и я могу хозяйничать на нем как на своей собственной земле. Мне в это верилось с трудом, потому что отец при этом неизменно про себя посмеивался. И это было мне подозрительно. Но у отца имелись на то веские причины.

Наконец стал я, дурачок-простачок, понемногу успокаиваться. И опять взялся подсчитывать синиц в небе — сколько с моего пятачка извлеку я со временем пользы, пока в один прекрасный день не вторглось на мое полюшко стадо коров и не сожрало все зеленя, а на мои дрова так и не нашлось тогда покупателя, и почти все осталось лежать без пользы там, где было. Все эти несчастья, навалившись разом, совсем меня обескуражили. Свое разоренное владение я возвратил отцу и в утешение получил от него подарок — фланелевый шейный платок.

XXII

О, ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ!

В детские свои годы я ходил в школу всего пару недель; однако дома не было у меня недостатка в старании учиться. Заучить что-нибудь наизусть не составляло для меня ровно никакого труда. Особенно прилежно я штудировал Библию, многие истории оттуда мог пересказать без запинки и вообще примечал все, что могло прибавить мне знаний.

Мой отец любил почитать что-нибудь историческое или мистическое. Как раз в это время вышла книга под заглавием «Беглый патер».[50] Вместе с нашим соседом Гансом отец проводил над нею многие часы, и они оба верили, как в Евангелие, в предсказанное там явление Антихриста и в Страшный Суд, за которым должен последовать конец света.

И я также прочел в этой книжке многие страницы и долгими вечерами, бывало, проповедовал некоторым соседям из этого «Патера», прижимая ладонь ко лбу с выражением благоговейного ужаса и выдавая все за чистую монету, причем и сам я во все это свято верил.

Мне не могло и в голову прийти, что некий человек стал бы писать книгу, в которой не все было чистою правдой. А поскольку ни отец, ни Ганс не сомневались в ней, то и для меня это было так, а не иначе — и аминь.

Но именно это и навело меня на разные горестные размышления. Хотелось бы приуготовить себя надлежащим образом к предстоящему Страшному Суду, однако это оказалось неимоверно трудным делом — и не столько из-за моего дурного поведения и всяческого небрежения, сколько по причине моих дурных душевных наклонностей и мыслей. Желал бы я все это выбросить из головы, ан нет. Особенно если прочесть «Откровение» Иоанна или книгу пророка Даниила,[51] то поверишь в справедливость и непогрешимость всего, что написал этот патер. Но хуже всего было то, что эта убежденность лишила меня всякой радости и бодрости. Видя, что батюшка и сосед стали, казалось бы, даже веселее, чем прежде, я вовсе утратил мужество, и не могу объяснить себе и по сей день, как это у них получилось. Догадываюсь, что оба они сидели в то время по уши в долгах и надеялись, вероятно, при конце света от них освободиться. Во всяком случае мне приходилось частенько слышать, как они рассуждают о каких-то Новом Фунденланде, Каролине, Пенсильвани и Виргини;[52] а то и вовсе заговорят о бегстве, об исходе из Вавилона,[53] о плате за дорогу и обо всем таком. Тут-то у меня и ушки на макушке, как у зайца.

Помню, однажды мне действительно попался в руки печатный листок, оставленный на столе кем-то из них, со сведениями о названных землях. Я перечитывал его, наверное, сотню раз, и сердце прыгало у меня в груди при мысли об этом прекрасном Ханаане,[54] как я его себе воображал. «Ах! если бы всем нам очутиться там», — думалось мне тогда. Да ведь наши-то добрые люди, — как я теперь понимаю, не больше моего знали о путях-дорогах — как добраться туда и, по-видимому, еще меньше о том, где взять на это денег. И заманчивое предприятие застопорилось, а мысль о нем со временем сама по себе сошла на нет.

Между тем я прилежно читал Библию, а еще прилежнее — своего «Патера» и другие книги и среди них — так называемого Пантли Каррера,[55] а также еще один светский песенник, заглавие которого я запамятовал. Впрочем, обыкновенно я не скоро забывал прочитанное. И мое беспокойство заметно возрастало от всего этого, как ни старался я разными способами рассеяться. И самым печальным было то, что ни разу не набрался я смелости открыть пастору или хотя бы отцу даже малую толику своих забот.

XXIII

НАСТАВНИК

(1752 г.)

Подчас меня весьма удивляло то, что думали мой отец или пастор о том или ином изречении Библии, о той или иной книжке. Пастор нередко навещал нас, даже в зимнее время, когда ему случалось порою и в снегу увязнуть.

Тут я с большим вниманием вслушивался в разговоры и заметил вскоре, что собеседники придерживались большей частью далеко не единого мнения. Сперва казалось мне немыслимым, как это мой батюшка осмеливается возражать пастору! Но, с другой стороны, думалось: ведь мой отец, да еще в компании с «Беглым патером», не могут быть глупцами, и доводы свои они черпают, как и пастор, из той же самой Библии. Так и металась моя душа во все стороны, пока я не забывался и не увлекался другими фантазиями.

Между тем в том же году меня отправили к этому пастору, Генриху Нефу[56] из Цюриха, для наставления перед принятием святого причастия. Он обучал меня очень хорошо и основательно, и я от всей души полюбил его. Часто я долгими часами пересказывал отцу все то, о чем он беседовал со мною; мне казалось, что и отца это должно трогать так же, как трогало меня. Иногда, чтобы меня успокоить, он выражал нечто подобное. Но я хорошо видел, что это ему не совсем по сердцу, хотя и было заметно, что вообще-то ему нравятся мои чувства и мое прилежание. Потом этот Генрих Неф стал пастором в Хумбрехтиконе на Цюрихском озере,[57] а впоследствии перебрался еще ближе к Цюриху. Но и по сей день моя любовь к нему не остыла. Сотни раз с трогательным чувством возвращаюсь я в душе к этому доброму человеку с его благомыслием и рвением, вспоминаю его полные любви наставления, которые лились из его благочестивых уст и которые сердце мое, тогда несомненно мягкое и доступное всему доброму, впитывало так жадно.

XXIV

НОВЫЕ ПРИЯТЕЛИ

Собственно говоря, в маленьком Кринау, в вышеупомянутом 1752 году, у пастора в обучении был кроме меня еще только один мальчуган. Звали его Г.Б. и был он огненно-рыжим увальнем. Когда учитель задавал ему какой-нибудь вопрос, парень неизменно обращал ухо ко мне, чтобы я подсказал ему ответ. Хоть сто раз ему повторяй, он сто раз позабудет. В день святого причастия, когда нас представили общине, он и вовсе замолк. Поэтому пришлось мне одному отвечать почти на все вопросы, с двух до пяти часов.

Годом раньше состоял в обучении другой мальчик — И. В., который назубок знал Библию и Катехизис.[58] С ним-то я и свел знакомство в это время. И хотя он был нехорош собой, — оспа потрудилась над ним как следует, — но, вообще-то, мальчик он был просто золото. Отец у него был любителем поговорить и много чего ему порассказал, однако не считался хорошим человеком и был известен как заведомый лгун. Он часами мог вам рассказывать о самых невероятных вещах, каких и на свете-то сроду не бывало. Имя его обратилось у нас в пословицу, и когда кто-то заявит что-нибудь невероятное, то говорили: «Вот так В. — враль!»

Малыш И. не унаследовал никаких грехов своего отца и менее всего — лживость. Все любили его. Для меня он был светом в окошке. Мы стали обмениваться записками о разных разностях, писали друг для друга загадки или стихи из Библии, не указывая, из какого места они взяты; каждому из нас надо было потом самому порыться в книге. Часто это было трудным, почти невыполнимым делом, в особенности — в «Псалмах» и «Пророках»,[59] где стихи по большей части удивительно кратки, и многие звучат почти одинаково. Иногда мы описывали друг другу всех тех животных, которые нам больше всего нравились, а то и различные блюда, которые мы считали самыми вкусными, и еще — одежды, ткани и цвета их, которые были нам приятнее всего, и т.п. И каждый из нас старался превзойти другого в красоте выражений. Бывало, едва могу дождаться, пока придет от моего В. такое письмецо. По письмам он был мне еще милей, чем даже в своем живом обличье. Так продолжалось много времени и до тех пор, пока один бессовестный сосед не принялся болтать про него всякую дрянь. И хотя я в это не поверил, симпатия моя к нему убавилась (все-таки это — удивительное дело!) с того самого мгновения. Через пару лет после всего этого (и, может быть, к счастью для нас обоих) он тяжело заболел и умер.

У другого нашего соседа — Г. — тоже были дети моего возраста. Но с ними дело не сладилось; для меня они были слишком уж бойкими, обо всем выспрашивали и всюду совали свой нос.

Около этого времени мой сосед Иогли продал мне тайком за три крейцера[60] курительную трубку и научил меня пускать дым. Долго был я вынужден заниматься этим скрытно, пока однажды зубная боль не дала мне повод продолжить это занятие в открытую. И — вот глупец! — я немало этим гордился.

XXV

ТОГДАШНИЕ СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА

Тем временем в нашем семействе стало восемь детей. Отец все глубже залезал в долги, так что порою не знал, на каком он свете. Мне ничего не говорилось, но с матушкой он часами держал тайный совет. Однажды донеслось и до меня несколько слов, и я кое-как уразумел наше положение.

Все это меня, впрочем, мало беспокоило; я легкомысленно витал в своем детском мире, предоставляя своим бедным родителям самим ломать голову над множеством несбыточных планов. Среди них один — путешествие в «землю обетованную»,[61] к моему глубокому огорчению, развеялся в дым. В конце концов, отец решился предоставить все свое добро на милость кредиторов. И вот однажды он созвал их всех и, с тоскою, но чистосердечно обрисовав им свое положение, попросил их ради всего святого вступить во владение домом и подворьем, скотом, инвентарем и посудой и, если потребуется, снять с него, с его жены и детей последнюю рубаху; он скажет только спасибо, если они освободят его от непосильной ноши.

Большинство из них (и даже те, кто приступал к отцу с самыми жесткими требованиями) были поражены этими словами. Вникнув в расход и приход, они вывели итог, что дела обстоят далеко не так плохо, как они раньше полагали. И они ответили отцу в один голос, что ему не следует так убиваться, что надо набраться мужества, смело бороться с судьбой и вести свое хозяйство с прежним усердием, а они охотно подождут, да еще будут от души готовы поддержать его советом и иной помощью; у него-де полон дом здоровых ребятишек, которые растут день ото дня и скоро смогут стать ему подспорьем; иначе куда ему податься в этом мире со всею этой несчастною оравой и проч, и проч.

Однако отец мой все время перебивал их добрые и сострадательные речи:

— Нет, нет, ради Бога! Снимите с меня это проклятое бремя, а то жизнь мне совсем опостылела! Уж тринадцать лет как я все жду, что дела мои поправятся, — и все без толку. Словом, с этим хозяйством нет мне ни счастья, ни удачи. Соленым потом и бессонными ночами платил я лишь за то, чтобы все глубже залезать в долги. Чего я только ни затевал, но сколько ни мучил себя прикидками да урезками, голодом да нуждою, трудом до кровавых мозолей — ничего мне, как видите, не помогло. Особенно неудачлив я был в скотоводстве. Ежели продавал своих коров, для того чтобы можно было пустить с торгов и сено и так заплатить налоги, то вместе со всем семейством, которое, кроме как за труд по хозяйству, не могло заработать и крейцера, мы оставались без пропитания, пока не пущу тотчас же на еду половину выручки. С самого начала пришлось нанимать поденщиков, брать в долг и перебиваться из кулька в рогожку. Так и дошел до того, что руки опустились. И вот, Бога ради, перед вами все мое добро. Берите, что хотите, и отпустите меня с миром на все четыре стороны. С моими старшими авось удастся мне заработать для всех нас на кусок хлеба. И кто знает, какую будущность уготовил нам Господь наш милосердный!

После того как кредиторы убедились до конца, что ничего с моим отцом не поделаешь, они забрали Дрейшлатт со всем хозяйством в совместное владение, назначили управляющего и, сделав новый пересчет, снова пришли к выводу, что никаких особенно больших убытков не усматривается. Поэтому они не только вернули бедному моему батюшке все домашнее имущество, челнок и станок,[62] но и попросили его оставаться во владении участком, пока не найдется покупатель, и обрабатывать его за более низкую аренду. Хозяйство же состояло из вместительного дома с достаточным запасом дров, из огороженного выгона на восемь коров, из огорода и поля для разных посевов в меру наших сил и возможностей.

И опять отец почувствовал себя на седьмом небе. Но что особенно радовало его, так это то, что прежние его заимодавцы были еще довольнее, чем он, и с этой самой минуты ни один из них при виде его уже больше ни разу не скорчил мрачной физиономии.

Год прошел довольно благополучно, и нам удалось кроме обычной работы по хозяйству выкроить еще часть времени для селитряного дела, которое и мне пришлось изучить, когда у отца однажды разболелась нога и он всерьез был вынужден слечь. В конце концов, господину доктору Мюллеру из Шоматтена[63] удалось вылечить отца, что он сделал не только совсем бесплатно, но и сам еще подарил нам деньги. Небеса воздадут ему за это сторицей.

Тем временем объявился покупатель на Дрейшлатт. В сущности, мы все были рады покинуть эту глушь; а я — больше всех, потому что надеялся на то, что теперь и вовсе придет конец тяжкому труду. Как я обманулся — будет видно далее.

XXVI

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В ШТЕЙГ ПОД ВАТТВИЛЕМ

(1754 г.)

И вот, в середине марта этого года, двинулись мы со всеми пожитками прочь из Дрейшлатта, послав этому дикому месту наше последнее «Прощай навек!» Там лежал еще снег в клафтер глубиной. Не могло быть и речи о том, чтобы воспользоваться быком или лошадью. Пришлось нам самим тащить за собою сани с домашним скарбом и младшими детьми. Свои сани я волок, как конь, так что свалился наконец почти бездыханным. Но желание поменять место нашего жительства, пожить наконец-то в долине, в деревне, среди людей, скрашивало мне трудную дорогу.

Мы прибыли. Здесь и есть, должно быть, настоящий Ханаан, подумалось мне, так как из-под снега уже выглядывала трава. На маленьком клочке земли, сданном нам в аренду, росло много больших деревьев, а среди них бежал приятный ручеек. В саду я приметил сливу-мирабель.[64] От дома открывался красивый вид на верхнюю часть долины. В остальном, однако, это была темная, вся черная от копоти, изъеденная жучком хижина! Полы и ступени всюду прогнили; во всех комнатках неимоверная грязь и вонь. Но это было бы еще ничего, если бы в доме не обитала живая его принадлежность — отвратительный нищий, который напивался, как только соберет у церкви гроши и купит на них вина. Напившись, он раздевался и в чем мать родила скакал по дому и свистел. Стоило нам сказать хоть слово ему в укор, он принимался ругаться и вопить, как одержимый. За это он, правда, получал, и не раз, ремнем из бычьей кожи, но делался от этого только еще злее. Это чудовище, помимо всего прочего, было очень неравнодушно к мальчишкам и пыталось — фу, меня еще и сейчас передергивает! — и меня схватить. Мне было это все внове, и я рассказал отцу, не упомянув, впрочем, о приставаниях. Отец и растолковал мне, где собака зарыта. И с этих пор я чувствовал к этому скоту такое отвращение, что каждая жилка у меня дрожит, едва я его завижу.

XXVII

ИСПЫТАНИЕ ГОСПОДНЕ

Через несколько дней после нашего переселения напала на меня жестокая лихорадка. Явилась ли причиною несчастья внезапная смена свежего горного воздуха на воздух низины или же нечистота жилища, или болезнь угнездилась в моем теле еще раньше, или, наконец, она была вызвана чувством омерзения по отношению к гадкому страшилищу — не ведаю. Одно знаю, что до этого времени никакими немощами никогда не страдал, разве что голова слегка поболит или зубы.

Призвали славного доктора Мюллера; он распорядился пустить мне дважды кровь, но с первого же взгляда на меня высказал сомнение в том, что я выкарабкаюсь. На третий день мне показалось, что конец мой предрешен, ибо бедная моя голова грозила расколоться от боли. Я метался, стонал, извивался ужом и испытывал адский страх: смерть и вечность представлялись мне чем-то ужасающим. Перед отцом, который от меня почти не отходил и часто оставался один у моей постели, я покаялся в одно из таких мгновений во всем, что лежало у меня на душе; особенно это касалось упомянутого злодея, который меня изрядно перепугал. Добрый мой батюшка ужаснулся и стал выспрашивать у меня, не творил ли я с этим скотом чего-нибудь дурного.

— Нет, конечно, нет, отец! — отвечал я, всхлипывая. — Однако злодей все время меня уговаривал, а я тебе этого не сказал. Вот это, боюсь я, и есть великий грех.

— Успокойся, сынок! — заверил меня отец. — Положись в душе на Бога. Он милосерд и простит тебе твои прегрешения.

Одного этого слова утешения хватило, чтобы вдохнуть в меня новую жизнь. О, как горячо клялся я себе стать с этого момента совсем другим человеком, коль скоро мне суждено и далее пребывать на сей земле. Правда, болезнь не раз еще возвращалась: однажды я пролежал целые сутки без сознания, но это был уже кризис. Очнувшись, я снова почувствовал боль, но уже не такую сильную, а самое главное — тяжкие, пугающие мысли совершенно исчезли. Доктор начал обретать надежду, да и я — не менее того. Короче говоря, пошли дни постепенного выздоровления, пока я (вечное благодарение Господу Богу и мудрому моему доктору!), через несколько недель, не стал на ноги окончательно.

Однако тот скотоподобный человечишко, который обретался в нашем доме и которого мы были вынуждены терпеть, стал мне еще отвратительней, чем прежде. Меня и всех моих братьев и сестер он осыпал самыми мерзкими ругательствами. Во время моей болезни он нередко говорил мне прямо в лицо, что я выродок и притворщик, а вовсе не больной и что надо бы вместо лекарств прописать мне розог, и тому подобное.

Я изо всех сил умолял отца сбыть эту тварь с нашей шеи, иначе мне никогда в жизни не выздороветь. Однако это было невозможно: так просто никто не собирался освобождать нас от нее.[65] Когда же нам и вовсе становилось невмоготу, мы отделывали ее, как я уже сказал, плетью. Но по прошествии времени никто уже не хотел браться за это дело, поскольку все опасались этой твари, как злого духа. Добрым словом еще как-то удавалось ее пронять. Но что мне казалось жесточайшим испытанием, так это субботние вечера, которые мне и моим сестрам и братьям приходилось проводить в обществе этого скота за чесанием или прядением хлопка. И как только наступило лето, я стал спасаться тем, что делал свою работу, если позволяла погода, на открытом воздухе.

XXVIII

ПОДЕНЩИК

— Возблагодари Создателя! — сказал мне отец однажды. — Он внял твоему гласу и одарил тебя жизнью заново. Хотя, должен признаться, я думал по-другому, чем ты, Ули, и не считал бы тебя несчастным, если бы ты покинул этот мир. Ибо, ах! — большие детки — большие бедки! Дом наш битком набит. И нет у меня никаких средств. И ни один из вас еще не умеет добывать себе хлеб насущный. Ты — самый старший. За что бы тебе приняться? Сидеть в комнате да возиться с хлопком ты, я вижу, никак не расположен. Придется тебе податься в поденщики.

— Как скажешь, батюшка! — отвечал я. — По мне так лишь бы не торчать за печкою!

Мы быстро пришли к соглашению. Тогдашний служитель при замке[66] Вейбель К. взял меня в работники. После болезни я был еще довольно слаб. Но хозяин, человек рассудительный и неизменно благодушный, проявлял ко мне полное снисхождение, тем более что у него имелись и свои мальчишки такого же помола.

Большую часть времени он отсутствовал по делам своей должности; в это время, правда, все шло через пень-колоду. Платил он мне самую малость, а хозяйка его часто не давала нам роздыха почти до десяти часов вечера. Работали мы много, но и кормили нас самым наилучшим образом. По временам мы приносили в подарок хозяину дичь — птицу или рыбу. Это ему очень нравилось.

Как-то раз мы раздобыли целое гнездо с вороньим выводком. Супруга приготовила из воронят аппетитное блюдо для хозяина. С огромным удовольствием он уничтожил всех птичек до единой. Но вдруг у него в желудке разразилась буря. Вскочив со стула, бледный, как смерть, стал он бегать по комнате взад и вперед, а там валялись еще на полу ножки и перышки. Немного погодя он зарычал на нас, мальчишек, с комическим гневом:

— А ну-ка, уберите с глаз моих долой всю эту падаль, а не то я выблюю на вас, разрази меня гром, всю вашу дичь. Попробовал я этих черных выродков один раз, — и с меня хватит!

Затем этот весельчак улегся в постель, пропотел как следует, и все прошло.

Мой брат Якоб[67] в это время также нанялся в работники. Младшие же, в часы свободные от школы, были вынуждены заниматься прядением. Из них один — Георг[68] был особенным сорванцом. Бывало, думают, что он сидит за своей самопрялкой,[69] а он — уже на дереве или на крыше и дразнится оттуда:

— Ку-ку!

— Ах, ты, лентяй ты этакий! — сердится на него матушка, увидев его снизу. А он в ответ:

— Спущусь, только если бить не станешь. А то заберусь от тебя на самое небо!

Что тут поделаешь! Так и заканчивается все веселым смехом.

XXIX

КАК! УЖЕ ФАНТАЗИИ В ГОЛОВЕ?

А почему бы и нет! Уж если вступаешь в свой двадцатый год, то должен знать, что человеки подразделяются на два пола.

У Вейбеля была премиленькая дочка, пугливая, однако, как зайчик. Едва завижу ее, чувствую радость, но не могу понять — отчего. Через несколько лет она вышла замуж за какого-то проходимца, который наградил ее кучей ребятишек и в конце концов дал, подлец, тягу из наших краев. Бедняжка!

А еще у нашего соседа Ули была падчерица Анхен;[70] я встречал ее каждое воскресенье. И всякий раз ныло у меня сердце. И опять не знал я — в чем дело. Наверное, думал я, потому, что она такая красавица. Ничего иного мне и в голову не могло прийти.

По воскресным дням, ближе к вечеру, мы устраивали — молодых парней было вдосталь — хороводы, цепочку, вари-овес, прятанье башмака и прочее.[71] Я попал в какой-то новый для меня мир; не то, что в безлюдном Дрейшлатте. И вот я замечаю, что Анхен, пожалуй, ко мне благосклонна, но соображаю, что у нее, конечно же, имеются уже ухажеры. А тут как-то матушка моя не утерпела да и скажи мне, не без некоторой гордости, что я понравился Анхен. Эта новость пробежала огнем по всем моим жилочкам. До той поры я считал, что родители не позволят, чтобы я, такой еще недоросток, заводил знакомство с чужими девицами. Но теперь (как опасно вводить людей в заблуждение опрометчивым словом!) из матушкиных речей я ясно уразумел, что могу отважиться на нечто подобное. И хотя я ничего не предпринимал, но тем больше радовался в душе, что двери в веселый мир юности отныне мне открыты.

С этого времени, разумеется, при любой возможности я старался посылать Анхен самые красноречивые взгляды; однако на то, чтобы найти для нее какие-нибудь слова о любви, — на такое я, кажется, не отважился бы за все сокровища мира.

Однажды мне позволили сходить на масленичную ярмарку. Перед этим я долго ломал голову над тем, не позвать ли ее в кабачок при ратуше на стаканчик вина. Но это представлялось мне пределом отваги.

В кабачке я увидал ее среди танцующих. Думаю, что даже у Ирода так не билось сердце при виде пляшущей дочери Иродиады![72] Ах, какая красивая, тоненькая, славная девчоночка в своем очаровательном цюрхбитлерском наряде![73] Как мило золотые косы обрамляют ее личико!

Я пристроился в уголке, чтобы незаметно наслаждаться видом ее. Себе я говорил:

— Нет, никогда в жизни не видать тебе, недотепа, такого счастья, не станет твоим это создание! Слишком, слишком уж она для тебя хороша! Сто парней, да и получше тебя, уведут ее с собой — ты и оглянуться не успеешь.

Так продолжал я рассуждать, как вдруг Анхен, приметившая меня и мою робость, думаю, уже некоторое время назад, приблизилась ко мне, дружески взяла за руку и сказала:

— Ули, пройдись со мною разок по кругу!

Покраснев до ушей, я отвечал:

— Не могу, Анхен, никак не могу!

— Ну, тогда заплати хоть за стопочку, — проговорила она тогда в насмешку или серьезно — уж не знаю.

— Ты это не всерьез, вертушка,— сказал я в ответ.

А она:

— Клянусь душою, всерьез!

Я побледнел:

— Клянусь душою, Анхен, сегодня я не могу! В другой раз. Право же, я бы всем сердцем, да нельзя!

Этот ответ, наверное, ее слегка обидел; однако она не подала вида, равнодушно повернулась и занялась своими делами. И мне оставалось сделать то же самое, — послонявшись еще сколько-то времени по углам, я отправился наконец, как и все прочие, восвояси.

Не сомневаюсь — Анхен обратила на меня свое внимание. Однажды, неподалеку от деревни, она догнала меня.

— Ули, а Ули! Вот мы и одни. Пошли к Зеппу, закажи для меня стопочку!

— Как хочешь, — ответил я.

Несколько минут мы шли по дороге молча.

— Анхен, Анхен! — начал я говорить. — Должен откровенно признаться тебе, что денег у меня нету. Батюшка дает мне на расходы не больше, чем на кружку пива, да и те я уже потратил в городе. Поверь, я бы всем сердцем, а после проводил бы тебя до дома! Эх! Но от отца мне бы тогда все равно досталось. Право же, Анхен, все это для меня впервые. Никогда еще не осмеливался я пригласить девушку на стаканчик вина. А сейчас мне так хотелось бы этого — и как раз пригласить именно тебя, больше, чем какую-либо другую в целом свете. Но умоляю — поверь, — не могу я этого, нельзя мне. Потом смогу, право же. Погоди немножко, пока я смогу и пока деньги у меня будут.

— Брось, дурачок! — возразила Анхен. — Твой отец ни слова не скажет, а с матушкой я сама как-нибудь разберусь: уж я-то знаю, куда ветер дует. Деньги? Что мне деньги! Не в вине дело и не в деньгах! Погляди-ка (она сунула руку в свой кошелек), тебе тут с лихвой хватит, я думаю, заплатить, как по обычаю положено. Мне все равно — кто платит, я и сама заплатила бы за тебя, если бы это позволялось.

Так-то вот! Я стоял столбом и таял, словно масло на солнышке. Потом я протянул Анхен руку, млея и дрожа, и мы так и прошествовали по деревне к «Ангелу». Туман и тьма стояли у меня перед глазами, когда мы ступили на порог кабачка; народу за столами было много, и каждый, хотя бы на миг, скользнул по нам взглядом. А мне подумалось опять, что ни на небе, ни на земле нет того счастливее, с кем рядом идет такая красивая девушка.

Мы выпили нашу порцию ни быстро, ни медленно. Почти не поболтали друг с другом, — наверное, по моей вине. В восторге, опьяненный вином и влюбленностью, но притом и весь в страхе, проводил я красавицу до самых дверей ее дома. Не поцеловать ли ее? Не ступить ли через порог? Я дал себе клятву — нет! Побежал прямиком домой, тихонько забрался в постель и подумал: «Нынче твой сон будет глубже и слаще, чем когда-либо раньше в твоей жизни!»

Но как я обманулся! Сна не было и в помине. Тысячи причудливых образов проносились в моей голове и заставляли меня вертеться с боку на бок на моем ложе. Больше всего проклинал я, однако, свои детские глупость и страх. «О, небесное создание, милая девочка! — думал я тогда. — Надо было мне быть находчивее, а я...? Ах, до чего жжет меня огонь в груди — и я сам во всем виноват. Эх, я, заяц трусливый! И не поцеловать такую милашечку, не сжать ее в своих объятиях! Ну, может ли Анхен полюбить такого дурня, такого недотепу? Нет, нет! Вот вскочить бы теперь да помчаться к ее дому, да стукнуть в двери, да позвать: „Анхен, Анхен, миленькая Анхен! Пробудись, я хочу ответить тебе! Ах, я дубина, ах, осел! Прости меня, пожалуйста! Впредь я стану умней и, конечно, докажу тебе, как я тебя люблю! Душенька моя! Прошу тебя, люби меня и не покидай меня. Я исправлюсь, ведь я еще молод, — а если я чего-то не умею, то я выучусь” и т.п.». Так первая любовь лишила меня разума, как и многих других.

XXX

КАК ЭТО БЫВАЕТ

Наутро, едва рассвело, я поспешил к дому Анхен... Да, надо было бы мне так поступить, но все дело-то в том, что этого как раз и не произошло. Ибо мне было перед нею так стыдно, что мое сердце разрывалось от боли, стыдно мне было до глубины души и перед этими стенами, и перед солнцем и месяцем, перед каждым кустом стыдно мне было, что я таким дураком вчера держался. Единственным моим оправданием могла быть только такая мысль: «Есть ведь особенные правила обхождения с девицами, а я правил этих не знаю. Никто мне их не объяснил, а у меня самого смелости не хватило расспросить о них кого-нибудь. А теперь (тут сердце у меня снова зашлось) никогда, никогда ты не осмелишься показаться Анхен на глаза; беги-ка ты лучше прочь от красотки или уж оставь себе одну только тайную радость видеть ее украдкою».

Тем временем я познакомился с несколькими соседскими парнями, у которых также имелись зазнобы, — все это с целью как-нибудь ненароком разузнать у них о том, как же надо обращаться с этими миловидными существами и что делать для того, чтобы им полюбиться. Как-то раз я крепко взял свое сердце в руки и решился спросить их об этом. Они подняли меня на смех и стали нести такую невероятную чушь, что у меня голова и вовсе кругом пошла.

К этому времени моя любовная история, которую мне хотелось бы скрыть даже от самого себя, сделалась известной всей округе. Все соседи, и женщины в особенности, пялили на меня глаза, где меня ни встретят, как на чудо какое-то.

— Ну и ну, Ули! — поговаривали они в том смысле, что вот, мол, «и у тебя износилась детская обувка».

Моим родителям все это тоже стало известно. Матушка только усмехалась, так как Анхен ей нравилась. Но отец стал глядеть на меня еще суровее, хотя и не проронил ни слова, как будто предвидя все мои грядущие прегрешения. Это меня обескуражило еще больше. Я бродил, как тень, и то и дело давал себе зарок никогда больше, ни краешком глаза не смотреть на Анхен. Мои крестьянские приятели быстро раскусили, откуда ветер дует, и высмеивали меня.

Однажды вечером Анхен загородила мне дорогу, да так, что и убежать было невозможно. Я остановился как вкопанный.

— Ули! — сказала она. — Загляни-ка сегодня попозже ко мне ненадолго, надо нам поговорить. Скажи, придешь?

— Не знаю, — пробормотал я.

— Да что уж там, приходи! Мне позарез нужно поговорить с тобою. Ну, скажи же, обещай!

— Ладно, ладно, обещаю, если удастся!

И мы расстались.

Со всех ног кинулся я домой. «Боже, думал я, что это значит? Неужто милая Анхен еще может относиться ко мне по-доброму? Можно ли мне, должен ли я...? Конечно, я могу, конечно, пойду». И тут, — сам не знаю, по простоте ли душевной или из осмотрительности, — пришло мне в голову посоветоваться с матушкой.

— Ну, что ж, иди, — сказала она. — После ужина я помогу тебе уйти потихоньку, так, чтобы не узнала ни одна душа.

А мне только того и надо было.

Сказано — сделано. Я отправился и нашел у них в доме Анхен, ее мать и ее отчима (они содержали кабачок), больше не было никого.

Я заказал себе чарку водки, чтобы чем-нибудь занять время, пока старики не уйдут спать, потому что я не знал, о чем с ними разговаривать. Из одного только страха я уселся подальше от Анхен и поэтому едва мог дождаться, чтобы ее родители отправились на покой. Наконец это произошло. И тут милочку мою словно прорвало, и было мне приятно и вместе с тем грустно слушать, как она сыплет упрек за упреком, обвиняя меня в том, что у меня холодное сердце, и высказывая мне прямо в глаза все, что она за это время услышала обо мне. Собравшись с духом, я стал защищаться, как только мог, и сам выложил ей напрямик все сплетни, какие о ней люди распускают и за кого ее принимают. О своих же размышлениях я не проронил ни слова.

— Ну, и что! — сказала она. — Какое мне дело до того, что болтают люди! Я сама лучше знаю, какая я, а от тебя я ожидала немножко больше ума. Да ладно, все это чушь и мне наплевать!

Пока шла эта наша перепалка, выпитая водочка слегка ударила мне в голову, и я отважился чуть-чуть придвинуться к девушке, ибо в душе моей зародились, пожалуй, не вполне благонамеренные, но очень привлекательные мысли. Я настолько осмелел, что попытался пустить в ход выученные мною неуклюжие приемы самой грубой ласки. Но она холодно отвела мои руки и сказала:

— Подождешь! И кто тебя только выучил этому! И т.п.

Потом она некоторое время молчала, задумчиво глядя на свечу, а я, сидя от нее на добрый клафтер, глядел на ее личико: ах, пара ее синих глазок, русые ее локоны, миленький носик, живые губки, нежно-розовые щечки, резные ушки, белоснежная шейка — в жизни своей не видел я ничего лучше, и никакому небесному живописцу не нарисовать ничего прекраснее. «Вот если бы, подумал я, поцеловать ее в сладкие губки хоть один-единственный раз. Но нет, сам же я опять и — ах! — теперь уж, конечно, навек лишил себя этого».

Словом, недолго думая, стал я прощаться. Совсем холодно она ответила:

— Прощай!

А я опять говорю:

— Всего доброго, Анхен!

А в сердце своем: «Всего доброго тебе навсегда, сердечко мое ненаглядное!» И позабыть ее все равно никак не мог. В церкви я смотрел больше на нее, чем на пастора, и как только встречу ее, сердце мое млеет.

Как-то, воскресным вечером, я заметил, что Анхен отправилась домой в сопровождении портновского подмастерья. Как бешено закипела вдруг моя кровь, какая буря поднялась во всех уголках души моей! Едва помня себя, я ринулся за ними вслед. Я был готов задушить этого портняжку, однако повелительный взгляд Анхен остановил меня. Зато потом я бросал ей горькие упреки в этом ее поступке и произносил целые речи о шелудивом портновском сословии и о его замашках. Но при всем этом понимал: что упало — то пропало. Однако Анна, как можно было бы легко догадаться, не была ни в чем передо мной виновата.

XXXI

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЮБОВНОЙ ИСТОРИИ, А ТАКЖЕ ЕЩЕ КОЕ-ЧТО

Если вам угодно, дети мои, друзья, читатели — да кто бы вы ни были, — назовите меня глупцом! Но какое это блаженство, невыразимое блаженство — возвращаться в памяти к светлым дням невинности, видеть перед собой все эти события и вновь ощущать те прекрасные мгновения, в которые ты... жил. Мне кажется, что как только я начинаю думать об этих вещах, я снова становлюсь молодым. Все это предстает передо мной так живо, как это было тогда, как я это чувствовал тогда; я ощущаю каждый самый краткий сладкий миг, проведенный мною с Анхен, могу рассказать о каждом шаге, сделанном мной рядом с нею. Извините меня и переверните страницу, если вам противно это читать.

Отчим у Анхен был легкомысленным кабатчиком. Ему было все равно — кто к нему ходит и кто у него пьет. Так что в скором времени я был опять на хорошем счету за столом у его дочки, и мне то и дело удавалось посидеть с четверть часика с нею наедине. Моему же отцу это отнюдь не нравилось. Он сурово попрекал меня, но ничего не помогало — слишком уж Анхен мне приглянулась.

Отец подчас страшно ругал это проклятое пьяное гнездо, а Анну считал гулящей девкой. И все же — Бог свидетель! — она ею не была, — по крайней мере в те времена, это самая порядочная, самая сердечная девушка, какую мне когда-либо довелось обнимать, почти моего роста, стройная и ладная фигуркой, так что любо-дорого было на нее глядеть.

Правда, болтать любила она, как сорока. Голосок же ее пел флейтою. Всегда-то она была весела и бодра, бойка и подвижна, и, наверное, из-за этого какой-нибудь ворчун мог о ней плохо подумать. Если бы не матушкины уговоры, мой отец не раз постарался бы собственноручно проучить ее хворостиной.

Так миновало лето. Птицы, которых я слушал с восторгом каждое утро, никогда не пели для меня так звонко. Под осень мы перебрались на пороховую мельницу, поскольку господин амман[74] X. нанял тогда моего отца в пороховщики. Мастер, К. Гассер, выписанный из Берна, стал обучать нас этому ремеслу с азов, так что через пару недель мы уразумели все до тонкости.

Кроме того, батюшка мой был доволен тем, что сумел удалить меня на изрядное расстояние от Анхен. Да и сам я долго старался преодолеть себя, — как вдруг эта милая девушка возьми да и появись в нашем жилище.

Я очень перепугался и все ждал, что вот-вот грянет гром. Пока она была у нас, отцовские брови оставались сурово насупленными. Он гневно сопел и не произносил ни слова. Легко было заметить, что он только и ждет от нее хоть какого-нибудь обидного слова. О, как жалко мне было бедную девушку! Если бы только отец познакомился с ней так же, как я, он, конечно же, принял бы ее совсем по-другому.

Под вечер я проводил ее домой. И по-прежнему оставался я юным простачком. А она дразнила меня еще лукавей, чем когда-либо, — да и как было ей не дразнить меня!

Зато наутро началась батюшкина проповедь: и это он заметил у Анхен дурное, и то, — или, может быть, хотелось ему заметить, — и то он услыхал от нее, и это, — или, может быть, ему послышалось, — все пригодилось для грозного нравственного поучения. Не поскупился он и на обидные прозвища. Короче говоря, было пущено в ход все per se,[75] что только могло унизить Анхен в моих глазах. И смотрите-ка, хотя эта девушка и была мне мила, все-таки я решил отныне не иметь больше с ней дела, так как едва ли отец когда-нибудь позволит мне ухаживать за нею, да и свои кровные пришлось бы на нее тратить.

Правду сказать, к чести Анхен, она никогда не тянула из меня деньги, и даже если я заплачу сам, бывало, за стаканчик вина для нее, она иногда потом незаметно сунет мне потраченное.

Как-то раз я сказал батюшке:

— Не стану больше ходить к Анне — обещаю тебе.

— Это меня радует, — отвечал он, — и ты не пожалеешь о том, что так поступил. Я ведь тебе, Ули, только добра желаю. Лишь бы ты уши не развешивал. Ты еще очень молод и успеешь еще вовремя поймать свое счастье. Дорога твоя идет теперь больше в гору, чем под гору. Таких девиц еще много встретишь, когда поедешь не на ярмарку, а с ярмарки. Соблюдай себя, молись и трудись да неси в дом, тогда и станешь бравым парнем и уважаемым человеком. И могу поручиться, что со временем найдешь деревенскую девушку себе под пару. А я тебя пока не оставлю своими заботами и т.д. и т.п.

Так прошла зима. Свое слово я держал плоховато и все старался повидать Анхен, как только появлялась возможность сделать это тайком.

Со дня святого Галла[76] вплоть до марта мы порохом не занимались. И мне приходилось зарабатывать свой хлеб чесаньем хлопка, а остальным детям в семье — пряденьем. Отец трудился по дому, а вечерами читал нам вслух из Давида Голлатца, из Бёма и из «Почти-христианина» Мида[77] самые назидательные места, объясняя то, что казалось ему непонятным для нас. Впрочем, делал он это не всегда наилучшим образом. Я читал и самостоятельно. Но мысли мои чаще всего обитали не в книге и витали далеко.

XXXII

ЧТО ЕЩЕ ТОГДА СЛУЧИЛОСЬ

(1755 г.)

Следующей весною пошли разговоры: куда пристроить всю эту ораву мальцов? Якоба и Иорга[78] определили в пороховщики, а меня — варить селитру.

Для этого занятия отец дал мне в помощники Ули М., неотесанного, но чистосердечного и честного парня, который прежде служил в солдатах, а ремеслу выучился у своего отца, варившего селитру до самой смерти и закончившего жизнь довольно жалким образом, упав в котел с кипящею селитрой.

И вот мы, два Ули, принялись в марте 1755 года в Шаматтене за свое ремесло. За работой мы всегда вели разные разговоры, которые М. все время как-то ненароком и, как я потом узнал, — с умыслом и даже, может быть, по подсказке моего отца умудрялся сворачивать прямиком на жениховство и до того дошел, что подыскал мне в невесты некую весьма уже перезрелую девицу, каковая тотчас же весьма приглянулась моим родителям, в особенности батюшке, как раз по причине своего солидного возраста и такового же нрава.

Ради их спокойствия сводил я эту Урзель (так ее звали) пару раз в кабачок. Мой Ули не уставал нахваливать это Исавово личико,[79] которое сам он, по его собственному заверению, целовал-миловал уже десять лет тому назад. Само собой разумеется, что я находил в ней мало привлекательного. Каждый час, проведенный с нею, казался мне сумерками, а попадалась она на моем пути часто — и чем чаще, тем было мне досаднее.

Вообще-то, одевалась она по-крестьянски чисто. Но если сравнивать Анхен с нею, то они были как день и ночь. И когда эта первая как-то застигла меня на улице, она проговорила с издевкой:

— Фу, Ули! Такая волосатая рожа, такая шершавая кожа, такая медвежья ножка! И на ружейный выстрел не подпущу я к себе того, кто вымажется в этой грязной луже! Ули, да от тебя воняет!

Это был удар в самое сердце. Я понимал, что Анхен права, но ее слова все-таки задели меня за живое. Тем не менее я проглотил обиду, деланно усмехнулся и ответил:

— Полно, полно, Анхен! Я тебе все потом объясню.

На том мы и разошлись.

Не прошло и суток, как я дал своей серенькой Урзель по всей форме решительную отставку. Она смотрела с тоской мне вслед и все восклицала за моей спиной:

— Неужели ничего нельзя поправить? Что же, разве я слишком стара для тебя или так уж некрасива? Подумай еще раз... (и прочее).

Однако — что решено, то решено.

В следующий праздник, когда Анхен была среди нас, она заметила, что я сижу над стопкою один. Она подошла ко мне с ласковым видом и пригласила вечером к себе. Полный восторга, побежал я к ней и скоро убедился, что мне опять очень рады, хотя лукавая девушка снова стала упрекать меня самым обидным образом в моем знакомстве с Урзель. Я рассказал ей во всех подробностях, как было дело. Казалось, она успокоилась. Это придало мне смелости. В первый раз я отважился на попытку прижать ее к своей груди и подарить ей поцелуй. Но тут — чтоб тебя! — я вдруг слышу:

— Так вот оно что! И кто тебя только научил такому! Наверняка — твоя старая метелка. Ступай, ступай, убирайся, да пойди окунись — сперва смой-ка с себя грязь.

А я на это:

— Ах, прошу тебя, радость моя, не сердись на меня. Я никогда не переставал любить тебя, и чем дольше тебя люблю, тем сильнее. Позволь мне поцеловать тебя, ну, хоть один разок!

А она:

— Ни за что! Ни за какие денежки! Прочь, прочь отправляйся к этой твоей дурехе, которая тебя наставляет!

Я:

— Ах, Анхен, золотко мое! Не упрямься! Ведь я уже давно люблю тебя всем сердцем и на всю жизнь, Господи Боже ты мой!

Она:

— Оставь меня, пожалуйста, в покое! Я сказала — нет! Ну, допустим, теперь — нет.

В конце концов, она все-таки милостиво улыбнулась и сказала:

— Тогда, когда опять придешь!

Однако я приходил к ней еще трижды, и всякий раз лукавая девчонка затевала со мною все ту же игру. Так вот и учат глупых парней уму-разуму эти хитрые создания. Наконец пробил и мой час:

— Анхен, Анхен! Дорогая моя Анхен! Ты не набралась еще решимости? Ведь я люблю тебя всей душою! Неужели мне нельзя ни разу поцеловать тебя в сладкие твои губки? Ведь ты позволишь мне это, не правда ли? Нет больше сил терпеть! Уж лучше мне совсем тебя не видеть.

Тут она нежно пожимает мне руку, но опять твердит:

— Обязательно — когда придешь в следующий раз!

Но терпение мое стало, видно, иссякать. Я повел себя грубо и дерзко. Она же, думаю, опасалась всяческих непристойностей; дразнить-то она меня дразнила, так, что любо-дорого поглядеть, но вдруг ее глазки наполнились слезами, и она вдруг стала тиха, словно голубка.

— Ну, вот, — произнесла она. — Право же, ты выдержал испытание. Надо было тебе искупить свой грех передо мною. Но наказывать тебя было мне еще тяжелей, чем тебе — терпеть, милый, славный мой Ухелин![80]

Она сказала все это с такой нежностью, что голосок ее и посейчас звенит в моих ушах, как далекое эхо серебряного колокольчика. «Ага, — подумалось мне тогда на миг, — теперь я проучу тебя, болтунья!» Но тотчас же придумал я кое-что получше: сжал любовь свою в крепких объятиях и покрыл ее нежное личико не менее чем тысячей поцелуев, от ушка до ушка, и Анхен ни один не оставила без ответа, да еще и готов я поручиться, что с ее стороны было даже больше огня, чем с моей. Так и пошло дальше — с нежностями, шуточками и болтовней — до самого рассвета. Лишь тогда воротился я домой, и казалось мне, что нет на всем Божьем свете никого значительнее и счастливее меня.

Но при всем том я хорошо чувствовал, что чего-то мне все еще недостает, однако — чего? Скоро, мне кажется, я разобрался, в чем было дело. О, если бы, если бы удалось мне безраздельно обладать моей Анхен, славной этой девчоночкой, назвать ее совсем, совсем моею, чтобы и я стал для нее «золотком» и «миленьким».

Что бы я ни делал, куда бы ни шел, все мои мысли были о ней. Каждую неделю она позволяла просидеть у нее всю ночь. Эта ночь пролетала, как одна минута, а остальные шесть дней казались мне шестью годами. О, часы блаженства! Мы вели сотни, тысячи любовных разговоров, наперебой стараясь превзойти друг друга в нежных словах, и каждое старое ли, новое ли прозвище награждалось новым поцелуем. Не люблю клясться — и не клянусь, но это были и впрямь не только блаженнейшие, но и поистине невиннейшие ночи в моей жизни!

И тем не менее — скрывать я этого не стану — слава об Анхен ходила не самая лучшая. Этим девушка была обязана несомненно своему вольному, болтливому язычку. Что до меня, то я всегда, и чем дальше, тем все больше, убеждался, что нашел в ней девушку самую честную, самую лучшую и самую благопристойную. Правду сказать, ни одной из разных тех хитростей, какими обычно соблазняют девиц, я не воспользовался, да и не знал я их, однако совершенно уверен, что против всех их она бы с честью устояла.

Так прошло незабвенное для меня лето 1755 года, словно неделя пролетела. И что ни день, я любил свою Анхен все сильнее. Все остальные девушки были мне противны, хотя по временам мне доводилось заводить знакомство с самыми завидными невестами нашего околотка. Между тем я усердно занимался варкой селитры — то в одиночку, то в компании с уже упоминавшимся вторым Ули, каковой не прекращал упорных усилий по навязыванью на мою голову самых невероятных невест. Однако — уф! — об этом теперь не могло быть и речи, тем более что ни о какой женитьбе мне еще и думать не позволялось.

XXXIII

НАЧАЛИСЬ ПУТЕШЕСТВИЯ

Дело было осенью. Однажды отец с моей помощью спиливал в лесу стройный бук. Нам помогал в этом деле некий Лауренц Аллер из Швельбрунна,[81] который изготовлял грабли и вилы; он и купил у нас потом лучшую часть дерева. Разговаривая о том о сем, добрались и до меня.

— Ай-ай-ай, Ганс! — сказал Лауренц. — Детишек у тебя куча-мала. Что ты собираешься с ними делать? Имения у тебя нету, а они ведь и ремесла-то никакого не знают. Жаль, что ты не посылаешь старших в люди. Там они наверняка нашли бы свою удачу. Глянь-ка, у Ганса Иоггели сынки каковы: они быстренько нашли себе заработок у французов в Бернском кантоне.[82] И года не прошло, как они заявились домой себя показать, нарядные что твои господа, в шляпах с золотым галуном. И ни за какие деньги тут больше не останутся.

— Эх! — отвечал отец. — Да мои-то парни слишком уж лопоухие и неумелые для этого. У Ганса Иоггели ребята с головой и обучены славно. Они умеют читать, писать, петь, на скрипке пилить. Рядом с ними мои — настоящие дурни, станут столбом и стоят, разинув рот.

— Боже тебя упаси! — возразил Лауренц. — Не говори так, Ганс! Я уверен, что их можно к делу пристроить, особливо старшего, парень он рослый, да ведь и читать-писать умеет и, уж конечно, не лыком шит, — по нему видно. Если его, черт побери, погонять хорошенько, будет из него толк. Только глаза разинешь! Ганс, я готов поручиться, что ровно через год, день в день, явится он сюда в сапогах и при шпорах, и денег у него куры не станут клевать, так что тебе будет честь и радость.

Пока все это говорилось, я стоял, раскрыв глаза и рот, и глядел отцу в лицо, а он — мне. И говорит:

— Ну, что ты, Ули, об этом думаешь?

Но прежде чем я успел ответить, Лауренц пустился разглагольствовать дальше:

— Да разрази меня гром! Если бы я был в твоих летах и имел бы полон рот таких белых зубов, как у тебя, то целый Токкенбург не удержал бы меня здесь всеми своими веревками и канатами.[83] Довелось и мне побродить по белу свету. Эх! Есть-таки земли обетованные, где деньги под ногами валяются, как сор. Всякое, знаешь ли, я там повидал, но был я дурак — дураком, а теперь поздно, старость все ближе, да еще и жена на шее. Хоть криком кричи, да что поделаешь!

— Все это хорошо, — вставил свое слово отец. — Однако не помешало бы ему какое-нибудь рекомендательное письмо или нашелся бы кто-нибудь, кто помог бы ему выплыть. Я ведь очень хотел бы пристроить получше всех своих детей, и чтобы каждому из них не упустить свое счастье. Но...

— Что еще за «но»? — перебил его Лауренц. — Я все беру на себя. Тебе, Ганс, это не будет стоить ни геллера.[84] И ручаюсь тебе, что пристрою твоего мальчишку так, что из него получится человек и даже господин. Я знаю уйму почтенных людей, которые могут осчастливить такого парня. Уж я подыщу для Ули самого наилучшего, так что он меня по гроб жизни будет благодарить.

Вопреки своему обыкновению, отец на этот раз поверил, не задумываясь, так как он вообще хорошо относился к этому Лауренцу. Что касается меня, то, — за исключением некоторых сердечных сомнений, о чем мы еще поговорим, — вопросов не было. Стоило только батюшке вслух произнести:

— Ну, как, Ули, хотелось бы тебе...?

Я тут же выпалил:

— Да!

Мой отец тем более был доволен, что таким способом он окончательно удалял меня от Анхен. Матушке, однако, все это совсем не нравилось. Но, как у нас говаривали, если уж этот Ганс из Небиса на что-нибудь решится, то его не остановят ни силы небесные, ни силы земные. Итак, мы условились о дне и часе, когда нам с Лауренцем пускаться в путь, причем больше ни одной душе не было сказано о том, чтобы не подымать ненужного шума, как пояснил мой провожатый.

XXXIV

ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ

«Прощай, мир сей![85] Отправляюсь в Тироль»,[86] так твердил я сам себе. С одной стороны, я был, конечно же, в полном восторге; мне казалось, что небеса сплошь увешаны скрипками и цимбалами[87] и что стоит только завести в кошельке письмецо с печатью, счастье мне обеспечено. Но с другой стороны, очень сильно огорчало меня то, что приходится мне покидать — нет, не родные места, а места, где живет моя милая. «Ах, если бы я мог забрать с собою свою Анхен!» — думалось мне в тысячный раз. А потом снова: «Эти пять, ну, разве что шесть лет пролетят быстро. Зато как же обрадуется милочка моя, когда я вернусь домой с почетом и при деньгах, словно какой-нибудь господин, или вызову ее к себе в обетованные края».

Итак, было решено 27-го сентября субботним вечером отправиться с Божьей помощью в дорогу.

— Пойдем под покровом сумерек, — сказал Лауренц, — а то станут здесь болтать невесть что, да и нет у меня времени в рабочие дни. Значит, будь готов. Надень кафтан поприличней — и все дела.

Утром в субботу все было у меня готово. Стали прощаться. Матушка и сестры то и дело принимались плакать и уже с полудня твердили мне «храни тебя Господь!», «пусть Бог тебя не оставит!» Отец, который тоже сильно загрустил, снабдил меня на дорогу кроме нескольких баценов еще и следующим советом:

— Ули! — сказал он. — Ты покидаешь отчий дом. Не знаю, куда занесет тебя, Ули, и самому тебе это неизвестно. Но Лауренц — человек бывалый, я верю в его добропорядочность, где-нибудь он-то уж отыщет подходящее местечко и тебя пристроит. Что касается тебя, то будь только честен и веди себя достойно, а все остальное, Бог даст, приложится. Сейчас ты еще как сырой хлеб, будь начеку и набирайся ума, ты ведь умеешь учиться. Впрочем, как тебе известно, я тебя на это дело не толкал, да и против нее не сказал ни слова. Это была Лауренца придумка и собственная твоя задумка, и я иду на это, хотя и с довольно тяжелым сердцем. Ибо в конце концов кусок хлеба для тебя всегда у меня нашелся бы, если бы ты и дальше не стал чураться, как у нас водится, никакой работы, — ни тяжелой, ни легкой. Однако буду рад не меньше, ежели тебе удастся заработать себе на пропитание, да и сверх того более легким способом, и, может быть, добиться своего счастья. Что меня теперь особенно беспокоит, Ули, так это твоя молодость и твое легкомыслие. Поверь мне, ты отправляешься в соблазнительный мир, где полным-полно негодяев и мошенников, которые только того и ждут, чтобы можно было одурачить таких, как ты, простачков. Умоляю тебя, не доверяйся первому встречному, не поддавайся уговорам на то, что кажется тебе худым делом. Молись усердно, аки Даниил в Вавилоне,[88] и никогда не забывай, что если даже не вижу и не слышу тебя я, то слышит и видит все, о чем бы ты ни помыслил и что бы ты ни сделал, твой вышний Отец на небеси, проницающий взором все уголки мира сего. Библию, которая есть слово Божие, ты ведь знаешь от корки до корки. Следуй мысленно ей и не забывай, какой благодати сподобились праведники, возлюбившие Господа. Подумай только! Авраам, Иосиф, Давид![89] И напротив — каково пришлось забывшим Бога нечестивцам, сколько бед претерпели они! Ради спасения своей души, ради земного счастья и вечного своего блаженства не забывай, Ули, Господа Бога твоего! Повсюду под сводом небесным Он пребудет всегда с тобою. Я же не могу сделать для тебя ничего лучшего, как препоручить тебя Его всемогущему заступничеству, что я и делаю без колебаний.

Так говорил отец еще некоторое время. Сердце мое размягчилось, как воск. Слезы позволяли повторять только: «Да, батюшка, да!» И в душе моей эхом отзывается до сих пор это мое «да, батюшка, да!» Наконец, помолчав немного, он произнес:

— Ну, ступай же с Богом!

Я:

— Да, пора идти!

И еще:

— Милая, милая матушка! Не надо так убиваться. Ну, не пропаду я! Храни вас Боже, милый батюшка, милая матушка! Храни Боже всех вас, милые мои братики и сестрички! Слушайтесь батюшку с матушкой! Стану и я поступать по их добрым советам в дальней-предальней стороне.

Тут каждый подал мне руку. Слезы катились по их покрасневшим щечкам. Рыдания душили меня. Матушка протянула мне дорожный узелок и пошла рядом. Отец проводил меня немного. Наступали вечерние сумерки. В Шоматтене поджидал меня Каспар Мюллер. Он дал мне в дорогу хорошую сумму и Божье благословение.

XXXV

ЕЩЕ НЕМНОГО О МИЛОЧКЕ МОЕЙ

А я побежал напоследок опять к своей Анхен, которую посвятил в свои планы за пару ночей до того. Она глубоко опечалилась, однако поначалу и вида не подала.

— Мне-то что, — произнесла она со своей неподражаемой горькой усмешкою. — Иди себе... Думаю, что если кто любит так, как ты, пусть убирается куда угодно.

— Ах, любовь моя! — стал я говорить. — Ты и вообразить себе не можешь, как мне несладко. Но, сама видишь, среди уважаемых хозяев нам долго уже не продержаться. А о женитьбе и думать мне сейчас нечего. Я еще не дорос, а ты — и подавно, и за нас обоих не дадут и крейцера. Родители не смогут помогать нам вить свое гнездышко. Нищета нам обеспечена. Но кто знает — ведь счастье, оно, как шар, круглое.[90] Буду отныне жить надеждою.

— Если даже и так — мне-то какое дело! — прервала меня Анхен. — Ну, да ладно! Перед уходом не заглянешь ли еще разок ко мне?

— Конечно. Отчего не заглянуть? — ответил я. — Я и сам собирался это сделать!

И вот я отправился, как уже говорилось, сказать моему сердечку последнее «прости». Она стояла в дверях и едва взглянула на мой дорожный узелок, молча спрятала милое личико в фартук и стала всхлипывать. Сердце мое готово было разорваться. И в глубине души я стал, было, уже сомневаться в своем предприятии, пока не пришел опять более или менее в себя. Я подумал: «Помоги, Господи! Надо — значит надо, как бы ни было больно».

Анхен повела меня в свою комнатку, села на кровать, крепко прижала меня к своей груди и...ах! опускаю завесу перед этой сценой, хотя была она совсем чистой, и воспоминание о ней и сейчас для меня сладко, как мед. Кто никогда не любил, тому не надо об этом и знать, а тот, кто любил, тот сам сумеет все себе представить.

Одним словом, мы не успокоились, пока не обессилели от объятий и пока наши лица не опухли от поцелуев и не намокли от слез, — пока набожная монахиня по соседству не прозвонила полночь.[91] Тут наконец я высвободился из мягких и нежных ручек Анхен.

— Неужто так и будет? — сказала она. — И ни силы небесные, ни земные не вступятся за меня? Нет, не отпущу тебя одного, пойду за тобой хоть на самый край света. Нет, ни за что не отпущу, единственный ты мой, единственный в целом мире!

Я:

— Успокойся, сердечко мое милое, дорогое! Подумай немножко о будущем. Сколько будет радости, когда мы опять встретимся, и как счастлив я буду!

А она:

— Ах, ах! Значит, ты меня бросаешь!

А я:

— О, ни за что на свете — пускай даже я сделаюсь важным господином и наживу уйму денег, ни за что на свете не изгоню я тебя из своего сердца! Пускай придется мне провести в скитаниях пять, шесть, десять лет, всегда-всегда я останусь верен тебе, клянусь! (Мы шли в это время по дороге к деревне, где ждал меня Лауренц, шли крепко обнявшись и без устали обмениваясь поцелуями). Это синее небо над нами со всеми своими мерцающими звездочками, эта тихая полночь, дорога эта да будут моими свидетелями!

А она:

— Да! Да! Вот тебе моя рука и вот тебе мое сердце — чувствуешь, как бьется оно в груди? Пусть небо и земля станут свидетелями того, что ты — мой, а я — твоя и что с нерушимой верностью в тишине и одиночестве буду я ждать тебя, даже если минует десять и двадцать лет и волосы наши совсем поседеют, — и что рука другого мужчины ни разу не коснется меня, и мое сердце будет всегда с тобою, и мои губы будут во сне целовать тебя, пока не...

Тут слезы прервали ее речь.

Наконец мы подошли к дому Лауренца. Я постучал. Мы присели перед домом на лавочку, ожидая, пока он выйдет. А когда он вышел, почти не обратили на него внимания. И Анхен снова повела свои речи. Присутствие постороннего словно прибавило нам сил. Оба мы стали красноречивыми, как ландфогты.[92] Но милочка моя, право же, далеко превзошла меня и в этом искусстве, и в нежностях, и в клятвах, так что куда мне было до нее! И стало нас уже вовсе заносить в небеса. Тут Лауренц напомнил Анхен, что пора ей домой.

— Довольно, ребятки, делу время — потехе час! — сказал он. — Так мы далеко не уедем, Ухель! Ну, что вы липнете друг к другу, как смола! Полно нюни-то распускать! Пора бы тебе, девушка, назад в деревню идти, там ведь парней на всех хватит, да еще и останется!

Наконец (правда, прошло еще немало времени) и сам я стал упрашивать Анхен вернуться:

— Ну, что, что же тут поделаешь!

И вот еще один, самый последний поцелуй, но такой, что стал он первым и последним в жизни моей, — и сто рукопожатий — и «прощай, прощай и не забывай меня!» — и «никогда, ни за что и навеки!»

Мы пустились в путь. Она стояла, закрыв лицо головным платком и рыдая во весь голос, да и я — ненамного тише. И до тех пор пока мы могли еще видеть друг друга, махали мы платочками и посылали друг другу воздушные поцелуи.

И вот уже все позади. Мы скрылись из ее глаз. О, каково же было у меня на сердце! Лауренц взялся ободрять меня, заведя целую проповедь о том, что на чужбине такие красотки попадаются, перед которыми моя Анхен — сопливая девчонка, и тому подобное. Я злился на него, но не отвечал ни слова, а только брел следом, как завороженный, и с тоской глядел на семизвездие Большой медведицы над нами. Две звездочки на южном ее краю стояли так близко одна к другой, словно хотели поцеловаться, и все небо казалось мне полным любовной тоскою. Мы все шли и шли, и не знал я, не ведал — куда и не размышлял нимало о том, что ждет меня впереди — добро или зло. Лауренц разглагольствовал без умолку, я его едва слушал и почти все время молился в душе: «Сохрани, Боже, милую мою Анну! Благослови, Боже, дорогих родителей моих!»

Под утро добрались мы до Геризау.[93] А я все вздыхал по милочке моей: «Анхен, Анхен, ненаглядная моя Анхен!» Я и теперь, — быть может, в последний раз и на вечные времена — пишу здесь большими буквами: АНХЕН.

XXXVI

МАЛО-ПОМАЛУ ИДЕМ ДАЛЕЕ

Был воскресный день. Мы завернули в «Щуку»,[94] да и остались там до вечера. Все пялили на меня глаза, как будто никогда не видели молодцов из Токкенбурга или из Аппенцелля,[95] отправлявшихся в чужие края, не зная, правда, — куда и еще меньше ведая — зачем. У каждого стола наслушался я о сладкой жизни и о веселых деньках. То и дело подносили нам вино. Пить я не привык и потому быстро развеселился и позабыл все заботы.

Только с наступлением сумерек мы снова пустились в путь. С нами отправился некий огненнорыжий житель Геризау, мельник, как и Лауренц. Путь наш лежал на Госсау и Фловейль.[96] В этом последнем селении нам довелось проходить мимо источника, возле которого несколько девушек при свете фонаря трепали лен.

— Постойте-ка, — сказал я. — Хочется взглянуть, нет ли среди них похожей на мою милую.

Я подсел к ним и перебросился с ними парой шуточек. Но нечего было и сравнивать! Мои спутники принялись меня торопить, твердя, что этого добра я еще навидаюсь, и отпуская разные сальные замечания, так что я краснел до ушей.

Потом мы прошли через Риккенбах, Фрауэнфельд, Нюнфорн.[97] Тут меня внезапно охватила страшная усталость. Ведь впервые в жизни (не говоря уже о долгой ходьбе и винопитии) мне пришлось не спать две ночи кряду. Однако парни и слышать не хотели ни о каком отдыхе, изо всех сил поспешая в Шафгаузен.[98] И только когда я поклялся, что не могу больше сделать ни шага, они достали для меня лошадь, и это было весьма кстати.

По дороге я получал наставления, как вести себя в Шафгаузене, что надо, мол, держаться молодцом, бойко отвечать на вопросы и т.п. Затем они стали между собой шептаться (стараясь, однако, чтобы я все слышал) о благородных господах, которые им известны и чьим слугам живется не хуже, чем самым большим богачам в Токкенбурге.

— Особливо же, — говорил Лауренц, — знаю я одного немца, который живет тут инкогнито, весьма знатного господина из дворян, имеющего нужду в разного рода слугах, из которых самому последнему живется получше, чем какому-нибудь кантональному амману.

— Ах! — посетовал я. — Только бы не наговорить глупостей, беседуя с таким господином!

— Говори с ним запросто, как умеешь, — посоветовали они. — Таким важным господам это больше всего нравится.

XXXVII

СОВСЕМ НОВАЯ ЖИЗНЬ

В Шафгаузен мы пришли еще засветло и остановились в «Корабле».[99] Я не столько слез с лошади, сколько свалился с нее, едва мог пошевелиться и стоял, как будто в штаны наделал. Спутники мои принялись меня оглядывать, что привело меня в ярость, потому что я не мог понять, что все это может значить.

Когда мы взошли на крыльцо, они велели мне подождать немного под навесом, а сами прошли в дом, и через пару минут меня позвали в комнату. Там я увидал статного красивого человека, который дружески мне улыбнулся. Мне велели разуться, поставили к столбу под мерку и осмотрели меня с головы до пят. Затем они стали шептаться между собой. И тут только появилось у меня, у бедняги, первое подозрение, что оба мои провожатые затеяли со мною что-то недоброе. И эта тревога усилилась после того, как я явственно расслышал слова:

— Здесь дело не выгорело, придется идти дальше.

«Нынче не сделаю ни шагу из этого дома, — сказал я себе. — Деньги у меня еще остались».

Мои провожатые вышли. Я сидел у стола. Господин расхаживал по комнате взад и вперед, то и дело поглядывая на меня. Подле меня на скамье храпел здоровенный детина, который, напившись, обмочил, наверное, штаны, потому что вонь стояла почти невыносимая. Когда господин ненадолго покинул комнату, я воспользовался этим, чтобы спросить у трактирной служанки, кто этот парень.

— Так — один бездельник! — ответила она. — Только сегодня этот господин нанял его в слуги, а Г. нализался уже в стельку и так воняет, что только тьфу!

— Эх! — проговорил я, как только господин вернулся. — Таким слугою и мне хотелось бы стать.

Он это услыхал, обернулся ко мне и спрашивает:

— Тебе и вправду хотелось бы заняться этим делом?

— Вроде того, — отвечаю.

— Девять баценов в день, — заявляет он, — и все, что понадобится, из одежды.

— А делать-то что нужно будет? — говорю я.

— Мне прислуживать.

Я:

— Согласен. Да только справлюсь ли я?

Он:

— А я тебя научу. Ты мне нравишься, парень. Давай сделаем пробу на две недели.

Я:

— Договорились!

Так и совершилась сделка. Я назвал ему свое имя. Он заказал для меня еду и питье и продолжал меня добродушно расспрашивать.

Между тем мои спутники (как я потом узнал) ходили к другим прусским офицерам-вербовщикам (таких обреталось тогда в Шафгаузене пятеро), а воротившись, выпучили глаза, когда увидели, как я пирую за столом.

— В чем дело? — спросил Лауренц. — Ну-ка, пошевеливайся и пойдем! Теперь-то мы нашли для тебя господина.

— У меня он уже есть, — сказал я.

А тот:

— Как! Что! Никаких разговоров...

И они собрались уже тащить меня силой.

Так не пойдет, друзья! — сказал мой хозяин. — Парень останется у меня!

— Никак нельзя! — возразил Лауренц. — Его родители доверили его нам.

— Лирум-ларум![100] — ответил им хозяин. — Он уже ко мне нанялся — и все тут, и гоп-ля-ля!

После довольно громких препирательств все вместе они удалились в соседнюю комнату, где Лауренц и человек из Геризау, как я впоследствии узнал, удовлетворились тремя дукатами,[101] один из которых предназначался моему отцу, но которого тому, правда, так и не довелось никогда увидеть. После чего оба они с мрачным видом отправились в обратный путь, ни сказав мне ни словечка на прощанье. Поначалу они, говорят, запросили за меня чуть ли не двадцать луидоров.[102]

На другой день мой хозяин позвал портного, и тот снял с меня мерку для форменной одежды. Вскоре последовал и весь остальной приклад.

И вот я стою в сапогах и при шпорах, во всем новом с иголочки, от пят до макушки: красивая шляпа с галуном, бархатный шейный платок, зеленый камзол, жилет и штаны белого сукна, новые сапоги и при них еще башмаков две пары — все как раз впору, сплошное загляденье! Тут уж каждому видно, что я не какая-нибудь там деревенщина. А хозяин мой еще и подзадоривает меня погордиться.

— Ольрих![103] — говорит он. — Когда выйдешь в город, выступай степенно, голову держи высоко, шляпу сдвинь слегка на одно ухо.

Собственноручно прицепил он мне к поясу палаш.[104] Когда я впервые пошел по улице, мне казалось, что весь Шафгаузен теперь у моих ног. Встречные приподнимали свои шляпы. Люди в доме обходились со мной, как с благородным.

В гостинице были у нас хорошо обставленные комнаты, и у меня имелась своя, вполне уютная. Из моего окна можно было в любой час дня наблюдать веселую суматоху снующих туда и сюда через Корабельные ворота[105] пешеходов, всадников, тележек, колясок и бричек. И что мне было весьма приятно, — и меня также видели и замечали.

Хозяин мой, который скоро стал относиться ко мне так, как если бы я был ему родным сыном, стал учить меня бритью. Он сам сперва меня побрил и умело заплел мне косицу. От меня ничего не требовалось, как только прислуживать ему за столом, выбивать пыль из его платья, сопровождать его во время выездов на прогулку и ходить с ним охотиться на ПТИЦ и т. п. Да! Такое житье было по мне!

Большую часть времени я мог бродить совсем один, где вздумается. Целыми днями я разгуливал по всем переулкам симпатичного Шафгаузена, ибо до той поры не видал я вообще городов, кроме Лихтенштейга, а самой большой рекой был для меня Тур.[106] Скоро я каждый вечер стал выходить к Рейну и все не мог досыта наглядеться на эту могучую реку. Когда у Лауфена я в первый раз увидал и услыхал Рейнский водопад,[107] у меня даже в глазах потемнело. Как и многие, я воображал его себе совсем по-другому и никак не думал, что он так грозен и величав. Каким крошечным созданием показался я теперь сам себе! Я глазел на него часами и брел затем домой с чувством какой-то пристыженности. Иногда я подымался на гору Боненберг[108], чтобы полюбоваться оттуда прекрасным видом. На пристани я помогал матросам и скоро сам стал с удовольствием плавать на судах взад и вперед по Рейну.

XXXVIII

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Так все и шло, и я чувствовал себя на седьмом небе, в то время как, без сомнения, стараниями моих бравых провожатых дома у нас разнесся слух, что меня продали в матросы, и даже якобы рассказывал это человек, видевший своими собственными глазами, как меня, в оковах, повезли вниз по Рейну.

Меня стали уже упоминать в назидание всем сыновьям, чтобы сидели дома и не пускались бы напропалую в этот нечестивый мир. И хотя отец мой не верил в этих слухах ни единому слову, однако, поскольку матушка денно и нощно не переставала осыпать его горькими упреками, в конце концов решился сам отправиться в Шафгаузен и лично удостовериться, есть ли основания у этой басни или же их нет.

Словом, однажды вечером — какая радость для нас обоих! — в мою комнату совершенно неожиданно вступил мой горячо любимый батюшка, так что я едва глазам своим поверил. Он рассказал о том, что привело его сюда, а я ему — о том, как славно мне живется. Я показал ему свой сундучок с отличным платьем и каждую его часть вплоть до пуговиц на сорочках. Потом я представил его доброму моему господину, который принял его весьма любезно и распорядился, чтобы его накормили наилучшим образом и все прочее.

Но затем случилось так, что как раз в тот вечер, после ужина, устроились в нашей гостинице танцы, и мой господин, любитель развлечений всякого рода, не отказал себе в удовольствии поглядеть на это, а мы с отцом — в удовольствии отведать жаркого за столиком в углу трактирного зала.

Вдруг он неожиданно направляется ко мне:

— Ольрих! А ну-ка, пойди да попляши немного с молодым народом!

Напрасно я отговаривался, а батюшка мой доказывал, что я-де ни разу в жизни не танцевал. Ничего не помогло. Он вытащил меня из-за стола и сунул мне руку нашей гостиничной кухарки, ладной швабской девушки. Пот лился с меня градом от стыда, что приходится выплясывать в присутствии отца. А девица эта принялась так бешено меня крутить, что скоро я потерял всякое соображение и начал шататься от стенки к стенке, чем немало позабавил зрителей. Милый мой батюшка при виде этой сцены не проронил ни слова, но время от времени он бросал на меня грустные взгляды, которые пронизывали насквозь мою душу.

Мы улеглись спать все-таки довольно рано. Без устали продолжал я убеждать отца в том, как отлично мне живется, какой добрый у меня хозяин, как дружески и отечески он относится ко мне, и все прочее. Отец отвечал лишь краткими словами «да, да», «так», «ну, хорошо» и вскоре заснул беспокойным сном, да и я — также.

Наутро отец стал прощаться, едва только мой господин проснулся. Тот возместил его путевые расходы, подарил ему еще и талер на дорогу и торжественно заверил его, что мне у него будет хорошо и что я буду всем обеспечен, если и впредь останусь надежным и честным.

Мой честный батюшка, к которому вернулись бодрость и вера, учтиво поблагодарил его и пожелал мне всего наилучшего. Я проводил отца до самой Райской обители.[109] По пути мы так сердечно разговаривали друг с другом, как не случалось еще нам говорить ни разу после той моей болезни в юности. Он напомнил мне о полезных истинах:

— Не забывай долг свой, родителей и родину — и тогда отеческая рука Господа нашего укажет тебе путь, неведомый пока ни мне, ни тебе.

Расставаясь, мы чуть не задушили друг друга в объятиях. Сквозь рыдания я мог только выговорить:

— Храни, храни тебя Господь!

И думал при этом: «О, если бы мог я наслаждаться нынешним моим счастьем вместе с добрым моим батюшкой, делить с ним каждый кусок хлеба и т. д.

XXXIX

ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ

К службе своей я скоро привык. Мой хозяин, не предупредив меня, пару раз подвергал испытанию мою честность — оставлял там и сям в комнате деньги. После того как слуга одного из прусских офицеров-вербовщиков дал тягу, прихватив с собою более восьмидесяти флоринов, хозяин меня спросил:

— А ты, Ольрих, не собираешься ли проделать со мною то же самое?

Я отвечал с улыбкой, что если он допускает, что я на это способен, то пусть лучше прогонит меня. Я и вправду заслужил у него такую доверенность, что целую зиму он позволял мне отворять его ключами двери его комнаты и кладовой, когда он, бывало, отправлялся без слуг в краткие поездки. Со своей стороны, я почитал и любил его, как отца родного. Да и он относился ко мне дружелюбно и по-доброму.

У меня было много, даже слишком много времени для прогулок и досуга. Часто переправлялся я, особенно осенью, через Рейн* в Фейртален[110] (поскольку старый мост незадолго до того обвалился, а о постройке нового велись в нашей гостинице переговоры с Г. Грубенманом)[111] на сбор винограда. Там я помогал парням и девушкам... уплетать виноградные гроздья до отвала. Однажды, во время такой переправы, кто-то спросил меня:

— Как поживаешь, Ульрих? А знаешь ли ты, что твой хозяин — прусский офицер?

Я:

— Знаю. Да мне-то что за дело, а хозяин он — добрейший.

— Так-то оно так, — заметил тот человек, — однако смотри, как бы тебе не оказаться в Пруссии, и не пришлось бы тебе стать солдатом, вот уж тогда отполируют тебе спину досиня. Не хотел бы я и за тысячу талеров очутиться тогда в твоей шкуре.

Я вытаращился на парня и подумал, что бездельник болтает такое по злобе или из зависти. Быстро добравшись до дому, я все досконально пересказал своему хозяину, на что тот отвечал:

— Ольрих, Ольрих! Не надо развешивать уши перед всяким дураком и бездельником. Да, верно, я — прусский офицер — ну, и что из того? По рождению, я — польский дворянин, и чтобы ты уж знал всю мою подноготную, зовут меня Иоганн Маркони.[112] До сих пор ты называл меня господином лейтенантом. Однако именно из-за этих неучей обращайся-ка теперь ко мне «ваша милость»! А впрочем, не горюй и приободрись: слово дворянина — будет у тебя все в порядке, если ты и впредь останешься честным малым. Сделать тебя солдатом? Нет, клянусь душою, нет! Ведь я мог бы уже тебя заполучить! Твои дорогие земляки собирались тебя продать за пару жалких луидоров. Но для такого дела ты оказался немного недомерком. С таким ростом мы в солдаты еще не берем, и я выбрал для тебя кое-что получше.

«Ну, — подумал я, — в таком случае ни мне, ни моему карману ничто не грозит. Ах, мой добрый хозяин! Он вполне мог бы уже меня заграбастать... Но каковы пройдохи! Меня? Продать? Чума на них! Теперь попадись только мне кто-нибудь из них, — я живо заткну ему глотку! Каково! И какой же благородный человек этот господин Маркони! И к тому же такой добрый!»

Короче говоря, с той минуты я верил каждому его слову, как Евангелию.

XL

О, МАТЕРИ, МАТЕРИ!

Вскоре Маркони отправился в Роттвейль на Неккаре,[113] что в полусутках езды от Шафгаузена. Я должен был сопровождать его в крытой бричке.

В жизни своей не сиживал я в таком экипаже. Кучер помчался по городу в гору, к Швабским воротам, да так, что только грохот стоял. Мне казалось, что еще миг — и мы опрокинемся, и мне хотелось схватиться за любую стенку. Маркони помирал от хохота:

— Да не выпадешь ты, Ольрих! Будь смелее!

Я, однако, быстро обвыкся и получил и от езды в экипаже, и вообще от всего этого путешествия немалое удовольствие.

А между тем именно в это самое время случилось одно неприятное для меня происшествие. Через несколько дней после нашего отъезда, приехала в Шафгаузен моя матушка, и поскольку хозяин гостиницы не мог сказать ей, ни когда мы воротимся, ни куда и по какой дороге мы поехали, она была вынуждена отправиться домой, так и не повидав свое милое дитя. Она привезла мне мой Новый Завет и несколько сорочек и поручила хозяину гостиницы переслать их мне, если, паче чаяния, я больше не вернусь в Шафгаузен.

О, добрая моя матушка! Это была маленькая расплата за ее неверие; она не верила, что отец меня повидал, и хотела своими глазами взглянуть на меня, чтобы убедиться в этом. Совершенно безутешная, обливаясь слезами, пустилась она из Шафгаузена в обратный путь.

Об этом мне написал вскоре, по ее просьбе, господин школьный учитель Амбюль из Ваттвиля,[114] прибавив, что она, матушка, лишившись надежды увидеть меня когда-либо, посылает мне свое последнее «прости» и свое материнское благословение. Это было прекрасное письмо, и оно глубоко меня тронуло. Среди прочего там сообщалось, что когда до моих родных мест дошел слух, будто меня увозят за море,[115] мои младшие сестрички готовы были продать все свои бедные платьица, чтобы выкупить меня, да и матушка — вместе с ними.

Всех их, сестер и братьев, было в доме девятеро.[116] Можно было бы решить, что этого вполне достаточно. Однако настоящая мать не захочет терять ни единого дитяти, потому что все они — свои. И действительно, всего за три недели до этого она лежала в родах и, едва поднявшись, отправилась ко мне в Шафгаузен. О, матери, матери!

XLI

ТУДА-СЮДА, СЮДА-ТУДА

Как только мы, прибыв в Роттвейль, остановились в гостинице «Под арбалетом», мой хозяин сообщил в Шафгаузен о своем местонахождении, с тем чтобы его вахмистры,[117] если они наберут рекрутов, посылали бы их сюда. Вскоре пришел ответ. При нем находился подарок моей матушки, письмо господина Амбюля и — я так и подпрыгнул — конвертик от Анхен. Он был уже вскрыт, потому что в нем должен был лежать цюрихский гульден[118] в виде привета мне, и оный теперь отсутствовал. Да что за печаль! Нежности плутовки в письмеце меня с лихвой за все вознаградили. Сразу же составленные обстоятельные мои ответы на эти письма теперь уже не припомнить. К тому же письмо к Анхен было длинным, как водяной волос.[119]

В Роттвейле на этот раз мы задержались ненадолго и, возвратившись в милый Шафгаузен, стали делать время от времени короткие выезды в Диссенгофен, Штейн-на-Рейне,[120] Фрауэнфельд и т. д. Каждую неделю спускались к нам погонщики вьючных лошадей[121] из Токкенбурга. Мне было приятно видеть их уже просто потому, что это были мои земляки. И я всегда радовался, как только заслышу бубенцы их лошадок. Я постарался познакомиться с ними поближе и передавал через них пару раз письма и маленькие презенты для своей милой и для своих братьев и сестер, но ответа не получил ни разу. Я не знал, что и думать. В третий раз попросил я одного малого постараться доставить все по назначению. Он уставился на сверток, наморщил лоб и не говорил ни «да», ни «нет». Тогда я дал ему бацен.

— Ладно, ладно — произнес тут мой славный земляк. — Доставлю, так уж и быть, куда надо.

И вправду, довольно скоро пришли, как положено, уведомления о вручении. Прежние же мои письма и посылки наверняка, как говорится, уплыли в Голландию.[122]

В Шафгаузене стояли тогда по разным гостиницам пятеро прусских офицеров-вербовщиков. Каждый день один из них устраивал для остальных стол. Через каждые пять дней наступала и наша очередь. Это обходилось нам в один луидор, на который можно было, впрочем, попить и бургундского, и шампанского[123] вдоволь. Но спустя недолгое время пришлось вербовку бросить. Пронесся слух, что якобы какому-то молодцу родом из Шафгаузена, отслужившему в Пруссии все положенные годы, никак не удается получить отставку. Словом, всем офицерам пришлось собирать вещички и искать пристанище в других местах.

Моему хозяину и без того не везло здесь с уловом, если не считать трех отпетых мошенников, которым из-за их преступлений хотелось дать отсюда тягу. Мы опять отправились в Роттвейль. За несколько недель нам удалось там заполучить одного-единственного парня, дезертира из Пьемонта.[124] Впрочем, Маркони был очень ему рад, так как это оказался его соотечественник, с которым можно было поболтать по-польски.

А впрочем, в Роттвейле жить было весело. Особенно часто отправлялись мы вместе с еще одним офицером-вербовщиком, с нашим бравым хозяином гостиницы, а также с парой священников в окрестные места на охоту. В горнунге-месяце[125] 1756 г. мы предприняли поездку в Страсбург. По пути мы заночевали в Гаслахе, что в Канцингенской долине.[126] В эту самую ночь произошло ужасное землетрясение,[127] которое чувствовалось по всей Европе. Я же ровно ничего не заметил, так как накануне целый день проскакал верхом на ломовой лошади и устал до смерти. Поутру, однако, увидел, что все проулки засыпаны кирпичом от дымовых труб, а лесная дорога так была завалена упавшими крест-накрест деревьями, что пришлось много раз делать объезды.

В Страсбурге я только разинул рот и глаза, ибо увидал: 1) первый раз в жизни большой город, 2) первый раз в жизни крепость, 3) первый раз в жизни военный гарнизон, 4) в тамошнем монастыре первый раз в жизни собор, при виде которого мне не хотелось усмехаться, когда его называли храмом.[128]

На это путешествие мы потратили восемь дней. Мой хозяин и здесь был щедр ко мне и не задерживал оплату. Я мог бы накопить кучу денег, если бы не был таким никудышним растяпой. Да и сам он вел хозяйство немногим лучше.

Воротившись в Роттвейль, мы устраивали ежевечерние пирушки то в одном кабачке, то в другом. Едва ли не все свадьбы праздновались в нашей гостинице, чтобы угодить Маркони. Он одаривал всех невест и веселился потом с ними напропалую.

Я и сам стал находить во всем этом все больше вкуса. Правда, я дал себе твердый зарок хранить верность своей Анхен и искренне придерживался его. Но при всем этом нисколько не стеснялся заводить шашни то с одной, то с другой милашкою, тем более что относились они ко мне с немалой благосклонностью.

Что касается моего хозяина, то уж тот был любителем прекрасного пола до ужаса, и попадись ему хоть кухарка — и та сгодится. «Боже меня сохрани от этого! — нередко думалось мне. — Осрамить бедную честную девушку, а потом, не сегодня-завтра уехать прочь и попросту бросить ее!»

Одна из двух кухарок нашей гостиницы, Мариана, была мне очень по сердцу. Она влюбилась в меня по уши и старалась угадать по глазам всякое мое желание. Я же всегда держался привередливо, но это ее не огорчало и чувств ее ко мне не меняло. Красоткою она не была, но отличалась сердечною добротой. Другая кухарка, Ханна, доставляла мне больше забот. Эта-то была очень миловидна, и я, потому наверное, был некоторое время смертельно в нее влюблен. Ответь она охотнее на мои ухаживанья, я мог бы и вправду потерять от нее голову. Однако вскоре я убедился, что она благосклонна к Маркони. Я приметил, что она каждое утро проскальзывает в его комнату. Тем самым она оказала мне двойную услугу. Во-первых, моя любовь обратилась в ненависть, а, во-вторых, мой хозяин перестал подыматься с постели в такую рань, как прежде, и, значит, я получил возможность подольше поспать.

Иногда явится он в полной амуниции в мою комнату, а я все еще сплю. Но он ничего не говорит, так как и сам заметил, что мне известно, где собака зарыта.

Тем не менее, как это водится у подобных господ, он с большой важностью предостерегал меня от своих собственных грехов.

— Ольрих! — говаривал он. — Послушай меня, не заходи, общаясь с девицами, слишком далеко, не то наживешь себе тяжкие заботы!

А в общем-то, жилось мне при нем точно так же, как и поначалу. Развлечений много, дел мало, и хозяин — душа-человек, и так почти всегда, исключая лишь пару случаев. Один раз, когда я не сумел сразу найти ключик от ошейника хозяйского пуделя, и другой случай, — когда хозяин счел, что это я разбил зеркало. Оба раза никакой вины за мною не было, но это мало помогло. Одно только покорное молчание в связи с ключом избавило меня от занесенного уже надо мной фухтеля.[129]

Обо всех историях подобного рода и вообще обо всем, что со мною приключалось, как о хорошем, так и о дурном (кроме, конечно, любовных моих затей), я прилежно сообщал в письмах домой и всякий раз сочинял для сестер моих и братьев целые проповеди — о том, что-де нельзя ни в коем случае перечить батюшке, матушке и другим взрослым, а если поступают с тобою, как тебе кажется, несправедливо, то надлежит покорствовать и держать язык за зубами, чтобы не пришлось потом учиться этому у чужих людей, да поздно будет.

Все свои письма я показывал хозяину. Нередко, читая их, он похлопывал меня по плечу.

— Браво, браво! — заключал он, запечатывая их своей печаткой, и позволял мне получать все адресованные мне депеши порто-франко.[130]

XLII

ЕЩЕ КОЕ-ЧТО В ЭТОМ ЖЕ РОДЕ

Мне так приятно вспоминать об этих счастливых днях! Еще и сегодня я пишу о них с большой радостью сердечной и даже и ныне полностью доволен я собой таким, каким я тогда был, и готов найти оправдание всему — и тому, что я тогда делал, и тому, что упустил. Правда, увы, не пред тобою, Всеведущий, но перед людьми могу я все-таки сказать: в те времена был я хорошим парнем, без фальши, — может быть, слишком даже порядочным для мира сего, что лежит во зле. В беззлобии и беззаботности проводил я свои дни — сегодня, как вчера, а завтра, как сегодня. Мне и в голову не приходило, что когда-нибудь придется жить совсем иначе.

Во всех письмах я писал родителям, чтобы они молились за меня, но оставили бы заботы обо мне, ибо Небо и мой добрый хозяин обо мне позаботятся. Поверите ли вы мне или нет, но единственной печалью, тревожившей меня иногда, было то, что вот станет мне уж слишком хорошо, и я Бога позабуду. «Так нет же (тут же успокаивал я себя)! Не бывать этому! Разве не Он путями, устроенными ради моего блага лишь Его премудростью, привел меня к нынешнему моему желанному жребию? Мой первый шаг в широкий мир был так удачен благодаря Его благому попечению. Отчего же и далее не шагать мне еще удачнее? Где-нибудь в Божьем мире доведется же и мне устроить свое счастье! Тогда я перевезу к себе Анхен, родителей, сестер и братьев и одарю всех поровну». Но как это сделается, — об этом я никогда себя не спрашивал, а если бы и задумался, то без труда нашел бы ответ, ибо в те дни все казалось мне легким делом. К тому же мой хозяин что ни день раззадоривал меня всяческими примерами — о мужиках, которые становились господами, и о разных других любимчиках Фортуны[131] (о том, что и господа, бывает, делаются нищими, он умалчивал) и обещал мне самолично порадеть о моих будущих успехах не хуже отца родного и т. п.

Чего мне было еще бояться, — или лучше сказать, — зачем мне было стеснять себя в своих надеждах? «Ведь у меня такой хозяин, как Маркони, такой важный господин, — рассуждал я, осёл, — второе, ну, или, возможно, третье лицо после короля, раздающее в дар земли и города, сколько ему вздумается, не говоря уже о деньгах. Если уж он сейчас так добр ко мне, чего только не сделает он для меня в будущем! Разве стал бы он так тратиться на меня, грубого, неотесанного мужлана, когда бы не строил великих планов на мой счет? Ведь мог же он отправить меня сразу прямым путем в Берлин, как всех прочих рекрутов, если бы когда-либо намеревался сдать меня в солдаты, что мне пытались прежде втолковать разные злые языки! Нет! Этого никогда не произойдет, готов поручиться жизнью и смертью!» Так думал я, когда среди сплошного блаженства выпадала мне минутка для размышления.

Здоров я был, как бычок. Пропитание я выбирал себе по вкусу, да и Мариана не забывала мне per se[132] подложить лакомый кусочек. Танцы и охота способствовали пищеварению; не будь их, возможностей двигаться было бы у меня маловато. Маркони навещал то здесь, то там всех дворян в округе. Я обязан был его повсюду сопровождать, и мне до чрезвычайности нравилось видеть, как он обходится со мной по-благородному.

Но, вообще-то, поездки ко всем этим по большей части голоштанным графам приносили весьма мало пользы его кошельку. Да еще и партии в тарок[133] с попами и мирянами стоили ему немало полновесных баценов. Однажды он заставил меня изорвать на его глазах карты на мелкие кусочки и принести их в жертву Вулкану.[134] А на утро я должен был раздобыть для него новую колоду. В другой раз он проиграл изрядную сумму и явился домой к девяти часам вечера в сильном подпитии и полном расстройстве чувств.

— Ступай, Ольрих! — говорит. — Отыщи мне карточных партнеров, во что б это ни стало!

— Слушаю, ваша милость! — отвечаю. — Знать бы только, где их взять, да и время уж позднее, ночь на дворе.

— Пшел, шельмец! — прервал он меня. — А иначе...

И состроил свирепую гримасу.

Пришлось тут же отправиться в поход и скитаться в темноте по улицам, навострив уши, — не послышатся ли где-нибудь звуки скрипки. Когда, забредя в верхний город,[135] я проходил мимо кабачка «У мельников и хлебников», то приметил, что там вот-вот закончится вечеринка с танцами. Я проскользнул внутрь и попросил вызвать кого-нибудь из музыкантов.

В зале сидели парни, уплетая жаркое. Кое-кто их них последовал за музыкантом по пятам и — раз! — с кулаками на меня. Спасибо хозяину кабачка, иначе они прибили бы меня до смерти. Сын Аполлона[136] успел, впрочем, шепнуть мне на ухо: извольте, мол, немного обождать. Я не мог быть уверен, что он сдержит свое слово, но у меня хватило глупости, чтобы, вернувшись домой, войти в комнату с такими словами:

— Ваша милость, не пройдет и четверти часа, как они будут здесь!

Побудил меня к этому страх перед новыми колотушками, когда еще и прежние не забылись. Я чувствовал настоящий ужас, боясь угодить из огня да в полымя.

Я постарался объяснить Маркони, сколько пришлось мне вытерпеть ради него, — чтобы per avanzo[137] вызвать его сострадание, если дело не сладится. Однако не успели мы оглянуться, как эти добрые люди, спасители мои, явились. Наш хозяин созвал за это время нескольких веселых гуляк и парочку девиц. Маркони велел принести всю еду и питье, какие только нашлись на кухне и в погребе, бросил музыкантам дукат для почина и прошелся в менуэте и польском. Но вскоре, присев на стул, стал похрапывать, а пробудившись, воскликнул:

— Как паршиво мне, Ольрих!

Пришлось отвести его в постель, и в тот же миг он заснул, как убитый. Нам же, оставшимся, только того и надо было. Тут пошло у нас веселье, как у пташек в конополе, дым коромыслом, не разберешь — где господа, а где слуги. И так до четырех часов утра.

Хозяин мой проснулся в пятом часу, и первые слова его были:

— Не верь, Ольрих, никогда и никому на свете. Все врут, как черти. Ежели заявится сюда этот Кюйон фон Р..., скажи, что меня дома нет.

XLIII

ЕЩЕ НЕМНОГО, А ПОТОМ: «АДЬЮ, [138] РОТТВЕЙЛЬ! АДЬЮ НАВЕКИ!»

Этот самый фон Р... был одним из нерадивых должников Маркони, каких у него имелось немало. И, конечно, Маркони боялся не того, что он ему деньги вернет, а как бы он еще у него не занял, поскольку мой хозяин не мог никому ни в чем отказать. Но сам он время от времени прибегал к моей помощи, чтобы вытребовать возвращение долга, хотя я для этого совершенно не годился. Должники давали мне слово чести, и я, довольный, отправлялся восвояси. Долго это, однако, продолжаться не могло. К сему добавились самые серьезные опасения Маркони, что все это может для него плохо кончиться, если иметь в виду, как мало новобранцев он поставил своему королю, просадив такие большие деньги. Ибо, как ему было хорошо известно, великий Фридрих[139] умел считать, как никто другой из его современников. Поэтому он заставлял меня, хозяина гостиницы и всех своих приятелей посматривать, не удастся ли заманить в его тенета еще парочку парней. Напрасный труд. Оба его вахмистра Гевель и Крюгер[140] в это время вернулись в Ротвейль — и тоже с пустыми руками.

Пришла пора нам всем собирать пожитки. Но до отъезда было устроено еще несколько веселых застолий. Гевель ловко играл на цитре,[141] а Крюгер хорошо управлялся со скрипкою; оба они, покуда занимались вербовкой, держали себя как важные господа, хотя в своем полку были захудалыми капралами.[142] Был еще и третий, Лаброт, крупный, могучий человек. Как и остальные, он стал теперь опять отращивать усы, которые должен был брить, будучи вербовщиком.

Эти трое молодцов повеселили напоследок своими выходками весь Роттвейль. Дело было как раз на масленицу, когда так называемый «цех дураков» (узаконенное в городе сообщество, в которое записано более двухсот персон всех сословий)[143] устраивал и без того свои потехи, стоившие моему хозяину и другим господам немалых денежек.

Короче говоря, самое время было убираться из города. Стали прощаться. Мариана приготовила для меня прелестный букетик из дорогих искусственных цветов и подарила его мне со слезами, а я принял его, прослезившись не менее. И вот — прощай, Роттвейль, приятный, мирный городок! Вы, любезные, веротерпимые католические патеры и вы горожане! Как вольготно чувствовал я себя на ваших задушевных, братских пирушках! Прощайте же и вы, добрые крестьяне, чьим беседам о повседневных делах я с такой охотой внимал в нашей гостинице по базарным дням и чей разъезд на осликах по домам наблюдал с таким удовольствием! Как вкусны были молоко и яйца, которыми вы потчевали меня под вашей соломенной кровлею! Как весело было мне на ваших прекрасных лугах, над которыми Маркони дюжинами подстреливал поющих жаворонков, к моей самой искренней жалости! Как я радовался всякий раз, когда хозяин мой давал мне возможность побродить по вашим глинистым лесам, вдоль прелестных берегов Неккара, вверх и вниз по течению реки, причем мне было велено высматривать зайцев, а я охотнее слушал птиц и шелест ветра в верхушках елей! И еще раз прощай, Роттвейль, милое, дорогое мне гнездышко! Ах, вероятно, навеки!

Много видел я с той поры городов, обширнее в десять раз и в двадцать раз опрятнее и красивее тебя! Однако пусть ты был мал и по уши в навозе, для меня ты был в десять и двадцать раз милее их всех! Адью, Марианхен! Сердечное тебе спасибо за твою искреннюю, хотя и не заслуженную мною любовь! Адью, Себастиан Ципфель, милый, добрый хозяин «Арбалета» и уютной мельницы при нем! Будьте благополучны все, все!

XLIV

ПУТЕШЕСТВИЕ В БЕРЛИН

Итак, 15 марта 1756 года отправились мы с Божьей помощью — вахмистры Гевель, Крюгер, Лаброт, я и Камински — со всеми пожитками и, исключая последнего, с полной выкладкой прочь из Роттвейля. Марианхен пришила свой букетик мне на шляпу и всплакнула. Я сунул ей в ладонь монету в девять баценов и сам чуть не заплакал от тоски. Потому что, хотя я и решился на это путешествие и не ждал от него большого зла, на сердце у меня было как-то необычно тяжело, а отчего — непонятно. Виноват ли был в этом Роттвейль или виновата Марианхен, или то, что путешествовал я без моего хозяина, или же то, что расстояние, отделяющее меня от родины и от Анхен, все росло и росло, — я написал своим домашним последнее «прости», — или же, как я полагаю, все это вместе взятое? Маркони дал мне на дорогу двадцать флоринов. Если понадобится еще, сказал он, Гевель мне одолжит. Он похлопал меня по плечу:

— Храни тебя Бог, сынок, милый, милый мой Ольрих, на всех путях твоих! Скоро увидимся в Берлине.

Слова эти он произнес с глубокой грустью: сердце у него было несомненно доброе.

В первый день мы провели в пути семь часов, добираясь до городка Эбингена[144] по большей части плохими дорогами, по грязи и снегу. На второй день шли до Обермаркта[145] девять часов. В первом из городков сделали привал в кабачке «У серны», во втором — теперь уж не припомню — у какого зверя.[146] Там и там ели только всухомятку, а пили невесть что. На третий вечер, пройдя опять девять часов, пришли в Ульм.

На третий день дали себя знать дорожные невзгоды. На ногах появились волдыри, и самочувствие было прескверное.

От городка Эгны мы проехали кусок пути на крестьянском возу, и всем известная жестокая тряска этой фуры подействовала, особенно на меня, самым отвратительным образом. Когда мы слезли с воза неподалеку от Ульма, перед глазами у меня плыли черно-синие круги. Я опустился наземь.

— Ради всего святого, — говорю, — не могу больше! Лучше оставьте меня здесь, на дороге.

Некий милосердный самаритянин[147] посадил меня на свою неоседланную клячу, на которой я и доехал до самого города, но так уморился, что не мог ни стоять, ни шагу ступить.

В Ульме мы остановились в «Орле» и провели там наш первый день отдыха. Спутники мои обновили свои старые сердечные привязанности, а я предпочел побездельничать. В этом городе я видел похоронную процессию, которая очень мне понравилась. Толпа женщин была одета во все белое с головы до ног.

На пятый день мы прошагали до Генгена семь часов. В день шестой — до Нёрдлингена[148] опять семь часов, и там устроили второй привал.

У Гевеля имелась в тамошнем кабачке «У дикого человека» милашка Лизель. Она хорошо играла на цитре, а он под цитру распевал песенки. Ничего другого ни об этом месте, ни об остальных, через которые мы прошли, рассказать не могу. Обычно приходили мы в сумерках, усталые и полусонные, а рано поутру пускались в дальнейший путь. Как тут что-нибудь заметишь или разглядишь!

«Боже правый! — думалось мне часто. — Скорее бы добраться до места! В жизни своей никогда больше не отважусь на такое долгое путешествие!»

Камински — это был, как я уже мимоходом отметил, веселый поляк, могучий, как дуб, ноги — что два столпа, и шагал он мощно, как слон. Лаброт тоже был отличный ходок. Зато Крюгер, Гевель и я были на ноги слабоваты, и вскоре нам раз в неделю непременно потребовалось чинить обувь и менять подошвы.

На восьмой день добрались мы за восемь часов ходьбы до Гонценгаузена.[149] А около полудня увидали, что по полю семенит к нам Гевелева Лизель. Бедняжка все время поспешала за ним разными дорогами, ни за что не соглашаясь повернуть обратно и желая оставаться при нем хотя бы до очередного нашего ночлега.

Девятый день — до Швальбаха восемь часов; десятый — через Нюрнберг до Байерсдорфа девять часов; одиннадцатый — до Тропаха[150] десять часов; двенадцатый — через Барейт до Бернига[151] семь часов; тринадцатый — до Гофа восемь часов; четырнадцатый — до Шлеца[152] семь часов.

Здесь мы снова остановились на отдых и как раз вовремя. После Гонценгаузена мы ни разу не спали в нормальной постели, а только лишь на жалкой соломе, если еще и повезет. И вообще, хоть мы и просаживали уйму золотых, жизнь была незавидной: почти все время — скверная погода и чаще всего — ужасные дороги. Крюгер и Лаброт все дни напролет не скупились на ругань и проклятия. Гевель, напротив, человек воспитанный и мягкий, неустанно подбадривал нас и призывал к терпению.

На шестнадцатый день мы шли двенадцать часов до Кистрица.[153] Там денек передохнули. На восемнадцатый день шли до Вейсенфельда[154] семь часов. На девятнадцатый, переправившись через Эльбу, шли до Галле. После переправы через эту широкую реку наши сержанты[155] сильно повеселели, так как отныне мы ступали по земле Бранденбурга.[156]

В Галле мы остановились у брата нашего Гевеля, который был священником, но тем не менее играл с нами в карты и бражничал весь вечер, так что мне показалось, что его братец сержант был, пожалуй, благочестивее. Между тем деньги у меня все вышли, и пришлось Гевелю выдать мне еще десять флоринов.

С двадцатого по двадцать четвертый день мы шли через Цербст, Дессау, Герц, Устермарк,[157] Шпандау, Шарлоттенбург и т.д. до Берлина[158] в общей сложности сорок четыре часа. Последние три городка в особенности кишели военными мундирами всех родов и цветов, так что глаза разбегались, а на башни Берлина нам показали еще тогда, когда мы и до Шпандау не добрались. Я думал — мы будем там через час, и каково же было мое изумление, когда мне объяснили, что Мы попадем туда только наутро.

И вот наконец, к большой моей радости, мы достигли этого огромного, великолепного города. Мы прошли через Шпандауские ворота, потом по меланхолически приятной Липовой улице[159] и еще по нескольким переулкам. И захотелось мне, простаку, век тут прожить, никуда не отлучаясь. «Здесь ты добудешь свое счастье! А после этого пошлешь нарочного с письмами в Токкенбург, чтобы этот малый доставил к тебе твоих родителей вместе с Анхен. То-то они глаза вытаращат» и т. п.!

Я попросил моих провожатых отвести меня к моему хозяину.

— Что ты! — возразил Крюгер. — Мы не знаем даже, прибыл ли он, и еще меньше представляем, где он остановится!

— Разрази меня гром! — удивился я. — Разве у него здесь нет собственного дома?

От этого вопроса они принялись хохотать до упада. «Смейтесь, смейтесь, — думал я. — Будет у Маркони, даст Бог, собственный дом!»

XLV

ВЕТЕР ПЕРЕМЕНИЛСЯ!

Было 8-е апреля, когда мы вступили в Берлин. Напрасно заводил я расспросы о своем хозяине, который, как мне стало потом известно, прибыл сюда еще за неделю до нашего прихода. В это время Лаброт (остальные постепенно разбрелись, — я и не заметил, куда именно) отвел меня на улицу Краузенштрассе во Фридрихштадте,[160] показал дом, где мне жить, и тут же покинул меня со словами:

— Ну, мусью, тебе надлежит оставаться здесь до дальнейших распоряжений!

«Вот так штука! — подумал я. — Что же это значит? Ведь это вовсе никакая не гостиница».

Пока я стоял в недоумении, вышел солдат, Христиан Циттеман, и провел меня в свою комнату, где находились еще двое сынов Марса.[161] Все стали удивляться и расспрашивать, кто я да откуда и т.п. Речь их я тогда еще плохо понимал.[162] Отвечал я коротко, что пришел из Швейцарии и служу лакеем у его превосходительства господина лейтенанта Маркони, что сюда меня привели капралы и что больше всего мне хотелось бы знать, в Берлине ли мой хозяин и где именно он живет. Тут эти молодцы разразились таким хохотом, что мне впору было заплакать. Ни о каком таком «превосходительстве» никто из них и слыхом не слыхал.

Между тем принесли гороховую кашу, такую крутую, что ложка стояла. Я поел без большого аппетита. Не успели мы насытиться, как в комнату вошел пожилой костлявый человек, по виду которого я скоро догадался, что это не простой солдат. Это был фельдфебель.[163] Он принес перекинутую через руку солдатскую униформу и, расправив ее на столе, положил поверх нее монету в шесть грошей[164] и сказал:

— Это тебе, сынок! Сейчас принесу еще твою порцию хлеба.

— Что значит — «мне»? — удивился я. — От кого, зачем?

— Эй, паренек! Вот тебе амуниция и довольствие. Что еще за вопросы? Ты ведь рекрут.

— Как это так? Почему рекрут? — возразил я. — Помилуй Бог! У меня и в мыслях такого не было. Нет уж! Ни за что на свете! Я — слуга Маркони, вот и все! Такой был уговор, и ничего больше. Да вы у любого спросите!

— А я тебе говорю, парень, что ты — солдат. Уж ты поверь мне. Ничего теперь не попишешь.

Я:

— Ах, если бы здесь был господин Маркони!

Он:

— Не видать тебе его, как своих ушей! Уж лучше быть слугой самого короля, чем какого-то королевского лейтенантика.

С этими словами он удалился.

— Ради Бога, господин Циттеман! — продолжал я. — Что же теперь будет?

— А ничего, сударь, — отвечал тот, — кроме того, что и ты, так же точно как и я, и все эти вот господа, — теперь солдат и, следовательно, все мы братья. И возражать тебе никак не приходится, поскольку иначе угодишь ты на гауптвахту, на хлеб и воду, и закуют тебя там в цепи крест-на-крест, а потом так отделают фухтелями, что только ребрышки затрещат в полное твое удовольствие.

Я:

— Но ведь это бессовестно, безбожно, разрази меня гром!

Он:

— Да уж поверь — иначе не бывает и быть не может.

Я:

— Тогда я пожалуюсь самому королю!

Тут все расхохотались.

Он:

— Ну, до него-то ты ни в жизнь не доберешься.

Я:

— Тогда к кому же мне обратиться?

Он:

— Если тебе так хочется, то — к нашему майору. Только я тебя уверяю, что из этого ровно никакого, никакого проку не будет.

Я:

— И все-таки я попробую, — а вдруг, вдруг да получится?

Солдаты опять стали смеяться. Я же и вправду решил наутро отправиться к майору и расспросить его о моем вероломном хозяине.

Едва дождавшись утра, я попросил показать мне, где он квартирует. Вот это да! Мне показалось, что передо мной королевский дворец, а майор — это король собственной персоной — такой имел он величественный вид. Это был человек огромного роста, с воинственным выражением лица и глазами, горящими, как угли. Меня пробрала дрожь, и я пролепетал, заикаясь:

— Го...господин...м...майор! Я...я с...слуга господина лейтенанта Маркони. Ра...ради эт...того он ме... ме...меня на...нанял и больше ни д...для че...чего. М...можете с...сами его с...спросить. Н...не знаю, г...где он те...теперь. М...мне сказали, что я те...теперь с...со...олдат, хо...хочу я то... то...того или не...нет.

— Так-так! — прервал он меня. — А ты, я вижу, парень не промах! Твой благородный хозяин попотчевал нас преотлично, да и тебе наверняка перепало в карман изрядно. Короче, послужи-ка теперь королю. Решено — и никаких разговоров.

Я:

— Но, господин майор...

Он:

— Молчать, парень! А не то пожалеешь!

Я:

— Но ведь я не получил ни письменного расчета, ни наличных денег! Ах, если бы только поговорить мне с хозяином!

Он:

— Теперь тебе его долго не видать. А денег на тебя пошло больше, чем на десятерых. У твоего лейтенанта заведен подробный счетец, и ты там стоишь на первом месте. А бумажку свою ты получишь.

Я:

— Однако же...

Он:

— Пошел вон, недомерок, не то...!

Я:

— Про... про...прошу вас...

Он:

— Убирайся ко всем чертям, каналья!

Тут он как выхватит шпагу, и я опрометью — вон из дома, точно застигнутый тать, и — к себе на квартиру, которую едва нашел от страха и отчаяния.

Всю свою беду я выложил Циттеману в полнейшем отчаянии. Этот добрый человек постарался подбодрить меня:

—Терпение, сынок! Все образуется. А пока придется тебе помучиться. Сотни бравых ребят из хороших семей претерпевают то же самое. Ведь если бы, положим, Маркони мог и хотел держать тебя при себе, то непременно пристроил бы тебя в своем полку, как только вышел бы приказ «в поход шагом марш!» Однако навряд ли в нынешнее время он способен прокормить слугу, потому что просадил он на вербовке кучу денег, а рекрутов набрал всего ничего, как я понял из жалоб нашего полковника и майора. Не скоро дадут ему теперь заниматься этим промыслом.

Так утешал меня Циттеман, и пришлось мне волей-неволей довольствоваться этими утешениями за неимением лучших. И пришел я тогда к такой мысли: заваривают кашу большие люди, а расхлебывать ее приходится малым сим.

XLVI

НЕУЖЕЛИ Я И ВПРЯМЬ СОЛДАТ?

К вечеру фельдфебель принес мне мою хлебную порцию, а также положенное оружие и т.д. и поинтересовался, не образумился ли я.

— А почему бы и нет? — ответил за меня Циттеман. — Ведь он славный парень, каких мало.

Меня повели на воинский склад и подобрали мне там штаны, башмаки и штифелетты;[165] выдали шапку, галстук, чулки и т.д. Затем отправили меня и еще человек двадцать рекрут к господину полковнику Латорфу.

Нас привели в помещение, обширное, словно церковь, вынесли несколько дырявых знамен и приказали каждому из нас взяться за их бахрому. Какой-то адъютант или кто он там был, зачитал нам вслух целую уйму статей воинского устава и произнес еще несколько слов, которые большинство из нас пробормотало вслед за ним. Я же и рта не раскрыл — думал вместо этого о том, чего мне особенно хотелось, — что верую в Анхен. Потом он помахал знаменем над нашими головами и отпустил нас.

Я тотчас же отправился в кухмистерскую и заказал себе обед с кружкою пива. Это обошлось мне в два гроша. Значит, от прежних шести оставалось мне еще четыре. На них надо было прожить четыре дня, — а хватить их могло всего-то на два. Подсчитав это, я в ужасе пожаловался своим товарищам. Но один из них, Кран, ответил мне со смехом:

— Туго тебе придется! Но ничего, — у тебя ведь есть еще что продать. К примеру — твою лакейскую одежду, а то выходит, что у тебя две униформы. Все это следует превратить в серебро.[166] И вот еще что — молодые солдаты получают, бывает, доплату, надо только доложить о себе полковнику.

— О, нет, ни за что! В жизни своей больше туда не сунусь, — сказал я.

— Тьфу ты, пропасть! — ответил Кран. — Придется рано или поздно привыкнуть к грому и молнии. Ради приварка надо ой как приглядываться к тому, что в этом случае делают другие. Трое или четверо, а то и впятером сговариваются между собой, покупают полбы,[167] гороха, земляных груш[168] и т.п. и сами себе варят. По утрам — на три пфеннига сивухи да кус солдатского хлеба; на обед берут в кухмистерской супу еще на три пфеннига да опять краюшку хлеба; а на ужин — за пару пфеннигов «ковент», то есть монастырское слабое пивко, и все тот же хлеб.

— Но ведь это же, чтоб мне провалиться, собачья жизнь! — воскликнул я.

А он в ответ:

— Да уж! Иначе не выкрутишься. Это — солдатская наука, потому как требуется еще немало других вещей, как то: мел, пудра, сапожный приклад, масло, смазка, мыло и тысяча разных мелочей.

Я:

— И на все про все те же шесть грошей?

Он:

— Именно! Но и на этом дело не кончается. Надо еще платить, к примеру, за стирку белья, за чистку ружья и т.п., если сам не умеешь этого делать.

С этим и возвратились мы на нашу квартиру. И я постарался, как умел, наладить свое хозяйство. Первую неделю, впрочем, я считался еще «на вакациях»;[169] бродил по городу и по всем воинским плацам; глядел, как офицеры муштруют и колотят своих солдат, так что меня заранее прошибал холодный пот. Поэтому я стал дома упрашивать Циттемана показать мне ружейные приемы.

— Научишься еще! — сказал он. — Все дело в быстроте. Надо действовать, как молния!

И все-таки он, по доброте своей, мне и вправду все показал — как содержать ружье в чистоте, как подогнать плотно амуницию, как бриться по-солдатски и т.п. По совету Крана, я продал сапоги и на вырученные деньги купил деревянный сундучок для белья.

На нашей квартире я не уставал заниматься экзерцициями,[170] читал псалмы из «Галлеского сборника духовных песнопений»[171] или молился. Потом отправлялся, например, пройтись вдоль Шпрее,[172] где наблюдал, как сотни солдатских рук занимались выгрузкой и погрузкой купеческих товаров. Или бывал у строящихся зданий — военного люда, занятого работой, было полно и там. Иной раз я заходил в казармы и т.п. И всюду видел я таких же солдат, занимающихся сотнями самых разных ремесел, — от живописи до прядения.

Если заглянуть в Главную караульню, то там одни дуются в карты, выпивают и веселятся, другие мирно дымят трубками и болтают между собой, а кто-нибудь даже читает душеспасительную книжку, толкуя окружающим ее смысл. В кухмистерских и пивоварнях происходит то же самое. Словом, в Берлине, среди военного народа, — я думаю, как и во всяком большом городе, — собрались выходцы со всех концов света, люди всех наций и религий, всех характеров и любой профессии, что помогает подзаработать на кусок хлеба.

Хотелось бы и мне что-нибудь заработать, как только обучусь экзерцициям, как следует. Поработать, что ли, на Шпрее? Но нет, там стоит слишком уж сильный грохот. Не лучше ли, например, податься на строительство — ведь в плотницком деле я кое-что смыслю. И я опять был готов строить новые планы, несмотря на то что все прежние столь постыдно проваливались. Ведь есть же тут (так я сам себе заговаривал зубы) даже среди простых солдат немало таких, кто составил себе неплохой капиталец, кто завел кабачок, торговлю и т.п. Но я не брал в расчет того, что раньше в армии получали на руки иную плату, чем нынче, и что такие парни иногда выгодно женились и проч. Особенно же того, что они хорошо умели распоряжаться своими шиллингами, превращая их в гульдены. А что до меня, то ни с шиллингом, ни с гульденом мне сладить не удавалось. И когда уже становилось вовсе невмоготу, я находил некоторое слабое утешение в такой мысли: вот дойдет дело до сражения, и свинец пощадит счастливчиков столь же мало, как и тебя, бедолагу! Стало быть, и ты не хуже других.

XLVII

ВОТ НАЧАЛИСЬ И ПЛЯСКИ

На второй неделе меня заставили ежедневно являться на плац-парад, где я неожиданно повстречал троих земляков — Шерера, Бахмана и Гестли, которые все попали, оказывается, в один со мною полк (Иценблицкий), а двое первых — даже в одну со мною роту (Людерицкую).[173]

Первым делом пришлось учиться маршировать под командой ворчуна-капрала с кривым носом (звали его Менгке). Этот субъект опротивел мне до смерти. Когда он бил меня по ногам, кровь бросалась мне в голову. Такое его учение рукоприкладством никогда ничему меня бы не научило. Это однажды заметил Гевель, который учил своих людей на том же плацу. Он обменял меня на другого новобранца и взял меня в свой «плутон».[174]

Я радовался этому от всего сердца. Теперь за какой-нибудь час я усваивал больше, нежели прежде за десять дней. От этого доброго человека я скоро узнал, где живет Маркони, но только он заклинал меня всеми святыми не выдавать его.

На другой же день, едва закончились экзерциции, я поспешил к тому дому, который описал мне Гевель, бормоча себе под нос:

— Ну-ну, Маркони, погоди только, я уж суну тебе в нос всю твою учиненную со мною гнусность, все твое подлое предательство, — обо всем ты еще пожалеешь! Теперь-то я знаю, что ты здесь всего лишь лейтенантик, а никакая не «ваша милость»!

Не понадобилось много расспрашивать, чтобы отыскать нужный мне дом. Это было одно из самых жалких жилищ во всем Берлине. Я постучал. Мне отворил двери низенький, тощий, яркорыжий малый, который провел меня вверх по лестнице в комнату моего хозяина. Тот, как только меня завидел, шагнул навстречу, пожал руку и заговорил со мною с таким ангельски добродушным видом, что вся моя злость мгновенно улетучилась, и даже слезы навернулись на глаза:

— Ольрих! Мой Ольрих! Не суди меня строго. Я тебя любил, люблю по-прежнему и буду любить всегда. Обстоятельства вынудили меня поступить так. Будь доволен: теперь и я, и ты — мы служим одному господину.

— Да, ваша милость.

— Да нет же, не «ваша милость»! — возразил он. — В полку надо говорить только «господин лейтенант»!

Подробнейшим образом описал я ему изрядные тяготы нынешней своей жизни. Он выразил мне самое искреннее сочувствие.

— И все же, — продолжал он, — у тебя еще немало вещей, которые можно обратить в серебро. Например, охотничье ружье, что я тебе подарил, дорожную шапку, полученную в Оффенбурге от лейтенанта Гофмана, и т.п. Приноси их мне, я дам за них настоящую цену. Да ведь ты еще можешь, как все рекруты, обратиться к майору с просьбой о повышении оплаты.

— Разрази меня гром! — прервал я его речь. — Нет уж! Хватит с меня и одной с ним встречи!

И я рассказал ему о том, как именно разговаривал со мной этот знатный господин.

— Проклятие! — воскликнул он. — Эти болваны воображают, будто вербовщик способен питаться духом святым, да при этом еще и рекрутов отлавливать!

— Да если б я знал, — ответил я, — то в Роттвейле придержал хотя бы деньги на черный день.

— Всему свое время, Ольрих! — бодро сказал он. — Держись молодцом! Когда закончатся экзерциции, можно будет кое-что заработать. И кто знает, — может, скоро и в поход, а уж там...

Больше Маркони ничего не прибавил, но я отлично понял, что он имеет в виду, и отправился восвояси такой довольный, словно поговорил с родным отцом.

Через несколько дней я принес ему, как он просил, ружье, палаш и свою бархатную шапку. Он заплатил за них какую-то мелочь, но все равно я был доволен, — ведь это исходило от Маркони! Вскоре я продал и свою шляпу с галуном, зеленый камзол и т.д. и т.п. и накупил взамен всего, что только смог достать.

Шерер был таким же бедняком, как и я, но получал пару грошей доплаты и двойную порцию хлеба. Майор ценил его выше, чем меня. Но мы с ним стали добрыми друзьями, и если одному из нас было что жевать, то и второму перепадал кусочек. Бахман же, который жил с нами, был, наоборот, большой скаред, и нам было трудно иметь с ним дело. И все-таки нам казались бесконечными часы, когда не удавалось побыть вместе. А что касается Г.,[175] то если он был нам нужен, приходилось его разыскивать в б...ских домах. Через недолгое время он угодил в лазарет.

Мы с Шерером в полном согласии решили между собой, что берлинские бабенки отвратительны и ужасны. И я мог бы поручиться за него, а он — за меня, что мы и пальцем не коснулись ни одной из них. Едва заканчивались экзерциции, мы с ним бежали в Шоттерманов погребок,[176] выпивали по кружке руинского или готвицкого пива,[177] выкуривали по трубочке и заводили швейцарскую песенку с трелями. Нас всегда с удовольствием слушали все эти бранденбуржцы и померанцы.[178] А некоторые господа, бывало, зазывали нас настоятельно в какую-нибудь кухмистерскую, прося исполнить для них альпийскую пастушью песню. Чаще всего наш гонорар состоял всего лишь из миски дурного супа, но в нашем положении мы были рады и этому.

XLVIII

ПОМИМО ПРОЧЕГО, МОЕ ОПИСАНИЕ БЕРЛИНА

Берлин — это самый большой на свете город, какой я только видел. И все же мне так и не удалось обойти все его концы. Мы, трое швейцарцев, не раз собирались совершить такой обход, но то не хватало нам времени, то денег, а то нас так доймет наша солдатская лямка, что в пору лечь и лежать в лежку.

Город Берлин, как многие говорят, состоит из семи городов. Но нам назвали всего три: сам Берлин, Нейштадт и Фридрихштадт.[179] Все они отличаются друг от друга видом своих построек. В Берлине — иначе его называют Кёль[180] — дома высокие, как в имперских городах,[181] но улицы не столь широки, как в Ней- и Фридрихштадте, в которых, однако же, дома пониже и больше похожи один на другой. Притом в этих городах, будь это даже самые маленькие домики, где обитают бедняки, все строения выглядят опрятно и красиво. Во многих местах попадаются обширнейшие пустыри, которые служат частью для экзерциций и парадов, а частью вообще ни для чего. Встречаются также хлебные поля, сады, аллеи — и все это в пределах города.

Больше всего любили мы ходить на Длинный мост, на середине которого сидит на коне старый маркграф Бранденбургский, отлитый из бронзы в натуральную величину, а у его ног приковано несколько курчавых сынов Енаковых.[182]

Потом мы шли вдоль берега Шпрее на Вейдендамм,[183] где всегда очень весело, потом — в лазарет к Г...и к Б...,[184] чтобы лицезреть печальнейшую на свете картину, от которой у любого, кто еще не спятил, должно исчезнуть всякое желание разгульной жизни.

В палатах, огромных, как церковь, тесными рядами стоят койки, и на каждой — бедный сын человеческий ждет уготованного ему рода смерти, и только редкий из них — выздоровления. Вот дюжина их издает жалобные стенания под руками фельдшеров; а там другие корчатся под одеялами, подобно полураздавленным червякам; многие — с гниющими или вовсе сгнившими конечностями и т.п.

Обычно мы выдерживали там всего несколько минут и устремлялись прочь, на свежий воздух. Расположимся где-нибудь на зеленой травке, и, как всегда, воображение невольно уносит нас на нашу швейцарскую родину, и мы принимаемся рассказывать друг другу, как мы жили дома, как было там хорошо, как привольно, а здесь, ну что за проклятое житье и т.п. Потом начинаем строить планы своего освобождения. То появляется надежда: не сегодня-завтра какой-нибудь из планов нам непременно удастся, то, наоборот, нам кажется, будто все они упираются в непреодолимую гору, но больше всего страшила нас мысль о последствиях всякого подобного предприятия, если оно кончится неудачей. Не проходило почти ни одной недели, чтобы мы не выслушивали новую страшную историю о пойманных дезертирах, которых вылавливали, несмотря ни на какие их хитрости — переодевание в корабельщиков и в разных других мастеровых, даже в женское платье, прятанье в бочках и чанах и прочих местах. Нам доводилось видеть, как водят их туда и сюда по восемь раз сквозь длинный строй в двести человек со шпицрутенами,[185] пока они не падают замертво. А назавтра — опять все сызнова. Срывают одежду с измочаленной спины и хлещут шпицрутенами с новой силой, пока с пояса не повиснут окровавленные клочья. Взглянем мы с Шерером тогда друг на друга, дрожащие и бледные, как смерть, и пробормочем:

— У, варвары проклятые!

Подобное чувство испытывали мы и тогда, когда оказывались на учебном плацу. И здесь никогда не прекращались ругань и работа тростями молодых офицериков, охочих до рукоприкладства, а также жалобные вопли наказуемых. Правда, мы-то сами были в строю одни из первых и старались-вышагивали. Но от этого не легче было нам видеть, как отделывают других за малейший промах без всякого милосердия, и каково было знать, что и нам придется вот так, из года в год, держать строй, простаивать нередко по пять часов кряду накрепко затянутыми, словно завинченными, в амуницию, маршировать вдоль и поперек по плацу, словно палку проглотив, и безостановочно выделывать стремительные ружейные приемы. И все это — по команде офицера, торчащего перед нами со зверским выражением лица и с поднятой наготове тростью и способного в любой миг сечь нас в капусту. При таком обращении даже у самого крепкого человека руки-ноги откажут и у самого покорного терпение лопнет.

А когда мы возвращались на свою квартиру, еле живые от усталости, опять начиналась бешеная гонка, — надлежало привести в порядок одежду, удалить с нее каждое пятнышко, ибо вся наша военная форма, исключая синий мундир, была белого цвета. Ружье, патронташ, кивер, каждую бляшку на ремнях — все положено было начищать до зеркального блеска. Стоит только на всем этом обнаружиться хоть малейшему изъяну, или если хоть один волосок в парике будет уложен не по правилам, — первым же «приветствием» на плацу станет изрядная порция тумаков.

Так продолжалось весь май и июнь. Даже по воскресным дням нам не давали передышки, поскольку в честь воскресной церковной службы устраивался особо торжественный парад. Так что для наших прогулок выпадали лишь редкие случайные часы, а в общем, ни на что не хватало времени, кроме как на страдания от голода.

На самом деле именно в то время наши офицеры получили строжайший приказ муштровать нас на все корки, однако мы, рекруты, об этом не ведали ни сном ни духом, просто считая, что в армии всегда так делается. Старые же солдаты чуяли что-то, но до времени помалкивали.

Между тем Шерер и я начисто издержались. Все, что можно было от себя оторвать, — все было продано. Приходилось довольствоваться хлебом и водою (или «ковентом», который был немногим лучше воды). Иногда я перебирался от Циттемана на квартиру к Вольфраму и Мевису, из которых первый был плотником, а второй башмачником, и оба имели хороший заработок. Поначалу я присоединился к их хозяйству. Они столовались по-крестьянски: похлебка и мясо, земляные яблоки и горох. Каждый участник вкладывал в такой обед по две трехпфенниговые монеты; ужинал и завтракал каждый сам по себе. Мне были особенно по вкусу бычья нога, селедка или трехпфенниговый сыр.[186] Но долго участвовать в их хозяйстве я не смог: продавать было уже нечего, а мои солдатские деньги уходили почти все целиком на белье, пудру, обувь, мел, ружейную смазку, масло и прочую чепуху.

Вот и пришлось мне теперь по-настоящему класть зубы на полку, и ни единой душе на свете не мог я поплакаться от всего сердца на свою печальную участь. Днем я бродил тени подобно. Ночью ложился на подоконник и в слезах глядел на луну, исповедывая ей горькое свое горе:

«О, ты, которая висишь теперь и над Токкенбургом, передай милым моим домашним, как приходится мне тяжко, — родителям моим и всем братьям и сестрам. Поведай моей Анхен, как я по ней тоскую, верность ей храня. И попроси их всех молиться за меня Богу. Но ты все молчишь и мне не отвечаешь, путь свой продолжая так безмятежно! Ах, зачем я не птица, чтобы полететь за тобою следом в мою отчизну! Бедный, неразумный я человек! Боже, смилуйся надо мною! Собрался я добыть себе счастье, а добыл себе одно горе! Что мне толку от сего града великолепного, если в нем я обречен на погибель!

О, если б со мною были здесь близкие мои и был бы у меня такой вот славный домик, как тот, что стоит как раз напротив, — и не был бы я солдатом, то жилось бы мне тогда здесь лучше некуда. Стал бы я трудиться, завел бы торговлю или кабачок и навсегда забыл бы тоску по родине! Но нет! Тогда пришлось бы мне видеть ежедневно собственными глазами горе столь многих несчастных! Нет, дорогой мой, милый Токкенбург! Вечно останешься ты для меня лучшим на свете местом! Но ах! Быть может, никогда в жизни я тебя больше не увижу и лишусь даже и того утешения, чтобы писать время от времени милым своим, живущим под твоим небом! Ибо тут все говорят, что если уж отправишься в поход, то оттуда невозможно будет написать ни строчки, где можно было бы высказать все, что наболело на сердце.

Но кто знает! Ведь есть же Отец мой небесный, а уж ему-то известно, что эту свою рабскую судьбу избрал я не по своей воле и не из низости душевной, а что обманули меня злые люди. Эх, если ничего мне больше не останется... Однако нет! Дезертировать я не стану. Лучше смерть, чем попасть под шпицрутены. Да и что-нибудь все-таки да переменится. Шесть лет можно, пожалуй, и выдержать. Хотя это долго, ох, как долго, и к тому же, если люди не врут, кажется, об отставке и думать нечего! Только как же это! Почему не будет отставки? Ведь имеется же у меня договор, хоть и насильно мне навязанный! Да пусть лучше они убьют меня! Я до самого короля дойду! Побегу за его каретой, повисну на ней, лишь бы он соблаговолил выслушать меня. И тут я выскажу ему все начистоту. И справедливый Фридрих не будет несправедлив именно ко мне» и т.д.

Таковы были тогда мои разговоры с самим собою...

XLIX

ДАЛЬШЕ — БОЛЬШЕ

В таких обстоятельствах мы с Шерером бегали друг к другу при малейшей возможности — плакались друг другу, прикидывали, строили планы, отвергали их. Шерер держался уверенней меня, да и денег выдавали ему побольше. Я же, как и многие другие, выбрасывал последнюю трешку за стопку можжевеловки,[187] чтобы развеять тоску. Один мекленбуржец,[188] стоявший на квартире по соседству и переживавший такую же беду, делал то же самое. Но едва хмель ударял ему в голову, он усаживался в сумерках перед своим домом и в полном одиночестве ругался и болтал разное, клял своих офицеров и даже короля, призывал на Берлин и на головы всех жителей Бранденбурга тысячи проклятий и — как признавался этот бедолага, протрезвев, — он находил в этой бессмысленной ярости единственное себе утешение.

Вольфрам и Мевис часто увещевали его, потому что был он еще недавно добродушным, общительным малым.

— Послушай-ка, парень! — говорили они ему. — Смотри, как бы не очутиться тебе в сумасшедшем доме.

Это заведение располагалось неподалеку от нас. Часто я видел там солдата, который сидел перед оградой, на лавочке, и однажды я спросил у Мевиса, кто это такой. Потому что в нашей роте я его никогда не встречал.

— А это такой же точно, как и наш мекленбуржец, — пояснил мне Мевис. — Потому-то его и упекли сюда, и сначала он ревел, что твой венгерский бык.[189] Зато через пару недель стал тихим, как ягненок.

Этот рассказ вызвал во мне сильное желание узнать его поближе.

Родом он был из Анспаха.[190] Сперва я старался как бы невзначай пройти мимо него взад и вперед и с грустным сочувствием глядел, как он сидит там в печали, то подымая взор к небесам, то опуская его долу, улыбаясь иногда чему-то своему и не обращая на меня ни малейшего внимания. Даже по одному только внешнему облику этот сын человеческий представлялся мне поистине человеком Божьим.[191]

Наконец я решился присесть рядом с ним. Он уставился на меня неподвижным и серьезным взглядом и стал произносить какие-то бессвязные слова, к которым я внимательно прислушивался, так как среди них проскальзывало по временам нечто совершенно разумное. Как я мог приметить, его больше всего мучило то, что, происходя из порядочной семьи, он оказался в нынешнем положении только по собственной вине и теперь глубоко страдал от мук совести и от тоски по дому.

Понемногу, намеками, я поведал ему о том, что у меня на душе, с главной целью — услыхать что-нибудь себе в утешение. Мне показалось, что у этого человека был подлинный дар предвидения.

— Братец ты мой! — обратился он ко мне однажды во время такой беседы. — Братец ты мой, сиди тихо! В том, что ты страдаешь, есть, конечно, твоя вина и, страдая, ты несешь свое более или менее заслуженное наказание. А станешь суетиться — сделаешь себе только хуже. Грядут, грядут перемены и очень большие. Только король есть король. А все эти генералы, полковники, майоры — всего лишь его слуги, мы же — ах! — мы просто бездомные проданные собаки, годные в мирное время для кулака, а на войне для пули да для штыка. Но дело не в этом, братец ты мой! Может, повезет тебе найти калитку, и ежели она отворится тебе, — тогда делай, как знаешь. Однако гляди, братец ты мой, — действуй без усилия и насилия, а не то все пойдет насмарку!

Эти и подобные слова говаривал он мне часто. Никаким на свете первосвященникам и левитам[192] не удалось бы так вразумить меня и одновременно так глубоко утешить, как это сделал он.

А тем временем вокруг стали вполголоса все чаще поговаривать о войне. То и дело прибывали в Берлин все новые полки, и нас, рекрутов, присоединили к одному из них. Ежедневно приходилось шагать за городские ворота на маневры — развивать наступление вправо и влево, атаковать, совершать ретирады,[193] выдвигаться «плутонами» и «дивизионами»[194] и чего только еще не выдумал бог Марс!

Дело дошло наконец до генерального учения и смотра. Тут началось такое, что этой книжки не хватило бы, чтобы все описать. И хотел бы, да не сумел бы. Во-первых, из-за неимоверного множества всяких военных орудий, большинство которых я увидел в первый раз. Во-вторых, из-за того, что голова моя и уши так переполнились страшным шумом ружейной пальбы, барабанного боя и военной музыки, командных выкриков и всего прочего, что впору было им лопнуть. И, в-третьих, к тому времени мне столь опротивели все наши экзерциции, что я не имел уже сил примечать, что там еще выделывают в тысячный раз все эти пехотные и кавалерийские подразделения.

Потом уже, правда задним числом, я подчас сильно жалел, что не запомнил получше все виденное мною. Ибо хотелось бы мне, чтобы всем моим друзьям и, вообще, всем землякам удалось хоть один денек поглядеть на все это. То-то был бы у них тогда повод для многих и многих глубокомысленных раздумий!

Итак, вот лишь самая малость.

Необозримая равнина заполнена военным людом. По всем углам и краям плаца расположились многие тысячи зрителей. Две большие армии выстроились в искусном боевом порядке друг против друга. Уже слышится на их флангах басовитый рык тяжелых орудий, направленных в сторону неприятеля. Армии начинают наступление, открывают пальбу, производя такой ужасный грохот, что соседа не услышишь, и за дымом ничего не видать.

Там несколько батальонов ведут заградительный огонь, тут противники атакуют фланги друг друга; здесь блокируются батареи, там выстраивается «двойной крест».[195] Вот войска форсируют речку по наплавному мосту, а там рубятся кирасиры и драгуны, и несколько гусарских эскадронов[196] всех цветов радуги налетели друг на друга так, что над конями и всадниками поднялись тучи пыли. Вот происходит нападение на воинский лагерь. Авангард, в составе которого и я имел честь действовать, рушит палатки и ретируется. Повторяю еще раз: глупо было бы воображать, что я даю полное описание генерального учения прусской армии. Одна надежда, — что читатель удовлетворится сей малостью или лучше уж простит мне ее за то, что я не слишком надоедаю ему своей болтовней.

L

БОГ С ТОБОЙ, БЕРЛИН! БОЛЬШЕ МЫ НЕ УВИДИМСЯ НИКОГДА

Наконец наступил желанный срок, когда прозвучала команда: «В поход марш!» Еще в июле месяце несколько полков выступили из Берлина, а на их место прибыли другие — из Пруссии и Померании. Всем приказано было возвратиться из увольнения, и весь большой город кишел солдатами. Однако никто толком не знал, какова цель всех этих передвижений. А я держал ухо востро, как поросенок в загородке. Одни говорили, что если будет объявлен военный поход, то нас, новобранцев, едва ли должны взять в него, нас отправят, скорее всего, в какой-нибудь гарнизонный полк. Этого я смертельно боялся, но в это и не верилось. Пока суд да дело, я прилагал все свои телесные и душевные усилия к тому, чтобы на маневрах всегда показывать себя умелым, храбрым солдатом (ибо кое-кто из нашей роты, кто был постарше меня, действительно был оставлен в резерве).

И вот 21 августа лишь поздно вечером пришел ожидавшийся нами приказ быть наутро в походной готовности. Что тут началось! Какая пошла чистка и подгонка! Когда-то, когда у меня еще водились деньги, я все никак не находил времени заплатить одному пекарю за два хлеба, взятые в долг. Но теперь считалось, что никому не придет в голову напоминать об уплате долгов. И все-таки я оставил на квартире свой бельевой сундучок, и если пекарь не вытребовал его, то еще и сегодня у меня остается кредитор в Берлине, да и мне кое-кто по-прежнему должен пару баценов — так что получается баш-на-баш.

Ибо 22 августа в три часа пополуночи барабаны ударили сбор, и едва рассвело, наш полк (Иценблицкий — звучное имя! Солдатами он был в шутку прозван «Забияцким» из-за грозного нрава нашего полковника) был выстроен по всей форме на Краузенштрассе. В каждой из его двенадцати рот состояло по сто пятьдесят человек. Полки, расквартированные в Берлине по соседству с нами, назывались, насколько помню, Вокатский, Винтерфельдский, Мейрингский и Кальштейнский; были еще четыре полка принцев — принца Прусского, принца Фердинанда, принца Карла и принца Вюртембергского.[197] Эти полки вышли походным маршем одни раньше, другие позже нас; впоследствии, однако, в движении, они по большей части опять присоединились к нам.

Барабаны стали бить поход. Рекою полились слезы горожан, солдатских жен, веселых девиц и прочего люда. Да и сами воины, те, кто был местным жителем и у кого дома оставались жена и дети, совсем пали духом от тоски и отчаяния. Пришлых же, наоборот, переполняла тайная радость, и они в душе своей восклицали:

— Слава тебе, Господи! Наконец-то близится наше избавление!

Каждого из нас навьючили, как осла, — сперва портупея с саблей, потом патронташ через плечо на ремне в пять дюймов длиной;[198] через другое плечо — ранец, набитый бельем и прочим, а также пищевой мешок с хлебом и другим довольствием. В дополнение пришлось каждому тащить на себе что-нибудь из общего походного снаряжения — бутыль, котел, лопату или другие вещи — все на ремнях. Поверх всего этого еще и ружье, также на ремне. В общем, все мы были затянуты ремнями наперекрест через грудь по пяти раз, так что каждому из нас сперва казалось, что он задохнется под таким грузом. Этому помогала еще и тесно прилегающая форма да к тому же такая собачья жарища, что временами мне чудилось, будто я ступаю по раскаленным угольям. А когда удавалось немного расстегнуть мундир на груди, оттуда шел пар, как от кипящего котелка. Скоро на мне не осталось ни одной сухой нитки, и я начал изнемогать от жажды.

LI

ПУТЬ ДО ПИРНЫ

Итак, мы выступили походным маршем в первый день (22 августа) через Кёпеникские ворота и двигались четыре часа до города Кёпеника,[199] где нас разместили по тридцать-пятьдесят человек в домах местных бюргеров, которые покормили нас на грош с человека. Ну, братцы, что тут началось! Ох, и пошла же обжираловка! Вообразите себе такую ораву здоровенных голодных парней! Повсюду только и слышалось:

— Волоки сюда, каналья! Давай все, что припрятано по углам!

На ночь натаскали в комнату соломы, и все мы улеглись рядами вдоль стен. Поистине курьезная картина! В каждом из домов находилось по офицеру, который должен был следить за порядком, однако зачастую они-то и были самыми нерадивыми.

На другой день (23-го) мы прошагали десять часов до Фюрстенвальда;[200] тут появились уже ослабевшие, которых пришлось разместить на повозках. Это было неудивительно, потому что за весь день была всего лишь одна передышка, когда мы, стоя, смогли немного подкрепиться.

В вышеупомянутом городке все пошло опять, как и прежде. Разве только большинство солдат охотнее принялось за выпивку, чем за еду, и многие упились до полусмерти.

На третий день (24-го) шли шесть часов до Якобсдорфа,[201] где был у нас трехдневный привал (25, 26 и 27-го), и, соответственно, хуже была кормежка, и выпили мы всю кровушку из бедных крестьян.

Седьмой день (28-го) мы промаршировали до Мюльрозена за четыре часа. Восьмой (29-го) — до Губена, четырнадцать часов. Девятый (30-го) мы там отдыхали. Десятый (31-го) шли до Форсте шесть часов. Одиннадцатый (1 сентября) — до Шпремберга шесть часов. Двенадцатый (2-го) — до Гейерсверде шесть часов и опять отдыхали один день. Четырнадцатый (4-го) — до Каменца,[202] последнего городка, где мы стояли на квартирах. Ибо после этого мы стали уже разбивать полевые лагеря, совершали марши и контрмарши, так что я и сам не знал, по каким местам мы проходили, поскольку это происходило зачастую в ночной тьме. Могу только припомнить, что на пятнадцатый день (5-го) двигались мы четыре часа и под Бильцемом разбили лагерь, где простояли два дня (6-го и 7-го).

Затем, на восемнадцатый день, опять прошагали шесть часов и расположились вблизи Штольпа,[203] где провели один день (9-го). Наконец, на двадцатый день (10-го) проделали еще четыре часа пути до Пирны, где к нам присоединилось еще несколько полков, и они разбили огромный, почти необозримый лагерь, причем были заняты замки Кенигштейн, господствующий над Пирной и лежащий по эту сторону Эльбы, и Лилиенштейн — на другом берегу. Ибо вблизи этого последнего стояла саксонская армия. Как раз в долине напротив был виден ее лагерь, а в долине Эльбы, под нами, лежала Пирна,[204] также занятая теперь нашими войсками.

LII

НАДЕЖДА И ОТЧАЯНИЕ

— До сей поры Господь помогал нам!

Таковы были первые слова проповеди нашего полкового капеллана под Пирной. «О да! — думал я. — Ваша правда. И в будущем он мне поможет, я надеюсь, вернуться на родину, потому что какое мне дело до ваших войн!»

А в это время вокруг — как это бывает всегда в военных походах — стоял шум, гам и тарарам, так что всего и не перескажешь, да и мало кому это будет интересно. Наш майор Людериц (ибо офицеры внимательно следили за каждым солдатом) стал, по-видимому, замечать частое уныние на моем лице. Посему он грозит, бывало, мне пальцем:

— Смотри у меня, парень!

И наоборот, Шерера он хлопнет по плечу и с улыбкой назовет бравым малым, потому что тот всегда сохранял веселость и довольный вид и заводил то свои каменщицкие, то пастушьи песенки.[205] В душе-то он был того же мнения, что и я, но лучше меня умел скрывать это.

Однако и мне пришла однажды в голову бодрая мысль: «Господь все направляет к лучшему!» А если к тому же мне удавалось на марше или на привале повидать Маркони, — который ведь был немало виноват в моем несчастье, — то мне тогда вообще казалось, будто я вижу отца родного или закадычного друга своего, особенно если он протянет мне с коня руку и дружески потрясет мою, глядя с сердечным сочувствием словно мне в самую душу:

— Как дела, Ольрих, как дела? Все будет в порядке! — скажет он мне и, прежде чем услышит мой ответ, прочтет его в моем увлажнившемся взоре. О, я желаю этому человеку — не знаю, жив ли он еще или уже нет, — и по сей день всего самого доброго. После Пирны я его никогда уже больше не видел.

Тем временем каждое утро мы получали строгий приказ держать оружие заряженным. Это побуждало старых солдат повторять:

— Сегодня что-то будет! Уж нынче-то непременно начнется!

А у нас, молодых, все пальцы потели, когда случалось идти маршем мимо кустарника или леса и следовало быть начеку. Тут уж каждый держал ухо востро, ожидая свинцового града и собственной погибели, и как только мы выходили на открытое место, начинал оглядываться направо и налево, соображая, куда можно было бы удрать. Ибо все время с обеих сторон маячили неприятельские кирасиры, драгуны и пехота.

Однажды, когда нам случилось двигаться маршем целых полночи, Бахман попробовал дать тягу и несколько часов проскитался по лесу, а наутро опять наткнулся на нас и еще удачно отговорился тем, что ходил по нужде и отбился от строя. С той поры мы, остальные, стали с каждым днем все лучше понимать, что убежать будет трудно. И тем не менее мы крепко вбили себе в голову, что не будем дожидаться баталии, чего бы это нам ни стоило.

LIII

ЛАГЕРЬ ПОД ПИРНОЙ

Не ждите от меня ни полного описания нашего лагеря между Кенигштейном и Пирною, ни лагеря саксонцев, расположившихся прямо напротив нас, за рекою, под Лилиенштейном. Все это вы найдете в описаниях подвигов, правления и жизни Великого Фридриха. Я пишу лишь о том, что видел сам, что совершалось совсем рядом со мной, и, в особенности, — о том, что касалось меня самого. О великих же делах мы, полуголодные бедолаги, думали меньше всего и не более того заботились. Все мои мысли и мысли многих-многих других крутились только вокруг одного: «Прочь, прочь отсюда! Домой, в отечество свое!»

С 11-го по 22-е сентября мы тихо сидели в нашем лагере; и тот, кому солдатчина была по душе, мог только радоваться. Потому что жизнь шла совсем так, словно мы стоим в каком-нибудь городке.

Полно было маркитантов и разъезжих мясников. Все дни напролет вдоль всех проулков, шла сплошная жарка и парка. Каждый мог получить, что захочет, или скорее — за что сможет заплатить: мясо, масло, сыр, хлеб, фрукты и овощи на любой вкус. Кроме часовых, каждый был волен делать, что ему заблагорассудится: кегли катать, в карты играть, слоняться по лагерю и вне его и проч. Лишь некоторые оставались в своих палатках: один занимался чисткой ружья, другой стиркою, третий варил еду, четвертый чинил штаны, пятый — башмаки, шестой вырезал поделки из дерева и сбывал их крестьянам.

В каждой палатке размещалось по шесть человек и еще один сверх комплекта. В каждой семерке полагался один ефрейтор; его обязанностью было строго следить за дисциплиной. Из шести остальных кто-то отряжался в караул, кто-то кашеварил, кто-то добывал провиант, кто-то — дрова, кто-то — солому, кто-то был шорником — и все вместе вели общее хозяйство, имели общий стол и общий ночлег. На марше каждый из нас запихивал в свой пищевой мешок все, что мог ухватить, — понятно само собой, что на земле неприятеля, — муку, репу, земляные груши, кур, уток и проч. А тот, кому не везло с добычей, бывал обычно обруган всеми остальными, что и случалось чаще всего со мною.

Когда мы проходили через какую-нибудь деревню, что за вопль подымали бабы, детишки, гуси, поросята и все прочие. Мы хватали все, что можно было унести. Раз! Шею набок и — в мешок! Вламывались во все хлева и сады, обколачивали напропалую все деревья и ломали напрочь ветки с плодами. Рук много, — повторяли мы, — и что не сумел один, то удастся другому. Тут уж не зевай, если только офицер позволил или даже если не совсем позволил. Тут уж выполняй свою задачу с превышением.

Мы, трое швейцарцев — Шерер, Бахман и я (в полку имелись и другие соотечественники, но мы с ними не были знакомы), не ходили в палатки друг к другу и не бывали вместе в карауле. Зато мы совершали втроем частые прогулки за пределы лагеря до внешних постов и особенно на один бугор, с которого открывался прекрасный вид на саксонскую землю, на весь наш лагерь и на речную долину вплоть до Дрездена. Здесь мы держали между собой военный совет, — что предпринять, как уйти, какой выбрать путь, где потом встретиться. Но для самого главного — для ухода — все лазейки оказывались перекрытыми. К тому же нам с Шерером хотелось бы в одну прекрасную ночь тихонько удрать одним, без Бахмана, так как мы ему никогда полностью не доверяли, да и видели каждый день, как гусары волокут дезертиров, слышали, как барабаны отбивают дробь для прогона сквозь строй и были свидетелями разных других способов внушения.

И, несмотря на все это, ждали и ждали с часа на час военного столкновения.

LIV

ВЗЯТИЕ САКСОНСКОГО ЛАГЕРЯ И Т. Д.

Наконец 22-го сентября барабаны ударили тревогу, и мы получили приказ на выступление. В один миг все пришло в движение. В несколько минут необозримый лагерь — будто огромнейший город — был разрушен, упакован и — вперед марш! Мы спустились в долину, навели вблизи Пирны наплавной мост и повыше городка, прямо перед саксонским лагерем, построились, образовав проход, как это делается, когда шпицрутенами гонят сквозь строй. Одним концом эта «улица» уперлась в городские ворота Пирны, и вся саксонская армия была вынуждена проследовать по ней в гору строем по четыре человека, сложив прежде оружие и — можно себе вообразить — терпя на всем этом долгом пути всяческую ругань и насмешки. Некоторые брели, печально понурив головы, другие шли с видом вызывающим и озлобленным, а кто и с усмешкою, не оставляя без должного ответа словечки прусских острословов. Ни мне, ни тысячам остальных не было ничего толком известно об обстоятельствах полной сдачи этого большого войска.[206]

В тот же день мы продвинулись еще на часть пути и теперь разбили лагерь под Лилиенштейном. 23-го наш полк должен был прикрывать обоз с провиантом. А 24-го мы совершили контрмарш и прибыли во тьме и в тумане вообще не поймешь куда. 25-го в самую рань еще продвинулись на четыре мили до Ауссига.[207] Тут разбили лагерь и стояли до 29-го, ежедневно отправляясь за фуражом. В этих случаях нас часто атаковали имперские пандуры,[208] или же из кустов сыпался вдруг град карабинных пуль, так что немало наших нашло там свою смерть, а еще больше было ранено. Однако стоило только нашим артиллеристам повернуть в сторону кустов пару пушек, неприятель удирал оттуда сломя голову. Такие переделки меня нисколько не смущали. Я к ним скоро привык и только, бывало, подумывал: «Ну, если так дело пойдет и дальше, то это совсем не худо!»

30-го мы опять провели весь день на марше и только к ночи пришли к какой-то горе, а к какой именно — об этом я и мои товарищи знали не больше, чем слепцы. Был получен приказ палаток не разбивать и оружия не снимать, но держать его заряженным, поскольку неприятель находится поблизости. Наконец в предрассветных сумерках мы увидали внизу, на равнине, яркие вспышки и услыхали стрельбу.

Этой недоброй ночью много народа дезертировало и в том числе братец Бахман. Мое же время, видно, еще не настало, хотя, в общем-то, до сих пор мне везло.

LV

СРАЖЕНИЕ ПРИ ЛОВОЗИЦЕ

(1 октября 1756 г.) [209]

Рано поутру нам приказали построиться и двинуться по узкой долине вниз, в широкий дол. Густой туман мешал видеть что-либо впереди. Спустившись на равнину и присоединившись к крупной армии, мы двинулись дальше тремя линиями и увидали вдалеке сквозь туман, как через кисейную завесу, на равнине, повыше чешского городка Ловозица, неприятельские войска. Это была имперская кавалерия.[210] Пехоты не было видно, так как она сидела за шанцами[211] у вышеназванного городка.

В шесть часов артиллерия с нашей передовой линии и имперские батареи загрохотали так неистово, что ядра стали с шипением долетать до нашего полка (что стоял в средней колонне).

До той поры я не терял надежды избежать участия в баталии. Теперь же не было путей для бегства ни спереди, ни сзади меня, ни по правую руку, ни по левую. А мы тем временем продолжали наступать. И тут душа у меня совсем в пятки ушла. Хотелось хоть в землю зарыться, и такой же ужас и смертельную бледность можно было заметить на лицах у всех, даже у тех, кто в обычное время притворялся отменно храбрым. Положенные нам фляжки со спиртным (какие имеются у каждого солдата) то и дело порхали в воздухе под пулями; многие опорожняли свой скудный запас до дна, ибо, как у нас говорилось: «Надо нынче подкрепиться, завтра может не сгодиться!»

Мы продвинулись вперед под самые пушки, где должны были сменить первую линию. Боже ты мой! Как свистали над нашими головами куски железа и втыкались в землю то впереди, то позади нас, так что каменья и дерн летели высоко в воздух, — а то и попадали прямо в наши ряды, вырывая из них людей, как траву.

Прямо перед собою, вблизи, видели мы одну лишь неприятельскую кавалерию, производившую разные перемещения; то она вытягивалась в линию, то выстраивалась полумесяцем, то снова собиралась вместе, образуя треугольник или четырехугольник.

Но вот подошла и наша кавалерия; мы образовали проход и пропустили ее в поле, для атаки против неприятельской конницы. То-то посыпался град пуль, пошел лязг, и засверкала сталь, когда началась рубка! Но не прошло и четверти часа, как наша конница помчалась вспять, побитая австрийцами и преследуемая ими почти до самых наших пушек. Это было зрелище! Одни лошади волокли за собою по земле всадников, застрявших ногою в стремени, другие — собственные внутренности. А мы между тем по-прежнему стояли под огнем неприятельских орудий почти до одиннадцати часов, и наш левый фланг так и не пустил в ход ружей, тогда как на правом завязалось уже весьма жаркое дело. Многие считали, что нам прикажут штурмовать имперские шанцы.

Мне было уже не так страшно, как поначалу, хотя «полевые змеи»[212] то и дело выметали людей справа и слева от меня, и вал был уже густо усеян убитыми и ранеными, — как вдруг около двенадцати пришел приказ нашему полку вместе в двумя другими (кажется, с бевернцами[213] и калькштейнцами) отступить.

Ну, подумали мы, наконец-то идем обратно в лагерь, и всякая опасность миновала. Поэтому мы поспешили бодрым шагом наверх, по крутым виноградникам, набирая по пути полные кивера прекрасных розовых гроздий и уписывая их в полное свое удовольствие. И ни меня, ни тех, кто шел рядом, ничуть не тревожило то, что с высоты нам были видны наши товарищи, все еще стоявшие среди огня и дыма, был слышен страшный грохот сражения, и мы не могли взять в толк, на чьей стороне победа.

А наши командиры между тем направляли нас все выше в гору, на вершине которой имелся узкий проход между скалами, переходивший на другой стороне опять в спуск. Но едва только наш авангард достиг упомянутой вершины, разразился страшнейший мушкетный град,[214] и лишь тогда мы сообразили, в чем вся штука.

Несколько тысяч имперских пандуров были посланы на эту же гору с противоположной стороны, с тем чтобы атаковать нашу армию с тыла. Об этом донесли, вероятно, нашим командирам, и нам было предписано упредить их. Опоздай мы еще на несколько минут, — они перехватили бы у нас высоту, и мы остались бы с носом.

И вот началась неописуемая кровавая баня, прежде чем нам удалось вытеснить пандуров из рощи на горе. Передние наши ряды сильно страдали, однако задние карабкались за ними изо всех сил, пока наконец все не очутились на вершине. Приходилось перебираться через груды мертвых и раненых. А затем мы кувырком покатились вместе с пандурами вниз по виноградникам на равнину, перескакивая ограду за оградою. Наши природные пруссаки и бранденбуржцы набрасывались на пандуров, как фурии.[215] Даже и я от бега и жары словно потерял разум и, начисто позабыв о всяком страхе и ужасе, выпалил единым духом все свои шестьдесят зарядов, так что мое ружье едва не раскалилось, и мне пришлось волочить его за ремень. Все же не думаю, что я задел хоть одну живую душу, все у меня ушло в белый свет.

На равнине у реки, перед городком Ловозицем, пандуры снова закрепились и стали усердно палить вверх по виноградникам, так что многие люди передо мною и рядом падали, как подкошенные. Пруссаки и пандуры лежали всюду вперемешку, и стоило кому-нибудь из этих последних вдруг зашевелиться, — он тут же получал по голове ружейным стволом или втыкали в него штык.

А на равнине сражение развернулось снова. Но кто сможет описать его, тем более что со стороны Ловозица несло дым и пар и все кругом трещало и грохотало, как будто раскалывались небо и земля, и уши глохли от непрерывной дроби сотен барабанов, от надрывной и призывной военной музыки всякого рода, от криков множества командиров и ругани их адъютантов, от воплей и воя тысяч и тысяч несчастных — раздавленных, полумертвых жертв этого дня!

В это самое время — было, наверное, около трех часов пополудни, — когда весь Ловозиц уже стоял в пламени, и сотни пандуров, на которых вновь, как дикие львы, ринулись наши передовые войска, стали прыгать в реку, когда сражение перекинулось в самый городок, — в это самое время я находился, правда, не в первых рядах, а как раз еще в виноградниках, на спуске, среди отставших, из которых многие, как я уже говорил, перепрыгивали ограду за оградой гораздо бодрее, чем я, чтобы поспеть к товарищам на подмогу. Поскольку я оставался еще несколько выше, на склоне горы, я мог сверху оглядеть равнину, на которой как будто бушевала сплошная темная буря с градом, — в этот самый миг мне подумалось, что время пришло, или, скорее, это мой ангел-хранитель надоумил меня искать спасения в бегстве.

С большим вниманием я огляделся. Впереди — сплошной огонь, дым и гарь; сзади меня немало задержавшихся войск, спешащих в сторону неприятеля; по правую руку две главные армии в полных боевых порядках. По левую же руку увидел я, наконец-то, виноградники, кусты, перелески, и только кое-где виднелись люди — пруссаки, пандуры, гусары, да и из тех больше мертвецов и раненых, чем живых и здоровых. «Туда, туда, в ту сторону, — подумал я, — больше уже такого случая никогда не будет!»

LVI

КАК ГОВОРИТСЯ, ПОВЕЗЛО НЕ В ДЕЛЕ РАТНОМ, НО ЗАТО В ПУТИ ОБРАТНОМ

Сперва я потихоньку подвинулся в левую сторону, через виноградные лозы. Отставшие пруссаки все еще спешили мимо.

— Догоняй, братец, догоняй! — кричали они. — Виктория!

Я не отвечал ни слова, притворяясь, будто легко ранен, а сам понемногу отходил все дальше в сторонку, хотя и не без страха и дрожи. Отойдя настолько, что никто уже не мог меня видеть, я удвоил—утроил—учетверил—упятерил—ушестерил шаги, я рыскал глазами вправо и влево, как зверолов, и — в последний раз в своей жизни — еще лицезрел вдали смерть и убийство. А затем я вовсю пустился галопом мимо рощи, переполненной мертвыми гусарами, пандурами и лошадьми; я понесся сломя голову вниз, в направлении реки, и внезапно очутился перед оврагом. На другом его краю показались в это же время несколько имперских солдат, так же как и я сбежавших из сражения, и они трижды прицеливались в меня, несмотря на то что я держал ружье дулом книзу и делал им общепонятные знаки кивером. Однако они не выстрелили ни разу, и я принял решение бежать прямиком к ним. Возьми я иное направление, они, как я потом узнал от них, непременно стали бы в меня стрелять. «Ну, с... дети, — подумал я, — лучше бы вы показали свой кураж при Ловозице!»

Когда я добежал до них и сообщил, что дезертировал, они отобрали у меня ружье, пообещав его со временем возвратить. Однако тот самый, кто им завладел, весьма скоро испарился, прихватив с собою и ружьецо. Ну, да Бог с ним!

Потом они привели меня в ближайшую деревню — Шенизекк[216] (до которой был, наверное, добрый час ходьбы от Ловозица вниз по реке). Здесь находилась переправа, но для перевоза была приспособлена всего одна лодка. В воздухе стоял вопль мужчин, женщин и детей. Каждый старался первым попасть на борт из страха перед пруссаками, так как всем представлялось, что они уже тут как тут. Да и я был не из последних, прыгнув прямо в толпу женщин. Если бы лодочник не вытолкнул нескольких из них вон, мы вполне могли бы потонуть.

На другом берегу стоял патруль пандуров. Мои спутники отвели меня прямо туда, и эти рыжие усачи встретили меня самым обходительным образом. Хотя ни я их, ни они меня совершенно не понимали, они снабдили меня табаком и водкой, а также провожатым, кажется, до Лейтмерица,[217] где я и заночевал среди сплошных богемцев,[218] не будучи в уверенности, можно ли здесь без опасения преклонить голову, однако — и это было к лучшему — после безумия этого дня голова моя до того шла кругом, что последний пункт заботил меня менее всего.

На следующее утро (2-го октября) отправился я с воинским обозом в главный имперский лагерь, в Будин.[219] Там я нашел до двухсот других прусских дезертиров, каждый из которых прошел, так сказать, свой собственный путь на свой страх и риск. Среди них объявился и наш Бахман. Мы так и подпрыгнули оба от радости, что вот так неожиданно снова обрели свободу! Что за рассказы и возгласы тут пошли, словно бы мы уже сидим у себя дома за печкою. То и дело мы повторяли:

— Если бы еще и Шерер из Вейля[220] был с нами! Где-то он теперь!

Нам позволили все в лагере осмотреть. Офицеры и солдаты обступали нас толпами, и нам приходилось рассказывать им даже больше того, что мы сами знали. Кое-кто из наших быстро почуял, куда ветер дует, и, чтобы подладиться к нынешним нашим хозяевам, врал без устали о слабости пруссаков. Да и среди имперцев нашлось немало лгунов; какой-нибудь самый маленький коротышка принимался хвалиться, что обратил в бегство Бог знает сколько бранденбуржцев, в то время как он сам улепетывал.

Нас привели к пленным из прусской кавалерии, которых насчитывалось с полсотни. Печальное зрелище! Мало кто из них избежал ран или увечий; у кого было все лицо разрублено, у кого — затылок, у тех — уши, у этих — плечи, икры и т.д. Какие слышались стоны и вскрики! Как завидовали нам эти бедняги, что нам посчастливилось избежать подобной судьбы, и как сами мы благодарили за это Бога!

После того как мы переночевали в лагере, каждый из нас получил по дукату на дорогу. С кавалерийским обозом нас — около двухсот человек — направили в одну богемскую деревню, откуда после краткой ночевки мы двинулись на следующий день в Прагу. Там, получив подорожные паспорта, мы разделились на партии по шесть, десять, самое большее — двенадцать человек, которым предстоял один и тот же путь, так как мы представляли собой самую невероятную смесь из швейцарцев, швабов, саксонцев, баварцев, тирольцев, итальянцев, французов, поляков и турок.[221]

Мы шестеро получили такую подорожную, одну на всех, до Регенсбурга. В самой Праге тоже тогда распространились невообразимые страх и дрожь перед пруссаками. Там в это время узнали об исходе сражения при Ловозице, и им казалось, что победитель уже подступает к городским воротам. И снова солдаты и горожане толпами окружали нас, желая разузнать, что именно намерен делать пруссак. Некоторые из наших пытались успокоить этих трусивших любопытных, другие же, напротив, находили удовольствие в том, чтобы постращать их как следует, уверяя, что неприятель будет здесь, ну, самое позднее — через четыре дня и что он обозлен, как черт. Многие хватались после этого за голову, а женщины и дети даже валились с плачем в дорожную грязь.

LVII

ДОМОЙ! ДОМОЙ! ТОЛЬКО ДОМОЙ!

Наконец 5-го октября начали мы наш теперь уже настоящий путь домой. Был уже вечерний час, когда вышли мы из Праги. Вскоре мы поднялись на возвышенность, откуда нам открылся неповторимый вид на всю прекрасную, царственную Прагу. Ясное солнышко золотило одетые металлом шпили ее бесчисленных башен, так что душа радовалась. Мы немного постояли там, разговаривая о том, о сем и любуясь этой величественной картиной. Одни жалели, что такой чудный город может пострадать от пушечной бомбардировки, другие были бы не прочь оказаться там — особенно во время его разграбления. Я же не мог досыта на него наглядеться; но все мои помыслы все-таки устремлялись домой, к своим, к Аннели.[222]

В тот же день мы еще поспели в Шибрак, а 6-го добрались до Пильзена.[223] Там у трактирщика была дочка, самая красивая девушка, какую я только видывал в своей жизни. Товарищ мой Бахман вздумал было за нею приударить, и почти что ради нее мы провели там целый день. Однако хозяин трактира растолковал Бахману, что дочь его — это не какая-нибудь там берлинка!

С 8-го по 12-е мы шли через Штааб, Ленш, Кетц, Кин и т.д., держа направление на Регенсбург,[224] где сделали вторую остановку. До той поры мы двигались короткими дневными переходами в две-три мили,[225] зато пировали подолгу. Моя сумма в один дукат, выданная на дорогу, сделалась тоненькой, как древесный листик, а кроме нее — в кармане ни геллера, так что пришлось просить пардону[226] по деревням. Удавалось подчас набить оба кармана ломтями хлеба, но не получить ни единого геллера монетой.

Бахман же сберег кое-что из дорожных денег, заглядывал в кабаки и ни в чем себе не отказывал. Но он заходил вместе с нами и в дворянские усадьбы, и к сельским священникам, и в монастыри. Нам случалось простаивать на ногах по получасу, повествуя о своих злоключениях. Это особенно злило Бахмана по той причине, что за весь рассказ о сражении, в котором он не участвовал, нам перепадала лишь пара пфеннигов. Он всегда врал слушателям, что тоже был при Ловозице, и мне еще приходилось помогать ему, «причесывая» эту ложь, дабы она выглядела правдоподобнее, за что он, впрочем, за все время путешествия не поставил мне и кружки пива. В монастырях, однако, кормили супом, а то и мясом.

В Регенсбурге, вернее сказать — в «Баварском подворье», наша компания опять разделилась. Бахман и я получили подорожную до Швейцарии. Остальные — баварец, двое швабов и француз, — о которых ничего не могу сообщить, кроме того, что все четверо были крепкие ребята и намного ловчее нас, недотеп, — пошли каждый своей дорогой. Наша дорога вела нас с 14-го по 24-е октября, — не считая мелких селений, — через Ингольштадт, Донауверт, Диллинген, Буксгейм, Ванген, Гогентвиль, Брегенц, Рейнекк, Рошах[227] (40 миль).

Недалеко от Рейнекка случилось со мною одно невеселое происшествие. До этого времени мы обходились друг с другом вполне по-братски, в добром настроении обсуждая наше удачное бегство, прежнюю и нынешнюю судьбу и виды на будущее. Бахман, у которого еще и раньше чуть ли не каждый день на языке были гончие да зайцы, купил себе, едва только мы покинули Прагу, охотничье ружье, бывшее теперь постоянно при нем. Его вечные разглагольствования о травлях и облавах мне уже порядком надоели, когда мы, как уже говорилось, спускаясь к Рейнекку, услыхали в виноградниках лай охотничьих собак. Мой шут гороховый принялся только что не кувыркаться от восторга, уверяя меня, что это — разрази его гром! — старые его знакомцы и что он узнает их по лаю. Я его высмеял. В ответ он разозлился, велел мне замереть и прислушаться к сей приятной музыке. Тут я и вовсе расхохотался и даже ногами притопнул. Вот этого-то и не стоило делать. Разъяренный, он ринулся ко мне, весь кипя, и со скрежетом зубовным приставил к моему лбу заряженное ружье, словно собирался в тот же миг убить меня на месте. Я перепугался. Он был вооружен, я — нет, но даже и без этого, если бы он и не обозлился, думаю, что я вряд ли сумел бы сладить с ним, таким диким и здоровенным парнем — почти на два дюйма выше меня.

Уж и не знаю — от храбрости или со страху, но стоял я против него, не шевелясь, а сам косил глазами по сторонам, — не увижу ли кого-нибудь, кого можно позвать на помощь. Однако дело происходило в безлюдном месте, на общинных угодьях, — и не видать было ни души.

— Брось дурить! — сказал я ему тогда. — Что, ты разве шуток не понимаешь?

После этих слов ярость его немного поутихла. Мы молча отправились далее, и я был рад, когда мало-помалу мы добрались до городка Рейнекка. Но тут он снова принялся допекать меня — на сей раз из-за талера, который я занял у него в пути. Часто приходило мне потом в голову, что ничтожная та монета, пожалуй, спасла мне жизнь.

И с этой минуты всякая доверительность между нами исчезла. Тем не менее никогда в жизни я не пытался ему мстить, хотя удобных случаев было немало. А мой отец охотно возвратил ему этот талер, когда через несколько дней после моего возвращения Бахман заявился в наш дом.

Мы дошли потом еще до Рошаха, и на другой день (25-го октября) отправились в Геризау, ибо товарищ мой Бахман что-то не спешил,[228] и мне стало ясно, что он не будет уверен, стоит ли ему появляться дома, пока не разнюхает, чем там пахнет после разных его прошлых проделок.

LVIII

О, МИЛЫЕ МОИ МЕСТА РОДНЫЕ!

Дальше возиться с этим малым было мне недосуг, потому что, оказавшись в такой близости от родины, я горел нетерпением попасть туда. Итак, 26-го октября рано утром начал я свой самый последний переход и понесся, словно серна, по каменистой дороге, не жалея ног, а картина встречи с родителями, братьями и сестрами и с милой заменяла мне до поры до времени еду и питье.

Когда же я, подходя все ближе и ближе к дорогому моему Ваттвейлю, одолел наконец живописный холм, с которого совсем близко внизу можно было видеть колокольню его церкви, вся душа моя затрепетала, и крупные слезы градом покатились по щекам. «О, желанное мое, благословенное место! Вот я и воротился к тебе, и больше никому и никогда нас не разлучить!» — так повторял я мысленно сто раз, скатываясь что было духу с холма, и не уставал благодарить Божье Провидение, каковое хоть и не чудесным образом, однако с великим тщанием уберегло меня от столь многих опасностей.

На мосту, что перед Ваттвейлем, со мною заговорил старый мой знакомец Гемперле, которому еще до моего ухода была известна моя любовная история. Первыми его словами были:

— Эй! А знаешь, Анна-то твоя уже продана. Кого она осчастливила, так это твоего двоюродного братца Михеля. Имеется уже и ребеночек.

Эта весть пронзила меня до мозга костей, однако перед вестником несчастья я и вида не подал.

— Ладно, чего уж там, — ответил я. — Что было, то прошло!

И вправду, к своему великому удивлению, я быстро успокоился и про себя подумал: «Ну, что ж! Не ждал я такого от нее, но если уж так вышло, — что будешь делать! Пусть милуется со своим Михелем!» И поспешил к своему двору.

Стоял хороший осенний вечер. Войдя в комнату (ни отца, ни матушки не было дома), я быстро понял, что никто из моих братьев и сестер не узнает меня и что их немало напугал небывалый вид что-то им говорившего прусского солдата при полной амуниции — за плечами ранец, на лоб надвинут косматый кивер, густые усы. Младшие затряслись от страха, а старший схватился за вилы... да и был таков. А мне как раз и не хотелось, чтобы меня узнали, пока родители не вернутся.

Наконец пришла матушка. Я попросил у нее ночлега. Она никак не могла решиться: мужа нету дома и т.п. Тут я не мог более сдерживаться, схватил ее за руку и сказал:

— Матушка, а матушка! Разве ты совсем не узнаешь меня?

И какой же разразился громкий крик радости малых и больших, пополам со слезами, потом пошли объятия, ощупывание и оглядывание, вопросы и ответы, и не было предела счастью. Каждый хотел рассказать, чего он только ни делал, чего ни передумал, чтобы возвратить меня домой. Так, например, старшая из моих сестер[229] собиралась продать свое воскресное платье и на эти деньги вызволить меня. Между тем появился отец, которого пришлось вызывать из какого-то отдаленного места. У доброго моего батюшки тоже побежали по щекам слезы:

— Ах! Здравствуй, здравствуй, сынок! Слава Богу, что ты воротился здоровым, теперь вся моя поросль снова при мне. И хотя мы люди бедные, потрудимся — и хлеба пока хватит.

Сердце мое разгорелось светлым огнем и ощутило, сколь велико счастье, когда приносишь радость многим, в особенности — родным людям. В тот же вечер я начал свои рассказы и еще несколько вечеров продолжал рассказывать свою историю, не упуская ни единой мелочи. И все время я чувствовал в сердце необычайную радость!

Через несколько дней явился Бахман, получил, как уже говорилось, свой талер и подтвердил мои рассказы. По воскресеньям с утра я начищал все свои бляшки, как в Берлине перед церковным парадом. Все знакомые меня приветствовали, остальные глазели на меня, как будто на какого-нибудь турка. Здоровалась со мною и — не моя теперь, а Михелева, братца двоюродного, — Анна, держась при этом довольно смело и даже не краснея. Я отвечал ей насмешливо и сухо.

Некоторое время спустя я, впрочем, побывал у нее, потому что она просила мне передать, что хочет поговорить со мною наедине. Она стала, было, холодно оправдываться, — что она-де полагала меня утраченным навеки, что Михелю удалось ее провести и прочее. Она даже предложила сделаться моей свахою. Однако я учтиво поблагодарил ее да и ушел.

LIX

НАДО С ЧЕГО-ТО НАЧИНАТЬ

Копать не могу, просить стыжусь.[230] — Нет! О хлебе насущном я и прежде не заботился, да и теперь не более того. Просто я подумал: «Вот и стал ты опять у своего отца нахлебником; придется тебе заново учиться работать». Но как я заметил, — батюшка мой пребывал относительно меня в некотором замешательстве и, наверное, применял ко мне те слова, что стоят выше, в заглавии, хотя и не произносил их вслух.

И действительно, грязное и опасное ремесло пороховщика было мне совсем не по нутру, ибо этого зелья я нанюхался вдоволь. Меня надо было наново одеть, и мой добрый батюшка старался изо всех сил соорудить мне платье. Всю зиму напролет мне пришлось таскать с гор дрова и чесать хлопок. А по весне 1757 года отец отправил меня варить селитру. Работа была грязная и по большей части тяжелая. Но всегда оставалось достаточно досуга, чтобы уноситься душою вдаль. Мне думалось тогда: «Вот побывал ты в солдатах, а совести не потерял и среди ужаса и нужды знавал и веселые деньки!» Ах, как непостоянно сердце человеческое! Теперь-то как раз и стал я долгими часами так и сяк прикидывать, не пуститься ли снова в путь. Что Франция, что Голландия, что Пьемонт — весь мир, кроме Бранденбурга, открыт передо мною.

Между тем мне предложили место слуги в Доме иоаннитов в Бубиксгейме,[231] в Цюрихском кантоне. Я ходил туда разузнавать об условиях, однако то ли там не пришелся ко двору я, то ли — уж не знаю — эти люди не пришлись по вкусу мне. Так и остался я по-прежнему при своей селитре бедняк-бедняком и без гроша в кармане, притом что ведь и мне хотелось порою вместе с другими парнями пустить дым коромыслом.

Отец выделял мне, правда, по временам — на праздник или по другим приличным поводам — по нескольку баценов для моего кошелька, но они быстро утекали сквозь пальцы. Честный наш страстотерпец вынужден был, как всегда, больше тратить, чем зарабатывать, и горести да заботы побелили его голову задолго до срока. Ибо, правду сказать, ни один из его десятерых детей так и не стал для него настоящим помощником. Каждый старался только для себя и, несмотря на это, ничего не умел себе раздобыть. Некоторые из нас были еще слишком малы. Из обоих братьев, следующих за мной по возрасту,[232] старший занимался чесаньем хлопка и вносил батюшке столовые деньги, второй помогал ему на пороховой мельнице. А вообще-то, этот добросердечный человек позволял каждому из нас, так сказать, творить что в голову взбредет. Он не скупился на благие наставления и увещевания и много читал нам вслух из разных благочестивых книжек, но тем все и ограничивалось, и его гнева хватало ненадолго. Матушка точно так же относилась к нашим сестрам и была к ним слишком уж снисходительна, полагая, что чему быть, того не миновать.

О, сколь немногим родителям известно подлинное искусство воспитания, и как неосмотрительна юность! Как поздно приходит понимание! У меня оно должно было бы в те времена давно наступить, и я мог бы сделаться надежнейшей опорой для своего отца. Так-то оно так, если бы не были столь притягательны телесные удовольствия! Благих намерений всегда имеется с избытком. Но, как говорится:

Хоть ненавистно мне то зло, что сотворяю, —

Но не творю добра, которого желаю.

Так и топал я всегда мимо своего счастья.

LX

МЫСЛИ О ЖЕНИТЬБЕ

(1758 г.)

Еще в прошлом году, при своем «патрулировании» окрестностей, встречал я там и сям так называемых «красоток»; и многие из них выражали мне свою сердечную благосклонность, при этом, правда, по большей части не имея ни гроша за душой. «У меня пусто, да у тебя пусто, — рассуждал я, — этого в итоге как-то маловато». Таким неразумным, как на своем двадцатом году, я, понятно, теперь уже не был. Да и отец постоянно твердил нам:

— Мальчуганы, не будьте слишком податливыми! Первым делом глядите в оба. Никаких запретов я вам не ставлю, однако же «кинь дубинку повыше, она и упадет подальше». Из этой пословицы пусть каждый вынесет полезный для себя урок.

Все бы хорошо, но ведь всякая рыба ищет где глубже. Я, к примеру, мечтал хоть малость разбогатеть и считал, что семейное счастье — мой удел, иначе к этому времени я непременно отправился бы ловить удачу в чужие края. Вместе с тем, как ни гордился я своей вышеупомянутой осмотрительностью, скопидомство было не в моем характере. И если бы какая-нибудь девушка была бы мне по сердцу, я бы ее и голенькой за себя взял. Но ни одна мне толком не нравилась так, как нравилась когда-то моя незабвенная Анхен.

Пару раз ходил я на пляски[233] с некой Лизхен из К. Девица поначалу чинилась, а потом оказалась на все готовой. Но чувство мое к ней было слишком слабым, хотя я не думаю, что с нею была бы у меня вовсе уж несчастливая жизнь. Но что упало — то пропало.

Вскоре после того я завел знакомство, сам не понимая, как это вышло, с дочерью одной вдовы-католички. Это привлекло в округе некоторое внимание к нам, даром что я лишь раза два с нею прошелся, однажды выпил с нею рюмочку вина и т.п., все это без особых намерений, а главное — безо всякой особенной любви. Моему отцу стали нашептывать, что я собираюсь принять католичество, а матери Марианхен — что дочка переходит к реформатам, тогда как у нас — ни у меня, ни у нее — и в мыслях ничего церковного не было, а тем более, — чтобы поменять веру.

Бедняжка действительно подверглась из-за всего этого чему-то вроде тайной инквизиции, устроенной ей церковью и мирянами. Она рассказывала мне все подробности и была от страха Божьего ни жива, ни мертва. Я же в душе потешался над этой дурацкой вознею. Тем серьезнее воспринял все это мой отец и, проэкзаменовав меня доброжелательно, но строго, взял с меня слово, что я буду твердо, до гроба, стоять на своем вероисповедании, как Лютер или как вождь нашей земли Цвингли.[234]

У Марианхен дело приняло оборот, еще более серьезный, чем я мог подумать. Эта добрая девушка влюбилась в меня, как котенок, и часто омывала меня своими горькими слезами. Наверное, глупышка готова была бежать со мной хоть на край света, и как ни крепка была в ее сердце вера матери, я склонен думать, что я перевесил бы эту веру на чаше весов. Впрочем, жалость к ней была бы для меня при этом, пожалуй, важнее, чем всякая любовь. И все же, обдумав дело хорошенько, я решил с ним постепенно покончить — да так и поступил. Пусть упадет слеза сострадания на могилку бедной девушки! Быстро стала она угасать и через несколько месяцев скончалась в вешнем цвете нежной своей юности. Господи, прости мне тяжкое мое прегрешение, если есть на мне вина в сей смерти. И разве я мог бы скрывать это от самого себя!

LXI

ТЕПЕРЬ, КАЖЕТСЯ, ПОШЛИ ДЕЛА СЕРЬЕЗНЫЕ

Продолжая заниматься своей селитрою, увидал я однажды девушку с лицом амазонки,[235] шедшую мимо. Она очень приглянулась мне, старому пруссаку, а вскоре я заприметил ее и в церкви. Я стал, сперва осторожно и потихоньку, разузнавать о ней, и то, что выяснилось, было для меня довольно подходящим, разве что если исключить один важный пункт, а именно, что она слыла большой злючкой, хотя и не в дурном смысле. И еще поговаривали, будто у нее уже завелся ухажер. Несмотря на все это, я подумал: «Эх, попытка — не пытка!»

Я постарался сблизиться с ней и завести знакомство. Кончилось это тем, что в Эггберге,[236] где жила моя Дульсинея,[237] купил я себе небольшой участок селитряной почвы и хлев ее папаши, ради нее — по слишком дорогой цене. Это были почти выброшенные на ветер деньги. Уже во время этой сделки я приметил, что ей нравится всем заправлять и командовать, но делала она это с умом, что было мне, в общем-то, приятно.

Теперь у меня имелся повод ежедневно видеть ее, но я еще долго не открывал своих намерений, говоря себе: «Изучим-ка ее сперва получше». И той ее злости, о которой люди мне все уши прожужжали, я в ней не находил. Однако душа девицы на выданье — полные потемки! Как бы то ни было, я забегал к ней все чаще и чаще. В конце концов выложил ей все начистоту и вскоре был извещен, что мое предложение для нее не новость. И все же она продолжала сомневаться, собираясь, по всей вероятности, устроить мне долговременную проверку.

«Хочешь проверить — проверяй!» — решил я, а сам переходил со своим селитряным скарбом с места на место и заводил знакомство с разными другими девицами, которые, по правде говоря, нравились мне даже больше. Тем не менее ни одна из них, пожалуй, не подходила мне так удачно, как эта, — что я наконец уразумел или, может быть, мой добрый гений внушил мне, что не гоже следовать одной лишь чувственности. Однако стоило мне только увидеться со своей красоткою, как у нас тут же начинался спор или обмен словечками, из чего легко можно было заключить, что наши души настроены отнюдь не одинаково. Но даже и такая дисгармония не отвращала меня, и я все больше укреплялся в мысли, что эта женщина сможет принести мне пользу, как больному — лекарство.

Как-то раз она высказалась в том смысле, что ей совсем не нравится мое вонючее ремесло селитровара, которое мне и самому претило. Поэтому она посоветовала мне начать понемногу приторговывать хлопковой пряжей, как делал ее свояк В., у которого это неплохо получалось. Совет показался мне в общем разумным. Но где взять денег? — таков был мой первый и единственный вопрос. Она сама была готова меня ссудить, но этого было мало. Я обратился к отцу. Тот также не имел ничего против и обещал мне сто флоринов, которые надо было еще получить у матушки.

Около этого времени я опасно заболел; глубоко в горле образовался у меня такой нарыв, что я едва не лишился жизни. Кончилось тем, что почтенные доктора Меттлеры, отец и сын,[238] вскрыли его каким-то изогнутым инструментом так ловко, что в тот же самый миг я вновь обрел способность глотать и говорить.

1758 год

С марта следующего года я действительно начал скупать хлопковую пряжу. Тогда еще мне приходилось верить прядильщикам на слово, и получалось, что пробные порции обходились мне слишком дорого.[239] Со своею пряжей, 5-го апреля, я отправился в первый раз в Санкт-Галлен, и мне удалось сбыть ее с некоторой выгодой. Тогда я закупил у господина Генриха Гартмана[240] семьдесят шесть фунтов[241] хлопка по два флорина за фунт и стал по всей форме торговцем пряжей, возомнив об этом грошовом промысле Бог знает что.

Около года я продолжал еще попутно заниматься селитрой. А поскольку наличности было у меня немного, я старался пускать ее в оборот почаще и хаживал для этого в Санкт-Галлен, обделывая дела как будто неплохо. Однако всей прибыли набежало в том году не более двенадцати флоринов, но и те казались мне тогда большими деньгами.

LXII

ПЛАНЫ ОБЗАВЕСТИСЬ СОБСТВЕННЫМ ДОМОМ

(1760 г.)

Сделавшись чем-то вроде купца, я посчитал, что теперь-то уж моя милочка не найдет доводов против моего предложения. Но не тут-то было! Лукавое создание пожелало испытать мою преданность другим способом. Ну, и пришлось заняться тем, что и без того входило в мои планы. Как только я однажды со всею серьезностью завел с ней речь о женитьбе, то первый вопрос ее был, — а где же мы станем жить и хозяйствовать? Я принялся перечислять ей разные жилища, какие сдавались тогда внаем.

— Это все не по мне, — отвечала она. — Никогда в жизни не пойду за того, кто не имеет собственного дома!

— И то верно! — согласился я.

И если бы даже не сидело это в моей голове раньше, — попытаться стоило.

С этого времени я разузнавал обо всяком домишке, предлагавшемся на продажу, однако мне не везло. Тогда я решил сам построить себе дом и сообщил об этом своей красавице. Она восприняла это с удовольствием и опять предложила мне денег. И я опять поделился своими планами с отцом. Тот, как и прежде, обещал помогать советом и делом и честно сдержал свое слово.

Я стал присматривать место и купил участок земли приблизительно за сто флоринов, затем — там и сям строительного леса на корню. Несколько еловых стволов я получил в подарок. Я старался изо всех сил — валил лесины, росшие большей частью в ущелье у ручья, и волок их (добрый мой батюшка помогал мне изрядно) сперва на пильню и после этого — к плотникам. Распилка леса и разделка его на доски стоила, однако, денег. Ежедневно приходилось развязывать кошелек, — а ведь это были еще только цветочки. Но пока еще все шло неплохо; торговля пряжею помогала латать дыры. Я прилежно докладывал обо всем своей Дульсинее, и та чаще всего милостиво одобряла мои хлопоты.

Все лето, осень и зиму напролет я заготовлял все, что было нужно, — лес, камень, известь, кирпич и прочее, чтобы следующей весной начать строительство и поскорее ступить на порог со своей молодой хозяюшкой. Помаленьку приторговывая, я, как мог, мастерил, особенно в зимнее время, разную мебель, хозяйственный инвентарь и прочее. Ибо считал, что для дома надобна домашняя утварь, а от моей голубушки много ожидать не приходится, от отца же, которому я теперь вносил, хотя и небольшую, сумму за пропитание, — и того меньше.

Вообще-то, это было, наверное, самое неразумное дело — просто так, в угоду женскому да и собственному суетному желанию, иметь свой дом, — лезть в лабиринт, из которого могут вывести только Бог и случай. Некоторые из соседей ехидно ухмылялись, когда я проходил мимо. Другие были со мною откровеннее и говорили мне прямо в глаза:

— Ульрих, Ульрих! Навряд ли ты выдюжишь!

Но были и такие, кто по большой своей доброте и в меру сил, довольствуясь моим и батюшкиным честным словом, подставляли мне плечо.

В целом же год этот — тысяча семьсот шестьдесят первый — был благословенным и подлинно замечательным годом, по редкостному урожаю плодов земных и по особенной милости — невиданной дешевизне средств пропитания. Фунт хлеба стоил десять пфеннигов, фунт масла — десять крейцеров. Четверть[242] яблок, груш и земляных яблок можно было у нас купить за двенадцать крейцеров, одну меру[243] вина — за шесть крейцеров, а меру водки — за семь баценов. У всех всего было вдосталь — у богатых и у бедных.

Мои строительные дела могли бы идти в это время весьма неплохо, если бы я разбирался в них получше и тратил бы на них побольше денег и времени.

Итак, год этот пролетел для меня довольно быстро. Со своей красоткой я порою и ссорился, когда она хулила, например, мои привычки и пыталась предписывать, как мне себя вести, а в ответ я — как и нынче это бывает — взрывался. Но глядишь — и нить пряжи пошла сучиться снова, чтобы вскоре опять порваться. Словом, уже и тогда мы были то довольны, то снова недовольны друг другом, — как и по сей день.

LXIII

НАИВАЖНЕЙШИЙ ГОД

(1761 г.)

После того как я, как уже говорилось, провел всю зиму, готовясь, елико возможно, к своему строительству и до самой весны стаскивая лес на выбранное место, ровно в обещанный день явились мои плотники. Кроме моего брата Георга, которого я тоже нанял и должен был теперь платить отцу еще и за его прокорм, было их семеро, и каждому я платил поденно за еду и работу по семи баценов, мастеру же Гансу Иоргу Бруннеру из Кринау[244] — девять баценов. Сверх того я ставил им ежедневно полмеры спиртного и отдельно еще чарку «за порог», чарку «за связку» да чарку «за конек».[245]

Марта 27-го числа был заложен порог моего домика; стояла отличная погода, продержавшаяся до самой середины апреля, пока работу не прервал густой снегопад. И все же к середине мая, а значит, недель через семь, взяли дом под крышу.

Но перед этим, в конце апреля, судьба сыграла со мною парочку таких злых шуток, что я, который обычно все предоставлял воле небес, хотя те отнюдь не обязаны были щадить мое легкомыслие, — едва не утратил все свое мужество. Словно три или четыре роковые звезды сошлись вместе, чтобы помешать моему строительству. Одной звезде я был обязан тем, что у меня не хватило леса, несмотря на заверения мастера Бруннера, что хватит, и обнаружил он это лишь тогда, когда дело дошло до чердачной светелки. Значит, надо снова отправляться в лес, покупать и валить деревья и таскать их на пильню и на разделку.

Другая роковая Звезда способствовала тому, что во время одной из таких поездок, когда возчик мой с тяжелым бревном проезжал между двумя валунами, а я поспешал рядом, древесный ствол, дернувшись, зацепил мою правую ногу, разорвал башмак и чулок и крепко прошелся по коже, плоти и кости — да так, что пришлось в довольно плачевном виде добираться домой на единственной лошади и проваляться много дней, страдая сильными болями; лишь затем я смог снова приковылять к своим работникам.

Ко всему этому во время моего «поражения» произошли еще две фатальные неудачи. Вот — первая. Совершенно неожиданно для меня один мой земляк, которому я задолжал сто двадцать флоринов, прислал сказать, что намерен нынче же получить долг обратно. Я знал его, как облупленного, и понимал, что ни просьбы, ни уговоры тут не помогут. Стал я прикидывать так и этак, что предпринять. Наконец решил наскрести по углам весь мой запас пряжи, отправить ее в Санкт-Галлен и продать за любую цену. Но, о, горе! Четвертая беда! Посланец мой возвратился, принеся вместо наличных ужасную весть, что вся моя пряжа попала под арест из-за того, что мотки чересчур коротки и что мне надлежит лично явиться в Санкт-Галлен и предстать перед цеховым начальством.[246] Что тут было делать! Ни пряжи, ни денег. Буквально ни шиллинга у меня не осталось для моих работников, которые между тем так усердно стучали молотками, словно собирались возвести сам храм Соломонов.[247] А тут еще этот безжалостный кредитор! Снова занимать? Если бы! Но кто же мне, бедняге, теперь в долг поверит?

Отец мой видел все эти мои страхи, но Отец мой небесный прозревал намного глубже. Как батюшка, так и я еще не потеряли доверия кредиторов. Однако стоило ли злоупотреблять им? Ах, да что там! Короче говоря, отец поспешил поручиться своим и моим именем и нашел-таки людей, сжалившихся над нами, — людей, а не ростовщиков! Воздай им, Господи, в селениях твоих!

Стоило мне только начать снова прыгать и взяться за дело, как все мои беды, — наверное, слишком быстро — были мною преданы забвению.

Во время моей болезни милочка моя часто меня навещала. Но обо всех других моих роковых звездах я не проговорился ей ни словечком, и мой добрый ангел-хранитель позаботился о том, чтобы она и стороной ничего не узнала; ибо я хорошо видел, что она еще не приняла решения, следя за моим характером и за тем, что получится из всех моих ненадежных предприятий. Наши с ней отношения не были поэтому пока еще слишком доверительными.

В Санкт-Галлене дело обошлось пятнадцатью флоринами неустойки. Едва плотники все сделали, началась кладка печи. Потом настала очередь горшечника, стекольщика, слесаря, столяра, которые сменяли один другого. Особенно последнему я помогал, сколько мог, так что худо-бедно выучился его ремеслу и сэкономил впоследствии не один кровный шиллинг, мастеря кое-что своими руками. Нога моя между тем никак не желала выздоравливать, и мне еще пару лет пришлось поковылять, а то бы все дела шли гораздо быстрее.

Наконец, 17 июня мы с братом обновили дом; с ним одним только пришлось мне вести наше маленькое хозяйство, — так что нам приходилось быть и за хозяина, и за хозяйку, и за работника, и за служанку, и за кашевара, и за ключника — за всех разом. Но в доме недоставало еще многого. Куда ни глянь — почти всюду веселые и согретые солнышком, но пустые углы. То и дело были мы вынуждены развязывать кошелек, а оный был мал и тощ. Мне и до сих пор удивительно, откуда только возникали в нем или, вернее, проникали в него все эти крейцеры, бацены и гульдены. Но, впрочем, в конце концов все прояснилось — обнаружился долг без малого в одну тысячу флоринов. Тысяча гульденов![248] И вот они-то ничуть меня и не волновали?! О, милая, святая беззаботность молодых моих лет!

Минуло уже почти четыре года, как я стал обхаживать свою упрямую девицу, а она — меня, хотя и не с таким усердием. Когда нам, бывало, не случалось видеться, мы с нею каждый день обменивались письмами в рифму и в прозе, причем моя лукавая Дульсинея ухитрялась ловко водить меня за нос. Дело в том, что письма свои она писала обычно стихами, да так славно, что я не шел с ней ни в какое сравнение. Я был очень доволен тем, что имею дело с такой ученою особой, и воображал, что скоро из нее получится отличная стихотворица. Однако в итоге выяснилось, что она не умела ни писать, ни прочесть написанное, а все это за нее проделывал по-приятельски один сосед.

— Ну, милочка, — заявил я ей однажды, — вот и дом наш готов! И мне хотелось бы знать, каковы мои дела.

Она тут же наговорила мне с три короба оправданий. И все же мы в конце концов условились с нею: я дал ей срок до осени. И вот наконец-то в октябре состоялась наша публичная помолвка. И тут как раз (с таким трудом, наверное, даже Рим не строился) удружил мне некий подлый человечишко, предъявив от имени своего братца, служившего в пьемонтском войске, претензии на мою невесту, которые были, впрочем, скоро отвергнуты как безосновательные.

В день поминовения усопших (3 ноября) нас поженили. Господин пастор Зеельматтер[249] произнес прекрасную проповедь и соединил наши руки. Так закончилась моя свобода, и начались в тот же самый день раздоры, которые продолжаются по день нынешний. Пришлось мне приспосабливаться, хотя и не особенно этого хотелось и теперь не хочется. И ей пришлось поступить точно так же, хотя ей хотелось этого еще меньше. Что опять скрывать, — к женитьбе подтолкнули меня сугубо житейские соображения, и никогда не питал я к этой женщине той нежной склонности, какую принято именовать любовью. Я все это ясно осознавал, но был уверен и остаюсь до сих пор при сем убеждении, что в тех моих обстоятельствах, в каких я брал ее в жены, я сделал наилучший выбор. Разум мой усматривает, что никто иной не мог быть мне полезнее, как ни вскипает подчас обида на суровую хозяйку моего дома. Словом, одна сторона нрава моей дражайшей половины настолько же раздражает меня, насколько я ценю про себя другую, лучшую, ее сторону. Если мой брак и не относится к числу самых счастливых, то уж, верно, не принадлежит он и к самым несчастным, а скорее, — к умеренно полусчастливым, и никогда я в нем не раскаивался.

Мой брат Якоб женился годом раньше, а самая старшая сестра вышла замуж[250] годом позже; и никому из них не повезло так, как мне. Не стоит говорить, что семейство моей жены было намного богаче, чем те семьи, с которыми породнились мои брат и сестра, — все они были одна другой беднее. Брату Якобу пришлось к тому же в голодные семидесятые годы вообще сбежать от жены и детей — на войну.[251]

LXIV

СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ

Год 1762 запомнился мне особенно из-за 26-го марта и 10-го сентября. В первый из этих дней умер дорогой мой отец, умер внезапной и трагической смертью, о которой я долго не мог вспоминать без боли.

Утром он отправился в лес поискать дров. Под вечер зашла ко мне сестра моя Анна Мария и рассказала со слезами на глазах, что, дескать, батюшка ушел в самую рань, и его все еще нет обратно, и что все они опасаются, не приключилось ли с ним чего дурного, и что надо бы мне пойти поискать его. Собачка его прибегала домой несколько раз и опять убегала.

Меня мороз продрал по коже. Что было сил помчался я к лесу. Собачка бежала впереди и привела меня прямиком к тому, кого я искал, — к нашему отцу. Он сидел около саней, привалясь к елке, его кожаная шапка — у него на коленях, глаза открыты и неподвижны. Мне показалось, — он на меня смотрит. Я позвал:

— Батюшка, батюшка!

Никакого ответа. Душа его уже отлетела. Холодны были застывшие его руки, а один рукав его зимней рубахи висел, полуоторванный, наверное, в предсмертных его муках.

В ужасе и отчаянии стал я звать на помощь, и скоро, услыхав меня, прибежали братья и сестры. Один за другим кидались дети к безжизненному телу. Наши вопли раздавались на весь лес. На его же санях мы привезли его домой, где к нашему плачу присоединились причитания матушки и младших детей. Суп, который ожидал дома доброго нашего батюшку, отдали мальчугану из одного бедного семейства.

За десять дней до этого я в последний раз (о, если бы мне знать, что этот разговор был последним!) беседовал с ним, и он между прочим сказал мне тогда, что ему хочется все глаза выплакать, стоит ему подумать, сколь часто гневил он Господа Бога. О, каким добрым был наш отец, каким заботливым супругом для матушки, какую чистую душу и какого честного человека потеряли в нем все, кто его знал! Упокой, Господи, душу его во веки веков! Трудным было его земное странствие. Бесчисленные несчастья и заботы, недуги, тяжкое бремя долгов и т.п. преследовали его по пятам, сменяя друг друга.

В воскресный день 28 марта большая толпа народа проводила его к месту упокоения, и земля, наша общая мать, приняла его в свое лоно. Господин пастор Бёш из Эбнета[252] произнес над ним надгробное слово, послужившее для осиротелых его домашних большим утешением и посвященное неисповедимым путям Господним. Покойному шел пятьдесят четвертый или пятьдесят пятый год.[253]

О, как часто бывал я потом на том самом месте, где отец мой испустил свой последний вздох! Место это само подсказало мне почти наверняка, как это случилось. Там, где отец спускался, таща за собой возок дров, была крутизна. Снег хорошо выдерживал сани, но отец ступил на рыхлое место, которое мне еще удалось отчетливо разглядеть, и ноги его оказались под полозьями; сани наехали на него и прижали к стволу ели, о который отец ударился грудью — прямо сердцем. Должно быть, некоторое время он был еще жив и пытался высвободиться, отчего и порвал на себе теплую рубаху.

После этой горькой потери свалилась на меня тяжкая ноша. Остались четверо несмышленышей, для которых мне пришлось заступить место отца. Матушка наша стала безразличной ко всему и на все вопросы отвечала только «да, да!» Я делал что мог, хотя и своих забот было у меня предостаточно. Хозяйственные дела взял на себя мой брат Георг. Из тех ста флоринов, которые дал мне когда-то покойный, я погасил его долги. В подвале своего собственного дома я устроил ткацкую, выучился ткать сам и мало-помалу обучил братьев, так что они, в общем-то, могли теперь заработать себе на кусок хлеба. В свою очередь сестры неплохо приноровились прясть «на лоты», а самая младшая выучилась шить.

Первым радостным днем стало для меня 10-е сентября, когда жена моя родила мне сынка, которого я назвал своим именем и именем моего тестя — Ули.[254] Его крестными родителями стали господин пастор Зеельматтер и госпожа Гартманша.[255] Этот мальчишка был для меня такой радостью, что я не только показывал его тем, кто заходил к нам в дом, но и каждому проходившему мимо знакомому кричал:

— А у меня парнишка!

Правда, я заранее знал, что многие посмеются надо мной, приговаривая про себя:

— Погоди, погоди! Уж этого-то добра еще наберется у тебя вдосталь!

Что и произошло в действительности. Однако в этот первый раз моей доброй женушке пришлось поистине нелегко, много недель провела она в постели. А дитя между тем росло себе и росло, удивительно быстро прибавляя в весе.

В скором времени поведение моих родных привело к возникновению множества мелких и крупных семейных раздоров между мною и моей дражайшей половиной. Последняя, как водится, всегда недолюбливала первых и считала, что я уделяю им слишком много своих мыслей и забот. Мои братцы были, впрочем, изрядные сорванцы, но все-таки они были моими братьями, и мой долг был печься о них. Постепенно, один за другим, отправились они в люди, все, кроме Георга, который взял себе в жены довольно-таки никудышную бабенку. Остальные все, насколько знаю, с Божьего благословения честно зарабатывали свой хлеб.

LXV

ПРОШЛО ЕЩЕ ТРИ ГОДА

(1763—1765 гг.)

Медовый месяц моего супружества давно уже миновал, да и меда было в нем, по-моему, мало. Жена моя непременно желала командовать мною в доме, а где много запрещается, там много и нарушается. Стоило мне допустить промашку хоть в чем-нибудь, тут же срывались с цепи все ч....[256] Это порождало во мне горечь и дурное расположение духа и толкало на всяческие пустые предприятия.

Торговля моя шла ни шатко, ни валко. То сосед перебежит мне дорогу и подпортит сделку, то мошенники проведут меня с хлопком и оплатою, поскольку я был весьма легковерным. Возмечтав за пару лет погасить все свои долги, я тем самым воздвиг один из своих самых причудливых воздушных замков. Между тем год от года затраты все росли.

Зимой 63-го года жена родила мне дочку, а anno[257] 65 — еще одну.[258] И захотелось мне, как в детстве, заняться козами, — я тотчас же завел нескольких. Молоко пришлось очень кстати и мне и трем моим малышам, но и возни с козами было много. В другой раз я завел корову, а потом и две их, и три. Я высаживал земляные яблоки и разные овощи, — словом, пробовал делать все, что могло бы нам помочь стать на ноги. И все-таки я все время топтался на месте, не двигаясь ни вперед, ни назад.

LXVI

ДВА ГОДА

(1766 и 1767 гг.)

Вообще же эти шестидесятые годы я как-то проморгал, даже и не могу сказать — каким образом, так что в памяти моей они отошли назад еще дальше, чем самые далекие годы моей юности.

Вот лишь кое-что немногое о моем тогдашнем расположении сердца и души.

Не один раз приходилось мне замечать, что в мальчишестве своем я был веселым, легкомысленным малым, не ведавшим ни горя, ни забот. Однако по временам ощущал я также и сильную благую склонность к раскаянию и немало добрых чувств, хотя и делал не более полушага в сторону своего исправления. А ведь срок давным-давно приспел для того, чтобы взяться за ум и начать совсем иную жизнь.

Именно после того как женюсь, я намеревался не более и не менее как решительно отвернуться от мира и отвергнуть плоть свою со всеми ее похотями. Наивный я человек! Какая сумятица и какие борения начались тогда в душе моей!

До женитьбы я воображал, что стоит мне только завести жену, свой домик и осесть в родных местах, как все прочие желания и страсти облетят с моего сердца, как шелуха. Да не тут-то было, разрази меня гром! Как душа бунтовала! Долгое время я использовал каждый миг, который мог выкроить, — и даже тот, который выкроить не мог, — для чтения; хватался за любую книжку, какую только удавалось достать. Покончив со всеми восемью томами in folio[259] Берленбургской Библии,[260] я принялся, как и требовалось, за строгое воспитание детей, стал похаживать на собрания «святых» и «благочестников»,[261] сделавшись, как я теперь понимаю, несносным и едва ли не богопротивным гордецом, полагающим, что все кругом него плохи, один он хорош, и посему желающим учить всех остальных плясать под его дудку.

Любая, даже самая безобидная радость жизни заставляла мня мучиться сомнениями. Я дошел до того, что стал отказывать себе в удовлетворении обыкновеннейших жизненных потребностей. И тем не менее душа моя была переполнена разной мерзостью и массой самых причудливых желаний, которые заставал я там всякий раз, как набирался смелости заглянуть туда. Я впадал почти в полное отчаяние, чтобы затем снова заступить на свой пост и пытаться поправить дело молитвами, благочестивым чтением, а самое главное — о, я нечестивец! — произнесением нравоучений на манер пастора перед женою и перед братьями и сестрами, чем доводил их до белого каления.

Порою мне казалось, что мой удел — странствовать по свету подобно гернгутерам и «богодухновенным»,[262] и проповедовать покаяние. Но когда мне случалось завести свою проповедь, обращаясь к кому-нибудь из своих братьев или сестер, я тут же путался в словах и опять говорил себе: «Дурень ты, дурень! Нет у тебя апостольского дара, а значит, нет и призвания». И вот как-то меня осенило, что лучше, пожалуй, взяться за перо, и я внезапно решился написать книжицу на благо и в утешение если не всего Токкенбурга, то хотя бы родной общины или на худой конец оставить ее моему потомству — вместо фамильного достояния.

LXVII

И ЕЩЕ ДВА ГОДА

(1768 и 1769 гг.)

Предыдущий 67-й год снова одарил меня мальчуганом. В память моего покойного батюшки я назвал его Иоганнесом.[263] Почти в это же время брат мой Самсон упал в Лаубергадене с вишневого дерева и убился насмерть.[264]

Anno 68 я начал обещанную выше книжицу и одновременно с нею — дневник,[265] который веду до сего дня. Сперва в нем было много пустых мечтаний и лишь местами встречалась разумная мысль, все тонуло в обильном пустословии, с которым — N. В.[266] — поступки мои никак не совпадали. Пусть уж мои потомки почерпнут оттуда все, что сможет послужить к их пользе и благу.

В эти годы моего благочестия мне, в общем-то, быстро опостылело торговать пряжей, потому что, как я представлял, вокруг слишком уж много грубых и бессовестных людишек. Однако — какое заблуждение! Зачем я передоверил свою торговлю жене, а сам принялся за хлопкоткачество? Я посчитал было, что по моим чувствам и нраву мне лучше удастся общение с ткачами, нежели с прядильщиками. Но оказалось, что для моего хозяйства этот шаг был неудачным или по крайней мере получился таковым. Первым делом сам ткацкий станок обошелся недешево, да еще пришлось выложить кругленькую сумму за обучение; а когда дело понемногу пошло на лад — товар закончился. Однако надежда на то, что все еще может перемениться, не покидала меня.

Год 69-й одарил меня третьим сыном.[267] Ну, вот! — подумалось мне. — Пришла пора как следует заняться экономией, долгов-то у тебя сейчас ровно столько же, сколько было и вначале, а хозяйство все растет и растет. А ну-ка, быстренько! Руки вон из карманов да подсчитай наличность. Вот теперь все ясно. До сих пор ты то тут, то там достраивал свой домишко, то одного, то другого все еще недоставало, не считая затрат на торговлю и т.д. и т.п. Кроме того, ты потратил уйму времени на чтение, писанину и тому подобное. Нет, нет! Все это теперь — по боку! Оставим мечтания о том, чтобы разбогатеть. Ленивец умирает вместе с помыслами своими — говорит Соломон.[268] Вечно учиться — к чему это тебе? Ведь ты все такой же, ни на волос не лучше, чем десять лет назад, когда ты еще читать и писать-то толком не умел. Пришлось тебе, правда, призанять деньжонок, но ты зато тем усерднее трудился и не гнушался никакой работою. Ты теперь знаешь не только свое ремесло, но ведь умеешь же и плотничать, и столярничать, и проч. как мастер своего дела. Делал уже прялки, корыта, сундуки да и гробы дюжинами. Платили за это, впрочем, мало. Как гласит пословица: «Работ девять, а забот десять». Но все-таки кое-что лучше, чем ничего.

Так рассуждал я сам с собою. Однако все зависит не от того, чего тебе хочется и как тебе хлопочется, но от промысла Божьего, от времени и от удачи.

LXVIII

МОЙ ПЕРВЫЙ ГОЛОДНЫЙ ГОД

(1770 г.)

Пока я строил разные новые планы и обдумывал проекты жизни, подкатили голодные, как волки, семидесятые годы, и первый из них подкрался совсем неожиданно, аки тать во нощи, как раз тогда, когда все мы надеялись на совсем иные времена.

Надо сказать, что после 1760 года в наших местах не было очень уж богатых урожаев. В 68-м и 69-м годах был полнейший недород, летние месяцы были дождливыми, зимы — холодными и долгими, выпало много снега, так что посевы погнили, и пришлось весною все перепахивать. Этим ловко воспользовались хитрые оптовики — торговцы зерном, и они дали толчок безумному подорожанию. Судить об этом можно по тому, что достать хлеба за деньги можно было всегда, но их-то как раз и не хватало, и даже не у одних только бедняков, но и у людей среднего достатка. В общем, это было золотое времечко для торгашей, хлебников и мельников, многие из которых просто-напросто разбогатели или уж на худой конец сумели припрятать на будущее хорошие деньги. Между тем хлопкопряденье вылетело почти вовсе в трубу, и заработать на нем было почти невозможно, так что многие люди работали за одну еду. Не будь этого, цены на пропитание полезли бы еще выше, и дороговизне не было бы вообще конца. Но перечислять здесь все эти подробности не требуется, тем более что я в достаточной мере и с полнейшей правдивостью сделал это в своем дневнике, — который, как я слышал, уже появился перед читающей публикой,[269] — указав там все, что этому времени предшествовало (к примеру, явление комет, багрянец на небесах, землетрясения, ужасные грозы) и все, что за сим последовало (страшные болезни, довольно сильный мор[270] и т.п.). Остается мне лишь кратко и правдиво сообщить о собственных своих как хозяйственных, так и душевных обстоятельствах в эти невеселые годы. Ибо хотя в вышеупомянутом «Диариуме»[271] и сказано немало словес также и об этом, да не все там верно; есть там немало мест, где я сверх меры болтал о своем беспримерном уповании на Божественный Промысл — и больше всего как раз в те минуты, когда моя вера почти вовсе иссякала. Но я должен и теперь признаться, что упование это, хотя и колебалось временами, все же никогда не рушилось до основания, и почти во всех случаях я находил, что своими самыми тяжкими страданиями я обязан был сам себе, но мною же содеянное зло часто обращалось благодаря милости Божией к моему же благу.

Так, anno 68 и 69, когда два года подряд начисто выбивало градом всю поросль на моей земле, а мне и моим домашним оставалось только в тоске созерцать это разорение, — мог я, однако, благодарить Милосердного за то, что он пощадил жизни наши. И с той поры, при всяком таковом или подобном несчастии, при всяком недостатке пропитания, при всяком стоне и жалобах людских единственными моими словами были: «хуже не будет» или «придут и лучшие времена». Потому что неизменно верить в лучшее и уповать на него — таков был мой обычай или, если хотите, таковым было следствие природного моего легкомыслия. Поэтому я никогда терпеть не мог малодушного брюзжанья, причитанья и метанья моих близких и никак не мог взять в толк — какая польза ждать всегда самого страшного. Однако я совсем удалился от предмета моей истории.

Год семидесятый, о котором я говорил, уже с самой весны предвещал беду. Снег с озимых не сошел даже в мае, так что большая часть посеянного погибла под ним. Все лето мы не теряли надежду хоть на какой-нибудь урожай — до самой молотьбы, однако надежда оказалась обманутой. Я посадил большое поле земляных яблок, но, к сожалению, много их было украдено.

Летом я отдал двух своих коров на чужое пастбище; имелось еще несколько коз, которых пас мой первенец; но из-за отсутствия денег и корма пришлось мне осенью всю эту живность продать. Ибо торговля падала, а цены на овощи и фрукты все росли. Беднягам прядильщикам и ткачам оставалось только брать и брать в долг.

Утешая по возможности своих близких и самого себя своим обычным «Придут и лучшие времена!», я был вынужден тем не менее проглотить немало горьких пилюль, которыми угощала меня подруга жизни за мое прошлое, за беззаботность и легкомыслие, и, надо сказать, что не все из них перенес я с терпением и выдержкой. Хотя совесть моя нередко нашептывала мне: «А она-то ведь права...» Если бы только жена не преподносила мне все это с таким ожесточением.

LXIX

И СНОВА ДВА ГОДА!

(1771 и 1772 гг.)

И вот наступила суровая зима, самая ужасная из тех, какие я пережил. У меня теперь было пятеро детей и никаких доходов, кроме мизерной выручки от прядения. Но и эта торговлишка иссякала от недели к неделе. У меня имелся довольно большой запас хлопка-сырца, закупленного по высокой цене, и мне ничего не оставалось, как терять на нем, — стану ли я сбывать его в прежнем сыром виде или как полотно. И я продавал полотно, придерживая хлопок, и упрямо утешал себя все той же своей мудростью: «Придут и лучшие времена!»

Но дела шли все хуже и хуже, и так всю зиму. Я же рассуждал следующим образом: «Твое скромное занятие доставляло тебе до сих пор кусок хлеба, хотя тебе не удавалось ничего отложить на черный день. Ты не волен и не вправе опускать руки. Если ты сделаешь это, придется тебе сразу же отдавать все долги, а уж это тебе точно сейчас не по силам».

Во всех других делах везло мне не больше. Мой скудный запас земляных яблок и прочих овощей с моего огорода — то, что оставили мне воры, — был на исходе; приходилось изо дня в день покупать муку прямо у мельничного жернова, что к концу недели обходилось в хорошую пригоршню монет, считая только муку грубого помола да черный хлеб. И все-таки я не терял надежду и даже не провел ни одной бессонной ночи, не уставая твердить:

— Небеса позаботятся о нас и устроят все к лучшему!

— Как бы не так! — отвечал на это мой Иов женского рода. — По твоим делам и воздается тебе. Я-то уж ни в чем не виновата. Не надо было лениться в хорошие времена, бездельник, да почаще совать руки в опару, чем нос — в книги.

Она права, — думал я про себя, — но небеса позаботятся... И не отвечал ей. Однако я не мог допустить, чтобы невинные мои дети страдали от голода, пока у меня есть еще кредит.

Нужда сделалась в ту пору такой ужасной, что немало людей из беднейших едва смогли дождаться весны, когда появилась возможность собирать коренья и травы. Я и сам варил еду из всего этого, полагая, что все же лучше питать свой юный выводок растительностью, чем подражать одному из моих несчастных земляков, который — я видел это собственными глазами — вместе с детишками обкромсал павшую лошадь, набрав мешок мяса, которым до этого уже много дней лакомились собаки и птицы. Еще и теперь дрожь омерзения пробегает по моим жилам, стоит мне только вспомнить эту картину.

При всем том меня волновало не столько собственное мое положение, сколько нужда, в которую впали матушка и мои братья и сестры, еще более бедные, нежели я, и получающие от меня так мало помощи. Из последних сил старался я выручить их, так как у меня сохранился еще кое-какой кредит, тогда как у них не было никакого.

В мае anno 71 некий добросердечный человек помог мне купить опять корову и пару коз, ссудив деньгами до самой осени. Появилось хоть немного молока для детей. Но заработать ничего не удавалось. Все, что перепадало от торговли, уходило на пропитание людям и скотине. Мои должники не платили мне ничего, и, значит, у меня не было возможности удовлетворить кредиторов, и я брал деньги в долг, где только можно.

Наконец бочка была вычерпана, и донышко вылетело. И хотя я все повторял свое «жив Господь! Придут и лучшие времена!», однако кредиторы стали тем не менее напоминать о себе и угрожать мне. То и дело доходили до меня известия о том, что обанкротился то этот, то тот. И были же такие бессердечные люди, что только тем и занимались, что воевали со своими должниками, добиваясь уплаты долгов. Дошла очередь и до моего свояка. У меня тоже были к нему претензии на этот счет, и я пришел на распродажу, правда, скорее для того, чтобы ему помочь, чем из-за того, что он был мне должен.

О, что за душераздирающее зрелище, когда человек стоит перед всеми, как преступник, слушает список своих долгов и грехов, который громко зачитывается, и, принужденный глотать множество горьких упреков, то громогласных, то едва слышных, видит, как идет с молотка за бесценок дом его и все движимое имущество, — все подчистую вплоть до нищенской его постели и одежды, слышит вопли жены и детей и при этом должен быть нем, как рыба. О! это пронизывает до мозга костей! И тем не менее я не мог ни посоветовать им что-либо, ни оказать помощь — ничего не мог, кроме как молить Бога за дитя моей сестры и признаваться себе в глубине сердца: «Да и сам ты сидишь в такой же зловонной луже! Не сегодня-завтра может и должно произойти то же самое и с тобою, если только не произойдет никакой перемены обстоятельств. Но какая там перемена! Если вещи пойдут своим обычным ходом, то спасения мне нет. Ну, может статься, твои кредиторы потерпят еще некоторое время, но в любой миг терпение их может лопнуть. — И однако же, кто знает! Жив Господь Предвечный! Не будет же" это длиться бесконечно. — Но ах! Даже если дела пойдут получше, все равно понадобятся годы, чтобы снова прийти в себя. А уж так долго господа мои кредиторы любоваться мною не станут. Ах, Боже мой! Что же мне делать? Ведь я не могу довериться ни одной живой душе — даже от собственной жены вынужден я скрывать свое отчаяние.

Такие мысли мучили меня, заставляя несколько ночей кряду ворочаться с боку на бок. Но однажды, как-то вдруг, я вновь обрел присутствие духа, утешил себя опять упованием на помощь свыше, препоручил судьбу свою небесам и пошел своей дорогой, как и прежде. Бывало, я спрашивал себя, — есть ли доля моей вины в том положении, в каком я теперь оказался. Но ах! как мы склонны сами себя оправдывать в подобных обстоятельствах. Конечно, я не мог упрекнуть себя в подлинном расточительстве или в какой-нибудь нечестности, но все же числились за мною и равнодушие, и легковерие, и неумение вести дела, и проч. Ибо я так и не выучился обходиться с деньгами разумно, что, откровенно говоря, всегда занимало меня лишь в той мере, в какой деньги нужны были на ближайший день. Добавим к сему, что я готов был верить всякому проходимцу, стоило тому дать мне честное слово. Даже и теперь первые же попавшиеся мне правдивые глаза способны выманить последний геллер из моего кошелька. Но самое главное и существенное состояло в том, что ни я, ни жена никак не могли разобраться в торговле, покупая и продавая всегда не вовремя.

Между тем жена моя забеременела и недомогала все лето (1772 года), стыдясь перед целым светом того, что в такие тяжелые времена собралась обзавестись дитятей. Она даже и мне внушила тогда такое же чувство. А осенью, когда по всей нашей округе гуляла красная немочь, не обошла она и нас, поразив для начала дорогого моего первенца.[272] Слегши в постель, он отказывался от всего, кроме родниковой воды, — от всякой пищи и питья, и через неделю почил в Бозе. Одному Богу ведомо, что я пережил при этом несчастье. Такой был славный мальчик, я души в нем не чаял, и каково мне было видеть, как он мучается дни и ночи, словно невинный агнец, не зная ни минуты покоя!

В свой смертный час притянул он меня хладеющей уже ручонкою к самому своему личику, поцеловал немеющим ротиком и, тихо плача, прошептал непослушными уже губками:

— Батюшка милый, я так устал. Приходи ко мне поскорее. Я стану теперь ангелочком на небе.

Потом поборолся со смертью и отлетел. Мне казалось, что сердце мое разорвется на части. Горестный плач мой об этой первой в моем доме жертве великого убийцы остался в дневнике.[273]

Не успели мы похоронить сына, как эта страшная немочь с еще большей яростью набросилась на старшую дочку.[274] Это дитя переносило страдания не так стойко, как братик. Короче говоря, болезнь, несмотря на все старания докторов, унесла ее еще быстрее — на восьмом ее году, а мальчика — на девятом. Эта болезнь казалась мне столь отталкивающей, что даже у собственных детей я не мог видеть ее без содрогания. Едва девочка скончалась, — а я был как безумный от ночных бдений, забот и отчаяния, — эта немочь принялась и за мое бренное тело. В эти дни мне и самому сто раз хотелось умереть и отправиться вслед за своими кровиночками. Но все же, уступив настойчивым просьбам жены, я побрел еще своими ногами к господину доктору Вирту.[275] Он прописал мне ревеню[276] и чего-то еще. Едва добравшись от него до дома, я свалился пластом. Тотчас же начались страшные колики и понос, а лекарство, казалось, еще удваивало боль. Доктор самолично явился ко мне и убедился в телесной моей немощи, — но не в страхе моем. Бог, время и вечность, мои долги духовные и мирские грозно предстали предо мною и окружили мое ложе. Ни минуты сна — смерть и могила — умереть и в таком нечестии — какая мука! Я метался в постели, не зная ни дня, ни ночи, корчился, как червь, однако по старой своей привычке не мог допустить, чтобы хоть одна живая душа поняла, в каком я состоянии. Я возносил мольбы к небесам, и вот тогда впервые взяло меня крепко сомнение, — а слышат ли меня небеса. Явственнее, чем когда-либо прежде, представилась мне полная невозможность выбиться из бедности, даже если мне удастся преодолеть болезнь.

Дочку похоронили, а через пару дней слегли и все трое оставшихся детишек — жертвы, как и я, той же самой напасти. Одной только неутомимой жене моей пока везло. Поскольку она не успевала ухаживать сразу за всеми, на помощь ей пришла ее незамужняя сестра; вообще же, моя жена далеко превзошла меня в мужестве и стойкости. Что касается меня, то несколько дней я — частью из-за телесных мучений, частью из-за ужасных мыслей — не мог избавиться от дикого страха, пока не удалось мне в один счастливый момент совершить самое главное — целиком, вкупе со всеми своими делами, препоручить себя милости Божьей. Если до той поры я был довольно капризным пациентом, то теперь я позволял делать с собой что угодно. Жена, ее сестра и господин доктор Вирт не скупились на заботу обо мне. Господь вознаградил их усилия: через восемь дней стал я выздоравливать, да и все трое моих малышей пошли понемногу на поправку.

Когда я еще лежал, явилась как-то под вечер моя свояченица и сообщила, что обе козы сбежали.

— Ну, и Бог с ними! — отвечал я. — Если уж такая наша судьба!

Однако на следующее утро я все-таки поплелся, будучи еще весьма слабым и плохо соображая, на их поиски, и, к моей великой радости и к радости детей, мне удалось их отыскать.

По всему нашему краю распространились тогда мор, глад и горе. Ежедневно хоронили кого-нибудь, нередко по три, четыре, а то и по одиннадцать тел подряд. Оставалось лишь благодарить Господа Бога за милость его ко мне и за то, что он взял к себе двух моих деточек, которым я сам не мог уже ничем помочь. Но долго еще, долго витали передо мной их милые личики, их ненаглядные детские фигурки, как живые.

— О, милые мои детки! — стенал я тогда по многу раз на дню. — Придет ли время, когда и я прилечу к вам? Ведь вы, ах, вы не воротитесь ко мне никогда.

Не одну неделю я бродил, как тень, удивляясь небесам и земле, пытаясь что-то делать, хотя сил почти совсем не было. Надежда на то, что как-нибудь удастся заплатить заимодавцам, становилась все призрачнее и слабее. Стараться жить из кулька в рогожку и держаться как только можно стало единственною моей заботой.

LXX

И ЕЩЕ ЦЕЛЫХ ПЯТЬ ЛЕТ

(1773—1777 гг.)

Так и брел я под бременем долгов, живя между страхом и надеждой, торговал по мелочам и попутно брался за все, что подвернется под руку. Поначалу все опять пошло задом наперед. Орава голодных ртов (поскольку у меня набралась снова целая пятерка ребятишек), траты на еду, одежду, дрова и проч., да еще налоги, будь они неладны, — все это пожирало малый мой доход с лихвой. Одна надежда — пройдет пара лет, и мальчуганы подрастут настолько, что смогут мне помогать.

Будь мои кредиторы людьми злокозненными, — им ничего бы не стоило давным-давно пустить меня по миру. Но нет! они относились ко мне с терпением. Правду сказать, я клал все силы на то, чтобы по возможности держать слово, хотя это вгоняло меня в новые долги, сделанные для погашения прежних.

Самые черные дни календаря приходились на последние недели перед Цурцахской ярмаркой,[277] когда приходилось бегать немало часов, чтобы возобновить кредит. О, как сжималось сердце, если в недобрый час я получал у трех или четырех дверей в ответ христианское «Бог подаст!» Я простирал тогда руки к небесам, вознося молитвы Тому, кто обращает сердца по воле своей, умоляя Его обратить к помощи моей хоть одно-единственное сердце. И в тот же час мое сердце получало всегда облегчение, и, в конце концов, понятно, что не без неустанных поисков и толкания в чужие двери находилась-таки добрая душа, подчас в каком-нибудь самом неожиданном укромном уголке.

У меня было несколько знакомцев, которые, уж не знаю сколько раз, выручали меня из беды. И вот боязнь надоесть им окончательно приводила к тому, что в итоге я именно к ним-то и попадал. Однако не сдержи я хоть раз данное им слово, — и этот источник помощи мог иссякнуть для меня навсегда. Поэтому я трепетно пекся о них, как о собственной жизни. Надо сказать, мало кому из моих соседей и близких приятелей приходило в голову, что я сижу по уши в долгах. Зачастую мне удавалось утаивать от них истинное положение вещей, прятать свои горести и заботы от людского глаза, появляясь на людях с видом веселым и довольным. Думаю, что не будь этого чистосердечного притворства, со мною давно уже было бы покончено.

Несмотря ни на что — с трудом верится в это! — у меня находились даже завистники, про которых мне было известно, что всем, кто имеет дело со мною, они нашептывают на ухо то, чего никак знать не могут. Так, про меня болтали, например: «Он уже в трясине с головой. Долго ему не продержаться. Смотрите, как бы он не задал деру, оставив жену и детей ни с чем. Боюсь, боюсь... однако же, ничего не утверждаю... Ежели он не одумается...», и прочие подобные слова. А сами между тем корчили из себя добрых друзей, вынюхивали и выпытывали и такое сочувствие выражали, что можно было подумать, будто они не пожалеют ни денег, ни самой жизни, чтобы меня выручить, если только я им доверюсь. Плакались на худые времена, на дурных работников и проч., любопытствовали насчет того, как это мне удается содержать мою большую семью при таких скудных доходах от торговли и т.д. и т.п.

Как-то раз (не помню уже — для того ли, чтобы подразнить, или по необходимости) я попросил у одного из этих благодетелей полдюжины дублонов всего на месяц. Сей господин привел сразу сто оправданий и в конце концов отказал мне наотрез, а сам стал потом нашептывать всякому, кто подставит ухо, что вот, мол, Б. хотел вчера занять у меня денег. Были, однако, такие, кто говорил:

— Но он же всегда слово свое держал; и пока так будет, мои двери для него открыты. Это — честный человек.

Итак, самые большие хлопоты доставляли мне эти мои многочисленные ложные друзья, с которыми не следовало откровенничать ни в коем случае, если не хочешь окончательно разориться.

Anno 71 или 72 я избавился от ткацкого станка, хотя и не без изрядных потерь для себя. Это тоже произвело не самое лучшее впечатление, так как моя потребность в хлопке стала оттого умереннее, а купец, снабжавший меня оным, стал раздраженным и ворчливым. Он потребовал скорейшей уплаты старых долгов за хлопок, к чему я теперь был еще менее способен.

Так проходили год за годом. Случалось, что мой добрый ангел нет-нет да и вдохнет в меня на время свежие силы и новую надежду на то, что, может быть, удастся как-нибудь устоять на ногах. Но слишком часто бывало, что я впадал в мрачное настроение, и, говоря по правде, это случалось особенно тогда, когда надо было платить, а я не мог ума приложить, — где взять денег. И вот, не отваживаясь, как я уже не раз говорил, исповедаться никому на свете, я находил в такие часы отчаяния прибежище в чтении и письме. Я одалживал и жадно проглатывал любую книжку, какую только мог достать, в надежде отыскать хоть что-нибудь, что могло бы пролить свет на мои обстоятельства. Полночи промучаюсь, бывает, разными мечтаниями, светлыми и темными, и лишь в том случае более или менее успокаиваюсь, если удается излить на бумаге печали своей души. Письменно пожалуюсь Отцу небесному на свое житье-бытье и препоручу ему все дела свои в твердой уверенности, что он поведет меня праведным путем и, ведая жизнь мою до дна, все обернет ко благу. И тогда возникает у меня решимость ждать спокойно грядущих событий, какими бы они ни были. В таком состоянии души отправляюсь я вечером на ложе и почиваю сном праведника.

LXXI

ЗЕРНО МОЕГО ПИСАТЕЛЬСТВА

Около этого времени заглянул ко мне в дом один из членов Морального общества, которое имеется в Л.,[278] и как раз тогда, когда я перелистывал историю Бранда и Струэнзе,[279] а на столе передо мной были разложены некоторые из моих писаний.

— Вот уж этого я не ожидал у тебя увидеть, — сказал он и полюбопытствовал, нравится ли мне читать нечто в этом роде и писать подобные вещицы.

— Конечно! — отвечал я. — Среди всех прочих моих занятий это единственная моя отрада.

С той поры мы стали друзьями и частенько захаживали друг к другу. Он предоставил в мое распоряжение свое небольшое собрание книг; в хозяйственных же делах он охотнее принимал мою помощь, чем сам помогал мне, несмотря на то, что я обиняком дал ему понять, каковы мои обстоятельства.

Как-то раз в эти годы упомянутое Общество объявило премию за решение ряда вопросов, предложить которое имел право любой житель нашего края. Мой друг принялся уговаривать меня взяться за это дело, да я и сам был весьма не прочь, хотя и возражал ему, что боюсь, как бы это не закончилось тем, что меня, бедного неуча, просто высмеют.

— Ну и что! — отвечал он. — Твое дело рассказать все в простоте душевной, как да что и каково твое мнение.

И вот я возьми да и напиши «О переработке хлопка и о кредитах»[280] и отправь свою писанину к условленному сроку, как это сделали и многие другие. И эти ученые господа были столь добры, что присудили мне премию в один дукат. Уж не в насмешку ли? Но нет, право же, нет! Или, может быть, принимая во внимание мои бедственные обстоятельства? Короче говоря, я не знал, что и подумать, и тем был удивлен еще более, что сразу из нескольких мест пришли ко мне приглашения вступить по всей форме в это Общество. «Боже сохрани! — думал я и твердил себе поначалу. — Это уж и вовсе не по мне! Уверен, что мне дадут от ворот поворот. А если даже и не дадут, — зачем ставить таких почтенных господ в неловкое положение? Ведь рано или поздно — все равно они меня выпроводят оттуда».

Однако в конце концов, после больших сомнений и колебаний, в особенности же благодаря настоянию одного из председателей — господина Г.,[281] весьма ко мне расположенного, я решился ответить согласием. Могу, впрочем, заверить, что это объяснялось не столько честолюбием, сколько любопытством и желанием за небольшой денежный взнос принять участие в прекрасных ученых собраниях Общества.

Между тем случилось так, как я и предполагал, — дело не вполне обошлось без разного рода сложностей. Некоторые сочлены стали возражать против меня, утверждая — с полным правом — что я-де из бедной семьи, да еще к тому же и беглый солдат, а значит, человек, о котором не знаешь, — что у него на уме, и от которого не приходится ожидать слишком уж много хорошего и т.п. Однако большинством голосов я был все-таки принят. Но именно после этого я стал раскаиваться в своем необдуманном шаге, так как понимал, что те самые господа говорили, собственно, чистейшую правду, да к тому же они еще найдут когда-нибудь повод напомнить мне это. Но что сделано — то сделано, а утешением послужила мне одна не совсем бескорыстная мысль: ведь кто знает, — впоследствии тот или другой член Общества может оказаться полезным для меня в разных важных вещах.

LXXII

И ВОТ...

Теперь я чувствовал удивительную детскую радость от того, что стал как-то причастен к каждой книге из целой их горы, какой я в жизни своей не видывал. И несмотря на это, краска стыда всякий раз заливала меня при одной лишь мысли, что я называюсь и числюсь действительным членом ученого общества, и потому я посещал его редко и как бы тайно.[282] Но ничто не помогало: я казался сам себе вороной, вздумавшей летать в утиной стае. Соседи мои и все остальные старинные приятели и знакомцы — словом, одного со мною поля ягоды — стали вообще смотреть на меня косо. То вдруг услышу я ехидный шепоток, то поймаю презрительную усмешку. Ибо нашему Моральному обществу приходилось в Токкенбурге поначалу столь же туго, как и всем подобным ученым предприятиям в непросвещенных землях. Как только ни обзывали их участников, — выскочками, книжными червями, иезуитами и т.п. Можешь легко представить себе, сынок,[283] каково у меня-то, бедного простака, было тогда на душе! Женушка моя буквально извергала искры и пламя по моему адресу, много недель не могла утихомириться и относилась с омерзением и ненавистью к любой книжке, особенно, если та принадлежала библиотеке нашего Общества. Однажды мне взбрело со злости в голову, что это никто иной как она подсказала моим заимодавцам, что не худо бы меня как следует припугнуть. Она, правда, отрицает это и сегодня, и Бог мне судья, если я ошибся! Но в те времена я так и считал.

Как бы то ни было, мои гонители стали наседать на меня упорнее, чем когда-либо. Рассуждали они так: коль скоро ты нашел деньги для вступления в общество книгочеев, значит, и мне плати. А если я хотел, бывало, призанять, тотчас же тыкали пальцем в сторону моих ученых коллег. «Ах, ты, непутевая твоя голова! — думал я. — Какой же дурацкий промах ты совершил! Теперь тебе и вовсе крышка! Разве мало было тебе утренней и вечерней молитвы, как всем остальным добрым твоим землякам? И вот теперь ты растерял уже всех своих прежних друзей, а у новых ты вряд ли отважишься и сумеешь попросить взаймы хоть крейцер. Жена твоя к тому же мечет громы и молнии на твою голову. Дурень! Ну, что тебе за польза от чтения и письма! На доход от них не купить тебе, пожалуй, и нищенской сумы для себя и для детей твоих!» и т.п.

Так я горько упрекал сам себя и часто бывал на грани отчаяния. Но иногда я все же отыскивал — в другом кошельке — кое-какие оправдания, а именно: «Эй! Да ведь чтение-то это обходится мне считай что даром, и для оплаты его я сэкономил на одежде и на прочем больше, чем нужно. И трачу я на него только часы досуга, когда и так никто не работает, и чаще всего это — ночное время. Верно, что мои мысли и в остальное время немало заняты прочитанным и редко готовы сразу устремиться к моему основному занятию. Однако я ведь ничего не прокутил; выпивал разок-другой самое большее — бутылочку вина, чтобы залить свою печаль. Конечно, лучше было бы этого не делать, — но что за жизнь без вина, а тем паче такая, как моя!»

И снова я начинал винить себя: «Но согласись, — каким бывал ты безалаберным и неумелым во всем, что касается купли-продажи. Из-за твоей нелепейшей доброты ты брал все, что тебе подсовывали, и отдавал любому все, что тот ни попросит, запамятовав, что денежки в твоем кошельке вовсе не твои, а других людей, и что самые что ни на есть честные, как тебе кажется, глаза могут тебя обмануть. Свой товар ты сбывал первому встречному, поверив ему на слово, когда он тебе врал, что платит по совести самую лучшую цену. Вот если бы сейчас начать все с начала! Напрасное желание! Ведь тогда придется идти на все — приступить с угрозами к тем, кто тебе должен, точно так же, как нынче угрожают тебе самому» и т.д.

Так рассуждал я, недотепа, а потом возьми да и впрямь назначь двоим из моих должников день уплаты, — хотя, наверное, больше для того, чтобы нагнать страха на них и на всех остальных, чем для того, чтобы всерьез получить с них деньги. Но они-то отнеслись к делу иначе. И вот, в назначенный день, прихватив с собою оценщиков, я явился к ним домой и — видит Бог! — мне было еще страшнее, чем им. В тот самый миг, когда я ступил на порог первого из них, мне подумалось: «У кого достанет сил сделать это!» Хозяйка, умоляя меня, показывала пальцами на изодранную постель и какие-то жалкие черепки на кухне; ревели детишки, одетые в лохмотья. «О, дай Бог унести ноги!» — подумал я, заплатил оценщикам и судебному приставу и поспешил прочь не солоно хлебавши, хотя мне и было обещано заплатить к такому-то новому сроку, что не выполнено и по сей день.

Позднее, задним числом, я узнал, что за пару часов до моего прихода эти люди попрятали свои лучшие пожитки и намеренно вырядили детей в тряпье. «Бог с ними! — сказал тогда я самому себе. — Никогда в жизни своей не стану больше заниматься этим. Может статься, что и мои собственные заимодавцы однажды обойдутся со мною так же варварски. Нет уж! Пусть лучше все останется как есть; в конце концов, эти долги можно будет причислить к моему денежному состоянию».

Однако моих заимодавцев все это не волновало, а должников такие рассуждения тем более не могли напугать. И первые взялись преследовать меня еще упорнее и злее. И все это вкупе с моим раздраженным воображением породило, —

LXXIII

УВЫ, НЕМАЛЫЕ СОБЛАЗНЫ

О них-то я должен кое-что порассказать тебе, сынок! Дабы предостеречь тебя от того, сколь ужасно для честного человека залезать в долги, которые невозможно погасить; семь долгих лет стенать под этим невыносимо тяжким бременем; мучиться от тысячи неисполнимых желаний; в сладких грезах строить воздушные замки и всякий раз в ужасе пробуждаться; долгое, бесконечно долгое время уповать на помощь, существующую только в твоем воображении, или даже втайне надеяться на... некое чудо.

Представь себе бедного сына человеческого, который, смертельно устав от всяческих пустых мечтаний и упований, забот и хлопот, отчаивается вконец и приходит к убеждению, что сам великий Промысл, должно быть, вознамерился растоптать его во прах, превратить его в посмешище для всего света и заставить его на глазах всех его недругов держать ответ за последствия собственной опрометчивости.

А если, как это бывает, появляется у него мысль, что Господь и знать-де его не желает и проч., — тут подумай, хорошенько подумай, сын мой! В таком деле соблазнитель не дремлет; бывало, и у меня появлялось такое чувство, что вот они, его нашептывания, когда я, набегавшись за целый день в тщетных поисках людской поддержки, брел в унынии или, скорее, — в полубезумии к своему порогу и обращал застывший свой взор на речной поток внизу, подо мною, туда, где он поглубже, — о, именно тогда мне чудилось, что черный ангел шепчет мне:

— Безумец, да прыгай же вниз! Ведь силы твои исчерпаны. Погляди, как ласковы эти волны! Всего лишь миг — и душа твоя погрузится в них, словно в тихую колыбель, и ты уснешь спокойным сном, тихо, тихо. И не станет для тебя уже ни вопля, ни страдания, и сердце твое упокоится в блаженном забвении на веки вечные.

«О, небо! Если б я мог! — думалось мне тогда. — Но какой же страх, Боже, какой ужас пробегал по членам моим! — Забыть ли мне Твои слова, забыть ли правила своей жизни? Нет! отойди от меня, сатана! Я выстою, я заслужил свое, я все это сам заслужил!»

В другой раз этот враг рода человеческого представил мне орудие смерти молодого Вертера[284] с самой привлекательной стороны. «У тебя в десять раз больше причин, чем у него, а он был совсем не дурак, — ведь заслужил же он благодаря всему этому почет себе и славу и покоится ныне в ласковых объятиях смерти. — Заслужить-то он заслужил! Однако — чем? Нет, не нужна мне такая слава!»

А еще однажды тот подсказал мне, что пришел час собирать пожитки и бежать подальше. С остатками моей наличности можно-де было бы в какой-нибудь отдаленной стороне начать жизнь с начала. А жена и дети, Бог даст, найдут себе здесь добросердечных заступников. «Как! Мне — и бежать? Бросить свою суровую, однако верную жену и невинных малышек и доставить этим несказанную радость врагам моим, подтвердив все их домодельные пророчества обо мне? Мне — и все это проделать! Да в каком же уголке земли найду я тогда хоть минуту покоя! Где я укроюсь от червя, грызущего мое сердце и от возмездия Вседержителя? — Нет, нет, совсем не то! — возразил в моей душе другой голос. — Ведь можно забрать с собой и жену с детишками и поискать себе такого места, где не процвело еще хлопкоткачество и где люди были бы не против завести его. Там мог бы ты построить свое счастье. Ты ведь смыслишь и в хлопке-сырце, и в пряже и сам умеешь тот хлопок кардовать,[285] чесать, прясть, а потом пряжу парить, тянуть, сучить; ты способен даже соорудить самопрялку с веретеном, а значит, можешь и людей научить всему этому. И тогда, через несколько лет, ты воротишься на родину при почете и деньгах и оплатишь все свои долги вместе с процентами!» Но и тут я быстро одумался: «Что за чепуха! Ах, ты, совратитель! Еще тридцать лет тому назад ты, как и нынче, сулил мне дни безоблачного счастья, рисовал предо мною златые горы — и всегда обманывал, заманивая меня все дальше в безвыходные лабиринты и оставляя в дураках, а теперь еще и вздумал сделать меня мошенником! Как! И мне же придется нанести ущерб родной моей стороне, так-то отплатив ей за ее хлеб! Нет и нет! Здесь, в лоне ее, останусь жить и умру, здесь приму свой жребий, стану трудиться как могу, а на все остальное воля Божья. Может быть, мое положение только представляется мне таким тяжелым? О Боже! Если бы мои грехи терзали бы меня так же, как мои долги! Но знаю, что Ты не столь жесток, как люди. И однако же не воспрещай им, — пусть их, я заслужил это. Об одном лишь молю тебя, Всемилостивейший, не попусти врагу человеческому и далее мучить меня, лишая меня достояния моего!» Так черпал я время от времени в себе самом бодрость и мужество. Но это лишь до тех пор, пока не стрясется со мною что-нибудь опять, так что невмочь становится бороться с мыслью, что все пропало и что не выросли еще травы для настойки от зла. Но и тогда — вдруг смотришь, — все это скорее кажется, чем есть на самом деле.

Однажды напрасно набегавшись по заимодавцам в поисках пары гульденов да еще натолкнувшись на бессовестную грубость одного из этих людей, и вообще — в день, когда все складывалось плохо и неудачно, я воротился домой в полном упадке духа и, как всегда, не решился ни рассказать жене обо всем, ни пожаловаться ей, рискуя отведать вдоволь горьких упреков, — в тот день собрался я, как не раз уже бывало, отвести душу с помощью пера, однако ничего с него не вылилось, кроме беспорядочных жалоб, которые граничили уже с богохульством. Тогда я задумал найти покой в чтении хорошей книги. Но и это не удалось мне. Пришлось отправиться в постель, но и там не находил я себе места до самой полуночи; мысли мои метались по всему белу свету. И тут вспомнился мне покойный отец. «Ведь и твоя жизнь, добрый человек, — думалось мне, — прошла так же, как теперь проходит моя, — в сплошном горе и в заботах, кои сам я, своими руками, весьма увеличил сам себе, столь мало разделив с тобой твою ношу. Уж не лежит ли на мне твое тайное проклятие? Это было бы ужасно! Но как бы там ни было, пора принимать последнее решение: либо мою несчастную жизнь... — но нет! О Боже, нет! Это все в руце Твоей... — либо кинуться заимодавцам в ноги, отдав себя на их милость, — но и это... — нет! Это жестоко! Этого я не смогу... — либо же уйти, бежать подальше, куда глаза глядят. Ах, дети мои, дети! Но тогда сердце мое разорвется». И вот, во время всех этих размышлений, вспомнил я вдруг о человеколюбце Лафатере;[286] и, тотчас же решившись написать к нему, вскочил с постели и набросал следующее письмо, которое и привожу здесь как памятник тогдашнего моего состояния.

LXXIV

ГЛУБОКОЧТИМЫЙ, ВЫСОКОМУДРЫЙ И ГЛУБОКОУЧЕНЫЙ ГОСПОДИН ПАСТОР ИОГАНН КАСПАР ЛАФАТЕР!

Среди невыносимо мучительной для меня ночи осмеливаюсь писать к Вам. Ни одна душа на свете не ведает об этом, и ни одна душа не ведает о том, как я страдаю. Я знаю Вас по сочинениям Вашим и по рассказам о Вас. Ежели бы я не был уверен в том, что Вы — один из лучших и благороднейших людей, то мог бы удовольствоваться таким ответом, какой обыкновенно дают сильные мира сего, то бишь: «Долой с глаз моих, бездельник! Что мне до твоих нищенских забот?» Но нет! Я знаю Вас за человека, преисполненного великодушием и любовью к людям, человека, коего Провидение избрало, кажется, в истинные наставники и врачеватели нынешнего рода людского.

Вы не знаете меня. Потому вкратце поясню сейчас, кто я и что я. О, не отодвигайте в сторону, умоляю Вас, не дочитав, письмо несчастного токкенбуржца, бедного, измученного человека, который пишет к Вам дрожащею рукой и отваживается открыть сердце свое пред тем, к кому испытывает бесконечное доверие. О, выслушайте же меня, тогда Господь выслушает и Вас! Ему известно, что я не собираюсь ничем досаждать Вам, но лишь прошу прочесть сии строки и ответить на них Вашим отеческим советом.

Итак, я — старший сын одного крайне бедного человека, отца одиннадцати детей. Вырос я на диких склонах заснеженных гор земли нашей и до своих шестнадцати лет не знал почти никакого ученья. Только ко святому причастию был я наставлен, да самоучкой одолел кое-как письменную грамоту, имея к сему великую охоту.

Покойный отец мой, не сумев справиться с долгами, был вынужден покинуть свой кров и родные места и вместе со всей своей многочисленной семьей искать пристанища где придется и где можно было бы найти работу и хоть какой-нибудь жалкий кусок хлеба для нас. Половина из нас, детей, были еще совсем несмышленышами. До самого моего девятнадцатилетия свет сей был мне вовсе неизвестен, и как раз тогда один ловкий обманщик отвел меня в Шафгаузен, с тем чтобы, как он уверял, найти для меня место господского слуги. Отец мой был этим доволен — я же, сам того не ведая, был продан прусскому вербовщику, который — надо, впрочем, отдать ему должное, — держал меня при себе как слугу, пока я не попал в Берлин, где на меня надели-таки солдатскую лямку, — до сей поры не могу понять, как можно было так меня обмануть.

В то время был затеян военный поход. О, как горько раскаялся я тогда в легкомыслии прошедших золотых моих деньков! Но я вознес молитвы к Господу, и Он возвратил меня в отечество мое. В первом же сражении, при Ловозице, мне удалось снова обрести свободу, и я тотчас же отправился домой. В городке Рейнекке впервые поцеловал я швейцарскую землю и счел себя счастливейшим человеком, хотя и не принес ничего под родимый кров, кроме пары бранденбургских трехпфенниговых монет и обтрепанного солдатского мундира на плечах.

Пришлось мне опять добывать хлеб свой поденной работой, и было это, право же, совсем не сладко. На двадцать шестом году я женился, взяв за себя девицу с тысячей талеров приданого. Посчитав себя после этого богачом, начал я подумывать о работе полегче, при которой не приходилось бы гнуть спину. По совету своей невесты, взялся я за прядение хлопка и торговлю пряжею, нимало не смысля в сем ремесле. Поначалу я занял денег, построил собственный домишко и, сам того не заметив, оказался в долгах.

Моя мелкая торговля приносила кое-какой доход, однако недобрые люди постоянно обманывали меня в товаре и плате, а семейство между тем год от года увеличивалось, так что приход и расход пожирали друг друга.

Тогда я решил, что дела пойдут, может быть, лучше, когда подрастут сыновья. Но надежды обманули меня. Настали голодные семидесятые годы, а я и без того сидел уже весь в долгах. Имея к тому времени уже пятерых ребятишек, я трепыхался, словно кошка в удавке. Плач детей моих, просивших хлеба, разрывал мне сердце. А тут еще бедная моя матушка, братья и сестры!

Кое-кто из моих должников к тому времени дал уже тягу, другие умерли, и вышло, что деньги мои пошли на похоронный звон. Зато были кредиторы, которые наседали на меня самым безжалостным образом, а торговля шла что ни день, то хуже. Тут еще напала на нас кишечная немочь. Двое старших моих умерли, мы, остальные, поправились. Я же все продолжал уповать на Бога и на то, что наступят лучшие времена. Но все тщетно! И разве не был я глупцом и не остаюсь ли им и теперь, как подумаю, что всегда жил лишь одним днем! Разве не сам я виноват во всех своих бедах? Разве не мое неразумие, не мое легковерие, не моя неодолимая тяга к чтению и письму — не они ли меня довели до всего этого?

Когда жена моя упрекает меня, или же я сам предъявляю себе вполне заслуженные мною обвинения, я прихожу в отчаяние и ночи напролет ворочаюсь в постели без сна, призывая погибель на свою голову, и любой способ покончить с этой жизнью представляется мне более терпимым, нежели та крайняя нужда, с какой приходится мне сталкиваться ежедневно. В глубочайшей тоске тихо выбираюсь я подчас из дверей моего дома и бросаю взгляд со скал вниз, в пропасть. Боже правый!

Если бы в этом потоке погибла также и душа моя!

Бывало злой дух зависти нашептывал мне, согласитесь, чистую правду: «Сколь великие богатства растрачиваются попусту на сей земле! Какие тысячи ставятся на карту и проигрываются в кости, когда бы одна-единственная из них могла бы вывести тебя из твоего лабиринта!» А однажды враг человечества подкинул мне мысль собрать пожитки и бросить все на произвол судьбы. Но нет! Боже сохрани меня от этого! Да, да — в одной рубахе хотел я пуститься в бега, даже продаться рабом в Алжир,[287] только бы спасти здесь свою честь и помочь жене и детишкам. В другой раз стал шептать мне на ухо, наверное, как я по крайней мере думаю, — более добрый дух: «Дурень ты, дурень! Не станут небеса творить чудо для тебя одного! Бог создал землю и всякие блага на ней. Но самым великим из них разве не наделил он трепетное сердце человеческое? Так ступай же в мир и постарайся найти эти благородные души. Не им же тебя искать! Открой им свое горе и неразумие, не стыдясь нищеты своей, и излей пред ними всю свою печаль. Немало есть уже тех, кто получил помощь, а ведь были они много несчастнее тебя».

Но как же узнать мне, несведущему и сомневающемуся, как узнать — добрые ли то нашептывания или дурные? Добродетельнейший человеколюбец! Ради всего святого, дайте мне совет, скажите, годится ли для меня означенное средство спасения от полнейшей погибели. Ах, если бы речь шла только обо мне одном! Но жена моя, мои бедные невинные дети, — за что им-то сносить вину и позор мужа и отца! А здешнее Моральное общество, вступить в которое я недавно согласился по своей неосмотрительности, — неужели и оно так скоро и впервые будет столь немилосердно посрамлено в лице одного из своих сочленов, о коем и так уже не без оснований судили с предубеждением?!

О, еще раз прошу ради милосердия Божия, господин Лафатер! Всего один-единственный отеческий совет! Простите мне мою дерзость! Беда припрет — осмелеешь. Здесь же, в родных местах, не могу я ни перед кем ни за какие сокровища раскрыть свою душу. Друзей, которые сумели бы меня выручить, никаких не имею, кроме одного-двух, которые скорее ждут помощи от меня, чем я от них. Подвергнуться же осмеянию со стороны разных шапочных приятелей или вообще чужих людей — ну, уж нет! — да в сто раз лучше мне пойти на крайние меры.

Итак, с огромным нетерпением и детской доверчивостью ожидает хотя бы одной строчки ответа от человека, на которого единственно уповает душа его,

последнюю грань нищеты перешедший, бедный и измученный токкенбуржец

У.Б.

X... под Л...,[288]

Осеннего месяца,[289] 18 дня. Год 1777.

LXXV

И ВОТ ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА

(1778—1781 гг.)

Письмо это, сын мой, написанное мной в ту ужасную ночь, я собирался на следующее же утро отослать по назначению. Однако читая и перечитывая его неоднократно, я стал относиться к нему все строже и строже, тем более что, как я узнал мимоходом, доброму человеколюбцу Лафатеру и так уже досаждают всевозможные собиратели пожертвований, попрошайки и составители письменных прошений о вспомоществовании, так что одна только мысль о том, что я умножу собой число сих бесстыдников, мне претила. И вот спрятал я свое писание подальше и с этого часа возложил свои надежды единственно на Бога как на самого могущественного друга моего и надежнейшего спасителя, стал поверять ему все свои горести и препоручил все дела мои, истово молясь — не о ниспослании чуда к моему благу, но лишь о том, чтобы дал он идти всему своим чередом.

Случались у меня, конечно, и впоследствии не раз приступы укоренившегося уже отчаяния, но потом снова что-то происходило, что укрепляло мои надежды. Все силы души и тела тратил я на то, чтобы успешнее осуществить свои маленькие начинания; старался сам повсюду поспевать; ни в коем случае не подавал вида, что горюю, а наоборот, старался всегда выглядеть веселым и довольным жизнью. Своим заимодавцам я давал самые надежные заверения, платил по старым долгам и у других людей делал новые.

В соседней общине Гантершвейль[290] я присматривал себе новых прядильщиков — столько, сколько мог отыскать. Год 1778-й особенно прибавил мне бодрости и уверенности. Торговля шла превосходно, и мне стало уже казаться, что близится то время, когда я полностью приду в себя и сброшу с плеч все свое долговое бремя. Но никогда в жизни не забыть мне также и страха, который не переставал в ту пору меня мучить, когда я брел после трудов своих привычною дорогой и приближался к конторе надменного купца или к дверям упрямого заимодавца — каково мне было тогда, сколь часто воздевал я руки к небесам, восклицая:

— Господи, тебе ведомо все на свете! Все сердца в руке твоей! Ты направляешь их, как потоки вод, куда пожелаешь! Ах, повели сему Лавану, чтобы он говорил с Иаковом дружелюбно![291]

И Всемилостивый слышал мою мольбу, и я получал ответ более мягкий, чем мог бы ожидать. О, какое это великолепное дело — уповать на Господа и доверчиво приносить ему все мольбы свои! Это я испытал так много раз и так неоспоримо, что вера моя в это тверда, как скала, и ничто в целом мире не сможет поколебать ее.

В начале 1779 года, без всяких хлопот и стараний с моей стороны, мне было предложено наладить ткачество хлопкового полотна для фабриканта не из наших мест, а из Гларуса — Иоганнеса Цвикки.[292] Поначалу я отклонил это предложение, потому что до меня некто по фамилии Гроб именно на этом деле как раз и обанкротился. Но после того как меня заверили, что причина его провала была совсем иная, я в конце концов дал себя уговорить и заключил договор точь-в-точь такой же, как и тот человек. И сразу принялся за работу. Мне стали поставлять пряжу, сперва, правда, очень скверную, однако шаг за шагом дело пошло лучше. Большого труда сначала стоило найти и нанять достаточное число прядильщиков и ткачей. Но скоро я сообразил, что хотя это занятие тяжелое и хлопотное, оно дает и кое-какой прибыток.

Anno 80 я значительно расширил свое предприятие и, начав изготовлять полотно за собственный счет, весьма преуспел в этом. Мой кредит стал опять расти день ото дня. Заимодавцы вскоре заприметили, что мои дела принимают совсем иной оборот, и я мог теперь раздобыть денег и товара сколько надо и платил по счетам в срок. Казалось, раз и навсегда выбрался я на твердую почву.

И anno 81 дела шли, в общем, неплохо, а при подведении годовых итогов обнаружилась весомая прибыль. Это побуждало меня то и дело подпрыгивать от радости в моей товарной кладовой. Участь моя представлялась мне просто удивительной, а спасение, надо полагать, — едва ли не чудом. На самом же деле все шло как прежде, так и теперь своим естественным чередом, а удача или неудача зависели частично от моих поступков, которые были в моей власти, а частично от обстоятельств времени, которые не зависели от моей воли.

LXXVI

И ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА

(1782—1785 гг.)

ОБЩИЙ ВЗГЛЯД

Если бы мне вздумалось, как это я проделывал издавна в своих дневниках, рассказать обо всех событиях своей жизни, — каковые одинаковы, в общем-то, у всех земных жителей, — даже только за эти четыре года, то я заполнил бы ими не один том. Того и гляди, пришлось бы мне описывать в самых веселых тонах свое благосостояние, приводя себя и других в такой восторг, что можно подумать, — именно я-то и есть счастливейший из смертных во всем Божьем мире. Или же наоборот, в недобрый час столкнувшись на своем пути с полдюжиною неудач, принялся бы я стенать, словно филин, и рисовать свой жребий такими мрачными красками, что и самому впору поверить, будто нет создания под солнцем несчастнее меня. Обстоятельства мои, однако, за последние несколько лет заметно переменились, а с ними — и взгляд мой на сей предмет. В остальном я как был, так и остался прежним скородумом.

Впрочем, неразумная страсть моя к писанию изрядно поутихла. Вот причины. Во-первых, мои дела чем дальше, тем больше вынуждали меня раскидывать умом и хлопотать. Хозяйственные заботы совсем забивают мне подчас голову и напрочь развеивают все хитроумное сплетение моих авторских замыслов. Второе — парни мои вымахали почти мне уже до плеча, и требуется немало времени и умственных усилий, чтобы удержать их хоть в какой-нибудь узде. В-третьих, моя спутница жизни, по старой своей привычке, не устает оспаривать главенство в доме и делает это иногда с такой энергией, что мне остается спасаться ретирадою, и, случается, — я не могу отыскать ни уголка в маленьком своем доме, где Муза посетила бы меня без помехи пусть даже на несколько минут. А если мне удается в неделю раз уйти из дома на пару часов, то — признаюсь честно — я охотнее отправляюсь на поиски какого-нибудь невинного развлечения, с тем чтобы голову проветрить, чем дома, у конторки моей,[293] среди шума и гама, еще более ее горячить. Единственная возможность порадовать себя, которая мне еще остается, — это вкушать по временам, субботним вечерком или по воскресеньям, какую-нибудь славную книжечку, хотя, едва успев дочитать ее, я должен передать ее дальше. А потом опять попадает мне в руки другая такая же — и снова я не могу устоять.

Вот и выходит, что буквально неделями у меня не находится ни минуты, свободной для записей, сколь бы сильными ни были желание и тяга набросать на листках бумаги те или иные мимолетные мысли или переживания. Если же и выпадут невзначай подходящие четверть часика, то куда только деваются лучшие слова, ускользая навсегда. Тут и подумаешь (право же, точно как лиса из басни[294]): «Да и к чему, в конце-то концов, чернила тратить? Все равно, как ни старайся, никогда в жизни не получится из тебя автор!» По правде говоря, долгими годами я ни о чем таком и думать не думал. Тем более что, почитав какого-нибудь отменного писателя, я потом не мог без отвращения даже взглянуть на свою писанину, да и нынче уверен, что в свои зрелые лета так и не сумею этому выучиться, и, пока глаза еще способны различать хоть строчку, буду по-прежнему всего лишь марать бумагу, царапать черным по белому, не зная, где начать и где закончить, а то и — где точку ставить, а где запятую.

По всем этим причинам я буду краток, как только могу, и прежде всего скажу, что в ту пору мои дела шли что ни год, то лучше, и если бы я тогда превратил весь свой товар и все долги в денежки, то сумел бы удовлетворить всех своих заимодавцев и сделать свою маленькую резиденцию — дом и сад своей полной и неотчуждаемой собственностью.

Единственно лишь летом последнего из названных годов (1785-го), как и очень многие другие люди, богатые и бедные, я пережил довольно тяжкий удар. После известного французского королевского эдикта[295] произошел такой внезапный и резкий отток товаров, что при моей мелкой и немудрящей торговле я потерял никак не менее, если не более двухсот флоринов. И с тех самых пор нет никакой надежды на то, что когда-либо еще в наших краях сбыт хлопчатобумажного полотна достигнет прежнего расцвета. Наверное, какие-нибудь торговые тузы сумеют еще заключить выгодные сделки, но такая мелкота, как наш брат, потерявшая весь свой товар, — уж точно не оправится.

Впрочем, мое положение было еще довольно сносным, и будь я в то время склонен к скупости или хотя бы всего лишь к очень осмотрительной бережливости, то и поныне я мог бы считаться, да и в самом деле был бы, так сказать, человеком со средствами. Однако сей талант (обладай я им, я никогда бы, вероятно, не угодил под то долговое бремя, под которым пришлось мне стенать десять или двенадцать лет и которое я наконец-то, слава Богу, сбросил с плеч, потрудившись в поте лица), сей талант, надо признаться, в удел мне не достался и, думаю, так и не достанется в этой земной жизни. Не то чтобы не бывало совсем минут, когда я казнил себя за ненужные траты или за упущенную из-за моей уступчивости прибыль, или когда, особенно в доме своем, жалел о потраченных крейцерах или пфеннигах. Однако стоило мне появиться на людях, где и слово доброе услышишь и услугу какую-нибудь тебе окажут или где можно получить какое-нибудь удовольствие, — тут я зачастую разыгрывал из себя человека, у которого шиллингам да гульденам и счета нет, и не только сотни их, но и тысячи. Так случалось особенно тогда, когда я переживал радость избавления от всех тех господ, которые меня преследовали. Я чувствовал себя так, как себя чувствует тот, кого приговорили, было, к пожизненному заключению или даже поставили уже на эшафот, но внезапно помиловали, и он пускается во все тяжкие. И набил бы я себе шишек без числа, и погряз бы, наверное, в излишествах и прочих пороках от одной лишь радости освобождения, и попал бы в новую, еще более глубокую, яму, если бы не стал на моем пути мой добрый ангел-хранитель с обнаженным мечом, как некогда — пред ослом Валаамовым.[296]

LXXVII

И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

Этого я, право, и сам не знаю. Чем дальше я читаю-перечитываю и обдумываю бестолковые свои россказни, тем меньше я ими доволен. Поэтому и решился я, было, начать свою историю опять сначала, нарядить ее в новые одежды; многое из нее и вовсе выбросить, — то, что представляется мне теперь полнейшим дурачеством; а другое, важное, мимо чего я раньше промчался галопом или что не пришло мне в голову во время первого описания, это, наоборот, прибавить и т.д. Но поскольку, как уже говорилось выше, страсть моя к писанию уменьшилась, пожалуй, на добрых три четверти, так как приходилось с трудом выкраивать для него время, и особенно потому, что все это кончилось бы тем, что написал бы я немногим лучше, я предпочитаю оставить все как есть, считая это, хотя и безвредной, но, как я думаю, также и бесполезной вещью, по крайней мере — для других. Однако с тем чтобы немного упорядочить написанную неразбериху, постараюсь восполнить кое-какие пропуски, поругать сам себя, пока этого не сделали сторонние судьи, и заключить все это описанием нынешнего своего состояния.

LXXVIII

ИТАК?

Что же еще, как не обозначить себя «я», а не «Я»? Ибо с недавних пор мне стало ясно, что о самом себе следует писать с маленькой буквы. Но что это за мелочь по сравнению с остальными моими недостатками! Впрочем, к некоторому своему оправданию должен заметить, что если я и выучился с грехом пополам письму, то одними лишь собственными силами, без всяких наставников, зато и стал царапать нечто вразумительное только на тридцатом своем году, да и то будучи не в ладах с орфографией и даже по сей день не умея вывести более или менее ровной строки, если бумага не разлинована. Между тем очень прельщают меня так называемый готический шрифт[297] и изящные начертания разных прописных букв, хотя и в этом деле мастер я небольшой. Да уж ладно, будем продолжать по-старому, как умеем.

Начиная писать сию книжицу, чего только я себе не навоображал, — какой славной историей, полной удивительных происшествий, она станет. Что я за дурень! И вместе с тем, — как подумаешь хорошенько, — к чему мне себя корить! Не будет ли это значить, что одна глупость другую догоняет? У меня такое чувство, будто кто-то хочет удержать мою руку. Самоуничижение есть, надо думать, все-таки нечто противоестественное, зато если, испросив прощение, будешь находить в себе первым делом хорошее, — вот что будет естественным. Хочу поэтому от души попросить прощения за то, что был сперва так упоен своей историей, как всякий князь или всякий нищий упоен своей. Или — кому не доводилось часами выслушивать бесконечные истории от какого-нибудь седого мужичка о его житье-бытье и разных похождениях в молодые годы, причем описывает он это с самодовольной улыбочкой, красочно и многословно, не хуже какого-нибудь адвоката, — будь даже этот рассказчик распоследним олухом. При этом он чаще всего вгоняет слушателей в изрядную тоску. Однако терпи, — как аукнется, так и откликнется.

Правда, я, как уже говорилось, собирался писать совсем по-иному; и, едва написав половину, начал смотреть на всю эту невнятицу косо — все казалось мне написанным не так, как должно, и все стояло не на том месте, хотя я и не мог сообразить толком, — как именно надо это делать. Знай я это, я взялся бы за дело с нужного конца, — стал бы, например, переделывать вещь по фасону Генриха Штиллинга.[298] «Однако, Боже ты мой, разница-то какая! Штиллинг и я! — думалось мне. — Нет, нет, выбрось это из головы! Даже в тени Штиллинга ты стоять недостоин». Не скрою, мне хотелось бы изобразить себя таким же добрым и набожным, каким был сей благородный муж. Но способен ли я на это, не солгавши? Этого бы мне не хотелось, да и мало бы это помогло. Нет! Бог свидетель, я писал одну только чистейшую правду — о вещах, которые либо сам видел и самолично испытал, либо слыхал о них от надежных людей. Надо признаться, что такой исповеди, как у Руссо,[299] в моей истории нет, да и быть не могло. Пусть некоторые думают обо мне лучше, чем я есть по собственному моему соображению. Да и как бы я ни исповедовался, все равно ведь найдутся люди, которые посчитают меня таким скверным, каким мне не стать, слава Богу, за всю свою жизнь. А моему единственному непогрешимому Судие и так известно обо мне все и без моего жизнеописания.

LXXIX

МОЯ ИСПОВЕДЬ [300]

Для того чтобы по крайней мере изложить в более или менее связной форме признания моей исповеди и открыть вашему взору, потомки,[301] хотя бы только поверхность души моей, мне хотелось бы сказать вам, что я есть человек, которому пришлось сражаться с бурными страстями во все дни его.

В юные годы и слишком рано пробудились во мне некие природные побуждения. Мальчишки-пастухи и кое-кто из взрослых глупцов по соседству наболтали мне такого, что оставило в душе неизгладимый след, поселили там уйму романтических[302] картин и вымыслов, которые невольно овладели мной, почти лишив меня разума и внушая мне поистине смертельный ужас, несмотря на все мое сопротивление и всю борьбу. Ибо как раз в это самое время от отца, из некоторых любимых его книжек, я набрался, как теперь понимаю, преувеличенных представлений о том, что есть незамутненное благочестие и чистота сердца. Мне внушили закон, который надлежало неукоснительно исполнять. Предо мною все время маячили непреодолимые высоты и страшные слова из Нового Завета об отсечении руки и ноги, о вырывании ока[303] и т.п.

Сердце мое всегда отличалось весьма сильной чувствительностью. Нередко меня поражало то, что люди, которые намного лучше меня, остаются, как мне кажется, совершенно холодными при том или ином происшествии, при сообщении о каком-либо несчастье, внимая трогательной проповеди, или еще при чем-нибудь подобном.

Вообразите себе тогдашнее мое положение среди суровых, безлюдных, заснеженных гор, вдалеке от людского общества, если не считать оборванных мальчуганов да старых бесстыдников — с одной стороны, а с другой — те уроки мечтательности, которые жадно впитывала моя юная, горячая душа. Прибавьте к этому мой бешеный от природы темперамент и силу воображения, которая ни на минуту не давала мне покоя не только днем, но и ночи напролет и внушала мне такие сновидения, что, даже проснувшись, я все еще обливался холодным потом.

Самым страстным моим желанием (как об этом можно отчасти судить по уже сказанному) было забраться в колючий кустарник на какой-нибудь высокой горе ясным утром или же тихим вечером, когда приходилось мне пасти наших коз, вытащить из-за пазухи ту книжицу, которая давно и повсюду была при мне, и до тех пор читать из нее об обязанностях по отношению к Богу, к родителям, ко всем людям и к самому себе, пока не найдет на меня некое дикое исступление — причем это происходило всякий раз, когда я дочитывал до конца обращение к детям, начинавшееся словами: «Приидите, чада! Преклонимся пред престолом Отца нашего на небеси!»

Тут мой взор неподвижно вперялся в небо, и частые слезы бежали по щекам. Тут готов я был поклясться тысячей клятв на веки веков, что откажусь от всех и вся и последую одному Иисусу.

Исполненный невыразимых чувств, в которых сладость перемешивалась с горечью, брел я после этого дальше со своим стадом, с холма на холм, без устали занятый пугающим меня вопросом: с чего же надлежит начать, дабы удостоится небесной благодати?

— Значит, — рассуждал я сам с собою то вслух, то мысленно, — значит, мне больше нельзя опекать моих козочек? Значит, надо распрощаться с моим щеглом? Значит, и вправду должен я оставить отца и матерь свою? и т.д.

И меня одолевали лютая тоска, сомнения, смертельный страх; я не мог ума приложить, — что мне делать, чего не делать, чему следовать. Так продолжается несколько дней подряд. Потом на некоторое время я отдаюсь мечтам совсем другого рода, но и этим занимаюсь до умопомрачения — строю себе одну, две, а то и три дюжины воздушных замков, каждый вечер разрушая прежние и возводя по нескольку новых. Так продолжалось почти до моего восемнадцатилетия, пока отец не сменил наше место жительства и пока я не очутился, так сказать, в совсем новом мире, где было больше людей и дел и меньше поводов для фантазий.

Но вот здесь-то кое-что из плодов моего детского воображения — и один плод в особенности — стало воплощаться в действительность и меня непосредственно волновать. Однако, к счастью, мои природные застенчивость и стыдливость — или назовите это, как хотите, — спасали меня еще несколько лет, прежде чем я осмелился прикоснуться к одному из сих созданий.

Тогда-то и началась моя история с Анхен, выше мною описанная, как мне представляется, с примесью слишком нежных воспоминаний, — и, повторенная здесь, она снова приводит мне на память сладость тех часов, доставляя мне даже еще больше радости, чем я испытал тогда на самом деле. Думаю, что в этом нет греха, но все-таки это нехорошо, и некий тайный голос напоминает мне: «Седой гуляка! Закажи-ка себе лучше домовину,[304] ибо ты смертен».

А та женщина еще жива, пребывая в таком же добром здравии, как и я. И стоит только мне увидать ее — тихая радость рождается в моем сердце, несмотря на то, что, сказать по правде, вся ее привлекательность давно улетучилась. Впрочем, хватит об этом и последуем дальше.

С этого времени я сделался непоседливым и беспокойным подобно Каину. То я выполнял работу поденщика, то переносил из одного места в другое орудия селитроварения для отца. На этих путях я сталкивался с разными людьми, каждый раз — с новыми, и попадал в незнакомые мне прежде местности: и люди и места то вызывали во мне неприязнь, то нравились мне.

В общении я держал себя скверно. Я силился, правда, относиться ко всякому человеку дружелюбно. Но настоящих товарищей имелось у меня немного, да и те были настолько ни на что не похожи, что будь я живописцем, я лучше бы нарисовал их, чем взялся бы описывать словами. Случалось, заводил я знакомство и с девицами, однако ни одна из них не могла заменить мне Анхен. Приятные воспоминания остались лишь о Кетхен да Марихен, хотя дружил я с той и с другой самое малое время. Стоило только попасться на моем пути какой-нибудь особе женского пола, хотя бы даже и миловидной, но державшейся мешок-мешком, да еще и в назойливости превосходящей меня, — как всякая ее прелесть тут же для меня пропадала. И если даже порою, улучив минутку, я заходил чуть дальше, чем принято, то уж наверняка это было между нами в первый и последний раз.

Никогда я не считал себя ни слишком ловким, ни красивым, хотя девицы-жеманницы очень даже меня жаловали, а кое-кто из них бывало не удержится и скажет, что я-де писаный красавчик. Платье мое состояло всего из трех предметов — кожаной шапки, грязной рубахи да пары тиковых штанов. Но несмотря на это, даже и самая разряженная девица не гнушалась кокетничать со мною целыми часами.

В душе я гордился своими победами, не зная даже толком — отчего. Иногда эта любовь действительно согревала мне сердце; в другой раз такая гостья надоедала, и я старался ее развеять — драл горло, посвистывал и распевал хлесткие куплеты, которых много выучил у своих товарищей за короткое время. А не то — забирался в безлюдные места и начинал опять фантазировать, выдумывая себе горы счастья и золотые денечки, но забывая при этом спросить себя — откуда бы им взяться? Ответить на этот вопрос я, конечно же, не сумел бы. Ибо, если уж на то пошло, был я тогда олухом и ротозеем, у которого не нашлось бы и на унцию ума в голове, равно как и толковых знаний, хотя бойко болтать обо всем был я мастер. А то, что все ко мне хорошо относились, и в особенности прекрасный пол, происходило единственно от того, что я умел сразу и довольно удачно находить тон, который годился для данного случая и, как утверждали мои нимфы, так меня красил.

И опять — о следующем акте моей жизни.

Когда вскоре после того судьба привела меня на солдатскую службу, и прежде всего за те шесть месяцев, что я провел в разъездах с вербовщиком, невозможно описать, насколько глубоко одурманила меня суета мирская. Впрочем, даже развлекаясь напропалую, я не забывал возносить Господу утренние и вечерние молитвы и письменно назидать братьев и сестер. Дело этим, правда, и ограничивалось, и много ли радости было от этого на небесах, — сомневаюсь. Но кто знает! Ведь даже и краткая молитва не раз укрепила, наверное, во мне благие намерения, которые, не будь ее, развеялись бы в прах, и удержала меня от приступов буйного разгула, каковых, слава Богу, припомнить не могу.

Взять, к примеру, мою постоянную охоту заводить знакомство с красивыми девицами, — никогда за все мои скитания и военные походы я не решился обмануть хотя бы одну из них, между тем как соблазн бывал куда как велик. Право же, совесть моя уж так усердно хлопотала об этом, что много раз потом я ругательски ругал себя за трусость, ждал, когда опять представится удобный повод и т.п. Но стоило только обстоятельствам опять сложиться так, что удача сама шла в руки, тут снова ужас пронизывал меня до самого нутра, и я отделывался любезными словами от своего милого предмета или потихоньку ретировался. На всем нашем пути до самого Берлина ни в одной деревушке не потерял я чистоты своей. Да и в этом большом городе не завел шашней ни с одной из простых его жительниц. Зато не стану скрывать, что мое необузданное воображение обращалось пару раз к дамам и барышням из хорошего общества. Но в каждом случае на моем пути вовремя возникали изрядные препоны. Соблазн рассеивался, и снова пробуждались здравый смысл и способность соображать.

Во время моей военной кампании и путешествия на родину я опять же пальцем не тронул ни одной женщины. Совести моей не в чем упрекнуть меня, если иметь в виду всю историю моего дезертирства. «Кто клясться принуждает, тот Бога искушает!» — считал я. А та церемония, в которой я принимал участие (так мне по крайней мере кажется), вряд ли могла сойти за присягу.

Воротившись в свое отечество, я сразу же обратился к прежнему образу жизни. И опять завелись у меня знакомства среди девиц. Анна, сердечная моя подружка, была уже, правда, занята. Но быстро отыскались другие, и в немалом количестве, такие, которым был я не противен. Моя внешность стала приятнее. Походка утратила былую неуклюжесть, держался я теперь прямо. Военная форма — все мое достояние, красивая прическа, которую я наловчился делать, придавали мне такой вид, что деревенские простушки только глаза таращили. Что касается девушек из зажиточных семей, то они — что верно, то верно! — не удостаивали даже взглядом какого-то там жалкого беглого солдата. Иначе бы матери повыбили из них дурь. И все-таки, будь я чуть сообразительнее и ловчее, мне повезло бы с одной довольно богатой Розиною, как это стало мне известно, увы, задним числом. Тем не менее даже сия неудачная попытка немало прибавила мне смелости и самоуверенности, — ведь попади я в яблочко, оно принесло бы мне целую тысячу гульденов.

С того времени стал я поглядывать на свои прежние любовные истории несколько свысока и задрал нос покруче. Но мой пустой и легкомысленный нрав всякий раз подводил меня. С девичьим племенем одного со мною сословия обхождение мое было, прости Господи, вполне вольным. Но как только я нацеливался на таких девиц, что стояли повыше меня, тут-то и вступала в действие моя робость — и это мешало мне больше всего. Ибо кому не известно, что даже самый неотесанный мужлан, если только он смел и напорист, обязательно добьется своего. А лезть из кожи — клясться, умолять, воздыхать и убиваться — так действовать я не умел.

Однажды я отправился в Геризау, на общинный праздник. Матушка сунула мне все свои малые сбережения — что-то около шести флоринов. Одному моему знакомому из аппенцелльских краев очень уж хотелось, когда мы были в Трогене,[305] где собралась большая компания, навязать мне некую Урзель, которая мне совсем не понравилась. Поэтому я постарался отделаться от нее как можно скорее. Это мне удалось проделать на обратном пути в Геризау, когда она затерялась в большой толпе — или, скорее, сам я затерялся, спасаясь от нее.

Молодого народа собралось очень много. В наступающих сумерках парни и девушки сбились поплотнее и разделились на пары. И тут я вдруг увидел несказанно красивую девушку, чистая кровь с молоком. Она шла с двумя подружками. Я протянул ей руку, она ухватилась за нее своими обеими, и вскоре мы уже шли рука в руке in dulci jubilo[306] среди песен и шуток. Когда мы достигли Геризау, я вознамерился проводить ее до дома.

— Нет, нет, упаси Боже! — воскликнула она. — Этого никак нельзя, ни в коем случае! Ну, разве что после ужина я забегу на минутку в «Лебедь».

Такой план мне, конечно, понравился. Я еще не знал тогда, кто она такая, эта моя милочка, и только в кабачке мне объяснили, что она — из зажиточного купеческого семейства и что ей около шестнадцати.

Прошло с час времени, и милое создание появилось — Кетхен было имя ее — с прелестным ребенком на руках, своей сестричкой (иначе ей было не уйти из дома), и в этот самый миг в кабачок вошла эта кислая уксусница Урзель, тоже по мою душу. Она все тотчас же раскусила, обругала меня и удалилась. Хозяин тут же отвел для нас отдельную комнатку. Кетхен — туда, а за ней, как молния, и я. Я заказал знатный ужин. И вот я и эта расчудесная девушка — мы совсем, совсем одни. Как много значит это короткое слово! Если бы длилось оно дни и дни, а не те два или три часа, которые промелькнули, как мгновения! Тем не менее и стены той комнаты, и дитя, что сидело у Кетхен на коленях, и звезды небесные — все они да будут свидетелями того, что наши отношения были теплы и нежны, — но невинны.

Я пробыл там еще три дня. Мой ангелочек навещал меня по четыре, а то и по пяти раз на дню вместе со своей сестрицею. Кончилось это тем, что наличность у меня вся вышла, — пора была отправляться восвояси. Так и не расставаясь с дитятей, Кетхен проводила меня далеко за городок, хотя и побаивалась родительского гнева. Каково было расставание, — можно себе вообразить. До самого дома ощущал я на своих щеках слезинки милочки моей. Не менее ста раз принимались мы махать — она фартуком,[307] а я носовым платком, до тех пор пока мы могли еще разглядеть друг друга. Да простится мне неразумие мое! Ведь были те деньки счастливейшими, а счастье их — невиннейшим в жизни моей. Ибо мой добрый ангел внушил мне к этой милой девушке столько же любви, сколько и уважения, так что я обнимал ее, как отец — свое дитя, и она отвечала мне, как дочь — родителю своему, прижимая меня с нежностью к невинной груди своей и покрывая поцелуями лицо мое. И вот сам я телом своим уже дома, а душа моя всецело занята еще моим золотцем, до которого далеко даже и незабвенной Анхен.

И все-таки не было у меня и в мыслях заполучить когда-нибудь эту девушку в жены. Я постарался совсем изгнать из памяти это происшествие, что мне и удалось. Такая уж моя давняя особенность — то, что сразу производит на меня впечатление, то скоро и забывается, вытесненное новыми предметами.

Но кто бы мог подумать! В один прекрасный вечер барка из Геризау принесла мне письмецо[308] от моей Кетхен, в котором она рассказывала мне нежными, полными любви и при этом совсем по-детски наивными словами о том, как ей живется после нашей разлуки и как ей хочется меня повидать и еще хоть разок поговорить со мною, а если это никак невозможно, то как было бы хорошо обмениваться письмами. Я целовал листок, перечитывая его сто раз, я носил письмо с собой в кармане, пока оно совсем не перепачкалось и не истерлось. И что же, я кинулся со всех ног в Геризау? Нет. Я сразу же написал ответное письмо? Тоже нет, ни словом не ответил. Короче говоря, — ни привета, ни ответа. Почему так? Как раз в то время — это я помню — не было у меня денег; припоминаю, что еще что-то помешало; настоящая же причина улетучилась из моей памяти. Словом, позабыл я свою милочку из Геризау, за что не однажды потом осыпал себя горькими упреками.

Только по прошествии двадцати лет я вдруг однажды глубоко и надолго задумался об этом событии, и желание узнать, жива ли еще милая девушка и что с нею сталось, так разгорелось во мне, что специально ради этого я отправился в Геризау (несмотря на то что до этого, случалось, проводил там целые дни, не вспомнив о ней ни разу), разузнал, где она живет, и мне сказали, что у нее уже десятеро ребятишек и что они с мужем содержат трактир.

Я поспешил туда. Мужа не оказалось дома. Попросившись на ночлег, я сел к столу и принялся разглядывать свою — нет, давно уже не мою — Кетхен. О небо! Бедняжка, как она подурнела! И все же нет-нет да и узнавал я давнишние черты ее девичьего личика. Я с трудом сдерживал слезы. К несчастью, ей достался муж грубый и к тому же плохой хозяин, позже он совсем разорился. Но уже и тогда жила она в большой бедности. Меня она не узнала.

Я стал выспрашивать ее, — откуда она родом, кто ее муж и т.п. А потом взял и спросил, не помнит ли она некоего У.Б., с которым виделась двадцать лет тому назад в «Лебеде» пару деньков подряд. Тут она вдруг устремила пристальный взор мне в лицо и — прильнула к моему плечу:

— Да! Он это, это он!

И крупные слезинки покатились по ее бледным щекам.

Оставив все дела, она подсела ко мне и принялась рассказывать о своем житье-бытье со всеми подробностями, а я ей — о своем, да так и проговорили мы с нею до самой темноты. А когда пришлось проститься на ночь, мы не смогли удержаться, чтобы не помянуть те счастливые наши часы парой поцелуев; но у меня и в мыслях не было ничего дурного. Потом я не раз останавливался в ее кабачке. Умерла она года через четыре после этого нашего нового свидания, — и сладко мне теперь пролить еще одну слезу на ее могилу, где покоится она с миром, как и все остальные добрые души. Но продолжим.

То, что во всей своей истории я слишком коротко и мимоходом пересказал важнейшие события своей жизни, — как я заполучил свою Дульсинею, построил дом, завел дело и проч., — произошло потому, наверное, что сия эпоха жизни моей принесла мне несравненно меньше радости, чем годы молодые, и посему исчезла из памяти гораздо скорее. Одно знаю твердо: обманувшись и в своем супружестве и найдя в нем вместо счастья уйму совсем новых неожиданных неприятностей, я опять ударился в составление фантастических планов, а все свои дела стал выполнять механически, через силу и подчас вовсе шиворот-навыворот, тогда как моя душа продолжала пребывать словно бы в ином мире, витать в облаках. Я воображал себя владельцем то золотых гор, то Робинзонова острова,[309] то еще какой-нибудь страны молочных рек и кисельных берегов и т.п. А поскольку именно в это самое время я начал налегать на чтение, пристрастившись сначала исключительно к мистическим материям, затем к истории, а там и к философии и в довершение всего напав на романы, — будь они неладны, — то все это, хотя и прекрасно согласовалось с моим выдуманным миром, еще сильнее сбивало меня с толку.[310]

Любого героя и искателя приключений из древних и новых времен я примерял на себя, жил целиком в его образе, придумывая для него всяческие происшествия, какие только мне заблагорассудится. Романы к тому же вызывали во мне недовольство моей собственной судьбой и всем родом моих занятий и пробуждали меня от моих мечтаний, что меня удручало еще сильнее. Впадая в подобное раздражительное настроение, ищу я бывало утеху в каком-нибудь веселом чтении. И чем оно смешнее, тем больше оно мне нравится, так что вскоре я сделался и вовсе вольнодумцем, угодив тем самым из одной крайности в другую.

В этом отношении я от души сочувствую подруге моей жизни. Ибо, пусть я и находил в ней мало соответствия моему вкусу, ее вкусу я соответствовал еще меньше. И все же ее привязанность ко мне была сильной, хотя и отнюдь не нежной. Поступки согласно ее разумению, послушание и любовь — все это она решительно требовала от меня с первых же дней, требует от меня и от сыновей до сих пор по-прежнему и не откажется от этого никогда, подобно тому как мавр[311] не способен изменить цвет своей кожи. И все-таки этот способ, как мне теперь известно по опыту, вовсе не годится для того, чтобы приучить человека к ярму.

Так и текли мои дни: наполовину в радостях, наполовину в печалях. Я все искал свое счастье вдалеке да в иных краях, а оно подчас дожидалось меня напрасно совсем рядом. И даже сейчас, когда я убедился, что нигде не найдешь его, кроме как в собственном сердце, я часто забываю об этом и все витаю в мире вымыслов или же выбираю в нашем действительном мире ложные, призрачные сокровища, порождающие одно отвращение и неприятности. Что же тут удивительного, что, ведя себя так, как описано выше, я все время сам себя загонял в угол, да еще в такое долговое болото, что порою меня отчаяние брало.

Правда, сейчас я отлично вижу, что в сих случаях беды мои были скорее воображаемыми, нежели действительными, и что разорение, казавшееся окончательным, никогда не бывало столь страшным, никогда не терял я более семисот, в самом худшем случае — более восьмисот флоринов. А ведь и до того и после видывал я, как люди, располагая многими тысячами, хладнокровно разыгрывали банкротство. К тому же мои заимодавцы относились к числу не самых жестоких, скорее — к добродушнейшим и снисходительнейшим, пусть даже тот или иной из них порою приступал ко мне с гневом.

Так же верно и то, что если бы я следовал правилам своей жены, то не оказался бы в сем лабиринте. Однако же будь обстоятельства иными и будь по-иному устроена моя половина или если бы она наставляла меня иначе, т.е. предоставив мне свободу действий, или сумела бы каким-нибудь более мягким способом обуздать мое своеволие и мои склонности, — зашло ли тогда бы дело столь далеко — вот еще один... вопрос! Раз и навсегда поступить под ее начало было для меня невозможно. Но имей я побольше свободы (ибо силой настаивать на своем авторитете я никак не мог), я сумел бы больше посвятить себя делам, тратил бы на свою профессию больше пыла и старания, а вернее — все способности тела и души. Но поскольку ругань и ссоры смертельно мне надоели, а добиваться своего хитрыми уловками был я не способен, да и время на это требовалось, которое, по мне, не стоило таких трудов, — то я на все это рукой махнул.

Уже тогда умственные занятия были для меня намного привлекательнее. — А поскольку моя Дульсинея все равно всюду совала свой нос, бранила меня сплошь за все и никогда и ничем невозможно было ей угодить, то я становился все мрачнее и думал себе: «А поди-ка ты совсем к..! У меня есть дело, которое я полагаю бесконечно более важным». В этом я был, впрочем, тысячу раз не прав, ибо не принимал во внимание то, что в конце концов вся тяжесть земных забот падет на мужа и за волосы ухватит его, а не его жену. «Вот если бы, — думалось мне нередко, — была бы у меня такая жена, как у моего приятеля Н.». Вообще-то, он, не говоря худого, был таким же недотепой, как и я, и натворил бы уже уйму глупостей, не удерживай его умница его Дорхен самым милейшим образом, — и делая это так хитроумно и так скрытно, что ему и невдомек было, что не сам он себе хозяин и во всех делах господин. О, как мастерски умеет она приноравливаться к его настроениям и утихомиривать его как в добрых, так и в дурных поступках (ибо в веселье он удержу не знает, а попав в беду, воет, как старая баба, или норовит все вокруг переломать), так что меня часто изумляет, как слабая женщина способна взять такую власть над мужем и, делая вид, что поступает всецело по его воле, держит его в полном повиновении.

Однако же такой характер — весьма редкая птичка на сей земле, и блажен тот муж, которому досталось такое сокровище, если только он знает ему цену. И друг мой Н. ценит свое сокровище превыше всего, хотя и сам толком не знает — за что. Все-то в нем она нахваливает, а если что ей не по вкусу, — она только скажет с нежной улыбкою:

— Вот и ладно, а по мне, так было бы еще лучше сделать так или вот этак. Миленький! Ну, ради меня, сделай это вот так.

И ни разу не замечал я с ее стороны ни едкого словца, ни злого взгляда, обращенных к муженьку, и не знаю никого, кто слышал бы и видел от нее такое. Признаться, эта перепелочка вызывала подчас у меня зависть, а разница между нею и подругой моей по ложу наводила часто на меня что-то вроде тоски, хотя в глубине души я никогда не был так уж недоволен своим жребием, твердо веря в то, что добрый мой Отец небесный и в этом деле — почему бы и нет? — сделал за меня наилучший выбор! Без всякого сомнения, именно такая половина и никакая иная могла положить предел моей склонности ко всякого рода нелепостям. Такой грубиян в юбке мог показать мне все, что заслуживает осмеяния и осуждения, в любом моем слишком поспешном движении души, — подобно тому как лакедемонские рабы демонстрировали сыновьям своих господ порочность пьянства[312] in natura,[313] — и таким способом он изгонял одного беса при помощи другого.

Нужна непробиваемая копилка, которая уравновешивала бы мою щедрость и расточительность — к вящей пользе моей и к ее посрамлению, как сказано о том в пословице: «На всякого скрягу свой мот». Нужен судья и критик, который следил бы за каждым моим шагом, ежедневно указывая мне на мои промахи. Это побуждало бы меня самого, тоже ежедневно, следить за своими поступками, исследовать сердце свое, подвергать испытанию свои намерения и склонности — что в них истинно, а что ложно или дурно. Нужен такой наставник, который обрисовал бы мне все мои слабости самой черной краскою, там, где я полагал их если не снежно-белыми, то уж никак не темнее серых. Нужен мне такой лекарь, который не просто обнажал бы передо мною все мои пороки, но и преувеличивал бы их, и даже те из них, что не очень страшны, выдавал бы за такие, которые наводят ужас; который без устали, с солдатской прямотой, совал бы мне зловонные, едкие лекарства с такой силою, что небу жарко бы стало. Благодаря всему этому дошло бы до меня, что есть только один врач, который поможет мне, и лишь к нему надлежит прибегнуть, броситься на колени и умолять: «Господи! Тебе одному ведомы все прегрешения мои; прости и исцели все мои скрытые от меня пороки!» Нужна мне, наконец, и такая богомолка, которая молиться бы молилась, но между молитвами могла бы, если потребуется, заниматься делами; она научила бы меня... молиться, отбив у меня вместе с тем тяготение к неумеренной набожности.

Однако хватит, дражайший потомок! Ты же видишь, что я отдаю жене своей полную справедливость и чту ее, как чтут опытного лекаря, на которого подчас и обижаются слегка, но в глубине души никогда не станут думать о нем плохо. Она и вправду отличнейшая, честнейшая женщина на всем белом свете, далеко превосходящая меня во многом; это — незаменимая, верная супруга, с которой всякий муж, — если только он согласится плясать под ее дудку, — превосходно уживется. Как уже говорилось, у нее множество хороших качеств, каких я лишен. Так, например, ей вовсе чужда чувственность, тогда как сия склонность заставила меня натворить немало глупостей. Она столь тверда в своих правилах или предубеждениях, если угодно, что никакой doktor juris,[314] никакой Лафатер, никакой Циммерман[315] не сумели бы сдвинуть ее с них ни на волос. Я же, наоборот, колеблюсь, как осиновый лист. Ее мнения, — если они достойны сего имени, — о Боге и мире и всех вещах в мире представляются ей всегда наилучшими и непоколебимыми. Ни лаской, ни строгостью, ни мытьем, ни катаньем невозможно внушить ей иные. Я же, наоборот, вечно сомневаюсь в том, что суждение мое справедливо. И еще — ее преданность и любовь ко мне способны меня устыдить. Мое земное и небесное благополучие точно так же близко ее сердцу, как и ее собственное; довелись, так она чего доброго потащит меня в рай за волосы, а то и погонит пинками — отчасти и прежде всего ради моего же блага, но также из удовольствия показать мне, чем я ей обязан, и иметь возможность командовать мною.

Но если говорить серьезно, то ее сердечная просьба к Богу звучит, наверное, следующим образом: «Сделай так, чтобы я повстречала мужа моего на небесах, и мы никогда уже больше с ним не разлучались». Я же, напротив, — признаться честно, — когда прихожу в дурное расположение духа, то молюсь: «Отче всемилостивый! В небесных селениях твоих много келий. Значит, найдется там и для меня укромный уголок. Удели же и супруге моей блаженное место, — но только, пожалуйста, не очень близко ко мне». Разве это не самая искренняя исповедь? Ну-ка ответь, дражайший потомок! Да! Я еще раз подтверждаю, что жена моя неизмеримо лучше меня и что она желает мне одного только добра, пусть даже и не всегда можно счесть его за добро. Вот, к примеру, никак невозможно было переубедить ее, что вовсе не обязательно каждую ночь орать мне в ухо изо всей мочи, что-де раз она молится, то и мне надлежит молиться с нею вместе. И хотя я твердил ей сто раз, что от такого вопля нет и не будет прока, — все напрасно: кричит и кричит. Но тут уж, что поделаешь, переложим вину на мои слишком чувствительные уши и признаем решительно и бесповоротно: да, да, она намного лучше меня!

* * *

Милосердие — какое утешительное слово! Милосердие Господа моего, чья благодать превышает все мыслимое, чья милость не знает пределов! Когда в трудный час я перебираю все утешительные мысли Откровения Твоего, одно лишь сие слово так воздействует на мое сердце, что становится главным источником моего успокоения.

Между тем, подобно всем смертным, я не отказываюсь и от поисков утешения в собственной душе. И вот что говорит мне голос моего сердца: «Несомненно, ты великий, тяжкий грешник и мог бы поспорить о первенстве с самыми отпетыми грешниками; но прегрешения твои чаще всего обращаются на твою же собственную голову, а наказания за твою чувственность следуют за нею по пятам». По крайней мере могу засвидетельствовать следующее: с юности моей отнюдь не был я злым и сознательно и предумышленно никому не причинил незаслуженной обиды. Наверное, не однажды нарушал я свой долг, в особенности по отношению к родителям; и всю свою вину осознаю, — увы, слишком поздно! — только теперь, когда сам стал отцом и, очевидно, в наказание за свои грехи — отцом грубых и упрямых детей. Непонимание было моим грехом, и смею предположить, что и они этим же страдают. Тридцать лет тому назад я отвесил одному человеку пару хороших оплеух и вспоминаю еще одну-две потасовки. Но я никогда так уж сильно не сожалел об этом. Или меня задирали, или имелись достаточно веские причины для раздражения. Упомянутый человек подал судье жалобу на моего отца из-за елки, поваленной ветром в общинном лесу; доброму моему батюшке пришлось ни за что ни про что платить штраф. Тут вскипели ненависть и месть в моем сердце. Однажды я застал этого гнусного жалобщика, когда он сам ... крал кусты. Недолго думая, стукнул я его раз, другой и, кажется, третий, да так, что разбил ему в кровь нос и губы. С разбитой физиономией он побежал к старшему управителю. Тот вызвал меня, однако я ни в чем не сознался, а у побитого не было свидетелей. Пришлось ему удовольствоваться тем, что получил.

В купле-продаже я и подавно никого не обманывал, скорее, сам оставался внакладе. Не выносил я и такой компании, где затевалась свара или кого-нибудь не устраивало что-либо, или же были в ходу сальные шутки и всякая подобная гнусность. Зато я любил, чтобы веселье шло прилично и все пребывали бы в добром согласии.

Не раз я наносил урон своим деньгам, чтобы доставить другим радость. Пришлось занять не одну сотню гульденов, чтобы помочь тем, кто потом надо мною же и потешался или отказывался возвращать долг, или, против моей воли, превращался из друга во врага.

Прекрасный пол был всегда, признаюсь, моим любимым предметом. Но я ведь уже исповедался по сей части. Прости мне, Господи, если я в чем-то провинился! Тут уж пойдут извинения и всяческое самоутешение. Но в глубине души я хвалю сам себя за то, что не найдется такой женщины под солнцем, которая прилюдно объявила бы, что я ее соблазнил. Не найдется на всем Божьем свете такой души, что могла бы упрекнуть меня в своих несчастьях. Ни одной женщины не увел я от мужа и познал только одну лишь девицу — жену свою. Это мое чистосердечие всегда меня радовало, да и теперь его у меня не отнимешь.

Утешением служит для меня и то, что я не искал подобных приключений, разве что в помыслах своих имел глупость вообразить подобный случай, но стоило только ему, к счастью или к несчастью, мне подвернуться, меня всего уже загодя дрожь пробирала.

С женою своей я никогда не поступал несправедливо, если не считать того, что я никогда не позволял ей подчинить себя. Ни разу я не поднял на нее руку, а если она доводила меня до крайности, старался держаться подальше от нее. Всем сердцем желал я доставить ей любую возможную радость и принести ей все, что ее душе угодно. Однако что бы я ни делал, — все было не по ней, обязательно недоставало хоть малости. Поэтому кончилось тем, что я махнул рукой на все старания и поиски. Но и тут не угодил.

И со своими детьми не поступал я несправедливо, если не считать того, что не накопил для них сокровищ или хотя бы не сберег получше своих денежек. В первые годы семейной жизни я взялся было за суровое воспитание. Но после того как умерли оба мои первенца, я принялся корить себя за то, что был к ним слишком строг, тогда как в душе нежно их любил. После этого я сделался слишком мягким к тем детям, которые остались, оберегал их и от труда и от колотушек, старался почаще чем-нибудь радовать их и давал им все, что только было в моих силах, — до тех пор, пока не стал замечать, что недовольство жены по этому поводу имеет свои основания. Потому что мои парни вымахали тем временем почти с меня ростом, и требовалось уже избрать иной способ, чтобы сберечь хоть малую толику моего авторитета. Однако дудеть на жениной шарманке я считал неподобающим. Не пристало мне часами ругаться да изливать жалобы, не пристало допекать их бесконечными наставлениями и проповедями, выполнимыми и невыполнимыми. Если бы я стал допускать это, то последствия такого воспитания были бы яснее ясного: кончится тем, что они и вовсе ничего делать не станут и на все наплюют, дурь всегда переходит в зло, и молодой конек пойдет брыкаться напропалую.

По этой причине я ограничился тем, что стал извещать их о своем мнении в нескольких словах, но произнесенных серьезным тоном. Однако никогда не делал этого раньше времени и совсем не цеплялся к мелочам. Не раз и не два я составлял в душе длинную проповедь, но всякий раз у меня хватало ума вовремя проглотить ее, так как при ближайшем рассмотрении дело выглядело не столь плохо, как мне сперва казалось, когда я был в раздражении. Вообще, я нахожу, что сдержанность и доброжелательная мягкость действуют чаще всего, хотя и не всегда, лучше, чем суровость и окрик.

Уже замечаю, однако, что начал расписывать свои добродетели — значит, как раз теперь самое время поведать о своих промахах. Повторяю еще раз, что в эти поздние годы мне захотелось, елико возможно, поуспокоиться. Мою откровенную исповедь может здесь прочесть всякий любитель чтения, и он с большой достоверностью сумеет сделать из нее вывод о моем характере. Давно уже силился я исследовать себя самого и полагаю, что отчасти изучил себя неплохо, — жена моя послужила в этом отличным подспорьем, — отчасти же остаюсь я сам для себя все еще удивительной загадкою: много искренности в чувствах; доброжелательное сердце, склонное к справедливости и добру; великая благодарность и участливость ко всему в мире сем, что физически и нравственно прекрасно;[316] великая печаль при виде всяческой несправедливости, горя и нищеты или при слухах об оных; наконец, великое душевное желание, чтобы прежде всего другим было хорошо. Все это, как мне кажется, я действительно за собою числю. Но рядом с этим: причуды сердца — и немалые; один на другом воздушные замки, райские сады — одним словом, разные химеры, которые я все еще с тайным удовольствием пестую в старой своей башке, что, наверное, никому другому, кроме меня, и в голову бы не взбрело. — А теперь еще вот о чем —

LXXX

О НЫНЕШНЕМ СОСТОЯНИИ МОЕЙ ДУШИ. ITEM [317] О МОИХ ДЕТЯХ

И об этом также я считаю необходимым сообщить чистую правду, что бы там ни думали современники мои и потомки.

По-прежнему я стараюсь убедить себя, что все мои фантастические вымыслы по сути дела совершенно безгрешны, поскольку — безвредны. И уж, конечно, вреда ими я ни одной живой душе не нанес. Да и заслуживает ли вообще упрямая приверженность разным любимым мечтаниям той черной краски, которой готовы вымазать ее ничтоже сумняшеся строгие блюстители нравов, — право, не знаю. И добрый мой небесный Отец так ли смотрит на мои причуды, как взглянули бы на них люди, если бы пред их глазами и при свете дня раскрыл бы я свое сердце, — позволю себе усомниться в этом. Ибо уж кому другому, а ему то доподлинно известно, что я за фрукт. Но и то сказать, ведь я же все время стараюсь стать немножко лучше или хотя бы чуть менее дурным.

Например, если я, проходя своей привычной дорогой и по-прежнему иногда втайне мечтая повстречать наяву одно из созданий своей фантазии, приближаюсь к тому месту, где мог бы повстречать его, — и никого нет, — как я радуюсь этому! А ведь я ожидал-таки увидеть его. Как в этом разобраться? Знает Бог, но не я. Одно мне известно, что я должен благодарить Его за то, что по Его воле создание это ушло с моего пути.

Но однажды такое создание моего воображения действительно обнаружилось, и притом без всяких усилий с моей стороны, в точности на том самом месте, где я его мысленно помещал. О, небо! как я перепугался! Я приблизился к нему, а мороз так и продирал меня по коже. К счастью или к несчастью, поблизости оказались двое сорванцов, которые сперва принялись хихикать, а потом стали покатываться со смеху. Не будь этого, и по сей день не могу сказать, что приключилось бы со мною. Я поплелся восвояси, как побитый пес. Сорванцы свистели мне вслед, пока могли меня видеть. Я весь кипел от ярости. Против кого? А против себя же самого. И посылал свою чувственность прямиком к ч... и к его бабушке в виде новогоднего подарка. В тот миг я был готов отрезать себе ухо за это распроклятое происшествие.

Скоро я услыхал, что уже слыву большим бесстыдником, и всякая промашка отныне старательно записывается на мой счет, а те сорванцы разнесли повсюду весть о том, что они застукали меня там-то и там-то. Со всех сторон поползли сплетни. Недруги мои ликовали. А друзья мне об этом доносили. Я попросил их осмотреться между делом и постараться назвать мне тех, кто разносит обо мне сплетни. Но никто не взялся за это. А ведь в меня только что пальцем не тыкали.

Эта душевная рана мучила меня годами и не зажила совсем даже и по сей день. Однако — видит Бог! — она принесла мне пользу. В первую минуту, охваченный яростью из-за оскорбленной чести, я готов был придушить мальчишек. Но затем я вознес благодарственную молитву доброму моему ангелу-хранителю за то, что он привел их туда, иначе я мог бы и не устоять против искушения. Один мой приятель (который, думаю, ошибкою тоже подозревал меня кое в чем) посоветовал мне не пользоваться впредь той дорогою. Но я не послушался его и тотчас же отправился прямо туда, открыто глядя в глаза всем встречным, словно силился прочесть их мысли. Таким образом я повидал всех, кто пробавлялся там сплетнями на мой счет, и разузнал, кого как зовут, обо всех до единого, от первого болтуна до последнего, а также — о том, что болтали и что привирали шепотком и т.п.

Вообще-то говоря, мой образ мыслей со временем так переменился, что впоследствии меня все это перестало так сильно волновать, как прежде, а те мечты, что вселяли в меня когда-то такой неописуемый ужас, заметно поблекли, и я, по крайней мере, уже больше не воображал себе, будто я еще откуда-нибудь получу помощь в осуществлении своих нередко столь фантастических желаний, кроме как из рук благого Провидения. Даже величайшее счастье, но полученное из всяких иных рук, счел бы я дурным делом. И это несмотря на то, что мое воображение перебирало сотни и сотни различных способов достижения оного.

Частые попреки жены тоже не задевали меня теперь так глубоко, как прежде. Я к ним притерпелся, понимая, что эта привычка коренится целиком в ее натуре и впуская ее бесконечные проповеди в одно ухо, а выпуская — в другое и даже на миг не задумываясь над тем, что в них, возможно, содержится и доля правды, которая могла бы пойти мне на пользу.

Как уже говорилось, от своих мечтаний о стране молочных рек и кисельных берегов так и не отучился я до сих пор; еще и теперь они доставляют мне, старому дурню, немалую радость. Но я тут же сам стараюсь их высмеять или учусь хотя бы пренебрегать подобными дурачествами и взамен их утешаться воспоминаниями о ранних годах невинной юности моей. Но и тогда надобно миновать некий риф: ведь такие воспоминания могут вогнать в тоску при виде того, как постепенно иссякают мои дни, о которых говорится, что нечем тут гордиться. А средство против этого, в кратких словах, имеется такое: стараюсь, по возможности, не нанося урона своему благополучию, сделать дни мои приятными для меня, а если возникает какая-нибудь неприятность, — даю ей пинка с полным хладнокровием. Для того чтобы разные житейские случайности не могли вывести меня из равновесия, я стремлюсь более, чем когда-либо, поступать так, чтобы совести моей невозможно было попрекнуть меня каким-нибудь промахом, и пытаюсь держаться со всеми близкими, и особенно со своими домашними, таким образом, чтобы ни у одной живой души не нашлось весомой причины жаловаться на меня.

В работах и заботах и вообще во всяких словах и делах я предоставляю другим довольствоваться всем, сам же довольствуюсь малым и достиг того, что любому приятно со мною общаться. Мне выпало счастье встречать доброжелательное отношение к себе со всех сторон, исключая нескольких завистников. О своем здоровье, каковое у меня, слава Всевышнему, в наилучшем порядке, чего не было с самой юности, я также забочусь теперь больше, чем когда-либо. С детства меня долго изводили флюсы. Головная и зубная боль, разные опухоли и сильная раздражительность сидели во мне, так сказать, от рождения; острая пища и горячительные напитки, весьма мною любимые, только усугубляли их: они и сейчас еще мучают меня, невзирая на то, что я соблюдаю довольно строгую диету. Дважды за свою жизнь я опасно болел. Нынче смотрю на свое здоровье, как на клад и неоценимый дар Божий, каковой охраняю весьма ревностно. Мысли о пропитании меня не очень волнуют, и заботы о хлебе насущном не отнимают много времени.

Что меня действительно заботит больше всего, так это мои сыновья. Целые дни они не выходят у меня из головы, и я, как в зеркале, вижу в них себя, с самого раннего моего детства. Все проступки, которые я совершил в отношении своих родителей, получают теперь, через них, на мне свое отмщение. И все, чем я досадил братьям и сестрам, — все это, как я с грустью убеждаюсь, они повторяют на самих себе. Впрочем, нахожу у них и лучшие свои черты. В общем, мою супружескую жизнь скрашивает одна только радость, которую доставляют дети.

Если бы не было детей, — неизвестно, что получилось бы из меня. Я и жену предупредил когда-то, что если нас постигнет несчастье не иметь детей, то горю моему не будет конца-края. Но мое желание исполнилось. Судьба благословила меня семерыми детьми. Двое старших, к которым я относился с особенной нежностью, были похищены у меня смертью. Сначала это повергло меня в глубокое отчаяние. Однако по зрелом размышлении я нашел утешение в мысли, что благой Отец человеков забрал к себе любимых моих деток в дни, самые горькие во всей моей жизни, когда я утратил последнюю надежду на то, что сумею вырастить и прокормить дорогих своих чад. В те времена я, бывало, желал и остальным отправиться обратно в селения Господни — так мне было тяжело. А те двое были истинными агнцами, и дай Бог чтобы остальные мои дети унаследовали их доброе сердце.

Моя жена рожала всех семерых без происшествий, и все обходилось удачно. Но тем тяжелее давалось ей каждый раз начало беременности. Впрочем, выйдя замуж, она сделалась даже здоровее, нежели когда была в девицах. И всех моих наследников она рожала хорошо сложенными. Однако некоторым из них достались — наверное от нее — кое-какие изъяны. Например, следующий после тех двоих рано умерших сын Якоб, хоть и быстро тянется вверх, но не может похвалиться здоровьем.

Жена была заботливой, однако не очень-то нежной матерью. Несказанного труда, дней без отдыха и ночей без сна стоили ей недуги малышей и воспитание старших. По мере возможности я служил ей в этом подмогой, самым настоящим образом заменяя няньку в варке и стирке, в тасканье воды и дров, что делал с немалым удовольствием. Несчетные часы носил я своих мальчуганов на руках, успокаивал их, баюкал и т.п., да к тому же обоих моих умерших учил у себя на коленях с превеликой радостью читать и писать. Остальные были гораздо менее понятливыми, и потому я, потеряв к этому охоту, послал их в школу.

Ну, что ж, милые мои, вы, что еще проживете сколько Бог даст, прочитайте-ка свое описание здесь по порядку, какими я вас вижу и как мое отцовское сердце, право же, вовсе не строгое, судит о вас! Будь это в моей воле, я предсказал бы вам ваше неведомое будущее! По крайней мере не собираюсь скрывать от вас свои догадки о последствиях вашего поведения в зависимости от характера каждого из вас. Дай Бог, скажу вам откровенно, чтобы вы унаследовали добрые качества матери вашей и лучшие стороны отца. Но приходится признать с печалью, что в ваших жилах течет кровь ее и моя, и, к сожалению, самое худшее, что вам досталось, — это смесь ее холерической крови и моих чувственных соков. Вижу в вас себя живого и в такой же степени — образ вашей матери. Я — отец ваш. Вы следите за моим взглядом, когда мать слишком уж яростным образом старается растолковать вам, в чем заключается ваш долг; и поэтому на мою долю выпадает множество попреков, будто я всегда принимаю вашу сторону. Тут помочь нечем! Но Бог — свидетель, и вы сами можете подтвердить, что все это не так. Конечно, я обычно склонен немного смягчать чрезмерные требования. Однако что тут поделаешь! Я могу говорить что угодно — все будет впустую. Она — мать ваша, она носила каждого из вас девять месяцев под сердцем, рожала в муках и вырастила ценою невероятных усилий и забот. Задумайтесь об этом, дорогие мои! И ведь в конце-то концов она всей душой желает вам только добра, — чтобы всем вам, так же как и мне, досталось побольше счастья, несмотря на то что вам не очень нравятся — да и мне тоже — те способы, какими она хочет этого добиться.

Во многом она ошибается, и я тоже — вы же молоды еще и зелены! Я, я сам лишь после двадцати лет опыта понял, что воспитание, такое, как ваше, приносит добрые плоды. И поумневши со временем, вы поймете лучше, как вам повезло, что у вас была именно эта, а не другая мать! Просите у Господа вразумить вас побыстрее, и дано вам будет. Вникните в пятую заповедь[318] и отыщите в Библии все те слова, которыми Отец ваш небесный строго научает вас обязанностям по отношению к земным родителям вашим. Что касается меня, то немало проступков, немало вашего упрямства, так уж и быть, я вам прощаю и не считаю, подобно матери вашей, что ваша воля всегда и во всем должна подчиняться моей воле и что якобы вам же оттого будет лучше. Как раз напротив. Но и я забочусь только о вашем благе. Вы же сами себе делаете хуже. Всякое непослушание отзовется на вас же точь-в-точь на этом ли, на том ли свете. Поверьте мне, я это по опыту знаю.

Итак, еще раз прошу как нежный отец — ибо приказания тут не помогут — прошу ради вас же самих, ради вашего земного и вечного блаженства: любите и почитайте мать! Она во всем заслуживает этого! И даже если она подчас, по вашему разумению, требует от вас слишком многого, пусть каждый из вас помнит всегда: «Она права, я перед нею в великом долгу, и если я и не в силах исполнить все ее требования, — буду делать, что сумею, не стану хотя бы перечить ей в лицо, делать что-либо назло, пререкаться с нею, добиваясь, чтобы последнее слово оставалось за мной. Лучше отойдя в сторонку, спрошу-ка свое сердце и себя, — не пришло ли для меня время учиться послушанию, чтобы когда-нибудь тем осмотрительнее отдавать приказания?» Ибо причиной того, что так много родителей и властителей отдают своим детям и своим подданным самые нелепые распоряжения, является не что иное, как то, что раньше они толком не научились повиноваться.

Не надо делать насмешливое лицо, не надо ухмыляться и хмыкать, сыновья и дочери мои, едва только над вами разразится малая или большая гроза. Никак не гоже высмеивать и осуждать вспыльчивость отца и слабости матери. Даже если бы это позволялось, какая вам оттого выгода! Был ли когда-нибудь прок от ругательных слов и ответов? Думаю, что одни лишь жалкие комедии и печальные трагедии получаются от этого на земле каждодневно, и дьявол со всеми своими подручными уже устал рукоплескать им.

Теперь я хотел бы обратиться к каждому из вас в отдельности.[319]

Анна Катарина! Твой дерзкий и крайне вспыльчивый нрав то и дело вызывает во мне немалое беспокойство. В то же время твое участливое, чувствительное сердце душевно радует меня всякий раз, когда мне удается увидеть или услышать, что этому есть большие или малые подтверждения. Но твое упрямство может тебе дорого обойтись. Тебя ожидает судьба твоей матери, если выпадет тебе в замужестве такой же жребий; однако если случится по-другому и тебе достанется муж нрава, подобного твоему, — о, горе! — тогда дело твое плохо. А пока храни свою невинность, как твоя родительница, — и Провидение о тебе позаботится и ниспошлет то, что ты заслужила, или, вернее, то, что пойдет тебе на благо.

Иоганнес, старший мой сын! О, если бы ты унаследовал характер покойного твоего братика, как во время оно Елисей — плащ Илии.[320] Узнаю себя в тебе только наполовину, тогда как в своей дочери вижу целиком мать. Твой нестойкий, колеблющийся ум, — если только его можно назвать умом, — поверг бы меня в ужас и отчаяние, не имей я старой привычки доверяться высшему Промыслу. Моя отцовская любовь побуждает меня надеяться на лучшее. Но для того чтобы сделаться бездельником и сорви-головой, задатки у тебя самые подходящие. То ты зол, то опять добродушен и уступчив, но никогда не постоянен. Попадется тебе супруга, которая сумеет управлять тобой, — тогда жизнь твоя более или менее наладится; если же нет, — только Бог тебе защита! Одно я приметил, — что обрадовало меня. Ты поступаешь так, как тот, кто твердит: «Нет, этого я делать не стану!» А потом идешь и делаешь. Но нет у тебя ни на унцию вкуса к чтению и ко всякому глубокому знанию и умению,— ты любишь одни истории о привидениях и прочие россказни. Твое времяпрепровождение — пустая болтовня без устали. Хотел бы я ошибиться, однако, однако...

Якоб, мой второй сын! в котором вижу я себя порою, как в зеркале, хотя растили нас совсем по-разному. Я вырастал в грубости и суровости, в одиночестве, в пустыне; ты же рос среди людей, в более теплых местах, и, поскольку ты все время болел и бывал близок к смерти, — тебя грели и холили. Если бы я имел состояние, чтобы дать тебе все, что нужно, думаю, что из тебя получилось бы что-нибудь. Будем надеяться лишь на то, что ты долго проживешь в здравий. Твой брат создан больше для грубой работы, а ты — для каких-нибудь тонких дел, требующих скорее головы, нежели рук. Но я вынужден приучать всех своих детей к моему занятию и не могу позволить, чтобы каждый делал, что хочет. Впрочем, надеюсь, что придет время, и ты получишь вкус к размышлениям, к чтению и письму — так, как это произошло с твоим отцом. Правда, пока еще владеет тобой ненавистная мне привычка шататься из дома в дом, собирать там и разносить всякие пустые сплетни. Чем станешь ты зарабатывать себе на хлеб, — ума не приложу. Все же если пораскинешь мозгами и на дальнейших путях своих препоручишь себя Господу, который столько раз отводил от тебя жало смерти, то Он тебе поможет.

Зузанна Барбара, моя вторая дочь! Легкое, порхающее существо! Будь ты дитя какого-нибудь монарха и попади ты в хорошие руки, из тебя могла бы получиться незаурядная женщина. Твой глаз-алмаз раздражает твоих сестер и братьев, хотя ты никому не желаешь зла. Твое чувствительное сердце страдает от многочисленных уколов, наносимых острыми язычками, а от громогласия твоей суровой домашней повелительницы душа твоя дичает. Ах, боюсь, что слишком рано пробудившиеся страсти и твои нежные нервы принесут тебе еще немало бед!

Анна Мария, самая младшая моя дочь, мой последышек, дитя мое, ты — единственная, кто согревает мне душу и кому отвечаю всей своей последней любовью! Тиха ты и не глупа, рассудительней всех, если забыть о маленьких приступах злости и упрямства. Ты, моя голубушка, всегда высказываешь вслух меньше, чем думаешь про себя. Охотно верю, что из тебя получится отличная мать семейства, если сподобит тебя Провидение.

Ну, что ж, дети мои! Ведь это всего лишь легкий набросок ваших черточек. Не стоит обижаться и ревниво смотреть один на другого. Отцовская моя любовь, конечно же, простирается на всех вас; она побуждает меня ожидать от вас только хорошего. Верно — в каждом из вас вижу довольно много дурного, но моей любви хочется закрыть на это глаза. Однако нахожу у вас также и похвальные качества и стараюсь не упускать ни одного из них, раздувая огонек, как только замечаю в ком-нибудь искорку добра.

Источник благодати, Отец небесный! Отче малых сих и великих! Тебе, чья доброта не имеет пределов, препоручаю детей своих и все их потомство во веки веков!

LXXXI

КОЕ-ЧТО О СЧАСТЬЕ И О ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ Я ЖИВУ

Остается сказать немногое и на том закончить. Домишко да садик — вот и все имение мое. Жена и четверо ребятишек — это значит шесть ртов и дюжина рук составляют все мое семейство. Однако здоровый аппетит сих упомянутых ртов (считая еще одежду и прочее) поглощает почти целиком, сколько ни старайся, плоды труда вот этих самых рук. Свой хлопковый промысел я уже описал. Это — как синица в небе и как погода в апреле. Тот, кто на это все свои силы положит да еще сумеет угадать подходящее время, тому, может быть, и повезет. Но этого таланта я никогда не имел вдосталь, был всегда недотепой да, верно, таким и умру. И тем не менее всю эту куплю-продажу (которую, впрочем, даже вполне рассудительные люди, видя одни ее дурные стороны, понапрасну, думаю, осуждают) я год от года все больше люблю. Почему? Полагаю, что по одной простой причине: это было средство, с помощью которого благое Провидение без особенного моего участия вывело меня из полной безысходности к более или менее сносному состоянию. Правда, не прельстись я ролью торгового человека, мог ли я попасть в безысходное это положение? Кто знает! Наверное, каким бы делом я ни занимался, все равно случилось бы то же самое — по моей небрежности, неосторожности и неумелости. Здесь, я думаю, уместна пословица: «Собачий зуб калечит, собачий язык лечит». В общем, мелкий мой промысел стал дорог моему сердцу, и, отдавая ему все имеющиеся силы, я желал бы приохотить к нему своего сына,[321] если только есть у него к этому склонность и если он, по возможности, переймет мой опыт. Благие небеса могут, конечно, подарить ему и нечто иное, но тогда уж этот промысел пойдет прахом. А ведь я, имея теперь за плечами полвека жизни, отдал ему вот уже тридцать лет.

В то давнее золотое времечко можно было б извлечь из него немалую пользу, если бы я тогда в нем что-либо смыслил или хотя бы искренне хотел разобраться в деле. Но и dato[322] не променяю его ни на какое иное занятие, хотя и есть между ними такие, что могут дать пускай не изобильное, но верное пропитание.

Затраты стараюсь ограничить. Приходится детям приспосабливаться к этому волей-неволей. Приходится, конечно, одевать-обувать их не хуже прочих, однако роскошествовать не позволяю. Во всем прочем даю им — пожалуй, даже чересчур — полную свободу развлекаться, как принято, не запрещаю бывать на праздниках, пропустить принятый у нас стаканчик по воскресным дням и т.п., даже сам порою предпринимаю с ними небольшие и не слишком дорогостоящие вылазки. Но при этом особенно ликую душой, если вижу, что их руки заняты делом и что у них достало ума научиться блюсти мою и собственную свою пользу. А впрочем, как уже говорилось, их радости — это и мои радости; и ничто не задевает меня больнее, чем их недовольство.

За стенами моего дома, на людях, у меня всегда так: не выношу печальных лиц и добиваюсь улыбки иногда с помощью собственного кошелька. Могу сто раз давать себе слово быть экономным, а на деле все та же петрушка — и конца не видать.

Вот видите, милые мои![323] Копить богатство вовсе не в моей натуре; да я и не уверен, что оно принесло бы вам пользу. А польза и благо будут лишь в том, чтобы научиться вам поскорее самим зарабатывать себе свой скромный кусок хлеба, не теряя честной своей независимости. Если даст мне Бог еще жизни и здоровья, я уж постараюсь обеспечить каждого из вас по мере возможности. Кому-нибудь из вас достанется и этот мой славный домик, вид которого я как раз собираюсь теперь описать.

Родина моя — никоим образом не земля молочных рек и кисельных берегов, не какая-нибудь там счастливая Аравия и не прекрасная Пэи-де-Во.[324] Это — Токкенбург, жители которого испокон веков слывут сварливыми и непросвещенными. Пусть это заблуждение останется на совести того, кто его придумал. А тот, кто возьмется доказывать обратное, может, конечно, показаться слишком пристрастным. Тем не менее я должен сказать вот что: повсюду, где только ни приходилось мне бывать, люди были точно такими же грубыми, а то и намного грубее, такими же темными, а то и намного темнее. Однако, повторяю, в мои намерения не входит, да и неприлично мне это, — описывать своих соотечественников. Скажу одно: я люблю их, а равно и отечество свое не менее, чем любой другой человек на свете — свое, живи он хоть в раю.

Наш Токкенбург — это красивая долина, протянувшаяся на двенадцать часов пути и окруженная множеством боковых долинок и плодородными горами. Главная долина изгибается с юго-востока в северо-восточном направлении.[325] Как раз в самой середине этого изгиба, на холме, красуется мое «родовое поместье», у подножия горы, с вершины которой открывается приятный вид почти на всю эту страну, вид, который не раз уже доставлял мне величайшее наслаждение. То глянешь вниз, в долину, застроенную деревнями, то вверх — на высоты по обеим ее сторонам, покрытые тучными пастбищами и лесом и не менее, чем долина, усеянные бесчисленными домиками, а за всем этим вздымаются в облака вершины Альп. А потом глядишь опять на бегущий внизу по долине наш извилистый Тур; его дамбы и берега, обсаженные вязами да ивами, так и манят прогуляться.

Мой деревянный домик расположен на том самом месте, где долина красивее всего. В нем имеется одна большая комната, три маленьких, кухня и погреб, — вот память! чуть не забыл еще пристройку, — есть также сарайчик для коз, дровяник, а вокруг дома — садик с парой-другой невысоких деревьев и надежной изгородью из терновника.

Через мое окошко можно услышать церковный звон и бой башенных часов разом из трех или четырех мест. В нескольких шагах от порога раскинулся осененный деревьями превосходный луг, который принадлежит соседу. С этого луга можно взглянуть прямо вниз, на Тур и на бельники[326] противоположного берега реки, на красивую деревню Ваттвейль, на городок Лихтенштейг и дальше — там опять виден Тур в своем верхнем течении. За домом моим бежит ручей, устремляясь вниз, к Туру, а вытекает он из романтического ущелья,[327] прыгая по каменистым уступам. На другом его берегу находится пронизанная солнцем рощица, прилегающая к подножию высокой скалы. На этой скале в недоступной пещере издавна гнездятся ястребы-перепелятники и их крупные сородичи. Пещера да еще одна гора, которая во время солнцестояния лишает меня на час утреннего солнышка, удручают меня более всего из того, что я здесь имею. Ту и другую я охотно продал бы или даже даром бы отдал. Богомерзкие перепелятники не только терзают мне уши своим воплем с середины апреля и до поздней осени, но — что намного печальнее — распугивают всех моих певчих пташек, так что скоро ни одна из них не отважится селиться поблизости.

Мои соседи — все сплошь люди добрые и честные, и я их искренне уважаю и ценю. Бывает, правда, что и среди них может затесаться кто-нибудь не такой, но, это, впрочем, как и везде. Истинных же друзей, с которыми можно было бы обмениваться мыслями и сблизиться сердечно, нет у меня здесь в округе никого. Их заменяют мне платонические мои наперсники[328] в комнатке моей.

Весною снег задерживается в моем садике, пожалуй, несколько дольше, чем требовалось бы. Но я объявляю ему войну, разбиваю его на мелкие кусочки и сыплю ему на хвост золу и всякий сор. От этого он прячется в землю, и тогда можно пораньше и за садовничество браться. Вообще-то, сей малый клочок земли приносит мне немало радости. Земля здесь, надо сказать, довольно скупа и неподатлива, но все же я обрабатываю ее почти уже двадцать пять годков. И добиваюсь-таки от нее салата, капусты, гороха и всего, что нужно для стола; удаются подчас и цветы — розы во множестве. Словом, получаю радости не меньше, чем иной властитель от своих вавилонских садов.[329]

Ну-ка, ответь, сынок![330] Разве наше жилье не стоит любого другого на свете? Уединенное и вместе с тем неподалеку от людей; в самой долине и вместе с тем на высотке. Подымись когда-нибудь в мае на травянистый холм, что перед нашим домом. Взгляни вдоль пестроцветущей долины вверх по течению реки; посмотри, как вьется Тур среди лугов прекрасных, как он катит свои темные еще, снеговые воды прямо под ногами у тебя. Посмотри, как по обоим его берегам пасутся в травах коровы без счета, и вымя у каждой полно молоком. Прислушайся к веселому хору крупных и мелких певчих птиц. Мимо наших окон проходит дорога, но куда ей! Видишь — за Туром дорога, вот это уж для всей долины большая дорога, которая никогда не пустует. Взгляни-ка на эти цепочки домов, словно связавшие Лихтенштейг с Ваттвейлем. Здесь перед тобою, в общем-то, все, чего можно пожелать и в городе, и в деревне.

«Как бы не так! (скажешь ты, наверное). Да ведь все эти луга и коровы не наши!» Дурачок! Они — наши, как и весь белый свет. Кто мешает тебе любоваться ими, получая от этого наслаждение и радость? Масла и молока от этого скота я могу получить, сколько душе угодно. Так что только и преимуществ у их хозяев, что возня с ними. Что мешает нам назвать своими даже эти Альпы? Или вон те великолепные фруктовые деревья? Ведь лучшие их плоды могут быть принесены прямо к нам домой! Или, к примеру, вот этот большой сад, — разве мы не можем издали наслаждаться запахом его цветников! Да возьми ты и наш небольшой садик, — не вырастает ли в нем все, что мы сажаем, обихаживаем и поливаем?

Итак, сын мой дорогой! Желаю тебе, чтобы, созерцая все это, ты чувствовал то же самое, что чувствовал и я и что я ежедневно чувствую еще и по сей день; чтобы и ты во всем находил и ощущал с восторгом и благоговением присутствие Всеблагого, точно так же как я находил и ощущал его — совсем рядом с собою, вокруг себя и — в себе самом; это он отворил мое сердце, сделав его таким трепетным и так глубоко чувствующим.

Милый, милый мой мальчик! Описать это тебе я не в силах. Но часто ощущал я в себе такой восторг при виде всего этого великолепия, когда бродил взад и вперед под полною луной по этой луговине, погруженный в свои мысли, или же прекрасным летним вечером взбирался вон на тот холм и смотрел, как садится солнце и подымаются тени; вот и домик мой стоит уже в синих сумерках, а кругом шелестит и овевает меня закатный ветерок, и птахи запевают свою нежную вечернюю песнь. И тогда я спрашивал себя: «Неужто же все это ради тебя, бедный ты и грешный человек?» И глас Божий, казалось, ответствовал: «Сын мой, прощаются тебе грехи твои!» О, как таяло тогда мое сердце в сладком томлении, как давал я тогда полную волю току радостных слез и готов был все вокруг — и небо и землю — заключить в обьятия,[331] так что даже и ночью это счастье мое повторяли блаженные сны.

Вот так-то, милые мои! Такова моя история вплоть до нынешнего дня. Впредь, если Бог даст мне жизни, расскажу еще кое о чем.[332] Будет это, конечно, всякая всячина, — однако ж это и есть моя история.

Прости мне, Господи, если я, по неведению, написал какое-либо несправедливое слово!

Да искупятся кровию Иисусовой те грехи мои, которые я утаил, и те, о которых поведал!

Отче всеблагий на небесах! Тебе, тебе единому посвящаю остаток дней моих!

ПРИБАВЛЕНИЕ

(1788 г.)

Вот и еще три года утекли в море времен, с тех пор как я соорудил из всех моих корявых записей повестушку о жизни.[333] А то, что показалось мне достойным внимания после того, я занес в свой дневник, так что если уж и это все когда-либо увидит свет, мне останется сказать весьма немногое — о моем нынешнем положении и о судьбе скромного и невинного писательства моего до сего времени.

По-прежнему тяну я еще свою лямку в мире живых и, право же, чем дольше тяну, тем она мне милее. И это несмотря на усилия некоторых завистников, которые готовы отравить мне всякий Божий день, всякий веселый часок, даже самый свет солнечный, однако не в силах и пальцем меня задеть. Ибо крепка моя твердыня под защитою Вседержителя.

Мое жилье осталось все тем же. В том же виде и совершено те же самые у меня промысел, дела, настроения, удачи и — доброжелательность людская. Зато весь мир улыбается мне. Большая, да и лучшая, часть окружающих относится ко мне вполне хорошо; мне выпало даже неоценимое счастье приобрести нескольких сердечных друзей. Здоровье мое лучше, чем когда бы то ни было.

Что же до гармонии в моем доме, — ну уж тут-то все по-старому! Сие пресловутое несовершенство состояния моего принадлежит, стало быть, к неизбежным порокам земной жизни, коих если и нельзя избежать, зато можно в голову не брать. Впрочем, как раз в этом искусстве я еще не поднаторел, хотя до звания подмастерья дошел и вижу все его преимущества.

Дражайшая моя половина бодрей, чем прежде, и по живости заткнет меня за пояс. Постоянные сотрясения диафрагмы и вдыхание бальзамического воздуха на нашем бельведере[334] для нее полезнее всяких лекарств. В остальном же — дуда дудит по-прежнему. И все-таки время и привычка облегчают ношу, даже делают ее приятной, а то и просто необходимой. Последнее могла бы подтвердить, конечно, наша с нею разлука.

Парни мои,[335] о которых я уже писал, вымахали рослыми, здоровыми и бодрыми: еще чуть-чуть, и было бы, думаю, даже слишком. Конечно, они порядком еще грубы и неотесанны, но время и судьба обтешут там, где я не сумел. Одним словом, надеюсь, что из них получится еще нечто пригодное для человеческого общества.

Чтение и письмо сделались опять моей неодолимой потребностью — и теперь еще сильнее, чем раньше. Пускай это разные пустяки — то, что я царапаю в своем дневнике, или же это старые календари — то, что я штудирую! Однако же не испытываю недостатка в книгах. Если мои скудные средства и не позволяют мне завести собственную библиотеку, вблизи и вдали от меня имеется довольно друзей человечества,[336] которые сочувствуют моей жажде знания и моему любопытству и посылают мне безвозмездно все, что только находит дорогу в наш отдаленный Токкенбург. Воздай им, Боже, ныне и присно за такое благодеяние.

Вообще-то, мне выпало счастье, какое мало кому досталось из моего сословия, — пребывать в бедности и вместе с тем не иметь недостатка во всех необходимых потребностях жизни; жить в дальнем романтическом медвежьем углу, в деревянном домишке, который, однако же, призрело Господне око точно так же, как Козерту или Версаль;[337] наслаждаться общением с таким множеством добрых людей живых и плодами разума столь многих благомыслящих покойников (бывает, конечно, что и не совсем благомыслящих) — и все это без затрат и без шума. С подобным сокровищем в руках прогуливаться в прекрасной роще среди веселья лесных обитателей и читать как бы в самом сердце наилучших и мудрейших людей всех времен — какое блаженство, какое благодеяние, какое противоядие от массы горьких пилюль, которые мне довелось и еще доведется проглотить!

Надо ли удивляться тому, что в сем любимом своем времяпрепровождении не мог я противиться желанию доверять время от времени свои мысли бумаге, а затем пробовать, сколько возможно, составлять из них нечто единое. Но уж ни за что не пришло бы мне в мою незадачливую голову, что стоит навязывать сию бессвязную болтовню... глубоко уважаемой мною публике, если бы не замечательный наш пастор Имхоф[338] (от зорких глаз которого не укроется ничто в нашей большой общине Ваттвейль), заметивший меня, ничтожного, почтивший меня незаслуженным вниманием, а там и своею искренней дружбою и направивший мои шаги как бы со ступени на ступень по дерзновенному пути начинающего — по счастью уже пятидесятичетырехлетнего — писателя. Без прикрас, как она была, так и отдал я, дрожа и колеблясь, свою писанину в полную его волю. Он предполагал тогда поместить ее в «Швейцарском музеуме», который уже несколько лет издавался в Цюрихе; и у меня было твердое намерение по-другому приодеть ее на досуге и, елико возможно, очистить хотя бы от самых грубых ошибок. От этого труда избавил меня, к великому моему удовлетворению (ибо исправление никогда не было моим делом и не станет, думаю, даже и в вечности), издатель оного ежемесячника, друг моего дражайшего пастыря, господин Ф... из Ц...,[339] который тем временем (7 июля Ао[340] 88), проезжая через наш Токкенбург, удостоил меня краткого, но незабываемого визита вместе со своей милой и доброй госпожою супругою. Жалею лишь о том, что как раз в ту пору из-за одного неприятного происшествия я пребывал в мрачном настроении, которое нельзя было преодолеть никаким благорасположением. Ныне господин сей вознамерился самым любезным образом напечатать отдельным изданием мою невиданную историю, а затем и мои дневники в сокращенном виде и в изящном оформлении. Ну, так тому и быть!

Итак, ступай же в широкий мир, моя книжечка! И поведай о моей простоватости многим смертным ради их исправления. Тем, во-первых, кто отнесется к тебе с некоторой доброжелательностью, передай сердечное спасибо от моего имени. Те же, во-вторых, кто станут хохотать надо мною во все горло, будут все равно благодарны нам за веселье, которое мы им доставили. Тем же, в-третьих, кои хоть и сунут нос в нашу невнятицу, но быстро отшвырнут ее, скажи лишь: «Вы правы, — бывает, что и от чтения воротит!» В-четвертых же и в-пятых: знатоков искусства благодари и благодари без устали! А людям несведущим пожелай земного и вечного блаженства. В-шестых и последних: тех из сих судей, как ближних, так и дальних, кто со зла любит ловить блох, полагаю, излишне убеждать, что вина моя, когда я тебя, бедную, выставил напоказ, заключалась лишь в том, что я согласился на это. Им-то на закуску и дарю я следующий ниже «Разговор».

Титульный лист к Дневнику 1770 г.

ПЕТЕР И ПАУЛЬ

Петер (с газетою в руках): Ха-ха-ха! Со смеху помереть можно! Чего только не наврут нынче газетные писаки! Видно, недостает им разных государственных и военных известий со всего света, так нет же — они предают тиснению в своих листках такие вздоры. Не стану более читать никаких газет.

Пауль: Да что же случилось? Не шуми так безбожно! Покажи-ка лучше.

Петер: Вот погляди: «История жизни бедного человека из Токкенбурга»! Захотелось кому-то из грязи в князи. Скоро станем стыдиться, что токкенбуржцами уродились. И без того на нашего брата всех собак вешают. Коли нашлись такие дурни, что дозволяют себя печатать и даже в газеты вставлять, то уж теперь-то весь свет будет потешаться над нами. Можешь быть уверен, что в Ц.., и в С.., и в Г...[341] хмыкают уже и начинают безудержный хохот. И все из-за подобных пустых «Историй жизни». Знаем мы этих из Небиса...[342]

Пауль: Нехорошо это, клянусь честью! Этого «бедного человека» ловко обвели вокруг пальца. Уж я-то знаю, как ему теперь несладко придется. Конечно, он сам вручил свою писанину господину пастору, доверив ему употребить ее по усмотрению, буде найдет он в ней что-либо полезное; однако они условились, что здесь, в родных местах, ее не станут распространять, поскольку автору слишком хорошо известен нрав приятелей его. Вот пастор и послал отрывки из нее в одно ежемесячное издание, которое у нас мало читают. Но тут появляется Ф**, новеллист из***,[343] и печатает это в своей газете. Ну, ничего. Наш пастор что-нибудь придумает. Ручаюсь, что на будущей неделе продолжение не появится.

Петер: Да что за выгода этому дурню от его писаний? Будь я пастором, я просто-напросто не стал бы всем этим заниматься и сказал бы невеже прямо в глаза: «Займись-ка ты, братец, делом и брось пустые затеи».

Пауль: Не руби, не руби с плеча, друг Петер! При чем здесь пастор, лишний раз доказавший не что иное, как свое человеколюбие? Поверь, уж он-то знает свою паству и не даст этого Ули из Небиса в обиду; да и я тоже, знаешь ли...

Петер: Выходит, что и сам ты такой же полудурень, как этот твой Ули. Знаю я таких трех, а то и четырех. Все они, ей-ей, один другого стоят. Спрашивается еще раз: что за польза, что за прибыль от этаких затей? Разве от болтовни такого зазнавшегося умника прибудет в доме хлеба для жены и детишек? Слыханное ли дело, чтобы в Токкенбурге кто-нибудь когда-нибудь заработал что-нибудь писаниной, кроме канцелярского писаря да, разве что, еще, может быть, школьного учителя Амбюля.[344] Но уж отдавать подобные завиральные штучки в печать — это из глупостей глупость.

Пауль: Ты, должно быть, не знаешь, но только этот Амбюль как раз и был лучшим приятелем того самого Ули. А в том, что полезно, а что — нет, ты смыслишь ровно столько же, сколько корова в орехах. Почитаю-ка я как-нибудь на досуге эту «Историю», хоть и не жду от нее ничего особенного.

Петер: Вот и я так думаю и только что хотел сказать тебе слово в слово то же самое, как «Отче наш». Ведь я же вырос вместе с этим недотепой и знаю всю его подноготную. Родителей его прозвали Небисами, по месту, где они обитали, бедному одинокому двору с двумя убогими домишками. Подумаешь — «дворянское» семейство! Они поставили на ноги — на целых двадцать две ноги — одиннадцать человек детей да и пошли бродить с одного места на другое, едва ли не попрошайничая. В Дрейшлатте пришлось папаше сдаться на милость кредиторов и в полуголом виде спасаться бегством вместе со всем выводком. Старшего сына Ули я знаю еще со школьных лет, когда с грехом пополам выучился он чтению и письму. Как и остальные дети, рос он в нищете и дикости, ходил с неумытой рожей. Все издевались и потешались над ним, видя, как бредет он нога за ногу, то и дело спотыкается о пни и камни и пялит глаза на птиц, не глядя на дорогу. И стоило ему вырасти здоровенным детиной, которому самое время помогать отцу, — только его и видели, подался он в солдаты. Вскоре, однако, и оттуда удрал, потому что запах пороха пришелся ему не по нутру. Явился домой с пустым кошельком, а строил из себя — в амуниции, в волосищах и усищах — молодца-удальца. От крестьянской работы отлынивал, потому что вбил себе в голову, что без геллера в кармане сделается негоциантом. Тут ему и вправду повезло: под отцовское честное слово раздобыл он в кредит сотню талеров и малую толику хлопка. И ему удалось с помощью хитрой лести так втереться в доверие к прядильщикам, что его прозвали попрошайкой пряжи. Потом он соорудил себе домишко и нашел жену (ей можно только посочувствовать!), которая вознамерилась вправить ему мозги. Но, увы, с этим она опоздала: он слушался лишь своей упрямой башки. И тем не менее фортуна опять ему улыбнулась, так что людей только удивление брало, — как это такому косорукому все удается! Но воспользоваться везеньем он как следует не умел, не смыслил ни уха ни рыла ни в торговых, ни в домашних делах, беспечно слонялся, где вздумается, потратил занятые денежки на разных бездельников, стал совать нос в книги, а так как кошелек не позволял ему покупать их, то он напросился в члены Общества.[345] Теперь он вообразил, будто он царь и бог и начал презирать нас и наши простодушные трактирные сходки, безвылазно сидел в своем углу за чтением и, забросив все свои дела, в которых и без того мало разбирался, попал в такое долговое болото, что — особенно в семидесятые годы — разорился бы вчистую, не окажись его заимодавцы добрыми людьми, пощадившими этого дурня не столько ради него самого, сколько ради жены его и детишек. Одумался ли он после того, — не знаю. Кажется мне, впрочем, что дела его все еще из рук вон плохи. Ибо он по-прежнему такой же растяпа, живет в свое удовольствие, — особенно если никто не видит, смотрит на людей свысока и хочет делать все по-ученому, хотя никакого пороха так и не выдумал. Короче говоря, это — никчемный зазнайка, которому только бы выделяться из всех, убежать от нищей жизни своего семейства, которое, правда, не слишком его уважает. Но это бы еще не беда. А вот то, что этот бедолага вздумал пустить по свету историю собственной своей жизни, — это уж ни в какие ворота не лезет. Если бы те господа были на самом деле такими умными, как они о себе мнят, то с подобными оборванцами...

Пауль: Полно, полно тебе, Петерле![346] Слишком уж ты суров. Даже если бы не был я издавна приятелем этого человека, все равно пришлось бы мне теперь вступиться за него. Ибо таков уж мой обычай: стоит мне только узнать, что такой-то и такой-то страдает от насилия и несправедливости, как тут же кровь ударяет мне в голову. Так что Господь меня простит, если я стану защищать добряка Ули не весьма вежливо. Не то чтобы мне хотелось как-то особенно ему услужить. Я слишком хорошо его знаю, а он знает тебя, и ему известно, как ты всюду стараешься злобно очернить его. Однако для него это не страшней жужжанья мухи, и он готов, смеясь, пропеть известную песенку Амбюля[347] «Юххе! Я честный паренек!» прямо тебе в лицо. Но, по своему собственному разумению, говорю тебе начистоту, парень, что ты лжешь, лжешь, как шельмец, и в целом, и в частности; даже когда его дела не так уж и плохи, ты продолжаешь поносить беднягу, хотя должен был бы ему посочувствовать. Если родители его, к примеру, не имели такого таланта копить денежки, как ты, так что же — надо их этим попрекать? Разве не оставались они, несмотря на их тяжкую жизнь, честными людьми? Разве не питали они всех своих детей плодами добросовестного труда рук своих? И для самого Ули, которого ты честишь лентяем, нет ничего отвратительнее безделья. Он, ты говоришь, лопается от тщеславия; да ведь из всех возможных страстей уж этой-то он и знать не знает. Да разве найдется среди всех моих знакомых человек, который любил бы уединение больше, чем он? А то, что он иногда находит немалое удовольствие в чтении и письме, — так тебе-то что до этого? Ведь не завидует же он твоей радости денежки ловить! Лишь бы ты не драл с людей по три шкуры. Это про тебя, парень, пословица говорит:

Тот острижет ближнего всех чище,

Кто пролез в господа из нищих.

Из писаний «бедного человека» ничего бы не попало тебе в руки, не подними шум та пресловутая газета.[348] Ты ведь не читаешь ничего, кроме листков такого рода, чтобы вылавливать оттуда все, что можно твоей горчицею вымазать, да разве что смотришь еще в календарь и в свою расчетную книгу. А что касается Ули, то ему и в голову не приходит возноситься и нос задирать, подобно тебе и твоим подпевалам — всем вам, кто по церквам и по рынкам, а пуще того — по трактирным застольям, разносят свою премудрость, вовсю толкуя о вещах, в которых ни аза не смыслят. А кто не желает плясать под вашу дудку, тому достается от вас по первое число. Ни духовное, ни светское начальство не спасется от вашего суда. Все не по вам — ни кантональные законы, ни обычаи. Уж вы-то, дай вам волю, все переделали бы наилучшим образом. Именно потому «бедный человек» и навлек на себя ваш гнев, что он (который находится, по вашему мнению, намного ниже вас и должен был бы считать великой честью, если бы вы терпели его подле себя) старается с вами не якшаться и выбирает себе собеседников по своему вкусу, а когда их нет, то охотнее заводит разговор с честным крестьянином, знатоком леса и поля, сена и соломы или на худой конец — с первым встречным подмастерьем, только бы не иметь дела с вами, наставниками человеческого рода!

Петер: Чепуху ты несешь, пустая твоя голова! Разве это ответ на мой вопрос? Я тебя спросил, какая-такая польза от этих книгочеев и бумагомарак для них самих и для всех прочих. Ответь вразумительно да и заткни себе рот, а не то тебе помогут. Говори — эти твои пустомели и фантазеры, что же они лучше или богаче остальных, что ли?

Пауль: Не спеши, Петерле! Лучше они или не лучше — предоставим судить единому токмо Сердцеведу. Одно хорошо знаю — что многие из них искренне желают сделаться лучше и что всяческие усилия духа оказывают им в этом огромную услугу. Становятся ли они от этого богаче? Дались тебе эти проклятые деньги! Такого малого, как ты, не стоит и спрашивать о том, что ему дороже — душа или тело! Ответ заведомо известен, потому что все помыслы и усилия твои и присных твоих только и направлены на ублажение брюха, хотя все ваше злато-серебро даже гнилой зуб не способно превратить опять в здоровый. Тогда как они со всею искренностью стремятся к чистоте сердца и совершенствованию души, довольствуясь лишь самым необходимым и наслаждаясь бесчисленными благородными и высокими радостями, которые не в силах разглядеть ваши завидущие глаза и не в силах понять ваш звериный умишко, а еще менее способны вы постигнуть возвышенный источник их духа — приблизительно так же, как свиньи, которые, с удовольствием лакомясь желудями, лежащими у корней дуба, не помышляют ни о дубе,[349] ни о его Творце. Так в чем же состоят ваши занятия? Змеиными языками вы жалите ближних своих, оплевываете их лучшие поступки и клеветнически подвергаете сомнению чистоту их помыслов. О, вы, фарисеи! Со Шмольком и Габерманом в руках[350] вы шествуете по воскресным дням в церковь, но не способны ни понять, ни запомнить ни словечка из проповеди, хотя и считаете, что сделали все положенное и теперь имеете право в остальное время дня мерить половину Токкенбурга на свой фальшивый аршин, а всех, кто лучше вас, награждать подлыми прозвищами «квакер»,[351] «притворщик», «библейщик», «иезуит», а если вы не можете найти у кого-либо никакого явного порока, вы измышляете для него десять тайных, как это и произошло, например, в отношении «бедного человека», которого вы поместили рядом с мытарями и грешниками и приписали ему такие грехи, которые ему и в голову не приходили. А о «бедном человеке» не беспокойтесь. Подлинные свои недостатки он сам первый и признает, а вымышленные отсылает на головы тех, кто их выдумал, смеется вам прямо в лицо или — что еще умнее — просто помалкивает. Вообще-то, какое бы ни появилось новшество в нашей дражайшей земле Токкенбург, будь то нововведение, хотя бы даже и общеполезное, будь то новое заведение, хотя бы и весьма достойное, — дело не обходится без того, чтобы вы не клеветали на него на всех углах, настраивая против него толпу простаков. Если не удается сделать это в открытую, то какой-нибудь оратор из вашего богоугодного цеха проникает на женские посиделки, усаживается перед полдюжиной теток с прялками, таких же высокомудрых, как и он сам, и, чело насупив и размахивая руками, читает им с «охами» и «ахами» велеречивую проповедь о бедах, угрожающих благонравию, и не успокаивается до тех пор, пока эти новые амазонки[352] не придут в неистовство и не поклянутся сокрушить небо и землю, а в особенности пилить своих муженьков, чтобы те решились наконец вырвать зло с корнем. Одно спасение — женский гнев недолговечен, и встречаются еще, слава Богу, женщины благоразумные, которые не так уж редко дают вашему брату от ворот поворот и делают из вас посмешище в глазах добрых людей. Так было, например, в связи с нашим дорожным строительством, правда весьма недешевым, когда вы всем уши прожужжали, что, мол, не следует этим заниматься, — ведь как только построим дорогу, нагрянет к нам по ней война. Однако посмотрите — вопреки вам, умным господам, наши рассудительные власти быстро сумели убедить добропорядочных жителей в преимуществах нововведений, и теперь народ наш с охотой и радостью берется прямо-таки за Геркулесов труд, чтобы наряду с пользой пожать подобающую хвалу и славу в будущем. Что же касается Морального и читательского общества...

Петер: Ага! Вот ты и попался! По твоей болтовне я вижу, что и ты сам давно уже собираешься вступить в этот орден, у которого наверняка немало тайн, потому что самые почтенные члены его вдруг протягивают ноги в самом расцвете сил, самые сообразительные ищут свой хлеб насущный вообще вдали от наших мест, некоторые разоряются, а остальные представляют собой странную смесь из чудаков, престарелых пасторов, молодых людей в высоких шляпах и длинных штанах,[353] а теперь еще в придачу, как я слышал, все там перессорились между собой. Поистине, славное братство! Это так и не иначе — уж я-то знаю...

Пауль: Да, да! И я знаю, что паук вроде тебя отыщет яд даже в самом красивом цветке, в котором пчела находит только мед. Где найдется нива, чтобы по прошествии лет не выросли бы в каком-нибудь ее углу сорные травы? И даже если посеять на ней наилучшее, чистейшее зерно, то враг человечества не успокоится, пока, — не пожалев даже целой ночи, — он не добавит к нему плевел. И не был ли кто-то, похожий на тебя, кто первым раздул огонь, запалив фитиль этого раздора, каковой, однако, вопреки твоему злорадству, не будет иметь серьезных последствий, так что вскоре все войдет в свою прежнюю колею? Но повторяю: у вашего брата, господчиков, богатство всегда на первом месте! Нет денег — и в ваших глазах такой человек per se[354] ничего не стоит. Вы судите и рядите о ближних и дальних, о счастье тех, кто вам известен и неизвестен, и считаете бацены в чужом кармане. От вас только и слышишь: вон у того-то корова сдохла, А. уже еле-еле дышит, Б. тоже готов положить зубы на полку, а В. совсем уже готов ноги протянуть. По многим вы давно уже поспешили отзвонить в погребальный колокол, а они, к вашему глубокому огорчению, по-прежнему живы и здоровы и будут оставаться в добром здравии, если только вы прекратите звонить по ним за упокой. Не сомневаюсь, что не одному честному человеку, даже весьма домовитому, пришлось бы повернуться спиной к родине и к своему очагу, если бы все думали так, как вы, ярые гонители бедняков: и тех, кто никому ничего не должен, и тех, кто страдает от долгов; вы, желчные сеятели несчастья, вы...

Петер: Как! Да что ж это такое! Ну, не глупец ли я, что терпеливо выслушиваю подобные бредни и до сих пор еще тебя, свинью, не отделал как следует! Погоди же, я этого так не оставлю!

Пауль: Не был бы ты трусом, — знаю, что ты бы мне дал ответ. Но в том-то и дело, что и ты, и почти все персоны твоего пошиба бесстрашны лишь на словах. Я говорил с тобою резко и начистоту и защищал не себя, а добрых людей вообще и «бедного человека» в частности. Я свое дело сделал — освободил сердце от ненависти и злости, и осталось у меня единственное благое пожелание, чтобы вы доброжелательней и осмотрительней впредь о ближних своих...

Петер: Чтоб тебе пусто было, мошенник ты этакий! Слышу, слышу, какого ты мнения о порядочных людях, которые в простоте сердца своего и безо всякого гнева замечают у ближнего не одни лишь добродетели, но, к сожалению, также и пороки.

Пауль: Я знал, что ты так скажешь. Точно так же, как мавр не может побелеть, а леопард — лишиться пятен на своей шкуре, так и вы, для которых зло стало привычкою, не можете обрести добрый нрав. Вы ненавидите ведь не человечество, но глупость его и порочность — не правда ли? Но кто же добродетелен в ваших глазах? Конечно же, не тот, кто с вашего голоса не поет, денежки не гребет и особенно не тот, кто всегда и во всем вас не прославляет. Вы и друг друга-то не любите, никто никому у вас не доверяет, один другого норовит надуть или хотя бы подставить ему подножку; едины вы лишь тогда, когда двое третьего объегорить хотят или когда надо постараться всеми правдами, полуправдами, а то и вовсе неправдами навесить на ближнего своего, брата во Христе, побольше всяческой дряни. Однако устал я уже обличать ваши дурные стороны. И если есть в вас хоть что-нибудь доброе, — покажите это нам сами. За сим счастливо оставаться, судари мои! Адью!..

ДОПОЛНЕНИЯ

НЕЧТО О ПЬЕСАХ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА, СОЧИНЕННОЕ БЕДНЫМ НЕУЧЕНЫМ ЖИТЕЛЕМ МИРА СЕГО, ИМЕВШИМ СЧАСТЬЕ ИХ ПРОЧЕСТЬ

Anno 1780

Хочу призвать тебя — приди,

Явись на краткий срок,

Ко мне, великий, снизойди

И преподай урок.

От издевательства глупцов

Ты станешь мне щитом,

А я тебе служить готов

Хотя бы и шутом.

Бог мой, что за дурачество! Какой-то неуч, деревенщина, мужлан, выращенный где-то на дикой скале среди снега неотесанными родителями, не получивший ни воспитания, ни талантов, дубина одним словом, — и он еще имеет наглость обращаться к величайшему гению, нарушать покой великого человека, судить-рядить о его творениях, которыми восхищается и пред которыми преклоняется весь ученый мир! — Упаси Боже! Нет, что вы, высокочтимый сударь мой,[355] я содрогнусь, если у меня вырвется хоть одно-единственное критическое слово или если родится в моей душе хоть малейший упрек. Я чту этого великого человека столь высоко, сколько надлежит чтить покойного, и желал бы встретиться с ним в мире ином. Счастье читать его творения, только оно одно породило эти строки к вящей славе его, и если бы Шекспир был теперь жив, он не отверг бы с презрением сию неумелую хвалу. Может быть даже, что, прозревая меня насквозь, молвил бы он мне в ответ с улыбкою доброе слово. Нет, пет, обо всех частях[356] только кое-что, никакой критики, всего лишь чувства, ощущения, мысли, вызванные той или иною пьесой, — как если бы я беседовал с этим добрым человеком, сидя с ним за одним столом. Наивные вопросы — время от времени «но» или «а я было подумал», «я имел в виду» или же какое-нибудь «почему» не рассердили бы, право же, доброго Вильяма.

Великий муж, прошу заранее меня простить, — я уверен, что тебе лучше меня известно, насколько прилипчивы все эти любители донимать вопросами, как легко срываются у них с языка нескромные, неуместные слова, — ведь в тебе целый мир, и где-нибудь, наверное, ты уже изобразил такого пройдоху, — и не важно, узнал ли он себя в этом портрете или вовсе не ведает о нем. Словом, даже если написать о каждом из этих двенадцати томов хоть понемножку, эта книжица моя полна будет.

ПЕРВЫЙ ТОМ [357]

«СОН В ЛЕТНЮЮ ночь»

Прости мне, добрый великий человек, ведь и я мог бы досаждать тебе разными летними и зимними снами, и пришлось бы тебе выслушивать болтовню о них. Но нет! так бесцеремонно не стану я тебя встречать, — не совсем же я глупец. Может быть, что твоим англичанам нравится этот «Сон» не меньше, чем мне твоя «Буря», и если уж был такой человек, что писал для всех и каждого, то это, конечно, ты. Твой «Сон» я порицать не стану, однако не понимаю его — и все тут. Вся эта выдумка подействовала на меня неприятно. Если бы мне довелось увидеть во сне компанию в этом роде, какая там орудовала бы, то я, наверное, еще не проснувшись, свалился бы с кровати.

Мельтешат там всякие Тезеи и Лизандры, разные феи,[358] и каждая со своими корявыми стихами. Не ведаю, что за существа такие эти самые феи, а если бы и знал, не стал бы с ними дело иметь, — уж слишком они для меня проворны.

Зато персонажи интермедии — вот эти ребята из «Сна» в моем вкусе: Пигва, Миляга, Основа, Рыло, Дудка, Заморыш.[359] От них и слов не требуется, одни лишь их имена говорят мне, что все они болваны. Ага, критик мой высокоумный, тут-то и обнаруживается, что ты и сам недотепа, сам дурак. Увы, о мой тонкий, мудрый, серьезный поэт, я с полной моей готовностью записываюсь во всемирный цех дураков,[360] — признайся, не есть ли сей мир просто один огромный сумасшедший дом?!

О, юноша умный, ступающий на обширную сцену мирового театра с головой, полной планов, и с целым возом проектов, придется тебе убедиться в том, что в конце концов роль твоя оказалась немногим лучше роли Дудки. Или же кто играет лучше свою роль, — тот, кто усердней всех потешает зрителей, или тот, кто их усердней всех назидает? Не знаю этого, но одно знаю твердо, что самые большие дураки имеют самый большой успех. Не путайте, однако, моих дураков со своими, а не то я обижусь. Дураки бывают разные, и как подумаешь, что каждый человек считает другого дураком, то выйдет, что и вправду белый свет битком набит дураками. С этим и великие ученые ничего не могут поделать, те самые, которых половина рода людского считает божественными, мудрейшими умами. Они-то знают, что другая половина человечества держит их самих за дураков, ну, а если не знают, то вот им половина моего, Улиного, колпака![361]

А, впрочем, мне-то что за дело до всего этого, ведь я занят здесь «Сном в летнюю ночь» и радуюсь тому, что это всего-навсего сон. В противном случае лучше бы мне пойти в товарищи к Пигве и его приятелям и вместе с ними играть пьесу на зеленом лужке между изгородью и кустами. Доброй ночи, «Сон в летнюю ночь»! <...>

ЧЕТВЕРТЫЙ ТОМ [362]

«УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ»

Ага, вот это мне больше по душе![363] Дорогой Петруччо,[364] приезжай в нашу землю погостить, а я обеспечу тебя клиентками так, что станешь жить — не тужить. Если рецепты твои надежны, то прошу тебя и самым нижайшим и убедительнейшим образом умоляю об этом от имени всех тех, кто измучен, а то и вовсе замордован своими Катаринами,[365] имя коим легион, марширующими целыми ротами, в разноцветных нарядах и различаемыми также по буклям, которые у каждой Катарины уложены по-своему, — каждой из них я готов представить тебя наилучшим образом...

Но, собираясь к нам, дай нам все-таки знать об этом и захвати с собой аттестации,[366] поскольку имеются тут у нас завзятые маловеры. Притупив все свои остроты и растратив понапрасну все мыслимые и немыслимые средства, они начисто разочаровались и уверены теперь, что можно скорее вычерпать море и передвинуть горы, нежели утихомирить такой язычок. Что до меня, то я сильно усомнился бы в твоей методе, если бы не увидел сам, как твоя Катарина-злючка превращается в овечку. И все же закрадывается подчас мне в душу сомнение, и в досаде я подозреваю, что эта твоя Кетхен[367] — товар не из самой лучшей кожи и выделан кое-как.

У одного из наших имеется такая Кетхен. Все время честила она его «вошебойцей»,[368] и это так его задевало, что он испробовал всякие средства против нее. Но ей все нипочем, и «вошебойца» не сходит у нее с языка. Как-то раз, когда она никак не желала угомониться, он рассвирепел и швырнул ее в глубокий колодец; но, даже сидя по самую маковку в воде и зажав одной рукою рот и нос, другой не переставала она показывать ногтем на большом пальце, как вшей бьют. Такая выдержит любое испытание. Дорогой Петруччо, будь поэтому настороже и займи заранее круговую оборону.

Дорогой сэр Вильям, ты весьма снисходителен к прекрасной половине человечества. Если твоя Катарина похожа на свою театральную копию, то она отнюдь не заслуживает названия строптивицы. Скорее, уж твой Петруччо может прослыть грубым и неотесанным мужланом. Такого способа лечения и псу не пожелаешь, а не то что этому милому созданию, которое попадает под власть этакого дуболома и в конце концов обнаруживает свое просто прекрасное женское сердце. Знаю, знаю, Вильям, что в запасе у тебя имелось гораздо более мерзкое чудовище, но можно себе представить, каково приходится тому, кто пишет для публики. Как же можно нанести такую горькую обиду всему прекрасному полу, такому множеству невинных, благородных сердец! Ведь если из нашего мужского рода вывести на сцену одних отпетых злодеев, бестий, варваров, тигров, львов, волков и жеребцов, любой порядочный мужчина может обидеться.

Прежде мне казалось, что можно впрячь в парную упряжку равное с равным, но судьба решает, не слушаясь меня, и ей, наверное, виднее, чем мне, — что к чему прилепляется. Лучше всего было бы не воевать друг с другом, а самим разобраться между собою без шума на весь белый свет и на все четыре стихии.

Пролог и интермедии с медником Кристофером Слаем[369] очень мне понравились. Это — гуляка, но не такой, как Фальстаф,[370] ну, может быть, всего лишь похожий на него некоторыми чертами. С ним бы я пообщался охотней, нежели с этим Фальстафом. Ты знатно отделал еще и этого Нимрода,[371] этого лорда, собачника, губителя зверья, — таких людей ты вообще не переносишь. О, ты прав, я тоже их не переношу, они всегда представляются мне людьми кровожадными. Бедным зверям нигде на свете не укрыться от этих кровопийц Нимродов и от их злобных псов.

Обман, который затевают Педант и Люченцьо,[372] также неплох, но мне больше нравится ловкость Бьянки,[373] сперва такой тихой ручной кошечки, а потом перещеголявшей Катарину. Да, да, из маленьких червячков могут порой вырасти весьма крупные змеи. Дураков в этой пьесе предостаточно — Гремьо, Грумьо, Бьонделло, Траньо[374] и проч. Однако Петруччо превосходит их всех. Да, да, Катарина, скорее уж тебе надобно было укротить Петруччо, а этого Грумьо следовало бы ткнуть носом в грязь.

ОДИННАДЦАТЫЙ ТОМ [375]

«КОРОЛЬ ЛИР»

Вначале Брекер кратко пересказывает фабулу трагедии.

<...> Эта пьеса кажется мне одной из самых лучших — она взбудоражила всю мою душу — я читал и не мог оторваться, охваченный страстями, — то пламенея гневом, то сострадая до слез, то полный надежды, то досады и сердечного волнения. И хотя я понимал, что это все вымысел, я не мог не принимать к сердцу каждой сцены. Я был весь там, в тех временах, во всех этих местах, я следил за лицемерными ведьмами Гонерильей и Реганой[376] и с самого начала отчаянно теребил за рукав самоуверенного, легковерного Лира. А добрую Корделию[377] и честного Кента[378] благословлял от всего сердца. На каждом шагу проклинал я этого подонка Эдмунда и желал, чтобы его коварные замыслы открылись честному его отцу и брату. Вместе с благородным Эдгаром скитался я в степи и терял след его в кустарнике. Я встретил несчастного Лира с его шутом средь бури и грозы, и к нам присоединился добрый Кент. Тебя, бедный Эдгар, нашли мы в виде жалкого существа: «Холодно бедному Тому!»[379]

Так кто же это меня, сидящего в комнате, мог швырнуть в самую середину страшной непогоды, под ливень и грозу, кто же это мог говорить со мной голосами чудовищ и исчадий ада, как не ты, великий Вильям! О, просвещенные времена, которые учат красноречию, доводят искусства до совершенства и создают высокие умы, почему не создали вы больше ни одного Вильяма? Почему же, почему вы создаете только скучных болтунов, которые полдня разглагольствуют о светлых или темных волосах, о горбатых носах, заполняют страницы чиханьем монарха и посвящают целые тома разбору мнения того или иного государя о выеденном яйце.[380] Пишите уж лучше о том, как извести блох и клопов и заставить воробья не чирикать.

Глостер, благородный Глостер, судьба твоя волнует меня больше всех других судеб. Ты не стал стенать, как Артур, об утрате глаз своих! О, этот Корнуол, это чудовище, он не смягчился, как Губерт[381]...

А я еще надавил бы на меч честного слуги, чтобы этот Корнуол издох от потери крови. Бедный, добрый Глостер, ты знаешь теперь, что это такое — потерять свет очей, почувствовать сапог гнусного злодея на своем лице, злодея, которого ты принял как гостя.[382] Как ты благороден, слепец! Лишь утратив зрение, ты прозрел и видишь теперь, что ты обманут, что сын твой Эдгар честен, а твой Эдмунд — исчадие ада. И твое счастье еще, что ты попадаешь в руки твоего Эдгара. Что за сцена, когда он ведет тебя на гору[383] и описывает жуткую пропасть, страшную глубину, в которую ты низвергнулся бы охотно. Бедный благородный муж! И неудивительно — ведь и с нами случается такое, даже если нас мучает зубная боль. Но жить в таком состоянии — об этом и подумать страшно — потерять оба глаза таким жестоким образом, и еще болят, быть может, глазные впадины — скитаться в кромешной тьме по миру, что кишит такими тиранами, от которых только и жди зла, — такому несчастному покажется и каменистая пропасть мягким ложем.

Как отрадно видеть отмщение, настигшее наконец безбожного злодея Эдмунда, обеих преступных дочерей Лира! Но что это изменит для Глостера? Эдгар, Кент и Альбани[384] — только им и посчастливилось увидеть это. Почему Лир и прекрасная его Корделия принесены в жертву смерти?[385] О, Корделия, я двадцать раз ударил бы твоего убийцу, не испытывая никакого сострадания, но и Лир мог бы еще пожить немного.

ДВЕНАДЦАТЫЙ ТОМ [386]

«ГАМЛЕТ»

«Гамлет», ты — царь всех пьес, ты — зерно всех творений этого рода, когда-либо созданных поэтами, ты — драгоценный камень в короне, доставляющий больше чести ювелиру, чем тому, кто ее носит, ты — первый среди шедевров, украшение любой сцены, сокровище любой библиотеки, сердце сердец — мне недостает слов, чтобы выразить, как ты мне дорог. Не успокоюсь, пока ты вместе со своей свитой или даже один не украсишь собой мой незатейливый книжный шкафчик. Ты приносишь мне больше пользы, нежели тысяча Габерманов или десять тысяч «Колоколов спасения», больше — чем все Шмольки и Цолликоферы вместе взятые, ты придаешь мне бодрости и силы, не то что Богацки со всеми его витиеватостями.[387]

«Гамлет», ты для меня то, что мне нужно. Сквозь тебя я могу заглянуть в самую глубь души твоего создателя. Приди, великий Вильям, я хочу сейчас же вступить вместе с тобой в святая святых — не отвергай меня, не беспокойся — я не болтлив и тихо последую за тобой, как верная твоя собачка. Ты ничего еще не высказал ясно, а я уже догадываюсь о том, что ты хотел сказать да не имел, наверное, возможности выразиться яснее. Это правильно — молчи, и я буду молчать: тайны, скрытые во храме, мы сохраним при себе. Стой, ты залетаешь слишком уж далеко, моя фантазия, — если б я умел управлять тобою!

О, как бы мне хотелось пересказать, охватить краткими чертами главное содержание этой прекрасной трагедии, но это невозможно, хоть и жалко до слез, — тогда распалось бы все это здание на жалкие обломки. Нет, лучше уж мне вольно летать, как шмелю, над пестрою луговиной, полной цветов, садиться то на один из них, то на другой и пить их нектар. Позволь мне делать это, великий человек, ведь ни один цветок не лишится оттого ни цвета, ни запаха. Только аромат я унесу с собой, а его хватит у каждого цветка на всех, пускай даже сядут на него миллионы шмелей, и все станут пить сладкие его соки.

Здесь я нахожу самую чудесную и проникновенную прелесть, какая только может быть в этом мире; страсти, нежные, печальные движения души, грех, прикрытый сладкою лестью,— все сплетено между собою, однако выстроено так изящно, словно это царский дворец, в котором есть и застенки, и конюшни, но и золоченые палаты. Это — как роскошный сад-лабиринт, где ты найдешь прекрасные розы, самые редкостные цветы, но тут же и надменные, коварные маки и золотые с виду содомские яблоки.[388] Блуждаешь там, как зачарованный, утопая в блаженстве, погрузившись в самые нежные сердечные мечтания. То склоняешься долу в любовном томлении, то взмываешь в небеса в священном пламени страстей, потом прилетает мягкий ветерок с Елисейских полей,[389] неся влажные ароматы, и соединяет все в новую живую стихию, так что забываешь и думать о том, чтобы выбраться оттуда.

События так разнообразны и переменчивы, а содержание так продуманно и достоверно, что постыдит и тысячу Ромео.[390] Все идет здесь своим чередом, так стройно, в таком порядке, словно это порядок самой Природы. Сперва и не угадаешь, куда клонится дело, а после говоришь себе: «Так я, кажется, и думал», или: «Этого можно было ожидать». Там есть такие братья-товарищи, о, какие задушевные братья — солдаты на страже, как по-братски ведут они беседу, одни во тьме ночной, и думают именно так, как и всякий, кто способен к размышлениям, думает по ночам, в глухой полночный час, когда величественный небесный свод торжественно и спокойно проплывает над нашими головами. Священная тишина, едва слышные шорохи вокруг, приглушенное немолчное эхо бегущих вдали ручьев и этот черный полог вверху — образ смерти, так беспокоящий нашу душу, — как тут не задуматься Франциско,[391] о, как тут не задуматься любому, и не задуматься глубоко! Неудивительно, что призраки любят такие ночи, неудивительно, Гамлет, что дух отца твоего избрал этот облик величественной тени, чтобы принести тебе весть из иного мира. Однако ж оставим духов в покое, пока не разрушилась еще бренная постройка сия,[392] — зато потом, уж потом-то, о, вы, сонмы добрых, благодетельных духов, потом примите вы бестелесный мой дух в свое сообщество.

Гамлет, Гамлет, ах, эти твои странные мечтания, фантазии о нынешних и будущих временах, о жизни и о смерти, о покое и сновидениях и о прочих тайнах мироздания[393] — ах, все это вызывает в ответ столько мыслей, но не тревожных, нет, — но тихих размышлений вослед тебе об этих тончайших материях. А твое безумие, Гамлет... нет, скорее можно решить, что другие, не ты, безумны — Полоний, Розенкранц, Гильденстерн, Озрик,[394]— вот они-то и есть безумцы. Твое чтение книги и твой ответ, что вот, мол, плут-сатирик пишет,[395] будто у стариков седые бороды... а как ты Гильденстерна научить хотел играть на флейте! Да, думается мне — ты флейтист каких мало.[396] Не хотел бы я попробовать свистать на тебе, как на флейте, и все-таки мне кажется, что ты благозвучнейшая флейта, — особенно, если закрыть на ней клапан самого грубого тона. Чуть побольше милосердия, Божьего милосердия, тогда ты стал бы полубогом, прекраснейшей душою![397] А этот твой Горацио, твой друг, которого ты так прелестно описал, — о, такой друг стоит больше, чем полмира. О, мир сей, почему засеян ты столь скудно такими друзьями, такими честными душами, такими благородными сердцами! О, вы, сыны небес, где бы вы ни находились, будьте, будьте благословенны во веки веков! В вашей груди горит свет небесный, наследием вашим будут покой и благодать, сонмы духов, ваших ангельских братьев, будут охранять ваши души на пути в лучший мир и примут их с торжеством в своих радостных и блаженных селениях. О, пускай ложные друзья торчат у нас на пути, ухмыляются-умиляются и корчат слащавые рожи, а злобные зубоскалы пускай себе зубоскалят, — будем сильны духом, небеса постыдят коварство змеиного отродья, им ненавистны лживые души, по стопам которых следуют страх и смятение, — восплачьте о них, чистые сердцем, ибо это — бедные, несчастные создания. Однако я отвлекся и отнюдь не хотел бы прослыть проповедником.

Сцены с Офелией трогают очень — ее безумные песенки, нежно-проникновенные, пронизывающие тоскою до мозга костей. Если даже королева Гертруда и не сделала ничего доброго, одно она все-таки сумела сделать — потрясающе рассказать о смерти девушки.[398] Словно воочию, видишь твой печальный путь прямо в воды потока, о, невинный кроткий агнец, видишь, как река уносит тебя прочь, а ты все поешь,[399] как русалка, и все плывешь и плывешь, торжествуя, навстречу гибели.

Но все превосходит сцена, когда могильщики роют ей могилу, — уверен, что этих молодцов никто не изобразил бы лучше. Вот Гамлет и друг его Горацио наблюдают, как эти молодцы играют костями и черепами,[400] отпуская остроты и разные замечания по этому поводу. Не сомневаюсь, Вильям, что ты написал эту сцену прямо на каком-нибудь погосте, — уж я-то знаю, что за мысли начинают бродить в голове у каждого, у кого звучат в ушах погребальный звон, вопли женщин и все остальные голоса траурной церемонии. Да, да, Вильям, тысячи мыслей мелькают тогда в голове, таких, о которых в жизни редко вспоминаешь. Твой Йорик,[401] Гамлет, твой Йорик ... знаю — каково видеть, как лопата вышвыривает наружу кости какого-нибудь отца семейства, — как это задевает душу. Господи, что за люди! Как вы могли — ты и Лаэрт — во время похоронного обряда с такой яростью наброситься друг на друга! Ах, человек, это жестокое существо, не может он иначе, пока дышит. Нет, Гамлет, вы с Лаэртом поступили все-таки благородно, заключив почетный мир. Лаэрт был вправе гневаться на тебя — ведь это ты заколол его отца, приняв того за крысу.[402] Пускай он был ловким в обращении, болтливым придворным, но ведь он же был ему отцом, а Лаэрт мне очень нравится.

В отношении Розенкранца и Гильденстерна ты, однако, суров. Может быть, они даже и не ведали вовсе о приказе убить тебя, а ты, тем не менее, заменил его приказом убить их самих жесточайшим образом. То-то впали оба они в изумление, когда их поволокли на плаху,[403] едва они ступили с корабля на берег.

Лощеных королевских льстецов ты нарисовал очень верно. Но почему же перед началом поединка, Гамлет, почему не предъявил ты бумагу с приказом о твоей смерти, почему не обличил злодея и не направил против него ярость свою и Лаэрта, положив этим конец трагическому зрелищу?

Хотелось бы увидеть эту пьесу на сцене. Но сразу же думаю, т.е. мне представляется, — что, может быть, этого и не нужно. Ее наверняка испортили бы. Мне не верится, будто легко найти внешность, которая подошла бы к характеру Гамлета. Королей и их Гертруд превеликое множество, Полониев, Розенкранцев и Гильденстернов — также. Но те сцены, где появляется призрак в полном вооружении и где выступают могильщики, и несут к вечному покою тихо спящую голубку,[404] — они будут, конечно, исковерканы. Нет, представить их на театре так живо, как представляешь их себе при чтении, дело невозможное. Словом, ты, Гамлет, удивительный человек. Если бы не создал тебя великий художник, ты не был бы таким, каков ты есть, — однако все равно жребий твой горек. <...>

<ЗАКЛЮЧЕНИЕ>

Ну, вот, мой дорогой, мой высокочтимый сэр Вильям, вот и прошел я все твои пьесы и вот хочу подвести им итог, но я все равно остаюсь тысячу раз благодарным тебе, — даже если ты очень похвалишь меня за отзывчивое сердце и за ту пользу, которую мне удалось почерпнуть у тебя. Со своей стороны, я приношу тебе дань — в такой степени, в какой это только возможно сделать, не впадая в идолопоклонство, — я причисляю тебя к своим святыням и чту тебя в твоих сочинениях как любимца небес, как великого царедворца у величайшего из царей, — и если когда-нибудь я буду удостоен незаслуженной милости паче всех милостей стать последним из последних в этом священном сообществе, то тебе отдам я честь считаться моим вербовщиком. Однако что толку в этих цветах красноречия, в этой неумеренной хвале! Я не испытываю никакой зависти к тебе за то, что небо оделило тебя особенной милостью, — ты принес свои дары миру, и за твое служение наградит тебя могущественная длань и помимо того приношения, какое подносит тебе некий червь, из того же источника милостей получивший жизнь и все остальное.

Но я вот что еще скажу: если только сей грубый мир уразумеет смысл твоего труда, — а иначе и быть не может, — то ты принесешь больше пользы, нежели миллионы болтливых богословов со всем их хламом. Но мир не понимает тебя, он полагает, что тебе приличествует скрывать, а не выставлять на свет Божий все те позорные дела и любовные проделки, которые совершаются время от времени в разных уголках земли. Бедные человеки! — Почему же тогда записаны дела Давидовы и других израильских царей?[405]

Я чту твои картины[406] — во всех своих комнатах и повсюду я развешу их перед своими глазами. Всегда будет у меня повод для размышлений и верный путь среди всех рифов, какие только появятся предо мной. <...>

ИЗ ДНЕВНИКА

<ПОСЛАНИЯ К МОНАРХАМ>

7 марта [1789 г.]

К КОРОЛЮ ПРУССКОМУ [407]

Сир![408]

Тот, кто осмеливается писать к В<ашему> В<еличеству>, — свободный швейцарец, не ждущий от Пруссии ни милости, ни гнева. Это — бедный мирянин, который некогда пару месяцев служил под знаменами Великого Фридриха.[409] С тех пор все известия о Пруссии важны для него и более всего интересны.

А между тем, сир, доходят сюда из Пруссии отнюдь не утешительные новости, которые, если они верны, должны огорчать всякого честного швейцарца, всякого благомыслящего немца и всех истинных христиан по всей Европе. А именно: ходят слухи, сир, что Вы двинули немалые армии, которые собираются действовать против Иосифа и Екатерины в пользу турок.[410] Ради Бога, что это Вы задумали, сир? Что сделал Вам человеколюбивый Иосиф? Чем помешала Вам Екатерина, этот оплот христианства, этот бич Вашего исконного врага — турок?

Неверно и немыслимо считать, что эти державы, соседи Ваши, питают коварные замыслы против Ваших земель, — потому прежде всего, что они вовлечены в войну с турками. От Вас же, сир, в жизни не ждал я того, что Вы способны столь вероломным образом примкнуть к врагам соседей своих, к врагам всего христианства. Фридрих Вильгельм никогда не сделал бы этого, если бы у него мозги не свихнулись. Если же он сделает это, то, поверьте мне, сир, призовет он на свою голову рано или поздно чужих, роковых гостей. Но нет, так миролюбивый Вильгельм не поступит. Ведь с самого начала царствования он показал себя миролюбивым отцом своих подданных, врагом всякого непотребства. В своих эдиктах и церковных распоряжениях он показывает себя почитателем христианской религии.[411]

Но вот сделается он мамелюком[412] и вероломно станет в ряды врагов христианства. Это был бы его прискорбный поступок как прусского короля. Такого можно было бы ожидать от какого-нибудь бесславного французика, но не от природного немецкого монарха. Нет, Вильгельм, я отказываюсь верить в то, что Вы строите подобные планы.

Скорее я поверю, что намерение Ваше состоит в том, чтобы держать в узде беспокойных поляков и быть готовым к любой неожиданности. А что до меня, ничтожной пылинки, то Вы мне вообще не обязаны отчетом. Однако есть более высокая инстанция — уж Вы мне поверьте, Вильгельм, — где потребуют от Вас отчета всенепременнейше. Взоры всех благомыслящих людей Европы обращены к Вам и призовут Вас на свой суд вопреки всяческим мытарям,[413] ловкачам и придворным лизоблюдам, которые приложат все силы к тому, чтобы расцветить неблагородное дело яркими, блестящими красками и нарядить кривду в одежды непреложной правды.

Да и у нас миллионы честных швейцарцев воспылают пламенным гневом, если Вы решитесь, Боже упаси, на этот шаг. Вместе с легионами древних швейцарских воинов, обнажив наши острые мечи, мы стали бы на Вашем пути подобно ангелу пред Валаамовой ослицей[414] и, воодушевленные древним швейцарским мужеством, стояли бы плечом к плечу, не ведая страха ни перед Вашими долговязыми аистами,[415] ни перед жерлами Ваших пушек и огнедышащих драконов.[416]

Итак, задумайтесь, Вильгельм, над тем, что Вы делаете.

В надежде на лучшее остаюсь пожизненно коренным швейцарцем и другом Пруссии.

К КОРОЛЮ ШВЕДСКОМУ [417]

Ваше шведское величество да не прогневается на некоего швейцарца за то, что тот не смог удержаться, чтобы не обратиться к Вам, ибо трон Ваш так прочно огражден придворными каббалистами,[418] что никакой голос разума не достигает его.

Так слушай же, Густав, какие известия из Швеции доходят к нам в Швейцарию. При Вашем вступлении на трон они не находили восторженных слов, достойных Ваших высоких добродетелей и добрых талантов, Вашего человеколюбия, мирных устремлений и высокой мудрости, так что всякому хотелось сделаться шведом, для того чтобы жить в счастии под скипетром второго Соломона,[419] у которого серебро и золото рассыпаны по улицам, словно камешки. Правда, вскоре слухи превратили Вас в католика. Может быть, так оно и есть.[420] Ибо dato слухи не приносят ничего такого, что походило бы на вышеуказанную высокую мудрость.

Густав, какой демон внушил Вам мысль вмешаться в нынешнюю турецкую войну? Какой дьявол подал Вам совет половить рыбку в мутной воде? Отнять обратно у Екатерины потерянные Вами земли![421] Вы решили, что теперь самое время для этого, потому что она выше головы занята войной с турками. «Найдем обоснование и причины, и весь свет посчитает, что шведы правы».

Нет, Густав, это дело не пройдет. Свет догадлив, и провести его не так-то легко. У Ваших манифестов[422] написано на лбу, что все в них ложь и обман. При чем тут Екатерина, если Ваши подданные бунтуют,[423] недовольные Вашим правлением! Вы еще станете утверждать, будто она сама затеяла это возмущение! Нет, шведский король, это неблагородно — у нас сказали бы преподло — нападать на соседа в недоброе для него время, тогда, когда он и так занят борьбой с врагом христианской веры. Но, поверьте мне, русские скоро повернут штыки и против Ваших норманнов,[424] и больше не стать Швеции вовеки такой, какою она была тогда, когда мучила всю Германию, о чем говорят еще и по сей день печальные памятники ее жестокости на берегах Бодензее.[425]

Я советовал бы Вам по-доброму: заключите мир, пока есть еще время, иначе можете получить как следует по шапке, границы Ваши будут урезаны, и Вам основательно нащелкают по носу. Поскольку русские — это ребята, которые шутить не любят. Не мешайте двум империям драться с дикими турками и сидите-ка себе дома.

Что же это вы, земные боги, не можете полюбовно поделить землю и владеть ею с миром! А если уж невозможно прожить без войн, что же это вы, христианские государства, — какими желал бы я считать вас, — не станете как братья плечом к плечу и не прогоните турка за море в его Азию, и все совокупно не установите мир. Так должно быть, по моему скромному разумению.

В надежде на то, что Вы услышите мое предостережение и будете тихо сидеть дома, остаюсь другом всех честных людей.

1790 год

7 февраля

К ТЕНИ ФРИДРИХА II

О, взгляни на нас, великий Фридрих, величайший из королей, рожденных женщиной! Взгляни из подземного мира, из молчаливого царства теней, где ты, король героев, ты и многие тысячи твоих героических сынов вкушаете спокойный сон, взгляни и узри, что совершается на нашем земном шаре. И потом скажи нам, ясновидец, что еще совершится. О, ты, который при жизни своей проницал глубочайшие тайны кабинетов.[426] Ты, который так отчетливо видел будущее и так верно предугадывал события, скажи — что еще будет!

Вся Европа кипит в огне и пламени, содрогается от ужасающих толчков, словно рвутся из-под земли скованные ураганы. Две империи противостоят исконному врагу христианства и одолевают его, они победят его, этого общего врага Европы. Но европейские монархи косо смотрят на них. В их душах бушует ревность. Они охотнее помогли бы туркам, нежели стали бы желать победы своим братьям по вере. Знаю, что ты не был охотником до религиозного рвения, знаю, что однажды и ты искал поддержку у великого султана,[427] но это ведь была крайность, почти жест отчаяния, вынужденная мера, тот самый случай, когда человек готов принять помощь хоть от черта, если только тот не беспомощный простофиля.

Легче легкого было бы европейским державам изгнать этих непримиримых врагов из нашей части света, как хананеев из Ханаана,[428] и Провидение, казалось бы, посылает нам знаки. Но жадные монархи не видят этих знаков, подобно тому как некогда Израиль не внимал предупреждениям своих пророков,[429] и как раз родственники твои — шведский король и твой племянник[430] и наследник — самые закоснелые из них.

Густав создал уже немало препон Екатерине, а твой племянник давно изготовился к бою, обнажив меч, запалив фитиль и взведя курок, как утверждают политические крикуны. Хотя пока еще ничего не происходит. Он стоит посредине, а вся Европа глядит на него в страхе и ждет, что предпримет Вильгельм. Ты, может быть, ударил бы первым.

Равновесие в Европе[431]... о, вы, великие мира сего, как омерзителен ваш предрассудок против равновесия, ведь среди своих подданных вы терпеть его не можете! Наверное только теперь, великий король, в царстве теней понял ты, как несправедливо ставить на карту жизнь миллионов человек, ради того чтобы потворствовать ложным предрассудкам и низменным страстям. <...>

Пусть твой дружественный дух дважды повеет над Вильгельмом, подобно духу Илии над Елисеем,[432] чтобы тот установил мир. Все еще с трудом верится слухам, заверяющим меня, будто Вильгельм — это миролюбивый друг человечества, оплот веры и справедливости. Нет, если все это правда, не станет он мирволить врагам христианства и доставлять огорчения брату своему Иосифу,[433] который не причинил ему никакого зла. Иосиф, уже готовый в путь и подошедший к ладье Харона,[434] не сможет отомстить ему, однако это сделает другой — за то, что они натравили на него чудовищ в рясах и возмутили против него его брюссельских сынов.[435]

Горе северному королю,[436] если он разъярит русского медведя! И Пруссия рано или поздно лишится защиты твоего гения. Низость предательства должна быть наказана. Селим[437] падет или станет просить мира (небеса должны разрушить планы монархов). Тогда помогай им Боже! Их подручные — все жалкие трусы. Французу хватает забот[438] у себя дома. Англичанин — беспощадный бог морей, который, как лев в своем логове,[439] не знает над собою никого и подстерегает добычу, не заботясь о том, из какой части света она происходит, от какого народа — друга или врага. Голландия давно в обиде на Пруссию.[440] Поляк рычит на привязи.[441] Когда-нибудь он непременно разорвет свои узы и вырвется на свободу.

О, великий Фридрих, справедливый государь, взгляни на эту суматоху! Смотри, в какой хаос обратится все это. О, ниспошли своего духа-хранителя, чтобы замкнуть пасть льву междоусобиц! Тебе известно, какие потоки крови пролило уже чудовище, именуемое равновесием. Если твоим прусским героям хочется per vorce[442] доказать свою храбрость, пошли их туда, за испанские горы.[443] Пускай они перевалят эти горы и поведут охоту per vorce* на адские разбойничьи гнезда монастырей и пыточные подвалы инквизиции, измышленные злорадством адских сил. Пускай они набросятся на «Германдат»[444] и заставят ее отпустить своих узников на волю, как пресловутую мадам Бастилию[445] в Париже. Тогда возликуют небеса и возвеселятся ангелы и воспоют славу немецким героям, спасителям человечества.

О, как задрожат, затрепещут они, прячась в свои норы, эти святые пройдохи, палачи в рясах, когда завидят они прусские эскадроны «мертвая голова», усачей в рыже-зеленых мехах,[446] когда загремят связки ключей и услышат они: «Выходите на свет, бедные жертвы адской фурии,[447] укажите нам ваших палачей. Мы отомстим за вас». О, как возрадуются они, бедные узники, несчастные жертвы адской фурии! Руки и ноги станут они лобызать своим спасителям и воспоют осанну.[448]

А вся эта черная банда,[449] эти дьяволы во плоти, которым достало наглости распоряжаться людскою совестью — тем сокровищем, каким Создатель одарил каждого из сынов человеческих, дошедшие до того, чтобы адскими пытками вырывать у бедных узников их самые сокровенные мысли, те мысли, которых, возможно, у них даже и не бывало! О, взгляни, Фридрих, друг человечества! Некоторые из этой черной банды изгнали тебя из Элизия и сослали в Тартар.[450] Разумеется, ты всего лишь посмеешься над этим и даже не удостоишь взглядом эти тонзуры.[451] А там Харон положит предел их власти.

О, ниспошли нам своего доброго гения, чтобы он воодушевил силы, которым дорога терпимость, и объединил бы их общей клятвою стереть с лица земли сие ужасное чудовище (инквизицию). Возвратить людям свободу, которой одарил их Создатель и которой они были лишены самым Подлым образом. Великий Фриц![452] Сохраняя свое величие в царстве теней, ты несомненно знаешь этого стоглавого зверя с миллионами рогов,[453] и тебе известно, какие смертельные зрелища любит он устраивать от века, известно (веришь ли ты в Откровение или нет, но это правда!), что смерть всех пророков исходила только от первосвященников, что это они приговорили величайшего учителя нашего к крестной казни и они же устраивали с тех пор множество кровавых бань, уничтожив бесчисленное множество лучших людей и не постыдившись даже наложить свои кровожадные руки на чело помазанников Божьих.[454]

Ты и сам, великий Фриц, едва спасся от их западни.[455] В той же державе, где угнездилось это змеиное отродье и обрело верховную судебную власть, даже суверенный властитель не осмеливается обнаружить свои веротерпимые взгляды. Даже главе церкви, такому как Ганганели,[456] стоило только высказать более или менее человечные взгляды, как тут же пришлось расплатиться за это жизнью.

Смертельная болезнь Иосифа — настоящая ли она, одному небу ведомо. Каждый может думать что угодно. Одно известно точно — что черная адская банда имеет в запасе достаточно яда, убивающего быстро или медленно, смотря по обстоятельствам, яда, который проникает сквозь самые толстые стены и валы, который не смогут остановить ни печати, ни запоры, ни тысячи стражей. Пройдут еще века, прежде чем кто-нибудь из испанцев отважится обезглавить эту Гидру.[457]

О, взгляни на наш мир, великий Фриц, пошли своего доброго гения в Иосифовы Нидерланды,[458] где эти гусеницы пожирают все ростки здравого смысла! О, пролейся росою, уничтожь этот сброд, эту заразу всего человечества! Услышьте воздыхания людские, о, вы, высшие силы!

ИЗ «ЕЖЕДНЕВНОЙ КНИЖКИ НА 1798 ГОД»

Январь

В книжку эту не будет вписано почти ничего, что не касалось бы моего отечества Тоггенбурга,[459] да разве что еще событий, связанных с нашей Гельвецией.[460]

С самого начала французской революции был я уверен в том, что много еще перемен произойдет в Европе, много событий и достойных удивления происшествий случится, пока счет лет дойдет до 1800. Да и по сей день все жду, что и в Гельвеции, включая и отечество мое Тоггенбург, начнутся важные перемены, что по всему уже видно. Повсеместно видны и слышны политические волнения.

В Аарау давно уже собрались представители всех мест конфедерации и продолжают совещаться об общественном благе республики Гельвеции. Соседняя с нами новосозданная республика делает уже угрожающие жесты в сторону Швейцарии. Представители в Аарау постараются всеми силами предотвратить разрыв с Францией. Но на всякий случай надо держать войска наготове. Что до аристократических правительств,[461] то им придется сперва наладить отношения со своим крестьянством, уступить ему побольше свободы, чтобы оно захотело защищать свою территорию.

При этом из всех кантонов доходят слухи о сильных волнениях. Да и наш Тоггенбург очень пристально следит за всеми этими событиями, чтобы и на свою долю получить немного больше свободы.[462] <...>

В феврале

РЕВОЛЮЦИЯ В ТОГГЕНБУРГЕ

О ней хочется сделать запись прежде всего. Поскольку это такое событие, какого ни я сам, ни предки мои никогда не переживали. Уже начиная со спора жителей Госсау[463] с монастырем Санкт-Галлен некоторые общины Тоггенбурга выражали сильное желание получить больше свободы, а некоторые — даже отделиться полностью. Большая часть общин была, однако, довольна тем, что есть, и хотела бы оставить все по-старому, разве только откупиться от некоторых тягот. Так это оставалось до прошлого месяца, когда наши депутаты возвратились из Шварценбаха не солоно хлебавши,[464] жалуясь на несговорчивость депутатов, представляющих сторону князя-аббата. Между тем пришло обращение к общине Ваттвиль от беспокойных общин с призывом положить начало движению общин за свободу Тоггенбурга и самой добыть для себя то, в чем ей упорно отказывают. Главы нашей общины устроили сход вместе с другими в Л.,[465] где, как было договорено, должны были проходить собрания общин.

В воскресенье, 28-го, о сходе было объявлено в Ваттвиле, а во вторник, 30-го января, он уже состоялся. Собрание было весьма многолюдным, пришло много народа из других общин. Произносились пространные речи, был зачитан призыв и обсуждалось нынешнее положение дел. Приводились примеры того, как повсеместно устанавливаются свобода и равенство, в том числе и на нашей швейцарской земле. Как началось все с Базельского кантона, который провозгласил и письменно закрепил свободу и равенство своих граждан. Как вся франкоязычная часть Бернской земли объявила себя независимой и перешла под защиту французов,[466] как всюду, во всех кантонах, происходят большие волнения, и все одушевлены идеей свободы, зачем же нам оставаться в стороне? И т.д. и т.п.

После этого было предложено всем участникам: пускай не поднимает руку тот, кто не решился твердо, как вольный тоггенбуржец и истинный швейцарец, стать на защиту свободы, жертвуя собою и своим имуществом. Во время всей этой церемонии стояла торжественная тишина, совершенно необычная для таких собраний. И свобода получила явственное большинство голосов. Можно сказать, что ни одна рука не осталась неподнятой, не было сопротивления, не было возражений вслух! Не то чтобы уж в нашей общине Ваттвиль мало имеется людей, что придерживаются другого мнения и хотели бы, чтобы все оставалось, как прежде, полагая, что тоггенбуржцы — это не тот народ, который способен сам управлять собою. Но они мудро предпочли не появляться на собрании общины и умыли руки[467] в знак своей непричастности.

Затем избрали нескольких комитетов,[468] или народных представителей. Зазвучали музыка и веселые песни. Были устроены процессии, и ходили по улицам с плясками и пением песен о свободе. Принесли «дерево свободы» и установили его с музыкой и плясками на той самой площадке, где собиралась община. Оно было украшено «шапкою свободы», флагами и трехцветными лентами.[469]

И по всему краю словно низовой пожар[470] пронесся. В четверг, 1-го, в центре Лихтенштейга под «деревом свободы» прошел такой же сход всей общины с теми же формальностями, церемониями и с тем же успехом в присутствии нашего ландфогта фон Мюллера.[471] Будучи, как он сам сказал, последним ландфоггом в Тоггенбурге, он произнес превосходную прочувствованную прощальную речь, тронувшую до слез почти всякого из нас, и в конце ее он поздравил нас со свободой, если только мы найдем ей достойное применение, чего он пожелал нам самым серьезным образом, призывая нас помнить о мире и единении и убедительно объяснив нам, в чем, собственно, состоит подлинная свобода.

После того он трогательно — с объятиями, поцелуями и слезами — распрощался со старейшинами, а равно и со всеми гражданами и с крестьянством. Не сомневаюсь, что у всех добропорядочных тоггенбуржцев он оставит самую добрую память о себе, и никто из честных граждан не сможет ни в чем упрекнуть этого человека, который так стремился думать и поступать человеколюбиво. Одни лишь те, кто вечно всем недоволен и все охаивает, на кого и ангелы Божьи не угодят, только они распространяют всякие россказни о нем, все переиначивают и перевирают. Но мы-то знаем, что это за птицы.

В воскресенье, т.е. 4-го числа горнунга-месяца,[472] во всех общинах нашего края был созван народ и повсюду единодушно провозглашена свобода. Во всех общинах избрали народных представителей, соблюдая паритет религий.[473] Монастырь Санкт-Галлен было решено оставить в покое и заплатить ему за Тоггенбург сколько требуется.

Итак, первый шаг сделан. Да ниспошлют небеса свое благословение и сохранят мир и согласие на нашей земле. С тех пор народные представители из всех общин нашего края собираются раз или два в неделю в Лихтенштейге в ратуше, для того чтобы держать совет и выносить решения по делам всего края или относительно общего блага народа Тоггенбурга. Собрание состоит приблизительно человек из семидесяти, работы у которых найдется предостаточно, пока не будет изменено государственное законодательство.

25 февраля

РАЗДОР ЗА РАЗДОРОМ

Все это — последствия революции, как я думаю. Таков уж дух времени. Разбудили его франки.[474] Добрался он и до нас, обитателей самых высокогорных долин. Даже демократические кантоны[475] вознамерились pervorce[476] бунтовать. В Аппенцелле партия идет против партии из-за всякой малости. Каждая требует, чтобы власти приняли ее сторону, что невозможно. Тогда партия, которая проиграла, нападает на власти и заставляет их признавать ее правоту. Начинаются потасовки, необузданность и насилие всякого рода, так что решение дела передается какой-нибудь посторонней общине.

По пути в милый мой Санкт-Галлен к моим добрым друзьям[477] услыхал я много разговоров о довольно-таки трагических последствиях выступлений той и другой партии. Так всегда и бывает! Выслушаешь одну партию и подумаешь — она права, а послушаешь потом другую — покажется, что и эта как будто права тоже. Но, как уже сказано, дело, я полагаю, не стоит того, чтобы подымать вокруг него столько шума. Все это одна болтовня или, если угодно, одни перебранки. Некто Пундт[478] был, как я приметил, главным лицом, или заводилой, этих беспорядков. Дело было представлено Совету.[479] Но и Совет, и все, кто его поддержал, подверглись со стороны партии Пундта самым грубым оскорблениям.

На обратном пути я узнал, что в Геризау снова собрался Совет в полном составе. Я видел, как со всех сторон туда движутся целые когорты[480] мужчин и молодых людей, так что я подумал было, что опять началась заваруха. Но из их наивных слов я понял, что дело идет опять о Совете. Мы зададим им жару, — сказал один из встреченных мною, — пускай наводят мир и порядок, а не берут сторону одной какой-нибудь партии и не натравливают людей друг на друга и проч.

Приблизившись к Лихтенштейгу, я повстречал опять целые толпы, которые оттуда выходили, поскольку наши представители также собирались в этот день на совет по поводу наших местных дел. Ну, подумал я, вот и у нас начинается то же самое, что и в Аппенцелле. Всюду видно и слышно, как партии действуют друг против друга, и чего желает одна, то вовсе не годится для другой. Там и сям появляются партии, сильно попахивающие якобинским клубом;[481] если бы это от них зависело, они ввели бы такие свободу и равенство — все монастыри и большие города стерли бы с лица земли. И ведь все это состоятельные люди, которые, как ни кричат о свободе и равенстве, ни к кому не питают дружеских чувств, разве только к тем, в ком они заинтересованы. И при всем том они выдают себя за пламенных друзей отечества. Опора их, богатые крестьяне, в узком своем кругу суть жесточайшие деспоты, которые ни за что не снижают цены за продукты со своих угодий даже для бедняка, ближнего своего, и дерут с него втридорога, как только могут.

За фунт коровьего масла, когда цена на него поднялась до одного гульдена,[482] они просили шестнадцать баценов. Когда же цена упала до десяти баценов, некоторые из них дошли до того, что придерживали масло восемь дней, но и такая прибыль показалась им слишком малой. Благодарение небу! Такого рода людей не так много. Хотелось бы думать, что в нашем краю и повсюду тех людей больше, кто любит порядок и желает справедливых законов, тех, кто ценит правило: «Богу Богово, а кесарю кесарево»![483] Тех людей, которым не по душе разные там партии и всяческие раздоры. Тех, кто по мере своих сил хранит прочные узы дружбы и хотел бы установить везде гармонию и согласие. Жаль только, что люди, чтущие порядок, не везде могут говорить открыто и со всеми делиться своими здравыми и честными убеждениями. Что всегда их могут перекричать те самые заговорщики, и что они, эти честные люди, слишком добросердечны, чтобы силою заткнуть им рот. Скорее уж они тихо отойдут в сторону, сохраняя мир и согласие для самих себя.

Впрочем, терпение! В конце-то концов еще посмотрим, какие плоды принесет древо мира и согласия и наоборот — каковы будут скверные последствия раздоров и несогласия. Беда учит уму-разуму, и пример соседних и отдаленных народов станет уроком, который поможет убрать с дороги все камни преткновения,[484] вызывающие раздор, и взяться по-братски за устроение общего блага, работая плечом к плечу.

28 февраля

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Только что соседи мои возвратились с внеочередного собрания жителей Аппенцелля в Тейфене.[485] Они рассказывают, что сход был как раз довольно бурным, и пара сотен физиономий была разбита в кровь. Но говорят, что никому это не стоило жизни, или во всяком случае будет стоить жизни немногим. Партия Пундта хотела силой помочь этому Пундту залезть на подмостки, чтобы выступить перед народом, чего противоположная партия никак не могла допустить. Из-за этого завязалась потасовка, во время которой приверженцам Пундта, которые оказались в заметном меньшинстве, пришлось дать деру, причем многие из них получили ранения. Как бы то ни было, они не хотят оставить этого дела так, несмотря на то что Пундт объявлен лишенным всех прав и подлежащим высылке из нашего края. В этой заварухе досталось, говорят, и иностранцам,[486] которые прибыли как гости собрания, — вот достойные плоды крайностей свободы и независимости.

Для нас в Тоггенбурге помешательство на почве свободы вполне извинительно, потому что полная свобода нам еще совершенно в новинку, так что от нее, как от молодого вина, люди ходят навеселе, раскачиваясь и толкаясь, и поначалу никак не могут друг друга понять. Терпение! Со временем все уладится.

Теперь число народных представителей увеличили до ста двадцати; они регулярно собираются, чтобы обсуждать дела края и принимать меры для скорейшей выработки надлежащей формы правления. Лишь некоторые общины верхней части долины, состоящие целиком из католиков,[487] проводят собственные собрания и своих делегатов не посылают вовсе или посылают лишь изредка на общие конференции, и по всему выходит, что они хотят отделиться и установить у себя самостоятельное правление. Имеются ли у них на то веские причины или это происходит только из политического или религиозного фанатизма — судить не могу. Знаю только, что до сих пор они ни разу не приняли серьезного участия в общем деле, как их ни уговаривали по-дружески, как ни упрашивали по-хорошему, пока, наконец, реформаты не заявили напрямик, что им такое двурушничество надоело и что они станут далее действовать одни и создадут в крае единую реформатскую общину, а если имеются католические общины, которым не хотелось бы от нас отделяться или они колеблются, то их не принимать в союз, несмотря ни на что, пока не произойдет полного объединения всех общин края. Католикам дано еще несколько дней на размышление, а понимающие и умные люди с обеих сторон работают над тем, чтобы все-таки добиться объединения, пока есть хоть малая на него надежда. Надеюсь и я, что обе стороны постепенно увидят, к каким тяжким последствиям может привести это неразумное разделение, даже если принять во внимание только взаимное озлобление и отчуждение людей. Ибо до сих пор обе религиозные части жили между собой в мире и братстве, и общение между ними было вполне дружественным. А разъединение породит одну только неугасимую взаимную злость.

В марте, 5-го

На 15-е число сего месяца назначено, наконец, собрание общины, хотя и только реформатской. Но люди говорят с большой уверенностью, что и католики примут в нем участие. Время покажет.

Между тем всюду в общинах проводятся воинские упражнения и обучение, как обращаться с оружием, чтобы в случае необходимости быть в состоянии помочь в защите швейцарских границ. Уже ходят тревожные слухи о том, что французы в разных местах вторглись в Швейцарию и что, хотя кое-где они были отбиты, даже и с кровью, в иных местах, таких как Фрейбург и Золотурн, они пересилили.[488] Как дальше пойдут дела — остается ждать.

Эти события вызывают повсюду и здесь у нас различные отклики. У некоторых, особенно у прекрасного пола, испуг, страх и ужас, потому что пугливые люди представляют себе опасность ужаснее, нежели она есть на самом деле. Другие же приходят в гнев и ярость по поводу таких бессовестных соседей. И правда — это может возмутить всякого честного швейцарца, если он видит, что его отечество Гельвеция подвергается таким несправедливым образом и без всяких оснований нападению каких-то бессовестных разбойничьих банд. Даже те, кто с начала этой войны держал обычно сторону французов, заговорили теперь по-иному, т. е. те из них, кто не утратил еще любви к отечеству и отдают дань разуму, говорят: «Нет, такого я от французов не ожидал, что они станут питать к нам враждебные чувства».

Но даже стыдно говорить, что все еще встречаются среди нас люди, которые с ликованием смотрят, как эти разбойничьи орды наводняют нашу швейцарскую землю, безжалостно разрушают наши столицы и монастыри. Нет, эти люди не заслуживают имени швейцарца, это — кровожадные якобинцы, которые желали бы разделаться со всяким порядком и общественным согласием, лишь бы им самим сделаться Гансами во главе стола.[489] Но, как я уже говорил, известно, что это за птицы. Люди, что не имеют друзей, сверхэгоисты, которым лишь бы все прибрать к рукам, у которых голодающий ближний не допросится куска хлеба, — и каждый такой называет себя патриотом и другом отечества! Я не считаю так и думаю, что мое мнение разделяют многие, пускай даже некоторые неразумные славословят их — как раз за то, что крик свой о свободе и равенстве они сопровождают дружескими ухмылками.

Золотурн, говорят, был сдан из-за предательства командовавшего генерала. Оттуда французы двинулись через Фраубрунн[490] к Берну, и только что пришло известие, что город перед ними капитулировал.[491] От Фраубрунна они, как рассказывают, продвигались к Берну все время с боями и побили у бернцев много народа, захватив их знамена и тяжелые пушки. Вот и сердце нашей конфедерации уже в руках у франков.

11 марта

Следствием всех этих событий стали потрясения и движения в душах здесь и повсеместно в нашей Гельвеции. Правду сказать, движения самого разного свойства. Среди больших людей — зачастую смятение, страх и ужас, среди всех прочих — озлобление, и не столько против франков, которые вознамерились покорить половину нашей части света, сколько против изрядного количества бессовестных жителей конфедерации, которых по всем углам, по всем кантонам и краям наберется целая орда и которые подобно паршивым овцам заражают и отравляют многих из тех, кто еще здоров. Имеются также и пламенные друзья французов, или, если угодно, якобинцы, для которых, что ни вытворяют французы, уже хорошо, даже если те все ставят с ног на голову. Уж эти-то ликуют и радуются сверх меры тому, что нам оказана великая честь — нас посетила сия столь благородная, столь храбрая и великодушная нация, которая и руки-то налагает на большие города и монастыри со всем приличием, как у нее принято, всего лишь для того, чтобы взять из этих переполненных ульев лишний медок, а между делом оприходовать также и упитанного тельца, кабанчика и овечку у трудолюбивого поселянина.

В общем, понятно. Эти лжепатриоты одобряют все, что ни сотворят французы, и, наверное, едва ли будут против, когда у тех руки и до них самих дойдут. Вот уже эти гости — у нас в стране и даже в самом сердце Гельвеции и беспрепятственно маршируют от города к городу. Какие порядки они там заведут — покажет одно только время.

Везде, где ни собираются люди, по всем трактирам только и разговоров об этих событиях; болтают и чешут языками так, что слушать тошно. И каждый считает, что ему все известно лучше, чем другим, и каждый умник убежден, будто может верно предсказать, что будет. На самом же деле ни один не знает больше другого, и всем приходится только гадать, потому что из Берна и его окрестностей никаких достоверных известий еще не было.

Только что прошел здесь военный отряд из Санкт-Галлена[492] и расположился в Лихтенштейге на ночлег. Затем они намерены отступить обратно восвояси и рассказывают кое-что из того, что происходило в Золотурне и Берне и на тамошних границах. Есть и шутники, которые в ответ на расспросы любопытствующих способны наврать с три короба, и все это тотчас же принимается всеми за чистую монету. Но если судить по всем этим россказням, а также по действиям военного отряда, который собирается в обратный путь, то положение выглядит не столь опасным, или же просто хотят позволить французам делать все, что угодно, и готовы во всем подчиниться их воле.

ЦИТАТЫ ИЗ «ИСТОРИИ ЖИЗНИ» У. БРЕКЕРА В «МОСКОВСКОМ ЖУРНАЛЕ» H. М. КАРАМЗИНА

(1791. Часть II. Книжка 1)

Из главы II:

«Мне сказывали, что я немного раненько на сей свет явился. За это надобно было отвечать моим родителям. Впрочем, может быть, что я еще и в брюхе матери моей стремился к дневному свету — и сие стремление ко свету и поныне никогда меня не покидает» (с. 87).[493]

Из главы XX:

«Я молился, говорит Б*, ломал руки, смотрел на небо, и слезы катились по лицу моему <...>. Иногда я опять становился весел, пел и прыгал по горам, как резвая, беспечная серна. Тогда думал я: Неужели мне должно все оставить, все бросить, даже до самых деревянных коров, мною самим вырезанных? Неужели в самом деле требует того Господь Бог? Неужели это надобно для спасения души моей?» (с. 88).

Из главы LXXIX:

«Точно такая половина, говорит наш Б., а не иная какая могла обуздать склонность мою к излишествам всякого рода. Точно такой женщине надлежало в натуре показать мне, как смешно и дурно давать волю движениям досады и сердца, подобно как лакедемонские рабы примером показывали детям господ своих гнусность пьянства;[494] и таким образом надлежало у меня одному нечистому духу изгнать другова. Точно такой воплощенной скупости должно было сойтись с моею щедростью и небережливостию, мне на пользу, а ей в наказание. Точно такому строгому моральному критику надлежало примечать все шаги мои и ежедневно браниться со мною, чтобы заставить меня быть осторожным: и точно такими черными красками надлежало описывать мне мои слабости, которые без того почитал бы я, естьли не белыми, то по крайней мере только сероватыми. Мне нужен был точно такой лекарь, которой бы не только открывал все болезни мои, но еще и увеличивал их и давал мне самые горькие пилюли. Это научило меня прибегать к тому врачу, которой помогает надолго <...>.

Наконец, жене моей надлежало быть точно такой богомолке, которая среди самой молитвы могла бы браниться ужаснейшим образом, чтобы научить меня молиться и отнять у меня всю склонность к суесвятству <...>. Как сказано, в ней очень много таких добрых свойств, каких я не имею <...>. Она так тверда в своих правилах — или предрассуждениях, естьли угодно — что никакой D.J.,[495] никакой Лафатер, никакой Циммерман не может заставить ее думать иначе. Напротив того, я так слаб, что мысли мои всегда колеблются, как осиновый лист. Ее понятия — естьли только можно их так назвать, — о Боге, о мире и о всех вещах в мире кажутся ей всегда лучшими и неопровергаемыми. Ни добром, ни злом, никаким мучением не принудить ее переменить их. Напротив того, я всегда сомневаюсь, справедливы ли мои понятия. В любви и верности своей ко мне она также гораздо меня лучше. Временным и вечным благом моим занимается она так же, как своим; она за волосы притащила бы меня на небо или пригнала бы туда палкою, отчасти и во-первых для собственного моего блага, а потом и для того, чтобы иметь удовольствие быть моею благодетельницею и чтобы — вечно бранить меня. Но оставим шутки. Искренняя молитва ее к Богу, конечно, такова: Господи! дай нам с мужем сойтись на небеси, чтобы вечно быть друг с другом вместе! Напротив того, я в иной дурной час, может быть, так молился: Милосердный Отец! в дому твоем многи обители суть: так у тебя есть, верно, и для меня тихонькой уголок. Дай и жене моей хорошенькой [уголок], только подалее от меня <...>.

Повторю еще, что жена моя гораздо лучше меня и хочет всегда делать добро, хотя добро ее иной и худом назовет. Так, наприм<ер>, нельзя было разуверить ее, чтобы ей не должно было по совести кричать мне по ночам в уши, что она — молится и чтобы я мог бы вместе с нею молиться. И хоть сто раз говори ей, что в крике нет никакого добра, она все кричит. И в этом, кажется, виновата излишняя нежность слуха моего. Одним словом, всегда и везде должен я говорить и признаваться, что жена моя гораздо меня лучше (с. 91—95).

ПРИЛОЖЕНИЯ

Р. Ю. Данилевский

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ТОГГЕНБУРГА

(Ульрих Брекер)

«...я — простодушный профан и записываю лишь свои мысли».

У Брекер. Разговор в царстве мертвых (1788)

Весной 1791 г. в «Московском журнале» Николая Михайловича Карамзина появилась пространная рецензия на швейцарскую книгу, вышедшую в Цюрихе чуть более года назад. В русском тексте, передававшем довольно точно смысл отзыва об этой книге во влиятельном берлинском журнале Ф. Николаи «Всеобщая немецкая библиотека», книга именовалась «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга».[496] Немецкая рецензия была подписана криптонимом Tm., но отражала взгляды издателя — крупного деятеля берлинского Просвещения, соратника покойного Г. Э. Лессинга. А русский перевод, по-видимому, принадлежал перу Карамзина, который лишь незадолго до этого побывал в Швейцарии и сохранил острый интерес к стране, как он выражался, «счастливых швейцаров».

Название этого анонимного сочинения ставило его в ряд популярных в XVIII в. подлинных и фиктивных жизнеописаний и путевых записок, создаваемых вслед романам XVII в. о бродягах-пикаро, «Немецкому Симплицию Симплициссимусу» (1668) Г. Я. К. Гриммельсгаузена, английским «Робинзону Крузо» (1719) Д. Дефо, «Путешествиям Лемюэля Гулливера» (1724—1726) Дж. Свифта, «Сентиментальному путешествию по Франции и Италии» (1768) Л. Стерна и пронизанным новомодной чувствительностью автобиографическим «признаниям» вроде многотомной «Истории жизни» (1777—1789) И. Г. Юнга-Штиллинга и, разумеется, знаменитой «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо, опубликованной в 1782 — 1789 гг.

Имелась и еще одна веская причина, по которой читатели могли обратить внимание на писания какого-то «бедного человека» из швейцарского «медвежьего угла» — малоизвестной Тоггенбургской, или Токкенбургской, долины в северо-восточных Альпах. Автор рекомендовал себя бедным крестьянином, сообщал, что в юности был пастухом, а такой литературной фигуре в европейской культуре сентиментализма был обеспечен «пасторальный» статус и даже гарантирован определенный читательский интерес. Это был образ «поселянина», близкого к Природе, руссоистского «естественного человека», носителя нравственных принципов, еще не поврежденных городской цивилизацией. Кроме того, это был швейцарец, воспетый в поэме А. Галлера «Альпы» (1729), знакомый по «Идиллиям» (1756—1772) С. Геснера и почти соотечественник женевца Руссо, а значит, автор честный и чистосердечный, да к тому же еще и житель страны древнего народоправства, т.е. человек лично независимый. От такого автора ждали не построенного по всем правилам риторики искусного слога и не ученых рассуждений книжника эпохи барокко и классицизма, а непосредственности, чувствительной искренности, «неукрашенной натуры» в изображении жизни и человека. Надо сказать, что «бедный человек» (скрывший тогда свое имя под литерой Б.) в общем оправдал эти ожидания.

«Сия книга, конечно, интереснее всех вновь вышедших романов, — говорилось в упомянутом журнальном отзыве. — По крайней мере рецензент не мог расстаться с нею, не дочитав ее до конца; столь привлекательны были для него сцены из неукрашенной натуры и хозяйственной жизни, изображенные с прелестною простотою, истинным остроумием, с оригинальною замысловатостию, с разительною истиною и равно занимательные для ума и сердца!»[497]

Отмечалась не только искренность и правдивость автора, который умеет показать и «пробуждение разума» в крестьянском подростке, и первую любовь («...многие ли из наших немецких сочинителей романов могли бы описать ее такими истинными и живыми красками?»[498]), и оценить иронически свои семейные отношения. Этот автор, по мнению рецензента, довольно искусен в слоге: «В описаниях удовольствий и трудов пастушеской жизни найдет читатель трогательные и между прочим живописные черты, показывающие способность к дескриптивной, или описывательной (неологизм Карамзина. — Р. Д.) поэзии».[499] Более того, «бедный человек» поставлен на один уровень с Ж.-Ж. Руссо и вместе с тем противопоставлен модному писателю. «Его „Признания”, — замечает рецензент по поводу исповедальной направленности новой книги, — писаны совсем не таким тоном, как „Признания” славного женевца (т.е. «Исповедь» Руссо. — Р. Д.)». И заключает: «Теперь суди, читатель, женевца с токкенбуржцем, и кто <...> не только языком говорит, а чувствует и в сердце, тот возьми книгу и прочти ее из конца в конец!»[500]

Для русского читателя этот совет звучал несколько абстрактно, так как, для того чтобы последовать ему, надо было владеть немецким языком. Исключая отрывки, переведенные Карамзиным из берлинской рецензии, книга «бедного человека» так и не была переведена в России, и о ней забыли — как, впрочем, и в Германии, и даже на его родине — более чем на пятьдесят лет, а в сущности — на целый век.

Долгое время создатель «Истории жизни и подлинных похождений бедного человека из Токкенбурга» (как мы переводим теперь заглавие его книги) казался лишь примером искреннего, но наивного самоучки, который попробовал свои скромные силы в литературе Просвещения и сошел вместе с нею с исторической сцены. Даже в первой историко-литературной работе о нем — брошюре Якоба Бехтольда «Бедный человек из Тоггенбурга» (1882)[501] он оценивался только как «крестьянский писатель», представляющий швейцарскую словесность именно этого краеведческого рода.

Имя «бедного человека», которое не составляло, конечно, тайны для его друзей и близких, было раскрыто в печати лишь в начале XIX в.[502] Это был Ульрих Брекер (22 декабря 1735—9 или 10 сентября 1798). Тогда, в этом запоздалом некрологе, издатель сочинений писателя, лично его знавший цюрихский литератор и общественный деятель Иоганн Генрих Фюссли (1744—1832) писал о покойном также в несколько покровительственном тоне: «Этот — что не столько огорчало его самого, сколько друзей его — в самом серьезном смысле бедный человек (Ульрих Брекер из Гштейга под Лихтенштегом)[503] был неограненным алмазом, который, подобно тем, кто покоится на сельском кладбище Грея,[504] укрыт теперь хладным холмом надгробным. Имей он немного больше культуры, он стал бы превосходным писателем, а не имей ее вовсе, разбогател бы — мы не сомневаемся — на несколько сотен гульденов. Он смеялся — но отнюдь не над всем подряд; над священными предметами — никогда; охотнее всего — над святошами. Ничто человеческое не было ему чуждо; он был достаточно умен, чтобы понимать, что есть бесчеловечность, но тем сильнее в душе ненавидел ее. На дела сугубо политические взирал он с полной отрешенностью».[505]

Эту характеристику можно теперь уже, два века спустя, значительно подправить — относительно культуры Брекера, степени его дарования, а также в том, что касается его мнимой аполитичности.

Дрейшлатт в начале мая 1985 г.

Появление будущего писателя на свет в семье бедного швейцарского крестьянина Иоганнеса Брекера привело его в мир, где ему были уготованы прежде всего два условия — одно неблагоприятное, а другое удачное для него. Первое заключалось в том, что этот человек родился не только в бедности, но и в бедной, мало развитой экономически части страны — в ее северо-восточном углу, в бывшем средневековом графстве Тоггенбурге (Токкенбурге), земли которого перешли к тому времени в феодальное владение богатого монастыря Санкт-Галлена, т.е. в руки фактического правителя кантона, настоятеля монастыря, князя-аббата, соединяющего в своем лице церковную и светскую власть. Не было уже крепостничества, кантон имел выборное самоуправление и добился равенства реформатской и католической конфессий, но в общем правовая ситуация была еще близка к средневековой. Косная власть, бедность и теснота крестьянских угодий, религиозный фанатизм, в котором реформаты мало в чем уступали католикам, суеверия и невежество заранее обрекали всякий живой и пытливый ум либо на прозябание, либо на трудную нравственную борьбу. Положительным же условием, которое встретило Брекера на этой земле, было то, что он родился, как он потом говорил, «свободным швейцарцем», в стране, где раньше всего в Европе, с XIII—XIV вв., сформировались демократические традиции народного самоуправления (зачастую они оставались лишь идеалом, но никогда не забывались) и где даже бедный и нищий ремесленник или пастух осознавал или подсознательно ощущал себя личностью, чувствовал ответственность за дела общины. В условиях малолюдности, горного бездорожья и хуторского хозяйства человек мог полагаться только на самого себя и на своих близких. Люди умели ценить себя. В швейцарских крестьянах давно уже не было ничего рабского. Но единственными их светочами просвещения все еще оставались скромный пастор в ближайшей деревушке, подчас не очень образованный школьный учитель и, разумеется, Библия.

Маленький Ули увидел себя среди суровой и опасной, хотя и очень красивой, альпийской природы, где приходилось трудиться в поте лица от света дотемна, чтобы выжить. Мир за горными перевалами или за бурным ручьем был как другая планета. Подробности жизни Ули Брекера, получившего деревенское прозвище «Небис-Ули» (т.е. Ули из общины Небиса, или Непписа, к которой издавна принадлежали Брекеры), его детства, юности и зрелых лет, до его пятидесятивосьмилетнего возраста читатели узнают из его главного автобиографического произведения — «Истории жизни и подлинных похождений бедного человека из Токкенбурга» (создавалась с 1781 по 1788 г.). Особенно яркое впечатление производят главы, посвященные детским и молодым годам писателя (гл. I—XXXV), и, конечно, история его солдатчины — его «похождений», как он, пародируя заглавия романов своего времени, иронически именует свои невольные приключения в Пруссии Фридриха II и на полях Семилетней войны (гл. XXXVI—LVIII). О последнем периоде его жизни, оставшемся за пределами автобиографии, будет кратко рассказано ниже.

Первых читателей Брекера удивляло то, что необразованный крестьянин, бедняк и почти самоучка способен так увлекательно и трогательно рассказывать не только о своих странствиях, но даже о своей повседневной жизни и при этом благочестиво назидать душу. Вот что значит не испорченный цивилизацией «естественный человек»!

Швейцарский эстетик и литератор Иоганн Антон Зульцер (1752—1828) посвятил Брекеру в 1792 г. тяжеловесные, но прочувствованные стихи:

К тебе душа стремится в час безмолвья,

О, бедный человек! Тебя обрел я.

Какая радость сердце наполняет,

Когда стопа твоя в мой дом ступает.

Что мне князья, пускай себе уходят,

Пред домом бродят.

Мой дорогой, да об руку с тобою,

Я даже взглядом их не удостою!

Пускай себе ученые педанты

Листают фолианты!

Ах, бедный человек, оставь их, право.

На что тебе величье их и слава...

Лишь добродетель — истинное злато,

Ума и сердца нашего отрада.[506]

И это говорится о человеке, для которого не только добродетель, но и книги служили величайшей отрадой, поскольку в них искал он истину.

В Брекере упорно хотели видеть только диковинку, пишущего человека «из народа». В эпоху руссоизма и позже сложилась даже мода на литераторов-самоучек. Современником Брекера был сообразительный крестьянин из-под Цюриха Якоб Гуйер по прозвищу Клейнйогг (Якоб-малый). Его сентенции опубликовал цюрихский врач Ганс Каспар Гирцель (1725—1803),[507] с которым Брекер был знаком. Об этом «крестьянском философе» немало писали, его имя упоминал Карамзин в 1794 г.[508] Стремление «мужиков» к культуре умиляло. Даже один из лучших швейцарских исследователей творчества Брекера в XX в. Самуэль Вёлльми, ставит нравственно-личностное начало все же выше литературных достоинств наследия писателя. Очерк жизни Брекера он заключает следующими словами: «То, что, оставаясь в самом нижнем общественном слое, придавленный страшной нуждой и постоянно мучимый внешними препятствиями, он всю жизнь жаждал подлинного совершенствования сердца и ума и, пережив немало разочарований, вновь и вновь повторял свое „и все же” — вот самое сильное впечатление, какое оставляет этот удивительный, внешне неприметный человек».[509]

Признавая, в общем, справедливость такой характеристики, мы можем теперь, однако, откорректировать ее и попытаемся увидеть Брекера в более широкой исторической перспективе. Представляется, что Брекер как человек и писатель все-таки приметная фигура в немецко-швейцарской культуре XVIII в.

О чем думали и писали в Европе, когда Брекер всерьез взялся за перо, т.е. приблизительно на рубеже 1770-х и 1780-х гг.?

Век Просвещения, или «век философии», как говорили французы, охваченный верой в силу Разума и воспринимавший даже Бога в системе логических доказательств Декарта и Лейбница, этот век только что миновал свой апогей. Во Франции закончилась работа над «Энциклопедией» (1751—1772), еще жив Д. Дидро, но уже умерли Вольтер (1694—1778) и Ж.-Ж. Руссо (1712—1778), «Исповедь» которого пока еще не напечатана. В Германии уже нет в живых Иоганна Кристофа Готшеда (1700—1768), создателя немецкого классицизма и одного из первых просветителей, но уже и жизнь Готхольда Эфраима Лессинга (1729—1781), олицетворяющего собой следующий за готшедовским высший этап немецкого Просвещения, близится к своему закату. Еще творит Фридрих Готлиб Клопшток (1724—1803), поэт-экспериментатор и чувствительный лирик, и в расцвете многосторонний и изящный литературный талант Кристофа Мартина Виланда (1733—1813). Но их уже теснит новое поколение, объявившее «бурю и натиск» естественных чувств и требующее уважения к человеку независимо от его сословной принадлежности. Иоганн Вольфганг Гете (1749—1832) пишет в духе Шекспира национальную драму «Гёц фон Берлихинген с железной рукой» (1773) и знаменитый эпатировавший публику роман о самоубийце Вертере (1774). Молодой Фридрих Шиллер (1759—1805) создает свою первую драму «Разбойники» (1781) почти одновременно с началом работы Брекера над «Историей жизни».

В швейцарской словесности складывается особая ситуация. Там, как может показаться, новаторство немцев и французов воспринимается с трудом. Брекер знает о Руссо немногое и пишет его имя так, как слышит, — «Розау». Только что умирает бернский ученый и поэт Альбрехт фон Галлер (1708—1777), один из зачинателей швейцарского Просвещения. Но в то же время по всей Европе читают Саломона Геснера (1730—1788), цюрихского гравера, издателя и поэта, открывшего возможности ритмической прозы и заново создавшего жанр идиллии, открывающий путь в литературу крестьянской тематике. Популярен типичный швейцарский просветитель врач Иоганн Генрих Циммерман (1728—1795), корреспондент Екатерины II и других европейских монархов, соединяющий в своих книгах морализацию и публицистику, тонкости психологии и швейцарский патриотизм («О национальной гордости», 1758). В Цюрихе работает пастор, самоотверженный альтруист и экзальтированный писатель, также завоевавший уже европейскую известность Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801), друг Гете и создатель четырехтомных «Физиогномических фрагментов» (1775—1778). С помощью портретов и их истолкований, помещенных там, доказывается возможность определять характер человека по его внешности. Экспериментальная «физиогномика» встречает скептическое к себе отношение, но совершенно явственно стимулирует развитие психологизма в искусстве. Следы интереса к ней заметны у русских писателей вплоть до Л. Толстого. Так что швейцарская культура XVIII в. некоторыми своими сторонами словно бы отстает от бурных темпов культурного развития соседних стран, тогда как в других отношениях опережает и даже ведет соседей.

Упоминавшийся выше И. Г. Зульцер еще удивляется интересу к темной национальной старине. Однако именно из Швейцарии, и очень рано, исходит мысль о благотворности для национального искусства обращения к его древним корням. Еще в начале столетия, в 1720-х гг., литераторы и журналисты первого просветительского поколения цюрихцы Иоганн Якоб Бодмер (1698—1783) и Иоганн Якоб Брейтингер (1701—1776) в своем журнале «Беседы живописцев» обратили внимание соотечественников на красоту альпийской природы и на духовную ценность родной старины. Этот всплеск национального самосознания стал новым словом не только для швейцарцев, но и для их немецкоязычных соседей — швабов, саксонцев, австрийцев. В 1760 г. Геснер, Циммерман и Гирцель составляют устав Гельветического общества, призванного укреплять культурное единство страны. В этом же духе работают бернский предшественник Руссо Беат Людвиг фон Муральт, базельский публицист Исаак Изелин и др. Не остаются в стороне и франкоязычные кантоны. Еще в 1734 г. невшательский журнал «Швейцарский Меркурий» объявил конкурс на создание истории Швейцарии. Именно в Швейцарии (в монастыре Санкт-Галлене) был найден и впервые издан Бодмером в 1757 г. вариант германского национального эпоса — «Песни о Нибелунгах» (XIII в.). И Лессинг, и Гете своими эстетическими воззрениями в определенной степени обязаны Бодмеру и Брейтингеру.

В «Беседах живописцев» были высказаны и другие новаторские идеи. Так, издатели впервые обратили внимание на человеческую личность как на основной объект литературы. Писателя должны в первую очередь интересовать люди, — утверждали они, — «их страсти, причуды, пороки, заблуждения, добродетели, знания, глупости, их горе, их блаженство, их жизнь и смерть, их отношения к другим существам, в конце концов все, что человечно и касается человека...»[510] Мы не знаем, читал ли Брекер этот цюрихский журнал, но, если судить по его дневнику, имена Бодмера и Брейтингера не были для него пустым звуком.[511] Осенью 1782 г. он записывает в дневник страстное обращение «К человеку»: «Да, к тебе, человече, к тебе устремляются мои мысли — как хочется поговорить с тобою — с тобою как раз теперь, душа живая, человеческая, — поговорить с тобою так, словно бы ты только один и есть — брат мой — я да ты, оба мы люди».[512] Конечно, это дневник, а не литературное произведение, и очень явственно сквозит в этих словах личное тоскливое чувство одиночества. Но Брекер не проводил четкой грани между дневниковыми записями и литературным творчеством, и эта тоска по понимающему собеседнику может со всеми основаниями восприниматься нами как брекеровская концепция человека — автора, литературного героя и читателя. Писатель «из народа» одним из первых в Швейцарии воспринимает человека в полном соответствии с идеями нового литературного направления, которое принято называть сентиментализмом, но вернее было бы рассматривать как «сентиментальный гуманизм».

Брекер смотрел на свое писательство — «писанину», как он выражался, — со смешанным чувством гордости и самоиронии. В глубине души он горько переживал свою социальную оторванность от «образованного» общества. Но в заключение своей «Истории жизни» он пишет: «Итак, ступай же в широкий мир, моя книжечка! И поведай о моей простоватости многим смертным ради их исправления <...>. Те <...> кто станет хохотать надо мною во все горло, будут все равно благодарны нам за тот род веселья, который мы им доставили. Тем же <...> кои хоть и сунут нос в нашу невнятицу, но быстро отшвырнут ее, скажи лишь: „Вы правы — бывает, что и от чтения воротит!”»

Страдания от насмешек жены и соседей оставили свою тень на страницах сатирических диалогов Брекера, например в диалоге «Петер и Пауль» (1788). «Слыханное ли дело, — говорит там один из спорщиков, — чтобы в Тоггенбурге кто-нибудь когда-нибудь заработал что-нибудь писаниной, кроме канцелярского писаря да разве что еще, может быть, школьного учителя...» Общественный статус писателя в Швейцарии и вообще в Европе еще не определился. Люди умственного труда, если они не принадлежали к богатым и знатным семействам, были вынуждены искать службу — в учебных заведениях, библиотеках, в государственных канцеляриях. Брекеру намного труднее утвердиться в литературе: он крестьянин, «мужик», мелкий торговец, занимающийся литературой чаще всего по ночам при свете подслеповатой лампы (а масло стоит дорого!).

Тем не менее со временем, особенно после издания «Истории жизни», благожелательно встреченной читателями и даже берлинской критикой, после признания его литературных заслуг в Моральном обществе Лихтенштейга (он был принят в это просветительское объединение ученых и пасторов в 1776 г. после победы на конкурсе сочинений по швейцарской экономике), Брекер, можно сказать, поднял голову. Опасаясь впасть в гордыню, он все же отдает себе отчет в значимости своего литературного труда. «Что сделано, то сделано», — записывает он в 1795 г. Несколько раньше он сетовал на то, что отсутствие навыка скорописи сковывает его мысль: «...пусть моя торба и дурацкая — я дал бы за нее полдюжины талеров, если бы только умел я писать так ловко и быстро, как тот или иной ученый господчик, что в один миг может заполнить чирканьем четвертку листа — о, если бы рука моя поспевала за моею мыслью!» (1790). И в другом месте: «...я знаю, кто я, знаю также более или менее хорошо, чего стоят мои сочинения, — право же, я их не навязывал публике — скорее уж почтенные и ученые господа вынудили меня сделать это» (1795).[513]

Брекер, богобоязненный и к себе строгий, не уставал смирять свою гордыню, подчеркивая собственную деревенскую простоватость и необразованность. Действительно, язык его произведений (не говоря уже об орфографии и синтаксисе) отстоял весьма далеко от немецкой литературной нормы, которая сама только еще вырабатывалась под пером Готшеда, Лессинга и Гете. В Швейцарии даже ученые мужи не могли избавиться от диалектной лексики своего отечества. Это помогло, кстати, не потерять народный колорит и индивидуальные интонации брекеровского слога при правке его швейцарскими издателями. Но в русском переводе нелегко сохранить словесный аромат, непосредственность и ритм речи Брекера, — то льющейся свободно, то замедляющейся в повторениях и попытках писать «по-ученому» и потом снова вырывающейся на простор подобно альпийскому ручью. Еще вольнее стиль дневниковых записей, вроде этого монолога, обращенного к отсутствующему приятелю: «Ай, вот — господин мой судья — нынче почтенная масленица — а я засел прочно дома. — Я и повар, и подавальщик — и то, что называется хозяин, — и хозяйка, и работник, и поденщица — все это я, тихий, тощий и одинокий, — как какой-нибудь старый дед — а ты не удостаиваешь веселых парней нынче ни словом — да и меня съешь за то, что не могу я быть точным минута в минуту, словно монастырские часы».[514]

При переводе подобных текстов исчезают колоритные гельветизмы, живые фразеологические обороты. В лучшем случае удается иногда подобрать русскую пословицу, похожую по смыслу на ту, что употреблена в подлиннике. Например, «aus einem Sack in den andern schleufen» — что значит приблизительно: «жить из кулька в рогожку», т.е. бедно. Мы просим читателя поверить нам на слово, что стиль Брекера в оригинале — это именно оригинальный стиль, близкий к разговорной речи, не знающий риторических канонов и условностей классицизма. Причем эта простота и легкость достигается не стилистической шлифовкой каждого слова, как это делали, например, такие мастера-стилисты, как С. Геснер или К. М. Виланд, а естественно, «по вдохновению». Брекер не знал черновиков, он писал сразу окончательно и начисто, проговаривая, вероятно, текст сначала в уме. В этом есть и наивность, и несомненно проявление большого литературного импровизационного дара. Можно предположить, что писатель был превосходным устным рассказчиком. Эта способность Брекера полностью отвечала тенденциям сентиментализма и «бури и натиска» писать естественным языком, как «сердце говорит».

Возвращаясь к дневнику Брекера, отметим, что это не были только повременные записи и метеорологические наблюдения, но и размышления, стихи, путевые очерки, копии писем или фиктивные послания-монологи. Литературные произведения — «Рассудительный крестьянский разговор о чтении книг и о церковном богослужении» (1777), сатирическая пьеса «Ночь суда, или Что вам угодно» (1780), «Разговор в царстве мертвых» (1788), опыт романа о похождениях местного Казановы под названием «Яус — рыцарь любви» (1789—1793) и т. п. возникали именно в составе дневника и как бы «отпочковывались» от него, сохраняя при этом его исповедальность и сиюминутность выражения.

И в то же время в душе Брекера словно живет еще один человек — опасливый и зашоренный неистовым пиетистским благочестием. Признаваясь в своей любви к книгам, он не советует, однако, своим детям (в дневнике 1769 г.) прикасаться к таким «языческим» и — более того — «дьявольским» сочинениям, как «романические вымышленные любовные истории, истории о непотребных девицах, любовные и скабрезные песенки, все лживые и безбожные повести и поэмы, все книжонки о черной магии, ворожбе и чертовщине, все пасквильные, насмехающиеся и позорящие писания о сословиях или лицах». Он признается, что даже сжигал подобные книжки, хотя — заметим это — этот «чертов яд» все равно «никак невозможно изгнать из памяти <...> так же как и все наизусть затверженные шутки, пустые пьески и рифмы, которые молодые люди запоминают гораздо охотней, нежели добронравные песни».[515]

Брекер и позднее станет твердить детям о необходимости зарабатывать деньги, искать во всем практическую пользу, но вместе с тем начнет иронизировать над женой, которая считает время потерянным впустую, если оно потрачено не на крестьянский труд или молитву. И будет все больше радоваться досугу, подходящему для размышлений или для дружеской беседы. «Я нередко задумывался и никак не мог сговориться сам с собою, считать ли грехом, если я убегаю иногда на часок от работы и домашней суматохи и могу у доброго друга на покое выкурить трубочку».[516] Это написано десять лет спустя после проповеди о вредных книгах — в 1779 г. «Но есть у меня и другие спасительные минуты, — продолжает Брекер эту свою запись, — когда я сижу с Гермесом[517] (т.е. все-таки с романом! — Р. Д.) в уголке в совершенном одиночестве или с удовольствием следую своим мыслям и кое-что из них нацарапываю на бумаге, то посасывая трубочку, то поглядывая на светлое небо, на мерцающие звездочки. О, тут я на верху блаженства. А скоро придут и те чудесные деньки, когда можно будет расположиться где-нибудь на солнечной опушке, послушать певчих дроздов и жаворонков, нарвать ландышей и фиалок, насладиться живительными ароматами, поваляться на зеленой травке, подивиться веселым небесам и торжествующей земле, пока не выберешься потом, опьяненный, из этого блаженного лабиринта и не воздашь благодарение Творцу за то, что он одарил свои создания такой способностью к чувствам».[518] Тот внутренний моралист, который жил в сознании Брекера, отодвинут теперь на второй план. На авансцену выходят свободная пытливая мысль, эмоции, интерес к жизни. Теперь, по наблюдению исследователя, Брекер увлечен не столько Библией, сколько «великой книгой Природы».[519] Сказалась интенсивная работа талантливой души.

«Жажда знаний — это счастье человека, — записывает Брекер 9 января 1791 г. — Хотя, правда, ею злоупотребляют, так же как и остальными дарами. Нам, бедным поселянам в безлюдных суровых Тоггенбургских горах, куда редко проникает луч новостей из внешнего мира, приходится, впрочем, ограничивать нашу жажду знания тем, что происходит в нашей повседневности — погодою, урожайностью наших долин и гор, добрыми и худыми временами и всем прочим вроде этого».

Брекер опечален консерватизмом своих земляков, их равнодушием и недоверием к новым веяниям в политике, общественной морали, науке и культуре. Новые календари не раскупаются, — сетует он в той же дневниковой записи: «Люди твердят — пускай все остается по-старому — так будет вернее».[520]

По-старому остаться все, конечно, не могло. Наступили девяностые годы XVIII в. Европейский мир зашатался так, как не шатался со времен Тридцатилетней войны: разразилась Великая французская революция. И в соседней Швейцарии все перевернулось.

Читая хронику Брекера о революционных событиях в маленьком Тоггенбурге, в соседнем Аппенцелле, в центрах швейцарской политики и экономики — в Цюрихе и Берне, можно представить себе довольно отчетливо, как уходил в прошлое почти еще средневековый мир маленького горного городка и хутора, как наполнялся новым невиданным содержанием древний патриотизм соотечественников Вильгельма Телля.

Сам Брекер оказывается на распутье. Он сочувствует переменам: попытки народа повлиять на власть становятся намного действеннее, чем это бывало раньше, в ходе давней борьбы реформатских общин с Сент-Галленским аббатством. Брекер отнюдь не аполитичен. Он горд за свою пробудившуюся Гельвецию и не устает подчеркивать свое личное достоинство швейцарского крестьянина и ремесленника. Но одновременно он видит злоупотребления не только знаниями, но и обретенной политической свободой, склонность толпы к насилию, разрушительность деяний новоиспеченных «народных» демагогов — местных якобинцев. Революция казнит королей и всех инакомыслящих и не смотрит ни на какую мораль. Марата, Робеспьера «со всеми его гильотинами» он поминает только недобрым словом.[521]

Между тем жизненный путь Брекера идет уже под уклон. Литературная известность, принесшая ему на рубеже 1780-х и 1790-х годов внутреннее удовлетворение и даже некоторый материальный доход, не спасает его и семью от вновь наступающей бедности. Хозяйственный кризис во Франции, изобретение в Англии прядильных машин подрывают надомное производство пряжи и полотна в Альпах. Задуманное поначалу продолжение печатания произведений Брекера в Цюрихе, в типографии его покровителя И. Г. Фюссли, застопорилось на втором томе: то ли интерес Фюссли к Брекеру ослабел, то ли — что вероятнее всего — типографа также задел общий финансовый кризис. Сдержанные попытки автора напомнить о себе не дали результата. Очерки о Шекспире, значительная часть диалогов из «Крестьянского разговора», «Разговор в царстве мертвых». «Шубарт», начатый роман, книжка стихов (Брекеру все-таки лучше удавалась проза) остаются в рукописи. Правда, эти тетрадки тщательно оформлены как рукописные книжки — текст аккуратно выписан, заголовки украшены цветочным орнаментом, иногда прописные буквы раскрашиваются. Брекер вкладывает в это занятие душу, не отделяя мысль от ее рукописного воплощения, словно еще не изобретен печатный станок. «А ты, милая моя книжечка, хоть ты и хроменькая, и горбатая, и с зобом, в наростах и желваках, ты ведь все равно любимое дитя моего сердца или моего ума. А какой же отец не любит своего ребенка? Разве не болит у него вся душа о слабостях дитяти и о его природных недостатках? Ведь и его ранит глубоко, когда люди насмехаются над его ребенком и порицают его. Но с тобой этого не случится, милое мое хроменькое дитя. Запру-ка я тебя в свой сундучок. Ни один глаз человеческий тебя не увидит. А ежели появится у меня мысль выпустить тебя на волю, в мир, то поручу я тебя только добрым, разумным людям, чтобы поправить немного твой умишко, и попрошу их: позвольте этому неудачному моему сынку пожить среди вас, как шуту среди царедворцев, клоуну или Арлекину среди актеров, как Дон Кихоту среди рыцарей и Санчо Пансе среди оруженосцев», — так Брекер заканчивает «Разговор в царстве мертвых».[522]

Многим произведениям писателя пришлось долго оставаться «в сундучке» — практически до трехтомника С. Велльми «Жизнь и сочинения Ульриха Брекера, Бедного человека из Токкенбурга» (Базель, 1945), по которому сделан этот русский перевод. В 1980-х гг. в Санкт-Галлене было осуществлено прекрасное факсимильное издание комедии «Ночь суда».[523] Но части «Рассудительного крестьянского разговора», а также значительная часть дневника все еще доступны лишь архивистам, да и хороший полный комментарий к сочинениям Брекера все еще дело будущего, хотя исследователями в Тоггенбурге, Санкт-Галлене и Цюрихе сделано для него очень многое.

Последнее десятилетие жизни Брекера — это время общественной смуты и неустройства. Французский триколор, который швейцарцы вывешивали сперва как символ свободы, равенства и братства, становится флагом иноземных завоевателей Швейцарии.

Существование стареющего писателя скрашивают только уважение и забота ближайших друзей — упоминавшегося уже И. А. Зульцера, ваттвильского школьного учителя, журналиста и поэта Иоганна Людвига Амбюля (1750—1800) и основателей Литературного общества в Санкт-Галлене (куда Брекер был принят в мае 1789 г.) местного банкира Даниэля Гиртаннера (1757—1844) и теолога Грегора Гроба (1754—1824). Последний служил домашним учителем в семье кантонального секретаря Андреаса Гиценданнера (1733—1797), председателя Морального общества Тоггенбурга. Таким образом Брекер обрел духовную и даже материальную опору в кругу местной просвещенной интеллигенции. Когда писатель тяжело заболел, Гиртаннер и Гроб присылали ему еду и деньги, а он перед смертью был озабочен тем, чтобы из суммы, которая пойдет на его похороны, осталось что-нибудь для его семьи. Д. Гиртаннер после кончины Брекера долго еще поддерживал деньгами его вдову Заломе (умерла в 1822 г.).

Обратимся теперь к истории самообразования «бедного человека». Университетом Брекера, как уже говорилось, были книги. Не обошлось, конечно, без влияния образованных друзей, но и друзей-то он приобрел благодаря общему с ними интересу к книгам. Список сочинений, прочитанных и обдуманных Брекером по ночам, в редкие часы досуга или во время деловых путешествий по окрестным городам, очень велик — от Плутарха до Гете. Так что неученость его, которую он подчеркивал, приобретала постепенно значение всего лишь литературной маски.

Сначала кроме Библии и Катехизиса чтением его была религиозно-назидательная литература: популярные труды Иоганна Арндта (1555—1621) «Истинное христианство» (изд. 1605—1609) и «Райский сад» (изд. 1635), бернского пиетиста Самуэля Лутца (1674—1750) «Иисус Распятый» (изд. 1750) и «Райское алоэ» (изд. 1733), «Златой ларец» (изд. 1718) Карла Генриха фон Богацки (1690—1744), книги мистика Себастьяна Франка (1499—1543) и земляка пиетиста из Санкт-Галлена Каспара Цолликофера (1707—1779) и т.п.

С середины 1770-х гг. Брекер начинает отмечать в дневнике сочинения, которые он прочел, делает выписки, фиксирует свои впечатления. Постепенно изменяется его отношение к книге: она перестает быть проповедницей, которой внимают в молчаливом благоговении, и становится собеседницей читателя. С июля 1776 г. Брекер — член Морального общества и пользователь его библиотеки, которая приобретает новые, свежие издания. Брекер получает возможность следить за периодикой — за журналом педагога-просветителя Христиана Феликса Вейссе (1726—1804) «Друг детей» (издавался с 1775 г.), за одним из самых влиятельных изданий немецкого Просвещения — журналом К. М. Виланда «Немецкий Меркурий» (выходил с 1773 г.), за цюрихским «Швейцарским музеумом» (1780-е гг.) своего будущего издателя Иоганна Генриха Фюссли; он мог также познакомиться с немецким переизданием английского «Зрителя» (1739—1743) — одного из первенцев европейской журналистики и с другими журналами, листал цюрихские газеты.

Он читает соотечественников и современников — книги И. Г. Циммермана и «Крестьянина-философа» И. К. Гирцеля, очень интересуется историей и географией Швейцарии: штудирует «Естественную историю швейцарской земли» (1706—1708) Иоганна Якоба Хоттингера и «Собрание старых и новых документов для освещения истории церкви преимущественно в Швейцарии» (1757—1763) Иоганна Якоба Зиммера, новый труд 1760-х гг. по политической и физической географии Швейцарии Иоганна Конрада Фэзи и швейцарский «Новый атлас» (1769) Габриэля Вальзера.

Среди книг, которые занимают его внимание, — только что вышедшая в конце 1788 г. «История Семилетней войны» Иоганна Вильгельма фон Архенгольца и сборник «Анекдоты из жизни Фридриха II и черты его характера» (1786). Побывав прусским солдатом и приняв участие в первом сражении этой войны, Брекер ощущает себя причастным к историческим событиям, в шутку именует себя «старым пруссаком» и сверяет сведения историков с собственными впечатлениями юности и даже с какими-то своими записями тех времен.

Эти утраченные записки, делавшиеся, как уверяет Брекер, «на дощечках»,[524] объясняют нам ту скрупулезность, с какой он мог рассказать спустя четверть века в посвященных солдатчине главах «Истории жизни» о своих маршрутах и о передвижении войск, назвать расстояния и даты, ошибаясь, кажется, лишь в редких случаях. Это одна из загадок его творчества. Каким образом этот девятнадцати-двадцатилетний деревенский парень, «невежественный, совершенно незнакомый с большим миром, наивный, вырванный из безлюдного далекого уголка земли», как Брекер сам о себе говорит,[525] не только не помышляя ни о каком писательстве, но даже не ведая, вернется ли он вообще домой, — каким образом мог он вести эти свои записи? Или во фридриховском Берлине, где собрались люди со всего света и где на парня с глухого швейцарского хутора обрушилась шумная и пестрая вселенная, действительно проснулся все-таки в юном Брекере дар хрониста? Мы не знаем этого — он об этом, в сущности, промолчал. Но мы держим в руках его реальную книгу и должны признать, что она не могла не иметь предыстории.

Брекеровское наследие преподносит нам и другие загадки. В дневнике и в своих сочинениях он, конечно, не все сказал о себе и даже о своем чтении. Вот он в своей «дневниковой» публицистике 1789—1790 гг. страстно обличает турок как исконных врагов христианства, призывая европейские монархии объединиться против них. Он даже видит во сне освобождение Белграда и Константинополя от Порты (на другой день газеты действительно сообщили о том, что 8 октября 1789 г. австрийцы овладели Белградом). Но рядом же в связи со слухами о том, что некоторые христиане в турецком плену идут на предательство, Брекер замечает, что «добропорядочный мусульманин» всегда предпочтительнее «малодушного христианина» (дневник за ноябрь 1789 г.). Эта мысль удивительным образом созвучна основной идее «Натана Мудрого» (1779) — философской драмы Г. Э. Лессинга. Драма эта была напечатана в год своего завершения и впервые поставлена на сцене в 1783 г., т. е. была хорошо известна публике к концу 1780-х гг., когда знаменитого автора уже почти десятилетие не было в живых. Читал ли Брекер драму — и этого мы не знаем, но он должен был хотя бы слышать о ней. То, что идея веротерпимости (человек важнее его веры) — одна из основных идей социальной философии XVIII в., с трудом утверждавшаяся в европейском мире и не потерявшая своего значения до нашего времени, пробилась к Брекеру, несмотря на весь его реформатский ригоризм, — подтверждает наше представление о нем как о человеке, проникнутом более чем знаниями — духом Просвещения.

Брекер знает имена не только Руссо, но и Вольтера, Жана Даламбера и политического писателя Жана-Анри Мобера де Гуве (трех последних он упоминает в своем «Разговоре в царстве мертвых»). В круг его чтения входят «Робинзон Крузо» и «Путешествия Гулливера» — бестселлеры XVIII в. Глубокое впечатление производит на Брекера «Дон Кихот» Сервантеса (полный немецкий перевод романа вышел в 1780 г., но Брекер пользовался и более ранним неполным переводом 1760-х гг.), так парадоксально прославляющий и одновременно осуждающий мечтательный энтузиазм и страсть к книгам. Может быть, знает он и о Кальдероне, драма которого «Жизнь есть сон» издана в немецком переводе в 1750 г. Кроме упоминавшегося уже И. Т. Гермеса Брекер читает «Себальдуса Нотанкера» (1754) Ф. Николаи и другие немецкие просветительские романы, старинный английский сатирический эпос Самуэля Батлера «Гудибрас» (в переводе И. Я. Бодмера 1765 г.) и новых английских авторов Ричарда Стиля и Джозефа Аддисона, «Векфилдского священника» (1767) Оливера Голдсмита и «Путешествие Хемфри Клинкера» (1772) Тобиаса Смоллета. Ему известны поэмы Джона Мильтона и «Ночные мысли» Эдварда Йонга, или Юнга (разумеется, в немецких переводах). В конце 1770-х гг. Брекер знакомится с гравюрами и текстами У. Хогарта, близкими ему по критике несуразиц и горестей мира.[526]

Среди его любимых авторов — Геснер. «И если мне придется пойти просить подаяние, возьму тогда с собою „Идиллии” Геснера, свой карандашик и листок бумаги, сяду где-нибудь на лугу, на солнышке и отведу душу».[527]

То, что человек, знакомый не понаслышке с реальными условиями существования швейцарского крестьянина, читает с удовольствием о вымышленной, приукрашенной жизни книжных пастухов и пастушек, обличает узость наших представлений о жанре идиллии и о творчестве Геснера. Уже в XIX в. забылись открытия цюрихского поэта, который одним из первых взглянул на природу как на прямую участницу жизни души и действительно первым из авторов Нового времени обнаружил поэтические возможности прозы. И, как это видно из приведенной цитаты, а также из самой «Истории жизни», именно Геснер открыл Брекеру глаза на эстетику альпийского ландшафта.

В 1788 г. пастор М. Имхоф, тот самый, что передал рукопись «Истории жизни» издателю в Цюрих, дает Брекеру для прочтения «Отечественную хронику» Христиана Фридриха Даниэля Шубарта (1739—1791), литератора демократических взглядов, недавнего политического узника герцога Вюртембергского. Не все принимая у Шубарта, «бедный человек», по-видимому, тронут его судьбой и в 1790 г. посвящает спорам о нем особый «Разговор».

С именем Шубарта в поле зрения Брекера попадает новое литературное течение — «Буря и натиск». В переписке с другом, поэтом Иоганном Людвигом Амбюлем,[528] которого он в письмах называет Бертольд, Брекер опробовал новый эпистолярный стиль, который можно определить формулой «пишу, как говорю, говорю, как чувствую». В сущности, эта манера была и ранее свойствена Брекеру, но теперь она специально культивируется, осознается как язык общения литераторов. Брекер пишет Амбюлю весной 1779 г.: «Дорогой мой, Вы расхохочетесь, Бертольд, когда я предъявлю Вам свой портрет, работу одного хоггенца,[529] смейтесь, мне-то что, ругайте — хвалите — кто знает людей, не станет говорить ничего такого, они знают, что им делать, — что делать, чтобы повеселиться, что делать, чтобы досадить кому-то. — Берите — читайте, плачьте или смейтесь: чувствуйте все, что способны чувствовать...»

Этот текст представляет собой нечто вроде стенограммы, записанной почти без соблюдения грамматических правил,[530] и, в сущности, походит на манеру молодого Гете эпохи «Вертера», с поправкой на несколько более строгую упорядоченность слога в письмах и дневнике гетевского персонажа.

Особенной эмоциональной напряженностью отличается речь Брекера, когда в его дневнике возникает тема Природы: «Священная Природа, все ее юные красоты, о, я не могу на вас наглядеться, не устану писать о вас. И все же моя писанина разрушает вашу прелесть. Каждое утро вы новы для меня, каждое утро заново очарованы вами все мои чувства. Чудесная, великолепная земля! Мне кажется, что я в небесах, всегда новая, с каждым днем все прекрасней» (запись от 15 мая 1779 г.).[531]

«Природа! Мы окружены и охвачены ею <...>. Она вечно творит новые формы <...> все в ней ново и, однако же, все — прежнее <...>. Все, что дает она, все дает на благо, ибо, одарив, она делает дар необходимым. Она ждет, чтобы ее желали, она спешит, чтобы нельзя было насытиться ею. — У нее нет слов и нет речи, но она творит языки и сердца, которыми она чувствует и говорит» (прозаический гимн Гете «Природа», ок. 1780).[532]

Эти тексты разнятся между собой по глубине смысла, поскольку автор первого из них талантлив, автор же второго текста — гений. Но оба писателя говорят об одном и том же, одним и тем же слогом и в одно и то же время. Почти в тех же словах выражает свое восхищение майским утром гетевский Вертер: «Удивительная радость охватила всю мою душу, подобно нежному весеннему утру, которым я наслаждался всем сердцем. Я — один и радуюсь жизни в этих местах, словно созданных для таких душ, как моя» и т. д.[533]

Может быть, объявив Брекера пантеистом, который подобно молодому Гете поклоняется не Богу, а Природе, мы бы несколько поспешили. Но Брекер действительно улавливает новые веяния эпохи с большой чуткостью. Его взгляд на мир расширяется. При этом почти исчезает морализирование, но остается религиозный восторг перед Бытием. Пиетистское мироощущение Брекера, требующее восхищения всяким творением Божьим (ибо этот мир есть наилучший из возможных миров, как доказывали Лейбниц и его ученик и популяризатор Христиан Вольф), само диктует ему этот тон личной благодарности Творцу за все сущее. Впрочем, если вспомнить, какое глубокое влияние на двадцатилетнего Гете оказала подруга матери Зузанна Катарина фон Клеттенберг, убежденная пиетистка, воспетая потом под именем «прекрасной души» автором «Годов учения Вильгельма Мейстера», то можно не сомневаться в том, что и гетевский так называемый пантеизм, и брекеровская экзальтация обусловливались в определенной степени пиетистскими идеями и настроениями.

Пиетистское движение — это своего рода протестантство внутри протестантизма, возникшее в XVII в. Оно дало многочисленные ответвления в виде сект и течений, среди которых — «моравские братья» и гернгутеры, «тихие поселяне», «богодухновенные» и т. п. Какими бы ни были мистические «перекосы» этого религиозно-нравственного явления, оно помогло развитию немецкой и вообще европейской нравственной философии и значительно смягчило, не без борьбы и споров, однобокий просветительский рационализм. У начал идей пиетизма стояли гениальный немецкий мыслитель-самоучка Якоб Бёме, богословы И. Арндт и Ф. Я. Шпенер, а одним из последних и ярких проявлений подобного мировоззрения на востоке Европы можно считать учение украинско-российкого философа и поэта Григория Сковороды, проповедовавшего гармоническую христианскую «мораль внутреннего человека».[534]

Брекер был читателем Гете — знал его ранние стихи, вчитывался в «Вертера». Тревога и тоска этого гетевского героя, который не находит себе места в обществе богатых и знатных, были хорошо знакомы «бедному человеку». Но имелся еще один духовный источник, объединяющий Брекера и Гете, — их общий страстный интерес к творчеству В. Шекспира.

Брекер знакомится с Шекспиром по немецкому переводу известного историка словесности и эстетика Иоганна Иоахима Эшенбурга (1743—1820), изданному в Цюрихе в 1775—1777 гг.[535] Из тринадцатитомного издания Брекер тщательно проштудировал двенадцать томов и записал свои впечатления в особую тетрадь, озаглавив их «Нечто о пьесах Вильяма Шекспира, сочиненное бедным неученым жителем мира сего, имевшим счастье их прочесть». Эти очерки были впервые опубликованы только в 70-х гг. XIX в.[536]

Шекспир и европейская культура — большая отдельная тема. Творчество этого английского драматурга и поэта позднего Ренессанса (или раннего барокко?) оказалось созвучно всем последующим временам начиная с эпохи Просвещения.[537] Интерес к Шекспиру в XVIII в. возник именно тогда, когда потребовалось дополнить идею Разума богатством чувств, превратить в искусстве характер-маску в живой образ и отразить в литературном и драматическом сюжете противоречивую действительность. Шекспир показал «субъективную сторону исторического процесса»,[538] т.е. взглянул на историю сквозь личность, чего и требовала эпоха Просвещения. Он перевернул формулу мировосприятия барокко «мир—театр» в понятие театра как отображения мира живых людей. Велико шекспировское влияние на русскую культуру.[539] Но немецкая литература «бури и натиска» и ее предшественники опередили в своем страстном шекспиризме всех и даже самих англичан.[540]

Психологизм Шекспира, а не только его драматургическое мастерство, противостоящее условностям театра классицизма, привлек внимание просветителей в Швейцарии. Еще в 1718 г. увлекся Шекспиром Бодмер, первые попытки немецких переводов шекспировских пьес предпринимаются также в Альпах («Ромео и Юлия» С. Гринеуса, 1758). Там же берется переводить его прозой Виланд, живущий в 1760-е гг. Цюрихе.

Поклонниками Шекспира были столь разные участники немецкого Просвещения, как Лессинг и Гете. Первый в 1767 г. в своем журнале «Гамбургская драматургия» призывал изучать Шекспира; второй взялся за этот труд и увидел в английском гении певца свободы человеческого «я», утверждаемой в вечной трагической борьбе личности с «неотвратимым ходом» истории (в речи «Ко дню Шекспира», 1771). Через сорок лет Гете напишет очерк «Шекспир и несть ему конца» (1813).

Соединение сложнейшего психологического рисунка с полным доверием к зрителю или читателю (Гете сравнил шекспировских героев со стеклянными часами) независимо от того, кто изображается — король, герцог, ремесленник, солдат, женщина, мужчина, придает наследию Шекспира ту общедоступность, демократичность, которую вслед за одним из основоположников современной литературной науки Иоганном Готфридом Гердером мы обычно называем народностью, превышающей всякую национальную и сословную принадлежность.[541]

Английскому изданию пьес Шекспира 1632 г. было предпослано стихотворение, в котором тогда уже отмечались основные качества его поэтики. В прозаическом переводе оно звучит так: «Плебейское дитя, с высокого своего престола он создает целый мир и управляет им; он воздействует на человечество тайными пружинами, возбуждая в нас то сострадание, от которого сжимается сердце, то мощную любовь, он зажигает и гасит в нас радость и гнев, он приводит в движение чувства; небесным огнем он видоизменяет нас, похищая нас у нас же самих».[542]

«Ведь в тебе целый мир», — словно цитирует Брекер это стихотворение в своем обращении к Шекспиру. Он беседует с покойным драматургом так, как говорил бы «с этим добрым человеком, сидя с ним за одним столом», высказывая ему свое мнение о прочитанных вещах, задавая вопросы и возражая в споре.

Совершенно так же воспринимал его Гете. «Шекспир, друг мой, если бы ты был среди нас, я мог бы жить только вблизи от тебя! Как охотно я согласился бы играть второстепенную роль Пилада, если б ты был Орестом...», — говорил он в своей речи 1771 г.[543]

Внутренняя, личная связь с Шекспиром стала традиционной в истории его восприятия. Через сто лет Ф. Ницше скажет: «Я не знаю более разрывающего душу чтения, чем Шекспир: что должен выстрадать человек, чтобы почувствовать необходимость стать шутом!»[544]

От издевательства глупцов

Ты станешь мне щитом,

А я тебе служить готов

Хотя бы и шутом —

обращается Брекер к Шекспиру, заранее подтверждая через толщу времен это наблюдение Ницше. В другом месте он воображает себя верной собачкой Шекспира, т.е. почти «по Гете». Он разговаривает с шекспировскими героями, словно с реальными людьми, «живет» рядом с ними. «И хотя я понимал, что все это вымысел, я не мог не принимать к сердцу каждой сцены, — пишет он о «Короле Лире». — Я был весь там, в тех временах <...> и с самого начала теребил за рукав самоуверенного, легковерного Лира. <...> Вместе с благородным Эдгаром скитался я в степи и терял след его в кустарнике. Я встретил несчастного Лира с его шутом средь бури и грозы, и к нам присоединился добрый Кент. Тебя, бедный Эдгар, нашли мы в виде жалкого существа: „Холодно бедному Тому!”» Не от «бедного» ли Тома и «бедного Йорика» происходит литературное имя Брекера «бедный человек»?

Однако не все у Шекспира одинаково восхищает Брекера. Принимая сатиру (вопреки тому, что он писал раньше о пасквилях), комических персонажей, шекспировских шутов и благородных героев, он плохо воспринимает сказочный элемент (считает, например, ведьм в «Макбете» ошибкой драматурга). Интриги в комедиях подчас кажутся ему искусственными. Так, о комедии «Много шума из ничего» он роняет: «Право же, из ничего...» А по поводу комедии «Все хорошо, что хорошо кончается» замечает: «Против этой пословицы возражать никто не станет, в том числе и я. Но чтобы все эти случайные вещи так ловко вывезти к такому концу — тут потребен хороший возница».[545] В этих случаях опять слышен голос его внутреннего моралиста, желающего видеть в литературе прежде всего назидание и нравственную пользу. Поэтому Брекер не знает, как ему отнестись к «Ромео и Джульетте». С одной стороны, он склонен поверить, что нечто подобное действительно когда-то случилось в Вероне. С другой — Брекер не убежден в психологической достоверности сюжета, как он представлен у Шекспира: «Это, конечно, прекрасная материя для игры, но она и кажется мне именно только игрою».[546] В «Отелло» радует Брекера порицание злодея Яго, а в хрониках, признавая грандиозность характеров, он тем не менее одобряет именно осуждение преступлений. Правда, кровавость сюжетов утомляет его.

Все очерки Брекера о трагедиях Шекспира проникнуты состраданием к жертвам злодейств, и это модное слово эпохи можно встретить на страницах очерков. Если Брекер и не читал сочинений Лессинга (что нельзя безоговорочно утверждать), то он наверняка согласился бы со знаменитым автором, который считал чувство сострадания основой трагического жанра.[547] Брекер остро ощущает свою сопричастность событиям шекспировских трагедий, и его очерк о «Тимоне Афинском» открывается еще одним страстным признанием Шекспиру в любви: «Ты делал меня обозленным, гневным, раздраженным, часто приводил почти в бешенство, ты размыкал мне грудь и заставлял ее исходить состраданием, делал меня печальным, подавленным и меланхоличным и опять излечивал. Ты меня развлекал, веселил и радовал, так что тысячи часов исчезали в приятнейших мечтаниях. Ты — мой целитель. <...> Наскоро заканчивал я свою работу и летел стрелой на театр, чтобы в полном покое рассматривать поучительные сцены. Полночи пролетало как одна минута, и сон не касался моих глаз».[548]

Едва ли Брекер видел шекспировские пьесы на сцене. О его скудном знакомстве с игрой бродячих трупп можно судить по редким упоминаниям в дневнике о посещениях ярмарочных представлений в Лихтенштейге. Осуждаемый женою за любовь к «чертовым игрищам», Брекер буквально сбегал из дома на эти представления заезжих «комедиантов» и кукольников, которые всегда доставляли ему радость. Он видел, кажется, какие-то пьесы маститого Христиана Фюрхтеготта Геллерта (1715—1769) и X. Ф. Вейссе, издателя журнала «Друг детей».[549] И, читая драматические произведения, он не мог не думать об их воплощении на сцене.

В очерке о «Гамлете» он высказывается в том смысле, что Шекспира лучше читать, чем видеть в актерском исполнении, потому что при чтении никто не сможет испортить впечатления неудачной игрой и нарушить непосредственную связь между тобой и драматургом. Театр, о котором пишет Брекер, это, конечно, театр воображаемый, так сказать, «театр для себя». Но он не менее, если не более, действен, чем реальный театр, так как возможности мысли и воображения безграничны: «Гамлет, Гамлет, — ах, эти твои странные мечтания, фантазии о нынешних и будущих временах, о жизни и о смерти, о покое и сновидениях и о прочих тайнах мироздания — ах, все это вызывает столько мыслей...» Именно после знакомства с пьесами Шекспира Брекер записывает в дневнике в марте 1777 г.: «Этот мир слишком для меня тесен. И потому я создаю сам себе новый мир в своей голове — и о, горе мне! — когда я хочу настигнуть его, — оказывается, что это всего лишь сны».[550]

Здесь приходится еще раз вернуться к «Беседам живописцев» Бодмера и Брейтингера. Это была еще одна из их новаторских идей — искать источник искусства в человеческом воображении, в творческой фантазии.[551] Как потом выяснил Лессинг, в основе творчества лежит не только подражание жизни (Аристотелев «мимесис»), но и игра фантазии, «сны наяву» — так он писал в эстетическом трактате «Лаокоон» (1766), т.е. иллюзия, которая оказывается подчас если не правдивее, то «умнее» реальности.[552] И Брекер, этот ревнитель здравого смысла и нравственной пользы, вдруг признается в тяготении к шекспировским «снам»: «Блуждаешь там, как зачарованный, утопая в блаженстве <...> взмываешь в небеса в священном пламени страстей, потом прилетает мягкий ветерок с Елисейских полей <...> и соединяет все в новую живую стихию, так что забываешь и думать о том, чтобы выбраться оттуда».

Чтение Шекспира подтолкнуло Брекера к созданию «Крестьянского разговора», особенно же к сочинению пьесы «Ночь суда, или Что вам угодно», название которой почти повторяет заголовок комедии «Двенадцатая ночь, или Что вам угодно». Возможно, склонность Брекера к драматической форме — к монологу, диалогу, «разговору» — зависела как таковая от Шекспира или во всяком случае проявилась благодаря знакомству писателя с шекспировским творчеством. Не кажется слишком смелым предположение о том, что Шекспир вообще вдохновил Брекера на литературное творчество.

Но, как мы уже видели, писательству Брекера способствовала и вся обстановка в немецко-швейцарской литературе. Зародился интерес к личности, к ее внешней и внутренней биографии.

В 1780 г. Брекер читает тома «Физиогномичеких фрагментов» Иоганна Каспара Лафатера. Это была в известном смысле символическая фигура европейского Просвещения. В нем видели совесть эпохи, ему в Цюрих писали письма с исповедями, как спустя век станут писать Льву Толстому в Ясную Поляну. Его посещают иностранные путешественники, как это описал H. М. Карамзин в своих дорожных «Письмах». В 1782 г. цесаревич Павел Петрович, проезжая инкогнито по Европе, беседовал с Лафатером, и «физиогномист» верно предсказал будущему российскому императору, что его ожидает трагическая судьба.

Брекер посвятил «Фрагментам» Лафатера большой очерк в своем дневнике (начат 11 июня 1780 г.), где хвалы перемежаются с критическими замечаниями. «Я втайне думаю, — пишет автор, — что физиогномика — вещь обманчивая и, однако, вещь все-таки полезная, подобно вину и женщинам. Я все время думаю о том, что Природа так загадочно играет миллионами возможностей как во всех других делах, так и в формах и лицах людей, что один лишь взор Божий провидит истину, и никакая живая душа не в состоянии определить везде и всюду что-либо точное и непогрешимое».[553] Он и впоследствии не раз возвращался к мыслям о Лафатере и, хотя и советовал ему «приблизиться к земле», все-таки повторял: «О, Лафатер, милый, добрый Лафатер <...> с радостью сердечной читал я твое прекрасное сочинение...».[554] Ранее, в 1777 г., Брекер пишет Лафатеру пространное письмо-исповедь, задавая ему вопрос о том, как избавиться от сомнений в целесообразности своего существования. «Здесь, в родных местах, — жалуется «бедный человек из Тоггенбурга», — я не могу ни перед кем, ни за какие сокровища, раскрыть свою душу». Письмо не было отправлено, но Брекер включил его в «Историю жизни». Превратившись в литературный текст, письмо к Лафатеру сыграло такую же роль психологического «громоотвода» для автора, какую роман о Вертере (роман в письмах) сыграл в жизни Гете, пережившего историю, подобную описанной в этом романе.

Словом, Брекер нашел у Лафатера созвучие собственным мыслям о напряженных и сложных взаимоотношениях души и внешней жизни. Эта близость была не случайной: мысли обоих питались из пиетистских источников[555] и зависели от той особой напряженности и трепетности отношения души к миру, которые культивировалась швейцарской духовной традицией.

Можно сказать, что Брекера подвигла на писательство некая свойственная ему проповедническая жилка. А материал дала ему собственная жизнь. «Он писал о себе для нас», как выразился историк литературы об одном старинном русском мемуаристе.[556] Это применимо и к Брекеру. Жанр автобиографии оказался идеальным полем для обозрения жизни души, предоставив для этого такие исповедальные возможности, которых не давали ни авантюрный роман, ни жизнеописания монархов и героев, ни жития святых (исключая, может быть, «Исповедь» блаженного Августина, IV в.).

Брекер стоял почти у самых начал немецко-швейцарского автобиографизма XVIII в.[557] Он узнал об «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо уже после того, как написал свою «Историю жизни». Лишь немногие мемуаристы, выступившие в жанре литературной исповеди, опередили тоггенбуржца. Это — Иоганн Георг Гаманн (1730—1788), ранний предшественник немецкого романтизма, с «Мыслями о моей жизни» (1758), все тот же И. К. Лафатер — автор «Тайного дневника наблюдателя самого себя» (1771) и названный нами ранее Генрих Юнг по прозванию Штиллинг с циклом томов «История жизни», начатым, напомним, в 1777 г. Брекер знал и других авторов, писавших о себе непосредственно или изображавших свою судьбу в историях вымышленных героев (X. Ф. Д. Шубарт, Карл Филипп Мориц с его автобиографическим и психологическим романом «Антон Райзер»[558]). Все эти писатели влияли на читательские вкусы, заменяя каждый в меру своих возможностей книжное слово живым разговорным эмоциональным языком.

Если говорить о Брекере, то в его жизнеописании «я» не заслоняет окружающую жизнь. Напротив, личный взгляд подобно увеличительному стеклу лишь усиливает отчетливость и яркость деталей. Внутренняя и внешняя жизнь личности складывается в стройный сюжет, который словно бы выстроен самой жизнью. Здесь, однако, еще придется потрудиться историкам литературы, потому что, как показывает дневник писателя, Брекер несомненно подвергал переживания и факты своей жизни определенному отбору, где-то усиливая тему своей простоты и наивности (образ «бедного» и «неученого» человека требовал этого), где-то приукрашивая чувствительностью свои лирические воспоминания, где-то опуская мелкие события. Задача явно состояла в том, чтобы взволновать читателя, тронуть его душу — как полагалось по законам эстетики сентиментализма. Но, разумеется, и заинтриговать его ходом событий. В общем, видна своего рода синусоида сюжета, на которой высшую точку образует, очевидно, «берлинский эпизод». Остальные «волны» подымаются не так высоко, но ритмика их заметна. Это — история любви к Анхен (гл. XXIX—XXXV), гибель отца в лесу (гл. LXIV), смерть детей (гл. LXIX), отчаянное письмо к Лафатеру (гл. LXXIV). Но мы далеки от того, чтобы подозревать Брекера в существенном эстетическом переосмыслении жизненного материала. Как уже отмечалось, этот автор задержался на полпути между дневником и литературной переделкой своей биографии, соединив в «Истории жизни» качества исторического свидетельства и художественного произведения.

Иногда можно указать на прямых литературных предшественников Брекера. Особенно это касается темы природы. Эта тема разработана у Брекера до мельчайших подробностей — до описания цветов, деревьев, скал, птичьего пения. После английского поэта Джеймса Томсона, чьи «Времена года» (1726—1730) оказали влияние на всю европейскую поэзию, эту традицию продолжил в Германии певец Природы Бартольд Гинрих Брокес (1680—1747) и соотечественники Брекера А. Галлер, С. Геснер, Франц Ксавер Броннер (1758—1850).[559]

Военная тема также не была новой для немецкоязычной литературы. Достаточно назвать еще раз роман Гриммельгаузена о тяготах Тридцатилетней войны. С такой же беспощадной, почти натуралистической, правдивостью, как это делал Брекер, станет позднее описывать ужасы войны, пожалуй, только Гете в «Кампании во Франции» и «Осаде Майнца» (1822) и впоследствии, конечно, — Лев Толстой в «Севастопольских рассказах» и эпопее «Война и мир», а в XX столетии Э. М. Ремарк и другие авторы, осуждающие превращение политики в человекоубийство.

В связи с военным эпизодом у Брекера коснемся отношения писателя к России. Ему известно об этой стране немногое — то, о чем можно было в 1780-е гг. узнать из швейцарских газет или из слухов. А все эти известия относились главным образом к внешней политике России. В юности Брекер воспринимал эту политику, по-видимому, с неприязнью. Вспоминая в дневнике 1789 г., как во время Семилетней войны он едва не отдал Богу душу «среди огромной толпы невинных жертв женского честолюбия»,[560] он имеет в виду обеих императриц — Елизавету Петровну и Марию Терезию, хотя щадит память Фридриха II, т.е. именно того полководца, который и послал его, своего невольного солдата, в самое пекло сражения при Ловозице. Затем отношение Брекера к России несколько изменилось. Это было связано, по всей вероятности, с образом новой российской императрицы. Екатерина II получает в его дневниковых записях ласково-фамильярное имя «Катри»,[561] и Брекер следит с интересом и сочувствием за борьбой России с Портой (отмечено известие о взятии русскими Очакова).[562] В своем послании-памфлете «К королю Шведскому» Брекер противопоставляет коварной и неблагородной, по его мнению, политике Густава III благородное, как он убежден, поведение могущественной России на европейской арене. «Русские — это ребята, которые шутить не любят, — внушает Брекер шведскому монарху. — Не мешайте двум империям (т.е. России и Австрии. — Р.Д.) драться с дикими турками и сидите-ка себе дома». Это — одно из многочисленных исторических свидетельств положительного образа екатерининской России в глазах «простых» европейцев XVIII в., причем этот образ был создан не только усилиями просветителей, сочувствовавших действительным или «потемкинским» внутрироссийским преобразованиям, но и внешней, военной политике российского государства, которую видели все.

Однако самой важной, на наш взгляд, заслугой Брекера перед немецкой и швейцарской литературой явилась разработка человеческого характера. Писатель не прочь проповедовать христианское благочестие, без лицемерия следуя Нагорной проповеди. Но вместе с тем он не то чтобы снисходителен к порокам — он принимает людей такими, какие они есть. Так же он относится и к себе, осознавая противоречивость своей натуры и страдая от этого, но понимая или интуитивно чувствуя, что в этом и состоит человеческое качество души. Эта манера смотреть на людей придает «Истории жизни» особую прелесть истинности, достоверность и, если можно так сказать, стереоскопичность точки зрения, не совсем обычную для европейской литературы XVIII в. Кроме того, позиция автора выражает некую возвышенную, мужественную доброту, которая искупает и отдельные длинноты повествования, и шероховатости слога.

Взглянем на портреты людей, созданные Брекером. Так, жена его — Заломе (собственно, Саломея), некрасивая, не особенно любимая («сопостельница», «домашний крест», «Ксантиппа», как он ее иронически называет в дневнике), с тяжелым характером, оказывается в то же время надежной хозяйкой дома, искренне преданной своему семейному долгу. Товарищ Брекера по бегству из прусской армии Генрих Бахман — вздорный бездельник, но он странным образом небезразличен писателю, потому, очевидно, что в молодые годы был его спутником в скитаниях. Геснер, Фюссли, Лафатер — умные, любезные господа, светочи знаний для него, простого крестьянина, но все-таки они — «господа», не его поля ягоды, и он имеет право относиться к ним несколько отчужденно и критически, как и к «физиогномике» Лафатера. Подружка юности — Анхен Лютхольд предала его любовь, но он жалеет ее, и благодарен ей, и ценит свое к ней чувство.

И наконец, самая выразительная фигура среди брекеровских персонажей — легкомысленный прусский лейтенант-вербовщик Маркони. Это он цинично перекупил у мошенников, земляков Брекера, простодушного парня, которого они уломали отправиться в Шафгаузен на заработки. И не менее подло, обманом, превратил его потом из своего наемного слуги-денщика в солдата. Брекер не скрывает этой низости прусского (или, как тот сам утверждал, польского) дворянина, но и не обличает своего бывшего хозяина. Он видит и показывает и его грубость, и мотовство, и — по временам — искреннюю доброту и благодушие. Этот характер, заурядный в своем эгоизме и одновременно подкупающий своей полной естественностью и проблесками человечности, приближается к созданиям литературы XIX в. (такого же типа, например, характер ротмистра Минского в «Станционном смотрителе» Пушкина). Мы вправе назвать эту манеру реалистической и психологической и предположить, что у Брекера она подкрепляется столь обожаемым им Шекспиром, но заложена она была, без сомнения, в даре Брекера видеть людей.

Таким же образом швейцарский писатель смотрел на современность. Революция для него — столь же неоднозначное событие, как и человеческий характер. Своим крестьянским и христианским внутренним опытом Брекер постигает весь ее ужас, так как она несет в Альпы кровь, смерть, оккупацию, раздор, предательство. Но она несет и свободу — и Брекер видит это не менее ясно, чем лучшие умы его времени. И в этой свободе самое ценное ядро — подтверждение свободы человеческого духа, своей личной свободы. «Внезапно обнаружились таинственные глубины внутренней жизни индивида. Это открытие воспринималось как более значительное, чем открытие Америки. У всех на уме и на устах было одно: освобождение личности».[563]

Человек из Тоггенбурга, одаренный, наблюдательный, глубоко чувствующий, писал, конечно, для читателей, а значит, и для нас. Но — что очень важно отметить — он писал прежде всего для себя, ради себя — как человек, уже в те времена самостоятельно познавший трагическую, но и высокую цену личного достоинства и внутренней свободы.

ПРИМЕЧАНИЯ

Перевод сделан по изданию: Leben und Schriften Ulrich Bräkers, des Armen Mannes im Tockenburg / Dargest. und hrsg. von Samuel Voellmy. Basel: Verlag Birkhäuser, 1945. Bd. 1—3. Тексты У. Брекера сверены также с изданием: Bräkers Werke in Einem Bande / Ausgew. und eingel. von Hans Günther Thalheim. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1964.

При составлении примечаний были использованы комментарии к этим изданиям, а также, как основной источник, издание: Chronik Ulrich Bräker: Auf der Grundlage der Tagebücher 1770—1798 / Zusammengest. und hrsg. von Ch. Holliger, C. Holliger-Wiesmann, H. Graber, K. Pestalozzi. Bem; Stuttgart, 1985. Кроме того, привлекались материалы из следующих источников: Nabholz Н, Murait L. von, Feller К., Bonjour Е. Geschichte der Schweiz. Zürich, 1932—1938. Bd 1—2; Geiger K., Hofer M., Im Hof U., Pestalozzi K., Wiesmann C. Ulrich Bräker: Die Tagebücher des Armen Mannes im Toggenburg als Geschichtsquelle / Hrsg, von P. Wegelin. St. Gallen, 1978; Böning H Ulrich Bräker, der Arme Mann aus dem Toggenburg: Leben, Werk und Zeitgeschichte. Königstein Ts., 1985; Ulrich Bräker und seine Zeit: Zum 250. Geburtstag des «Armen Mannes im Toggenburg» (1735—1798): Eine Vorlesungsreihe der St. Galier Hochschulen (HSG und PHS) im Sommer 1985 (36. Heft). Ebnat-Kappel, 1985.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА У. БРЕКЕРА

1735, 22 декабря

в Непписе (община Ваттвиль) в графстве Тоггенбург (кантон Санкт-Галлен) в семье крестьянина Иоганнеса Брекера и Анны, урожд. Цубер, родился первенец Иоганн Ульрих;

1741, осень

семья переселяется на хутор Дрейшлатт;

1754

семья переселяется в Ваттвиль;

1755, конец сентября

Б. в Шафгаузене нанимается денщиком к прусскому офицеру-вербовщику;

1756, начало марта

Б. пешком отправляется в Берлин, вслед за своим хозяином;

1756, 8 апреля

Б. становится солдатом прусской армии;

1756, 22 августа

в составе своего 13-го пехотного полка Б. участвует в походе на Саксонию (начинается Семилетняя война);

1756, сентябрь

Б. — свидетель частичной капитуляции саксонской армии под Пирной;

1756, 1 октября

Б. участвует в сражении между прусской и австрийской (имперской) армиями под Ловозице (Лобозицем) и дезертирует;

1756, 26 октября

возвращение на родину, в Ваттвиль;

1761, 3 ноября

построив собственный домик на хуторе Хохштейг под Ваттвилем, Б. женится на девице Заломе, урожд. Амбюль, и вскоре начинает торговать пряжей;

1762, 26 марта

трагическая смерть отца;

1762, 12 сентября

рождение первенца — Иоганна Ульриха;

1763, 13 октября

рождение дочери — Зузанны Барбары;

1765, 11 декабря

рождение второй дочери — Анны Катарины;

1767, 16 июля

рождение второго сына — Иоганнеса;

1768

первые попытки автобиографических записей — составление краткой «Истории жизни»;

1769, 19 ноября

рождение третьего сына — Якоба;

1770, 1 января

начало регулярного ведения дневника и начало «моего первого голодного года», как пишет Б.;

1771, 13 сентября

смерть первенца;

1771, 17 сентября

смерть дочери — Зузанны Барбары;

1771, 17 ноября

рождение третьей дочери, названной в память умершей сестры также Зузанной Барбарой;

1773, 28 июня

рождение четвертой дочери — Анны Марии;

1775

с этого года ведется «Книжка погоды» (записи метеорологических наблюдений), доведенная до 1782 г. (имеются также записи за 1786 г.);

1776, 22 июля

Б. принят в члены Морального общества в Лихтенштейге, и два его «Рассуждения», поданные на конкурс, удостаиваются премии. В этом же году Б. начинает знакомиться с пьесами В. Шекспира — по немецкому переводу И. И. Эшенбурга, издаваемому в Цюрихе, в тринадцати томах (1775—1777);

1777

«Рассудительный крестьянский разговор о чтении книг и о церковном богослужении» в девяти диалогах;

1777, 12 сентября

письмо (неотправленное) Б. к И. К. Лафатеру;

1778

Б. составляет рукописный сборник своих стихотворений, озаглавив его «Различные песни сельского жителя, или Поэтические фантазии несеянного дикорастущего поэта, написанные в горах Тоггенбурга». Б. начинает поставлять хлопчатобумажную ткань в Гларус фабриканту И. Цвикки;

1780, апрель

Б. читает Шекспира в переводе Эшенбурга и записывает свои впечатления, которые образуют рукописную книжку «Нечто о пьесах Вильяма Шекспира, сочиненное бедным неученым жителем мира сего, имевшим счастье их прочесть»;

1780, сентябрь

драматическая сатира «Ночь суда, или Что вам угодно»; а также в 1781 и 1783— 1785 гг. в цюрихском журнале И. Л. Амбюля, друга Б., «Почтовая сумка с Альп» публикуются отрывки из «Крестьянского разговора» и из «Ночи суда»;

1781

предположительное начало работы над «Историей жизни и подлинными похождениями бедного человека из Токкенбурга»;

1783, 26 декабря

похороны матери;

1785

предположительное завершение основного текста «Истории жизни»;

1787, 9 января

смерть сына Якоба;

1787, 9 декабря

дата письма, которым пастор М. Имхоф сопроводил присылку рукописи «Истории жизни» Б. в цюрихский журнал И. Г. Фюссли «Швейцарский музеум»;

1788 (1787?)

«Добавление» к «Истории жизни» и диалог «Петер и Пауль»;

1788, 3 октября—31 декабря 1788—1789

«Разговор в царстве мертвых»;

в «Швейцарском музеуме» публикуется «История жизни» (соответственно во 2-й и 4-й книжках);

1789, начало года

в цюрихском издании «Гельветический календарь на 1789 год» печатаются отрывки из дневника Б. В этом же году И. Г. Фюссли публикует в Цюрихе «Историю жизни» отдельным изданием;

1789, 7 марта—1790, 7 февраля

Б. записывает в дневнике публицистические послания к Фридриху Вильгельму II, Густаву III и «К тени Фридриха II»;

1789, 1 апреля—1793, сентябрь

работа над романом «Яус — рыцарь любви» (не окончен);

1789, май

Б. принят в Литературное общество в Санкт-Галлене;

1790

во влиятельном берлинском журнале Ф. Николаи «Всеобщая немецкая библиотека» (т. 2, кн. 1) появляется рецензия на «Историю жизни»;

1790, 4 февраля

«Шубарт. Разговор»;

1791, апрель

перевод рецензии из «Всеобщей немецкой библиотеки» в «Московском журнале» (ч. 2, кн. 1 ) H. М. Карамзина;

1792, апрель

выходит в свет в неполном виде «Дневник бедного человека из Токкенбурга» (издатель И. Г. Фюссли, Цюрих). Вместе с изданной ранее «Историей жизни» он образует так называемое «Полное собрание сочинений» Б. (Цюрих, 1789—1792, 2 тома). Отрывки из дневника Б. помещены также в «Почтовой сумке с Альп» на 1792 г.

1793, 31 января

разрыв отношений с родственником, фабрикантом И. Цвикки, стоивший Б. потери денег;

1798, январь—март

записи в дневнике о революционных событиях в Тоггенбурге;

1798, 14 августа

последняя запись в дневнике;

1798, 9 или 10 сентября

кончина Б. (точная дата смерти неизвестна);

1798, 11 сентября

похороны тела Б. на кладбище в Ваттвиле.

Примечания

1

...пользующегося дурной славой Тоггенбурга... — Тоггенбург, бывшее графство, часть кантона Санкт-Галлен в северо-восточном «углу» Швейцарии, расположенное в долине реки Тур, левого притока Рейна, и на окрестных горах, в XVIII в. считалось, да и на самом деле было одной из отсталых областей страны в экономическом и культурном отношении.

2

...читателей Вашего «Музеума»... — В нескольких номерах цюрихского ежемесячника «Швейцарский музеум» («Schweizerisches Museum») (со 2-й книжки за 1788 по 4-ю книжку за 1789 г.) его издатель, литератор и общественный деятель Иоганн Генрих Фюссли (1744—1832) впервые опубликовал «Историю жизни» Брекера по утраченной ныне рукописи.

3

Будут ли эти сочинения напечатаны... — До появления в печати «Истории жизни» друг Брекера школьный учитель Иоганн Людвиг Амбюль (1750—1800) поместил в своем ежеквартальнике «Почтовая сумка с Альп» («Die Brieftasche aus den Alpen») на 1780 г. отрывок из «Разговора в царстве мертвых» Брекера под заглавием «Разговор о бедности и богатстве», с подписью: У. Б. В последующие годы, при жизни Брекера, увидели свет в том же журнале отрывок из его «Крестьянского разговора» — «Крестьянский разговор о чтении книг» и часть пьесы «Ночь суда», а в 1792 г. там был частично опубликован его «Дневник». Об истории изданий произведений Брекера см. также сопроводительную статью.

4

Мартин Имхоф, пастор — М. Имхоф (1750—1822) служил в 1785—1790 гг. пастором в Ваттвиле, где Брекер был его прихожанином; именно пастор Имхоф способствовал первой публикации «Истории жизни».

5

...Соломон и Александр... — ставшие нарицательными великие имена древности: Соломон (965—928 до P. X.) — известный своей мудростью царь израильско-иудейского государства, предполагаемый автор ряда книг Ветхого завета; Александр Македонский (356—323 до P. X.) — царь и полководец, создавший крупнейшую монархию Древнего мира.

6

...матушка еще жива... — Т. е. мать Брекера Анна, урожд. Цубер (1715—1783). Его отец Иоганнес Брекер (1708—1762) по прозвищу Небис-Ганс (Ганс из Небиса) трагически погиб.

7

У них имелись родители ...родственник И. В... в общине Ваттвейль... — Дедом и бабкой Брекера с отцовской стороны были Михель Брекер (1669—1730) из Кебисбодена и Анна, урожд. Клаузер (1674—1711), имени которой писатель уже не знал и которая умерла при родах не отца его, как он пишет, а брата его отца. Инициалы И. В. биографами Брекера не раскрыты (такие случаи встречаются и в дальнейшем тексте). Ваттвейль (правильно: Ваттвиль) — селение в центральной части Тоггенбургской долины, родина писателя и место, где он провел большую часть жизни. Обращаем внимание читателя на то, что Брекер часто передает топонимы либо в местной диалектной огласовке (Ваттвейль вместо Ваттвиль, Токкенбург вместо Тоггенбург, Небис вместо Неппис, Капель вместо Каппель и т.д.), либо так, как он их услышал.

8

...У. Ц. и Э.В., и жили они около Лаада. — Родителями матери Брекера были Ульрих Цубер (1677—1746) и Эльзбет, урожд. Веспи (1685—1755). Лаад — горная местность к западу от Ваттвиля, на краю Тоггенбургской долины.

9

...капитал для стипендий. — В 1601 г. несколько авторитетных жителей Тоггенбурга основали денежный фонд, проценты с которого должны были выплачиваться в качестве стипендий студентам-теологам, местным уроженцам, чтобы готовить из них реформатских пасторов для тоггенбургских общин. Среди вкладчиков фонда был кто-то из предков Брекера, но в их роду не встречается ни пасторов, ни богословов.

10

...не смогли предъявить...свидетельств. — Так называемые «оброчные деньги» выплачивались с процентов фонда, оставшегося от суммы, которая была уплачена тоггенбуржцами в 1663 г. монастырю Санкт-Галлен за освобождение бывших крепостных крестьян, работавших сначала на графов Тоггенбургов, а затем на монастырь и плативших оброк; впоследствии некоторым семьям было уже трудно доказать свое родство с бывшими крепостными, и они потеряли право на пособие.

11

Пфенниг — мелкая немецко-швейцарская монета (два геллера).

12

Он умер...; она жива и...вдовствует. —Крестными родителями Брекера были Ганс Георг Хартман из Каппеля-над-Ау (селение в верхней части Тоггенбургской долины; «Ау» означает заливной луг) и девица Анна Мария Мюллери из Ваттвиля.

13

...война двенадцатого года. — В 1712 г, протестанты Тоггенбурга, не выдержав притеснений со стороны князя-аббата Санкт-Галленского монастыря Леодегара Бюргиссера, восстали и, поддержанные единоверцами Цюриха и Берна, вынудили аббата бежать. И хотя власть Санкт-Галлена над Тоггенбургом сохранилась, протестанты добились равноправия с католиками (паритета конфессий) при выборах в ландрат (кантональный Совет).

14

...«прясть на лоты». — В лотах измерялся фунт хлопка (40 лот—577.6 грамма), из которого выпрядалась нить длиной в 833 тысячи футов (ок. 277.5 км). Мелкое ремесленничество (пряденье, вязанье), которое стало началом мануфактурного производства, спасало в XVIII в. малоимущих тоггенбургских крестьян от голодной смерти. Хлопок издавна выращивался в южной Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Но с конца XVI в. основные поставки хлопка-сырца в Европу стали осуществляться голландскими купцами из Восточной Индии. До 1740-х гг. главным центром торговли хлопком являлся Амстердам, затем инициатива перешла к Англии. В Швейцарию хлопок завозили, очевидно, по Рейну.

15

...сбывал...по шиллингу ...заработал дублон...накопил... гульденов. — Шиллинг — мелкая монета, тридцать два шиллинга составляли один талер; гульден — то же, что флорин и дублон (двойной луидор) или полталера — золотые монеты, ходившие в Швейцарии XVIII в.

16

Земляные яблоки — одно из первоначальных названий картофеля в Европе. В Швейцарии начали интенсивно культивировать картофель после голода 1770-х гг.

17

Селитряный шалаш — иначе «селитряница» или «бурт» — сооружение, в котором из смеси разлагающихся органических остатков (навоз, ботва, куски кожи и пр.) с водой, а также с известью и другими едкими веществами путем химической реакции окисления («кипения») получали («варили») примитивным способом калийную селитру, которая использовалась для производства черного (дымного) пороха и для удобрения почвы.

18

...множество набожных людей. — В первой половине XVIII в. в Швейцарии и в немецких землях как протест против формальной обрядности и антидемократических тенденций в лютеранской и реформатской церквах широко распространяется пиетизм, в котором ставится на первое место самостоятельное, интимное общение души с Богом. Приверженцы пиетизма собирались вне церкви и занимались истолкованием Библии. Один из таких крестьянских кружков («посиделки»), к которому принадлежала бабушка Брекера Эльзбет, описывается в этой главе. В одних случаях пиетизм вырождался в лицемерную набожность, в других способствовал пробуждению самостоятельной религиозной мысли и чувства собственного достоинства у людей из народа. В своих мемуарах «Поэзия и правда» (кн. I) И. В. Гете вспоминал, что в его детстве, т. е. в 1760-е гг., ходило много разговоров о религиозных сектантах — «сепаратистах», «пиетистах», «гернгутерах», «тихих поселянах» и т. д. Последние — «тихие поселяне» («die Stillen im Lande») были типичным движением швейцарских крестьян и ремесленников. Брекер не без иронии относится к доморощенным истолкователям Библии, но влияние пиетизма определенно сказалось на его мировосприятии и творчестве, так же, впрочем, как и на творчестве Гете.

19

Короб — плетеная корзина для грузов, которую крестьяне носили на спине (швейцарский вариант короба назывался «бутте»).

20

Дрейшлатт...за лесом, у самых Альп. — Хутор, или мыза, Дрейшлатт (существующий и поныне), расположен к западу от Ваттвиля, в боковой долине, у ручья Ротенбах, впадающего в реку Тур. От Тоггенбургской долины он отделен Хоггенским лесом.

21

Дед похоронен... в Кринау. — Дед писателя Ульрих Цубер (см. гл. I, прим. 3) был похоронен на кладбище селения Кринау, ближайшего к Дрейшлатту.

22

Иоггеле из Невиса — очевидно, прозвище У. Цубера.

23

...нанял...своего брата Н... — Имеется в виду Никлаус Брекер (1703—1773), дядя писателя.

24

Бацен — медная швейцарская монета, пятнадцатая часть гульдена; четыре бацена составляли один крейцер.

25

...звали смиренниками... — Очевидно, имеется в виду секта «тихих поселян» (см. гл. VI, прим. 1).

26

...умерла...в...52-м году. — Эльзбет Цубер-Веспи умерла в 1755 г. (см. также гл. I, прим. 3).

27

«Истинное христианство» Арндта. — Т.е. «Шесть мудрых книг об истинном христианстве» Иоганна Арндта (1555—1621) (Arndt J. Sechs geistreiche Bücher vom Wahren Christenthum); после появления первого издания (1605) труд многократно переиздавался и был переведен на многие европейские языки, включая русский. В странах немецкого языка книга способствовала зарождению пиетизма. Существует цюрихское ее издание 1746 г.; оно или, возможно, более раннее издание в четырех томах стало первой книгой в личной библиотеке Брекера.

28

...она (школа)...работала...десять недель. — Учителем юного Брекера в ближайшем селении Кринау был Ганс Йорг Бруннер; у него Брекер выучился основам чтения и письма, но орфография писателя всегда оставалась своеобразной (при очень красивом почерке).

29

...в...тиковом кафтанишке. — Т. е. из дешевой хлопчатобумажной, обычно полосатой, ткани.

30

Полбацена — мелкая монета, равная двум пфеннигам.

31

Шутиха — приспособление для примитивного фейерверка (взрыва пороха).

32

...поступил...как фараон с израильтянами... — Как рассказывается в Ветхом Завете, фараон «изнурял» «тяжкими работами» живших в Египте древних евреев (Книга Исход, гл. 1, стих 11).

33

...за горами Швемле, Крейцегг и Ауэральп... — Местоположение хутора Дрейшлатта (ок. 900 метров над уровнем моря) указано здесь со стороны Цюрихского нагорья, т. е. с запада; правильно: Швемли.

34

Клафтер — швейцарский клафтер, или туаз, равен 1.8 метра.

35

...на Троицу... — Т. е. в конце мая, в праздник Пятидесятницы (на пятидесятый день после Пасхи).

36

...Фэзи...и Вальзер на своей карте. — Имеются в виду труд цюрихского географа и историка Иоганна Конрада Фэзи (1727—1790) «Подробное и полное описание государственного устройства и географии всей Гельветической Конфедерации» (Faesi J. С. Genaue und vollständige Staats- und Erdbeschreibung der ganzen Helvetischen Eidgenossenschaft. Zürich, 1765—1768. 4 Bände), а также популярное издание пастора и просветителя из кантона Аппенцелль (соседнего с Тоггенбургом) Габриэля Вальзера (1695—1776) «Новый атлас Гельветической республики, составленный из двадцати карт» (Walser G. Atlas novus Republicae Helveticae XX mappis compositus. Nürnberg, 1769), в котором имелась карта Санкт-Галленского кантона.

37

...луг на сорок-пятьдесят клафтеров сена... — Клафтер мог быть не только мерой длины (см. выше, прим. 2), но и мерой объема, составляющей более трех кубических метров.

38

Лихтенштейг — административный центр Тоггенбурга.

39

Монастырь святой Марии — женский монастырь Св. Марии ангелов вблизи Ваттвиля, в нескольких километрах от Кринау.

40

...проклянешь тьму египетскую... — Выражение восходит к библейской Книге Исход (гл. 2, стихи 21—23), где повествуется о «казнях», которые Бог наслал на Египет, и среди них — об «осязаемой тьме».

41

...пригодилась...лестница Якова. — В Ветхом Завете рассказывается, как праотец Яков, отправившись в Месопотамию за невестой и заночевав в пути, увидел во сне: «...вот лестница стоит на земле, и верх ее касается неба...» (Бытие, гл. 28, стих 12).

42

...по ту сторону Ауэральпа... напротив Ротенштейна. — Местность к западу от Дрейшлатта.

43

...глазок первоцвета, венерин башмачок... — В первом случае это — примула, или цикламен (альпийская фиалка), во втором — один из видов европейских орхидей.

44

...купаться нагишом, как...они. — По народным обычаям Швейцарии и других христианских стран Европы, обнажать тело при купании считалось безнравственным. Поэтому смелым вызовом швейцарским нравам стало купанье молодого И. В. Гете без одежды в бурной горной реке Ройссе (через которую перекинут знаменитый Чертов мост) по пути к перевалу Санкт-Готтард, 20 июня 1775 г.

45

...мох для трута... — Трут для добывания огня трением изготовлялся обычно из сухих древесных наростов и пропитывался селитрой.

46

...книжица... которую я...почитывал. — Это была, очевидно, одна из тех назидательных религиозных книжек, которые распространялись пиетистами (см. гл. VI, прим. 1).

47

здесь: сам по себе (ит.).

48

У нас в В.... — Т.е. в Ваттвиле.

49

Флорин — то же, что гульден (см. гл. IV, прим. 3).

50

...книга под заглавием «Беглый патер». — Мистическое сочинение, автор, место и год издания которого неизвестны.

51

...прочесть...«Откровение» Иоанна...книгу пророка Даниила... — Т.е. соответственно — Апокалипсис из Нового Завета, дающий яркую мистическую картину конца света и Страшного Суда, и Книгу пророка Даниила из Ветхого Завета с рассказом о том, как сбылся вещий сон царя Валтасара, предрекавший скорый и трагический конец его царствования.

52

...рассуждают... о ...новом Фунденланде, Каролине, Пенсильвани и Виргини... — Имеются в виду остров Нью-Фаундленд и другие местности, которые впоследствии войдут в состав Соединенных Штатов Америки: Северная и Южная Каролина, Пенсильвания и Вирджиния. Все эти земли расположены вблизи Атлантического океана, и именно в эти места устремлялись эмигранты из Европы еще до войны американских колоний против Англии и провозглашения «Декларации независимости» (1776).

53

...заговорят... об исходе из Вавилона... — Мысли об эмиграции в Америку вызывали в представлении швейцарских крестьян ассоциации с библейским сюжетом об освобождении древних евреев из вавилонского плена (см.: Книга Ездры, гл. 1, стихи 1—8).

54

Ханаан — страна на восточном побережье Средиземного моря. По Библии, «земля обетованная», которую Господь обещал Моисею (Второзаконие, гл. 34), символ страны счастья и благополучия, где «реки текут молоком и медом».

55

Пантли Каррер — автор мистических сочинений (предположительно — псевдоним).

56

...отправили к...пастору, Генриху Нефу... — Пастор Г. Неф (1720—1791) служил в это время в общине Кринау, ближайшем к Дрейшлатту селении.

57

Хумбрехтикон на Цюрихском озере. — Этот городок (правильно: Хомбректикон) расположен севернее озера Цюрихзее.

58

Катехизис — пособие для религиозного христианского обучения, составленное в виде вопросов и ответов.

59

«Псалмы» и «Пророки» — т.е. Псалтирь и семнадцать книг пророков, входящих в состав Ветхого Завета и в лютеранской Библии образующих отдельную ее часть.

60

Крейцер — монета в шестидесятую часть гульдена и четверть бацена.

61

...путешествие в «землю обетованную»... — Т.е. переезд в Америку (см. гл. XXII, прим. 3—5).

62

...челнок и станок... — Речь идет о домашнем ткацком челночном станке, но Б. имеет в виду вообще хозяйственный инвентарь.

63

Доктор Мюллер из Шоматтена. — Этот врач Ганс Якоб Мюллер практиковал в Ваттвиле и в расположенном ниже по течению Тура селении Шоматтене (у Брекера также: Шаматтен).

64

Слива-мирабель — сорт желтых слив.

65

...никто не собирался освобождать нас от нее. — Этого нищего содержала, по-видимому, община, и он был «приписан» к дому, сданному в аренду семье Брекеров. О нищенстве как позорном промысле, широко распространенном в Швейцарии XVIII в., Брекер произнес речь в 1790 г., на заседании Морального общества в Лихтенштейге. «Если взять с десяток таких людей, — говорил он, — то среди них не найдется ни одного, кто, выросши среди бродяг и нищих, стал бы когда-либо нравственным человеком и полезным членом общества» (цит. по: Voellmy S. Die Umwelt // Leben und Schriften Ulrich Bräkers, des Armen Mannes im Tockenburg / Dargestellt und herausgegeben von Samuel Voellmy. Basel, 1945. Bd. 2. S. 83). Почти тогда же, в 1789 г., об этом явлении писал Н. Карамзин: «Наконец видел я в Швейцарии нечто такое, что мне не полюбилось. Почти беспрестанно подбегали к коляске моей ребятишки и требовали подаяния. Не слушая отказа, бежали они за мною, кричали и разным образом дурачились: один становился вверх ногами, другой кривлялся, третий играл на дудке, четвертый прыгал на одной ноге, пятый надевал на себя бумажную шапку, в аршин вышиною, и проч., и проч. Не нужда заставляет их просить милостыни; им нравится только сей легкой способ получать деньги. — Жаль, что отцы и матери не унимают их! Маленькие шалуны могут со временем сделаться большими — могут распространить в своем отечестве опасную нравственную болезнь, от которой рано или поздно умирает свобода в Республиках. Тогда, любезные Швейцары, не поможет вам бальзамический воздух гор и долин ваших...» (Карамзин H. М. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л., 1984. С. 125—126).

66

Служитель при замке — в подлиннике: Schlossbauer («замковый крестьянин»), т.е. человек, исполнявший, очевидно, обязанности смотрителя, эконома и сторожа в нежилом замке Иберг, вблизи которого поселилась самья Брекеров. Замок был построен в средней части Тоггенбургской долины приблизительно в 1240 г. для защиты владений Санкт-Галленского монастыря и сохранился до нашего времени.

67

Мой брат Якоб... — Якоб Брекер (1737—после 1783).

68

Из них...Георг... — Брат писателя, Георг Брекер (1741—1816).

69

Самопрялка — усовершенствованная прялка с колесом, привод от которого вращал веретено.

70

...у соседа...была падчерица Анхен... — Эта Анна Лютхольд (1732—1794), родом из Цюрихского кантона, в 1756 г. вышла замуж за Михеля Брекера, двоюродного брата писателя; последний затем мало общался с ней, не желая мешать семейному счастью своего родственника, однако всю жизнь любил эту женщину. В «Истории жизни» он почти всегда называет ее уменьшительным именем Анхен.

71

...устраивали...хороводы...и все прочее. — Названия швейцарских народных игр переданы в русском переводе приблизительно, по аналогии с традиционными русскими забавами на селе, на которые они действительно походили.

72

...у Ирода...билось сердце при виде...дочери Иродиады. — Напоминание об эпизоде из Нового Завета: царица Иродиада заставила свою дочь Саломею танцевать перед Иродом Антипой, царем Иудеи, для того чтобы побудить его казнить Иоанна Крестителя (Марк, гл. 6, стихи 17—28).

73

Цюрхбитлерский наряд — праздничная одежда «цюрхбитлеров», крестьян Цюрихского кантона, откуда Анхен была родом.

74

Амман — швейцарское название крупного должностного лица.

75

здесь: в полной мере (um.).

76

День святого Галла — 16 октября. Св. Галл (или Галлус) Гибернийский (конец VI—начало VII в.), христианский миссионер ирландского происхождения, считается основателем монастыря Санкт-Галлена.

77

...читал нам вслух из Давида Голлатца, из Бёма и из «Почти-христианина» Мида... — Давид Голлац (правильное написание) (ум. 1771) — немецкий проповедник, автор религиозно-назидательных сочинений; Якоб Бёме (правильное написание) (1575—1624) — выдающийся религиозный философ-самоучка, родом из Силезии, оказавший значительное влияние на немецкую классическую философию и на европейскую религиозную мысль в целом, включая русскую мысль XX в.; Мэтью Мид (Meed, ок. 1630—1699) — английский проповедник и писатель.

78

Йорг — то же, что Георг (см. гл. XXVIII, прим. 3).

79

...не уставал нахваливать...Исавово личико... — Об Исаве (имя означает «волосатый», «косматый»), брате праотца Иакова, в Библии говорится: «...красный, весь, как кожа, косматый» (Бытие, гл. 25, стих 25).

80

Ухелин — ласкательная форма от имени Ульрих.

81

...некий Лауренц Аллер из Швельбрунна... — В предварительной конспективной «Малой истории жизни» (Kleine Lebensgeschichte, 1768) Брекер называет этого человека «Лурентц Аллер, житель Аппенцелля». Швельбрунн — селение и возвышенность на дороге из Тоггенбурга в Геризау (в соседнем кантоне Аппенцелль).

82

...Ганса Иоггели сынки...нашли... заработок у французов в Бернском кантоне. — Для части населения Бернского кантона родной язык — французский. Представитель семьи Иоггели, или Иогли, о которой идет речь, уже упоминался в конце XXIV главы.

83

...Токкенбург не удержал бы меня...веревками и канатами. — По-видимому, плетение веревок было одним из занятий тоггенбургских ремесленников.

84

Геллер — самая мелкая монета (полпфеннига, или восьмая часть крейцера).

85

Прощай, мир сей! — Восклицание явно книжного происхождения, заимствованное, может быть, из знаменитого, считавшегося тогда анонимным, романа Г. Я. К. Гриммельсгаузена «Похождения немецкого Симплициссимуса» (Der abenteuerliche Simplicissimus Teutsch, 1668—1669), где характерная для эпохи барокко тема прощания с суетным миром представлена очень ярко. Брекер имеет в виду, напротив, замкнутый «малый мир» своей родной Тоггенбургской долины, из которого тянет его в большой мир.

86

Отправляюсь в Тироль... — Т.е. в австрийскую провинцию, граничащую со швейцарскими кантонами. Юный Брекер даже не представляет себе, в каком направлении отправятся с ним его спутники: ему не терпится повидать мир.

87

Цимбалы — народный музыкальный инструмент (по-немецки: Hackbrett), на котором играют, ударяя деревянными молоточками по струнам.

88

...аки Даниил в Вавилоне... — Ветхозаветный пророк Даниил, четвертый из так называемых «больших пророков», пребывая в вавилонском плену, отличался благочестием и хранил верность религии отцов.

89

Авраам, Иосиф, Давид. — Праотец Авраам, сын праотца Якова Иосиф Прекрасный, ставший правителем Египта (Книга Бытия), и древнеизраильский царь Давид (1004—965 гг. до P. X.) (Первая и Вторая книги Царств) являются библейскими примерами безусловного доверия к Богу.

90

...счастье... как шар, круглое. — Это представление восходит к аллегорическим изображениям счастья и удачи в культуре барокко в виде древнеримской богини Фортуны с рогом изобилия в руках, стоящей на колесе или на шаре, которые означают переменчивость счастья. «Камень удачливого счастья» в виде шара находится в саду летнего дома И. В. Гете в Веймаре.

91

...монахиня...прозвонила полночь. — Вблизи Ваттвиля находился женский монастырь (см. гл. XV, прим. 1).

92

...мы стали красноречивыми, как ландфогты. — В обязанности высших чиновников на местах — ландфогтов — входило произнесение официальных речей.

93

... добрались... до Геризау. — Путники движутся на северо-восток от Тоггенбурга, через Геризау в кантоне Аппенцелль (см. гл. XXXIII, прим. 1).

94

Мы завернули в «Щуку». — Трактир и гостиница в Геризау назывались «У щуки».

95

Аппенцелль — название города и кантона к востоку от Санкт-Галлена. В настоящее время Аппенцелльский кантон поделен на два кантона: Внутренний и Внешний Аппенцелль.

96

Путь...на Госсау и Фловейль. — От городка Геризау путники повернули на северо-запад,’ к селениям Госсау и Фловиль (у Брекера: Фловейль).

97

...прошли через Риккенбах, Фрауэнфельд, Нюнфорн. — Эти селения (последнее из них — Нижний и Верхний Нойнфорн) расположены на пути от Фловиля в Шафгаузен, за которым начинаются земли Германии.

98

Шафгаузен — город, находящийся на правом берегу Рейна, выше знаменитого Рейнского водопада, столица одноименного кантона и важный торговый пункт на пути из Швейцарии в Баварию и Пруссию.

99

...остановились в «Корабле». — Т.е. в гостинице «У корабля». Эта гостиница существует в Шафгаузене и поныне (Фрейер-плац, дом 6).

100

Лирум-ларум! — Это немецкое междометие означает: «чепуха», «пустая болтовня».

101

Дукат — итальянская золотая монета.

102

Луидор — французская золотая монета, имевшая хождение в Европе до 1795 г.; в Швейцарии она равнялась пяти талерам.

103

Ольрих — прусская огласовка имени Ульрих.

104

Палаш — кавалерийская сабля.

105

Корабельные ворота. — От названия этих городских ворот получила свое имя ближайшая к ним гостиница «У корабля».

106

Тур — см.: «Предуведомление издателя», прим. 1.

107

...у Лауфена я...увидал...Рейнский водопад. —Лауфен — замок на берегу Рейна, у водопада. Рейнский водопад образован огромным порогом с перепадом высот в двадцать четыре метра, ширина реки в этом месте — сто пятьдесят метров.

108

Боненберг — селение и возвышенность в полутора километрах от центра Шафгаузена вниз по течению Рейна, у водопада.

109

Райская обитель — название женского монастыря в Шафгаузене.

110

Фейртален — (правильно: Фейертален) селение, лежащее на левом берегу Рейна, напротив Шафгаузена.

111

...старыймост...обвалился, а о постройке нового велись ...переговоры с Г. Грубенманом. — Эти детали городской истории Шафгаузена середины XVIII в. биографами Брекера не раскрыты.

112

...зовут меня Иоганн Маркони. — Настоящее имя этого прусского лейтенанта было Арнольд Фридрих фон Маркк (Marckh, 1710—1758).

113

Роттвейль на Неккаре — городок в Шварцвальде, в нескольких десятках километров к северу от Шафгаузена, Неккар — правый приток Рейна.

114

...мне написал...школьный учитель Амбюль из Ваттвиля... — Ваттвильский педагог и писатель Амбюль (ум. 1773), имя которого не удалось установить, был отцом будущего друга Брекера — Иоганна Людвига Амбюля<(1750—1800), также литератора и педагога.

115

...меня увозят за море... — Англия, которая вела войны с Францией за колонии в Северной Америке, покупала рекрутов у немецких монархов и, как видим, могла пытаться раздобывать их в Швейцарии, хотя властями Конфедерации вербовка солдат на ее территории была запрещена. В это время, в 1755 г., на американском континенте вновь начались военные действия.

116

Всех их...было...девятеро. — К 1755 г. у родителей Брекера было кроме самого писателя шестеро сыновей и три дочери.

117

Вахмистр — унтер-офицер в кавалерии.

118

Цюрихский гульден. — Гульдены чеканились как в Санкт-Галлене, так и в Цюрихе и различались по содержанию в них золота.

119

Водяной волос... — Или «живой волос», «волосатик» — названия тонкого пресноводного червя, достигающего иногда полуметра длины.

120

Диссенгофен, Штейн-на-Рейне — городки, расположенные по Рейну, выше Шафгаузена.

121

...спускались...погонщики вьючных лошадей... — Перевозка грузов вьюками на лошадях и мулах — старинный способ сообщения в Альпах.

122

...посылки...уплыли в Голландию. — Т.е. пропали (выражение равнозначно русскому «были да сплыли» и употребляется именно на берегах Рейна, который течет в Нидерланды).

123

...попить и бургундского, и шампанского... — Эти знаменитые сорта французских виноградных вин производятся: первый — в восточной Франции, вблизи Дижона, второй — в Шампани, вблизи Реймса.

124

Пьемонт — область в северной Италии, по реке По, граничит со Швейцарией.

125

Горнунг — старинное немецко-швейцарское название февраля.

126

...заночевали в Гаслахе, что в Канцингенской долине. — Правильнее было бы сказать: «в Канцигской долине» (Канциг — река в Шварцвальде, правый приток Рейна). Гаслахом называет Брекер, по-видимому, городок Гаузах, лежащий километрах в тридцати к северо-западу от Роттвейля.

127

В эту...ночь произошло...землетрясение... — Если Брекер имеет в виду знаменитое Лиссабонское землетрясение, то оно случилось годом раньше — 1 ноября 1755 г.

128

...собор...называли храмом. — Страсбургский собор начали строить в XI в., колокольня окончена в 1439 г., высота ее 142 метра. Этому величественному зданию в готическом стиле, покрытому, словно кружевом, тончайшей каменной резьбой, принадлежит особая роль в европейской культуре. И. В. Гете, на которого собор произвел в 1770 г. такое же сильное впечатление, как и на Брекера за пятнадцать лет до этого, выразил свой восторг в очерке «О немецком зодчестве» (1771), посвятив его строителю собора Эрвину фон Штейнбаху; очерк Гете явился одним из первых произведений литературного течения «Буря и натиск», утвердившего идею самоценности немецкого национального искусства.

129

Фухтель — шпага или палаш, когда они применяются для битья солдат плоской стороной лезвия.

130

Порто-франко — старинный международный торговый термин (итальянского происхождения) означает в данном случае: «с бесплатной доставкой».

131

Фортуна — см. гл. XXXV, прим. 1.

132

здесь: со своей стороны (um.).

133

Тарок — сложная карточная игра для трех партнеров, в которой употребляется колода из семидесяти восьми карт.

134

...принести... в жертву Вулкану... — Т.е. сжечь. Вулкан — древнеримский бог огня.

135

...забредя в верхний город... — Часть Шафгаузена, расположена на холме.

136

Сын Аполлона — метонимическое (ироническое) обозначение музыканта. Древнеримский бог Аполлон считался покровителем музыки и других искусств.

137

заранее, авансом (ит.).

138

Адью — «прощай(те)>>, французское прощальное приветствие (adieu — «с Богом»), вошедшее в другие европейские языки (включая немецкий и русский), иногда, как в данном случае, приобретая при этом торжественно-иронический оттенок.

139

Великий Фридрих — Фридрих II Великий (1712—1786), прусский король с 1740 г., создатель одной из сильнейших европейских армий XVIII в., выдающийся полководец, реформатор государства. Письмо-памфлет Брекера «К тени Фридриха II» см. в «Дополнениях».

140

Крюгер... — В «Малой истории жизни» этот человек назван Кригером.

141

Цитра — струнный инструмент. Имеется в виду, очевидно, французская или испанская гитара, так как собственно цитра (усовершенствованная греческая кифара) получила распространение позже.

142

Капрал — младший унтер-офицер.

143

...«цех дураков»...сообщество...персон всех сословий... — Подобные сообщества, зародившиеся в городской культуре средневековой Европы, пародировали организацию ремесленных цехов и церковную службу и примыкали к карнавальным традициям. Члены сообществ изображали «мир навыворот» и избирали «папу дураков». К литературным откликам на эту смеховую культуру принадлежит известная сатира С. Бранта «Корабль дураков» (1494).

144

...провели в пути семь часов, добираясь до... Эбингена... — Путники направляются на север; они уже переправились через Дунай и достигли города Эбингена в королевстве Вюртемберг. Заметим, что весь путь они проделывают, как правило, пешком, и Брекер измеряет расстояния по-швейцарски — не в единицах длины, а в единицах времени.

145

Обермаркт — правильно: Обер-Мархталь.

146

...не припомню —у какого зверя. — Имеются в виду трактирные вывески, на которых часто было изображено животное в соответствии с названием заведения.

147

Милосердный самаритянин — метафорическое обозначение сердобольного человека, готового помочь ближнему. Восходит к евангельской притче об одном из жителей палестинской области Самарии, считавшихся богоотступниками, который тем не менее спас жизнь иудею, избитому и ограбленному разбойниками и не получившему помощи от единоверцев (Лука, гл. 10, стихи 30—37).

148

Генген, Нёрдлинген — городки в Баварии (правильно: Гинген). Теперь путники следуют на северо-восток.

149

Гонценгаузен — правильно: Гунценгаузен.

150

Тропах — правильно: Троккау.

151

...через Барейт до Бернига... — Правильно: Байрейт, Бернекк (города во Франконии).

152

Шлец — правильно: Шлейц.

153

Кистриц — правильно: Бад Кёстриц.

154

Вейсенфельд — правильно: Вейсенфельз.

155

Сержант — французское название унтер-офицера.

156

Бранденбург — основная провинция Прусского королевства, ныне — земля на востоке Германии; в центре Бранденбурга находится Берлин.

157

Герц, Устермарк — правильно: Гёрциг, Вустермарк.

158

...мы шли через ...Шпандау, Шарлоттенбург и...до Берлина... — Впоследствии городки Шпандау и Шарлоттенбург вошли в состав Большого Берлина.

159

Липовая улица — Линденштрассе, проходит по южной части Берлина, где в прежнее время располагались войска.

160

...Краузенштрассе во Фридрихштадте... — Улица в центральной части Берлина.

161

Сыны Марса — метонимическое (ироническое) обозначение солдат. Марс — в древнеримской мифологии бог войны.

162

Речь их я...плохо понимал. — Собеседники Брекера изъясняются, по-видимому, на нижненемецком диалекте, тогда как на его родине говорили на верхненемецких, алеманнских наречиях немецкого языка. Как заметил еще М. Лютер, в Германии достаточно проехать тридцать миль, чтобы тебя перестали понимать, если разговор идет на диалектах.

163

Фельдфебель — старший унтер-офицер.

164

Грош — прусская серебряная монета, шестидесятая часть марки.

165

Штифелетты — кожаные или полотняные гамаши, надевавшиеся поверх чулок — деталь прусской солдатской формы.

166

...превратить в серебро. — Т.е. продать.

167

Полба — разновидность низкосортной жесткой пшеницы, из которой готовилось варево бедняков.

168

Земляные груши — одно из первоначальных названий картофеля.

169

...я считался...«на вакациях»... — Т.е. в отпуске; вакации — временное освобождение от службы.

170

Экзерциции — старинное название строевых и тактических упражнений в войсках.

171

«Галлеский сборник духовных песнопений» — вероятно, имеется в виду изданная в Галле «Книга молитв, исповеди и причастия для душ, взыскующих милости Божьей» профессора богословия Адама Струэнзе, или Штруэнзее (1708—1791) (Struensee A. Gebet-, Beicht-, und Communionbuch für gnadenhungrige Seelen. Halle, 1752).

172

Шпрее — судоходная река, протекающая через Берлин, левый приток реки Гавеля — притока Эльбы.

173

... попали ...в полк (Иценблицкий) ...в ...роту (Людерицкую). — В прусской армии XVIII в. полки и роты назывались по именам командиров. Полком, в который попал Брекер (13-й пехотный полк), командовал генерал-майор Август Фридрих фон Иценплиц (ум. 1759), чью фамилию Брекер передает не вполне точно. Ротой командовал офицер по фамилии Людериц.

174

«Плутон» — искаженное французское слово «пелотон», обозначающее мелкое войсковое подразделение («отделение»).

175

А что касается Г.... — Речь идет, очевидно, о третьем из земляков и знакомцев Брекера — Гестли.

176

...бежали в Шоттерманов погребок... — Т.е. в один из многочисленных пивных погребов, расположенных в берлинском районе Фридрихштадте и рассчитанном на офицеров и солдат из стоявших там полков.

177

Руинское, готвицкое пиво — очевидно, местные сорта популярного напитка.

178

Померанцы — уроженцы Померании, прусской провинции на побережье Балтийского моря.

179

...Берлин, Нейштадт и Фридрихштадт. — В пределы Берлина входило уже в XVIII в. несколько поселений, ставших городскими районами. Под Берлином Брекер разумеет, очевидно, Старый Берлин, под Нейштадтом — возможно, Новый Кёлльн. Кроме того, Берлин включал в себя Старый Кёлльн, Доротеенштадт, Луизенштадт, Фридрихсвердер.

180

...его называют Кёль... — Правильно: Кёлльн — один из старейших районов Берлина.

181

Имперские города — в составе Священной Римской империи германской нации города, подчинявшиеся непосредственно императору с резиденцией в Вене. В XVIII в. их насчитывалось около пятидесяти, и среди них были такие крупные и богатые города, как, например, Гамбург, Кельн, Нюрнберг и т. д.

182

...на коне...маркграф Бранденбургский... а у его ног...несколько курчавых сынов Енаковых. — Брекер описывает памятник «великому курфюрсту» Фридриху Вильгельму Бранденбургскому (ум. 1688) скульптора А. Шлютера (приглашенного затем Петром Великим в Россию и работавшего в Петергофе). Памятник, первый в Германии бронзовый монумент под открытым небом, был установлен в Берлине, на Длинном мосту через Шпрее в 1709 г. (впоследствии перемещен); на его пьедестале изображены фигуры скованных негров-рабов, олицетворяющих силы, враждебные Пруссии. Сыны Енаковы, по Библии, — народ великанов (Числа, гл. 13, стих 34).

183

Вейдендамм — набережная и мост в центре Берлина.

184

...шли... в лазарет к Г... и к Б... — Т.е. к Гестли и Бахману (см. гл. XLVII).

185

Шпицрутены — прутья для телесного наказания солдат.

186

...бычья нога...трехпфенниговый сыр. —Дешевая пища бедняков.

187

Можжевеловка — голландская водка из можжевельника.

188

Мекленбуржец — т.е. родом из Мекленбурга, области, граничащей с Бранденбургом на западе и разделявшейся на два герцогства — Мекленбург-Штрелицкое и Мекленбург-Шверинское.

189

Венгерский бык. — Венгерский крупный рогатый скот отличался ростом и силой и считался в Европе лучшим рабочим скотом.

190

Анспах — правильно: Ансбах — город и княжество в Баварии.

191

...представлялся мне ...человеком Божьим. — «Человеком Божьим» в Библии называет себя пророк Илия (Четвертая книга Царств, гл. 1, стихи 11—12). Брекеру хочется найти в этом душевнобольном солдате ясновидца.

192

Первосвященники и левиты — устойчивое библейское обозначение благочестивых служителей храма (левиты — помощники священников из колена Левиева) (см., например, Третью книгу Царств, гл. 8, стих 19).

193

Совершать ретирады — отступать.

194

Дивизион — строевое подразделение в артиллерии и кавалерии; в пехоте обозначал отдельный отряд численностью до двух рот.

195

«Двойной крест» — сложное боевое построение в старой прусской армии.

196

Кирасиры, драгуны, гусарские эскадроны — виды кавалерии: первые — тяжелая кавалерия в латах (кирасах), вторые — кавалеристы, способные действовать также и в пешем строю; гусары — легкая кавалерия, действующая вне строя. Кавалерийский эскадрон соответствует пехотной роте.

197

Полки... принцев... Прусского... Фердинанда... Карла... принца Вюртембергского. — Этими полками командовали родственники Фридриха II.

198

...в пять дюймов длиной... — Т.е. около тринадцати сантиметров. Дюйм — двенадцатая часть фута, который на родине Брекера составлял 30 см 57 мм.

199

Кёпеник — город и замок на реке Шпрее, юго-восточнее Берлина, впоследствии — пригород Берлина.

200

Фюрстенвальд — правильно: Фюрстенвальде — городок на реке Шпрее на юго-восток от Берлина.

201

Якобсдорф — городок на полпути между Фюрстенвальде (см. выше) и рекой Одером (Одрой).

202

...промаршировали до Мюльрозена... Форете... Гейерсверде... Каменца. — Правильно: Мюльрозе, Форет, Гейерсверда. Полк, в котором служит Брекер, движется на юг, по направлению к Саксонии.

203

Штольп — правильно: Штольпен.

204

...были заняты замки Кенигштейн...Лилиенштейн...под нами лежала Пирна... — Эти замки находятся напротив друг друга, по обоим берегам Эльбы (Лабы), вытекающей здесь из Рудных гор. Пирна — город и крепость вблизи замков, на левом берегу Эльбы.

205

...каменщицкие...песенки. — Шерер по профессии был, очевидно, каменщиком или печником.

206

...мне... не было... известно об обстоятельствах... сдачи... войска. — В начале Семилетней войны Фридрих II захватил Саксонию и вынудил ее армию капитулировать под Пирной. Однако это произошло не 22 сентября, как указано у Брекера, а 16 октября 1756 г. Возможно, Брекер стал свидетелем лишь предварительной, частичной сдачи саксонцев в плен, которая затем соединилась в его памяти с известиями о полной капитуляции саксонской армии.

207

Ауссиг — город на Эльбе, выше Пирны по течению реки, его чешское название: Усти-над-Лабем.

208

...нас...атаковали имперские пандуры... — Т.е. пехота, экипированная и вооруженная по турецкому образцу и действующая вне строя как иррегулярное войско (набиралась из венгров и хорват). Все войска и органы власти, которые подчинялись императору Священной Римской империи германской нации с резиденцией в Вене, назывались «имперскими» (по-русски тогда — «цесарскими»); в XVIII в. это наименование значило то же, что и «австрийские».

209

1 октября 1756 г. — В этот день под чешским городком Ловозице (по-немецки: Лобозиц, у Брекера: Ловозиц) произошло первое серьезное сражение Семилетней войны. Прусская армия Фридриха II в кровопролитном бою (потери обеих сторон вместе достигли шести тысяч человек) потеснила австрийские (имперские) войска под командованием фельдмаршала Максимилиана Броуна за реку Эгер (Огру). При этом особенно отличился левый фланг прусской армии, которым командовал герцог Фердинанд Альбрехт Брауншвейг-Бевернский (чей полк упомянут Брекером в главе L).

210

Имперская кавалерия — см. гл. LIV, прим. 3.

211

Шанцы — окопы с укрепленным бруствером.

212

«Полевые змеи» — тип австрийского легкого полевого орудия.

213

Бевернцы — т.е. солдаты полка герцога Брауншвейг-Бевернского (см. выше, прим. 1). Из упоминания этого полка явствует, что Брекер находился на левом фланге прусской армии — и значит, в самом центре сражения.

214

...разразился...мушкетный град... — Имеются в виду не громоздкие мушкеты, уже устаревшие к этому времени, а мушкетоны — короткоствольные кавалерийские ружья, которые заряжались сразу несколькими пулями.

215

Фурии — древнеримские богини мщения, олицетворение ярости.

216

Шенизекк — по-чешски: Черносек — селение, известное своим виноградарством.

217

Лейтмериц — по-чешски: Литомерице — городок, лежащий выше Ловозице, на правом берегу Эльбы (Лабы).

218

...заночевал среди...богемцев. — Население этих мест, чехи, звались в Европе богемцами, по латинскому наименованию их страны — Богемия.

219

Будин — по-чешски: Будине-над-Огри — городок и старинное место военных лагерей северо-западнее Праги.

220

Шерер из Вейля. — По швейцарскому обычаю, к фамилии часто добавляется указание места, где человек родился или где долго жил; сотоварищ Брекера был родом из Виля (Вейля), городка, расположенного к северу от Тоггенбурга.

221

...мы представляли собой... смесь из... швабов... турок. — При наборе солдат в прусскую армию (в солдаты вербовали часто обманом и насильно, как это показывает история Брекера, а также эпизоды из биографий знаменитостей, например И. К. Готшеда или М. В. Ломоносова) не принимались во внимание ни подданство, ни национальность, ни верования. Швабы — жители Швабии, древней земли, расположенной отчасти в пределах Баварии, отчасти в Баден-Вюртемберге, к северу от Альп. Возможно, под «турками» Брекер имеет в виду не этнических турок, а балканских славян, исповедующих мусульманство.

222

Аннели — уменьшительно-ласкательная форма от имени Анна.

223

...поспели в Шибрак...добрались до Пильзена. — Путники движутся из Праги на юго-запад. Пильзен — немецкая форма названия чешского города Пльзень, Шибрак — чешский Жебрак.

224

...шли через Штааб, Ленш, Кетц, Кин...на Регенсбург... — Т.е. через Кленч (по-чешски: Кленец), Рётц, Кюрн; путники пересекают горы Чешский Лес и Баварский Лес и спускаются в Баварию, к Регенсбургу на Дунае.

225

... двигались... дневными переходами в две-три мили. — Прусская миля равна приблизительно семи с половиной километрам.

226

...просить пардону... — На военном жаргоне XVIII в.: «сдаваться»; здесь иронически: «просить милостыню».

227

...дорога вела...через Ингольштадт... Брегенц... Рошах... — Т.е. путники шли на юго-запад и около Брегенца вступили в пределы Швейцарии; городок Роршах (правильное написание) лежит на южном берегу Боденского озера, неподалеку от Санкт-Галлена.

228

...Бахман что-то не спешил... — С этим Генрихом Бахманом автор встретился еще раз, спустя четверть века, когда тот, совсем опустившийся, забрел к нему осенью 1783 г. (как отмечено в дневнике писателя под 19 февраля 1784 г.). Бахман просил Брекера, чтобы тот оплатил его долги и выкупил заложенные вещи.

229

...старшая из моих сестер... — Элизабет Брекер-Андерэгг (1738—1807).

230

Копать не могу, просить стыжусь. — Цитата из Евангелия (Марк, гл. 16, стих 3).

231

...мне предложили место слуги в Доме иоаннитов, в Бубиксгейме. — Брекер несомненно имеет в виду Бубикон, городок в Цюрихском кантоне. Иоанниты, первоначально рыцарско-монашеский (Мальтийский) орден, превратились постепенно в религиозно-благотворительную организацию (существующую и поныне), которая занимается медицинской помощью и больницами для бедных. «Дом иоаннитов» в Бубиконе мог быть такой больницей. Позднее (в дневниковой записи от 2 сентября 1792 г.) Брекер вспоминал, что его отпугнуло тогда, в Бубиконе, грубое высокомерие «штатгальтера» (наместника главы ордена), нанимавшего его на службу.

232

...обоих братьев, следующих за мной по возрасту... — Т.е. Якоба (р. 1737) и Георга (р. 1741) Брекеров.

233

...ходил я на пляски... — Т.е. на собрания деревенской молодежи (вечеринки, посиделки) с танцами и играми.

234

...твердо...стоять на своем вероисповедании, как Лютер или как...Цвингли. — Вожди церковной реформации в немецких землях Мартин Лютер (1483—1546) и швейцарец Ульрих Цвингли (1484—1531), происходивший, кстати, из Тоггенбурга, отличались фанатической убежденностью в правоте своего дела. Известны слова, произнесенные Лютером в 1521 г. на имперском сейме в Вормсе перед императором Карлом V: «На том стою! Я не могу иначе, да поможет мне Бог. Аминь».

235

...увидал...девушку с лицом амазонки... — Амазонки — в древнегреческой мифологии племя дев-воительниц. Брекер хочет, по-видимому, сказать о суровости внешнего облика своей будущей жены.

236

Эггберг — селение в Тоггенбурге, юго-восточнее Ваттвиля.

237

Дульсинея — имя воображаемой идеальной возлюбленной героя романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1604—1615) Мигеля Сервантеса де Сааведры. Полный немецкий перевод «Дон Кихота» в шести томах появился в 1780 г. Как видим, Брекер читал роман, и влияние этого чтения сказалось не только в ироническом наименовании его невесты, но и в попытке написать собственный сатирический роман о пустом мечтателе, погрязшем в любовных фантазиях, — «Яус — рыцарь любви» (1788, фрагмент).

238

...доктора Меттлеры, отец и сын... — Никлаус Меттлер (ок. 1689—1771) и его сын Рудольф Меттлер (1734—1794), медики, практиковали в Ваттвиле. Меттлер-сын был доктором медицины, военным советником и состоял членом Морального общества в Лихтенштейге.

239

...пробные порции обходились...слишком дорого. — Прядильщики, стараясь подороже продать пряжу посреднику-перекупщику (каковым был тогда Брекер), завышали цену.

240

Генрих Гартман — Иоганн Генрих Гартман (ум. 1800) был крупным купцом в Каппеле, основателем торговой фирмы.

241

Фунт — в Швейцарии и немецких землях пятьсот граммов.

242

Четверть — швейцарская мера объема плодов и зерна в четверть мютта, или около двадцати восьми литров (мютт — около ста двенадцати литров).

243

Мера — мера жидкости, несколько больше полутора литров.

244

Ганс Йорг Бруннер из Кринау. — Имя и фамилия этого плотника полностью совпадают с именем и фамилией школьного учителя, что обучал когда-то в Кринау мальчика Брекера (см. гл. XI, прим. 1); возможно, плотник был родственником учителя.

245

...я ставил им...чарку... «за конек». — По обычаю, перед укладкой первых балок на фундамент дома и последних балок потолка и крыши полагалось «на счастье» выпивать по чарке. Связка бревен в стенах традиционного крестьянского дома в Тоггенбурге в принципе та же, что и венцы русского сруба.

246

...предстать перед цеховым начальством. — Процесс заготовки пряжи строго регламентировался цехом текстильщиков, на который работали ремесленники на дому. Производство пряжи было организовано еще по средневековому цеховому принципу, но на деле уже зарождается фабричная стандартизация продукции. «Собственно, восточная Швейцария принадлежала <...> к тем немногим регионам Европы, где еще до наступления века машин и фабрик шла интенсивная индустриализация» (Tanner А. Das ganze Land eine «Baumwollenfabrik»: Ulrich Bräker als Gamhändler, Weber und kleiner Fabrikant // Ulrich Bräker und seine Zeit: Fünf Vorträge zum 250. Geburtstag des «Armen Mannes im Toggenburg». Ebnat-Kappel, 1985. S. 52).

247

Храм Соломонов. — Построенный в Иерусалиме, при царе Соломоне, в 962—955 гг. до P. X., храм бога Яхве (Иеговы) являлся самой почитаемой святыней древних евреев.

248

Флорин, гульден — см. гл. IV, прим. 3.

249

Пастор Зеельматтер — пастор реформатской церкви Рудольф Зеельматтер (1730—1797), служивший в 1756—1767 гг. в Ваттвиле, подружился с Брекером и не раз упоминается в его дневнике.

250

...Якоб женился...старшая сестра вышла замуж... — Брат писателя Якоб женился в 1760 г., а сестра Элизабет вышла замуж в 1762 г.

251

...Якобу пришлось...сбежать...на войну. — Не находя заработка на родине, Якоб Брекер поступил в 1771 г. в армию Сардинского королевства, в которой прослужил много лет. В дневнике Брекера сохранился текст его письма к брату от 27 апреля 1783 г.

252

Пастор Бёш из Эбнета — Иоганн Валентин Бёш (1727—1804) начал тогда свое сорокалетнее служение в селении Эбнат (правильное написание); впоследствии он возглавил пасторский капитул (коллегию, управляющую реформатской церковью) Тоггенбурга и стал членом Морального общества в Лихтенштейге.

253

Покойному шел...пятьдесят пятый год. — Отец писателя умер на пятьдесят третьем году жизни (см. гл. I, прим. 1).

254

...сынка...я назвал ...именем ...тестя — Ули. — Отца жены Брекера звали Ульрих Амбюль (1704—1785).

255

Госпожа Гартманша. — Крестной матерью первенца Брекера была Зузанна Гартман (ум. после 1782), вышедшая впоследствии замуж за Иоганнеса Брекера, брата писателя.

256

...срывались с цепи все ч... — Как человек набожный Брекер в своих записках старается пореже упоминать черта, заменяя его имя эвфемизмами или, в данном случае, многоточием.

257

в год (лат.).

258

...родила...дочку...еще одну. — Имеются в виду дочери писателя Зузанна Барбара (1763—1771) и Анна Катарина (в замужестве Велли, 1765—1789).

259

форматом в полный печатный лист (лат.).

260

Берленбургская Библия. — Это издание, которое представляло собой переработанный перевод М. Лютера, сверенный с рядом древних источников, а также с английским и французским переводами, выходило в свет с 1728 по 1740 г. в Берлебурге (Брекер называет место издания неточно), в Вестфалии.

261

...собрания «святых» и «благочестников». — О пиетистских течениях и сектах в Швейцарии и Германии XVIII в. см. гл. VI, прим. 1, а также сопроводительную статью.

262

...подобно гернгутерам и «богодухновенным»...— Гернгутеры — религиозная община, возникшая в 1727 г. в Саксонии под руководством писателя графа Николауса Людвига фон Цинцендорфа. После изгнания из Германии часть гернгутеров обосновалась в 1765 г. на Волге, в Сарепте. «Богодухновенные» (die «Inspirierten») — движение, которое распространилось в 1709 г. по швейцарским и немецким общинам под влиянием гугенотов; его сторонники отвергали церковную обрядность, полагаясь на свою «одержимость» Святым Духом.

263

...я назвал его Иоганнесом. — Иоганнес Брекер (1767—1820), второй сын писателя.

264

...брат...Самсон...в Лаубергадене ...убился насмерть. — Речь идет о Самсоне Брекере (1750—1767). Лаубенгаден (правильное написание) — селение неподалеку от Дрейшлатта и Кринау, родных мест писателя.

265

Anno 68 я начал...книжицу и...дневник... — В 1768 г. Брекер составляет краткую «Малую историю жизни», регулярные записи в его дневнике ведутся, насколько известно, с 1 января 1770 г.

266

Сокращение слов «nota bene», буквально означающих: «заметь хорошо» (лат.). Здесь — в смысле: «обрати внимание».

267

...одарил...третьим сыном. — Якоб Брекер (1769—1787).

268

Ленивец умирает вместе с помыслами своими — говорит Соломон. — Так переведена в Библии М. Лютера поговорка из Книги притчей Соломоновых (гл. 21, стих 25), которая в русском синодальном переводе этого стиха выглядит так: «Алчба ленивца убьет его...»

269

...в дневнике, — который ...появился перед...публикой. — Отрывки из дневника 1779 г. были помещены в цюрихском издании «Гельветический календарь на 1789 год» («Helvetisches Calender fur das Jahr 1789»), a в 1792 г. И. Г. Фюссли (о нем см. «Предуведомление издателя», прим. 2, а также сопроводительную статью) издал в Цюрихе второй том Полного собрания сочинений Брекера, содержавший значительную часть «Дневника» (Sämtliche Schriften des Armen Mannes aus dem Tockenburg. Zürich, 1792. Bd. 2).

270

...сильный мор... — Брекер имеет в виду эпидемию дизентерии, охватившую Тоггенбург в августе—сентябре 1771 г. в обстановке голода и антисанитарии. «Много умерших», — записывает он в дневнике в начале сентября.

271

«Диариум»— латинский синоним слова «дневник», употребленный Брекером с некоторой долей самоиронии.

272

...красная немочь...не обошла...моего первенца. — Первенец Брекера Иоганн Ульрих умер 11 сентября 1771 г. от дизентерии.

273

Горестный плач...остался в дневнике. — Запись о жизни и смерти сына (см. прим. 1) сделана Брекером в дневнике 15 сентября 1771 г.

274

...немочь...набросилась на старшую дочку. — Дочь Брекера Зузанна Барбара умерла 17 сентября 1771 г. от дизентерии (в том же году родилась еще одна дочь, которую окрестили именем умершей стестры).

275

Доктор Вирт. — Врач Иозеф Антон Вирт (1737—1793) практиковал в Лихтенштейге.

276

Ревень — его высушенные и измельченные корни ввозились тогда в Европу из Китая через Россию как дорогостоящее средство, применявшееся для лечения дизентерии.

277

Цурцахская ярмарка — проводилась в городке Цурцахе (кантон Ааргау) дважды в год, весной и осенью, начинаясь в субботу перед Троицей и в субботу перед днем св. Верены (1 сентября). Это были общепринятые в Швейцарии сроки уплаты долгов. «Цурцахский черт пришел к власти», — записывает Брекер в дневнике в субботу, 26 мая, в канун Троицына дня.

278

...заглянул ко мне...один из членов Морального общества... в Л... — Т.е. в Лихтенштейге. Речь идет почти наверное о ваттвильском приятеле Брекера, педагоге и поэте Иоганне Людвиге Амбюле (см. гл. XL, прим. 2). По примеру других местных обществ, которые создавались в Швейцарии в эпоху Просвещения начиная с 1730-х гг. с целью пробудить интерес жителей к науке и к вопросам нравственности, в Тоггенбурге в 1667 г. было образовано Моральное общество. При нем имелась общедоступная библиотека, оно устраивало собрания, на которых обсуждались различные политические и экономические темы, и проводило конкурсы научных и публицистических сочинений. Образцом служило для него влиятельное Гельветическое общество в Цюрихе (основано в 1761 г.). Основателем и первым председателем Морального общества был Андреас Гиценданнер (1733—1797), друг Брекера (см. также сопроводительную статью).

279

...перелистывал историю Бранда и Струэнзе... — Т.е. «Историю измены двух бывших графов — Иоганна Фридриха Струэнзе и Эневольда Брандта» Б. Мюнтера и И. Хее (3-е изд.) (Bekehrungsgeschichte der vormaligen beyden Grafen, Johann Friedrich Struensee... zum Druck gegeben von... Balthasar Münter, und Enewold Brandt, herausgegeben von... Probst Jörgen Нее. Kopenhagen; Leipzig, 1773). Датский министр-реформатор немецкого происхождения И. Ф. Струэнзе (1737—1772), сын галлеского богослова А. Струэнзе (см. гл. XLVI, прим. 7), и его друг дипломат Э. Брандт (1737—1772) были обвинены враждебной им придворной партией в государственной измене и казнены. «Эта история уже долгое время очень занимала газеты, — записывает Брекер в дневнике в начале июня 1773 г., — теперь она напечатана двумя священниками, которые посещали их (графов) в заключении». Трагическая история Струэнзе и его товарища представляется Брекеру подтверждением мысли о том, что «все величие и слава мира сего тщетны, все вымышленные радости и удовольствия земные стоят так непрочно на слабых ногах и суть сновидения и суета».

280

«О переработке хлопка и о кредитах». — Это были два сочинения, которые Брекер представил на конкурс в Моральное общество (см. выше, прим. 1) в 1776 г. Одно из них посвящалось вопросу о том, полезно ли для страны развитие хлопкоткачества за счет уменьшения торговли льняным полотном, другое — вопросу о пользе внешних кредитов для Швейцарии. Оба сочинения были удостоены премии, но тексты их впоследствии затерялись.

281

...благодаря настоянию ...господина Г. — Имеется в виду А. Гиценданнер (см. выше, прим. 1)

282

...посещал...как бы тайно. — Выражение, заимствованное из Евангелия от Иоанна (гл. 7, стих 10): «Он (Иисус) пришел на праздник не явно, а как бы тайно».

283

Можешь...представить себе, сынок... — Автор обращается, очевидно, к своему сыну Якобу (1769—1787), которого он считал наиболее близким себе по складу характера. Напомним, что «История жизни» была первоначально адресована только домочадцам Брекера.

284

...орудие смерти молодого Вертера... — Т.е. пистолет, из которого застрелился герой романа И. В. Гете «Страдания молодого Вертера» (первая редакция—1774, вторая—1784). Этот роман, ставший знаменательным событием не только в немецкоязычной, но и во всей европейской литературе, не раз упоминается в дневнике Брекера (см. также сопроводительную статью).

285

...хлопок кардовать... — Кардование — предварительная очистка пучков хлопка-сырца от сорных примесей перед вычесыванием и прядением.

286

...вспомнил...о человеколюбце Лафатере... — Цюрихский проповедник и писатель Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801) — выдающаяся личность в истории швейцарско-немецкого Просвещения, приятель Й. В. Гете и корреспондент монархов, альтруист, создатель так называемой «физиогномики», претендовавшей на то, чтобы определять характер по внешнему облику человека (чертам лица и т. п.). Его труд «Физиогномические фрагменты» («Physiognomische Fragmente», 1775—1778) был известен Брекеру (см. сопроводительную статью).

287

...продаться рабом в Алжир... — Это место текста свидетельствует, возможно, о том, что Брекеру был известен факт из биографии автора «Дон Кихота»: М. Сервантес побывал в алжирском плену.

288

Х...под Л... — Т.е. Хохштейг под Лихтенштейгом, хутор Брекера.

289

Осенний месяц — в Швейцарии и Германии народное название сентября.

290

Гантершвейль — правильно: Гантершвиль — селение в нижней (северной) части Тоггенбургской долины.

291

...повели...Лавану, чтобы он говорил с Иаковом дружелюбно. — Имеется в виду история праотца Иакова, который поступил в услужение к своему дяде Лавану, чтобы получить в жены его дочь; Лаван Долго откладывал исполнение обещания, обманывая Иакова (Бытие, гл. 28—29).

292

Иоганнес Цвикки — Иоганнес Цвикки-Штегер (род. 1732), текстильный фабрикант из кантона Гларус. За его сына, компаньона и тезку Иоганнеса Цвикки-младшего (1759—1845) выйдет замуж в 1794 г. дочь Брекера Зузанна Барбара (род. 1771, год смерти неизвестен; см. также гл. LXIX, прим. 3).

293

...у конторки моей... — Брекер писал, стоя за конторкой, как это было принято в деловом мире и отчасти у литераторов XVIII—XIX вв.

294

...как лиса из басни... — Намек на сюжет басни Эзопа «Лисица и виноград» (см.: Басни Эзопа / Пер., статья и комм. М. Л. Гаспарова. М., 1968. С. 68), в которой лиса, не сумев добраться до виноградных гроздьев, объявляет их незрелыми (о том же — одноименная басня И. А. Крылова).

295

Французский королевский эдикт. — В 1785 г. Франция прекратила ввоз хлопчатобумажных тканей из Швейцарии.

296

...ангел... пред ослом Валаамовым. — Правильнее: «пред ослицей». В Ветхом Завете (Числа, гл. 22) рассказывается, как перед провидцем Валаамом, ехавшим на ослице, предстал ангел Господень, воспрещая ему помогать врагам евреев; ослица первой увидела ангела и остановилась.

297

Готический шрифт — угловатый («ломаный») шрифт (другое название: фрактура), окончательно сформировавшийся в немецкоязычных странах к XVI в. как «национальный» шрифт. Его печатные варианты и особенно скоропись значительно отличаются от антиквы — традиционного начертания латинских букв.

298

...переделывать вещь по фасону Генриха Штиллинга. — Иоганн Генрих Юнг-Штиллинг (1740—1816), писатель и глазной врач, друг И. В. Гете, сын портного (вероятно, на эту профессию намекает Брекер, употребив слово «фасон»), стал одним из зачинателей жанра автобиографии в немецкой литературе. При жизни Брекера были изданы (по инициативе Гете) тома автобиографического цикла этого автора — «Юность Штиллинга» (1777), «Молодые годы Г. Штиллинга» (1778), «Скитания Г. Штиллинга» (1778) и «Домашняя жизнь Г. Штиллинга» (1789). Манера Штиллинга соединяла реализм с глубокой религиозностью.

299

...такой исповеди, каку Руссо... — Брекер имеет в виду знаменитую «Исповедь» («Признания») Жан-Жака Руссо (1712—1778), выходившую в свет в 1782—1789 гг. Творчество Руссо в определенной степени принадлежит швейцарской литературе (он был, как известно, уроженцем Женевы) и могло стимулировать исповедальную тенденцию «Истории жизни» Брекера. Тем не менее Брекер, по-видимому, не читал произведений великого женевца, зная об «Исповеди» (первый немецкий перевод которой стал выходить в Берлине с 1786 г.) лишь по пересказам и по упоминаниям ее автора в печати, — например в книге популярного швейцарского публициста И. Г. Циммермана «Об уединении» (в издании 1786—1788 гг.): в своем дневнике он пишет фамилию Руссо как Rosau (см. также сопроводительную статью).

300

Моя исповедь. — Брекер явно оринтируется здесь на «Исповедь» Ж.-Ж. Руссо (см. гл. LXXVIII, прим. 3).

301

...открыть вашему взору, потомки... — Брекер обращается к собственным потомкам, которым адресована «История жизни» (см. также гл. LXXXI, прим. 6).

302

Романтический — здесь в смысле «фантастический». См. также далее: гл. LXXX, прим. 8.

303

...слова об отсечении руки...вырывании ока... — Парафраз слов Христа: «Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя <...>. И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя...» (Матфей, гл. 18, стихи 8 и 9).

304

Домовина — гроб; по мысли Брекера, гроб — дом старика.

305

Троген — городок в кантоне Внешний Аппенцелль, к западу от Геризау.

306

в сладком ликовании (лат.).

307

...принимались мы махать, она — фартуком... — Фартук — обязательная деталь национального наряда швейцарских и немецких крестьянок.

308

...барка из Геризау принесла... письмецо... — Почтовые связи осуществлялись в Швейцарии XVIII в. перевозчиками грузов, в частности лодочниками. Водный путь из Геризау до Ваттвиля проходил, очевидно, по Глатту, правому притоку тоггенбургского Тура, а затем уже вверх по Туру.

309

Робинзонов остров. — Т.е. необитаемый остров, место действия знаменитого романа Д. Дефо «Жизнь и необычайные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка» (1719). К 1760-м гг. существовало несколько переизданий немецкого перевода 1720 г. и до сорока подражаний роману — так называемых «робинзонад».

310

...чтение...сбивало меня с толку. — Критическое отношение Брекера к чтению книг или, вернее, к истории собственного их выбора объясняется отчасти воспитательной направленностью его записок. Впрочем, противоречивое отношение к романам характерно вообще для читательских вкусов XVIII в., когда жанр романа, вызывая всеобщий интерес, не был тем не менее признан ни господствующей эстетикой классицизма, ни поборниками религиозно-назидательного чтения, очень влиятельными в Швейцарии. Ирония Брекера в отношении романов могла быть также поддержана «Дон Кихотом» М. Сервантеса (см. гл. LXI, прим. 3 и сопроводительную статью).

311

Мавр — здесь в значении «негр», чернокожий африканец, хотя в более узком смысле так назывались арабы, жившие в северной Африке (в Мавритании).

312

...лакедемонские рабы демонстрировали...порочность пьянства. — Упоминание о системе воспитания отвращения к пьянству в античной Спарте (Лакедемоне).

313

в реальности (лат.).

314

доктор права, юрист (лат.).

315

Циммерман — Иоганн Георг Циммерман (1728—1795), швейцарский врач, публицист и философ, приобрел европейскую известность своими общественно-моралистическими сочинениями «Об уединении», «О национальной гордости».

316

...участливость ко всему... что физически и нравственно прекрасно... — Сочетание внешней и внутренней, нравственной, красоты личности — одна из идей Платона (калокагатия), получившая распространение и развитие в английской и немецкой моралистической философии XVIII в. (Э. Шефтсбери, К. М. Виланд). Имя Платона несколько раз упоминается в дневнике Брекера.

317

А также (лат.).

318

Вникните в пятую заповедь... — Имеется в виду пятая из библейских заповедей Моисея: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исход, гл. 20, стих 12; ср. также: Второзаконие, гл. 5, стих 16).

319

...я хотел бы обратиться к каждому ...в отдельности. — Далее речь идет о детях Брекера: об Анне Катарине см. гл-LXV, прим. 2; об Иоганнесе см. гл. LXVII, прим. 1; о Якобе см. гл. LXXII, прим. 2; о Зузанне Барбаре см. гл. LXV, прим. 2 и гл. LXXV, прим. 3. Младшая дочь писателя Анна Мария родилась в 1773 г. и вышла замуж в 1799 г., год ее смерти неизвестен.

320

...унаследовал...Елисей — плащ Илии. — Ветхозаветному пророку Елисею в наследство от пророка Илии, вознесенного на небо, достался плащ (по-церковнославянски «милоть»), обладающий чудотворной силой (по переводу М. Лютера— Вторая книга, а по православной Библии — Четвертая книга Царств, гл. 2, стих 14).

321

...приохотить...своего сына... — Сын писателя Якоб умер семнадцатилетним в январе 1787 г., и если эти строки написаны ранее, то именно он и мог бы здесь иметься в виду. Единственный из сыновей Брекера, еще остававшийся в живых, Иоганнес не продолжил, насколько известно, занятий отца, тем более что к середине 1790-х гг. в связи с революцией во Франции и техническим прогрессом ручное прядение пришло в Швейцарии в упадок.

322

ныне (лат.).

323

...видите, милые мои. — Обращение к детям (см. гл. LXXII, прим. 2).

324

...счастливая Аравия...Пэи-де-Во. — Счастливой Аравией (Arabia felix) римляне называли в древности территорию нынешнего Йемена. Пэи-де-Во (Pays de Vaulx) — французское название швейцарского кантона Ваадт (со столицей Лозанной). Обе страны символизировали для жителя Тоггенбурга теплый юг и места, более благоприятные для жизни, чем его родина.

325

.. долина изгибается...в северо-восточном направлении. — Долина реки Тур тянется вниз от горной цепи Курфирстен («Семеро курфюрстов») у высокогорного озера Валлензее (около двух тысяч метров над уровнем моря) сначала с востока на запад, затем пятьдесят километров на север до аббатства Шварценбах. В районе Ваттвиля река изгибается к северо-востоку. Тоггенбургская долина расположена на высоте около шестисот метров над уровнем моря.

326

Бельники — луга, на которых расстилалось свежесотканное полотно для отбеливания на солнце.

327

...ручей...вытекает...из романтического ущелья... — Прилагательное «романтический» возникло до появления романтизма как литературного направления. Источником слова стал, по-видимому,«романс», или народная баллада; в немецком книжном языке XVIII в. чаще всего оно означало, как и позднее, живописный и дикий ландшафт.

328

...платонические мои наперсники... — Т.е. книги. «Платонические» означает в этом случае «духовные».

329

Вавилонские сады — посадки растений на искусственных террасах, «висячие» сады, которыми славился Древний Вавилон. Их устройство приписывают легендарной царице Семирамиде.

330

...ответь, сынок! — См. выше, прим. 1.

331

...я...готов был...небо и землю — заключить в объятия... — Эта эмоциональная ситуация характерна для эпохи чувствительности. Ср. в стихотворении Ф. Шиллера «Идеалы» (1795):

...пламенно объята мною

Природа хладная была;

И, полная моей душою,

Она подвиглась, ожила.

(Перевод В. А. Жуковского)

Одним из литературных источников этой темы могла послужить легенда о скульпторе Пигмалионе, оживившем статую Галатеи, а религиозным первоисточником этого чувства мог быть гимн любви к Богу из Первого послания коринфянам ап. Павла (гл. 13, стихи 2—8).

332

...расскажу еще кое о чем... — Брекер продолжал далее вести дневник, части которого публикуются в 1792 г. (последняя запись сделана 14 августа 1798 г.); параллельно возникают другие литературные произведения — диалог «Петер и Пауль» и «Разговор в царстве мертвых» (1788), набросок романа (1789), своеобразная публицистика. Не все литературные планы Брекера осуществились, а многое из того, что уже было написано, осталось в рукописях.

333

...соорудил...повестушку о жизни. — Точная дата окончания «Истории жизни» неизвестна. Предположительно основной текст был готов в 1784 или 1785 г.

334

Бельведер — башенка на здании; с легкой иронией Брекер называет так, по-видимому, верхнюю светелку, находящуюся под самой крышей швейцарского сельского дома.

335

Парни мои... — Поскольку один из двух сыновей Брекера Якоб умер 9 января 1787 г. и в живых остался только Иоганнес (1767—1820), то, значит, эти строки написаны ранее января 1787 г., и дата «1788», поставленная в подзаголовке «Добавлений», не вполне точна.

336

...довольно друзей человечества... — Из библиотеки Морального общества (см. гл. LXXI, прим. 1) и от своих состоятельных друзей в Ваттвиле, Лихтенштейге и Санкт-Галлене писатель получал для чтения старые и новейшие книги (см. сопроводительную статью).

337

Козерта, Версаль — места, где процветали искусства; Козерта — замок в Кампанье (Италия), Версаль — загородный дворец французских королей под Парижем.

338

...наш пастор Имхоф... — О М. Имхофе см. «Предуведомление издателя» (прим. 4).

339

...господин Ф... из Ц... — И. Г. Фюссли из Цюриха, издатель сочинений Брекера (см. «Предуведомление издателя», прим. 2).

340

Сокращение от «Anno» — «в году» (лат.).

341

...в Ц.., и в С.., и в Г... — В Цюрихе, в Санкт-Галлене и в Геризау.

342

Небис — правильно Неппис — хутор в общине Ваттвиль, расположенный выше Ваттвиля по течению Тура, вблизи селения Шефтенау, — место рождения Брекера (прозвище Брекера было: Небис-Ули, т.е. «Ули из Небиса»).

343

Ф** новеллист из ***... — И. Г. Фюссли из Цюриха (см. «Предуведомление издателя», прим. 2).

344

Школьный учитель Амбюль — ваттвильский педагог Иоганн Людвиг Амбюль ( 1750—1800), автор стихов и пьес. Амбюль был другом Брекера и печатал его произведения в своем журнале «Почтовая сумка с Альп» («Die Brieftasche aus den Alpen»). Имя И. Л. Амбюля не раз упоминается в дневнике Брекера (под литературным псевдонимом «Бертольд»); туда, в 1779 г., рукой Амбюля вписано стихотворение И. В. Гете (см. также «Историю жизни», гл. XL, прим. 2 и сопроводительную статью).

345

...напросился в члены Общества. — Имеется в виду Моральное общество в Лихтенштейге, располагавшее библиотекой (см. также «Историю жизни», гл. LXXI, прим. 1 ).

346

Петерле — уменьшительная форма от имени Петер.

347

...пропеть...песенку Амбюля... — Эта песня И. Л. Амбюля (см. выше, прим. 4) была помещена в «Почтовой сумке с Альп» (1780):

Юххе! Я — честный паренек,

В шапчонке без затей.

Бывает, пью «на посошок» —

И сердцу веселей!

Пускай завистник за кустом

Болтает про меня,

А я иду своим путем,

И черт мне не родня.

348

...подняла шум пресловутая газета. — Еженедельная «Пятничная газета» («Freitagszeitung»), издававшаяся в Цюрихе Давидом Бюркли (ее называли также «Еженедельник Бюркли»). В этом издании, которое доставлялось также и в Ваттвиль, стала в апреле 1788 г. перепечатываться «История жизни» Брекера без его ведома. По настоянию автора пастор М. Имхоф обратился к издателю газеты с просьбой прекратить печатание этого произведения, что и было выполнено.

349

...свиньи...не помышляют...о дубе... — Этот басенный сюжет, известный русским читателям по басне И. А. Крылова «Свинья под дубом», восходит, по-видимому, к прозаической басне Г. Э. Лессинга «Дуб и свинья». Данное место диалога «Петер и Пауль» может Примечания

свидетельствовать о том, что Брекер был знаком с «Баснями» Лессинга, впервые изданными в трех книгах в 1759 г.

350

Со Шмольком и Габерманом в руках... — Т.е. с книгами религиозно-назидательного содержания. Беньямин Шмольк (1672—1737) — составитель лютеранских песнопений, теолог Иоганнес Габерман, или Авенариус (1516—1590) — автор назидательных сочинений и молитвенника. (См. также «Нечто о пьесах Вильяма Шекспира», прим. 33).

351

Квакер — представитель протестантской секты, основанной в Англии в XVII в., учение которой получило особенное распространение в Америке. Взгляды квакеров близки к принципам немецко-швейцарских сект — гернгутеров, «тихих поселян», «богодухновенных» и т.п. (см. «Историю жизни», гл. VI, прим. 1, гл. LXVI, прим. 3).

352

Новые амазонки — ироническое обозначение воинственно настроенных женщин. (См. также «Историю жизни», гл. LXI, прим. 1).

353

...в высоких шляпах и длинных штанах... — Намек на одежду французских революционеров-санкюлотов, носивших колпаки и круглые шляпы с полями и отвергавших моду «старого режима», включая короткие штаны (кюлоты), которые в Швейцарии оставались еще обычной принадлежностью мужской одежды как у аристократии, так и у простонародья.

354

здесь в значении: «сам по себе» (лат.).

355

...высокочтимый государь мой... — Брекер обращается к какому-то конкретному лицу, в котором видит читателя своих рукописных записок о Шекспире. Возможно, это — один из его ближайших друзей, И. Л. Амбюль (см. «Петер и Пауль», прим. 4).

356

...обо всех частях... — Брекер пользуется цюрихским изданием пьес В. Шекспира в немецком переводе эстетика и филолога Иоганна Иоахима Эшенбурга (1743—1820): Shakespeare William. Schauspiele / Hrsg, von Johann Joachim Eschenburg. Zürich, 1755—1757. Издание вышло в тринадцати томах (частях).

357

Первый том. — В нем были помещены пьесы «Буря», «Сон в летнюю ночь» и «Два веронца».

358

...Тезеи и Лизандры...феи... — Герцог афинский Тезей, юноша Лизандр, феи во главе со своей царицей Титанией — персонажи комедии-сказки Шекспира «Сон в летнюю ночь».

359

Пигва...Заморыш. — Комические имена ремесленников, выступающих как актеры-любители в сюжете «Сна в летнюю ночь» (русские варианты имен даются по переводу Т. Л. Щепкиной-Куперник).

360

Цех дураков... — См. «Историю жизни», гл. XLIII, прим. 5.

361

...вот им половина моего ...колпака*. — Брекер подражает острословию шекспировских шутов, имея в виду их головной убор.

362

Четвертый том. — В него вошли «Виндзорские кумушки», «Укрощение строптивой» и «Комедия ошибок».

363

...это мне больше по душе*. — Перед этим Брекер довольно холодно отозвался о комедии «Виндзорские кумушки».

364

Петруччо — имя одного из главных действующих лиц комедии «Укрощение строптивой», жениха Катарины.

365

...кто...замордован своими Катаринами... — Брекер отмечает здесь старинную литературную тему «злых жен», знакомую ему также и по собственному жизненному опыту (см. его «Историю жизни»).

366

Аттестации — здесь шутливо: документы, которые свидетельствуют о профессиональной пригодности.

367

Кетхен — немецкая уменьшительная форма от имени Катарина.

368

...честила его «вошебойцей»... — Эта немецко-швейцарская кличка обозначает патологического скупца.

369

Медник Кристофер Слай. — Этого персонажа, уснувшего после попойки, переодевают в прологе к пьесе ради забавы в лорда и разыгрывают перед ним основной сюжет комедии.

370

Фальстаф — весельчак и прожигатель жизни, действующее лицо в пьесах Шекспира «Виндзорские кумушки» и «Генрих IV».

371

Нимрод — библейское имя охотника-зверолова, мифологического вавилонского царя (Бытие, гл. 10, стихи 8—10).

372

Педант и Люченцьо — персонажи «Укрощения строптивой», затеявшие переодевание с целью помочь Люченцо добиться женитьбы. Педант — здесь: бедный учитель.

373

Бьянка — сестра Катарины, поначалу скромница, но после свадьбы оказавшаяся строптивее Катарины.

374

... дураков... предостаточно... Траньо... — Перечисляются персонажи пьесы — женихи и слуги.

375

Одиннадцатый том. — В него включены трагедии Шекспира «Троил и Крессида», «Цимбелин» и «Король Лир».

376

Гонерилья и Регана — коварные дочери Лира.

377

Корделия — дочь Лира, оставшаяся верной отцу.

378

Кент — приближенный Лира, несправедливо обиженный им, однако сохранивший ему верность.

379

«Холодно бедному Тому!» — Слова, которые твердит сын Глостера Эдгар, подло обвиненный своим сводным братом Эдмундом в намерении убить отца и притворившийся сумасшедшим бродягой Томом (см. «Король Лир», акт II, сцена 3; акт III, сцена 4).

380

...посвящают тома разбору мнения...о выеденном яйце. — Эти строки навеяны отчасти разговором Гамлета с Полонием («Гамлет», акт II, сцена 2), а также, вероятно, другими источниками, среди которых заслуживает внимания роман Дж. Свифта «Путешествия Лемюэля Гулливера» (1724—1726), популярный в Европе в середине XVIII в.; в романе (гл. IV) описана история войны лилипутов, разошедшихся во мнениях о том, с какого конца следует разбивать вареные яйца (пародия на Реформацию). Возможно, ирония Брекера слегка задевает здесь и «Физиогномические фрагменты» И. К. Лафатера (см. «Историю жизни», гл. LXXIII, прим. 3), к которым писатель относился с интересом, но не без критики, считая попытки определить характер человека по чертам лица едва ли не праздным делом: характер определяется по поступкам, — записывает Брекер в дневнике в июне 1780 г.

381

Ты не стал стенать, как Артур...он не смягчился, как Губерт... — Имеются в виду персонажи трагедии Шекспира «Жизнь и смерть короля Джона» (ее немецкий перевод был помещен в шестом томе издания И. И. Эшенбурга), где есть похожая сцена, но ослепления не происходит.

382

...злодея...принял, как гостя. — Речь идет об эпизоде, когда Корнуол, враг Лира, войдя в замок Глостера, ослепляет хозяина, который помог Лиру скрыться (акт III, сцена 7).

383

...он ведет тебя на гору... — В 6-й сцене IV акта трагедии Эдгар обманывает своего слепого отца, графа Глостера, который хочет бросится со скалы: чтобы спасти отца, он уверяет его, будто тот стоит уже над обрывом, тогда как оба находятся на равнине.

384

Альбани — герцог, муж Гонерильи (см. выше, прим. 22), осуждающий ее злодейства.

385

...Лир и... Корделия принесены в жертву смерти. — Трагедия заканчивается убийством Корделии и смертью Лира над ее телом.

386

Двенадцатый том. — В том включены трагедии «Ромео и Джульетта», «Гамлет» и «Отелло».

387

...тысяча Габерманов... «Колоколов спасения»... Шмольки и Цолликоферы...Богацки со всеми...витиеватостями. — О Иоганнесе Габермане см. «Петер и Пауль», прим. 10; одна из его книг называлась «Колокола спасения» («Wetterglocken»). О Беньямине Шмольке см. там же. Цолликофер — это, по всей вероятности, швейцарец Каспар Цолликофер (1707—1779), перу которого принадлежал религиозный песенник «Небесно-громогласная... молитвенная музыка душ, помышляющих о небесах» (Himmlisch-gesinnter Seelen Himmel-durchschallende... Gebät-Musik. St. Gallen, 1738) (книга упомянута в дневнике Брекера 5 апреля 1772 г.). Карл Генрих фон Богацки (1690—1744) — стихотворец, составитель нравоучительного сборника «Златого ларца первая и вторая часть» (Des Goldschatzkästleins erster und zweyter Theil. Halle, 1771), упоминаемого в дневнике Брекера 5 октября 1771 г. (русский перевод: Сокровище — хранительный ларчик для всех влюбленных и желающих вступить в брак, также общеполезный и необходимо нужный всем отцам, матерям, старым и молодым мужьям и женам, сыновьям и дочерям; словом, для всех правоверных. Сочинение младшего Богацкого. Пер. с нем. М., 1803).

388

Содомские яблоки — плоды произрастающего в районе Красного моря растения калотропис, или рота sodomica, внешне напоминающие айву, но наполненные пылью. Во второй части «Фауста» И. В. Гете (акт 3, сцена 2) обыграна тема этого обманного плода:

Укусила б, но — страшно сказать: укушу, —

Рот наполнится прахом могильным.

(Перевод Б. Л. Пастернака)

389

Елисейские поля — древнеримское название рая (Элизиум).

390

Ромео — герой трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», которая не понравилась Брекеру.

391

Франциско — солдат-часовой в 1-й сцене I акта «Гамлета».

392

...разрушилась...бренная постройка сия... — Т.е. человеческое тело (парафраз слов Иисуса, сравнившего тело человека с храмом) (Марк, гл. 14, стих 58).

393

..фантазии...о...тайнах мироздания... — Парафраз монолога Гамлета «Быть или не быть» (акт III, сцена 1).

394

Полоний... Озрик — имена придворных, интригующих против Гамлета.

395

...плут-сатирик пишет... — Пересказ части диалога Гамлета и Полония (акт II, сцена 2).

396

...ты флейтист, каких мало. — В разговоре с Гильденстерном (акт III, сцена 2) Гамлет сравнивает человеческую душу с флейтой, на которой не каждый может сыграть.

397

...ты стал бы...прекраснейшей душою. — Понятие «прекрасной души» как гармонического единства нравственного и эмоционального начал в человеке зародилось, возможно, в немецком пиетизме (о нем см. «Историю жизни», гл. VI, прим. 1, а также сопроводительную статью), было обогащено платонизмом, английской моралистической философией (учение о калокагатии) и европейским сентиментализмом (см. также «Историю жизни», гл. LXXIX, прим. 14). Во всяком случае к середине 1760-х гг. понятие «прекрасной души» было уже знакомо культуре Просвещения.

398

...Гертруда...сумела...рассказать о смерти девушки. — В 5-й сцене IV акта трагедии королева Гертруда рассказывает королю и Лаэрту о гибели Офелии.

399

...а ты все поешь... — В своем рассказе (см. предыдущее прим.) королева упомянула о том, что безумная Офелия, упав в реку, «обрывки песен пела, как если бы не чуяла беды...» (пер. М. Л. Лозинского).

400

...молодцы играют...черепами... — В 1-й сцене V акта.

401

Йорик — имя покойного королевского шута в «Гамлете», образовавшее фразеологизм «Бедный Йорик!»

402

...заколол отца... приняв... за крысу. — Гамлет убил Полония, отца Офелии и Лаэрта, когда тот, прячась за настенным ковром, подслушивал его разговор с матерью (акт III, сцена 4).

403

...их поволокли на плаху... — Гамлет подменил секретное письмо, в котором предлагалось убить его по прибытии в Англию; в подмененном тексте велено казнить не его, а сопровождающих его придворных датского короля (об этом Гамлет рассказывает своему другу Горацио во 2-й сцене V акта).

404

...появляется призрак...несут...голубку... — Имеются в виду разговор Гамлета с призраком отца (акт I, сцена 4) и сцена на кладбище, включающая в себя встречу Гамлета с могильщиками и похороны Офелии (акт V, сцена 1).

405

...дела Давидовы и других израильских царей... — Библия знает за Давидом и другими ветхозаветными царями ряд неблаговидных поступков. Например, Давид коварно погубил Урия Хеттеянина, чтобы завладеть его женой Вирсавией (Вторая книга Царств, гл. 11).

406

...чту твои картины... — Т. е. сцены из пьес и шекспировские сюжеты, запечатлевшиеся в памяти, а не реальные их изображения, как можно было бы подумать. Издание перевода И. И. Эшенбурга, имевшееся у Брекера (см. выше, прим. 2), не было иллюстрировано, исключая гравюры на титульном листе каждого тома.

407

К королю Прусскому. — Послание адресовано Фридриху Вильгельму II (1744—1797), правившему Пруссией после Фридриха II с 1786 г.

408

Сир — обращение к монархам (с французского).

409

...служил под знаменами Великого Фридриха. — Брекер был солдатом прусской армии с конца сентября 1755 до начала ноября 1756 г. (см. «Историю жизни», гл. XXXVII—LV).

410

...Вы двинули... армии...против Иосифа и Екатерины в пользу турок. — Имеются в виду австрийский император с 1765 г. Иосиф II (1741—1790) и российская императрица с 1761 г. Екатерина II (1729—1796). В 1787—1791 гг. Австрия и Россия вели очередную войну с Оттоманской Портой. Воспользовавшись этим, Фридрих Вильгельм II попытался заручиться поддержкой турок для военного и дипломатического нажима на Австрию, напомнив Турции о ее особых отношениях с Пруссией по договору 1761 г.

411

...показывает себя почитателем...религии. — Фридрих Вильгельм II в отличие от своего предшественника Фридриха Великого поощрял в Пруссии религиозную нетерпимость; королевский эдикт 1788 г. грозил наказанием за любое мелочное отступление от правил лютеранства и за просветительские взгляды.

412

Мамелюк — воин придворной гвардии в мусульманских странах.

413

Мытарь — в Евангелии: сборщик римских налогов, профессия, которая в древней Иудее считалась презренной. Здесь: нечестный придворный финансист.

414

...подобно ангелу пред Валаамовой ослицей... — См. «Историю жизни» (гл. LXXVI, прим. 3).

415

...не зная страха ...перед ...долговязыми аистами... — В полки прусских гренадеров (отборная пехота) набирались особенно рослые солдаты, их парадный шаг предполагал вытягивание ноги горизонтально по прямой линии (так называемый «прусский», «журавлиный» шаг), что позволяет Брекеру сравнивать этот шаг с походкой аиста.

416

...перед жерлами...огнедышащих драконов. — Имеются в виду, очевидно, мортиры, стрелявшие зажигательными снарядами.

417

К кородю Шведскому. — Послание адресовано Густаву III (1746—1792), королю Швеции с 1771 г.

418

Каббалисты — приверженцы древнего мистического течения в иудаизме; здесь в значении: придворные мистики и интриганы.

419

Соломон — царь единого Израиля (965—926 до Р.Х.), идеал мудрого правителя.

420

...слухи превратили Вас в католика. — Такие слухи о Густаве III распространялись намеренно: его противники упрекали короля в чрезмерном пристрастии к французскому языку и французской культуре. Эти слухи подкреплялись также историей прежней шведской королевы Христины, ученицы и покровительницы Р. Декарта, перешедшей в католичество в 1654 г.

421

...отнять...у Екатерины потерянные...земли! — По Ништадтскому мирному договору 1721 г. Швеция, проигравшая Северную войну, уступила России остзейские (прибалтийские) провинции и часть Финляндии.

422

Манифесты — Брекер имеет в виду просветительские реформы Густава III в начальный период его правления (введение свободы печати, отмена пыток и реформа судопроизводства, создание Академии наук).

423

...подданные бунтуют... — До Брекера дошли известия о непокорстве шведских дворян, которое Густав III пытался подавить, объявив себя 19 августа 1772 г. абсолютным монархом.

424

Норманны — «люди Севера», древнее название скандинавских викингов, здесь — общее обозначение жителей Швеции.

425

...памятники...жестокости на...Бодензее. — На берегах Боденского озера («Швабского моря»), расположенного на границе Швейцарии и немецких земель, Брекер видел, очевидно, захоронения времен Тридцатилетней войны (1618—1648), когда шведы захватили значительную часть Германии. Швейцария формально не участвовала в военных действиях, однако наемники-швейцарцы сражались во всех воевавших тогда армиях.

426

...проницал...тайны кабинетов. — Возможно, Брекер подразумевает конкретный эпизод политики Фридриха Великого: в 1750-х гг. прусский король узнал от своих осведомителей из Петербурга о том, что Австрия намеревается заключить союз с Россией и Францией против Пруссии, и опередил неприятеля, стремительно захватив в 1756 г. Саксонию и развязав этим Семилетнюю войну.

427

...искал поддержи у ...султана... — В 1761 г. Фридрих II, не надеясь выстоять в войне против своих объединившихся противников — России, Австрии, Швеции, Франции и Англии, заключил договор с турецким султаном Мустафой III. Но Пруссию спасло от поражения только вступление на российский престол Петра III, проводившего пропрусскую политику.

428

...изгнать ...хананеев из Ханаана... — Хананеи — население древней Палестины, которое было изгнано кочевниками-израильтянами, вторгшимися туда из пустыни около 1230 г. до P. X. (см.: Числа, гл. 33, стихи 50—56; см. также «Историю жизни», гл. XXII, прим. 5).

429

...не внимал предупреждениям ...пророков... — Постоянной темой Ветхого Завета является невнимание древних евреев к своим пророкам. Пример — жалобы Исайи: «Увы, народ грешный, народ, обремененный беззакониями...» и т.д.) (Книга пророка Исайи, гл. 1, стих 4).

430

...родственники твои шведский король и твой племянник... — Король Швеции Густав III (см. «К королю Шведскому») происходил из немецкого рода герцогов Голыптейн-Готторпских, его жена Луиза Ульрика была родной сестрой Фридриха Великого, который приходился, таким образом, шведскому королю шурином, а следующий прусский король Фридрих Вильгельм II (см. «К королю Прусскому») был племянником покойного Фридриха.

431

Равновесие в Европе — политическая формула дипломатии XVIII в., выработанная Утрехтским мирным договором 1713 г.; Фридрих II трактовал ее в свою пользу, объявив себя гарантом европейского политического равновесия.

432

...подобно духу Илии над Елисеем... — Ветхозаветный пророк Елисей дважды получал благословение пророка Илии на свое пророческое служение (Третья книга Царств, гл. 19, стих 19; Четвертая книга Царств, гл. 2, стих 12).

433

...доставлять огорчения брату ...Иосифу... — Протестант Брекер солидарен с австрийским императором, католиком, Иосифом II (см. «К королю Прусскому», прим. 4), который проводил просветительские реформы, стремясь ограничить влияние католической церкви в политике и культуре. «Братом» прусского короля Иосиф назван как христианин и в соответствии с принятым обращением между европейскими монархами.

434

...подошедший к ладье Харона... — Т. е. к смерти. Иосиф II был в это время смертельно болен. Харон — в древнегреческой мифологии перевозчик через реку Стикс в царство мертвых.

435

...натравили чудовищ в рясах и возмутили...брюссельских сынов. — Речь идет о борьбе между Иосифом II и папским престолом, а также о восстании 1789—1790 гг. в Нидерландах против австрийского владычества, в результате чего в январе 1790 г. в Брюсселе была провозглашена независимость Бельгии.

436

Горе северному королю... — Т. е. Густаву III (см. «К королю Шведскому»).

437

Селим. — Имеется в виду Селим III, турецкий султан с 1789 г. (убит в 1808 г.). В 1791 г. он заключил мир с Россией и Австрией.

438

французу хватает забот... — В 1789 г. началась Великая французская революция.

439

...лев в своем логове... — Намек на геральдического льва, британский королевский герб.

440

Голландия...в обиде на Пруссию. — Возможно, напоминание о захвате Фридрихом II части голландской провинции Фрисландии в 1744 г.

441

Поляк рычит на привязи. — В 1772 г. произошел первый раздел ослабевшей Польши между Россией, Пруссией и Австрией, что вызвало взрыв патриотических настроений среди поляков.

442

силой (ит. искаж.)

443

Испанские горы — Пиренеи.

444

«Германдат» — правильно: германдад — так в Испании с XIII в. называлась полиция, затем это обозначение перешло к жандармерии, которая подчинялась инквизиции (санкта-германдад) и преследовала «еретиков».

445

Мадам Бастилия — почтительно-ироническое («мадам» называли во Франции королеву) наименование крепости-тюрьмы в Париже, захваченной восставшим народом 14 июля 1789 г., что знаменовало собой начало революции.

446

...эскадроны «мертвая голова»...усачей в рыже-зеленых мехах... — Имеются в виду эмблемы и цвета мундиров прусских гусарских полков — любимого детища Фридриха Великого.

447

...жертвы адской фурии... — Т.е. испанской инквизиции (см. также «Историю жизни», гл. LV, прим. 7).

448

Осанна — пасхальное приветствие древних евреев (означает: «Спасение»), которым они встретили Спасителя при его въезде в Иерусалим (Матфей, гл. 21, стих 9).

449

Черная банда — так Брекер называет католических монахов, олицетворяющих для него, реформата, зло римской церкви.

450

...изгнали...из Элизия...в Тартар. — Т.е. из рая в ад. Понятия античной мифологии «Элизий», или «Элизиум» (латинское соответствие раю) и «Тартар» (древнегреческое название царства мертвых) стали метафорами рая и ада в европейской литературе.

451

Тонзура — выбритое на макушке место у католических духовных лиц как знак их посвящения.

452

Фриц — уменьшительная форма от имени Фридрих. «Старый Фриц» — уважительное прозвище Фридриха II, возникшее, очевидно, среди его воинов-ветеранов.

453

...знаешь этого зверя...с миллионами рогов... — Образ навеян стилистикой Откровения Иоанна (Апокалипсис), где метафорически изображался Древний Рим в виде «дракона с семью головами и десятью рогами» (Откровение, гл. 12, стих 3).

454

...наложить...руки на...помазанников Божьих. — Брекер имеет в виду, возможно, историю испанского инфанта (наследника престола) Карлоса (1545—1568), преследуемого инквизицией. Эта история была известна в Европе с конца XVII в. благодаря популярной повести аббата С. Сен-Реаля и при жизни Брекера легла в основу трагедии Ф. Шиллера «Дон Карлос» (1787).

455

...едва спасся от...западни. — Так Брекер интерпретирует, вероятно, эпизод из биографии Фридриха, когда еще в бытность свою наследником престола он пытался бежать из протестантской Пруссии в католическую Францию (1730), спасаясь от своего сурового отца, «короля-солдата» Фридриха Вильгельма I и намереваясь заняться поэзией и музыкой. Попытка окончилась неудачей, и Фридрих, не утратив интереса к искусствам, все-таки пошел по стопам отца.

456

Ганганели. — Имеется в виду Лоренцо Ганганелли (1705—1774), избранный в 1769 г. на папский престол под именем Климента XIV. Религиозный и политический либерализм этого папы привел, как считалось, к тому, что понтифик был отравлен.

457

...отважится обезглавить ...Гидру... — Победа античного мифологического героя Геракла (Геркулеса) над девятиглавым чудовищем — Лернейской Гидрой стала нарицательным обозначением всякой победы над злом (здесь подразумевается зло католической реакции).

458

...пошли...гения...в Иосифовы Нидерланды... — См. выше, прим. 10.

459

Тоггенбург — об этом бывшем графстве, территория которого входит в кантон Санкт-Галлен, см. сопроводительную статью, а также «Историю жизни» («Предуведомление издателя», прим. 1; гл. LXXXI, прим. 3, 4).

460

Гельвеция — латинское название Швейцарии. В 1789 г. под влиянием Великой французской революции и при поддержке французских войск в Швейцарии была провозглашена Гельветическая республика.

461

Что до аристократических правительств... — В крупных торговых центрах Швейцарии (Берн, Цюрих, Санкт-Галлен и т.д., а также в Женеве) властвовали знатные и богатые семейства. Попытки установить там демократическое правление (например, восстание в Берне в 1750 г. под руководством Самуэля Генци) жестоко подавлялись.

462

...получить...больше...свободы. — Трения между реформатскими общинами Тоггенбурга и католическим правительством Санкт-Галлена в это время обострились: тоггенбуржцы хотели освободиться от политической и экономической власти санкт-галленского князя-аббата.

463

Госсау — селение, находящееся на полпути между Тоггенбургом и Санкт-Галленом. Община в Госсау первой в январе 1798 г. выступила против власти монастыря Санкт-Галлена.

464

...депутаты возвратились ...не солоно хлебавши. — В Шварценбахе на северной границе Тоггенбурга 18—20 января 1798 г. прошли переговоры между депутатами общин и представителями князя-аббата Санкт-Галлена о пересмотре старых договоренностей. Поначалу переговоры не дали результата, и лишь через неделю был достигнут компромисс, причем аббатство пошло на значительные уступки.

465

Л. — Лихтенштейг, административный центр Тоггенбурга.

466

...перешла под защиту французов... — Французская революционная армия оккупировала к этому времени всю западную половину Швейцарии.

467

...умыли руки... — Это выражение восходит к евангельскому эпизоду суда над Иисусом, когда римский наместник Понтий Пилат символически умыл руки в знак того, что он устраняется от решения судьбы узника (Матфей, гл. 27, стих 24).

468

...избрали...комитетов... — Брекер отождествляет непривычное слово «комитет», возможно, с понятием «комиссар» (член комитета или комиссии).

469

... «дерево свободы»... было украшено... «шапкою свободы»... — Новый обычай устанавливать так называемое «дерево свободы» пришел из Франции; так именовался шест, украшенный лентами трех цветов французского республиканского флага («триколора») и увенчанный красной шапкой («фригийским колпаком») — символом революции и свободы.

470

Низовой пожар — лесной или степной пожар («пал»), при котором огонь быстро распространяется по подлеску или сухой траве.

471

Ландфогт фон Мюллер. — Карл Мюллер фон Фридберг (1755—1836) состоял в 1792—1798 гг. ландфогтом (управителем) Тоггенбурга. Несмотря на то что он был представителем власти князя-аббата, он сочувствовал освободительным настроениям подчиненных ему реформатских общин. Прощальная речь К. Мюллера «К благородному народу Тоггенбурга» была вскоре опубликована.

472

Горнунг — февраль.

473

...соблюдая паритет религий... — Жители Тоггенбурга добились в 1712 г. признания равенства протестантской (реформатской) и католической конфессий и принципа равного их представительства в выборных органах власти (см. «Историю жизни», гл. IV, прим. 1).

474

Франки — прозвище революционных французов в Швейцарии.

475

Демократические кантоны. — Брекер имеет в виду так называемые четыре «лесных кантона» центральной Швейцарии с древними демократическими традициями (Ури, Швиц, Унтервальден и Люцерн).

476

здесь: «с примененим силы» (ит. искаж.)

477

...в...Санкт-Галлен к...друзьям... — Там собиралось Литературное общество, в котором состоял Брекер и организаторами которого были его близкие друзья банкир Даниель Гиртаннер (1757—1844) и теолог и педагог Грегор Гроб (1754—1824). У Д. Гиртаннера Брекер встречался с молодым католическим патером и поэтом из Люцерна Таддеусом Мюллером (1763—1826) и другими привлекавшими его людьми.

478

Пундт — так в дневнике Брекера передается имя типографщика из Геризау Ганса Конрада Бонта (1767—1817), который публично заявил о своей поддержке идей Французской революции. В апреле 1797 г. Бонт и его радикальные сторонники устроили беспорядки в общинах Аппенцелля и добились от властей позволения созвать собрание жителей, на котором Бонт выступил с речью.

479

Совет — здесь: орган самоуправления кантона Аппенцелль.

480

Когорта — подразделение древнеримского войска (десятая часть легиона — до тысячи воинов); здесь — несколько ироническое обозначение воинственно настроенной толпы народа.

481

Якобинский клуб — форма организации радикального крыла французского Национального собрания эпохи революции, названная по зданию монастыря св. Якоба в Париже, где заседали радикалы. В 1792—1794 гг. якобинцы возглавили революционное движение, развязав в 1793 г. «якобинский террор».

482

...цена...поднялась...до гульдена... — В одном гульдене пятнадцать баценов (см. «Историю жизни», гл. X, прим. 3).

483

«Богу Богово, а кесарю кесарево!» — Примирительный ответ Иисуса на вопрос о том, надо ли евреям платить налог римскому императору (кесарю) (Матфей, гл. 22, стих 21; Марк, гл. 12, стих 17; Лука, гл. 20, стих 25).

484

Камень преткновения — библейское выражение, означающее в переносном смысле препятствие на чьем-либо пути (Псалом 117, стих 22; Матфей, гл. 21, стих 42 и т.д.).

485

...собрания...в Тейфене. — В общине Тейфен Аппенцеллского кантона 26 февраля 1798 г. Г. К. Бонт (о нем см. выше, прим. 19) и четыре тысячи его приверженцев устроили побоище, но потерпели неудачу, и Бонт был арестован.

486

...досталось...иностранцам... — На собрании общины присутствовали, возможно, французские революционные эмиссары.

487

...некоторые общины...католиков... — В Тоггенбурге имелись и католические общины, в которых влияние правящего Санкт-Галленского монастыря было, естественно, более сильным, чем среди реформатов. Рознь между общинами была выгодна клерикалам так же, как и радикалам.

488

...французы...пересилили. — 2 марта 1798 г. без боя сдались французским войскам столицы кантонов Фрейбург (Фрибур) и Золотурн. Призыв Берна к сопротивлению встретил лишь слабый отклик. Это означало, что французы продвигаются в северо-восточном направлении — на Цюрих и Санкт-Галлен.

489

...сделаться Гансами во главе стола. — Это немецко-швейцарское выражение означает «получить власть», «пролезть в начальство».

490

Фраубрунн — правильно: Фраубруннен — селение в Бернском кантоне.

491

...город капитулировал... — Столица Швейцарии Берн сдалась французам 5 марта 1798 г.

492

...прошел...военный отряд из Санкт-Галлена... — Столица Санкт-Галленского кантона дважды высылала ополченцев в помощь Берну, но лишь часть из них под командованием Амброзиуса Эренцеллера достигла окрестностей главного города страны.

493

Указываются страницы «Московского журнала». Цитаты заимствованы из перевода рецензии на «Историю жизни и подлинные похождения бедного человека из Токкенбурга» из берлинского журнала «Allgemeine deutsche Bibliothek» (1790. Bd. 92. Stück 1. S. 270—274). Орфография и пунктуация приближены к современным нормам, сохранены лишь некоторые характерные их особенности (окончания прилагательных и союзов на «ой», «естьли», «другова», употребление тире для обозначения паузы).

494

Имеется в виду способ воспитания отвращения к пьянству в древней Спарте (Лакедемоне).

495

Doctor Juris (доктор права, юрист) (лат.)

496

См.: Московский журнал. 1791. Ч. 2. Кн. 1. Апрель. С. 85—96. Подлинник: Allgemeine deutsche Bibliothek. 1790. Bd. 92. Stück 1. S. 270—274. (Автор статьи признателен проф. О. Б. Кафановой за сообщение полных библиографических данных о немецком источнике).

497

Московский журнал. 1791. Ч. 2. Кн. 1. Апрель. С. 85.

498

Там же. С. 89.

499

Там же. С. 87.

500

Там же. С. 95.

501

Baechtold J. Der arme Mann im Toggenburg. Zürich, 1882 (отдельный оттиск из газеты «Neue Zürcher Zeitung» за февраль 1882 г.).

502

В некрологе журнала «Isis» (1805, апрель).

503

Обращаем внимание читателей на колебания в написании имен и географических названий у швейцарцев XVIII в., когда не были еще выработаны нормы литературного немецко-швейцарского языка. Отчасти эти разночтения сохранены в русском переводе; типичнейшее из них: Тоггенбург и Токкенбург. В данном тексте: Гштейг — это Гештейг, или правильнее: Хохштейг — название хутора, принадлежавшего У. Брекеру. Лихтенштег — это городок Лихтенштейг — административный центр Тоггенбургской долины.

504

Напоминание о знаменитой «Элегии, написанной на сельском кладбище» (1750) Томаса Грея (1716—1771) (в переводе В. А. Жуковского — «Сельское кладбище», 1802).

505

Цит. по: Wiesmann Cl. Autor und Verleger // Ulrich Bräker: Die Tagebücher des Armen Mannes im Toggenburg als Geschichtsquelle. St. Gallen, 1978. S. 20. В тех случаях, когда не указывается имя переводчика, перевод цитат принадлежит автору статьи.

506

Цит. по: Boning Н. Ulrich Bräker, der Arme Mann aus dem Toggenburg: Leben, Werk und Zeitgeschichte. Königstein Ts., 1985. S. 123—124.

507

Hirzel H. C. Die Wirtschaft eines Philosophischen Bauers. Zürich, 1761.

508

См.: Карамзин H. М. Избранные соч. В 2-х т. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 144.

509

Leben und Schriften Ulrich Bräkers, des Armen Mannes im Tockenburg / Dargest. und hrsg. von Samuel Voellmy. Basel, 1945. Bd. 1—3. Bd. 1. S. 65.

510

J. Chr. Gottsched und die Schweizer J. J. Bodmer und J. J. Breitinger / Hrsg, von J. Crüger. Berlin; Stuttgart, 1882. S. 5 (Deutsche National-Litteratur / Hrsg, von J. Kürschner, Bd 42).

511

В записи от 24 июля 1789 г. Брекер называет Цюрих «городом великих, знаменитых мужей», местом, «излучающим просвещение» (Chronik Ulrich Bräker: Auf der Grundlage der Tagebücher 1770—1798 / Zusammengest. und hrsg. von Chr. Holliger, CI. Holliger-Wiesmann, H. Graber, K. Pestalozzi. Bem; Stuttgart, 1985. S. 351).

512

ibid. S. 215.

513

Цит. по: Boning Н. Ulrich Bräker... S. 125, 130, 132.

514

Цит. по: Wiesmann Cl. Autor und Verleger. S. 23. Брекер, очевидно, оправдывается в том, что не явился к приятелю в назначенное время.

515

Leben und Schriften... Bd. 2. S. 140.

516

Ibid. S. 168—169.

517

Имеется в виду, по-видимому, немецкий беллетрист Иоганн Тимотеус Гермес (1738—1821), автор популярного романа «Путешествие Софии из Мемеля в Саксонию» (1769—1773).

518

Leben und Schriften... Bd. 2. S. 170.

519

См.: Böning H. Ulrich Bräker... S. 92—93.

520

Leben und Schriften... Bd. 2. S. 103.

521

См.: Chronik Ulrich Bräker... S. 396, 462.

522

Leben und Schriften... Bd. 3. S. 274—275.

523

Bräker U. Die Gerichtsnacht oder Was ihr wollt / Hrsg, von Alois Stadler und Peter Wegelin. St. Gallen, 1985—1987. T. 1, 2.

524

См.: Chronik Ulrich Bräker... S. 331. В предсловии к своей «Истории жизни» Брекер упоминает также о неких «бумагах», на которых он основывает свое автобиографическое повествование.

525

Leben und Schriften... Bd. 3. S. 167—168.

526

О чтении Брекера см.: Voellmy S. Lieblingslektüre Ulrich Bräkers, des armen Mannes im Tockenburg, 1735—1798. Basel; Stuttgart, 1975.

527

Chronik Ulrich Bräker... S. 139.

528

Перу И. Л. Амбюля (литературный псевдоним: И. Я. Альтдорфер) принадлежала, в частности, первая драматическая обработка легенды о Вильгельме Телле (1792).

529

Об этом портрете ничего конкретного не известно. Хогген — местность вблизи Ваттвиля.

530

Leben und Schriften... Bd. 3. S. 49.

531

Ibid. Bd. 2. S. 140.

532

Goethes Sämtliche Werke in 40 Bänden. Stuttgart; Tübingen, 1840. Bd. 40. S. 385, 387. Сопоставление слога Брекера со слогом Гете см. также в: Böning Н. Ulrich Bräker... S. 130—131.

533

Goethes Sämtliche Werke in 40 Bänden. Bd. 14. S. 7.

534

См.: Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 217—221. См. также: Martens W. Literatur und Frömmigkeit in der Zeit der frühen Aufklärung. Tübingen, 1989.

535

См.: Blackhall Е. A. Ulrich Bräker und Eschenburg H Shakespeare-Jahrbuch. 1962. Bd. 98. S. 93—109.

536

GÖtzinger E. Ulrich Bräkers Shakespeare-Büchlein // Jahrbuch der Deutschen Shakespeare-Gesellschaft. 1877. Bd. 12. S. 100—168.

537

См.: Шекспир в мировой литературе / Общая ред. Б. Реизова. М.; Л., 1964.

538

Барг М. А. Шекспир и история / Изд. 2-е, испр. и доп. М., 1979. С. 36.

539

См.: Шекспир и русская культура / Под ред. акад. М. П. Алексеева. М.; Л., 1965; Урнов М. В., Урнов Д. М. Шекспир: Движение во времени. М., 1968.

540

См.: Auseinandersetzung mit Shakespeare: Texte zur deutschen Shakespeare-Aufnahme von 1740 bis zur Französischen Revolution / Bearb. und eingel. von W. Stellmacher. Berlin, 1976.

541

См.: Смирнов А. А. Шекспир. Л.; М., 1963. С. 5.

542

Там же. С. 176.

543

Гете И. В. Собр. соч. В 10 т. М., 1980. Т. 10. С. 263 (пер. Наталии Маи). Орест и Пилад — герои древнегреческого цикла сказаний о Троянской войне, образец верности в дружбе.

544

Ницше Ф. Автобиография (Ессе homo) / Пер. с нем. Ю. М. Антоновского. СПб., 1911. С. 34.

545

Leben und Schriften...Bd. 3. S. 368, 369.

546

Ibid. S. 424.

547

В переписке 1756 г. с Ф. Николаи и М. Мендельсоном, а также в выпусках 77 и 80 «Гамбургской драматургии» за 1768 г. (все эти материалы были доступны читателям — современникам Брекера).

548

Leben und Schriften... Bd. 3. S. 408.

549

См., например, дневник конца сентября 1782 г. (Chronik Ulrich Bräker... S. 214).

550

Chronik Ulrich Bräker... S. 138—139.

551

См.: Breitinger J. J. Dichterische Einbildungskraft (1740) // Das geistige Zürich im 18. Jahrhundert: Texte und Dokumente von Gotthard Heidegger bis Heinrich Pestalozzi / Hrsg, von Max Wehrli. Basel, 1989. S. 108.

552

См.: Михайлов А В. Из истории эстетики «энаргейи»: Бодмер и Брейтингер. Фюссли // Гетевские чтения—1997 / Под ред. С. В. Тураева. М., 1997. С. 7—46.

553

Leben und Schriften... Bd. 3. S. 232—233.

554

Ibid. S. 236.

555

См., в частности: Weigelt Н. Distanz und Nähe: Die Beziehungen Lavaters zu Frömmigkeitsbewegungen im 18. Jahrhundert. Göttingen, 1988.

556

Гулыга А. В. Он писал о себе для нас // Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им для своих потомков. М., 1986. С. 3.

557

См.: Niggl G. Geschichte der deutschen Autobiographie im 18. Jahrhundert: Theoretische Grundlegung und literarische Entfaltung. Stuttgart, 1977. S. 81 f.

558

Перевод из К. Ф. Морица в петербургском журнале «Беседующий гражданин» (1789. Ч. 2. Июль) носил выразительное заглавие — «Путешествие через жизнь».

559

В 1810—1817 гг. Ф. Кс. Броннер состоял в России профессором физики новосозданного Казанского университета. Автобиографию Броннера (Bronner F. X. Leben, von ihm selbst beschrieben. Zürich, 1795. Bd. 1) прислал Брекеру С. Геснер (см.: Chronik Ulrich Bräker... S. 429).

560

См.: Chronik Ulrich Bräker... S. 344.

561

См.: Ibid. S. 324.

562

См.: Ibid. S. 342.

563

Гулыга А. В. Кант. М., 1977. С. 93.

Content

Ульрих Брекер
История жизни и подлинные похождения бедного человека из Токкенбурга

От составителя

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ И ПОДЛИННЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ БЕДНОГО ЧЕЛОВЕКА ИЗ ТОККЕНБУРГА

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

I МОИ ПРЕДКИ

II ДЕНЬ МОЕГО РОЖДЕНИЯ (22 декабря 1735 г.)

III МОИ ПЕРВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ (1738 г.)

IV КАКИЕ БЫЛИ ВРЕМЕНА

V В ОПАСНОСТИ (1739 г.)

VI НАШИ СОСЕДИ В НЕБИСЕ

VII ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В ДРЕЙШЛАТТ (1741 г.)

VIII ХОЗЯЙСТВО

IX ПЕРЕМЕНЫ

X ПЕРВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СМЕРТИ ДЕДА

XI РАЗНЫЕ РАЗНОСТИ

XII МАЛЬЧИШЕЧЬИ ГОДЫ

XIII ОПИСАНИЕ НАШЕГО ХУТОРА ДРЕЙШЛАТТА

XIV КОЗОПАС

XV ПУТИ-ДОРОГИ

XVI ПАСТУШЬИ РАДОСТИ

XVII ГОРЕСТИ И ТЯГОТЫ

XVIII НОВЫЕ ОПАСНОСТИ

XIX МОИ ПРИЯТЕЛИ

XX НОВОЕ, УДИВИТЕЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ ДУШИ И КОНЕЦ ПАСТУШЕСТВА

XXI НОВЫЕ ДЕЛА, НОВЫЕ ЗАБОТЫ (1747 г.)

XXII О, ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ!

XXIII НАСТАВНИК (1752 г.)

XXIV НОВЫЕ ПРИЯТЕЛИ

XXV ТОГДАШНИЕ СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА

XXVI ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В ШТЕЙГ ПОД ВАТТВИЛЕМ (1754 г.)

XXVII ИСПЫТАНИЕ ГОСПОДНЕ

XXVIII ПОДЕНЩИК

XXIX КАК! УЖЕ ФАНТАЗИИ В ГОЛОВЕ?

XXX КАК ЭТО БЫВАЕТ

XXXI ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛЮБОВНОЙ ИСТОРИИ, А ТАКЖЕ ЕЩЕ КОЕ-ЧТО

XXXII ЧТО ЕЩЕ ТОГДА СЛУЧИЛОСЬ (1755 г.)

XXXIII НАЧАЛИСЬ ПУТЕШЕСТВИЯ

XXXIV ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ

XXXV ЕЩЕ НЕМНОГО О МИЛОЧКЕ МОЕЙ

XXXVI МАЛО-ПОМАЛУ ИДЕМ ДАЛЕЕ

XXXVII СОВСЕМ НОВАЯ ЖИЗНЬ

XXXVIII НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

XXXIX ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ

XL О, МАТЕРИ, МАТЕРИ!

XLI ТУДА-СЮДА, СЮДА-ТУДА

XLII ЕЩЕ КОЕ-ЧТО В ЭТОМ ЖЕ РОДЕ

XLIII ЕЩЕ НЕМНОГО, А ПОТОМ: «АДЬЮ, РОТТВЕЙЛЬ! АДЬЮ НАВЕКИ!»

XLIV ПУТЕШЕСТВИЕ В БЕРЛИН

XLV ВЕТЕР ПЕРЕМЕНИЛСЯ!

XLVI НЕУЖЕЛИ Я И ВПРЯМЬ СОЛДАТ?

XLVII ВОТ НАЧАЛИСЬ И ПЛЯСКИ

XLVIII ПОМИМО ПРОЧЕГО, МОЕ ОПИСАНИЕ БЕРЛИНА

XLIX ДАЛЬШЕ — БОЛЬШЕ

L БОГ С ТОБОЙ, БЕРЛИН! БОЛЬШЕ МЫ НЕ УВИДИМСЯ НИКОГДА

LI ПУТЬ ДО ПИРНЫ

LII НАДЕЖДА И ОТЧАЯНИЕ

LIII ЛАГЕРЬ ПОД ПИРНОЙ

LIV ВЗЯТИЕ САКСОНСКОГО ЛАГЕРЯ И Т. Д.

LV СРАЖЕНИЕ ПРИ ЛОВОЗИЦЕ (1 октября 1756 г.)

LVI КАК ГОВОРИТСЯ, ПОВЕЗЛО НЕ В ДЕЛЕ РАТНОМ, НО ЗАТО В ПУТИ ОБРАТНОМ

LVII ДОМОЙ! ДОМОЙ! ТОЛЬКО ДОМОЙ!

LVIII О, МИЛЫЕ МОИ МЕСТА РОДНЫЕ!

LIX НАДО С ЧЕГО-ТО НАЧИНАТЬ

LX МЫСЛИ О ЖЕНИТЬБЕ (1758 г.)

LXI ТЕПЕРЬ, КАЖЕТСЯ, ПОШЛИ ДЕЛА СЕРЬЕЗНЫЕ

LXII ПЛАНЫ ОБЗАВЕСТИСЬ СОБСТВЕННЫМ ДОМОМ (1760 г.)

LXIII НАИВАЖНЕЙШИЙ ГОД (1761 г.)

LXIV СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ

LXV ПРОШЛО ЕЩЕ ТРИ ГОДА (1763—1765 гг.)

LXVI ДВА ГОДА (1766 и 1767 гг.)

LXVII И ЕЩЕ ДВА ГОДА (1768 и 1769 гг.)

LXVIII МОЙ ПЕРВЫЙ ГОЛОДНЫЙ ГОД (1770 г.)

LXIX И СНОВА ДВА ГОДА! (1771 и 1772 гг.)

LXX И ЕЩЕ ЦЕЛЫХ ПЯТЬ ЛЕТ (1773—1777 гг.)

LXXI ЗЕРНО МОЕГО ПИСАТЕЛЬСТВА

LXXII И ВОТ...

LXXIII УВЫ, НЕМАЛЫЕ СОБЛАЗНЫ

LXXIV ГЛУБОКОЧТИМЫЙ, ВЫСОКОМУДРЫЙ И ГЛУБОКОУЧЕНЫЙ ГОСПОДИН ПАСТОР ИОГАНН КАСПАР ЛАФАТЕР!

LXXV И ВОТ ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА (1778—1781 гг.)

LXXVI И ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА (1782—1785 гг.) ОБЩИЙ ВЗГЛЯД

LXXVII И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

LXXVIII ИТАК?

LXXIX МОЯ ИСПОВЕДЬ

LXXX О НЫНЕШНЕМ СОСТОЯНИИ МОЕЙ ДУШИ. ITEM О МОИХ ДЕТЯХ

LXXXI КОЕ-ЧТО О СЧАСТЬЕ И О ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ Я ЖИВУ

ПРИБАВЛЕНИЕ (1788 г.)

ПЕТЕР И ПАУЛЬ

ДОПОЛНЕНИЯ

НЕЧТО О ПЬЕСАХ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА, СОЧИНЕННОЕ БЕДНЫМ НЕУЧЕНЫМ ЖИТЕЛЕМ МИРА СЕГО, ИМЕВШИМ СЧАСТЬЕ ИХ ПРОЧЕСТЬ

ПЕРВЫЙ ТОМ «СОН В ЛЕТНЮЮ ночь»

ЧЕТВЕРТЫЙ ТОМ «УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ»

ОДИННАДЦАТЫЙ ТОМ «КОРОЛЬ ЛИР»

ДВЕНАДЦАТЫЙ ТОМ «ГАМЛЕТ»

<ЗАКЛЮЧЕНИЕ>

ИЗ ДНЕВНИКА <ПОСЛАНИЯ К МОНАРХАМ>

7 марта К КОРОЛЮ ПРУССКОМУ

К КОРОЛЮ ШВЕДСКОМУ

1790 год 7 февраля К ТЕНИ ФРИДРИХА II

ИЗ «ЕЖЕДНЕВНОЙ КНИЖКИ НА 1798 ГОД»

Январь

В феврале РЕВОЛЮЦИЯ В ТОГГЕНБУРГЕ

25 февраля РАЗДОР ЗА РАЗДОРОМ

28 февраля ПРОДОЛЖЕНИЕ

В марте, 5-го

11 марта

ЦИТАТЫ ИЗ «ИСТОРИИ ЖИЗНИ» У. БРЕКЕРА В «МОСКОВСКОМ ЖУРНАЛЕ» H. М. КАРАМЗИНА

ПРИЛОЖЕНИЯ

Р. Ю. Данилевский НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ТОГГЕНБУРГА (Ульрих Брекер)

ПРИМЕЧАНИЯ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА У. БРЕКЕРА

Примечания