Аджан Брахм, мастер Го Цзюнь

Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

© Ajahn Brahm, Master Guojun, 2019

© Е. Дулькин. Перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО ИД «Ганга», 2022

Вместо того чтобы дисциплинировать свой ум негативным настроем, самокритикой, чувством вины, самобичеванием и страхом, используйте кое-что намного более мощное – благородную доброту, мягкость и прощение, избегая какой-либо враждебности по отношению к жизни.

Аджан Брахм

Большинство из нас склонны воспринимать каждый день своей жизни так, словно это просто ещё один день, как будто ничего никогда не изменится. И поэтому потеря работы, любимого человека, отношений, здоровья всегда становится для нас шоком, даже если мы неоднократно видели, как такое происходит с окружающими нас людьми. Когда же мы наконец осознаём, что у нас нет иммунитета от подобных вещей, то задаёмся вопросом: и что дальше? Как нам двигаться вперёд, когда дорога, по которой мы идём, внезапно становится ухабистой?

Познакомьтесь со своими проводниками по этой скалистой местности Аджаном Брахмом и мастером Го Цзюнем, один из которых является учителем буддийской традиции тхеравада, а второй – буддийской традиции чань. Два признанных мастера медитации поделятся с вами разнообразными историями, забавными и не очень, из собственного опыта преодоления жизненных препятствий.

Это вдохновляющие советы для людей из всех слоёв общества – личные, поэтические, поучительные и часто уморительно смешные.

«Книга „Свободное падение“ поистине уникальна, поскольку предлагает редкий взгляд на личную жизнь двух буддийских мастеров – наших современников. С неизменной честностью Аджан Брахм и мастер чань Го Цзюнь делятся своим опытом преодоления трудностей, с которыми они столкнулись, уже будучи монахами и уважаемыми учителями. На протяжении всей книги мы видим, как вместо того, чтобы отвернуться от трудностей, они использовали их как ступеньку для обретения покоя и счастья, к которым мы все стремимся. Я обожаю эту книгу и очень её рекомендую!»

Тони Бернард, автор книги «Как быть больным»

От редактора

В2016 году в рамках проходившего в Индонезии тура «Ежедневное счастье» Аджан Брахм и мастер чань Го Цзюнь неоднократно вместе выступали перед большими аудиториями. Книга «Свободное падение» создана на основе материалов учений, данных во время этих совместных выступлений, а также моих более поздних бесед с Аджаном Брахмом и достопочтенным Го Цзюнем.

Отправной точкой для написания книги стали крайне неприятные разногласия в монашеской среде, с которыми столкнулись оба учителя. Про-ведение обрядов посвящения в монахини[1] привело к тому, что Аджан Брахм был отлучён от Тайской лесной традиции своего учителя Аджана Чаа. Он был фактически изгнан из Ват Нонг Па Понга – монастыря, в котором когда-то проходило его обучение, а организация Аджана Брахма в Австралии была лишена своей принадлежности к группе Аджана Чаа.

Мастер Го Цзюнь же стал мишенью клеветнической кампании. Его ситуация являлась крайне неоднозначной и, как и в случае с отлучением Аджана Брахма, в значительной степени была связана с толкованием сводов монашеских правил, а также с восприятием того, что собой представляет правильное действие в буддийском понимании, и тем, какую роль играют деньги и власть в религиозных общинах.

Оба эти случая являются отличной «лакмусовой бумажкой». Как же должны реагировать мастера Дхаммы, когда их окунают лицом в навоз?

Изначально я планировал посвятить книгу именно этому вопросу. Однако когда после интервью с обоими монахами я приступил к обработке материала и его разбивке по главам, то увидел, что наши беседы коснулись не только тех конфликтов, с которыми они столкнулись в последнее время. Помимо этого в них был затронут целый круг жизненных проблем и рассказана масса интереснейших историй об их обучении буддизму, в частности, об их неповторимых взаимоотношениях с учителями. Мне нравилось слушать их рассказы о прошлом, о связи ученик – учитель / мастер – ученик. Их потрясающие воспоминания об изолированных и замкнутых буддийских мирах их юности пробудили во мне все мои литературные способности. Эти уникальные пространства сейчас всё больше размываются под влиянием глобализации и интернета, и мне бы очень хотелось показать читателю всю их изначальную необычность и красоту, чтобы они не были безвозвратно утрачены.

Рассказы о трудностях, с которыми сталкивались Аджан Брахм и достопочтенный Го Цзюнь как во время своего обучения, так и позже, уже в качестве опытных учителей Дхаммы, могут помочь нам найти способ решения тех проблем, с которыми мы неизбежно сталкиваемся. Каждый из нас хочет, чтобы его жизнь была иной, чем она есть. И всё же мы абсолютно не способны контролировать то, что подбрасывает нам жизнь. Оба монаха показывают нам, как обрести силу и стойкость, сохранив при этом открытое сердце, вне зависимости от внешних обстоятельств. Они являются и вдохновляющими, и вполне человеческими примерами того, как принимать красоту жизни вместе со всеми её несовершенствами и трудностями.

Кеннет Вапнер

Часть I

Беспокойство не исцеляет

1

Двигайтесь навстречу жизни – как бы трудно это ни было

В 2009 году четверо женщин, имевших большой опыт монашеской жизни, попросили меня о полном монашеском посвящении. Это не стало неожиданностью: дискуссии о дискриминационной по отношению к женщинам практике в нашей традиции продолжались к тому времени уже несколько лет. Традиция полного посвящения женщин в монашество в буддизме тхеравады была утрачена около тысячи лет назад, и, как мне говорили, возродить его на законных канонических основаниях было совершенно невозможно. Наверное, это не было большой проблемой в Азии, но это определённо стало проблемой в западных странах, в частности в Австралии, где я живу.

Проблема с полным монашеским посвящением для женщин заключалась в отсутствии женщин, имеющих полное монашеское посвящение. Аргументы тайской тхеравады сводились к тому, что, для того чтобы дать полное монашеское посвящение какой-то женщине, требуются пять бхиккхуни – женщин, имеющих полное монашеское посвящение. Если же нельзя найти пять бхиккхуни для совершения церемонии посвящения, то, как это предписывается Винаей (сводом монашеских правил), её проведение невозможно – настоящая уловка-22[2]. Это очень смущало многих монахов, в том числе и меня. Я чувствовал себя лицемером каждый раз, когда упоминал о том, что «сострадание нужно проявлять по отношению ко всем живым существам». Это выглядело так, как будто я намеренно исключаю женщин. Как будто моё сострадание было избирательным.

В монастырях жили женщины, носившие белые одежды, следовавшие восьми требуемым от их пола предписаниям, но при этом вне зависимости от срока жизни в монастыре они должны были выполнять те же работы и имели те же обязанности, что и носившие белые одежды мужчины (анагарики), находившиеся на самом раннем этапе монашеской жизни, обязанности, часто рассматриваемые западными буддистами как неподобающие и унизительные. При этом если мужчины имели возможность со временем получить более высокое посвящение, то носившие белые одежды женщины были лишены этой возможности просто из-за своего пола.

Ранее предпринимались попытки создать женский монашеский орден, монахини которого носили коричневые одеяния и следовали десяти предписаниям. В Мьянме монахинь этого ордена называли саялай, а в западных странах – силадхара. Но, так как подобная монашеская организация не описывается ни в одном из текстов тхеравады, то силадхары тоже стали считаться сангхой «второго сорта», которой не оказывали такого же уважения и знаков внимания, как монахам-мужчинам.

Например, как мне рассказали, несколько старших монахов, даже не попытавшись проявить вежливость и предварительно обсудить это, внезапно навязали общине силадхар, проживавших с ними в одном монастыре, пять следующих правил:

1. Самый младший монах-бхиккху является старшим по отношению даже к старейшине-силадхаре. Такой порядок взаимоотношений определяется Винаей, и он не может быть изменён никогда.

2. Во время публичных мероприятий, например благословений, декламации сутт или проведения учений, руководителем всегда является самый старший из присутствующих бхиккху. Он, если захочет, может пригласить вести мероприятие силадхару, но это ни в коем случае не будет являться установлением нового стандарта совместного руководства.

3. За посвящение и обучение силадхар будет отвечать сангха бхиккху, а не старший аджан. Кандидатки должны получить одобрение от сангхи силадхар и подтверждение от сангхи бхиккху, представленной членами совета старейшин.

4. В соответствии с Винаей, сангха силадхар по окончании ретрита сезона дождей должна проводить церемонию Приглашения (Паварана)[3] для сангхи бхиккху.

5. Обучение силадхар уважается в нашей традиции как способ, позволяющий достигнуть освобождения. Оно является совершенным в том виде, в котором существует, и не требует перехода к другим формам, например посвящения женщин в бхиккхуни.

Следует помнить, что в Винае силадхары не упоминаются, поэтому никакие правила, содержащиеся в монашеском уставе тхеравады, не могут к ним применяться.

Эти дискриминационные и унизительные правила, низводившие монахинь до вечного статуса сангхи «второго сорта», привели к тому, что некоторые из них вообще отказались от монашеской жизни, а некоторые перебрались в различные западные страны. Также от монастыря отвернулись многие давние мирские последователи.

Когда эти четыре монахини официально попросили меня о полном монашеском посвящении, моё сердце сказало мне, что на их просьбу есть лишь один ответ. Отказываться было бы неэтично. Ну, и, как говорится, проблемы не заставили себя долго ждать.

Через шесть месяцев после того, как мой учитель Аджан Чаа послал меня и моего тогдашнего наставника Аджана Джагаро в Австралию, мы основали там мужской монастырь Бодхиньяна. Следующей нашей задачей было создание женского монастыря. Во всех монастырях, которые я когда-либо видел и в которых проживали и монахи, и монахини, монахи всегда доминировали, а женщины вынуждены были оставаться на вторых ролях. Вот почему я считал крайне важным дать бхиккхуни отдельное от Бодхиньяны место для практики.

Мы искали земельный участок под женский монастырь, и поначалу нам предложили примерно 15 гектаров неплодородной земли, окружённой фермами и, как следствие, лишённой необходимой для практики созерцания уединённости и тишины. Расположенный на территории более 120 гектаров, поросших диким лесом, и окружённый живописными холмами, монастырь Бодхиньяна был прекрасен. На фоне этого строить женский монастырь в таком второсортном месте было бы проявлением глубочайшего неуважения по отношению к монахиням. К счастью, затем мы узнали о 200 гектарах земли с холмами, красивым лесом и протекающей через него рекой в Джиджеганнапе, примерно в полутора часах езды от Бодхиньяны. Нам удалось купить этот участок, и там был основан женский монастырь Дхаммасара.

Его построили наши монахини. Айе Ваяме и ещё девятерым послушницам, не имевшим почти никакой поддержки мирян, в первые годы пришлось жить в очень суровых условиях. Они обрели некую независимость, но всё же так и не имели полного монашеского посвящения, поэтому жили и практиковали в статусе как бы второсортных монахов – в соответствии с традицией тхеравады полное монашеское посвящение для женщин исчезло более тысячи лет назад.

После того как я решил провести церемонию посвящения в бхиккхуни, я хотел убедиться, что моё решение имеет прочное основание в Винае. Я самостоятельно выучил язык пали, который во многом напоминал латынь, которую я изучал в школе. Когда я углубился в изучение Канона, то убедился в справедливости выводов так называемой конвергентной теории, которая, оценивая тексты с различных точек зрения – лингвистической, археологической, исторической, политической, показывает, какие из них были записаны при жизни Будды и содержат его собственные слова и учения, а какие были добавлены позже. Это исследование оказалось крайне важным, так как придавало достоверность утверждению о том, что учения в главных книгах традиции Дхамма-Винаи подтверждают возможность возрождения женского монашеского ордена.

Кропотливое исследование показало, что около 1200 года н. э. бхиккхуни из Шри-Ланки приплыли в Китай, чтобы учредить там монашеский орден. Эта линия передачи была непрерывной в полном соответствии с Винаей. Китайцы – великие хранители записей. Из них следует с абсолютной ясностью, что традиция посвящения, установленная там шри-ланкийскими бхиккхуни, была подлинной.

В буддизме основным является то, что мы монахи, а то, к какой конкретно школе буддизма каждый из нас принадлежит, имеет второстепенное значение. То же самое относится и к монахиням. Монахи и монахини всегда переходили из монастыря в монастырь, и куда бы они ни шли, в каком бы монастыре или храме ни останавливались, они считались братьями и сёстрами.

Легитимность церемонии посвящения в монахини определяется выполнением четырёх условий:

1. Церемония проводится на территории монастыря и все члены сангхи, которым разрешено присутствовать на собрании, присутствуют на нём или заранее определяют доверенных лиц, которые будут их представлять.

2. Кандидату не запрещено получать монашеское посвящение, например по причине несовершеннолетия.

3. Формальный акт посвящения, совершаемый сангхой посредством заявления, сопровождающегося тремя провозглашениями, соответствует стандартной формуле, описанной в Винае.

4. На церемонии присутствуют минимум пять бхиккхуни (или десять, если она проходит на территории Средней Индии, например в долине Ганга).

Следует отметить, что в четвёртом условии не упоминается о том, что кворум должен состоять из бхиккхуни, проживающих в одном монастыре, принадлежащих к единой линии передачи или школе буддизма. Если присутствующие имеют легальный статус бхиккхуни, то они удовлетворяют условию о кворуме.

Для описания разделения единой сангхи на различные секты в Винае используется термин nana-samvasa. В буддизме для разделения на секты допускаются только два законных основания: либо люди отлучаются от сангхи официальным актом, именуемым ukkhepaniyakamma, либо они принимают решение уйти сами. Также есть только два основания для того, чтобы снова объединиться в единую сангху: либо отменяется акт отлучения, либо люди принимают решение объединиться самостоятельно. Итак, согласно Винае, пять бхиккхуни, принадлежащие к любой из традиций, могут собраться вместе, чтобы провести церемонию монашеского посвящения для новой бхиккхуни. При этом цвет одеяний, которые будет носить монахиня, и обряды, проводимые после окончания церемонии, не имеют никакого отношения к законности посвящения.

Таким образом, около восьмисот лет назад тхеравадинские монахини из Шри-Ланки провели обряды посвящения в бхиккхуни женщин в Китае, тем самым основав линию передачи в этой стране. В итоге шри-ланкийские монахини, по-видимому, вернулись на родину, в то время как их протеже в Китае продолжили постепенное развитие линии передачи, в которой на протяжении веков появились отличительные обряды, одеяния и толкования учения, которые в совокупности теперь воспринимаются как махаяна. Но важно отметить, что они сохранили в неприкосновенности саму церемонию посвящения, и все четыре её обязательных условия до сегодняшнего дня никогда не нарушались.

Главным аргументом возражающих против посвящения женщин в монахини является отрывок из Палийского канона, в котором Ананда просит Будду дать монашеское посвящение мачехе Будды, Махападжапати Готами. «Если мы дадим посвящение женщинам, то буддизм просуществует только пятьсот лет вместо тысячи», – ответил Будда, согласившись выполнить просьбу Ананды лишь после того, как тот спросил, правда ли, что женщины способны достигать пробуждения наравне с мужчинами. Эта история отсутствует и в китайской, и в санскритской версиях текста, потому я, как и многие другие, считаю этот фрагмент позднейшей вставкой в Канон, а не словами самого Будды, который, как известно, никогда не делал предсказаний. И даже если Будда сказал такое, то он явно оказался неправ!

В другом месте Канона приведён сильный аргумент в пользу посвящения женщин. Вскоре после того, как Будда достиг пробуждения, его посетил Мара.

«Окей, я вижу, что ты достиг пробуждения, – сказал Мара. – Но зачем кого-то учить? Это вызовет у тебя лишь головную боль».

«Я покину этот мир лишь после того, как установлю четыре столпа учения, – ответил Будда. – Сангху монахов, сангху монахинь, сангхи надёжных мирских последователей и последовательниц».

Сорок пять лет спустя Мара вновь посетил Будду и напомнил ему о данном обещании.

«Ты преуспел, – отметил Мара. – Вот тысячи монахов и монахинь, а вот – сотни тысяч мирских последователей. Теперь ты можешь покинуть этот мир». И три месяца спустя Будда поступил именно так.

Среди своих целей после достижения пробуждения Будда особо упоминает создание сангхи для женщин, равной мужской сангхе. Именно в этом заключался смысл его учения.

Моя сангха и я были убеждены, что возрождение полного посвящения для женщин не нарушает никаких законов. Чтобы провести посвящение, мы пригласили пятерых бхиккхуни из Сан-Франциско, и они провели прекрасную, очень трогательную церемонию.

«Ну наконец-то! Наконец-то! – восклицали миряне из нашей сангхи. – Нам нравится буддизм тхеравады, но то, как вы обращались с женщинами, было отвратительно».

Многие люди из нашей традиции ждали этого всю свою жизнь. И теперь они видели, как это происходит у них на глазах.

Лично для меня появление полностью посвящённых бхиккхуни было чрезвычайно волнительным событием. Я чувствовал, что буддизм будет неизмеримо обогащён этим.

В нашей традиции есть множество великих учителей-женщин. Одна из наиболее дорогих мне – Патачара, также известная как Бродяжка. Она была родом из аристократического семейства, но полюбила хорошего человека из низшего класса и против воли своих родителей сбежала с ним. Когда она забеременела второй раз, то попросила своего мужа отвезти её в родительскую деревню, чтобы они помогли ей при родах.

Схватки начались раньше времени, и Патачара родила ребёнка, когда они с мужем ещё находились в дороге. Во время родов разразилась сильная буря. Когда муж Патачары отправился нарубить веток, чтобы построить временное убежище, его укусила ядовитая змея и он умер. После родов Патачара продолжила своё путешествие в родительский дом, но дорогу ей преградила река, сильно разлившаяся из-за дождей. Она не могла перенести на руках через реку обоих детей сразу, поэтому сначала пошла на другой берег с новорождённым. Когда она уже возвращалась за старшим сыном, то увидела кружившего над головой ястреба. Она стала размахивать руками и кричать, стараясь отогнать хищную птицу. Ребёнок же подумал, что мать зовёт его, вошел в реку и был унесён потоком. В этот же момент ястреб схватил новорождённого и унёс его в небо.

Патачара продолжила свой путь в родительскую деревню, не зная о том, что они тоже погибли, когда во время бури рухнул их дом. Известие о смерти родителей повергло её в безумие. Она сорвала с себя одежду и швырнула её на землю. Так она стала бродяжкой – безумной женщиной в лохмотьях, еле прикрывающих её тело, скитающейся между деревнями.

Однажды Патачара увидела Будду, который давал учение в роще Джета. Мирские последователи, слушавшие Будду, хотели прогнать её, полагая, что почти полностью нагая женщина может соблазнить монахов. Но Будда подозвал Патачару и призвал восстановить осознанность. Безумие покинуло её, и она склонилась к ногам Будды. «Смерть людей, которых мы любим, неизбежна, – сказал Будда. – Тяготиться или расстраиваться из-за этого – пустая трата жизни. Никто не сможет защитить нас от судьбы, которая нас ожидает. Поэтому мы должны вступить на путь, ведущий к Ниббане».

Патачара приняла эти слова близко к сердцу и сразу же попросила Будду о монашеском посвящении.

На этом её история не заканчивается. Патачара достигла пробуждения в момент, когда пламя её масляной лампы однажды внезапно погасло. Её стихотворение в «Тхеригатхе», собрании стихов пробуждённых монахинь, заканчивается следующими строками:

Вот она! Ниббана маленькой лампы!

Освобождение взошло! Моё сердце свободно!

История Патачары произвела на меня огромное впечатление. Это была женщина, потерявшая всё, но сохранившая способность различать мудрость и сумевшая достичь пробуждения. Её история показалась мне совершенной притчей о духовном пути: отбрасывание жизни ради её обретения, поиски счастья и истины за пределами неизбежного страдания и бесконечного душераздирающего цикла рождения и смерти. В момент, когда лампа погасла, Патачара обрела последний крошечный кусочек Дхаммы, в котором она нуждалась. Боже мой, через что ей пришлось пройти!

«Почему же у нас сегодня нет таких бхиккхуни?» – подумал я. Эта мысль возвращалась ко мне на протяжении многих лет. И вот, когда у меня появился шанс сделать это, я был полон решимости его не упустить. Я знал, что буду сожалеть всю оставшуюся жизнь, если не откликнусь на то, что моё сердце считало правильным.

Через неделю после проведённой в Бодхиньяне церемонии меня вызвали на монашеское собрание в Ват Нонг Па Понг.

Ват Нонг Па Понг, или просто Ват Па Понг, является главным монастырём в линии передачи моего учителя. Он расположен в месте, которое можно было бы считать «библейским поясом»[4] Таиланда, – чрезвычайно бедном равнинном ужасающе жарком захолустье в шестистах километрах от Бангкока на границе с Лаосом и Камбоджей. До недавнего времени в большей части этого региона не было ни электричества, ни асфальтированных дорог. Это изменилось, но не изменился религиозный пыл и консервативный характер региона, а также позиция местного монашества, ощущающего себя своеобразной Республиканской гвардией – элитными защитниками веры, самыми твёрдыми её последователями.

Стартовав из Перта, после трёх длинных авиаперелётов я оказался в Ват Па Понге. Дело шло к вечеру. Мой вызов совпал с катиной – это церемония сбора пожертвований, проходящая в конце сезона дождей, и связанный с ним ежегодный трёхмесячный ретрит. Отовсюду прибывали миряне, чтобы совершить подношения, накопить хорошую камму и послушать продолжающиеся всю ночь беседы о Дхамме. Разбор моего дела предшествовал этому марафону. В семь часов вечера я вошёл в большой «зал для дебатов» и занял своё место на бетонном полу в окружении целого батальона монахов. Атмосфера в комнате была наполнена враждебностью и негодованием.

На улице уже стемнело. В помещении было душно и жарко. Все окна были распахнуты настежь, но не было даже малейшего ветерка. Мирян, пришедших на катину, в зал не пустили – это были сугубо монашеские дела, в которых они не могли принимать никакого участия. Они собрались у открытых окон, чтобы подслушать то, что, как быстро выяснилось, стало разносом вашего покорного слуги в пух и прах, и я уверен, что это было для них гораздо интереснее, чем монотонная проповедь Дхаммы, которую им предстояло слушать всю ночь.

Меня попросили объяснить мою роль в посвящении бхиккхуни. Когда я жил в Ват Па Понге, то бегло говорил по-тайски, но по прошествии многих лет мой тайский сильно испортился и стал весьма убогим. Представьте себе, как мне было трудно, когда я пытался объяснить нюансы Винаи и представить доводы в пользу законности моих действий. Впрочем, я был бы обречён, даже если бы обладал ораторским даром Цицерона. Враждебно настроенные монахи уже приняли решение, и они заглушали робкие голоса, призывавшие к любящей доброте и состраданию. Я быстро понял, что любые доводы будут тщетны, но всё же решил подискутировать.

На это потребовалось много времени. Дознание продлилось три часа. В итоге они предложили мне следующее: официально заявить, что четыре женщины в Перте не являются бхиккхуни, и подписать заключение на этот счёт, после чего, как они меня заверили, всё вернётся на круги своя, без каких-либо дисциплинарных мер по отношению ко мне.

Я на мгновение задумался посреди внезапно повисшей в зале тишины. Присутствовавшие там люди потом говорили, что в тот момент подумали, что у меня перехватило дыхание. Но я размышлял! Я распознал в себе весьма неблаговидное искушение спасти свою шкуру. Но я знал, что если отрекусь, то никогда потом не смогу жить в мире с самим собой. И в моём сердце накрепко засели женщины, которых я посвятил в бхиккхуни, и то, что они были, вне сомнений, этого достойны, что они заслужили все права и привилегии полного монашеского посвящения.

Самая младшая из четырёх кандидаток соблюдала десять правил более двух лет, в то время как старшая придерживалась их уже более двадцати! Старшая также была основательницей монастыря Дхаммасара в Перте, демонстрируя там вдохновляющую выносливость и силу духа, живя в одиночестве в течение двух лет в полуразрушенном фургоне в буше без электричества, без жалоб выдерживая экстремальную жару австралийского лета и холодные зимние дни. Будь они мужчинами, любой монастырь в мире почёл бы за честь принять их в свою общину. Честно говоря, они были настолько потрясающими, что затмевали абсолютное большинство монахов, которых я когда-либо встречал.

«Я не смогу сказать, что они не бхиккхуни, потому что они бхиккхуни», – наконец произнёс я.

На этом всё сразу закончилось. Они немедленно отлучили меня и лишили монастыри Бодхиньяна и Дхаммасара статуса филиалов Ват Па Понга.

После событий в Ват Па Понге разразился настоящий ураган. Меня заклеймили как вероотступника. Я внезапно оказался сам по себе, совершенно беззащитным и оскорбляемым группой моих собратьев-монахов, некоторые из которых проходили обучение вместе со мной и были моими братьями по Дхамме. Этот эпизод полностью изменил мой стиль обучения и моё понимание Дхаммы. А продолжавшиеся разногласия, шокировавшие многих в буддийском мире, заставили меня задуматься о своих действиях.

Положение, в котором я оказался, было предопределено двумя моментами. Первым из них был тот, когда бхиккхуни просили меня о посвящении. Они стояли передо мной не как символы традиции, в которой прошло моё обучение и которой я посвятил свою жизнь, а как живые люди. Они просили меня о справедливости, признании равенства, того, что я считал неотъемлемыми правами человека. И второй момент – когда на собрании во время катины от меня потребовали отречься от своих чувств.

То влияние, которое оказывают на нас такие моменты, то, как они формируют нас, прекрасно описано писателем Джозефом Конрадом в его «Лорде Джиме». Джим – идеалист, служащий первым помощником капитана на судне, которое перевозит паломников в Мекку. Во время очередного плавания корабль налетает на скалу и начинает тонуть. Весь экипаж, включая капитана, спасаются бегством на шлюпках, бросая спящих паломников. Джим разрывается между моральным долгом перед паломниками и страхом за свою жизнь. Находясь в состоянии сильного смятения, даже не осознавая этого, Джим покидает корабль, оставляя паломников тонуть.

Но паломники выживают. Корабль остаётся на плаву, и его вместе с паломниками течением относит в порт. Джим проводит остаток своих дней, пытаясь искупить этот единственный свой неблаговидный поступок. Он скитается по всему миру в надежде искупить свой грех.

В оба мгновения моего «Лорда Джима» я бы тоже мог «спрыгнуть с корабля», чтобы спасти свою шкуру. Но сердце говорило мне другое. Я знал, что не смог бы жить в мире с самим собой. На карту были поставлены более важные вещи, чем мой комфорт и удобство.

Однажды, за много лет до церемонии посвящения бхиккхуни, я как-то вечером медитировал на пляже Банбери, когда мимо моего уха просвистел камень. А затем ещё один.

«Эй, Раджниш![5] Убирайся с нашего пляжа!» Эти слова, очевидно, были адресованы мне.

Это было время, когда Раджниш, печально знаменитый духовный лидер, послал своего заместителя Шилу в Западную Австралию, чтобы тот основал там религиозный центр.

Насмешки я игнорировал, но камни продолжали лететь в мою сторону, и один из них, без сомнения, вскоре попал бы в меня. Поэтому я встал и направился к группе разгорячённых мальчишек. Этого они от меня никак не ожидали, поэтому обратились в бегство. Все, кроме одного.

«Я не Раджниш, – объяснил я. – Я буддийский монах. Это совершенно другая религия».

Один за другим мальчишки вернулись назад, и мы очень мило поболтали о буддизме.

Во время душевных мучений, которое наступило после церемонии посвящения в бхиккхуни, я часто думал об этих мальчишках. Жизнь иногда бросает в нас камни. Друзья отталкивают нас, унижают, иногда даже пытаются навредить нам. Но мы не должны убегать. Мы должны идти навстречу им с мягкой решимостью. Нам нужно прислушиваться к своим сердцам и оставаться открытыми, подобно Патачаре, чтобы обрести более глубокое понимание и шире взглянуть на истину. Именно это всегда должно указывать нам направление. Нашим решением всегда должно быть движение навстречу жизни, каким бы трудным или даже опасным ни казался этот выбор.

2

Заботиться, а не лечить

Я знал Дживаку (это не настоящее его имя) ещё маленьким мальчиком. Мы познакомились, когда его семья переехала из Шри-Ланки в Перт. Отец Дживаки был психиатром, и, хотя они и были англичанами, они также были верующими буддистами и регулярно посещали наш городской храм. Дживака пошёл в школу Дхаммы, где я присматривал за детьми, рассказывал им о буддизме и обучал медитации.

Дживака рос в нашем храме и со временем превратился в очень смышлёного, трудолюбивого и скромного юношу. Если у него в жизни возникали какие-то проблемы, он всегда приходил повидаться со мной. Дживака решил пойти по стопам отца и стать врачом, и, уже будучи интерном, в возрасте примерно 25 лет, он попросил меня о личной встрече. Я сразу увидел, что он очень расстроен.

Молодая женщина, которую он лечил, неожиданно скоропостижно скончалась. Дживака был потрясён её смертью, и та боль, которую он испытывал, стала ещё сильнее в тот момент, когда ему пришлось сказать мужу умершей женщины, что у него больше нет жены. Он знал, что этому человеку придётся сказать своим двоим маленьким детям, что они потеряли мать. Дживака чувствовал, что подвёл эту молодую семью: они доверились ему, а он подвёл их.

«Я хочу уволиться, – сказал он мне, – бросить медицину. Не думаю, что снова смогу пройти через что-то подобное. Я понял, что не создан быть врачом. Но всё-таки перед тем, как уйти, я бы хотел поговорить с вами».

Я чувствовал его боль и смятение. Как же тяжело он переживал случившееся! Но я не был готов позволить ему совершить ошибку и сорваться. Тот факт, что его настолько глубоко беспокоило произошедшее, говорил о том, что он станет хорошим врачом – гораздо лучшим, чем кто-то более бесчувственный и отстранённый. Я долго смотрел на него, он же буквально тонул в стыде и сожалениях.

«Ты неправильно понимаешь суть профессии врача, – наконец сказал я ему. – Если ты думаешь, что цель врачебной практики состоит в лечении людей, то раз за разом будешь терпеть неудачу и вновь испытывать те же муки, что и сейчас. Цель врача – не лечить пациентов, цель – заботиться о них».

После этих слов у Дживаки как будто камень упал с души. Он сразу понял, что я имел в виду, и после нашей встречи вернулся к работе и в конце концов стал гастроэнтерологом. Пару недель назад одному из моих монахов нужно было сделать эндоскопию – и угадайте, кто провёл эту процедуру? Мой старый ученик Дживака. Из благодарности он отказался от гонорара.

Вы можете заботиться о людях даже тогда, когда не способны их вылечить. Несомненно, некоторые из пациентов Дживаки умрут. Но если он будет знать, что заботился о них, то это всё меняет. Гораздо вероятнее, что они умрут мирно, если будут утешены его заботой. И боль, которую испытают люди, которые их любили, не будет такой сильной. Ведь они будут знать, что об их любимых заботились до самого конца. И хотя у меня нет данных статистики, думаю, что, когда вы в первую очередь заботитесь о пациенте, вероятность того, что вы его вылечите, будет гораздо выше.

Сострадание является одной из форм заботы. Доброта и сострадание. Сострадание и доброта. В этих двух словах можно суммировать все основные учения буддизма, да и почти любой другой религии. Сострадание может быть сильнее даже самых сильных наркотиков. Когда мы проявляем истинную заботу, когда пребываем в настоящем моменте с сострадательным сердцем, полностью вовлечённым и присутствующим, то можем помочь облегчить хотя бы небольшую часть страданий этого мира.

Жена Дживаки работает волонтёром в организации под названием АПППиТ (Ассоциация помощи пережившим пытки и травмы). Цель ассоциации состоит в помощи тем беженцам, которым удалось найти физическую безопасность в такой стране, как Австралия, но чьи умы всё ещё остаются в камерах, где подвергаются пыткам, издевательствам и насилию. Поэтому на самом деле они совершенно не свободны.

Как-то раз меня пригласили выступить в АПППиТ. Я спросил, почему они пригласили именно меня, и был сильно удивлён, когда узнал, что многие из работающих в ассоциации психиатров и психологов посещали учения, которые я даю по пятницам. Оказалось, что они используют многое из того, о чём я там рассказываю, для помощи беженцам с душевными травмами.

Я поинтересовался, какая из моих историй помогает больше всего. Мне ответили, что постоянно используются сюжеты из моей книги «Открывая врата сердца». Они адаптировали их, чтобы помогать тем беженцам, чьи сердца и души казались искалеченными навсегда.

В тот момент лечения, когда человек, подвергшийся психологической травме, начинал чувствовать себя в большей безопасности, они проводили его через следующую тренировочную визуализацию:

Представьте, как у вас в груди бьётся сердце. При этом рисуйте в своём воображении не ваше настоящее сердце, а красивое розовое или красное сердечко, какие изображают на поздравительных открытках ко Дню святого Валентина. Представьте, что в этом вашем сердце есть маленькая дверца, которую можно открыть. Представьте себе, что внутри сердца находится та ваша часть, которая чувствует себя комфортно. Та часть, которая счастлива, свободна, здорова, которая улыбается, расслаблена и наслаждается жизнью. Затем посмотрите вниз, на пол у ваших ног. Там вы видите много людей, которых пытают, и они кричат от боли и страха. Смотрите на этих страдальцев как на частички вас самих, которые сейчас находятся вне вас – у ваших ног, маленькие, беспомощные и отчаявшиеся.

Представьте, что от двери в вашем сердце к земле спускается лестница и у открытой двери стоит здоровый, доверчивый и счастливый человек. Этот человек протягивает руку страдающим, напуганным и отчаявшимся людям, подвергшимся пыткам и насилию. «Дверь моего сердца открыта, заходите», – говорит он. И эти напуганные люди, всё ещё дрожа от страха, один за другим начинают подниматься по лестнице. Дверь распахнута настежь, и человек у входа обнимает каждого поднявшегося и говорит: «Заходи. Больше тебе нечего бояться. Ты – часть меня. Возвращайся домой».

Когда эти напуганные и страдающие части вас приглашены зайти внутрь вашего сердца, когда о них заботятся и им сострадают, всё может полностью измениться. Оказывается, что вы можете примириться со своим прошлым, быть в мире со своей жизнью. Нет нужды забывать то, что вы пережили, – это просто больше не травмирует вас.

Чтобы не оказаться поглощёнными травмирующими ситуациями и разочарованиями, нам необходимо открыть двери наших сердец для жизни во всех её проявлениях – в том числе и для болезней, боли, страха и ужасных ситуаций, в которые некоторым из нас приходилось попадать.

Это кажется противоестественным. Наша инстинктивная реакция – бежать от боли. Но единственный способ обрести свободу – это не убегать, а пригласить боль, обнять её и принять в самой нежной, открытой, ранимой, чувствующей части себя.

В АПППиТ, где я выступал, мне довелось услышать, как женщина, неоднократно подвергавшаяся насилию, рассказывала о пережитом молодому человеку. Тот был явно шокирован услышанным.

«От твоего рассказа у меня мурашки бегут по коже. Это ужасно! Отвратительно».

Её ответ был быстрым и довольно жёстким: «Нет! Ты не должен так говорить о том, что со мной произошло! Это сделало меня той, кто я есть. Нельзя говорить, что это ужасно. Я не считаю это ужасным».

Ей больше не было стыдно и больно. Не осталось никаких стигм. Она была свободна! Ей удалось примириться с жизнью.

Когда вы встречаете подобного человека, то видите его силу. Эти люди сияют, они великолепны. Они действительно заслуживают того, чтобы их называли потрясающими.

3

Ветер желания

Будда говорил, что причина счастья – это покой.

Мой учитель Аджан Чаа размахивал рукой, изображая трепещущий на ветру лист. Он говорил, что, когда ветер стихает, лист приходит в изначальное состояние покоя. Лист напоминает наш ум, который тоже движется только тогда, когда дует ветер желания, даже желания чего-то хорошего. Отпустите все желания – и ум обретёт покой. Он станет подобен горному озеру, в котором отражаются луна и звёзды.

Возьмите стакан воды. Постарайтесь держать его совершенно неподвижно, чтобы вода не двигалась. Вы не сможете этого сделать! Не имеет значения, насколько сильно вы сконцентрируетесь на этом или как долго будете пытаться. И всё же Владыка Будда благодаря своей бесконечной мудрости и состраданию предложил нам выход: нужно просто поставить стакан. Проявляется великое чудо Дхаммы. Вода становится совершенно неподвижной сама по себе. Она двигалась лишь потому, что вы брали стакан в руки.

В Ват Па Понге я жил в маленькой хижине на сваях, размером примерно два на три метра. Пол в ней был сделан из неровных досок, которые крестьяне распиливали вручную. В нём было полно щелей, через которые в хижину залетали комары. Спал я на тонкой соломенной циновке.

Каждый день в три часа утра раздавался звон колокола, призывавший нас в зал для собраний для совместного чантинга (чтения нараспев сутт и молитв) и медитации. В темноте я шёл из своей маленькой хижины босиком по тёплому мелкому песку. По обе стороны от узкой тропинки стеной абсолютно непроницаемой тьмы стояли джунгли. Во мгле трещали несколько цикад, создавая привычную фоновую музыку последних предрассветных часов. В остальном стояла полная тишина. Пары больших свечей, стоявших на широком алтаре, было достаточно для того, чтобы собравшиеся монахи благополучно добрались до своих циновок. В свете свечей сияли две бронзовые статуи Будды, обе выше человеческого роста. Две их было потому, что это были подарки монастырю. Их количество и размер были причиной моего постоянного недовольства, так как младшим монахам, одним из которых был и я, раз в две недели приходилось их полировать, а полировка занимала несколько часов. Я часто думал, что одной статуи – небольшого размера и желательно сделанной не из меди – было бы более чем достаточно. Чантинг тоже был испытанием на выносливость, а вот медитация проходила безмятежно. Это всё потому, что обычно я засыпал. Я хронически недосыпал, недоедал и пытался быть осознанным, находясь во влажном и жарком климате, к жизни в котором я был совершенно не приспособлен. Я был коренным лондонцем, а здесь не было ни вентиляторов, ни кондиционеров, ни осушителей воздуха. И даже электричества не было. Только жаркое, вводящее в оцепенение и удушающее сознание, тяжёлое одеяло неподвижного воздуха джунглей.

Наступал рассвет, и мы отправлялись в деревню за подаянием. Так мы получали продукты для единственного за день приёма пищи. Их качество было таким, что второй раз есть уже и не хотелось. Рис, лягушки, суп из муравьёв, улитки, даже буйволиная плацента. Эта еда просто поддерживала твою жизнь – и всё.

Эта часть Таиланда никогда не подвергалась колонизации, поэтому местная культура была абсолютно автохтонной. Жизнь текла ровно так же, как и на протяжении многих веков. Изменялись только времена года. Мы называли их «жарко», «очень жарко» и «жарко и влажно». Грунтовые дороги вели из ниоткуда в никуда. Электричества не было. Приподнятые на сваях дома местных жителей были несколько увеличенными копиями моей хижины. Водяные буйволы, которые днём работали на рисовых полях, по ночам тихо пыхтели под навесами хижин, в которых местные семьи ели, разговаривали и спали.

Иногда после участия в церемониях похорон я возвращался в Ват Па Понг поздно вечером и в каждом доме видел одну и ту же картину: пятнадцать или двадцать человек сидели на полу вокруг масляной лампы. Света было достаточно, чтобы разглядеть этот полукруг золотистых от света лампы лиц. Все поколения, от маленьких детей до бабушек и дедушек, сидели и рассказывали истории. Таким образом все семьи проводили каждый вечер. Ничего, кроме таких вот совместных посиделок.

В некоторых из этих отдалённых деревень я был первым белым человеком, которого они видели в своей жизни. Это была прекрасная древняя культура – очень красивая; но, к сожалению, её больше не существует.

В свой первый или второй год монашеской жизни я заболел сыпным тифом, который распространяет маленький клещ, живущий в подлеске местных джунглей. По данным Департамента здравоохранения в Бангкоке, в нашей части Таиланда тифа не было. И это действительно было так, потому что у всех местных жителей был давно выработан против него иммунитет. Однако когда туда приехали мы, люди с Запада, то сразу столкнулись с этой болезнью.

У меня была очень высокая температура – наверное, градусов сорок, и ужасная ломота и боль во всем теле. Меня отправили в больницу. Даже по меркам страны, которая тогда ещё относилась к странам «третьего мира», это было ужасное захолустье. Сложно было себе представить более примитивную больницу, а я находился в самой плохо оборудованной и недоукомплектованной её части – палате для монахов.

По противоположным стенам палаты стояли шесть кроватей, а за дверью был пост медсестры. В шесть часов вечера дежурная медсестра ушла, время шло, было уже семь часов, но никто так и не занял её место. Я спросил у монаха, лежавшего на соседней койке, не надо ли сказать кому-то, что ночная дежурная ещё не пришла.

«Ночной медсестры здесь нет, – ответил он. – Если с тобой что-то случится ночью, то они объяснят это тем, что у тебя просто плохая камма».

Рядом с кроватью стоял ночной горшок, который вскоре был полон. Но никто не приходил, чтобы его вылить, – мы должны были делать это сами. Я был так слаб, что едва мог стоять, не говоря уже о том, чтобы нести наполненный горшок в туалет. Мои собратья-монахи, поражённые холерой, малярией или гепатитом, были в таком же или даже худшем, чем моё, состоянии. У нас просто не было возможности помочь друг другу.

Я потерял счёт времени. Дважды в день мне делали укол в задницу – вводили какой-то коктейль из антибиотиков. До изобретения одноразовых игл оставалось ещё много времени, поэтому нас кололи многоразовыми. Эти иглы использовались повторно снова, снова и снова. Сначала, пока они были новыми, их использовали в Бангкоке, где жили богатые люди. Потом их отправляли в глухомань, подобную нашей, и использовали на обычных людях. И под самый конец они становились пригодными только для монахов. Очевидно, нас считали очень крутыми парнями.

Игла, которой мне делали уколы, была совершенно тупой. Да и медсестра, делавшая мне уколы дважды в день, была совсем не миниатюрной девушкой в красивой чистой униформе. Она была предпенсионного возраста и имела телосложение водяного буйвола. Её сила была очень кстати, потому что, как я уже говорил, игла, которую она использовала, была невероятно тупой. Она поднимала её над головой и с силой вонзала мне прямо в задницу. И хотя я должен был испытывать сострадание по отношению ко всем живым существам… но вот только не к этой женщине. Мой зад очень, очень болел.

Думаю, что антибиотики кое-как поддерживали мою жизнь, но я совершенно не поправлялся. Было ощущение, как будто мои жизненные силы медленно вытекают из меня.

Но однажды меня приехал проведать Аджан Чаа. При одном взгляде на него вся моя ломота и боль мгновенно исчезли. Мой учитель! Он пришёл навестить меня в трудную минуту. Он нашёл на это время. Он проявил заботу. Я смотрел на него с любовью и преданностью, а в моём уме крутились фразы, в которых, как я думал, он в стоической монашеской манере, но с учётом моего состояния, выразит заботу и беспокойство обо мне. Но Дхамма, которую он мне преподал, была похожа на удар ниже пояса.

«Ты либо умрёшь, либо поправишься», – сказал он. После чего встал и ушёл.

Это было совсем не то, что я хотел услышать.

Не успело его монашеское одеяние скрыться за дверью, как появилась медсестра. И – бах!

К этому времени я уже практически не мог лежать на спине – было слишком больно. Мой зад чувствовал себя так, как будто кто-то использовал его в качестве подушечки для булавок. Я не мог его видеть, но очень осторожно ощупывал рубцы и струпья от этих мерзких игл. Я свернулся в клубок на боку, окружённый удушливыми миазмами отчаяния и страдания. «Ты либо умрёшь, либо поправишься». Раз за разом я прокручивал в голове этот прогноз Аджана Чаа. И это всё, что он мог мне сказать? Каким же он был бессердечным! Пока я повторял его слова, до меня медленно дошло, что я очень хотел выздороветь. Я изо всех сил сражался с болезнью. Когда я понял это, то решил прекратить борьбу и просто отпустить. Бросить вёсла.

Через несколько минут я уже не чувствовал своего тела. Даже зада. Я замечательно проводил время.

И вот тогда-то лихорадка и отступила. Позволить уму отдохнуть и успокоиться – остановить ветер желания – это решение дало моему телу огромный терапевтический толчок. Я наконец-то ощутил покой, и дрожь прекратилась. Мой разум был неподвижен, а тело расслабленно. Я был счастлив.

4

Главное – это доброжелательность

Монастырь Бодхиньяна возник примерно через полгода после того, как Аджан Чаа перенёс инсульт, следствием которого стал почти полный паралич. Когда Аджан Чаа отправлял меня в Австралию, чтобы помочь Аджану Джагаро основать монастырь для учеников из Перта, я думал, что это займёт год или два, а после этого меня позовут обратно в Таиланд или отправят куда-то ещё. А Аджан Джагаро останется, чтобы возглавить местное буддийское сообщество. Но всё вышло совсем не так. Аджан Чаа не мог ни двигаться, ни говорить. Он не мог вспомнить, кто я такой! Вот почему я все эти годы проторчал среди кенгуру и коал.

Когда мы впервые приехали в Австралию, то вместе с Аджаном Джагаро оказались посреди суеты городской жизни Перта. Мы скучали по тишине и покою лесов Северо-Восточного Таиланда, его просторам и тому созерцательному одиночеству жизни, которой нам так нравилось жить в Ват Па Понге, монастыре Аджана Чаа. Мы хотели основать свой собственный монастырь Тайской лесной традиции – и для этого нам в первую очередь был нужен лес! Несколько раз в неделю мы вместе с членами нашей сангхи ездили в сельскую местность, ища участки земли, на которых мы могли бы построить монастырь и ретритный центр, которые были бы удалены от городских шума и суеты и были бы хорошим местом для медитации.

Мы искали и искали, но никак не могли найти подходящее место. Нам не хотелось слишком удаляться от Перта – ведь это затруднило бы нашим последователям поездки к нам. Да и для нас это стало бы проблемой – ведь в соответствии с монашескими правилами мы не могли сами себе готовить. А как отреагируют жители австралийской сельской глубинки на бритоголовых тайских монахов в оранжевых одеяниях, молча выходящих из кустов и стоящих перед ними, протягивая свои чаши для подаяний, я и представить не мог. И мне не очень-то хотелось это выяснять. Мы не хотели голодать, поэтому нам необходимо было быть достаточно близко к источникам нашей поддержки, но в то же время достаточно далеко от города, чтобы находиться в спокойной природной среде, которая являлась частью нашей традиции и практики на протяжении тысячелетий.

Наконец мы нашли то, что искали, посреди поросших лесом холмов Серпентайна (названных так в честь протекавшей тут реки с извилистым руслом, а не змей[6]). Холмы поднимались на несколько десятков метров над прибрежной равниной и тянулись на несколько километров вглубь материка, после чего спускались на пустошь – огромную и практически не населённую внутреннюю часть континента.

Участок, который мы нашли, был довольно большим. Хозяин пытался пасти там овец и коров, но местность была настолько холмистой и изобиловавшей скалистыми обрывами, что часто он не мог их найти, когда хотел. Для нас же это было просто идеально – не быть найденными: это именно то, что нравится лесным монахам.

Как обычно, у нас было очень мало денег. Имело ли вообще смысл обсуждать цену? Владелец просил за примерно 50 гектаров 200 000 долларов, у нас же было всего 90 000 долларов. В конце концов для очистки совести мы рискнули предложить нашу цену и – о, чудо! – хозяин согласился! Должно быть, он был по горло сыт своими своенравными овцами.

Совершив покупку, мы в итоге оказались совсем без денег посреди дикого, совершенно неухоженного земельного участка. Мы с Аджаном Джагаро нашли на местной свалке пару старых дверей и уложили их на подставки из кирпичей. Это было нашими кроватями. Поскольку Аджан Джагаро был моим наставником, то ему досталась более гладкая и менее потрёпанная дверь. Но у моей двери было тайное преимущество: в середине у неё была дыра. Я крайне рекомендую эту блестящую дизайнерскую находку. Чтобы ночью сходить в туалет, мне даже не надо было вставать с кровати!

Разбив лагерь посреди леса, мы спали на наших дверях, и это очень напоминало нам то, к чему мы привыкли в Таиланде.

В тот первый год у нас было очень мало поддержки от мирян. Как мы потом узнали, буддисты Перта таким образом хотели проверить, были ли мы настоящими монахами и не откажемся ли от выбранного пути. Как только они увидели, что мы обосновались тут всерьёз и надолго, то поняли, что поддерживать нас – в их собственных интересах и интересах их детей.

Всё это время состояние Аджана Чаа не изменялось. То, что он нездоров, было понятно ещё до того, как его разбил инсульт. У него случались приступы сильного головокружения, и врачи обнаружили у него жидкость в мозге. Но даже со своими неврологическими проблемами он никогда не казался глубоким стариком. Он всегда был сильным и обладал блестящим умом. За годы знакомства с ним я получил от него великое учение. Я был благодарен ему за то, что он научил нас не привязываться. Его неизбежный скорый уход не имел большого значения.

Мы думали, что вскоре он нас покинет. Монахи в Таиланде собрались и договорились не прибегать к медицинскому вмешательству. Решили просто отпустить его. Но у короля Таиланда было другое мнение. Он настоял на том, чтобы Аджан Чаа оставался в живых, и оплатил круглосуточный медицинский уход и всю остальную необходимую поддержку. В итоге Аджан Чаа продержался ещё девять лет. При этом он не мог ни ходить, ни говорить и был практически парализован.

Рядом с Аджаном Чаа всегда находился дежурный врач и два санитара. Однажды врач подумал, что Аджан Чаа умер, потому что тот перестал дышать. Врач знал, что однажды Аджан Чаа обязательно умрёт, но не хотел, чтобы это произошло в его смену. Он хотел начать реанимировать его, но присутствующие монахи попросили не трогать Аджана. Они видели, что он не умер, а погрузился в глубокую медитацию.

Врач не мог в это поверить, ведь Аджан Чаа выглядел мёртвым, поэтому он начал спорить с монахами. В итоге они пришли к компромиссу и договорились, что примерно каждые три минуты врач будет брать образцы крови, чтобы убедиться, что в мозг и прочие органы Аджана Чаа поступает достаточное количество кислорода. Врач брал образцы крови один за другим, и в течение часа, а потом и двух, кровь Аджана Чаа оставалась хорошо насыщенной кислородом, хотя он, как казалось, вообще не дышал. Единственный способ достигнуть такого – это войти в состояние, которое мы называем четвёртой джханой, глубочайшим медитативным погружением. Аджан Чаа не мог ни ходить, ни говорить, но всё ещё мог медитировать.

Прошло три или четыре года, и мы наконец-то смогли начать думать о постройке в Бодхиньяне медитационного центра. К этому времени я уже приобрёл некоторый строительный опыт, связанный с возведением простых построек на территории нашего монастыря. Увидев то, что мы уже сделали, моя сангха полностью доверилась мне. Они также были впечатлены тем, что мы строили самые простые конструкции без каких-либо излишеств, и, очевидно, я сэкономил бы им кучу денег, если бы работал над зданием центра самостоятельно.

Когда дело дошло до обсуждения дизайна медитационного центра, я всё еще был вторым монахом. Аджан Джагаро руководил Бодхиньяной, а я ему помогал. Десять дней мы спорили о месте, где будет построено здание, и о его пропорциях, и эти споры становились всё более жаркими. Мне было стыдно, ведь мы вели себя как миряне! Как муж и жена! Дело дошло до того, что мы перестали друг с другом разговаривать, а просто оставляли друг другу наполненные раздражением записки. Одним из основных спорных моментов было направление, в котором будет ориентировано будущее здание. Когда оглядываешься назад, всё это кажется полным безумием. Но когда вы увлечены спором, ваша позиция может казаться вам очень-очень важной. Неудобно об этом говорить, но на самом деле наши планы отличались очень незначительно.

Наконец мне удалось взять себя в руки. Я сказал себе, что мой монашеский долг – учить людей жить в мире и согласии, практиковать сострадание и непривязанность. Почему же я сам, как оказалось, был не способен поступать таким образом?

Я пошёл в комнату Аджана Джагаро. Когда вы хотите сказать кому-то в Таиланде, что сожалеете и просите прощения, существует традиция приносить этому человеку свечи, благовония и цветы.

Я вручил поднос с подарками Аджану Джагаро и сказал: «Я пришёл сюда, чтобы попросить прощения за свои слова и поступки, совершённые в последние дни. Я искренне сожалею. Мы не должны больше спорить».

Я видел, как напряжение покидает его. Он был потрясён и тронут моими словами.

«Но я хочу попросить вас об одном одолжении», – добавил я.

Выражение мягкости, появившееся было на его лице, разом исчезло. Он снова выглядел встревоженным и настороженным, как будто я обманул его.

«Я согласен следовать вашему плану, – продолжил я. – Но, пожалуйста, позвольте мне быть строителем. Я по-прежнему считаю, что ваш план неверен, но хочу ему следовать. Думаю, это будет для меня замечательной практикой».

Он был явно взволнован. Он ожидал от меня слов наподобие: «Давай, делай всё по-своему. Но я не буду в этом участвовать».

Весь следующий год я строил наш зал для медитации в Бодхиньяне, укладывая желтовато-розовые кирпичи в бежевый раствор. Мы выбрали кирпич, потому что он недорого стоил, но при этом постройки из него смотрелись хорошо. В нём было что-то по-настоящему земное. Я уложил много, очень много кирпичей.

Кирпичик за кирпичиком – я не просто говорил о том, что нужно отпустить. Я действительно это делал! Я строил то, что считал крайне посредственным. Но это не имело значения. Кирпичик за кирпичиком я понял, что совершенно не обязательно делать что-то так, как вы считаете нужным. Главное – сделать это с максимально возможной доброжелательностью. Я построил этот урок внутри себя таким же образом, каким построил зал для медитации.

Примерно за полгода до своего инсульта, прежде чем отправить меня в Перт, Аджан Чаа сказал: «Я создал много монастырей. Но я создал не так уж много монахов. Самое главное – это создавать людей. Не храмы». Когда он говорил это, его голос и лицо были весьма торжественными.

Я до сих пор считаю, что тот способ строительства зала для медитации, который предлагал я, был лучше. Но во всём, что мы делаем, мы всегда должны ставить на первое место людей, а не свои представления о правильном и неправильном. Свечи, благовония, цветы. Доброжелательным можно быть всегда.

5

Тут ничего нет

В 1973 году, когда я впервые решил стать монахом, я был школьным учителем и мне не хотелось бросать своих учеников и коллег на произвол судьбы. Потому я решил дождаться окончания учебного года, а сразу после этого уехать в Таиланд, побриться наголо и как можно скорее получить монашеское посвящение. Но, как говорится, хорошего монаха (особенно весьма целеустремлённого) не удержишь. Перед началом учебного дня, в унылых английских утренних сумерках, я на мотоцикле мчался в тайский храм в Лондоне, чтобы принять участие в утреннем чантинге. Чаще всего получалось так, что я будил тамошних монахов. Я слышал, как они, пошатываясь, спросонья бормотали себе под нос: «О нет, снова этот парень. Что ему вообще неймётся?».

Большинство моих знакомых отнеслись к моей идее крайне скептически. Монах? В Таиланде? Не может быть! Ты точно это не выдержишь! Поживём – увидим. Ты обязательно вернёшься. К сожалению, большинство этих людей сейчас уже умерли, и я не могу сказать им: «Ну, я же вам говорил».

Я начал с того, что стал монахом-послушником в Бангкоке. Первые несколько ночей после моего посвящения меня преследовал один и тот же повторяющийся кошмар: мне снилось, что я больше не монах. Вы и представить себе не можете мои облегчение и радость, которые я испытывал каждый раз, когда просыпался, видел своё монашеское одеяние и понимал, что это был всего лишь сон.

Как я мог быть настолько уверен в правильности выбора этого пути? Что побудило меня, учёного с высшим образованием из абсолютно светской среды, вступить на него? Ведь и моя семья не имела никакого отношения к буддизму.

Большинству из нас тут, на Западе, трудно принять реальность перерождений и причинно-следственную связь каммы. Но я абсолютно уверен, что моё непреодолимое влечение к буддизму происходит от моей связи с ним в моих прошлых жизнях. Камма заставила меня побрить голову и дорожить этими одеждами.

Примерно через шесть или восемь недель после моего посвящения в послушники в Бангкоке я встретил там группу монахов, выглядевших крайне потрёпанными, если не сказать замызганными. Они приехали в город, чтобы утрясти проблемы, связанные с их визами. Вскоре я узнал, что это были лесные монахи. Будучи рождённым в приличном английском доме, где нас заставляли мыть за ушами и носить накрахмаленную одежду, я, естественно, был очарован. Среди этой группы лесных монахов был и Аджан Сумедхо, американский монах лет на двадцать старше меня. Я представился ему и спросил, как он смог стать таким восхитительно неопрятным. В ответ он пригласил меня поехать с ними в Ват Па Понг, чтобы встретиться с его учителем Аджаном Чаа.

На ночном поезде мы переехали из Бангкока в какое-то захолустье на северо-востоке Таиланда и наконец прибыли к воротам монастыря. Моё первое впечатление от Аджана Чаа было весьма неблагоприятным, я был совершенно не в восторге. Когда мы встретились, он делал гору из папье-маше в память о недавно скончавшейся матери. Я до сих пор не понимаю логики этого странного действа. Гора из папье-маше? Почему именно она? Но отпугнуло меня не это. Несколько позже, в рамках празднования, мы принялись за плетение корзин из травы. Аджан Чаа подошёл и похвалил мои усилия. Я огляделся по сторонам. Моя корзина оставляла желать много лучшего, особенно по сравнению с тем, что сделали другие. У меня возникло устойчивое ощущение, что Аджан Чаа пытается мне понравиться с помощью заискивания и лести. Да этот парень обыкновенный мошенник! Примерно так я тогда подумал.

Так что же заставило меня изменить своё мнение? Это была интересная история. Другой монах-послушник, Гэри из Лос-Анджелеса, через переводчика задавал Аджану Чаа вопросы. Я был неподалёку и мог слышать их разговор. И тут стало происходить что-то странное. Аджан Чаа давал ответы, которые не имели никакого отношения к вопросам, которые задавал Гэри. Зато его ответы прекрасно соответствовали тем вопросам, которые мысленно задавал Аджану Чаа я сам.

Сначала я подумал, что эти кажущиеся сеансом телепатии вопросы и ответы были совершенно случайными совпадениями. Но, по мере того как это продолжалось, моему привыкшему к научному анализу уму становилось всё труднее отмахиваться от ситуации как от какой-то случайности. Я продолжал мысленно задавать вопросы, а Аджан Чаа продолжал на них отвечать. Это было чем-то сверхъестественным – одновременно жутким и чудесным – и продолжалось не менее десяти минут. Гэри, который думал, что Аджан Чаа попросту игнорирует его вопросы, был изрядно озадачен.

Это было захватывающее крайне убедительное представление. Я спросил у него, могу ли я остаться, и Аджан Чаа ответил: «Да». Так начался долгий период моего обучения у него. Я переехал в свою маленькую хижину вместе со своей одеждой, чашей для сбора подаяний и москитной сеткой и включился во вневременную рутину монастырской жизни. Я ходил по тёплым и пыльным песчаным тропинкам по находящейся прямо в джунглях территории монастыря. Каждое утро я вставал ещё до рассвета, чтобы принять участие в общем чантинге и медитации в большом освещённом свечами зале. Я изо всех сил старался хотя бы раз в неделю медитировать на протяжении всей ночи, хотя это редко мне удавалось и обычно я засыпал, уронив голову на грудь.

В этой аскетичной и простой жизни особое внимание уделялось медитации. И это было именно то, чего я хотел. Блаженство, которое я испытал во время своих первых медитативных переживаний, сразу зацепило меня. Оно было намного сильнее даже того, что я испытывал во время умопомрачительного секса с моей девушкой в Глостере ещё до того, как стал монахом! Медитация была гораздо приятнее и продолжительнее, и я пристрастился к ней с первого раза. Став медиционным наркоманом, я остаюсь им до сих пор.

Медитация – могущественнее величайшего из искусств. Музыка Бетховена может волновать и изменять нас. Наши умы могут воспарить ввысь. Но никогда они не взлетят так высоко, как во время медитации. Если вы католик и достигаете единения с Богом, то люди называют вас святым. Если вы буддийских монах, то они говорят: «Ну, это нормально. Продолжай в том же духе».

В монастыре мы должны были спать только четыре часа в сутки. Я никогда не был в состоянии это выдержать (даже когда в какой-то момент добился увеличения времени сна до четырёх с половиной часов). Это был изматывающий, изнурительный режим. Но для меня это не имело значения. Я постоянно находился в приподнятом настроении. Да что там говорить – я был невероятно счастлив. Там, в джунглях безвестного тайского захолустья, ментально и физически удалённого от Англии настолько, насколько это вообще возможно, моя жизнь была волшебным потоком непрерывных прозрений, покоя и блаженства.

В самом начале моего пребывания в Ват Па Понге Аджан Чаа поручил мне миссию, которая очень помогла мне в моей практике медитации. Люди из деревни Бунг Вай хотели основать у себя монастырь, и Аджан Чаа послал шестерых из нас, западных монахов, чтобы помочь им. В Бунг Вае нам было негде остановиться, и Аджан Чаа дал нам указание разбить лагерь на территории деревенского крематория.

Спали мы прямо на земле под нашими монашескими зонтиками, на которые мы натягивали противомоскитные сетки. Рядом с нами постоянно ползали змеи. Когда вы уже некоторое время пробыли тайским лесным монахом, то перестаёте их бояться. Я совершенно искренне испытывал по отношению к ним любовь и сочувствие! Даже к вездесущим смертоносным кобрам. У нас в монашеской среде бытовала шутка, что в Таиланде есть сто видов змей: девяносто девять из них ядовитые, а остальные могут вас задушить.

Однажды я видел, как королевская кобра пересекает тропинку в джунглях, по которой я шёл. Взглядом учёного я измерял змею, пока она скользила по тропинке передо мной. Я сложил длину всех её изгибов и прикинул, что в сумме это должно дать примерно пятнадцать метров. Было ли это сверхъестественное существо? Не могу сказать наверняка.

Аджан Чаа каждый вечер приходил в наш лагерь на территории крематория, чтобы провести двухчасовой сеанс медитации и дать наставления. Это говорило о его поддержке и интересе к этому месту.

Мы начинали медитацию в шесть часов вечера. Как раз в это время начинали активизироваться комары. Мы же во время медитации должны были оставаться совершенно неподвижными, а ещё у нас есть правило, запрещающее убийство, поэтому мы не могли даже отмахнуться от них. Нам не во что было закутаться и запрещалось использовать свои противомоскитные сетки.

В результате эти комары буквально пожирали нас живьём, по-другому не скажешь. Я разом насчитывал на своей коже шестьдесят или семьдесят маленьких комариных телец, медленно раздувавшихся от моей крови. Можете себе такое представить?

Мы, западные люди, с благоговейным трепетом наблюдали за тем, как тайские монахи могли сидеть совершенно неподвижно и вполне комфортно себя чувствовать во время этого мучительно зудящего безумия кормления комаров. Как они это делали?

В силу насущной необходимости я смог этому научиться. После того как моё тело было полностью покрыто укусами, я начал сосредоточиваться на том, что происходило у меня внутри, и полностью перестваал ощущать своё тело. За два часа медитации комары научили меня тому, как удерживать ум от блуждания. Как только я погрузился вглубь себя, мне показалось, что комаров больше нет. И это не было просто иллюзией. Во время глубокой медитации ваше дыхание замедляется и из пор вашего тела практически не выходит углекислый газ. А ведь комаров привлекает именно углекислый газ, выделяемый нашим телом!

Сидя на территории крематория Бунг Вая, мы, западные монахи, учились становиться невидимыми. Думаю, что Аджан Чаа наслаждался этим процессом, хотя никогда явно этого не показывал.

Невозможно было догадаться, что на этот раз задумал Аджан Чаа. Его реакция часто была совершенно неожиданной. В своё время я встречал парочку нобелевских лауреатов и могу сказать, что по сравнению с Аджаном Чаа они были полными тупицами. У духовного наставника есть только та сила, которую ему дают ученики. Среди учеников Аджана Чаа были как король и королева Таиланда, так и бедные неграмотные крестьяне. И он мог прекрасно общаться со всеми ними.

Один из примеров его непредсказуемого поведения, который я очень хорошо запомнил, связан с экзорцизмом. К нему привели женщину, находившуюся в совершенно невменяемом состоянии. У неё изо рта шла пена, она ругалась, корчила гримасы, делала какие-то дикие движения. Аджан Чаа посмотрел на неё и сказал: «Она одержима очень опасным духом. Выкопайте яму. Вскипятите воду. Надо залить её кипятком и похоронить».

Женщина мгновенно пришла в себя. Через минуту она тихо сидела перед Аджаном Чаа, уже не одержимая и не источавшая безумие, но весьма недовольная, так как думала, что он и вправду собирался сварить её заживо! Находясь рядом с Аджаном Чаа, я никогда не знал, что он сделает дальше, а он обычно вёл себя так, как будто меня не было рядом. И он очень редко объяснял мне свои поступки или учил меня лично.

Могу вспомнить, пожалуй, лишь одно исключение из этого правила. Это произошло на седьмом или восьмом году моей монашеской жизни. Один из западных филиалов монастыря Аджана Чаа приобрёл для него сауну в надежде заманить его к себе для того, чтобы он дал учения. Честно говоря, две трети из того, что говорил Аджан Чаа, казалось абсолютной ерундой, но иногда он выдавал что-то совершенно выдающееся.

Когда он выходил из сауны, я шёл ему навстречу. Мы должны были пройти мимо друг друга. Я очень гордился тем, что мой ум был таким спокойным и чистым, и, когда мы поравнялись, я, зная о его замечательной способности к телепатии, молча предложил ему заглянуть ко мне в голову и полюбоваться первозданной природой моего серого вещества.

У меня было предчувствие, что это не случайная встреча. Нам суждено было встретиться – это была встреча выдающихся людей. Аджан Чаа особо выделил меня. Он считал меня важной и особенной персоной. Первым среди монахов. Он знал, что я много трудился и делал всё правильно. Теперь пришло время передачи. Я знал, что это будет судьбоносный момент.

Он остановился и посмотрел на меня. «Брахмавамсо, – сказал он, – почему?»

Я был ошеломлён. «Не знаю», – только и смог пробормотать я.

Он расхохотался. Когда вы абсолютно глупы, такие люди, как Аджан Чаа, не ругают вас. Они находят это очень смешным! Он развеселился до глубины души.

«Если кто-то снова задаст тебе этот вопрос, то ответь: „Тут ничего нет“. Это и будет ответом на вопрос. Ты понимаешь?»

«Да, да! Я понял!»

Аджан Чаа улыбнулся мне и покачал головой, как это делают при разговоре с трёхлетним ребёнком. «Ничего ты не понимаешь», – сказал он.

Я чувствовал себя невероятно тупым. Я навсегда запомнил место нашей встречи и то, что происходило в моей голове. Это была самая персональная инструкция, которую он когда-либо мне давал. Тут ничего нет. Нечего понимать? Нет ответа на вопрос «почему»? Ради всего святого, почему что?

Я вновь и вновь переворачивал его слова то так, то эдак. Если он мог читать мои мысли, что я и предлагал ему сделать, то были ли его слова реакцией на то, что он увидел? Воспоминания об этой встрече преследовали меня непрерывно. Мне потребовалось много-много лет, чтобы понять значение его слов. Поэтому я предлагаю вам поразмышлять… как делал и я сам.

6

Дикая лягушка: живи просто и будь благодарен

Сбор подаяний является одной из основ тайской лесной традиции тхеравады, восходящей ко временам самого Будды.

Суть чаши для подаяний заключается в том, что мы едим то, что нам в неё кладут. Мы не можем выбирать. Мы отказываемся от контроля и благодарим за любое подношение. Наша благодарность имеет под собой очень практическое основание. Нам не разрешается готовить или создавать запасы еды. Без подаяний мы бы голодали в самом буквальном смысле. Тем, кто подаёт нам еду, мы обязаны жизнью. Питаясь подаяниями, мы выбираем такой образ жизни, который одновременно смиряет и освобождает. Но свобода тоже может быть отвратительной! Знаете, сколько раз я ел в Северо-Восточном Таиланде суп из лягушек? Местные крестьяне были настолько бедны, что это было единственное, что они могли нам предложить.

Рецепт лягушачьего супа очень прост. В сезон дождей соберите из луж маленьких лягушек. Лягушки должны быть такого размера, чтобы помещаться в китайской суповой ложке. Сварите лягушек в воде. Без соли. Без соевого соуса. Без чили. Никаких приправ и специй. Есть суп надо следующим образом: положите лягушку на ложку с небольшим количеством бульона, в котором она варилась, закройте глаза, положите лягушку в рот и начинайте жевать. Хрум-хрум! Жуйте хорошенько – ведь вы едите их кости, кишки, глаза и всё остальное.

Это был наш единственный приём пищи за день, и еда была столь отвратительной, что больше есть уже и не хотелось. И всё же такая жизнь приносила глубокое удовлетворение. На рассвете мы отправлялись в деревню за подаянием. Жители деревни знали этот ритуал с рождения, как и их родители, бабушки и дедушки. Всходило солнце, и из леса, покачивая своими чашами, выходили босоногие монахи в оранжевых одеяниях.

Нам не разрешалось ни о чём просить. Сбор подаяния проходил в полном молчании. Мы проходили мимо простых хижин, из которых выходили жители деревни со своими подношениями. Каждый день начинался с утреннего ритуала обхода их домов безмолвными монахами.

Немного риса. Лягушачий суп.

Будда говорил, что, подобно тому как птица перелетает из страны в страну только с весом своих крыльев, так и монах путешествует только с весом своих одежд и чаши. Вы видели когда-нибудь в небе птицу с чемоданами?

Жители деревни добывали средства к существованию фермерством. Выращивали они исключительно рис. У нас никогда не было овощей или фруктов. Никаких манго. Никаких бананов. Мы ели рис и всё, что прыгало или ползало по земле. В сезон дождей здесь водились маленькие костлявые рыбки. Варёные. Без соли. Без соевого соуса.

Благодаря такому аскетизму мы на примере своей пищеварительной системы узнали, что значит примириться с жизнью. Варёная лягушка? Этого достаточно. Муравьиный суп? Почему бы и нет? Мы брали то, что нам давали, и учились быть удовлетворёнными этим. Мы научились не просить большего. Мы научились не просить вообще.

Нам было легко ухаживать друг за другом. Жители деревни заботились о наших телесных нуждах. А мы об их духовных. Мы пели их детям сутты, когда те были ещё в утробе матери, учили уважать родителей, поощряли на учёбу, благословляли их браки, давали советы во время ссор, вдохновляли на нравственное поведение и учили медитации, заботились о них, когда они болели, давали пристанище в монастыре, когда они старели, проводили похоронные обряды и даже читали в их домах защитные сутты, если они возвращались туда в виде духов. Без всякого преувеличения наша служба жителям деревни по праву могла называться «от колыбели до могилы и далее».

Мы были связаны воедино этим древним танцем даяния и получения. Это было легко и просто. Каждое утро на рассвете мы с чашами в руках шли в деревню.

Мне никогда не казалось морально приемлемым жить лучше, чем самые бедные из наших последователей. Я был нищим монахом, вдохновлённым примером святого Франциска и его ордена. Особенно мне нравилась история о визите Франциска в Ватикан на банкет с Папой. За пару часов до визита он пошёл просить милостыню на улицах. Позже на банкете он делился теми объедками, которые ему подали, с кардиналами-толстосумами.

В другой вдохновляющей истории францисканский монах, собирая милостыню, наткнулся на попрошайку, у которого не было абсолютно ничего. Даже одежды! Монах отдал попрошайке свою рясу и вернулся в монастырь нагим. Когда его собратья-монахи узнали о случившемся, они сочли его поступок достойным восхищения, и он получил из кладовой монастыря другую рясу.

На следующий день монах опять пошёл за подаянием. Местные попрошайки уже прослышали о его щедрости. Один из них моментально оказался на пути монаха – конечно же, голый. Вуаля: ряса вновь сменила хозяина, а монах вернулся в монастырь, где ему заменили уже вторую рясу.

На третий день произошло то же самое. На этот раз монах уже так легко не отделался. Настоятель монастыря вызвал его к себе и долго ругал. «Они же тебя просто используют! – кричал аббат. – Они думают, что ты слабоумный!»

Монах не пытался защищаться, и настоятель в конце концов его отпустил.

Вскоре в дверь настоятеля тихонько постучали. Монах вернулся с чашкой горячего супа.

«Зачем ты принёс мне суп?» – спросил аббат.

«Я подумал, что от всей этой ругани и криков вы могли охрипнуть. Съешьте немного супа, чтобы успокоить горло», – ответил монах.

После этого случая монах мог раздавать столько ряс, сколько хотел. Настоятель понял, что бессмысленно пытаться его переучивать. Его душевная щедрость была столь бескорыстной, что он никогда даже не задумывался о своей внешности или удобстве, а его сострадание к своему настоятелю, который его ругал, – несправедливо ругал, как сказали бы многие, потрясало в особенности. Очевидно, что этот монах был настолько духовно продвинут, что пытаться его поучать было столь же бессмысленно, как преподавать физику Альберту Эйнштейну.

По сложившейся за долгие века традиции мы едим всю полученную еду из нашей чаши для сбора подаяний. У нас не бывает первого и второго блюда. Карри может быть смешано со сладостями. Или клубничное мороженое – со спагетти болоньезе. Я стал специалистом по изобретению собственных видов фьюжн-кухни. Откровенно говоря, не могу вам порекомендовать повторять это. Я уговариваю себя, что в желудке всё равно всё перемешается. Но по дороге вниз эта пища, как правило, имеет весьма причудливые вкусовые оттенки.

Я слышал об одном настоятеле в Англии, который хранил все остатки собранной за день милостыни в большой миске в морозильнике. Каждое утро он разогревал эту миску, добавляя в неё подношения, полученные в этот день. Большой ложкой он смешивал всё вместе, создавая весьма пикантную кашицу. После этого он передавал каждому монаху его дневную порцию. Он делал так на протяжении трёх месяцев, и все его монахи либо оставили монашество, либо разбежались по другим монастырям. Они просто больше не могли этого выносить!

Чаши для подаяний традиционно были глиняными, но это изменилось задолго до меня. Моя чаша для подаяний, которую я получил от своего спонсора после монашеского посвящения, была железной. Чтобы она не ржавела, я закалил ее в большом костре, оксидировав её поверхность. В Таиланде существует особый вид деревьев, листья которых при измельчении выделяют некое подобие моющего средства. Мы использовали эти листья, чтобы мыть наши чаши.

Это было не единственное лесное растение, которое мы использовали. Даже Тарзан мог бы нами гордиться! Мы ухаживали за нашими зубами с помощью особого вида дерева. Сначала мы отрезали кусочки размером с зубную щётку, а затем с помощью деревянного молотка размолачивали их до такой степени, пока они не становились мягкими, как грибы, и не разделялись на тоненькие полоски. Эта отбитая древесина была слегка горьковатой на вкус и, как предполагалось, обладала лечебным эффектом. Мы называли эти полоски «зубным лесом». Они были популярным подношением нашему учителю или старшему монаху.

Все мы недоедали. Многие из нас заболели из-за укусов лесных насекомых. Но мы выжили. Грубость жизни и её тяготы нисколько не умаляли нашего счастья. На самом деле это лишь усиливало наше ощущение благополучия. Мы жили очень просто, довольствуясь малым. Нам всегда едва хватало, и не было ни капли больше. Мы оставляли то, что сегодня бы назвали «малым следом», ощущая себя почти невидимыми. Лёгкими, воздушными и неподвластными времени.

В наше время так трудно вести простую жизнь. Наш современный век не терпит простоты. Лягушки появлялись в сезон дождей. Они жили в грязных лужах. Эти лягушки не были выращены на специальных фермах. Это были дикие лягушки, выращенные самой природой.

7. Даяние

Каждый день к нам в Бодхиньяну приходят миряне, чтобы накормить нас обедом. Они приносят роскошные блюда, устраивая нам грандиозный шведский стол! Перед трапезой они выстраиваются в ряд, кладя каждому монаху в его чашу для подаяния небольшую ложку риса. Эта традиция тхеравады насчитывает уже более 2 500 лет, восходя ко временам самого Будды.

Согласно нашим правилам, мы не можем есть после полудня, поэтому церемония начинается примерно в пол-одиннадцатого утра. Обычно приходит человек сорок-пятьдесят. Некоторые из них, чтобы приготовить свои лучшие блюда, встают очень рано. Некоторые по дороге покупают пиццу. Приходят целые семьи. Это же пикник! Пойдём покормим этих монахов, живущих среди холмов! Всё это происходит совершенно спонтанно, без какого-то плана или координации. Но каждый день повторяется одно и то же – люди приносят еду.

Когда, в уже давние времена, мы впервые открыли ворота нашего монастыря, к нам приходил один или, возможно, пара человек. Теперь же мы пируем каждый день. Почему? Почему приходят все эти люди? Каким образом это происходит без каких-либо усилий, как будто это естественный процесс наподобие фотосинтеза, смены дня и ночи или выпадения осадков?

В даянии есть великая радость. Не потому, что кто-то гремит перед вами банкой для подаяний. Это удовольствие само по себе!

Во время одного из путешествий в сингапурском аэропорту я увидел женщину, ворочавшуюся на скамейке. Она явно пыталась немного поспать. Мимо тёк оживлённый поток пассажиров.

Я тронул её за плечо. «Может быть, это поможет?» И протянул ей свою маску для сна.

Она улыбнулась, взяла маску и поблагодарила меня.

Много дней потом я наслаждался сладкой энергией этого обмена.

Я давно уже понял, сколько энергии мы получаем от даяния.

Молодые люди, готовившиеся стать послушниками в Ват Па Понге, должны были сами сшить и покрасить свои монашеские одеяния. Я тоже прошёл через эту процедуру. Это было своего рода посвящение – испытание вашей приверженности пути.

Сначала вы шили себе одеяние из белой ткани. Затем начинался процесс его окрашивания. Это происходило в специальной красильне, находившейся в отдельно стоящей лачуге площадью примерно шесть квадратных метров. Под металлической рифлёной крышей по обе стороны от глиняной печи располагались деревянные лавки. Сама печь выглядела как индийская тандури, сделанная из собранной с муравейников грязи, утрамбованной и разглаженной. Сверху стоял большой железный котёл, дно которого было покрыто золой, чтобы металл не перегревался и не ржавел.

Перед тем как приступить к окраске, нужно было собрать в лесу дрова и натаскать воду из колодца. Потом нужно было нагреть воду и добавить туда стружки из веток хлебного дерева. Вы долго кипятили эту чёртову стружку, чтобы из неё вытек сок и получился краситель. Нужно было поддерживать огонь, добиваясь нужной густоты краски, а потом четыре или пять раз пропитывать ею ткань, чтобы получить нужную глубину и ровность цвета. Процесс окрашивания занимал несколько дней, и прерываться было нельзя, иначе бы на ткани могли появиться полосы, вода могла испариться, а сок – слипнуться в комок. Нужно было постоянно подносить воду из колодца, поддерживать огонь и переворачивать одежду в котле.

Красильня также служила прачечной. В те дни у нас не было мыла, и мы стирали наши одеяния в слабом растворе сока хлебного дерева.

Наш колодец был не очень глубоким – метров шесть, с примерно четырьмя метрами воды на дне. Все мы пили из него. Качество воды при этом было весьма сомнительным.

Мы, монахи из западных стран, постоянно теряли ведро, которым черпали воду. Его опускали в колодец на длинном шесте с крюком на конце. После того как несколько вёдер оказывались на дне, главный виновник (часто им оказывался я) должен был принести прочную верёвку и с помощью других монахов спуститься по ней в колодец. Я спускался в этот колодец очень много раз, но эта неприятность с лихвой компенсировалась восхитительной прохладой и возможностью обойти запрет купаться!

Пока одеяния окрашивались, мы не спали несколько зверски жарких дней и мучительно душных ночей.

Однажды вечером после медитации и чантинга я пошёл в красильню. Там я встретил троих молодых монахов, находившихся примерно на середине этого изнурительного процесса. Увидев их, я вспомнил собственные мучения в красильне.

«Давайте я присмотрю за красильней сегодня ночью, – предложил я. – А вы идите отдохните».

Они исчезли как всполох молнии.

Вернулись они уже после того, как в три часа утра прозвенел колокол. Я пошёл на «утреннее собрание», где мы читали сутты и медитировали. Я был удивлён: несмотря на бессонную ночь, я был полон энергии. Приподнятое настроение не покидало меня и во время похода за подаянием. Я чувствовал себя настолько необычно, что признался своему монаху-наставнику, что нарушил правило, запрещающее помогать молодым монахам во время процесса окрашивания. «Откуда у меня столько энергии? Я же не спал тридцать шесть часов!»

«Вот что происходит, когда ты помогаешь людям», – ответил он.

Разве не замечательно, что то, что, казалось бы, должно истощать и опустошать нас, вместо этого наполняет нас жизненной силой и радостью? Когда речь идёт о помощи людям. Когда речь идёт о даянии.

Когда вы делаете что-то, чтобы помочь другим, вы ощущаете себя достойным человеком. Это порождает чувства удовлетворённости и довольства собой. Вы наслаждаетесь жизнью, а не боретесь с ней. Жизнь кажется полной, бьющей через край, а не проходящей в нужде, мучительной и пустой.

Даяние – это источник великой радости. Она проникает глубоко в ум и облегчает медитацию. Чтобы достигнуть состояния покоя, вы должны уметь удерживать внимание. Есть два способа это сделать. Вы можете заставлять себя сосредоточиться. Как правило, это приводит к усталости и раздражению. Или же вы можете развить восприятие радости в том, за чем вы наблюдаете. Красота в объекте наблюдения удержит ваше внимание.

Даяние развивает прекрасный ум. Когда вы медитируете, то смотрите на свой прекрасный ум. Вы чувствуете глубокое удовлетворение. Вы испытываете огромную радость, глядя на него, как молодой человек, очарованный красивой девушкой. Вы не можете оторвать глаз, а медитация напоминает лёгкий ветерок.

Я пробыл в Ват Па Понге с Аджаном Чаа примерно две или три недели и всё ещё знакомился с рутиной жизни тайского лесного монаха. Каждый день на рассвете мы все отправлялись в деревню за подаянием. Мы шли босиком, а когда возвращались в монастырь, то, прежде чем войти в зал для медитации, нам приходилось мыть ноги.

Когда возвращался Аджан Чаа, его окружала толпа монахов, устраивая жуткую толкотню ради возможности омыть его ноги. Мне как выходцу с Запада это казалось в высшей степени нелепым. Повсюду плескалась вода. Двадцать монахов исступлённо мыли две ноги. Это было явно чересчур.

Моё научное прошлое заставило меня исследовать этот странный феномен; я решил вымыть ноги Аджану Чаа, чтобы понять, из-за чего устраивается весь этот переполох. Я знал, что нужно действовать быстро и решительно. Вернувшись пораньше из похода за подаянием, я сел в умывальне, свернувшись калачиком, как кошка.

Когда Аджан Чаа вернулся, я бросился к нему, нырнув в толпу к ногам моего учителя. Мне достался только большой палец, зато он был полностью моим! Я был потрясён тем, насколько я был счастлив, когда мыл большой палец ноги старого монаха! Тут-то я и понял, что двигало всеми этими монахами. Удовольствие от даяния иррационально. Но оно совершенно реально.

Я знал молодого монаха, который поехал из Таиланда в Чикаго, чтобы повидать свою семью. Представьте себе состояние человека, вырванного из духоты леса Северо-Восточного Таиланда и брошенного в жестокую чикагскую зиму.

Я думаю, что потрясение было для него слишком сильным. Он поскользнулся на обледеневшем тротуаре и сломал ногу.

Его привезли в больницу на «скорой» и быстро сделали операцию. Вскоре к нему приехала мать. Он никогда ещё не видел, чтобы она улыбалась так, как тогда, когда увидела его на больничной койке с загипсованной ногой.

Он был сбит с толку. «Мама, мне больно. Почему же ты буквально сияешь от счастья?»

«Потому, что теперь ты находишься именно там, где я хочу, – ответила она. – Я снова могу быть твоей матерью, а ты не сможешь сбежать обратно в Таиланд!»

Ничто так не радует мать, как сорокалетний сын с гипсом на ноге, который никуда не может идти и которого нужно мыть и кормить.

Для неё даяние – это привилегия, высочайшая привилегия. Величайшая радость. Насколько счастливее мы бы были, если бы подходили к жизни так, как эта мать?

Отдавай, отдавай и продолжай отдавать. А другие люди пусть дают вам!

8

8. Хахаяна: стремительный пинок счастья и мудрости

И достопочтенный Го Цзюнь, и я стали буддистами в ранней юности, и оба мы продолжали совершенствовать своё понимание Дхаммы и методы нашего обучения.

Я стал буддистом, когда мне было шестнадцать лет. Я учился в школе Латимер в Лондоне и там получил свой первый школьный приз за успешное прохождение программы предуниверситетской подготовки, которая называлась «Уровень А». Призом была сумма, достаточная для покупки одной книги в твёрдом переплёте. В то время я углублённо изучал математику, и мне посоветовали купить какую-нибудь математическую книгу. Я пошёл в знаменитый книжный магазин «Фойлз», но книги по математике показались мне невероятно скучными. Я был беден, из бедной семьи и не собирался тратить свои с таким трудом заработанные призовые деньги на уравнения и теоремы. Мне хотелось чего-нибудь необычного и непредсказуемого. Эзотерическая литература располагалась в «Фойлзе» в закутке на верхнем этаже. Вот туда-то я и пошёл.

В этом закутке я наткнулся на книги по буддизму. Начал я с «Третьего глаза» Лобсанга Рампы. Себя он представлял как реинкарнацию тибетского ринпоче (оказалось, что на самом деле он водопроводчик родом из Ирландии). Книга была прекрасно издана. Как и Карлос Кастанеда, автор был одновременно и фантастом, и отличным писателем.

В итоге я остановился на общей книге по буддизму. Мне понравилась идея отсутствия бога, а также то, что в буддизме акцент делался на доброте и сострадании. Также меня привлекла и теория перерождений. Почему, собственно, человеческое существование должно восприниматься как прямая линия, имеющая начало и конец? Всё, что я изучал в научных дисциплинах, было больше похоже на круг. Земля была сферой без краёв. Вселенная была криволинейной и тоже не имела границ. Даже времена года были цикличными. Почему же человеческая жизнь должна быть другой?

Мне было наплевать, к какой школе буддизма относились мои тогдашние воззрения. Дело было в начале 1970-х, и, исходя из того немногого, что тогда было доступно в Британии, у меня не было другого выбора, кроме как посещать все буддийские школы подряд. Однажды я побывал на учениях японского мастера дзен. Он почти не говорил по-английски, но на меня произвело огромное впечатление то, как чётко он излагал свои мысли со столь ограниченным словарным запасом, который у него был. Когда кто-то спросил его о впечатлениях от буддизма в Англии, он очень красноречиво ответил: «Книги, книги, книги! Слишком много! Мусорное ведро!».

Потом наступило время, когда я решил, что хочу стать монахом. Это может показаться очень упрощённым, но причина, по которой я выбрал для себя тайскую традицию, заключалась в том, что её монахи больше всех улыбались. Это не имело никакого отношения к философии, а, скорее, было связано с их улыбками. Они были счастливы. Меня привлекли их улыбающиеся лица, и это было началом моего интереса к тому, что я называю хахаяной, – колеснице на буддийском пути.

Не махаяна, хинаяна, тхеравада или мантраяна. Хахаяна.

Когда я только стал буддийским монахом, то не ощущал себя принадлежавшим к какой-то школе по той простой причине, что в той части Таиланда, где находился Ват Па Понг, просто не было монастырей других школ. Мы находились в полной изоляции. Позже, когда я начал путешествовать, то, конечно же, я встретил монахов других традиций. Теперь я много езжу по миру. Иногда я останавливаюсь в храмах других школ. Мы вместе с местными монахами проводим церемонии и строим замечательные дружеские отношения. Всякий раз, когда я оказываюсь в храме друзей, я как будто нахожусь в своём собственном. Я действительно не вижу никакой разницы. Просто у нас разные одеяния. Один и тот же торт, просто с разной глазурью.

Хахаяна выражает великую радость и счастье духовного пути. Слишком долго мне говорили, что духовный путь сух и строго интеллектуален. Эта мудрость холодна. Но я своими глазами видел, что мудрость великих учителей тепла и полна юмора. Они всегда признают первенство взаимоотношений между людьми. Они стремятся создать отношения, которые будут тёплыми, вдохновляющими и весёлыми! Они постоянно настаивают на том, что речь идёт не обо мне или тебе, а всегда, всегда, всегда только о нас.

Если религия – это отношения между людьми и истиной, то почему эти отношения не могут быть весёлыми? Почему это не может быть чем-то радостным? Реальность такова, что это радостно. Весело! Но это не просто пустая забава, а что-то, имеющее смысл.

Люди посещают наши обучающие программы, чтобы научиться мудрости. Уходят они, став и счастливее, и мудрее.

Можно дать очень простое определение тому, что такое любовь: это сочетание счастья и мудрости.

Исследуйте сами правильность этого утверждения, и вы откроете для себя силу хахаяны.

Когда я впервые давал на Западе учение, посвящённое Четырём благородным истинам, то, как вы можете догадаться, начал с Первой, гласящей о том, что жизнь является страданием. Услышав эти слова, большинство слушателей бросились к выходу. Они достаточно страдали дома и на работе. «Пожалуйста, больше никаких страданий, – говорили они. – Нам их и так хватает».

«Хм, – подумал я. – Что-то это не работает».

Тогда, как хороший маркетолог, я подумал, что лучше было начать с привлекательных качеств Благородных истин. Поэтому я переставил их местами.

Начал я с третьей, которую обычно называют «истиной окончания страданий». В чём же состоит окончание страданий? Это же счастье! Как только я заговорил о счастье, люди оживились и стали останавливаться, чтобы послушать.

Вторая благородная истина, гласящая об источнике страдания, превратилась таким образом в источник происхождения счастья. Далее я продолжил, что иногда, бесспорно, мы несчастны, – и это Первая истина. Почему же мы несчастны? Я объяснил: причина нашего несчастья кроется в том, что мы просим у жизни чего-то такого, что она не может нам дать. Я указал на путь разрешения этой дилеммы, Четвёртую благородную истину – буддийский Путь. Я утверждаю, что это была совершенно правомерная перестановка местами Четырёх благородных истин. Такая перестановка, по словам моих друзей – менеджеров по рекламе, сделала их гораздо более привлекательными для слушателей. Тот же продукт, просто в другой упаковке.

В буддизме важно никогда не привязываться к какому-то определённому пути или образу действий. Моя тяга к нарушению установленных порядков проявилась довольно рано. На стене Кавендишской лаборатории физического факультета Кембриджского университета, где я учился, кто-то намалевал граффити: «Известность великих учёных можно измерить временем, на которое они останавливают научный прогресс в своей области».

Когда мы слишком сильно увлекаемся какой-то конкретной ортодоксией, это душит наши собственные исследования. Наше творчество. Нашу способность открывать. Играть. Да просто веселиться!

Таков был дух Кавендиша. Меня учили не быть верным какой-то определённой теории или какой-то научной школе, а всегда бросать вызов. Всегда изменяться. Всегда перемешивать. Двигаться вперёд и переосмысливать.

Я привнёс этот подход и в свой метод обучения буддизму. Я крайне скептически отношусь ко всем видам ортодоксии.

Есть поговорка: никогда не стойте в тени великих людей. Лучше залезьте им на плечи.

Я же говорю – нет: встаньте в их тени, дайте пинка под зад и скажите, чтобы они убирались с вашей дороги.

Стремительный пинок. Слияние счастья и мудрости. В этом дух хахаяны.

9. Никаких «если бы»: сделай это наилучшим образом

Меня никогда не перестаёт удивлять, сколько времени и энергии люди тратят на принятие решений. Повернуть налево или направо? Идти туда или сюда? Сделать то или это?

Люди постоянно приходят ко мне и говорят: «Я влюблён, но никак не могу решить, жениться мне или нет».

«Само решение о женитьбе не имеет большого значения, – отвечаю я. – Главное – это то, что ты будешь делать потом».

Чем более серьёзное решение нам предстоит принять, тем больше мы тревожимся. На взвешивание всех за и против той или иной возможности уходит огромное количество энергии. Мы пытаемся предвидеть будущее, как гадалки с хрустальными шарами. Решения принимаются с таким трудом, как будто наше счастье висит на волоске. Неудивительно, что к тому времени, как решение принято, сил на то, чтобы воплотить его в жизнь, уже не остаётся.

Берегите свою энергию для того, что произойдёт после того, как вы его примете. Чтобы сделать всё так, как нужно.

Пытаясь ответить на вопрос, давать ли женщинам полное монашеское посвящение, я, как собака, мог бы бесконечно гоняться по кругу за своим хвостом, размышляя: «Должен я это сделать или нет?». Я прекрасно понимал, что, давая им посвящение, я навлеку на себя массу неприятностей. Но всё же сердце подсказывало мне, что у меня действительно нет выбора: это было то, что нужно было сделать. Если возникает выбор между головой и сердцем, всегда выбирайте сердце.

После того, как вы сделали выбор, начинается настоящая работа. Часть этой работы состоит в сопротивлении естественному для человека искушению оглянуться назад. Не начинайте думать: «А что, если бы, если бы, если бы». Что, если бы я принял другое решение? Вышла замуж за другого человека? Устроился на другую работу?

Мы ничего не знаем об этих «если бы». Нам не дано знать, что могло бы произойти! Духовные люди любят говорить о том, что невозможно выразить словами. Я же предпочитаю то, что невозможно изменить словами «если бы».

Прошлое невозможно изменить. Не надо придумывать по отношению к нему никаких «если бы». Это самоистязание и пустая трата времени. Пока мы будем размышлять о том, что было бы, что могло бы быть или должно было бы быть, мы никогда не примиримся с жизнью.

Доверяйте своему сердцу, когда принимаете решения. А энергию свою тратьте на то, чтобы воплотить эти решения в жизнь наилучшим образом.

Часть II

Летящая белизна

10

Агаровая древесина: яд, превращённый в красоту

Бесценный кусок агарового дерева стал моей погибелью.

Древесину агара добывают из поражённой грибком сердцевины вечнозелёного дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии. В ответ на атаку определённого вида грибка дерево вырабатывает тёмную смолу, пропитывающую его древесину. Агаровая древесина ценится за её аромат и используется в парфюмерии. Она также обладает необычными физическими свойствами: смолистая, кристаллизованная сердцевина дерева чрезвычайно твёрдая и плотная – настолько плотная, что она тонет в воде. В некоторых культурах пустынь Ближнего Востока её измельчают в порошок и наносят в виде ароматического растирания на тело. В Азии существует традиция вырезать из древесины агарового дерева ритуальные предметы.

Кусок древесины лучшего дикорастущего (в отличие от культивируемого) агарового дерева в 2010 году стоил впечатляющие 1 000 долларов за килограмм. Ценность древесины агара определяется возрастом дерева, качеством и массой его смолистого масла. Первоначальная дикорастущая популяция этих деревьев исчезает, и сегодня древесина агара является одним из самых дорогостоящих природных веществ на планете. По мере того как дикорастущие деревья вырубаются и перерабатываются, натуральная агаровая древесина становится всё большей редкостью.

В 2006 году я вместе со своим близким другом и коллегой-монахом по имени Дахуэй посетил город Путянь на юге Китая, где заказал три статуи для Зала Вселенского Света, расположенного на первом этаже монастыря Махабодхи в Сингапуре, который находился на начальной стадии восстановления. Эти огромные статуи, каждая весом в несколько тонн, были вырезаны в соответствии с моими указаниями из цельных кусков белых камфорных деревьев, которым, как говорили, было 1 400 и 2 000 лет. Камфорные деревья были выбраны не только из-за их размеров, но и из-за полезных свойств их древесины: сильный запах отталкивает насекомых, их не поражают грибки и плесень, они обладают целебными свойствами, а также чистотой и плотностью, которые противостоят загрязнению.

Именно в мастерской резчиков в Путяне я наткнулся на агаровое дерево – впечатляющего размера кусок, около двух метров в длину, метра в высоту и полуметра в ширину. Судя по всему, он весил больше пятисот килограммов. Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть нанесённую на него резьбу, изображавшую божеств, образы многих из которых, как я понял, я использую в своей личной практике.

Одним из этих божеств был Махамаюри Видьяраджни – бодхисаттва, которого обычно изображают сидящим на белом павлине. В Китае белый павлин олицетворяет трансформацию и преобразование. Он питается ядовитыми насекомыми и червями, и чем больше яда он проглатывает, тем более блестящим и сияющим становится его оперение. Это символ того пути, которым мы стремимся преобразовать негативное внутри нас – три яда гнева, невежества и жадности – во что-то прекрасное, благотворное и чистое. Павлиний хвост с его многочисленными ореолами символизирует глаза ботхисаттвы, который может смотреть одновременно во всех направлениях. Тысячеглазое живое воплощение сострадания своим взором проникает повсюду, даже в самые тёмные и скрытые места, где обитают живые существа, чтобы помочь облегчить их страдания. Легенда гласит, что Махамаюри однажды преследовали охотники, которым удалось поймать его в сеть. Я повторяю мантру, которую он использовал, чтобы освободиться. Конечно же, речь идёт о сети страдания, в которую мы попадаем, когда у нас нет осознанности.

Также на агаровом дереве был вырезан Ачала – гневное божество со свирепым ликом. Один из пяти королей мудрости, он – ещё одно моё персональное божество. Мудрость Ачалы совершенна и непоколебима. В одной руке он держит меч, которым рассекает все загрязнения, в другой – свёрнутую верёвку, как ковбой лассо. Наши умы – это дикие лошади, которых необходимо заарканить, усмирить и загнать в загон.

Третьим из моих персональных божеств, изображённых на агаровом дереве, был Уччушма, что переводится с санскрита как «не боящийся грязи». Он является проявлением Будды Шакьямуни. После того как Будда достиг пробуждения, небожители спустились с небес, чтобы выразить своё уважение и радость – все, кроме одного: Царь Брахма с волосами, спутанными в узлы, продолжал развлекаться со своими супругами в небесном дворце (волосы, спутанные в узлы, а не прямые, выражают запутанность). Возмущённые тем, что он не проявил должного уважения к Будде, другие небожители попытались вытащить Царя Брахму из его небесной обители. Но он сделал свой дворец таким вонючим и грязным, что никто из божеств не осмелился туда войти. И тут из сердца Будды появился Уччушма. Не устрашившись отвратительных запахов и грязи, он схватил Царя Брахму и потащил его на землю, чтобы тот склонился к ногам Будды.

Дахуэй сказал, что это именно я изображён на агаровом дереве.

«Если тебе нравится, купи это себе», – добавил он.

«Хватит шутить! Это слишком дорого!»

«Я знаю способ», – сказал Дахуэй. Он попросил одного из своих преданных последователей, бизнесмена, инвестирующего в отели и текстиль, который знал меня и слышал мои учения, купить для меня эту резьбу по дереву, чтобы установить в Махабодхи. Бизнесмен был рад оказать эту услугу и накопить заслуги, которые принесёт ему столь щедрый подарок. Он приобрёл эту вещь примерно за 60 000 сингапурских долларов (30 000–40 000 долларов США) и преподнёс её мне.

Прошло два года, и вот в 2008 году в Путяне была наконец-то завершена работа над камфорными Буддами, которых предстояло разместить в главном зале Махабодхи. Я со своей сангхой отправился в паломническое путешествие в Китай и попросил производителя передать резьбу на агаровом дереве на хранение одному из моих учеников, пока реконструкция монастыря не будет завершена и мы не найдём для неё подходящее место. К сожалению, к тому времени, когда ремонтные работы в монастыре были завершены и резьба была готова к установке, права собственности на неё были поставлены под сомнение, что привело к многочисленным судебным искам, обвинениям в финансовых нарушениях и ложным, но тем не менее разрушительным намёкам на сексуальные проступки. Всё это очень широко освещалось в сингапурских газетах.

Мои имя и репутация были втоптаны в грязь, и мне пришлось потратить бесчисленные часы на подготовку документов и огромные суммы денег на юристов, которые защищали меня в суде. В самый разгар этой ситуации я покинул Сингапур и отправился в путешествие по Китаю. Я всерьёз подумывал о том, чтобы покинуть должность настоятеля Махабодхи. Более того, я думал о полном сложении с себя монашеских обетов. Люди из моей сангхи убедили меня вернуться в монастырь, и, как ни странно, всё произошедшее послужило причиной того, что я возобновил свои обеты бодхисаттвы.

Будда основал Сангху монахов, монахинь, мирян и мирянок, положив тем самым начало тому, что мы теперь называем буддизмом. Так он ответил на призыв Мары, который, признав его пробуждение, предложил Будде немедленно покинуть этот мир и выйти из цикла рождений и смертей. Мара аргументировал это тем, что, достигнув пробуждения, Будда уже выполнил свою задачу. Некоторые источники добавляют, что Мара, став свидетелем пробуждения Будды и услышав отказ немедленно покинуть этот мир, признал, что потерпел поражение, но сказал, что пошлёт своих детей и внуков, переодетых буддистами, в Сангху, чтобы уничтожить её изнутри. Услышав это, Будда стал тихим и печальным. Его настолько расстроили слова Мары, что на глаза даже навернулись слёзы. Но затем Будда просиял.

«Твои потомки, оказавшись в Сангхе, получат кармические связи с Дхармой, – ответил он Маре. – Послав их в Сангху, ты посеешь эти семена в их сознании. В своих будущих жизнях они опять станут буддистами и в конце концов достигнут состояния будды!»

Услышав эту абсолютную истину – то, что наши врождённые доброта и мудрость в конце концов восторжествуют, Мара чуть не сошёл с ума.

Наконец суд постановил, что резьба на агаровом дереве должна быть возвращена в Махабодхи. Я установил её в зале для собраний. Агаровое дерево стремительно дорожало, и теперь эта резьба стоила миллионы. Я решил, что если Дахуэй продаст её, то сможет выручить много денег на благотворительную работу, которую он проводил во Вьетнаме, помогая детям с «волчьей пастью» и другими врождёнными заболеваниями.

Я продолжил свою личную практику с бодхисаттвой Махамаюри Видьяраджни, который сидит на белом павлине и смог освободиться из охотничьих сетей, и с Уччушмой, который «не боится грязи» и вытащил Царя Брахму с волосами, спутанными в узлы, из его грязной обители, чтобы тот склонился к ногам Будды.

Я осознал, что мне необходимо стать похожим на агаровое дерево. Его особые свойства проявляются при нападении грибка на сердцевину дерева. Так устроена жизнь. Когда вас кусают, жалят или колют, вы выделяете вещества, чтобы защитить себя. Это естественная реакция. Но если мы смотрим на этот процесс правильным образом, это может оказаться очень ценным опытом. Наша жизнь лепит нас и делает такими, какие мы есть. Именно так мы растём, взрослеем и трансформируемся. Павлин расправляет свой хвост, как веер. Он глотает яд и превращает его в светящиеся ореолы: наши глаза начинают видеть страдания других. Ложно обвинённый, с клеймом порочного поведения и нарушения обетов, я вспомнил о Дхарме агарового дерева. Когда на дерево нападают, оно не наносит ответный удар, а превращает яд в своей сердцевине во что-то ароматное, драгоценное и прекрасное.

11

Летящая белизна: уникальная и неповторимая

Основам каллиграфии я научился у мастера, который проводил моё монашеское посвящение, Сун Няня, хотя он никогда не позволял мне рисовать. Я только смешивал ему чернила, разрезал бумагу и раскладывал инструменты. Но он обучил меня сути этого искусства – его духу. Правительство Сингапура считало Сун Няня живым национальным достоянием, а его работы пользовались большим спросом у коллекционеров и знатоков каллиграфии. Возможно, если бы он был жив, то научил бы меня тому, как рисовать кистью на бумаге. Но он умер ещё до того, как я сделал хоть один штрих. И всё же он посадил семя. Когда в 2009 году я начал восстанавливать Махабодхи, то очень хотел сохранить наследие Сун Няня и передать его линию, поэтому был полон решимости изучать каллиграфию и продолжить то направление искусства, которое он освоил в совершенстве и очень любил.

Я брал уроки каллиграфии у учителя, который был большим другом Сун Няня. Он был старомодным, традиционным учителем, строгим и мыслящим очень по-конфуциански. Каллиграфия для него являлась прямой связью с традицией, уходящей вглубь тысячелетий. Первые два-три года его ученики писали только свои имена и ничего больше. «Как вы можете заниматься каллиграфией, если даже не можете написать собственные имена?» – говорил он им. Для меня он всё-таки сделал исключение и предоставил бóльшую свободу самовыражения.

Когда я брался за проект восстановления Махабодхи, то действительно не очень представлял, во что ввязываюсь. Вскоре я обнаружил, что для того, чтобы обеспечивать процесс, я охочусь за деньгами день и ночь. Поскольку к тому времени у меня за плечами уже была некоторая практика каллиграфии, то я подумал, что смогу собрать деньги с её помощью. Во время кампании по сбору средств я объявил, что буду писать сутры от имени жертвователей и эти каллиграфические рисунки будут замурованы в бетон, из которого будут возводиться стены монастыря. Таким образом, весь Махабодхи как бы окружён этими сутрами и доброй, поддерживающей энергией тех людей, которые их спонсировали.

Я работал над этим проектом почти два года и всё это время почти не спал. Это был настоящий марафон. Ещё до завершения реконструкции у меня начали отказывать глаза. Мне казалось, что я смотрю сквозь всё больше сгущающийся туман, который размывает очертания всего вокруг и закрывает солнце. Иногда в моём правом глазу становилось совсем темно. За день до того, как в главном зале Махабодхи должна была быть установлена большая статуя Будды, я посетил офтальмолога. Он быстро диагностировал у меня отслоение сетчатки и сказал, что я уже на три четверти ослеп на правый глаз. Врач хотел немедленно меня оперировать, но я сказал ему, что придётся подождать до тех пор, пока не будет установлена статуя.

Он был потрясён. «А если вы потеряете глаз?»

«Я ждал десять дней, пока подойдёт моя очередь, чтобы посетить вас. И могу подождать ещё немного. К тому же, даже если я потеряю глаз, то у меня останется второй», – ответил я.

Пока я занимался каллиграфией, копируя мантры и сутры, я понял, что каждое слово и каждый символ, даже когда я пишу их повторно, никогда не бывают одинаковыми. Они всегда немного отличались. И всегда имели какой-то изъян, какое-то несовершенство. По мере того как я рисовал, рисовал и рисовал, мой почерк становился всё более гладким. Он тёк, как воды реки, но это ощущение никогда не достигаемого совершенства присутствовало у меня всегда, никогда не исчезая. Более того, со временем оно проявлялось всё сильнее. Наконец я понял, что именно уникальность и недостатки тех символов, которые я рисовал, и делали их красивыми и связывали меня с красотой, заключённой в уникальности и несовершенстве людей, которые делали пожертвования. Махабодхи окутан мудростью Дхармы, и эта Дхарма наиболее сильно выражена в нашей хрупкой и несовершенной человеческой природе.

Это понимание того, кто мы есть, находит своё выражение в стиле каллиграфии, называемом «летящая белизна». Это намеренное принятие несовершенства, возникающего от того, что на кисти недостаточно чернил или мастер не всегда нажимает на неё одинаково сильно, вследствие чего внутри или на хвостовой части штриха появляются белые области. Мазки в каллиграфии очень похожи на полёт – вы летите по воздуху, после чего одним плавным движением опускаетесь на землю. «Летящая белизна» – относительно недавнее направление в развитии каллиграфии, которое можно рассматривать как романтическую школу письма, принимающую те виды спонтанности и эмоциональной выразительности, которые классические школы сочли бы излишне индивидуалистическими.

Летящая белизна подчёркивает как наши ограничения, так и наши устремления. Она предлагает нечто невыразимое, трансцендентное. Суть в том, чего не хватает в пропущенных фрагментах. Это обеспечивает открытость интерпретации, взаимодействие между художником и зрителем. Это что-то, что невозможно предсказать, то, что происходит само по себе. В этом заключена какая-то свобода. Это невозможно натренировать. Это как полосы на хвосте тигра – они никогда не бывают абсолютно ровными или одинаковыми. Они представляют собой отпечаток творения, которое всегда выражает себя в различных формах, уникальных и неповторимых. Эти полосы одновременно великолепны и непостижимы. Я познал, как много летящей белизны в наших взаимоотношениях и в наших жизнях.

После операции на сетчатке мне сделали две операции по удалению катаракты. Несмотря на это, моё зрение по-прежнему несколько искажено и размыто. Из-за этого я больше не могу заниматься каллиграфией. Но то, что я вижу, прекрасно.

12

Хехеяна: выход за рамки ожиданий

Мы создаём себя не только привычками, но и ожиданиями. У нас всегда есть идеи о том, как бы мы хотели жить. То же самое происходит и с духовной практикой. Если во время нашей практики мы хотим стать пробуждёнными, то пробуждение неизбежно от нас ускользает. Наша практика будет связана, скорее, с ожиданием, нежели с реальностью того, что происходит в настоящий момент.

Если жизнь не соответствует нашим ожиданиям, это всегда происходит потому, что мы действуем неправильным образом. Когда мы полны ожиданий – неважно, положительных или отрицательных, невозможно находиться в «здесь и сейчас» и реагировать адекватно. То же самое происходит и в отношениях. Когда у нас в отношениях есть некие ожидания – проекции, то мы на самом деле не взаимодействуем друг с другом. Мы не находимся в настоящем моменте, реагируя на то, что нам действительно предлагают, и ситуация усугубляется, если второй человек также действует исходя из своих ожиданий! Наше взаимодействие будет лишено реальной близости, а наши ожидания будут лишь затуманивать нам умы.

То же самое и с нашей практикой. Когда мы живём ожиданиями, мы не находимся в настоящем моменте; мы не живём чань. Если вы спросите мастера чань: «Ожидали ли вы этого, когда достигли пробуждения?» – ответом всегда будет: «Нет!». Это всегда, всегда, всегда полная и абсолютная неожиданность.

Чтобы проиллюстрировать это, я рассказываю своим ученикам историю мастера чань, который практиковал то, что Аджан Брахм называет Ха-хаяной, а я буду называть Хехеяной. Этот мастер был низеньким и немного полноватым, с большой круглой головой, покатыми плечами и густыми черными бровями. Ему нравилось смешить своих учеников. У него был тонкий, высокий голос, похожий на свист закипающего чайника, а его юмор был совершенно особенным и обезоруживающим. При этом он был сама невозмутимость и никогда не показывал, что намеревается вставить шутку в свои беседы о Дхарме. Он начинал произносить её в том же ритме и тоне и с тем же серьёзным, практически непроницаемым выражением лица, с которым он обычно комментировал сутры, обсуждал медитацию или говорил о чём-то ещё, что приходило ему в голову.

Из-за сурового, можно даже сказать зловещего, выражения лица его шутки становились только смешнее. Они постоянно заставали учеников врасплох, ведь даже когда он отпускал шутку, им часто было непонятно, шутит он или говорит серьёзно, – даже в кульминационный момент лицо их учителя всё ещё оставалось бесстрастным, как камень.

В результате ученики никак не могли подготовиться к его шуткам. У них не было причин их ожидать. Шутки появлялись из ниоткуда, материализуясь неожиданно, практически чудесным образом. Не было никаких признаков их приближения. Но они были о-го-го какими острыми, а невозмутимая подача делала их ещё более сокрушительными.

В результате ученики не могли сдержаться и буквально катались по полу, размахивая руками и всеми силами пытаясь сдержать своё веселье. Но они не могли перестать смеяться. Взрывы смеха следовали один за другим, а когда они наконец затихали, то всё равно кто-то не мог удержаться и хихикал или фыркал, и всё начиналось заново. И всё это время мастер возвышался над классом, твёрдо стоя на своих маленьких ножках, с выпяченным животом и абсолютно невозмутимым выражением лица, на котором не было даже тени улыбки. Стоило ученикам взглянуть на него, как они снова бились в конвульсиях от смеха.

Однажды во время лекции мастер довольно долго не отпускал шуток, но потом всё-таки коварно вставил одну в свой рассказ о Шестом Патриархе. Все присутствующие никак не могли перестать смеяться – ха-ха, хе-хе; это и правда было очень смешно, особенно их маленький мастер с его суровым и бесстрастным выражением лица.

Внезапно, пока все хохотали, мастер закричал: «Ну, и кто тут смеётся?!».

В этот момент все ученики в классе пробудились.

13

Ничего особенного

«Что происходит, когда вы становитесь буддой?» – спросил меня один из моих учеников во время недавнего ретрита в Лесу Чань, нашем медитационном центре в горах Явы.

Вопрос до такой степени застал меня врасплох, что я даже рассмеялся. Ну что тут можно ответить?

«Ничего особенного не происходит, – наконец ответил я. – Остаёшься обыкновенным человеком. Как вы и я».

Такой ответ шокировал моих учеников. Ведь множество школ буддизма тут, на Востоке, превращают Будду в божество и ставят духовенство в привилегированное промежуточное положение между божественностью Будды и нашим ущербным человеческим состоянием. Но в чань мы понимаем состояние будды совсем не так.

Когда Будда достиг пробуждения под деревом Бодхи, то осознал, что все являются буддами. В состоянии будды нет ничего особенного. Мы все совершенно одинаковые, имеем одинаковую природу будды и одинаковую возможность достичь пробуждения. Всё это очень обыкновенно.

Услышав этот ответ, мой ученик был очень растроган. Он сказал мне, что я дал ему надежду. Он полагал, что обычный человек, не являющийся кем-то особенным, не может достичь возвышенного состояния будды. Оно казалось ему недосягаемым. Бесконечно далёким. Как звезда в небе.

«Будда – это человек, – сказал я ему. – Точно такой же, как и ты. Никакой разницы. В нём нет ничего особенного или сверхъестественного. Он показывает нам, что, практикуя чань, все мы – любой из нас – можем достичь пробуждения. Неважно, какая у нас раса, национальность или пол. Не имеет никакого значения наш уровень образования. То, как мы выглядим, – наша внешность. Наш возраст. Всё это не имеет значения. Достижение состояния будды зависит только от того, что мы делаем с нашим умом, и того, как мы действуем в нашей повседневной жизни».

Я вспоминал о вопросе моего ученика во время своих судебных разбирательств. Когда я занял своё место на трибуне для свидетелей, то мне показалось, что я попал в машину времени. Высокий суд Сингапура расположен в самом центре города в ультрасовременном небоскрёбе. Судьи и адвокаты были одеты в чёрные мантии, и всё это действие напоминало сцену из книги о Гарри Поттере. Зрители наблюдали за происходящим из-за стеклянной перегородки в глубине комнаты. Когда начался допрос, я почувствовал очень тяжёлые вибрации, наполнявшие это помещение, тяжёлую смесь гнева, разочарования, отчаяния, сожаления, обиды, торжества, жажды оправдания и мести множества людей.

«Почему же все всегда так хотят победить?» – недоумевал я, сидя на трибуне для свидетелей. Почему это желание, кажется, подавляет все остальные соображения? Я подумал о своём учителе Инь Шуне и институте на Тайване, где я учился, будучи молодым монахом. Инь Шунь – пионер критического, исследовательского, левацкого, активистского и гуманистического буддизма, а также один из выдающихся буддийских учёных своего поколения – помог мне увидеть, что Будда был человеком, а не богом. Будда родился человеком в мире людей, и всё, чего он достиг, принадлежит этому миру, включая его уход в Нирвану.

Мы, люди, несовершенны. И Будда тоже! И он вносил в своё Учение поправки. Даже после того, как он достиг пробуждения, по результатам применения своих учений на практике он корректировал и пересматривал их. Единственное, что оставалось неизменным, – это сам дух Учения. Инь Шунь учил нас, что Будда был обычным человеком, который смог полностью раскрыть свой потенциал. Возможно, самое главное, что он дал нам почувствовать, – что если Будда смог это сделать, то сможем сделать и мы!

Адвокаты плели паутину своих речей, всё бубнили и бубнили. Я сидел на месте для свидетелей, стараясь отвечать на каждый вопрос как можно правдивее. Постепенно у меня стало возникать ощущение нереальности происходящего. Победа или поражение – это была всего лишь игра, и в конце концов я осознал, что сами по себе они не имеют значения. Важно то, как вы живёте, когда выигрываете и когда проигрываете. Как вы используете свой опыт. Как говорит Аджан Брахм, дело не в том, выбираете вы то или это, дело в том, чтобы сделать этот выбор правильно.

Победа или поражение? Расслабьтесь. В них нет ничего особенного. Всё очень просто, очень обыкновенно.

14

Пусть приходят, пусть уходят

Хотя в Сингапуре и проживает более пяти миллионов человек, на самом деле это очень маленькая островная страна. Буддийская община ещё меньше, все друг друга знают и очень любят сплетничать. Все лезут в чужие дела, и даже намёк на скандал, связанный с известным религиозным деятелем, распространяется со скоростью лесного пожара.

Когда в газетах появились намёки на то, что я гей, я подумал – действительно, а почему бы и нет? На следующей неделе они, возможно, будут намекать на то, что я испытываю влечение к пожилым женщинам, что я завсегдатай гламурных вечеринок или что мне нравятся совсем юные девушки. Затем напишут, что вообще все женщины. «Какая разница, – подумал я, – это же просто слова». Гетеросексуал, гомосексуал, бисексуал. Да какой угодно сексуал. Всё в порядке, нет проблем. Пусть слова приходят, пусть уходят.

Мои ученики, как вы можете себе представить, относились к этому совсем не так философски. Они просто кипели от возмущения. Они считали, что ложь и инсинуации пятнают мою репутацию и подрывают всю мою деятельность, которую я вёл с их непрекращающейся помощью и поддержкой. Я был глубоко тронут их искренним желанием защитить меня, хотя и знал, что наши возможности тут что-то сделать весьма ограничены. Во время ретрита в Индонезии я рассказал им такую историю.

Когда-то жил на свете знаменитый мастер чань. Однажды молодая женщина с манерами и внешностью аристократки принесла к воротам монастыря, где он был настоятелем, младенца и потребовала у монахов, чтобы её пустили внутрь.

«Позовите настоятеля», – потребовала она. Когда он появился перед ней, она подняла ребёнка. «Это твой ребёнок», – воскликнула она, медленно поворачиваясь по кругу, чтобы все собравшиеся монахи могли увидеть младенца.

Это был большой монастырь, и свидетелями происшествия стало множество монахов. «Ты должен нести ответственность за него», – настаивала она. Настоятель ничего не отвечал. Он был очень тих и спокоен. Она пыталась всучить ему ребёнка. Его собратья-монахи кричали и пытались удержать её.

«Пусть ребёнок останется здесь», – сказал настоятель и взял его на руки.

Мать повернулась, выбежала за монастырские ворота и исчезла.

В течение следующих лет монах ухаживал за ребёнком и заботился о нём. Повсюду в окрестностях только и судачили, что о малолетке, которого теперь воспитывал в монастыре такой знаменитый настоятель. Мастер стал объектом невероятных домыслов и насмешек. Но он никогда не опровергал слова о том, что это его ребёнок, или всё более множащиеся слухи, которые появились, когда он принял ребёнка, – что у него есть ещё множество детей в окрестных деревнях. Он просто заботился о ребёнке и занимался своей работой.

Ребёнок рос под постоянным присмотром настоятеля и монахов монастыря, которые воспитывали его и учили буддийским ценностям, таким как ахимса (ненасилие) и любящая доброта. Иногда во время медитаций или ритуалов ребёнок засыпал. Монахи не возражали. Они просто позволяли ему это делать.

И вот однажды, когда ребёнку исполнилось семь лет, монастырь охватила тревога. Перед воротами монастыря появились тысячи солдат, окровавленных после недавней битвы.

Их предводитель, молодой генерал в полном облачении, выехал вперёд перед рядами солдат и приказал перепуганным монахам позвать настоятеля. Когда тот появился, генерал спешился. Затем появилась женщина, много лет назад отдавшая ребёнка настоятелю; она подошла и встала рядом с генералом. Монахи понятия не имели, что происходит. Неужели настоятелю сейчас отрубят голову? Это казалось наиболее вероятным исходом.

Но произошло совсем иное: женщина и молодой генерал пали ниц перед настоятелем, уткнувшись лицами в землю. Они плакали и каялись. Женщина призналась, что её ребёнок, конечно же, был не от настоятеля, а от молодого генерала. Оказалось, что женщина и настоятель монастыря были друзьями детства. Она была дочерью генерала, занимавшего очень высокое положение, который был хорошим другом предыдущего настоятеля монастыря, и она выросла, часто играя с самым любимым и одарённым учеником этого настоятеля. Молодой монах и девушка были очень близкими, очень хорошими друзьями, и старый генерал часто говорил дочери, что он бы очень хотел, чтобы молодой человек оставил монашество, чтобы стать его зятем.

Молодая девушка влюбилась в адъютанта своего отца и через некоторое время забеременела. Они думали о побеге, но знали, что старый генерал найдёт и убьёт их, а заодно и ребёнка. После того как ребёнок родился, старый генерал заявил, что не желает его видеть.

К тому времени настоятель монастыря, который был другом и духовным наставником старого генерала, умер. Новым настоятелем стал его любимый ученик и друг детства молодой женщины. Влюбленные знали, что старый генерал не посмеет тронуть настоятеля столь известного и уважаемого монастыря, в том числе и потому, что он питал к нему самые тёплые чувства. Поэтому, чтобы обезопасить ребёнка, они решили укрыть его в монастыре.

Недавно, как рассказывали они сквозь слёзы, старый генерал погиб в бою, после чего император назначил отца ребёнка главнокомандующим. И теперь они пришли, чтобы вернуть своего сына.

Настоятель выслушал этот рассказ спокойно и не перебивая. Когда они закончили говорить, он попросил одного из своих монахов, чтобы тот привёл мальчика.

«Это твои настоящие родители, – сказал он мальчику. – Тебе пора вернуться к ним и занять своё место в этом мире». В Китае дети не имеют права голоса. Возможно, что ребёнок хотел остаться с монахами. Кто знает? Со своей стороны, настоятель был полон сострадания. Он обнял мальчика, а затем повернулся и пошёл обратно в монастырь, чтобы вернуться к своей работе.

15

Возделывание поля ума

Китайские монахи носят штаны, потому что традиционно мы всегда должны были заниматься земледелием. Монастыри обычно располагаются в сельской местности, и монахи сами выращивают себе пищу. У нас в чань есть выражение нун чань, которое означает «земледельческая медитация». В текстах нашей традиции часто можно встретить такие формулировки, как «возделывание» и «поле ума», что показывает, насколько тесно она переплетена с земледелием. Пахать, убирать камни, рыхлить почву, сеять семена и присыпать их землёй; поливать, удобрять, пропалывать, прореживать, собирать! Монахов учили быть внимательными и осознанными во время выполнения всех этих заданий. Ритмический характер работы – повторяющиеся действия, выполняемые в полной тишине, – был практикой нун чань. Монахи научились не спрашивать, почему они должны заниматься сельским хозяйством. Они выращивали пищу, чтобы есть. Они были фермерами, чтобы выживать. Чтобы вести и развивать свою духовную жизнь, они медитировали в полях, так же как и сидя на подушках для медитации.

Я ощутил вкус этой практики, когда проходил обучение в тайваньском институте Фу Янь в Синьчжу. Можно сказать, что институт напоминал колледж, за исключением того что его студенты должны были заниматься уборкой и приготовлением пищи. Когда я жил там, нас было около сотни. Для своего пропитания мы обрабатывали небольшой участок земли. Зимой мы рубили дрова, чтобы нагреть воду в душе. Мы сами стирали свою одежду – эту привычку я сохраняю по сей день, – а также занимались столярным делом, электрикой, сантехникой и остальными видами техобслуживания.

В зависимости от расписания наши утренних дежурств мы просыпались в три или четыре часа утра. Спали мы на двухуровневых нарах, по шесть-восемь человек в комнате. Во время занятий мы изучали буддийские церемонии и ритуалы. Мы читали «Путь к состоянию будды» и постигали постулаты школы Чистой Земли, наставления бодхисаттве и комментарии Нагарджуны к «Махапраджняпарамита-сутре». Также мы читали комментарии школы тяньтай и випассаны и сутры Агам, изучали историю индийского и китайского буддизма и их основные тексты. У нас были семинары, на которых мы выступали с докладами. Одним словом, это было основательное, фундаментальное буддийское образование.

Я очень много трудился. Обычно я даже пропускал ужин, оставляя себе от обеда маленькую булочку и съедая её вечером. Моим спутником была Дхарма – Учение. Она составляла мне компанию. Это была чистая жизнь. Очень простая. Я работал на небольшом земельном участке, принадлежавшем институту. Мы выращивали сладкий картофель, морозоустойчивую культуру довольно невзрачного вкуса, которая зато не требовала особого ухода и была весьма питательной. Также у нас росли капуста, шпинат и бок-чой. Именно во время этих первых робких попыток погружения в нун чань я начал развивать понимание практики осознанности, которой я учу до сих пор: где бы ни было тело, там находится и ум; что бы ни делало тело, ум тоже делает это. Ум и тело – в гармонии друг с другом.

Нун чань учит нас выращивать растения с умом, соединяющим всё воедино. Мы едины с посевами и стихиями, с нашим трудом и другой деятельностью, которые являются источником и поддержкой нашей жизни. Процесс выращивания нельзя ускорить, и каждое растение отличается от других. Чтобы оно расцвело, мы должны ценить его на его собственных условиях. То же самое происходит и тогда, когда мы находимся в зале чань, – каждый из нас созревает по-своему и в своём собственном темпе.

Чань называют «особой передачей, вне писаний, не основанной на словах и буквах». Нун чань обучает нас деятельности, основанной на интуитивном осознавании, не имеющей ничего общего со словами. Речь идёт о растворении в стихиях – солнце, воде, ветре, земле. Вместо мысли: «Мне нужно поливать посевы» – нун чань учит нас думать: «Посевам нужна вода». Вместо того чтобы сосредоточиваться на своих потребностях и желаниях, мы учимся просто реагировать на то, что необходимо. Мы не отделены от остального человечества, от самой земли.

Практикуя нун чань, я чувствовал, что возвращаюсь к истокам, основам чань, к тому месту, где началась моя жизнь. Я видел, как наша практика распространялась через поколения великих учителей, выращивавших капусту в поле ума и достигших реализации, которые передавали нам учения через туннель времени.

16

Переправляясь через реку, пропахнешь рыбой

Однажды мой учитель Шэн Янь и я гуляли по лесу в его ретритном центре в Пайн-Буш, расположенном в штате Нью-Йорк. Дело было весной; таял снег и шли сильные дожди. В результате обычно спокойный ручеёк, который легко было пересечь, превратился в бушующий поток.

«Как думаешь, божество реки откроет нам путь, чтобы мы могли перейти на другую сторону?» – спросил меня Шэн Янь.

«Шифу, давай просто перепрыгнем!» Был прекрасный весенний день, а я был молодым порывистым монахом, который думал, что сможет сделать всё что угодно. Я знал, что Шэн Янь нравится эта сторона моего характера, поэтому не боялся говорить то, что думаю. «Сохраняй энергию своих порывов и превращай её в бодхичитту», – говорил он мне. Бодхичитта – это стремление к пробуждению всех живых существ.

Мы смотрели на бушующий мутный поток. «Путь бодхисаттвы не так прост, как ты думаешь», – сказал Шэн Янь. Он был каким-то задумчиво-печальным. У ретритного центра было много проблем, и я почувствовал их тяжесть, когда он начал рассказывать мне историю, которая, возможно, была буддийской сказкой, которую он слышал в детстве.

Жил когда-то брахман – архат, который каждый день ходил слушать учения Будды. По пути ему надо было пересекать реку, и он взывал к речному божеству: «Бабу, открой мне путь! Мне нужно перейти на другой берег». Речное божество выражало почтение архату, архат также выражал почтение божеству, после чего оно открывало архату путь. Архат отправлялся к Будде, а затем возвращался домой, вновь обмениваясь приветствиями с божеством, открывавшим ему проход через реку.

Этот ритуал повторялся день за днём, обмен одними и теми же словами снова и снова, пока однажды расстроенное речное божество не пошло жаловаться Будде. «Он всё время зовёт меня Бабу», – сказало речное божество. «Бабу» – это обращение к слуге, к кому-то низкородному и незначительному.

Будда попросил архата встретиться с речным божеством. «Был ли ты почтителен с речным божеством? Или ты смотрел на него свысока?» – спросил Будда архата. «Это не входило в мои намерения, – ответил архат. – Если я заставил его так себя чувствовать, то очень сожалею об этом и приношу свои извинения».

«Видишь, – обратился Будда к речному божеству, – он совершенно искренне извинился перед тобой. Говорить так – это просто его привычка, ведь он из касты брахманов».

Закончив рассказ, Шэн Янь сказал: «Не думаю, что речное божество поможет нам сегодня». И мы вернулись в ретритный центр.

Несколько дней спустя Шэн Янь поднял тему о том, как привычки формируют наше поведение во время беседы о Дхарме в зале чань. Он рассказал историю об Ананде.

Однажды Будда прогуливался с Анандой по рыночной площади. Время работы рынка уже закончилось, торговцы ушли и прилавки опустели. Будда увидел выброшенные продавцами банановые листья, которые те использовали, чтобы выкладывать свои товары. Будда попросил Ананду взять один из листьев и осмотреть его.

«Видишь ли ты что-то внутри листа?» – спросил Будда.

«Нет», – ответил Ананда.

«Какой запах ты ощущаешь?»

«Солёной рыбы». Ананда взял ещё один лист. «Этот пахнет цветами жасмина», – сказал он.

«Что это значит?» – спросил Будда.

Ананда, как обычно, был озадачен.

«Ты не видишь ни рыбу, ни цветы, – пояснил Будда. – Но ты ощущаешь запах, который от них остался, остаточные явления».

Для обозначения этих остаточных явлений Шэн Янь использовал китайский термин си ци. Си ци можно перевести как «привычный запах», но ци также означает энергию. Шэн Янь заимствовал это из сложной матрицы буддийского учения о намерении и карме и подталкивал нас, своих учеников, тщательно исследовать свои собственные привычки и предположения.

Карма – это разновидность энергии. Мы не можем постичь устройство кармы, это слишком сложно. Аналогией может быть семя манго. Оно падает в землю, и из него вырастает манговое дерево. Три года спустя на этом манговом дереве вырастают сто плодов, которые тоже падают на землю, и, в свою очередь, из них вырастают новые манговые деревья, на которых тоже появляются плоды, а затем появляется тысяча деревьев и так далее. Одно семя или одно очень маленькое действие может вызвать огромное количество последствий. С точки зрения Махаяны, даже если у меня не было намерения неуважительно к вам отнестись или причинить вам вред, но я сделал это, то я создал карму. Обладая правильным воззрением, мы можем увидеть множество проблем в наших взаимоотношениях и в мире в целом, если будем смотреть на всё с этой точки зрения.

Когда Шэн Янь рассказывал эту историю, я снова почувствовал исходившую от него тоску, такую же, какую чувствовал, когда мы стояли рядом с бурлящим потоком.

«У всех нас всё ещё остаётся множество привычек; мы все несовершенны и поэтому не должны принимать никаких ситуаций слишком близко к сердцу», – сказал Шэн Янь. Он посмотрел на меня. В его глазах была печаль и какая-то беспомощность. Я думал, что он разовьёт свою мысль и скажет что-нибудь ещё. Но он просто сказал: «На сегодня всё», – поднялся с путуани (подушки), на которой сидел, и медленно пошёл в тёмный проход за подиумом.

Недавно, когда мои собственные проблемы были в самом разгаре, я вспомнил эти истории. Шэн Янь предостерегал нас от осуждения действий других людей. Он говорил, что очень часто наши привычные склонности приводят к непреднамеренным последствиям и что мы должны помнить об этом, выстраивая отношения с другими. Тонкий, но мощный фильтр си ци присутствует повсюду.

Я часто думал о том, как Шэн Янь смотрел на меня в тот вечер в зале чань. Это был не просто взгляд пожилого человека на молодого или даже учителя на ученика. В его взгляде отражалось гораздо большее чувство – так отец может смотреть на сына. Окружённый своими проблемами и трудностями, он знал о том, что я тоже столкнусь с чем-то подобным, что это неизбежно – и что он не может сделать ничего, чтобы предотвратить надвигающееся.

Я хочу сказать ему сейчас, когда пишу эти строки, что со мной всё в порядке. Энергия бодхичитты всё ещё во мне. Я чувствую, как она движется и переполняет меня. И я никогда от неё не откажусь.

17

Примите неопределённость

Меня всегда привлекало то, что некоторые люди сочли бы чересчур экстремальным. Мне нравится проверять пределы своих возможностей и попадать в разные переделки. Это не обязательно должна быть какая-то деятельность, связанная с реальной опасностью, но меня всегда привлекали те ситуации, которые побуждают нас видеть себя настоящими, снимать повседневно носимые нами маски, зачастую полностью противоположные тому, какими мы являемся на самом деле.

В первые годы моего монашества, будучи в Северном Таиланде, я попробовал совершить прыжок с банджи. Я поднялся на площадку для прыжка, расположенную на краю высокой скалы, на медленном лифте, напоминавшем те, которые можно увидеть на строительстве небоскрёбов. Когда я добрался до вершины и посмотрел вниз, моё сердце забилось быстрее. От лифта, далеко вперёд за пределы скалы, отходил металлический подиум. Внизу был большой пруд.

К моим ногам и нижней части тела прикрепили страховочные ремни и надели на меня толстый пояс. Я вышел на металлический подиум. Сначала у меня задрожали колени, а потом я затрясся всем телом. Это было похоже на ходьбу по доске или трамплину для прыжков в воду, за исключением того, что всё происходило на огромной высоте. Подо мной блестела вода. Я почувствовал слабость во всём теле. Несомненно, для некоторых людей эта ситуация слишком трудна. Они начинают рыдать и отказываются от прыжка.

Меня восхитил момент прямо перед прыжком, когда я встал на самый край. Я знал, что мне ничего не угрожает, и всё же страх перед первым прыжком был просто ошеломляющим. Этот страх присутствует, даже если вы знаете, что ничего плохого не произойдёт. Это учит нас тому, что существует огромная разница между умственным знанием чего-то и переживанием этого. Вы можете сказать себе, что момент прыжка, броска в пустое пространство – это прорыв. «Просто сделай это», – говоришь ты себе. Как только вы шагнёте за край, пути назад уже не будет. Вы сделали что-то необратимое. При свободном падении нет ничего прочного, ничего из того, за что бы можно было держаться. Нет никакого способа контролировать происходящее. Вы должны сдаться – и, сдавшись, вы ощутите вкус освобождения.

Этот вкус похож на тень птицы. Он чем-то похож, хотя и отличается в деталях, на опыт пробуждения, который описывал Шэн Янь. Будучи молодым монахом, он как-то раз случайно остался ночевать в одной комнате с Великим мастером Лин Юанем, знаменитым чаньским монахом. Они сидели на большой приподнятой платформе, на которой традиционно спят китайцы. Шэн Янь, очень взволнованный тем, что находится в компании такого известного монаха, стал задавать ему множество вопросов о Буддадхарме. Как говорил Шэн Янь, на том этапе своего развития его мучило множество сомнений. Но единственным ответом Лин Юаня на все вопросы было: «Ещё что-нибудь? Ещё что-нибудь? Ещё что-нибудь?».

Это продолжалось всё дольше и дольше, и Шэн Янь говорил, что он чувствовал отчаяние, граничившее с паникой. Неужели он никогда не получит ответы на свои вопросы? Неужели он обречён на жизнь, полную гложущих сомнений? Он задал очередной вопрос, и вдруг монах внезапно хлопнул по платформе рукой и крикнул: «Отпусти это!». В тот момент, как рассказывал Шэн Янь, он пробудился.

Отпусти это! Когда вы находитесь в свободном падении, это всё, что можно сделать. К сожалению, крайне маловероятно, что мы сможем достичь пробуждения, подпрыгивая на резиновом жгуте для прыжков банджи.

Прыжок с парашютом – ещё одно экстремальное занятие, которое я попробовал, – имеет с прыжком банджи много общего. Когда вы в свободном падении несётесь к земле, то единственное, что вы можете контролировать, – это ваш ум. Вы должны перестать сопротивляться тому, что происходит. Вы должны быть полностью открытыми. Вам нужно плыть по течению – это наставление вы должны повторять снова и снова.

А вот следующая экстремальная активность, которую я испытал на своём опыте, имела полностью противоположные свойства. При прыжке банджи или с парашютом вы хотите замедлить происходящее, но когда вы ныряете с аквалангом, то часто возникает желание вернуться на поверхность как можно скорее!

Я отправился на глубоководный дайвинг на Большой Барьерный риф в Австралии. Вы должны медленно опускаться и медленно подниматься, чтобы дать своему телу время приспособиться к изменению давления. Резкие перепады давления могут вас убить, поэтому существует строгий протокол, которому необходимо следовать. Вы не можете торопиться.

Когда вы спускаетесь, то начинаете ощущать страх, нарастающий со всё большей интенсивностью. Свет солнца становится всё более слабым. Небо превращается в далёкое воспоминание. Вас окутывает тьма, а вода становится холоднее. Вам необходимо расслабиться. По мере того как вы всё глубже погружаетесь во тьму, ваше воображение разыгрывается всё больше и больше. А вдруг за пределами вашего постоянно уменьшающегося поля зрения скрываются монстры, ужасные существа с острыми зубами, только и ждущие того, чтобы вас сожрать? В мрачных глубинах всё меньше и меньше жизни, а немногочисленные рыбы резко увеличиваются в размерах. И это уже не яркие разноцветные рыбки, живущие на рифах; это здоровенные рыбины, окрашенные в тусклые оттенки чёрного и коричневого. Очень важно регулировать своё дыхание – ведь вам необходимо экономить кислород. Вы должны сохранять спокойствие, спускаясь с определённой скоростью и часто останавливаясь, чтобы приспособиться ко всё возрастающему давлению.

Во время погружений я в полной мере познал то, как мы боимся неизвестного и как важно даже перед лицом этого страха быть расслабленными и осознающими. Когда мы поступаем так, то способны познать себя. Я чувствовал, что чем глубже я погружаюсь в океан, тем глубже погружаюсь в себя. В нижней точке погружения единственным освещением был мой маленький налобный фонарик. Но, независимо от того, насколько я был напуган, мне необходимо было следить за процессом всплытия, чтобы он был медленным и полностью подконтрольным.

Опыт свободного падения и погружения на большую глубину учит нас не цепляться за своё желание того, каким бы мы хотели всё видеть. Мы должны принять темп происходящего. Трудности закончатся тогда, когда они закончатся. Незнание заставляет нас бояться, но жизнь полна неопределённости. Гораздо лучше принять эту текучесть, чем сопротивляться ей или притворяться, что наша собственная жизнь и жизни тех, кого мы любим, никогда не закончатся.

Наше прибежище заключается в постоянном возвращении к настоящему моменту. В момент прыжка у вас нет чувства «почему я?» и нет восприятия правильного и неправильного. Где-то глубоко внутри мы начинаем понимать, откуда берутся наши страхи перед неизвестностью. Мы выходим из пустоты, и в неё же мы и возвращаемся. Нет смысла сопротивляться. Свободное падение и мягкое дыхание в бездне – эти состояния являются великими учителями.

18

Небесная поэма III

Мы хотим навсегда

но мы не такие

Носимые веками

на собственных плечах

никто другой не сделал этого с нами

мы сами с собой

Ничего экстраординарного

ничего исключительного

ничего сверхъестественного

всё в порядке

ничего особенного

Глаза ищут глаза

голова ищет голову

Всё это всегда с тобой

простое

прямое

прекрасное

Незапятнанный, как небо

без плюсов или минусов

абсолютный

ноль

Благодарен, благодарен, благодарен

страсти[7] Будды

ко всему сущему

Положите эти

тысячи тонн

Бить, колотить, пинать, убивать

не имеет значения

Каждое мгновенье быть живым

вот наша

истинная природа

19

Семь чудес чань: прямо здесь и сейчас

Обычно мы не осознаём ценности дыхания. Мы просто вдохнули, мы выдохнули. Ничего особенного. Всегда полезно напомнить себе, что дыхание драгоценно. Проведите эксперимент: одной рукой закройте рот, а большим и указательным пальцами другой руки заткните нос. Задержите дыхание на максимально продолжительное время. Когда вы почувствуете, что задыхаетесь, уберите руки ото рта и носа и дышите. Как вы себя чувствуете?

Как же хорошо дышать! Почему же мы не ощущаем этого бóльшую часть времени? Дыхание так драгоценно. Обычно мы существуем в отрыве от дыхания, поскольку нам не хватает осознанности. Насколько была бы богаче наша жизнь, если бы мы действительно чувствовали своё дыхание и ценили его. Когда мы ощущаем дыхание, то ощущаем свою жизнь. Мы чувствуем благость жизни. Мы чувствуем, что эта жизнь драгоценна и прекрасна.

Можно считать такое понимание дыхания первым из семи великих чудес чань. Какими были семь чудес в Древнем мире? Великая пирамида в египетской Гизе. Колосс Родосский. Висячие сады Семирамиды в Вавилоне. Александрийский маяк. Мавзолей в Галикарнасе. Статуя Зевса в Олимпии. Храм Артемиды в Эфесе.

Наши чаньские чудеса несоизмеримо более грандиозны! Первое чудо чань – это дыхание, способность дышать. Второе – это наше зрение, способность видеть. Третье – слух, наша способность слышать. Четвёртое – способность чувствовать вкус. Пятое – способность говорить, общаться и петь. Шестое – способность использовать наши тела: двигаться, действовать, ходить, танцевать, бежать, обниматься, прикасаться. И седьмое чудо заключается в том, что мы можем думать, что у нас есть умственная деятельность. Это великие чудеса чань.

Находясь в эпицентре проблем и трудностей, мы можем обратиться к этим чудесам. И прежде всего мы можем обратиться к дыханию. Мы можем сосредоточить наше осознавание на том, что дыхание никого не ждёт. Оно просто продолжает приходить и уходить, приходить и уходить. И этот процесс не прекратится ради вас. Точно так же, как не остановится река – она течёт и течёт, и никого не ждёт, – так и наша жизнь просто продолжает идти. Она продолжает двигаться вперёд. Каждое мгновение уходит и никогда больше не возвращается. Затем наступает ещё один новый момент. Когда у нас есть понимание этого, оно вдохновляет нас делать всё от всего сердца. Мы не попадаем в ловушку беспокойства или сожаления. Мы обращаемся к дыханию. К нашему мгновенному опыту.

Мы всегда можем отправиться в большое путешествие по семи чудесам чань – первым классом, всё включено! Чтобы испытать их, нам даже не нужно никуда идти! Они полностью доступны. Они всегда с нами. Прямо здесь и сейчас.

20

Трапеза состоит из многих блюд

Мастеру Сун Няню, который посвятил меня в монахи, я дал обет, что после его кончины восстановлю монастырь Махабодхи. Я сделал это. Получилось прекрасное здание, каждая деталь которого отражает Дхарму, а расписание наполнено мероприятиями, организованными нашей сангхой.

Устройство монастыря представляет собой переплетение нитей моей собственной практики. Наверху, на третьем этаже, находится зал чань для медитации сидя. На втором этаже есть зал тантры для ритуалов, связанных с буддизмом мантраяны, который я изучал на Тайване. Главный зал оформлен в стиле школы Сянь Шу китайского буддизма – ещё одной линии, в которой я получил передачу, чьи учения в основном основаны на «Аватамсака-сутре». Эта сутра посвящена взаимозависимости и взаимодействию всех вещей.

В этом отношении китайский буддизм уникален – у него есть традиция объединения и смешения различных философских школ, и он воплощает культурное разнообразие Китая. Это очень похоже на то, как мы едим в Китае. Много маленьких тарелочек, из которых каждый сидящий за столом берёт понемногу. Немного отсюда, немного оттуда. Гармоничное сочетание различных вкусов. Нет никакого «основного блюда».

Китайская еда уравновешивает различные вкусы – кислый, сладкий, острый, горький, солёный и пресный. Нам нравится, что наша кухня отражает саму жизнь! А жизнь никогда не бывает лёгкой – в ней всегда представлены все эти ароматы. Большинство из нас испытает полный спектр оттенков опыта.

Наши ощущения всегда относительны. Когда вы съедаете ложку мёда, а затем откусываете яблоко, какой вкус вы чувствуете? Кислый. Когда же вы сосёте лимон, а затем съедаете кусочек от того же яблока, то какой у него вкус? Сладкий!

Сладкий, кислый, острый, солёный, горький, пресный. Трапеза состоит из многих блюд. Отсутствие любого из этих ароматов – даже горького или кислого – делает жизнь более скудной. Жизнь, которая всегда сладка, – это не настоящая жизнь. Мы хотим попробовать блюда жизни всевозможных вкусов, несмотря на то что иногда их бывает трудно проглотить.

21

Просто оставь всё как есть

Когда мы действительно находимся в настоящем моменте, то испытываем то, что называется беспристрастием. Этот термин ассоциируется с чувством невозмутимости. Случилось то, что случилось, и мы сохраняем чувство спокойного самообладания. Это чувство отрешённости, спокойной непричастности, позволения всему, что приходит, приходить, а всему, что уходит, – уходить. Беспристрастие ассоциируется с уравновешенностью, и это, конечно, то, что ценит большинство людей, но не совсем так, как это ценится в буддизме.

На санскрите беспристрастие – это упекша – одна из брахмавихар, или Четырёх безмерных, наряду с любящей добротой, состраданием и сорадованием. Почему беспристрастие так важно? Потому, что это состояние приводит нас к осознанию нашего не делающего различий ума, в место непривязанности и недвойственности, где разрешаются различия между тем и этим, здесь и там, правильным и неправильным, внутри и снаружи, вами и мной. Всё равноценно.

На самом деле между мыслями нет никакой разницы. Есть только одна мысль. Мысль – это настоящий момент, без прошлого или будущего. В нём нет никакого конфликта, никакого противостояния, никакого противоречия, и мы ощущаем глубокое чувство покоя, безмятежности и умиротворения. Всё выглядит очень тихим и уравновешенным. Быть беспристрастным – это быть полностью расслабленным, целиком и полностью. Беспокоиться не о чем. Всё устроено легко и удобно. Каждое дерево в лесу растёт там, где растёт. Каждый лист на каждом дереве расположен там, где он должен быть расположен. Точно так же обстоит дело и со скалами, полями и реками. Всё именно такое, какое оно есть. Нет необходимости ничего прибавлять или вычитать. Просто сиди, просто стой, просто ходи, просто пей, просто ешь, просто спи. Ветер дует, гром гремит, дождь идёт. Просто оставь всё как есть.

В «Лотосовой сутре» есть строфа: «Все явления пребывают в своём положении». По-китайски это звучит как: Фа цзу фа вэй, ши цзянь сян чан чжу. Это означает, что всё хорошо устроено. Нужная вещь появляется в нужном месте в нужное время. Это немного даосизм – всё находится в гармонии, в природе, частью которой является и человеческий мир, царит равновесие. Позвольте всему в природе идти своим чередом. Всё встанет на свои места само по себе. Когда нет необходимости цепляться, отвергать или отталкивать, у нас возникает чувство освобождения. С наших плеч свалился огромный груз, о существовании которого мы даже не подозревали.

Мир совершенен таким, какой он есть. Вплоть до мельчайших, самых незначительных деталей. Муравей ползёт по полу. Паук замер на паутине. Птицы летят. Просто оставь всё таким, как есть. Расслабьтесь. Расслабьтесь целиком и полностью. Не нужно ничего делать. Что бы мы ни искали, к чему бы мы ни стремились – всё это не нужно! Беспристрастие означает, что мы находим нечто безмерное, чего на самом деле никогда не теряли.

22

Бонсай: поощрение роста

Когда я только поселился в Махабодхи, это было скромное жилище, двухэтажное бунгало, которое из частного жилья превратили в монастырь. Огромный даосский храм, который сейчас находится по соседству, изначально тоже был небольшой хижиной. На месте расположенного через дорогу от Махабодхи жилого комплекса, состоящего из пятнадцатиэтажных домов, в которых живут тысячи людей, был просто травянистый холм.

Сун Няню нравился свежий воздух и близость к природе этой сонной сельской части Сингапура. Он был очень далёк от утончённой социальной среды, в которой вырос.

Он был болезненным ребёнком. Я представлял, как он живёт в большом доме с собственными внутренними двориками и садами. Я думал, что, возможно, он был одинок. Он проводил свои дни, изучая каллиграфию, живопись и поэзию, а также читая китайскую классическую литературу. Не думаю, что он был близок со своими родителями. Не до конца понятно, почему он стал монахом, – возможно, потому, что был болен? Традиционное китайское понимание заключается в том, что если человек болен и не может многого делать, то, возможно, лучше уйти в монастырь, укрыться от мирских стрессов, нагрузок, стремлений и амбиций.

Как и тысячи других китайских монахов, он бежал с материка в 1949 году, когда власть в стране захватили маоисты. Он нашёл убежище в Храме Оленьего парка в Гонконге и думал о том, что делать дальше. Китайская диаспора обладает сильным влиянием по всей Азии, и куда бы китайцы ни отправлялись, они несли с собой свои собственные особые формы буддизма махаяны, даже в страны Юго-Восточной Азии с прочными традициями тхеравады. В течение десяти лет Сун Нянь странствовал по сети монастырей, храмов и буддийских институтов, в которых обучали Дхарме, расположенных не только в Гонконге и Тайване, но и в Малайзии. Он изучал буддизм в нагорье Камерон и провёл три года в уединении в пещере Сан Бао. У него были проблемы со здоровьем, он не любил холода, и это, возможно, было одной из причин, по которой он в 1960 году переехал в Сингапур. В 1963 году он занял пост настоятеля храма Махабодхи и провёл в нём последние тридцать четыре года своей жизни.

Сун Нянь преподавал каллиграфию и рисование, а также проводил религиозные ритуалы и давал наставления монашеской общине Сингапура. У него были очень высокие требования к ученикам, и в конце концов он отказался от религиозного обучения. Он осуждал нехватку культуры и искусства в Сингапуре своего времени. Его главным сожалением было плохое состояние здоровья, из-за чего он не мог быть слишком активным. Он часто говорил, что хотел бы проводить ретриты для распространения Буддадхармы.

Сун Нянь проводил бóльшую часть времени в созерцательных практиках образованного китайского джентльмена. Одной из них был бонсай. Многие десятки этих карликовых деревьев располагались на металлических полках по обе стороны от входа в Махабодхи. Это был миниатюрный лес Сун Няня. Бонсай требовал тщательного, постоянного ухода.

Он никогда не позволял мне делать ничего, что имело бы отношение к приданию формы кроне дерева. «Ты слишком неуклюж и глуп для бонсая», – говорил он мне. Всё, что касалось бонсая, должно было быть точным. Если лист желтел или падал, он ругал меня: «Порождающий Ад, только посмотри, что ты наделал!».

Порождающий Ад – такое прозвище он придумал для меня, и я часто задавался вопросом о его значении. Почему Порождающий Ад? Порождение Ада имело бы гораздо больше смысла. Несмотря на это, было понятно, что он оскорбляет меня, хотя даже в моём юном возрасте и при моём ограниченном понимании я знал, что его постоянный шквал насмешек и критики был частью моего обучения. Мы жили вместе, я служил ему, и именно так он меня обучал. Не было никаких бесед о Дхарме или задушевных разговоров с учителем. Его учения были столь же неизменными и бескомпромиссными, как и его достижения. Возможно, я романтизирую его поведение. Нельзя исключить того, что на самом деле он был просто сварливым стариком с плохим здоровьем, который был сыт по горло жизнью и разочарован тем, что его окружала серая посредственность. Я полагаю, что в этой точке зрения есть доля правды. Но, как и во всём в жизни, тут было и то и другое. Уроки Сун Няня были суровыми, но теперь я вижу, что они подготовили меня к тем вызовам, с которыми мне пришлось столкнуться. Порождающий Ад было весьма пророческим прозвищем. Он предвидел расцвет тьмы.

Бонсай необходимо поливать два или три раза в день. Должен сказать, что я был очень удивлён, когда Сун Нянь поручил мне это сделать. Выполнить это предстояло традиционным китайским способом, требовавшим при использовании высокой степени мастерства. Мне необходимо было открыть кран обычного садового шланга так, чтобы добиться нужного напора воды, а затем точно расположить пальцы над выпускным отверстием, чтобы создать идеальное распыление.

Когда я заканчивал работу, Сунь Нянь осматривал растения и каменную террасу под ними. По их виду он мог определить, сколько воды я использовал и смог ли добиться необходимой плотности и продолжительности опрыскивания. Никаких устных инструкций не было. Я должен был наблюдать за ним и внимательно следить за тем, что он делает. Он не хвалил меня, а только указывал на ошибки. Я узнал, что от слишком большого количества воды вымывается почва, а недостаток воды не позволяет дереву впитать необходимое количество влаги.

Иногда мы пересаживали растения. Это была деликатная операция, требовавшая большой осторожности, чтобы не повредить корни. Я стоял рядом с Сунь Нянем, подавая ему его инструменты, которые были похожи на обычные садовые, только намного меньше. Он использовал специальные тросики, чтобы согнуть ветви своих деревьев, придавая каждому из них форму чего-то, растущего в его сознании. В эти моменты он был очень спокоен и полностью поглощён. Его движения были изящными и утончёнными. Нашей работой руководило чувство покоя и мягкой сосредоточенности. Бонсаи были живыми скульптурами, созданными его руками.

Территория за пределами монастыря, где Сунь Нянь выращивал свои бонсаи, была очень аккуратной и опрятной. На земле не было ни соринки. Никакой неряшливости. Бонсай был для него практикой осознанности. Он лелеял бонсай так же, как он культивировал Дхарму.

Тросики зелёного цвета, которые мы использовали для формирования кроны бонсая, должны были быть закреплены с особой осторожностью, чтобы не поранить или не поцарапать хрупкую кору. К продолжительности прикрепления тросиков тоже были особые требования. Если оставить их слишком надолго, то вокруг тросиков нарастёт кора и их невозможно будет удалить, не повредив дерево. Если же убрать их слишком рано, то ветка не согнётся так, как это задумал Сун Нянь.

Так ещё молодым монахом я ощутил мастерство бонсай. Эти растения были такими утончёнными. Так детально проработаны. Сун Нянь выращивал их так, что я чувствовал их древность. Узловатые корни пробивали землю, указывая на глубину и ширину основания дерева. Вы могли ощутить прочность бонсая, его основательность. Они напоминали древних гигантов, уменьшенных в размерах.

Пока мы ходили между миниатюрных деревьев, Сун Нянь иногда рассказывал о горном хребте Хуаншань, расположенном в южной провинции Аньхой. Хуаншань был любимым пейзажем в традиционной китайской живописи: высокие скалы, глубокие ущелья и окутанные облаками откосы. На картинах иногда присутствовали маленькие хижины или фигурки людей. Человеческое присутствие, как правило, было крайне незначительным, полностью затмеваемым величием природы. Традиционно картины были ориентированы по вертикали. Горы поднимались в облака, пронзая тянь – небеса, мир божеств.

В моём впечатлительном уме слова Сун Няня порождали картины другого измерения, где бессмертные существа, подобно феям, порхали в облаках. Он рассказывал о том, как прекрасен этот пейзаж и как бонсай напоминает ему эти леса. Он медленно, почти величественно, шёл по земле, которую я предварительно выметал дочиста, между полками, на которых были расставлены деревья, вдыхая аромат каждого из них. Он бродил по своим древним рощам, общаясь с бессмертными.

Сун Нянь не раз говорил мне: «Растения гораздо лучше людей. Если ты будешь заботиться о растении, то оно будет расти и процветать. Его листья будут блестеть. Люди совсем не такие. Позаботься о них – и что ты увидишь в ответ? Ничего». А потом он переводил на меня глаза – длинные щетинки его ресниц загибались вниз – и фиксировал на мне свой ястребиный взгляд. «Ты хуже, чем бонсай», – говорил он. Я был совершенно сбит с толку. Да что же, в самом деле, он имел в виду?!

Иногда он заставлял меня обрывать все листья с водяного жасминового бонсая. Он называл это «бритьём головы» деревьям. Я всегда чувствовал, что это было фактически насилием – деревья выглядели обнажёнными, хрупкими, находящимися при смерти. И всё же через некоторое время после того, как мы срывали листья, крошечные деревца расцветали и покрывались множеством нежных белых цветов. Эти похожие на звёзды цветы испускали сладко-пряный аромат жасмина, и воздух вокруг благоухал. Сун Нянь был доволен. Я знал, что он учит меня. Это обнажение, безжалостное срывание листьев, заставляло бонсай расцветать. Когда мы потрясены и полностью разбиты, это может стимулировать новый рост. Благоухающее и прекрасное цветение.

23

«Как раз» – это именно «как раз»

Когда мы по-настоящему расслабляемся, то готовимся или тренируемся резонировать с состоянием, которое мы называем «как раз». А что такое «как раз»? «Как раз» – это просто «как раз». Именно «как раз». Не слишком много. Не слишком мало.

Строфы китайских буддийских сутр обычно начинаются со слов жу ши, или «так». Жу имеет много значений. Он может означать «если» или «или». Но также это иероглиф инь, обозначающий женщину, женское начало, женские способы чувствовать и творить. Второй иероглиф, ши, означает «есть», или «настоящий». Он состоит из двух частей: сверху символ солнца, а снизу – символ идущего человека. Когда вы идёте под солнцем, то всё ясно.

За жу ши следует во вэнь. Это вступление повторяется в сутрах вновь и вновь. Жу ши во вэнь. Во – это «я». Вэнь образуется иероглифом уха в дверном проёме.

Мы можем перевести эту фразу как «так я слышал», или как «так, как есть». Другими словами, это то, что было услышано от самого Будды. Отношения между читающим или декламирующим человеком и автором – это отношения согласия и повторения.

В жу ши во вэнь нет личного отношения. Неверно переводить это как «я слушал», потому что «слушание» подразумевает нечто большее, чем просто слышать. Это подразумевает некое суждение об услышанном или личное понимание. Вовлекается наше эго, то самое чувство «я».

Состояние «как раз». Так, как есть. Так я слышал. Эти выражения указывают на принятие того, что есть. Так было всегда. Всё всегда было так, как есть. Это – как раз. Ни больше, ни меньше. Почему мы не понимали этого раньше?

Наша истинная природа никогда не бывает правильной или неправильной. Речь идёт о том, чтобы быть в мире с тем, что есть. Это означает любить всё это. Когда мы хотим, чтобы всё было лучше, чем есть на самом деле, мы не присутствуем в настоящем моменте. Как говорит Аджан Брахм, мы просим у жизни что-то такое, чего она не может нам дать. То, что находится прямо здесь и сейчас, уже и есть самое лучшее. Вот почему чань можно рассматривать как абсолютный реализм. Разочарование никогда не должно быть нашей реакцией на события жизни. Что нам нужно сделать – так это извлекать из каждого момента максимальную пользу и постараться прожить свою жизнь как можно более полноценно. Вот чему на самом деле учит нас чань.

«Как раз» – это именно «как раз». Таковость такова – не больше и не меньше. Так! Эти слова указывают на смысл, лежащий за пределами смыслов. Они почти невербальны. Они как крик или вопль, вспышка чистого бытия. Это не речевой оборот или предсказание. Они указывают на отсутствие мышления. Они категорически такие, какие они есть. Так, как есть.

24

Порождающий Ад: заглянуть под поверхность вещей

Через шесть месяцев после того, как я приехал в Махабодхи и Сун Нянь обрил мне голову, он тяжело заболел.

Болезнь началась с лёгкого недомогания после завтрака. Сун Нянь решил, что это несварение желудка, и отругал монахинь, которые ему готовили: «Посмотрите, что вы сделали с моим желудком! Какой отравой вы меня накормили?».

Боль быстро усиливалась. К полудню она стала острой. Приехавший врач осмотрел Сун Няня, диагностировал аппендицит и сказал, что нам нужно срочно отвезти его в больницу. Сун Нянь хоть и едва мог говорить сквозь стиснутые зубы, ясно дал понять, что не хочет, чтобы его госпитализировали.

«Если аппендикс лопнет, то он может умереть», – сказал врач.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я схватил Сун Няня и закинул его к себе на спину. Он проклинал меня: «Порождающий Ад, ты хочешь моей смерти, – шипел он. – Ты пытаешься убить меня».

Я бежал через главный выход Махабодхи, неся Сун Няня на спине к машине доктора так быстро, как только мог. Пока я заталкивал его на сиденье, он проклинал меня и называл убийцей. Пока мы ехали в отделение неотложной помощи, ему было слишком больно, чтобы делать что-то, кроме как задыхаться, шипеть и кричать. В больнице Сун Няня немедленно отвезли в операционную. Там ему сделали разрез, чтобы удалить аппендикс, но, как оказалось, аппендикс был в полном порядке. Врач поставил неправильный диагноз! Оказалось, что проблема была в камнях в желчном пузыре. Хирурги сделали новый разрез и удалили восемнадцать камней.

Сун Нянь, мягко говоря, был недоволен, что его подвергли двум болезненным операциям, а не одной. В первые дни своего выздоровления он был в ярости и отказывался со мной разговаривать. Когда же он наконец заговорил, то первым делом снова обвинил меня в том, что я пытался его убить.

«Порождающий Ад, ты хочешь, чтобы я умер, потому что я был слишком суров с тобой, – сказал он. – Ты обижен тем, как я тебя обучаю. Ты ненавидишь меня и хочешь отомстить и покончить со мной. Твой план – убить старого монаха и самому стать настоятелем».

Эти обвинения были совершенно неожиданными и ошеломили меня. «Шифу, отвезти вас в больницу было не моей идеей. Это предложил врач. Он сказал, что вас нужно доставить туда. Это была чрезвычайная ситуация. Мы хотели спасти вас, чтобы вы жили как можно дольше».

В этот момент он почему-то усмехнулся. «Какой смысл в длинной жизни? Разве ты не видишь, что я уже достаточно прожил? Неужели ты думаешь, что я цепляюсь за жизнь? Так ты думаешь? Я сделал достаточно. Пришло время молодому поколению взять ответственность на себя. Теперь ваша очередь!»

Этот трудный разговор повторялся несколько раз. Что бы я ни говорил, он возражал мне. Все мои слова по его прихоти выворачивались наизнанку и меняли смысл.

Я был в больнице рядом с Сун Нянем днём и ночью, даже спал в кресле в его палате. Иногда он просыпался и звал меня, чтобы я принёс ему чётки или стакан воды. С врачами и медсёстрами он был неизменно вежлив и выполнял все их указания. Настоящая милая кошечка. Но как только они выходили из палаты, он приходил в ярость. «Ты пытаешься убить меня, – настаивал он. – Хочешь, чтобы старик побыстрее умер. Ждёшь не дождёшься этого. Ты хочешь убить меня, чтобы стать настоятелем!»

Я пытался не возражать. Думал, что если дам его гневу выйти наружу, то он со временем затухнет сам по себе. Как бы не так!

«Порождающий Ад! Ты что, оглох? Я что, разговариваю с куском дерева? Или с камнем? Ты не спишь? Или спишь?»

Даже тогда, когда его тело было слабо, он был весьма остёр на язык.

После многих дней ожидания его выздоровления и ночей, проведённых в больничном кресле, я постоянно пребывал в полусонном состоянии. Я едва держался на ногах. Был как зомби. Поэтому его слова я просто пропускал мимо ушей.

Я подумал, что, возможно, лучшей тактикой будет не спорить с его абсурдными обвинениями в том, что я пытался его убить, а просто согласиться с его словами.

«Да, Шифу», – сказал я ему, отвешивая поклоны.

«Да, Шифу, – передразнивал он меня жеманным и насмешливым голосом. – Да, Шифу. Порождающий Ад, кроме этого, ты ничего не знаешь!»

До операции Сун Нянь был силён и энергичен, после неё он стал угасать. Он сильно похудел и становился всё более замкнутым и вялым. Он был прикован к инвалидному креслу, но отказывался носить подгузники. Это приводило к тому, что часто мы не успевали довезти его до туалета, и он ходил под себя.

Моя работа заключалась в том, чтобы отмывать его после подобных инцидентов. Я помогал ему подняться с каталки, поддерживал в душе и осторожно и тщательно смывал экскременты с его тела. При этом бóльшую часть времени он ругал меня, что вода или слишком горячая, или слишком холодная. «Ты пытаешься сварить меня заживо? – шипел он. – Ты хочешь, чтобы я замёрз до смерти?»

Постепенно я пришёл к пониманию, что это не было обычным духом противоречия, с которым мы часто сталкиваемся у детей. Правильная температура воды всё-таки существовала. Я мог определить её по погоде, времени суток и тому, насколько активен был Сун Нянь. Он учил меня заглядывать под поверхность вещей. Быть гибким, постоянно приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам и не замыкаться на каком-то одном фиксированном подходе или методе. Это было очень по-чаньски. Доверять другому виду познания и действия – методу без метода.

После купания я тщательно вытирал его полотенцем. Если я тёр его слишком сильно, то он кричал на меня: «Бапи!», что можно перевести как «Ты сдираешь с меня кожу заживо!». Если он считал, что я тру недостаточно сильно, то обвинял меня в том, что я намеренно оставляю его мокрым, чтобы он простудился. «Я знаю твои уловки! Ты хочешь, чтобы я подхватил воспаление лёгких и умер медленной и ужасной смертью!» – говорил он.

Иногда, когда я ожидал очередной словесной порки, после того как вытирал его, он удовлетворённо вздыхал и благодарил меня за то, что я отмыл и искупал его, называя меня бодхисаттвой! Невозможно было понять, чего от него ожидать.

Он не разрешал мне спать в его комнате по ночам. «Ты планируешь убить меня и украсть мои вещи», – утверждал он. Сун Нянь не доверял банкам и поэтому все деньги, полученные в виде подношений, хранил в своих шкафах и старинных сундуках под кроватью.

Я спал у его двери на циновке. Когда он нуждался во мне, то нажимал на кнопку, и звенел звонок. Я заставлял себя просыпаться и спотыкаясь брёл в его комнату, истощённый после долгой дневной работы – уборки, подметания, мытья и стирки.

В основном он звал меня ночью, когда ему надо было помочиться или опорожнить кишечник. Часто бывало так, что к тому времени, когда я приходил по его вызову, он уже мочился в постель или ходил под себя. Тогда он непрерывно ругал меня, обвиняя в том, что я специально долго шёл, чтобы он весь обделался. И, несмотря на то что я был очень измучен, мне приходилось отмывать постель, полностью менять постельное бельё, раздевать Сун Няня, помогать ему принимать ванну и переодевать в свежую одежду. Запах испражнений часто был настолько отвратительным, что меня тошнило. Этот процесс был ужасно изнурительным и очень личным.

Во всём этом была одна странность. Когда я отмывал его фекалии и мочу и менял испачканные простыни, Сун Нянь был счастлив. Более того, он был просто в восторге! Он не был унижен. Ни в малейшей степени! Это я ощущал конвульсивное отвращение от удушающей близости. Тогда я не мог этого понять – казалось, что он был вообще вне таких соображений. Или, возможно, наша ситуация не подразумевала их; я был его учеником. Заботиться о нём было моим долгом. Повсюду следовать за ним. Служить. Это я был тем, кто поставил себя в неловкое положение. Я подвёл его. Я не пришёл вовремя. Из-за того, что он обмочился, стыдно должно было быть мне. И он знал это.

«Ты думаешь, что я пытаюсь унизить тебя, заставляя убирать моё дерьмо», – сказал он как-то с непонятной ухмылкой.

«Нет, Шифу. Дело совсем не в этом. Мне так жаль, что я поздно пришёл». Я смотрел в пол и непрерывно кланялся. Мне было двадцать два года. Какие выводы я должен был сделать из всего этого? Я никогда не предполагал, что моё монашеское обучение будет таким.

Я был совершенно обессилен, измотан его нравоучениями и руганью. Буквально сожжён дотла. Иногда мне хотелось сдаться. Тогда я глубоко вздыхал и приказывал себе расслабиться. Вернуться в настоящий момент. Делать свою работу. Помогать. Откликаться на любые обстоятельства, в которых я оказался.

Позже, когда моя фотография была во всех газетах, а судебное дело затягивалось, я понял, что старый монах всё ещё учит меня. Он готовил меня к тому, что мне предстояло пережить. Неважно, кто ты. Неважно, что тебя унижают. Урок состоит в том, чтобы пребывать в настоящем моменте. Сохранять невозмутимость. Сохранять мои обеты бодхисаттвы и сострадание. Сун Нянь прививал мне способность примиряться со всем, что бросала жизнь, хотя в то время я этого и не понимал.

25

Пробуждая мир

Однажды вечером, после нашего семинара с Аджаном Брахмом, я возвращался к себе довольно поздно. К тому времени, когда я добрался до Леса Чань, уже почти наступила полночь. Я сидел рядом с водителем на переднем сиденье мчавшейся сквозь ночь машины. Мы всё ехали и ехали мимо огромных ярко освещённых зданий Джакарты. А потом наконец мы выехали за город, и я увидел луну и звёзды, а также мягкий свет, исходивший от маленьких домиков и хижин.

Почему-то я был очень тронут этим видом. Я подумал о своём шифу, мастере Шэн Яне и об одном из последних случаев, когда я ездил с ним на машине незадолго до его кончины. Он преподавал в ретритном центре «Барабан Дхармы» в Пайн-Буш, что в двух часах езды от главного медитационного центра чань в Квинсе, где мы тогда жили.

Мы выехали очень рано в то утро. Шэн Янь сидел впереди, рядом с водителем. Я был его сопровождающим и сидел сзади. В то время он был уже очень болен.

Шэн Янь весь день преподавал и проводил индивидуальные беседы с учениками. Тем вечером нам нужно было вернуться в Квинс. Когда мы отправились в путь после ужина, на улице уже смеркалось. Из-за пробок на дорогах мы вернулись в город довольно поздно. Вокруг горел яркий свет. Перед собой я видел тёмные очертания головы и шеи Шифу. Водитель смотрел вперёд на дорогу, и в машине царила полная тишина. Мне трудно описать те чувства, которые я испытывал, сидя в тот вечер позади Шифу. Все молчали. Мир мелькал мимо. Всё двигалось, но внутри машины было так тихо. На улице было холодно, а в машине тепло. Водитель вёл машину очень аккуратно, плавно входя в повороты и избегая резких торможений, чтобы не потревожить Шэн Яня. Когда я ёрзал на своём сиденье, то старался делать это медленно и осторожно, чтобы не нарушить ощущение кокона, царившее в салоне машины. Я даже дышать старался как можно медленнее и тише.

Когда я смотрел на силуэт Шэн Яня, во мне зазвучали слова четырёх великих обетов. Мы произносим эти обеты перед каждым приёмом пищи, перед утренней и вечерней службой, после пробуждения и перед тем как лечь спать:

Живых существ бесчисленное множество, я клянусь освободить их всех.

Омрачения бесконечны, я клянусь устранить их все.

Пути к Дхарме неисчерпаемы, я клянусь овладеть всеми.

Состояние Будды – высшее из состояний, я клянусь его достичь.

Я повторял эти обеты по семь раз в день в течение многих лет, но никогда они не находили во мне такого отклика, как в ту ночь на обратном пути в Квинс. Я ощутил всё бремя глубокой решимости и силу Шэн Яня, несокрушимую мощь его приверженности пути. Он был очень решительно настроен на то, чтобы помогать. На то, чтобы пробудить весь мир. Он был в постоянном движении – смотритель Дхармы, непрерывно путешествующий, чтобы распространять Учение. Обеты, которым он отдал всю жизнь, были парадоксами, неразрешимыми противоречиями. И всё же у него была непоколебимая уверенность в том, что невозможное, о котором они нас просили, было возможно. Как такое могло быть? Мы ехали по огромному сверкающему городу. Бесчисленное множество. Бесконечный. Неисчерпаемый. Невозможно! И всё же он был непоколебим. Абсолютная приверженность и вера в путь.

В эти последние годы его жизни я часто думал о том, действительно ли люди понимают то, чему Шэн Янь пытается их научить, – этот вопрос рефреном звучал в моей голове каждый раз, когда я наблюдал за тем, как он изо дня в день работает, изнуряя себя. Стоило ли оно того? Полагаю, я хотел, чтобы он притормозил и побольше заботился о себе. Но остановить его было невозможно.

«Это гонка со временем, и я почти на финише, в самом конце своей жизни. Сейчас нет времени останавливаться. Я завершу в этой жизни всё, что смогу. Ну, а то, что не успею, – сделаю в следующей», – сказал он мне. Тем не менее у меня были сомнения. Я озвучил их после одной особенно изнурительной поездки: «Мы летим туда, летим сюда. Стоит ли оно того? Неужели люди действительно понимают?».

«Это не наша проблема. Наша работа – учить Дхарме», – ответил он.

Мне тогда не хватало жизненного опыта, чтобы понять, что значит отдавать и отдавать без перерыва. Отдавать так, как это делал он, – безоговорочно и ничего не ожидая взамен.

Наши обеты непостижимы, недостижимы, находятся за пределами понимания. И всё же теперь я, как и Шэн Янь, знаю, что это возможно. Он отдал им всю свою жизнь. Он ничего не скрывал, абсолютно ничего. Он отдавал безо всяких оговорок. С полной самоотдачей. Бесконечно, неисчислимо, неисчерпаемо – своими телом, речью и умом. И с добротой, безграничной добротой его сердца.

Об авторах

Аджан Брахм (Аджан Брахмавамсо Махатхера), монах буддийской школы тхеравада, урождённый Питер Беттс, родился в Лондоне в 1951 году. После окончания школы он получил учёную степень по теоретической физике в Кембриджском университете. Разочаровавшись в академическом мире, он стал монахом в джунглях Таиланда под руководством Аджана Чаа. Находясь в монашестве без малого пятьдесят лет, Аджан Брахм является почитаемым духовным учителем и настоятелем монастыря Бодхиньяна в западноавстралийском Серпентайне – одного из крупнейших монастырей в Южном полушарии. Также он является духовным лидером Буддийского общества Западной Австралии и духовным советником и вдохновителем буддийских центров по всей Азии и Австралии. Неповторимое сочетание остроумия и мудрости делает книги Аджана Брахма бестселлерами на многих языках мира, а его учения, где бы они ни проводились, собирают многотысячную аудиторию. Он является автором множества книг, перечень которых приводится ниже.

Мастер Го Цзюнь родился в Сингапуре в 1974 году и принял монашеские обеты от дост. Сун Няня в сингапурском храме Махабодхи. Он является одним из самых молодых преемников линии Дхармы известного мастера чань Шэн Яня. Го Цзюнь интенсивно практикует медитацию с 1997 года. Он изучал тибетский буддизм, буддизм тхеравады, а также разнообразные аспекты традиции махаяны. Мастер Го Цзюнь также является духовным и руководящим наставником Общины чань в Канаде и Индонезии. С 2005 по 2008 год он был настоятелем ретритного центра «Барабан Дхармы» в Пайн-Буш, штат Нью-Йорк. Автор книг «Сущность буддизма чань», которая была переведена на несколько языков, и «Сердце чань, ум чань». В настоящее время является настоятелем монастыря Махабодхи в Сингапуре.

Литература для дополнительного чтения

На русском языке

• Аджан Брахм. Разреши себе сердиться. 108 коротких историй о том, как сделать лимонад из лимонов жизни / пер. с англ. А. Мелихова. М.: Эксмо, 2021. (Ajahn Brahm. Don’t Worry, Be Grumpy: Inspiring Stories for Making the Most of Each Moment.)

• Аджан Брахм. Доброосознанность / пер. с англ. Е. Дулькина. М.: Ганга, 2021. (Ajahn Brahm. Kindfulnes.)

• Аджан Брахм. Осознанность, блаженство и за их пределами / пер. с англ.: SV. СПб.: Лёлина Е. М., 2014. (Ajahn Brahm. Mindfulness, Bliss, and Beyond: A Meditator’s Handbook.)

• Аджан Брахм. Искусство исчезать. Путь Будды к вечной радости / пер. с англ. А. Шевелёва и Е. Лебедевой. М.: Ганга, 2021. (Ajahn Brahm. The Art of Disappearing: The Buddha’s Path to Lasting Joy.)

• Аджан Брахм. Открывая врата сердца / пер. с англ. Г. Мазохи. М.: Открытый мир, 2009. (Ajahn Brahm. Opening the Door of Your Heart.)

На английском языке

• Master Guojun with Kenneth Wapner. Chan Heart, Chan Mind: A Meditation on Serenity and Growth.

• Master Guojun with Kenneth Wapner. Essential Chan Buddhism: The Character and Spirit of Chinese Zen.

• Ajahn Brahm. Who Ordered This Truckload of Dung? Inspiring Stories for Welcoming Life’s Difficulties.

• Ajahn Brahm. Bear Awareness Questions and Answers on Taming Your Wild Mind.

• Tim Testu. Touching Ground: Devotion and Demons along the Path to Enlightenment.

Примечания

1

В буддизме школы тхеравада изначально созданный Буддой женской монашеский орден, бхиккхуни Сангха, прекратил своё существование около тысячи лет назад. Из-за крайне консервативного отношения большинства монахов к текстам и невозможности полностью выполнить приведённые в них указания Будды по посвящению в бхиккхуни он до сих пор так и не был возрождён. Вместо этого в странах, где исповедуется буддизм тхеравады, были созданы квазимонашеские организации для женщин, желающих вести монашескую жизнь (например, мэ чи в Таиланде, тилашин в Мьянме и т. д.). Однако в последние годы, особенно в среде западных тхеравадинских учителей и монахов, ведётся всё более активная дискуссия о необходимости возрождения полноценной женской Сангхи и даже предпринимаются практические шаги, направленные на её возрождение, что, к сожалению, вызывает конфликт с более консервативно настроенной частью монашества. – Прим. пер.

2

«Уловка-22» – роман американского писателя Д. Хеллера. Его название стало синонимом логического парадокса между взаимоисключающими правилами. – Прим. пер.

3

Церемония Паварана проводится по окончании сезона дождей и заключается в том, что каждый монах общины в порядке старшинства приглашает других монахов указать ему на его проступки.

4

Библейский пояс – регион в Соединённых Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. – Прим. ред.

5

Бхагаван Шри Раджниш (Ошо) – индийский религиозный лидер и мистик. – Прим. пер.

6

Serpent («серпент») – по-английски «змея». – Прим. пер.

7

В оригинальном тексте автор употребляет санскритский (и палийский) термин raga, значение которого включает все формы жадности, чувственности, страсти, желания и другие виды привязанности к объекту. – Прим. пер.

Content

Аджан Брахм, мастер Го Цзюнь
Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

От редактора

Часть I Беспокойство не исцеляет

1 Двигайтесь навстречу жизни – как бы трудно это ни было

2 Заботиться, а не лечить

3 Ветер желания

4 Главное – это доброжелательность

5 Тут ничего нет

6 Дикая лягушка: живи просто и будь благодарен

7. Даяние

8. Хахаяна: стремительный пинок счастья и мудрости

9. Никаких «если бы»: сделай это наилучшим образом

Часть II Летящая белизна

10 Агаровая древесина: яд, превращённый в красоту

11 Летящая белизна: уникальная и неповторимая

12 Хехеяна: выход за рамки ожиданий

13 Ничего особенного

14 Пусть приходят, пусть уходят

15 Возделывание поля ума

16 Переправляясь через реку, пропахнешь рыбой

17 Примите неопределённость

18 Небесная поэма III

19 Семь чудес чань: прямо здесь и сейчас

20 Трапеза состоит из многих блюд

21 Просто оставь всё как есть

22 Бонсай: поощрение роста

23 «Как раз» – это именно «как раз»

24 Порождающий Ад: заглянуть под поверхность вещей

25 Пробуждая мир

Об авторах

Литература для дополнительного чтения

Примечания