Александр Казакевич

Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу

Когда я перестаю молиться, совпадения прекращаются.

Епископ Василий Родзянко

Мокрая курица

Меня уволили.

И все самые важные и счастливые события в моей жизни начались с этого.

Хотя в тот момент мне казалось, что это конец жизни.

Найти работу в кризис – невозможно. А у меня была хорошая работа.

Уволили по глупости, из-за спора с начальником. Я пытался ему объяснить, что с клиентами, партнерами, с любыми людьми надо поступать так, чтобы и в следующий раз им было не стыдно позвонить, посмотреть в глаза, просто поздороваться. Взволнованно, возможно, даже слишком эмоционально я доказывал:

– Как вы не понимаете? Сейчас мы их обманем, сыграем в нашу пользу, а вот уже завтра я не смогу им позвонить! Ведь отношения с клиентами должны быть не на один день!

Но начальник надувал щеки и брезгливо отвечал:

– Отношения с клиентами зависят не от тебя, а от меня. Я принимаю решение, какими эти отношения должны быть.

– В том-то и дело, что отношения выстраиваете вы, а отдуваемся мы! Сейчас же не девяностые! Нельзя быть равнодушным к тому, что ты делаешь. Нельзя взять и «кинуть» человека ради чего-то сиюминутного.

– А ты, значит, не равнодушный? Да?

– Не равнодушный! Да! И не бездарный!

Не знаю, почему я сказал ему это слово – «бездарный». Но, наверное, оно было самым точным. И мой босс это принял на свой счет. И именно из-за этого слова он решил меня, так сказать, ликвидировать.

– Я вот думаю, что ты слишком для нас талантливый. Что с такими талантами тебе в другом месте работу подыскать.

– Вы серьезно говорите об увольнении? – растерялся я. – Только потому что я хотел сохранить наших клиентов?

В ответ он молча нажал кнопку связи с секретаршей:

– Дорогуша! С сегодняшнего дня… как там его… как там тебя…

– Саша Рябов.

– Именно… Рябов Александр в отпуске, надо посмотреть, сколько у него осталось дней. А потом увольняем. Подготовьте все документы. – И повернул свою щекастую голову в мою сторону: – Это быстрая процедура. Уволим прямо сегодня. Никуда не уходи.

Как обещали – так и поступили. Через полтора часа я уже был на улице. И всем, что со мной происходило, этот день доказывал, что он плохой. Возможно, самый плохой день в жизни: автомобиль, проезжая, сильно обрызгал водой из лужи. Здоровые мужики шли навстречу и мощно задели плечом. Я прямо вжался в стену дома, а они даже не оглянулись. Из ведра проходящего мимо маляра на мои блестящие дорогущие офисные ботинки вылилась то ли краска, то ли побелка. Я шел просто так. Вернее, я шел, как меня несли ноги. И от каждого шага мне становилось хуже и хуже. И вдруг я подумал, что тех самых клиентов, которых мое руководство собирается «кинуть», я должен предупредить. Я же сам их уговаривал на эту сделку, а теперь их обманут и в этом обмане будет моя вина тоже. Я достал из кармана телефон:

– Здравствуйте еще раз. Это Александр Рябов. Мы сегодня договаривались о сотрудничестве. Я хочу вам сказать, что в силу обстоятельств все отменяется. Мы просто поняли, что не сможем вам гарантировать тот результат, о котором говорили… Я понял. Простите.

На том конце провода человек сухо ответил. Было понятно, что он находится в недоумении. Я прошел несколько шагов и решил позвонить ему еще раз, выразиться немного яснее. Но телефона в кармане не было. Его украли. В течение этих нескольких шагов. Так обидно! Я посмотрел по сторонам: кто это сделал, непонятно. Все прохожие шли спокойно. Никто не убегал, не оглядывался, не пытался спрятаться за другими пешеходами.

А может быть, так и надо, когда начинаешь новую жизнь? Чтобы с нуля? Без работы, без телефона, без всяких завязок со старой жизнью.

И так некстати пошел дождь. А впрочем, как могло быть иначе в мой самый худший день?

Пока дождь не разошелся, я уже буквально от порога своего дома повернул в продуктовый магазин. Хотя не понимал, что мне там нужно. Голова не работала. Просто не хотелось оставаться дома одному и гонять в мыслях все мои неприятности.

В магазине ко мне подошел здоровый похмельный мужик. Заглянул в мою почти пустую корзину:

– Что? Дорого все?

Я пожал плечами. Бреду дальше. Он опять появляется передо мной:

– Слышь! Выручи! Я так есть хочу, а денег вообще нет! Купи мне курицу! Курица ведь недорого стоит!

Я посмотрел на ценники. Жуть, не хотелось ничего покупать. Но тут закричала моя душа: «Вдруг человек голодает и просит тебя от отчаянья? Ты ему не поможешь и всю жизнь будешь об этом вспоминать!»

Я ему говорю:

– Подожди меня у выхода из магазина. Не ходи за мной.

Он ушел.

Я купил курицу, вынес.

– Спасибо!

– Пожалуйста.

Я еще не отошел от него на два шага, как он принялся предлагать эту курицу редким пешеходам:

– Слышь, мужик! Возьми курицу за полтинник!

– Эй, мать! Купи у меня курицу – за пятьдесят рублей отдам.

Я повернулся, хотел что-то сделать…

А что я буду делать? Вырву курицу? Дам по морде? Начну кричать?

В лицо бил дождь. Меня только что развели. Было обидно и противно. Мужик на мою фигуру не реагировал. Я для него не существовал. У него была своя задача.

Я вернулся домой. Посидел немного на кровати. Включил чайник. Пока заваривался чай, решил позвонить своей Кате. Мы в прошлый раз расстались как-то не то чтобы нехорошо, а слишком спокойно, почти равнодушно. Но все равно был шанс, что она сможет выслушать, поддержать. Может, приедет. Не тут-то было.

– Это я. Я с домашнего звоню. Потому что мобильный украли. Как ты? На меня так сегодня навалилось все. Может, увидимся? Расскажу. А то одному трудно. Не можешь или не хочешь? Стоит все закончить? Как же так, когда столько неприятностей? Именно в этот момент ты говоришь мне, что уходишь? Как же так?

Самый худший день.

Неподалеку от моего дома, минутах в пятнадцати ходьбы, стояла часовня. Я туда, признаться, никогда не заходил. Много лет я хожу в другой храм. А тут решил почему-то, что надо сюда. Я вошел туда тихо. Правда, плохо придержал массивные деревянные двери, и они закрылись с тяжелым грохотом. В часовне было несколько человек – все оглянулись на меня. Я растерянно прошел вперед. Там стоял батюшка в золотом облачении. Он взглянул на меня и все понял:

– Что? Замордовали тебя?

– Не то слово.

– Ищешь выход?

– Если он есть.

– Выход всегда есть. И для них, – кивает в сторону нескольких прихожан, – и для меня, и для тебя. Сегодня праздник особый. Никола Летний! День памяти святителя Николая. Он же Николай Угодник. Вот икона его. Ты подойди и попроси помощи.

– И все разрешится?

– Ну потрудиться еще бы не мешало.

– Как потрудиться? На что благословите?

– Возьми и сходи в крестный ход, например. Хоть на пару деньков. Их сейчас много. Вот какое объявление первое увидишь – туда и езжай. И отпустит тебя. «Отче наш»-то знаешь?

– Знаю.

– Без нее нельзя. А сейчас к иконе иди. Поговори со святителем Николаем о своем, о наболевшем. Поплачь, если хочешь. Здесь можно.

Мне не плакалось. И не говорилось. Я просто стоял и смотрел. Знаю же, что святитель Николай все сам видит и всем помогает. Было интересно, что изображение на образе похоже на священника, с которым я только что говорил. Как будто с него писали. Потом я все-таки решился вымолвить два слова:

– Помоги мне!

И поцеловал руку на иконе. И, пятясь, отошел. Посмотрел по сторонам – батюшки нигде не было видно. Под дождем поплелся домой. Жалко, что зонтик забыл взять. Ну я, если честно, и не думал ни про какие зонтики, когда выходил. Не до того было.

От моего подъезда отъезжала неотложка. Консьержка и еще несколько соседок что-то оживленно обсуждали. Я спросил, что случилось?

И Евгения Михайловна с восьмого этажа рассказывает, что пошла в тот самый магазин, где до этого был я. На улице к ней пристал насквозь промокший, трясущийся от холода алкаш, стал предлагать курицу «хотя бы за тридцать рублей». Она пыталась от него отделаться, тогда он вложил ей в руки эту курицу со словами:

– Бери, мать! Бери бесплатно.

И ушел.

Вот с этим приобретением она вернулась домой. А дома дочка Жанна ей выговаривает:

– Вот кто теперь эту курицу будет есть? Где ее твой алкаш взял? Может, она испортилась?

Дочь решила курицу выкинуть, а Евгения Михайловна не разрешает:

– Выкидывать продукты – грех! Даже алкаш не выкинул. Надо кому-нибудь другому отдать, если сами есть не будем.

Вот они стали думать, кому в доме нужна курица с сомнительной биографией. Поняли, что никому. Вроде бы все соседи – вполне благополучные люди. Принести вдруг кому-либо из соседей курицу, даже в вакуумной упаковке, – это странно.

Но на втором этаже живет Галина. Несмотря на возраст, она всегда ярко одевается и похожа на Жанну Агузарову в глубокой старости. А денег у нее нет ни копейки. И кто чем может ей помогают.

Понесли курицу Галине. Дверь у нее никогда не заперта. Постучались – молчит. Толкнули дверь – отворилась. Позвали. Галина не отвечает. Прошли в квартиру – нашли ее на полу. Вызвали «скорую». Перед уходом, унося на носилках Галину, врачи говорят:

– Если бы мы приехали хоть на несколько минут позже, то не было бы этой женщины в живых. Мы успели в последний момент.

Евгения Михайловна подчеркнула:

– Вот с виду простая птица! А спасла жизнь человеку!

И показала курицу, которую до этого я купил алкашу.

– Вам не надо? – спросила она меня с предельной искренностью.

Я безмолвно смотрел на всех моих соседок.

– Мама! Ну что ты позоришь нас! Перед человеком неудобно! – заверещала ее дочь Жанна.

Я прошел мимо них к себе домой. Включил компьютер. Набил на клавиатуре «крестный ход». И на экране появился огромный список. Первым в списке был крестный ход святой Нины в Грузии.

И он начинался через три дня.

Вначале я растерялся. А потом подумал: «А что я теряю?»

И прямо сразу же через компьютер заказал себе билет на самолет до Тбилиси. И лег на кровать. Слушал тишину и радовался, что во мне всякие бури утихли, что появилась какая-то цель. И эта цель хорошая.

А в это время у моих соседок, как потом выяснилось, продолжали бушевать страсти.

У Евгении Михайловны с дочкой опять раздор: куда девать курицу?

Дочь предлагает выкинуть. Мать – отдать бомжам на улице.

Они оделись и, несмотря на дождь, пошли искать бомжей. Не нашли. Исходили половину района. Дошли до метро. Нет бомжей. Недалеко от метро есть часовня. Решили отнести курицу туда. Тем более рейтинги у курицы высокие: она жизнь человеку спасла. Пусть ее съедят приличные люди.

Вернулись они довольные, но мокрые, хотя уходили с зонтом. Рассказывают консьержке, что рядом с часовней на лавочке под проливным дождем сидел благообразный старичок с собакой. Вот они ему курицу и подарили. Он своей собаке показывает курицу и говорит:

– Представляешь, Кукуруза (это ее кличка)! Нам на праздник Господь подарок прислал!

Евгения Михайловна с дочкой уже от него отходили. Но ведь когда делаешь добро – это засасывает, хочется делать еще и еще. Поэтому дочь вернулась и подарила старичку свой зонт. Вот почему они возвратились мокрые. И из-за этой несчастной курицы чуть не заболели. Хорошо, что у консьержки был коньячок.

Я понял, что в магазине, от расстройства и еще сбитый с толку алкоголиком, для себя поесть ничего не купил. Оделся, взял зонт, засунул в карман пакет и несколько купюр и спустился вниз. На первом этаже от раскрасневшейся, повеселевшей и разговорчивой консьержки всю эту историю узнал. И выдвинул свою версию, почему вся эта канитель с курицей так хорошо закончилась.

– Наступает же день памяти Николая Угодника, – сказал я ей. – Вот он соседку нашу Галину и спас. И он же подарок старику прислал! А может, этот старик и был святитель Николай!

Консьержка возбужденно закивала, и я радостный вернулся домой. И только там понял, что на улицу снова так и не вышел, что продукты нужны, а ничего нет. Ну, решил, что сегодня не судьба. Поужинаю сладким чаем с сухариками.

А на следующий день, в воскресенье, я снова пришел в магазин. И стоит этот самый алкаш. У меня на него обиды уже никакой нет. Наоборот! Это такой урок: даже когда тебя обманывают, оказывается, это может помочь другим!!!

Алкаш меня узнает. Я спрашиваю:

– Чего мою курицу отдал?

– А откуда ты знаешь?

– Я все знаю!

– А что мне с ней делать?

– Мог бы съесть!

– Да что ты! У меня вчера такое похмелье было, что мне как-то о еде мысль в голову не пришла. Зато сегодня я бы поел. Все утро о бульончике из той курицы думаю. Дурак я! Взял и отдал. Может, ты купишь мне другую курицу, а то внутри все сводит!

Я прямо растерялся! А душа кричит: «Вот что было бы, если бы ты вчера ему отказал? Посмотри, сколько всего хорошего благодаря ему произошло!!! Купи ему курицу!»

– Ну ладно! Иди к кассе, я сейчас.

Он уходит, но, уже отдаляясь от меня, разворачивает голову и бросает мне с улыбкой:

– И еще сто пятьдесят грамм бы хорошо к бульончику!

А затем, уже от касс, цитируя «Бриллиантовую руку», кричит на весь магазин голосом, похожим на голос Андрея Миронова:

– Федя! Еще сто пятьдесят грамм шампанского – и все! – И начинает гулко смеяться.

И все в магазине засмеялись. И три-четыре человека покупателей, и две кассирши.

Ну и я, конечно.

А после магазина думаю: надо пойти к часовне, посмотреть на того старичка, который сидел с собакой. Вдруг я его увижу.

Не знаю, почему-то мне это было важно сделать.

Утром день был пасмурный, а теперь сияло солнышко. Прогуляться было – чистое здоровье. Старичок сидел у часовни. Он и правда был невероятно благообразный, светлый. Такой же светлый, как батюшка из часовни. Я даже подумал, не один ли это человек. Он сидел не там, где нищие, а чуть поодаль, на лавочке. Словно шел по улице и просто решил передохнуть. Рядом лежала его собака.

Старичок смотрел на прохожих и улыбался.

Марфа, Мария и тетя Люся

Улетать в Грузию мне надо было в понедельник. А в воскресенье я поехал в свой храм на службу. У нас на исповедь всегда много народа, всегда очередь. Сколько священников – столько и очередей. Но все очереди разные. К кому надо стоять почти всю службу, к кому – пять-шесть человек, вот и все. И был у нас батюшка, к которому почти никто не шел. Не знаю почему.

Он выглядел этаким заморышем. Худой, на голове три свисающие волосинки, хотя по годам, наверное, лет на десять моложе меня. Все время покашливал. В грехах не копался. Выслушает, разрешительную молитву прочитает – следующий! И у него, у отца Иннокентия, людей почти никогда совсем не было. У всех очереди, а у него – нет. Мне казалось это несправедливым. Я все представлял, как отец Иннокентий сокрушается, что прихожане его обходят стороной. Поэтому я, как правило, становился к нему. Никаких с ним личных взаимоотношений, как это бывает, когда долго исповедуешься одному и тому же священнику, у нас не завязалось. Да мы и не делали попыток. Но на душе после исповеди отцу Иннокентию мне становилось спокойно: вроде как и я доброе дело сделал. И вот однажды, перед поездкой в Грузию, я подошел попросить у него благословения. А он вдруг стал расспрашивать: что я там буду делать? где побываю? сколько дней? когда вернусь?

Я рассказал, что еду на крестный ход святой Нины, который начинается каждый год 1 июня и идет 42 дня. Ну, конечно, на полтора месяца меня не хватит, но пять дней, а то и неделю я там пробуду.

– Вы знаете, – вдруг несколько просветлел отец Иннокентий, – я ведь всю жизнь мечтал там побывать, приложиться к мощам святой Нины, пройти тем путем, которым она шла. Но вот не довелось. Я очень люблю эту святую, преклоняюсь перед ее подвигом. Если вам будет нетрудно, сделайте мне одно одолжение: привезите мне оттуда четки. Самые простые. Только освятите их на мощах. Для меня это очень важно.

– Ну, конечно, батюшка! – поторопился ответить я. – Мне не составит труда выполнить вашу просьбу. Я с радостью сделаю это.

– Я буду ждать, – сказал батюшка и резко закашлялся.

Из-за кашля наш разговор оборвался, и батюшка скрылся в алтаре.

В понедельник я открыл глаза и понял, что проспал. Был почти полдень. Невероятно! Ведь я никогда столько не сплю. Но маленький шанс успеть на самолет все-таки оставался.

Такси заказать почему-то не получалось, и я выскочил на дорогу, чтобы остановить частника. В панике я выбежал практически на середину шоссе и махал руками машинам, движущимся в оба направления. Вероятно, моя внутренняя истерика со стороны хорошо ощущалась и отпугивала водителей. Но вдруг рядом со мной по правую руку притормозили дешевенькие отечественные «жигули» баклажанного цвета. Харизматичная дама лет семидесяти пяти. Элегантная прическа, хриплый низкий голос. Сигарета в зубах. Когда я нервничаю, я обычно напряженно молчу. А даме хотелось поговорить. Чтобы она меня не высадила, мне пришлось ей иногда поддакивать, поддерживая беседу.

– Знаете, – говорит мне женщина-водитель, – мне много лет. И до сегодняшнего дня у меня было одно правило: никогда не брать пассажиров.

Вот и сегодня я должна была отвезти посылку на вокзал, отправить сестре в Воронеж московских конфет. У нее день рождения, и у нас так заведено: по праздникам мы через проводниц друг другу какой-нибудь подарок обязательно отправляем. А живу я за городом, далеко! Семьдесят с лишним километров от Москвы! У меня по Новой Риге в деревушке крошечный домик. Почти сарайчик. Выехала я пораньше. Еду и ругаю себя: зачем так рано? Даже кофе не попила! Куда спешить? Ветрище, дождь стеной, серость, сырость… Фу! Под колесами жижа, вот-вот застряну! А еще почему-то свернула на ту дорогу, по которой никогда не езжу. И где-то за километр до поворота на Ригу какая-то тетка стоит. Обычная тетка в платке. Марфуша такая. Промокла вся. Сумки у нее две огромные прямо в грязи. Просто стоит. Даже не голосует. И в фигуре такое напряжение, как у тебя сегодня было, когда ты метался, чтоб машину остановить. Но ты хоть признаки жизни подавал! А она тихо ждала. Я уже проехала мимо, но что-то меня заставило вернуться. Подъезжаю, стекло опускаю, а она плачет. Слезы ведь от капель дождя отличаются. Когда тебе много лет, как мне, ты слезы ни с чем не перепутаешь. Даже в ливень. И вот я ей говорю: «Садитесь».

И это, представляешь, первый раз в моей жизни, чтоб я незнакомого человека в свою ласточку пустила. Мало того, вышла под этот ливень с промозглым ветром и помогла ей неподъемные сумки в багажник поставить. А она только хлюпает! Говорю ей: «Не реви! Слышишь, не реви! Куда тебя везти-то?»

А она еще больше хлюпает. Потом выдавливает из себя: на Ленинградский! Ну, хоть здесь повезло: я как раз туда и еду. На площадь трех вокзалов. Едем, моя Марфуша потихоньку успокаивается, хлюпать перестает, в кресле удобнее устраивается… Успокаивается, короче. Чуть погодя тихим-тихим голосом заговорила. О том, что ее сестра десять лет живет в Иерусалиме, в монастыре. И столько же они не виделись, потому что сестра приехать не может, а у нее загранпаспорта нет. А вчера поздно вечером эта иерусалимская сестра позвонила и сообщила, что будет проездом через Москву с делегацией. Что они из аэропорта поедут сразу на вокзал, а оттуда куда-то в глубь России. И вот до полночи эта Марфа пекла сестре и всей делегации пирожки, а вторые полночи с двумя сумками пирожков пыталась добраться до вокзала! И это в такую непогоду! Кто подбросит, кто проедет мимо, где сама свои сумки протащит. Но потихоньку она начала понимать, что на вокзал к сестре может не успеть. А я думаю: бывают же совпадения! Она на вокзал, и я на вокзал! Она к сестре, и я сестре везу подарок! «Что ж ты, дорогая, просто встала и решила порыдать вволю? – спрашиваю ее. – Я же проезжала мимо – ты даже рукой не махнула!»

«Слезы сами текли от отчаянья, – отвечает. – А я сколько стояла – молилась. Молилась Матушке Богородице, чтобы Она помогла. Больше мне уповать было не на кого. И сил уже ни на что не было. Я же всю ночь руками махала, как птица. Сколько мимо меня всех проехало! Редко-редко кто останавливался! А как останавливались, то или в другую сторону едут, или на соседней улице живут и уже приехали. Или денег просили. А деньги я, если честно, вообще не взяла. Спохватилась уже, когда сумки через всю деревню поволокла на дорогу. Совсем из головы выпало». – И так опасливо на меня посмотрела.

«Не бойся! – успокаиваю я ее. – Я сама туда еду, на площадь трех вокзалов, так что мне деньги от тебя не нужны. Вот успеть бы нам только. А то в Москве как дождь, так пробки стоят аж до Питера». – «До Питера?» – испугалась тетка. «Это я образно… Шучу я так, короче!»

– И вот мы летим, – рассказывает дальше Люся, – летим как можем. Приехали к вокзалу минут за двадцать до отправления поезда. А поезд еще надо найти! А вагон она не помнит! А номера мобильного сестры у нее нет! А машину поставить негде!

И вот мы несемся с сумками по перрону! Бегу и ругаю себя: вот всегда ты найдешь приключение! Ехала бы спокойно со своими конфетами. Так нет, угораздило теперь пирожки для какой-то монахини таскать! И вдруг мы их увидели. И сразу поняли – это те, кого мы ищем! Около одного из вагонов все пассажиры на перроне в черном – монахи, значит, ну или священники, церковные, короче. Моя тетка в эту толпу – нырк! И через какое-то время выныривает вместе с сестрой. А сестра у нее, оказывается, в инвалидной коляске. И вот они обе плакать-обниматься-целоваться. А я стою с пирожками и сама реву почему-то. И вдруг ее сестра говорит: «А это твои сумки? Ты небось своих пирогов опять напекла с капустой, яблоками, с рыбкой!» – «Напекла! Аж две сумки!» – «Так давай, открывай сумки! Мы же все голодные! В аэропорту поесть не успели, сразу сюда! А здесь тоже никуда не уйдешь, потому что поезд вот-вот тронется. – И ко мне обращается:  —Матушка, будь добра, помоги пирожки раздать».

И знаешь, дорогой, я такого не видела: перед перроном полно церковных людей в черном и все пирожки жуют. И все счастливы. Даже дождь в этот момент закончился. И радуга на небе появилась. Такая огромная радуга. Я потом присмотрелась, а она двойная: рядом еще полукруг, только побледнее.

А мне радостно-радостно. И хорошо, что пирожков было много. Минут через десять посадку объявили, там еще половина сумки оставалось. Ну, если честно, я эту половинку сумки утаила немного, чтобы сестре моей пассажирки тоже досталось. А то пока они обнимались, так и не поели ничего. Хорошо, что я мою Марфушу успела привезти. Эта в инвалидной коляске впервые из своего монастыря вылетела, и то потому, что делегация собралась. Было у них счастливых десять-пятнадцать минут, а вспоминать эти минуты они будут, может, до конца жизни.

А когда мы Марфушину сестру в купе на коляске откатили, она кричит напоследок: «Как тебя звать? В молитвах помяну!» А мне неудобно, чтоб меня в молитвах поминала монахиня из Иерусалима. Я вроде как говорю: «Не надо! Спасибо!» А она как рявкнет: «Ну-ка, давай имя свое скажи!» И оно само у меня вырвалось: «Люся… Людмила».

А эта тетка, которую я на дороге подобрала и которую про себя Марфушей назвала, так она Марфой и оказалась! Представляешь?

– А монахиня Марией?

– А ты откуда знаешь? – удивилась Люся.

– Так Марфа и Мария – они всегда вместе ходят. Иначе редко бывает.

– Правда? Не знала! Ну, короче, я своей Марфе билет купила, посадила ее на электричку на соседнем вокзале. Обнялись. Она повеселела и счастливая поехала домой.

А я еще конфеты уже для своей сестры передавала с Казанского вокзала. Мы тоже давно не виделись. Ну, не десять лет, конечно… А может, и десять… Ой, мамочки! Она ж не в Израиле живет, а здесь, в Воронеже! Десять лет! Что ж я конфеты все передаю? Так можно до конца жизни сестру не увидеть! Сейчас тебя отвезу, съезжу домой, соберу вещи и завтрашним поездом махну к ней на день рождения! Это же получше всяких конфет будет!

И засмеялась она на всю машину своим низким голосом. И глаза у нее загорелись!

– Ох, Марфуша! Надоумила! Ох, ты моя дорогая! Как хорошо, что ты мне встретилась! И когда я это для себя решила, как-то спокойно на душе стало, хорошо… И тут я поняла, что мне есть очень хочется. Смотрю: на сиденье два пирожка лежат. Марфуша моя позаботилась. Вку-у-у-усные! Сил нет. Съела их, так радостно мне стало. Еду, смотрю – ты посередине дороги стоишь и на машины бросаешься. Как же я теперь мимо проеду?

И вдруг она ошарашенно посмотрела на меня и, медленно произнося слова, поделилась неожиданной догадкой:

– Это ж не я сама все сделала! Это Марфа молилась, а меня оттуда, с неба, направили ей помочь! Представляешь? Мне же раньше в голову такое не приходило! Когда у меня несчастья какие-то случались, беды, я тоже просила Бога мне помочь. Но я представляла это так: Бог наверху услышит мою молитву и оттуда сверху раз – и поможет! Бог или Его ангелы! Чудесным образом! А теперь мне понятно: когда Он помогает, то может действовать через других людей. Вот помолилась моя Марфуша Богородице, Она посмотрела сверху, выбрала в качестве помощницы меня. Мне как раз в Москву было нужно, на вокзал. Правда, гораздо позднее, чем я поехала! Вот Она меня разбудила ни свет ни заря, да за ворота без кофе и без завтрака! А я все думала: что за помрачение на меня нашло? А потом Богородица направила меня по другой дороге, по которой я никогда не езжу, потому что там Марфуша стояла и молилась! И я впервые в жизни нарушила свои правила относительно пассажиров! И Марфушу к себе посадила, и на вокзале ей помогла! И билет обратный купить на электричку! Вот дела! Ну и ну! Нет, к сестре поеду обязательно! – закончила Люся свою речь неожиданным выводом.

– А может, это ваша сестра помолилась, чтобы вы к ней поехали наконец-то? – поделился я своими соображениями.

– Ой, и правда, – вскрикнула тетя Люся, – она же у меня верующая, – точно помолилась, и вот смотри, какая движуха организовалась! Надо ехать! Непременно, срочно надо ехать!

Баклажанная Люсина ласточка неслась по мокрым московским дорогам. Я все поглядывал на часы, и мне становилось спокойнее: вроде бы успевам. Позвонил своему грузинскому приятелю Русику, спросил, может ли он мне помочь добраться туда, откуда начинается крестный ход. Русик обрадовался так искренне, как это умеют делать только грузины:

– Как хорошо, друг, что ты позвонил! Это такая радость! Сколько лет прошло!

– Да я еще несколько дней назад никуда не собирался. Но так получилось. Я тебя не хотел отрывать от дел! Думал, сам доберусь на этот крестный ход святой Нины. Ты про него слышал?

– Конечно, слышал! Про него вся Грузия знает! Он самый знаменитый у нас! Ну как бы ты добрался сам? Это Джавахетское нагорье, озеро Паравани. На вершинах гор. Граница с Турцией!

– Я должен быть там сегодня вечером.

Старенькие «жигули» демонстрировали чудеса маневрирования и невероятную ретивость.

И как ни странно, мы успели. К стойке регистрации меня пропустили без очереди, потому что на Тбилиси уже все прошли. Сумку в багаж я не сдавал и прямо с ней влетел в салон самолета. И только тогда отдышался. Что такое крестный ход, я не знал.

Наследники святой Нины

Я прилетел в Тбилиси 31 мая. Русик тут же запихнул меня в машину, но, конечно, мы сразу никуда не поехали. Он повез меня угощать:

– Мы сегодня там будем вовремя! А сейчас мы едем обедать в тако-о-ое место! Все, что в Грузии любят, там есть: и хачапури, и хинкали! Но главное: там обалде-е-енная курица. Такой курицы ты больше нигде не попробуешь.

Я подумал про себя: «Опять курица!»

Отобедав так, что стало трудно даже разговаривать, мы поехали в Джавахетское нагорье, к грузинскому озеру Паравани. Озеро очень красивое, большое, но холодное, потому что расположено на двух тысячах семидесяти четырех метрах над уровнем моря. С вечера 31 мая на его пустынные берега съезжаются паломники.

Со своими друзьями я договорился так: поскольку им надо возвращаться в Тбилиси, они оставят меня вместе с другими паломниками, я один или два дня пойду крестным ходом, а потом, когда я решу, что могу возвращаться, мы созвонимся, и они меня заберут. Мы вышли из машины, и Русик в восхищении качал головой:

– Какая ночь! Космос! Звезды совсем близко!

– Я не верю, что все это происходит со мной.

Моя голова кружилась от космоса, который открылся передо мной в темном звездном небе.

Чтобы не замерзнуть на берегу холодного озера, паломники ночью жгут огромные костры, проводят время фактически без сна, в неторопливых разговорах.

Мы с Русиком подошли к ним. Русик заговорил по-грузински:

– Здравствуйте, это мой друг из России. Его зовут Саша. Он тоже собирается идти с вами крестным ходом святой Нины. Вы же не будете против?

Старый грузин у костра ответил ему:

– Как мы можем быть против? А этот русский парень пойдет с нами до конца? Вы пойдете вместе?

– Нет! Он пойдет один. Я помог ему приехать, но я завтра работаю. Поэтому я хочу оставить вам его, попрощаться и уехать в Тбилиси.

– Вы в Тбилиси только к утру доедете!

Мой друг обратился ко мне:

– Ты можешь садиться здесь у любого костра. Люди постарше помнят русский язык. А вот молодежь русского не знает. Зато, как правило, хорошо говорят по-английски. Давай! Храни тебя Бог.

Он обнял меня, поцеловал и помчался к своей машине. Старый грузин начал расспрашивать:

– А откуда вы узнали о нашем крестном ходе?

Это меня отвлекло. Я было начал отвечать и осекся:

– Из интернета! Я просто должен был найти крестный ход, который был ближе всего по датам… Ой!

– Что случилось? – удивленно посмотрел на меня грузин.

– Мой друг уехал с моими вещами.

– Вы позвоните ему!

– Телефон тоже остался там!

– Мы дадим вам телефон.

– Это грузинский номер! Я его не помню!

– Сейчас вам не надо ни о чем волноваться. Назад вы вернуться не сможете. Просто оставайтесь с нами. Бог все устроит.

В этой сумке было все: теплые вещи, деньги, паспорт. Она стояла в багажнике машины. А теперь я не понимал, как я скажу Русику, что готов вернуться в Тбилиси? Как расскажу, в какой точке Грузии сейчас нахожусь? Но как только я начинал об этом размышлять, во мне поселялась паника. Поэтому я по совету грузина предпочел об этой проблеме по возможности вообще не думать. И присел у костра. Когда остальным рассказали, что я из России, сидящие рядом люди начали для меня тихонько переводить свой разговор. Они вспоминали житие святой Нины. По очереди, продолжая рассказ друг друга, они поведали то, что в Грузии знает каждый школьник: как 1 июня вот в такую же холодную ночь на грузинскую землю шагнула юная Нина, как она увидела вдалеке костры пастухов. Она была одна. Она не знала языка. Ей было страшно. Ей было всего 14 лет.

Пастухи помогли ей согреться, накормили и подсказали нужную дорогу. 14-летняя девушка пришла сюда из Иерусалима, пришла, потому что именно в Грузию, в город Мцхета после казни Иисуса Христа попал Хитон Спасителя – Его одеяние, которое, по преданию, соткала Своему Сыну Дева Мария. Перед путешествием Богородица явилась будущей святой во сне, благословила ее на этот путь и подарила ей крест странной изогнутой формы, сделанный из виноградной лозы.

Озеро Паравани впечатляет всех, кто сюда приезжает. И, конечно, никто не мог сказать точно, где на его бесконечных берегах произошла знаменательная встреча святой Нины с пастухами. Но когда молчат факты, говорит сердце. В 1988 году сюда приехал патриарх Грузии Илия Второй. Он шел по бесконечному берегу этого горного озера. И неожиданно указал своим спутникам нужное место: все происходило здесь!

За разговором наступило долгожданное для меня время трапезы. Прямо на кострах, в котелках, варились какие-то овощные грузинские блюда. И с фасолью, и с перцем, и с помидорами, и с баклажанами. Монахини расположенного поблизости монастыря святой Нины принесли сыр, который сами делают в сыроварне обители, ароматный хлеб и мед с собственной пасеки.

И все равно после полуночи горный климат дал себя знать. Я с тоской вспоминал о теплом свитере, который сейчас радостно мчался в моей сумке в Тбилиси.

За костром мы перезнакомились. Было много православной грузинской молодежи. Кто-то шел в первый раз, но были ребята, которые отправлялись в этот сорокадвухдневный поход в третий, четвертый и даже пятый раз.

Действительно, молодые грузины русского языка не знали. Некоторые могли объясняться на английском. А нам переводили люди за пятьдесят и старше – это поколение, которое еще не разучилось говорить по-русски.

Я стал расспрашивать, ради чего каждый из них идет в крестный ход. К моему удивлению, большинство отправились в это паломничество не ради своих желаний. Они шли с молитвой за свою страну и за всех, кто здесь живет. Сначала о цели похода я спросил молодого студента, который все время следил, чтобы я не остался голодным, чтобы мне не забыли дать овощного рагу из котелка, а также сыр, хлеб и мед. Он начал горячо рассказывать о том, что Грузия много страдала в последние годы, и он идет молиться, чтобы ее раны зажили.

У костра были грузинки, которых, как и святую, звали Нинами. В Грузии это одно из самых распространенных имен, и, конечно, каждая мечтает пройти путем своей святой покровительницы. Рядом со мной сидела нежная, трогательная девушка, которая рассказала мне, как целый год, работая в частной аптеке, не брала выходные, чтобы скопить сорок два дня для этого путешествия. А ведь она еще и учится в университете на эколога.

– О чем вы будете просить? – поинтересовался я.

– У меня нет особенной просьбы. Я иду молиться за всех близких, за свою семью. Я очень хочу, чтобы святая Нина покрывала всю Грузию и всех людей своей благодатью.

А еще одна Нина (она сидела у костра вместе с мужем) рассказала мне такую историю:

– За это имя я благодарю Бога с самого рождения. Два года назад мы повенчались с мужем. Тогда и решили, что пойдем этим крестным ходом. Мы даже приехали сюда сразу после венчания. Но тогда показалось, что это нам не по силам. А в этот год все-таки решились. Понимаете, мне сорок пять лет. Возраст большой, а детей нет. Я иду, прошу святую Нину помочь мне родить ребенка.

У костров мне рассказали, что Хитон Спасителя, поклониться которому шла святая, находился неподалеку от царского дворца в старинном грузинском городе Мцхета. И теперь там, где соединяются Арагва и Кура, заканчивается крестный ход.

Правда, даже дотронуться до Хитона святая Нина не смогла: достать его было невозможно – он был зарыт в земле, а на этом месте вырос огромный кедр. Святая решила, что просто останется поблизости. Нашла себе приют под густым кустом ежевики, которой были усеяны эти склоны.

Желание Нины поклониться Хитону Спасителя исполнилось, но совсем не так, как она когда-то себе представляла: на месте захоронения Хитона народ древней Иверии, потрясенный подвигом святой Нины и ее верой, установил первый христианский храм Грузии. При ее жизни!

Когда казалось, что цель многолетнего миссионерства святой Ниной успешно достигнута, она вдруг покидает Мцхету и идет проповедовать дальше – в Кахетию. Там, где она нашла свое последнее пристанище, теперь построен удивительный, благоухающий розами Бодбийский монастырь. И как в IV веке, по-прежнему к святой Нине приезжают паломники со всего мира и получают утешение и исцеление от недугов. Это место почиталось всегда. А в XIX веке сюда приезжал российский император Александр III. И это он попросил, чтобы здесь построили женскую обитель для монахинь из России. В 1924 году Бодбийский монастырь был закрыт. Казалось, что навсегда. В 1991 году, когда его было решено восстановить, здесь были одни руины. Но за последние несколько лет монастырь удалось возродить.

И я должен был во что бы то ни стало попасть в этот монастырь, чтобы привезти оттуда благословившему меня в Москве священнику отцу Иннокентию четки, освященные на мощах святой Нины.

Одна женщина меня спросила:

– А вы слышали, что в России есть много разных крестных ходов? Но один из них невероятный. Туда идет сразу сто тысяч человек. Люди идут шесть дней по очень плохим дорогам – в любую погоду, даже в снег. Крестный ход посвящен святителю Николаю. Его чудотворную икону уже шесть столетий каждый год возвращают туда, где когда-то нашли. И этот крестный ход не прекращался даже при советской власти, несмотря на запреты и аресты.

– Первый раз слышу. А когда он начинается? – удивился я.

– Примерно как и наш. В самом начале июня.

Когда это перевели молодой красивой грузинке, она вздохнула:

– Может быть, Господь когда-нибудь даст мне попасть на этот русский крестный ход. Как он называется?

– Великорецкий. В честь реки Великой.

Мы так и не заснули до рассвета. А утром было уже не до сна. 1 июня на берегу озера Паравани, прямо под открытым небом, служится Божественная литургия. На нее приезжают не только будущие крестоходцы. Вся Грузия собирается здесь в этот день. Молитвы разливаются по берегу и словно птицы летят над холодными водами горного озера. А потом начинается крестный ход.

Но почему-то большинство приехавших на праздник не торопились в путь, а всех крестоходцев можно было запросто пересчитать, и получались очень скромные цифры – человек двадцать.

Двадцать человек на всю Грузию!

По дороге я попытался разобраться в этом и во время первого привала просто одолел паломников своими расспросами. Они мне рассказали, что сейчас во всех учебных заведениях Грузии экзамены и выпускные, но как только они закончатся, паломников будет гораздо больше! Они начнут присоединяться к крестному ходу, и число людей будет увеличиваться каждый день. А кроме того, многие идут не с крестным ходом, а сами по себе: ведь святая Нина тоже шла одна! В конце пути тем, кто шел в одиночку, подарят серебряное колечко, которое обычно надевают на паломнический крест. Я видел крестоходцев, которые несли в руках свои кресты, а на них было четыре и даже пять колечек – столько раз они преодолели этот путь самостоятельно.

А ту самую студентку Нину, которая весь год собирала отгулы на это паломничество, поставили во главе колонны. Ей дали самый большой крест, и теперь она определяла темп, ритм движения хода. Я видел, сколько смятения было в ее душе! Во время ночных разговоров через наших импровизированных переводчиков она горячо пыталась мне объяснить, как страшно было одной отправляться в путь длиной почти полтора месяца! Но того, что она пойдет самой первой, студентка Нина, конечно, не ожидала!

Я встал в конце колонны. Самым последним. Ну а что мне лезть вперед? Эти люди будут идти сорок два дня. А я завтра, скорее всего, уеду! Хотя, впрочем, как я уеду? Никакой связи с моими друзьями нет. Надеюсь, они просто догадаются, что меня надо забрать. Интересно, как они найдут на дорогах Грузии меня и крестный ход? И еще: скорость, с которой мы шли, мне казалась невероятно медленной! Ну разве можно так ползти! Эх, студентка Нина! Ну что же ты как черепаха! Прибавь шагу!

Но Нина шла как шла, и не мне было ее подгонять.

Казалось, прошло только полчаса, а крестный ход уже расположился на привал. Все паломники тут же зашуршали своими пакетами с едой. Все, кроме меня. Мне шуршать было нечем, и я просто прогуливался по лесочку, где мы остановились.

А есть хотелось – сил нет!

Тут ко мне подошел паренек, с которым мы общались у костров. Тариэл из деревни Палана, недалеко от Боржоми. Тариэл протянул мне кусок грузинского хлеба и огромный помидор. Это было спасение! Внутренний ропот на себя и на свою забывчивость во мне приумолк, и мне стало гораздо легче смотреть на великолепные грузинские пейзажи. Пригревало солнышко, мой организм вспомнил, что ночью я не спал. Я откинулся на травку и провалился в крепчайший сон.

Проснулся в ужасе. Мне казалось, что я спал несколько часов, а все ушли. Но не тут-то было. Картина ничуть не изменилась: паломники, развесив кресты, четки и иконы на ближайших деревьях, спокойно общались. Не было никакой спешки или суеты.

Прекрасный отдых длился так долго, что я от него устал, – больше часа. И мне уже не терпелось продолжить движение. Наконец мы снова отправились вслед за медленной Ниной. Причем, когда колонна шла, никто не разговаривал. Общение во время движения не благословлялось. Губы паломников твердили молитвы, количество которых определялось четками в руках. Но очень скоро мы снова остановились на отдых. Так продолжалось несколько раз: недолгий путь – утомительный и бесконечный привал.

Про меня паломники не забывали: каждый раз подкармливали, да так, что мне уже было тяжело идти. Не от усталости, а от гостеприимства.

Во время привала я спрашивал спутников:

– Не слишком ли медленно вы идете, может быть, скорость могла быть быстрее?

– Мы идем с такой скоростью, – отвечали мне, – чтобы у крестоходца была возможность подумать о самых главных вопросах, которые касаются взаимоотношений Бога и человека.

И не поспоришь!

Ну, вот впереди большое село, где сегодня мы будем ночевать. Ведь крестный ход святой Нины – это не только люди, которые идут. Это и местные жители, которые приглашают паломников к себе, укладывают спать, а на следующее утро дают столько продуктов, сколько необходимо для целого дня пути.

Я пытаюсь пошутить по поводу грузинского гостеприимства, на что мне вежливо замечают, что в этом селе нет грузин.

– Как же так? Мы же в Грузии!

– В Грузии! Но в этой ее части – армянские поселения. Здесь живут только армяне! Но ничего страшного! Они ждут нас! Сейчас они разберут паломников по домам.

Вначале мы зашли в каменную церковь первых веков христианства. Она маленькая и внутри темная. Все паломники зашли внутрь, и там сразу стало тесно и горячо.

Затем, прямо у порога церкви, армянские дети спели грузинские песни, которые они специально выучили накануне, чтобы поприветствовать крестный ход.

А после концерта нас стали разбирать по домам. Произошло это как-то незаметно: вдруг улица опустела и все паломники уже шли в разных направлениях в сопровождении местных жителей.

Ко мне подошла седая статная армянка, что-то сказала по-своему, указав на меня и на студентку Нину.

Кто-то из крестоходцев успел перевести:

– Эта женщина может забрать двух человек. Вы идите за ней! Она вас накормит и у нее в доме вы будете спать. Правда, она не понимает ни по-грузински, ни по-русски.

Вот так дела! Нас забрали вместе с Ниной, но при этом никто из нас не понимает другого. Нина тоже не знала ни по-армянски, ни по-русски.

А я к языковому барьеру уже привык.

В доме, к счастью, было прохладно. Я уже изнемогал от горного грузинского солнца. И у меня появилось подозрение, что во время литургии на берегу озера я обгорел. Меня предупреждали, что в горах это происходит молниеносно. У меня был с собой крем от загара, но он тоже остался в багажнике вместе с остальными вещами. Можно было надеть на голову бейсболку, но когда идет литургия, оставаться с покрытой головой невозможно. И в результате теперь мое лицо полыхало.

На пороге нас встретили полный, лысый, улыбчивый армянин, как я понял, муж женщины, пригласившей на ночлег, и худенький черноголовый мальчик – их сын. Меня и Нину тут же отвели в гостиную, посредине которой стоял огромный круглый стол, и усадили в мягкие кресла. Через несколько минут хозяйка принесла горячий кофе. Я его пил и понимал: кофе такой крепкий, что вторую ночь мне опять спать не придется.

Мы тут же взбодрились и начали общаться.

Сразу на трех языках.

Между тем хозяйка выставляла на круглый стол в центре гостиной вино, сыр, варенье, пироги, кастрюлю с чем-то горячим, которое так пахло, что хотелось как можно быстрее перейти от кофе ко всему остальному.

И наконец-то нас позвали на трапезу.

Нина прочитала молитву по-грузински, я – по-русски, хозяева дома переглянулись и тоже прочитали «Отче наш» по-армянски.

А дальше произошло вот что: когда Нине стали наливать в тарелку то самое ароматное варево, она отказалась. Принялась что-то объяснять, но я уже без всяких объяснений сам вспомнил, что сегодня среда, постный день, а значит, ни мяса, ни домашних сыров, ни свежего молока, ни супа на бульоне у добродушных хозяев мы не попробуем.

Помидорчик, огурчик, хлебушек и варенье с чаем – вот какой оказалась наша трапеза.

Жаль было до слез!

Через какое-то время хозяйка развела нас по комнатам. Мне досталась высокая металлическая старая пружинистая кровать с перинами из какой-то ушедшей жизни. Вот не думал я, что придется в Грузии спать на перинах!

Напрасно я боялся, что кофе не даст мне заснуть. Как только голова коснулась подушки, я провалился в глубокий сон.

Когда я открыл глаза, на улице было уже светло. Я жил вне времени, потому что часов не ношу, если надо посмотреть время – использую мобильный телефон. Но мобильного у меня с собой не было, и, который час, я не знал.

Я понадеялся, что еще раннее утро и еще можно лежать сколько угодно.

Но какая-то неуютность в сердце подсказала мне, что это не так.

Я тихонько прошел в гостиную и увидел сидящих за пустым столом Нину, хозяйку, хозяина и их сына. И в каждой фигуре читалось неимоверное напряжение. Я посмотрел на часы. Они показывали десять утра. М-да. Крестный ход должен был выйти из этого села в семь. Нормально я поспал.

Ну они тоже хороши! Не решились подойти ко мне и разбудить. Ждали, когда я проснусь сам. А как я проснусь? Хорошо, что я вообще встал, а не посчитал, будто сейчас, скажем, пять утра, и не перевернулся на другой бок.

Хозяйка предложила кофе. Я уж собрался утвердительно кивнуть, но взглянул на Нину и понял, что свой кофе я уже давно проспал. Когда мы выходили, сын хозяев дома вынес нам сумку с продуктами на весь наступивший день.

А потом мы с Ниной долго бежали. Надеялись догнать ушедших без нас крестоходцев. Я даже подумать не мог, что Нина окажется настолько резвой. Но бежали мы напрасно. Первый же перекресток ввел нас в замешательство: как в сказке, мы должны были выбрать одну из трех дорог.

Я чувствовал, что моя спутница сейчас заплачет.

А чего плакать? Надо было взять и разбудить вовремя.

И крестоходцы тоже хороши! Если бы их там десять тысяч было, могли бы уйти без нас. Но их всего-то двадцать! Трудно не заметить, что не хватает девушки, которая шла первой, и русского, который замыкал шествие! Мало ли что могло случиться! Нет! Взяли и ушли!

Мы продолжали общаться на двух разных языках, прекрасно понимая друг друга. Я говорил:

– Да не расстраивайся ты так! Куда они могли уйти за три часа? Вы же идете медленно! Уже через полчаса мы их увидим.

Нина показывала на дороги и по-грузински спрашивала:

– Ну и какой путь мы должны выбрать? Покажи мне, если ты такой умный!

– Может, я не такой умный, но если вы выбираете путь святой Нины, то должны идти так же, как шла она, то есть вдоль реки Куры. А это дорога слева.

– Хорошо, пойдем по дороге рядом с Курой! Надеюсь, что нам повезет!

Я тоже на это надеялся. Правда, я чувствовал себя гораздо спокойнее, чем вчера, ведь у меня был целый мешок с провиантом! И день сегодня не постный! Можем ни в чем себе не отказывать.

Через полчаса быстрого шага Нина показала мне, что идти больше не может и мы должны отдохнуть.

Я был только за! Тем более очень хотелось пить. Я спустился к Куре, чтобы сделать несколько глотков воды и умыться. Ведь с того момента, как я встал с армянских перин, у меня не было ни минуты времени на всякие утренние дела.

Когда я поднялся обратно к полянке, на которой оставил Нину, мне открылось колоритное зрелище: ее обступила бескрайняя отара овец. Овцы были разноцветными и, как мне показалось, всех существующих в природе пород. Все это стадо блеяло. А Нина сжалась в комочек и спрятала лицо в колени.

– Ну что ты боишься? – попытался я ее успокоить. – Это же овцы! Они не могут причинить нам никакого вреда!

Но Нина только сжалась еще сильнее.

И тут я увидел страшную картину: наша сумка с продуктами, которая лежала чуть в стороне, погибла под копытами сотен овец. Они ее просто растоптали! А потом еще и зажевали своими равнодушными губами! Все наши сыры, помидоры, коробочку с тушеным мясом и овощами! Все, о чем я мечтал целое утро, – погибло!

Теперь уже я чуть не плакал.

Мне никто не поверит дома: находился в Грузии и ни разу не удалось ни поесть нормально, ни выпить! Утешало только, что я больше не чувствовал себя виноватым во всех наших неприятностях.

После того как отара прошла мимо нас, мы поднялись и обреченно поплелись по выбранной мной дороге. Радости в душе не было никакой. Нина в одной руке несла головной крест хода, а другой рукой перебирала четки. Я семенил рядом с ней. Семенил, потому что Нина перестала спешить и догонять остальных паломников и пошла с той же скоростью, которая меня так выводила из себя в первый день пути.

Если бы мы не были такими голодными, то смогли бы оценить окружавшие нас фантастические пейзажи. Все, что связано с Грузией, предстояло сейчас перед нами: горы головокружительной высоты, просторы, купающиеся в мириадах полевых цветов, холодная река, утешающая нас своей тихой песней, – все было поэтичным, сказочным, головокружительным.

Но есть хотелось все больше.

И, как назло, мы не встречали ни людей, ни населенных пунктов, ни придорожных кафе – ничего. Мы шли по первозданной Грузии, совсем не изменившейся с четвертого века, когда здесь проходила святая Нина. Вот только асфальтированных дорог тогда, конечно, не было.

Путешествие святой Нины по незнакомой горной стране само по себе является самоотверженным поступком. Но с каждым этапом ее пути связано столько невероятных чудес! По ее молитвам разрушались языческие идолы гигантских размеров, стоявшие на вершинах гор, исцелялись люди, у бесплодных пар рождались долгожданные дети. И нам оставалось только молиться, чтобы святая помогла и нам тоже.

И она помогла.

Вдруг за одним из поворотов мы увидели крохотный домик с дымом, который шел из трубы. Наша скорость тут же увеличилась. Даже Нина смогла прибавить шаг.

Это была старинная хлебопекарня, в которой выпекали, как его называют в Грузии, «материнский хлеб». Для этого хлеба используют каменную круглую печку. Как правило, такие печки древние и передаются от родителей к детям. Печка стоит на земле. Ее раскаляют горячими углями, которые кладут в основании. Когда нагреваются стенки, к ним несколькими каплями воды приклеивают куски раскатанного теста – граммов по триста. Вода склеивает заготовки со стенками и не дает им отвалиться. И минут через восемь этот кусок теста превращается в готовый хлеб. Его снимают прямо со стенок и раскладывают на деревянных стеллажах.

В хлебопекарне работали две женщины. Мне показалось странным, что в этом безлюдном месте они трудятся как пчелки: все стеллажи были заставлены готовым хлебом. Именно заставлены, потому что каждая выпеченная лепешка была поставлена на ребро, как книги в библиотеке.

Когда они нас увидели, сразу заулыбались, замахали нам, приглашая подойти.

К счастью, они говорили по-грузински. Указывая на большой крест в руках Нины, стали ее расспрашивать.

А Нина расспрашивала их. Они говорили вместе и обе разводили руками, показывая, что ничего не знают. Как я понял, Нина спросила их, видели они крестный ход или нет. Оказалось, что не видели.

Нина достала из своего маленького рюкзачка кошелек, но тетки так отчаянно зажестикулировали, что сразу стало понятно: для крестоходцев здесь льготы. Они дали нам штук восемь горячего материнского хлеба, головку домашнего сыра, насыпали в пакет огромных алых помидоров и вручили бутылку облепихового морса.

С заплетающимися ногами мы зашли за угол хлебопекарни, каждый на своем языке прочитал молитву и дрожащими от нетерпения руками разломали горячие лепешки.

И в целом мире в этот момент ни у кого не было трапезы вкуснее.

А потом Нина предложила искупаться. Там было такое уютное место у реки, где легко можно было зайти в воду. Причем здесь Кура делала поворот, и Нина могла окунуться в речке, не опасаясь, что я ее увижу.

Мне уже начало нравиться, что мы идем одни. С крестоходцами такие радости себе вряд ли позволишь. Впрочем, и от Нины я такого не ожидал.

Вода была ледяной, но нам была нужна встряска, чтобы немного посвежеть!

Обсохнув, совершенно счастливые, мы отправились дальше. И это было какое-то чудо: перед нами открылась бескрайняя долина, утопающая в цветущих маках.

Не сговариваясь, мы побежали по ней. Бежали по макам, как бегают дети, когда им очень хорошо. И мы разве только не взлетели над этим потрясающим местом.

Потом мы, очарованные странники грузинских дорог, упали в маки и долго-долго в них валялись.

А Нина запела. Она пела своим низковатым голосом какую-то протяжную песню, от которой теплая волна поднималась от души, разрушая любые темные перегородки на своем пути, и выплескивалась обильными слезами.

Но долго под палящим солнцем Грузии оставаться было нельзя. Мое лицо горело со вчерашнего дня. И я ощущал, как прямо сейчас добавляю новую порцию ожогов.

Мы поднялись и снова вышли на дорогу. Мы не знали, правильно или неправильно идем. Мы не знали, где остальные. Мы не знали, каким будет сегодняшний день и найдем ли ночлег. Просто положились на волю Господа и покровительство святой Нины.

Через пару часов мы снова встретили людей. Это были рыбаки. На большой решетке они запекали пойманную рыбу. Увидели нас и пригласили подойти. Нина рассказала им о том, кто мы такие и куда идем. Рассказала, что я из России. Это вызвало интерес, но пообщаться не удалось: рыбаки тоже не говорили по-русски.

Нина спросила их про крестный ход, но они пожали плечами. Предложили нам сесть, чтобы попробовать рыбу с запеченными овощами. Вот только хлеба у них не было. Но хлеб был у нас из той хлебопекарни. Я и Нина смогли съесть только по одной лепешке, и еще много оставалось. Как раз хватило на всех.

Рыба обжигала пальцы, но чешуя и кожа, похрустывая, легко отделились от белого мяса. Я думал, что у речной рыбы будет много костей, но нет. Только жир стекал по пальцам и капал на траву у ног. Один из рыбаков вытащил из Куры кувшин с вином. Стаканов на всех не хватало, поэтому мужчина наполнил белым домашним вином один стакан до краев и мы передавали его друг другу. От горного воздуха, радостной встречи с удивительными людьми, ароматов запеченной рыбы, перца и помидоров, ну и конечно же от вина голова чуть закружилась. По всей видимости, не только у меня, потому что глаза рыбаков заблестели, и они затянули дивную песню. Я думал, что Нина ее тоже подхватит, но она только восторженно смотрела на поющих мужчин. После первой песни они запели другую, потому третью. Стало понятно, что так мы можем провести здесь день до самого вечера. К сожалению, мы должны были с ними попрощаться.

Снова продолжилась дорога под раскаленным солнцем. По всей видимости, поблизости находился какой-то населенный пункт, потому что мимо нас все чаще стали проезжать машины. В конце концов мы вышли на большую дорогу с очень хорошим асфальтом.

«Надо же, – думал я, – какая современная автотрасса в такой глубинке!»

Внезапно небо потемнело. Я не ожидал, что это может произойти так быстро. Только что не было ни облачка, ни тучки. А теперь огромное грозовое облако нависло над нами. И вот уже оно забурчало, вот уже по нему побежали молнии. Ох и обрушится на нас сейчас грандиозный ливень! Впереди, в поле, мы увидели маленький покосившийся сарай. Нина показала, что нам нужно поторопиться. Мы побежали. И где-то на полпути на нас хлынули небесные потоки воды. Мы мчались к сарайчику по полю, а облако метало невероятно яркие молнии, которые врезались в землю вокруг нас. Было ошеломляюще страшно. Я боялся и одновременно наслаждался первозданной картиной необузданной стихии.

Промокшие до нитки, мы заскочили в спасительный сарайчик. Немного отдышались, улыбнулись друг другу и разошлись по разным углам постройки, чтобы выжать мокрые одежды.

Переодеваясь, я не удержался и оглянулся на Нину. И увидел, что она тоже взглянула на меня. И прямо чувствовалось, как молния из той грозовой тучи проскочила между нами. Мне надо было сделать всего несколько шагов к своей прекрасной спутнице.

Но как только я сделал первый шаг, услышал тревожные голоса людей за дверью. Еще кто-то бежал к нашему сарайчику в поиске спасения от грозы.

Дверь растворилась, и в помещение влетело множество людей.

И это были наши крестоходцы. Те, кого мы целый день пытались догнать. Они нагнали нас сами. И сделали это в такой подходящий момент.

Промокшие паломники меня и Нину конечно же признали, но сейчас им было не до нас. Чуть отдышавшись, они начали скидывать и выжимать свои одежды. Все происходило в молчании: ни шуток, ни комментариев. Видно, они серьезно намучились, спасаясь от грозы. Потом все приходили в себя, разместившись кто где: на полугнилых скамейках, на сене, копна которого возвышалась в сарае прямо посередине, на найденных на полу досках.

Я терпеливо ждал, когда смогу поговорить по-русски с теми, кто знал мой язык, и наконец-то выясню, по какой дороге они шли и как здесь оказались. Минут через десять-пятнадцать начались разговоры, и я смог задать накопившиеся вопросы:

– Что же вы нас не подождали? Мы проспали, но вы же знали, где мы остановились, могли бы проверить! Вдруг с нами что случилось!

– Но мы приходили к вам, а ваши хозяева сказали, что вы уже ушли!

– Мы ушли, но позже, чем договаривались с вами! На три часа позже!

– Ну ведь и мы вышли позже!

– А почему?

– У нас два человека вечером отравились, и мы все утро искали для них врача и возможность отвезти в больницу. Вы, когда уходили, прошли через главную площадь, где у нас был пункт сбора?

– Нет, мы сразу вышли из села! Мы думали, что вы отправились вовремя! И даже бежали, чтобы вас догнать!

– Вот поэтому мы разминулись.

– А что случилось с теми двумя, которые отравились?

– Не смогли отказать людям, которые разместили их на ночлег, и попили свежего молока! День-то был постный! А утром у них как началось! И рвота, и понос! И температура!

Так вот что! Оказывается, мы с Ниной шли впереди колонны! И все это время, когда мы трапезничали, купались, резвились на маковом поле, пели песни с рыбаками, – колонна паломников была позади нас! И надо сказать честно, благодаря этому мы провели волшебный день.

Потихоньку ливень затих, и его сменила душистая прохлада, которая буквально гремела от звонких птичьих песен.

И вот воссоединение произошло. Мы снова в числе других крестоходцев идем к месту будущего ночлега. Нина снова возглавляет колонну, а я ее замыкаю. Но идти пришлось недолго. Каких-то сорок-пятьдесят минут – и мы оказались в большом селе, на входе в которое стояли огромные столбы с гнездами аистов. Грациозные птицы царственно возвышались то ли над кладками яиц, то ли уже над птенцами – нам снизу было не понять. И снова мы сразу же направились в грузинскую церковь. Она была побольше, чем в прошлый раз. Меня заинтересовал серебряный старинный поднос, весь усыпанный монетами.

– Что это за надпись? – спросил я у русскоговорящих.

– Если нуждаешься – возьми, если есть лишнее – положи, – перевели мне с грузинского.

– Какая мудрая традиция!

Но переночевать у меня не получилось: на сельскую площадь въехала машина Георгия. Он увидел в багажнике забытую мной сумку, понял, что я остался без вещей, и поспешил меня забрать.

– Как ты меня нашел?

– Всегда известно, в каких местах паломники ночуют, так что это не проблема!

– Жаль, потому что я уже влился в этот крестный ход и готов провести здесь еще несколько дней.

– Имей же совесть! Я проехал триста километров! И ты хочешь, чтобы вернулся в Тбилиси без тебя! Нам еще полночи ехать назад! А завтра на работу, так что собирайся!

– А что мне собирать… – начал было я отвечать и осекся: мне надо было попрощаться с Ниной.

Я увидел ее трогательную фигурку, стоящую у входа в храм. Переводчики нам снова были не нужны.

– Это был самый лучший день в моей жизни. Наверное, такой день не может повториться! Спасибо тебе, Нина!

– Я никогда не забуду того, что с нами сегодня произошло, – наверное, ответила мне она.

– Надеюсь, ты обязательно пройдешь весь крестный ход и через сорок два дня будешь в Мцхете.

– Спасибо, я буду молиться о тебе.

– Я тоже буду молиться за тебя.

И в этот момент, чтобы попрощаться со мной, нас окружили другие паломники. Одни говорили, другие переводили. Я тоже пожелал им пройти весь путь до конца, до Мцхеты, и чтобы не было никаких происшествий, а те, кто сегодня отравился, нашли силы через несколько дней снова соединиться с крестным ходом. Среди провожающих была женщина, которая шла в крестный ход, чтобы зачать ребенка. Она говорила по-грузински, а другие переводили:

– Хорошо вам добраться домой. Жаль, что вы уезжаете так быстро. Мы все будем скучать по вам. Хотите мы позвоним вам в конце или напишем где-нибудь в интернете, как все прошло, скажите ваше имя, чтоб мы вас там нашли.

– Саша! Александр Рябов! Спасибо! Вам поможет святая Нина!

Но чувство недосказанности меня не оставляло, и я подошел опять к Нине.

– Что ты будешь делать после Мцхеты? – спросил я, и ей перевели.

– Я разве тебе не сказала в первую ночь, когда мы сидели у костров?

– Нет! Я не помню такого разговора.

– Я никуда не уйду из Мцхеты.

– Почему, ты разве там живешь?

– Нет, но теперь я там буду жить.

– Но ведь ты учишься и работаешь в Тбилиси!

– Тебе неправильно перевели: я училась и работала в Тбилиси. Но теперь меня ждут в Мцхете, в женском монастыре.

– Как паломницу?

– Как послушницу.

И это был шок! Вот как! Оказывается, моя прекрасная спутница должна пройти эти сорок два дня и потом сразу уйти в монастырь!

И, возможно, святая Нина просто подарила ей чудесный сегодняшний день, чтобы у нее была возможность еще раз все обдумать, чтобы решение было окончательным.

И, судя по всему, она его приняла.

Ах, Нина, Нина! Удивительная, не похожая ни на одну из девушек, встреченных мной в жизни. Тонкая, трогательная, умная! Она решила посвятить свою жизнь Богу. И эти сорок два дня крестного хода – это ее путь в женскую обитель. Скорее всего, навсегда.

И я понимал, что был ее искушением и ее проверкой, которую она достойно прошла. Я вспомнил тот момент, когда между нами прогремела молния чувств. Но святая Нина всегда была поблизости, рядом с нами. Вот почему именно в этот момент нас нагнали остальные крестоходцы.

Мне уже сигналил из своей машины нетерпеливый Русик: пора ехать. Я пожал крестоходцам руки, а Нину поцеловал в щеку. И даже в вечерних сумерках было видно, как она зарделась и немного отпрянула.

Мне ничего не оставалось делать, как сесть в машину. Когда мы разворачивались, в дверцу постучали. Водитель притормозил, я открыл дверцу. Там стояла Нина. Она протянула мне четки:

– Я хочу сделать тебе подарок. Эти четки из Бодбийского монастыря, где похоронена святая Нина. Целую ночь четки лежали на ее мощах.

– Спасибо, Нина!

Все паломники махали мне руками. Это было так трогательно. А среди них мельком я увидел лицо старика, который был так похож на того деда на скамейке у московской часовни! И он тоже был с собакой. Но рассмотреть я его не успел.

По ночным грузинским дорогам мы возвращались назад. Я перебирал в руках четки, размышлял о Нине и ее выборе, о тех людях, которые отправились в этот крестный ход. Мне было трудно представить, что почти на полтора месяца, вот так, как они, можно отпустить себя из современной жизни. Ведь у меня столько обязательств, связей, имен, дат, которыми, кажется, я не имею права пренебречь. А у этих людей разве все по-другому? Но приближается 1 июня, и что-то особенное происходит в их сердцах, чем нельзя пренебречь, что оказывается самым главным. Когда кажется, что все вокруг зависит только от того, пожертвуешь ли именно ты всего лишь сорока двумя днями. Ведь все, что происходит с этим миром, связано только с шагами, которые ты делаешь, и молитвами, которые ты творишь.

* * *

Когда я вернулся домой, в Москву, настало время снова пойти в тот самый московский храм, где я брал благословение у отца Иннокентия. Он просил четки из обители святой Нины – я их привез. Те четки, которые мне подарила моя спутница, я решил пожертвовать ему. Мне было тяжело хранить этот подарок. Размышления о судьбе Нины, о том, что у нас случилось, и о том, чего не произошло, ранили мое сердце. А четки мне бы все время об этом напоминали.

Но на литургии я его не увидел. Надеялся, что он выйдет позже, когда будет молебен.

И его снова не было.

Я пошел в свечную лавку спросить, где же батюшка.

Женщина в лавке грустно посмотрела на меня:

– Так вы ничего не знаете?

– Нет? А что случилось? Я был в отъезде.

– Умер батюшка Иннокентий. Умер три дня назад. Сейчас отпевание начнется. Вон видите в правом приделе – это его гроб.

Я был ошарашен! Как же так!

Не веря сказанному, я пошел в правый придел, увидел гроб. Несколько людей понуро стояли рядом. Пожилая женщина, наверное мать отца Иннокентия, плакала, пытаясь сдерживать в храме свои рыдания.

Я вернулся в свечную лавку:

– Не знаю, что делать! Батюшка перед отъездом попросил ему четки привезти. Я привез. Из грузинского Бодбийского монастыря святой Нины, освященные на ее мощах.

– Да что вы? Когда это было?

– Неделю назад, в воскресенье!

– В прошлое воскресенье – это была его последняя служба. У вас с собой эти четки?

– Да! Вот они!

– Давайте!

Женщина с четками в руках отлучилась из лавки. Я видел, как она подошла к родственникам, что-то им сказала, они закивали головой и положили четки в гроб.

Возвращаясь домой, я по-прежнему пребывал в растерянности и в удивлении, как все промыслительно в нашей жизни. Мы многого происходящего не понимаем, а все имеет смысл, значение и последствия. Вот так мудро устроен мир.

Кризис жанра

Конечно, после такого путешествия и таких событий я должен был измениться и всю жизнь свою изменить. Но не тут-то было. Оказавшись без работы, без любимой девушки и любых обязательств, я загулял. Меня с радостью навещали старые друзья, на которых прежде из-за работы просто не было времени. Раньше мы все время созванивались, обещали друг другу: «Обязательно встретимся, посидим, выпьем за нашу дружбу». И не делали этого. А теперь я был в их распоряжении. Я сам их обзвонил. С упоением рассказывал, как съездил в Грузию, сокрушался, что по глупости потерял работу. И конечно, получал утешение, на которое и рассчитывал: что может быть милее застолья со старым другом, который поймет, выслушает, посоветует что-нибудь, думал я.

Звонок отца Фомы разбудил меня рано утром. Растерянно я невпопад отвечал на его приветствия и оглядывался вокруг. Я не понимал, где нахожусь. Какое-то чужое пространство, вокруг вповалку спали незнакомые люди. Что я делаю среди них? Я стал вспоминать, как старые друзья накануне вечером позвали меня в ресторан. Вечеринка очень быстро превратилась в бурное застолье. Потом к нам присоединились два солиста из цыганского театра. После мы все поехали к их друзьям… А где же я теперь?

Отец Фома что-то пытался сказать в трубку… Я только разобрал, что он находится в Петербурге. Накануне мы заранее договорились с моим старым другом Георгием, что он батюшку встретит и поможет ему в делах. Но Георгий на вокзале не появился и его телефон не отвечал. Потом связь с отцом Фомой совсем пропала.

Как он знает? Когда я оступаюсь на своем пути – сразу же звонит отец Фома. Как он это чувствует?

Почему так неустойчиво это место, где я проснулся? Как будто мы на воде! Так это же яхта! Как мы попали на яхту? Я вышел на улицу и понял, что вчера мы с цыганами вдобавок ко всему уехали в Подмосковье… Какой-то яхтенный клуб. Надо уходить. Что я здесь вообще делаю? Через лесок, по тропинке я вышел из этого места на большую дорогу. Денег не было. Телефон показывал, что батарейка села и он скоро отключится. Я шел по дороге, казалось, бесконечно. Набрал Георгия: с ним-то что случилось? Он ответил голосом не лучше моего:

– Да!

– До тебя батюшка не может дозвониться!

– А мне стыдно с ним говорить, я звонок сбрасываю! Как бы выбраться из этого состояния…

Мне не надо было его расспрашивать ни о чем. Мы живем в разных городах, но многое у нас происходит пугающе синхронно. И взлеты, и уходы в пике. Просто помолчали в трубку несколько секунд, чтобы осознать: в этот раз все опять произошло синхронно. К сожалению, Георгий заговорил первым:

– Ты что будешь делать?

– Давай уедем на несколько дней! У вас в Ленинградской области есть тихий монастырь преподобного Александра Свирского. Сегодня же бери билет до Лодейного поля и езжай туда. Я поеду к Свирскому из Москвы. У вокзала всегда стоят несколько машин, которые отвезут до монастыря. Прямо там, в обители, и встретимся!

В восемь вечера я уже был на вокзале.

Поезд приходил на мою станцию в пять утра.

Александр Свирский – это мой небесный покровитель. Очень сильный святой. И очень суровый. Когда большевики 5 января 1918 года захватили Карелию, первое, что они сделали, это направили своих гонцов в этот монастырь, чтобы разорить обитель и уничтожить раку с мощами всенародно почитаемого преподобного. Они были в обители уже на следующий день, 6 января. Вышло несколько постановлений о ликвидации мощей. Так и считалось до девяностых годов XX века, что мощи уничтожены, пока, благодаря случайности, не выяснилось, что, рискуя карьерой и свободой, их сохранили среди анатомических экспонатов Ленинградской военно-морской академии. Более того, мощи благоухали, мироточили. За пять столетий, прошедших после смерти преподобного, тело Александра Свирского сохранилось в неповрежденном виде.

А началось все у преподобного с той же обители, с которой все началось и у меня, – с Валаама. Сюда он пришел отроком, а ангел в облике паломника показывал ему путь. На Валааме, на святом острове, сохранилась его пещерка и даже вырытая при жизни могилка для постоянного напоминания о смерти. А потом Александр Свирский был призван Богом в карельские края, чтобы он создал там монастырь. У нас нет другого святого, который получил бы столько напутствий от Бога, Богородицы, ангелов. К преподобному, как к ветхозаветному Аврааму, явился Господь в образе Троицы. Там, где 500 лет назад стояла келья Александра Свирского, в которой преподобному вначале явился яркий свет, а затем Господь в виде трех ангелов, теперь стоит часовня. Эта маленькая часовня – место большого паломничества. Пять столетий монахи передавали друг другу, где ступала Троица, где Александр Свирский стоял на коленях перед тремя ангелами. По преданию, Господь дважды прикасался к нему, чтобы поднять его с колен, и велел устроить в этом месте Свято-Троицкий монастырь.

А однажды, когда в обители строили мельницу, вода прорвала насыпь и готова была уничтожить все труды братии, он, подобно Моисею, остановил воды, протянув им навстречу руки, и удерживал их до тех пор, пока монахи обители не укрепили сорванные водой ограждения.

Драгоценная реликвия с этого места – наделенный чудесными свойствами песочек. Братия следит, чтобы чудесный песочек не оскудевал, чтобы хватило каждому. Монахи песочек все время подсыпают, и он освящается от этого места, а паломники в мешочках и пакетиках увозят песочек домой. Архив монастыря пополняется новыми фактами чудесных исцелений. Исцеляет Господь молитвами святого Александра Свирского через его мощи и песок. Вес мощей не более 11 килограммов, а сохранность такая, словно единственный человек, который в истории Нового Завета видел Троицу, просто заснул. Пять веков преподобного называют Чудотворцем всея Руси. Особенно он помогает семьям, которые не могут завести детей.

Я все это давно знал, поскольку несколько раз приезжал сюда прежде. Делал репортажи, направлял сюда близких людей за исцелением и духовным укреплением.

А теперь я ехал туда за благодатью для себя.

И Георгия позвал. Он, наверное, уже на месте: поезд из Санкт-Петербурга приходил на несколько часов раньше, чем мой. Жаль, ему позвонить нельзя, – телефон зарядить я так и не успел и даже не понимал, как мы с ним встретимся. Он-то там еще никогда не был!

Стоянка две минуты. На своей станции я вышел из поезда один. Другие пассажиры продолжили досматривать сны. Я перешел через мост и направился к стоянке машин. Вдруг там нет ни одного такси? Как я буду добираться? Но машины были. Пять или шесть иномарок разных цветов призывно смотрели на меня – выбирай. А с краю стояла ржавая аварийная «шестерка» с помятым боком.

– Давно стоите? – спросил у водителя.

– Да с двух часов ночи! Сегодня день такой – нет пассажиров. Питерский поезд привез одного и московский одного. И он, и вы почему-то меня выбрали. Ох, мужики будут злиться, что я у них клиентов забрал.

– А на питерском что, пассажир был?

– Да парень высокий. Грустный такой. Я его отвез в гостиницу в поселке.

– В какую гостиницу? Отвезите меня туда же!

– Хорошо! Знакомый, что ли, ваш? Он говорил, что к нему еще кто-то подъехать должен.

Я уже не сомневался, что речь идет о Георгии. Вот надо же на черной привокзальной площади выбрать одну и ту же страшную машину!

Водитель точно привез меня к моему другу.

Я постучался в номер. Он тут же открыл дверь. Он плакал. Он еще не мог ничего сказать, но и сдерживать слезы больше не мог. Лишь сжимал мою руку.

В гостинице я наконец-то поставил свой телефон заряжаться. Он «пропикал» среди ночи. От этого звука я проснулся. Это было сообщение от отца Фомы. Цитата из Библии. «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел; и, придя, находит его выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; – и бывает для человека того последнее хуже первого». Евангелие от Матфея, 43–45.

Я лежал и думал, что батюшка все про меня понял. Догадался, что после крестного хода в Грузии начались искушения, с которыми я не справился. Мой дом был убран, а туда вернулся не один нечистый дух, а семеро. Так и есть. И мне было стыдно, что я оказался таким слабовольным. От этого стыда я больше не смог заснуть.

Утром мы с Георгием вышли из гостиничной комнатки пройтись к стенам обители, но зайти внутрь не дерзнули. Через дверь мы смотрели на зеленые купола монастыря.

Вдруг к нам подошел монах:

– Александр, а вы чего не заходите?

Когда я был здесь впервые, лет пять назад, и делал репортаж, этот монах был героем моего сюжета.

Мы поздоровались, я все ему рассказал. Монах взял меня под руку и повел в храм. Георгий пошел за нами. Отец подтолкнул нас к мощам:

– Идите, просите прощения, принимайте благодать! Радуйтесь, что Господь вас надоумил сюда приехать! Просите, чтобы ваша жизнь переменилась! Благодаря преподобному Александру Свирскому все устроится! Все!

Потом прямо от мощей повел нас на исповедь. А это так трудно – человеку, который помнил тебя совсем другим, рассказать, какой ты на самом деле. Трудно и больно. Но я говорил. Не отцу Николаю, а Богу. Потом наступило время исповедоваться Георгию.

Если бы не отец Николай, мы бы, возможно, так и не решились переступить порог обители.

После исповеди разговорились. Я его спросил:

– Отец Николай, а вы после нашей встречи все время жили здесь, никуда не уезжали?

– Я как раз уезжал! Я несколько лет жил на подворье в Петербурге! Только сегодня вернулся! И сразу тебя встретил! Удивился: а что Александр здесь делает?

Ничего себе! Сколько необъяснимых совпадений! И одновременно навалившиеся на меня и на Георгия трудности, и состояние, в котором мы оказались, и то, что мы решились сюда поехать, и водитель на той разбитой машине, который привез нас в одно и то же место. А теперь отец Николай, который словно специально был вызван сегодня в монастырь, чтобы протянуть свою руку поддержки в самый нужный момент.

Как это можно объяснить?

Никак.

Божий Промысл!

А теперь и на сердце легче, и жить веселее. На выходе из обители постояли немного. Георгий толкнул меня в бок:

– Вон та развалюха, которая нас сюда привезла. Как тот ангел, который Александру Свирскому показывал путь к Богу, когда он решил из дому уйти на Валаам! Спасибо тебе, добрый человек!

Водитель нас приметил, через лобовое стекло помахал рукой. Машина остановилась в паре метров от нас. Открылась задняя дверь и из нее вылез отец Фома.

Он-то что здесь делает? Он-то как сюда попал?

Оказалось, что отец Фома и звонил нам в то утро, чтобы позвать в паломничество в Свирский монастырь. А нам было не до того. Но, верно, сплетение наших судеб уже достигло такой удивительной степени, которую можно объяснить только высокими материями.

После такой встречи немного прошлись до собора, который расположен чуть ниже. Во время советской власти келейный дом вокруг него превратили в психбольницу. Специально, чтобы как можно безжалостней страданиями людей с расстройством психики надругаться над царившими здесь до этого высокими помыслами и молитвами.

Собор еще реставрировался, но двери были открыты, и мы шагнули внутрь. Я помню, как пять лет назад росписи на стенах почти не читались. Теперь же было все ярким, полнокровным!

– Надо же, уже и художники стены расписали, – прокомментировал я, запрокинув голову и разглядывая купол.

– Не было никаких художников, – ответил мне внезапно появившийся из-за колонны худенький монах с седой взъерошенной головой.

– Ну как же не было! Я же помню, что вся роспись была блеклой и почти не читалась!

Монах встрепенулся и быстро-быстро заговорил, чуть покачиваясь от волнения:

– Так это и есть одно из новых чудес! На Пасху в этом храме шла служба, и вдруг одна за другой все росписи сами стали проявляться! Прямо на глазах у людей. И вот уже несколько лет они становятся ярче и ярче! Без всяких художников. Все проявилось, вот только сцены Страшного суда остаются такими же невзрачными, как раньше.

Но батюшка Фома не просто так приехал. Строго-настрого приказал нам подготовиться назавтра к Причастию. И слушать не хотел наших возражений, что мы недостойны!

А с благословением не поспоришь.

Только к полуночи мы добрались до своей гостиницы, а к Причастию нужно еще правило вычитать! И как это делать? Толкаться боками между двух кроватей? Мы пошли на улицу, к маленькой часовенке за воротами монастыря. У Георгия был походный фонарь, который крепится на голове. Мы читали каноны, а вокруг местная мирская молодежь возвращалась со своих гулянок.

Мы не были похожи ни на братию, ни на обычных паломников. И компании молодежи прекращали смех и замолкали, когда проходили мимо двух странных людей с фонариком на голове, которые вслух читали молитвы.

Наутро мы стояли в главном соборе обители. Тихая и проникновенная служба. Ничто не отвлекало. И вот она – очередь к Святой Чаше. Были мгновения и для слез на глазах, и для принятия твердых решений, для внутренних прощений и раскаяний. Самые пронзительные минуты нашего пребывания в обители.

После службы вернулись к мощам преподобного Александра. Приложились, перекрестились. Я говорю:

– Хочу здесь взять акафист и вернуться к преподобному, чтоб там его прочитать, раз никого нет посторонних.

Оказывается, Георгий тоже об этом думал, но покрутил акафист в руках – показалось много. А когда вдвоем – все кажется проще. Прочитали, опять плечо к плечу, – и снова с просьбами. Пока мы читали, к мощам подходили паломники, сокрушаясь о своих просчетах, и несли новые скорби и новые просьбы преподобному о маленьких чудесах в частных судьбах.

Вдруг к мощам приблизилось несколько десятков цыган! Ну надо же! И здесь цыгане! Надеюсь, это не те, которых я тогда покинул на загульной яхте! Это было бы чересчур.

Оказывается, у православных цыган преподобный Александр очень почитаем, и они иногда целым табором приезжают к нему, чтобы поклониться.

Уезжали мы в тот же день. Попросили в гостинице вызвать такси. Все трое знали, какой водитель за нами сейчас приедет. И даже не удивились и не стали комментировать, когда это оказалась ржавая «шестерка» с помятым боком. Но на вокзале нас ждало разочарование. Билетов не было. Назад вернуться было невозможно. Отец Фома и Георгий еще могли уехать автобусом, потому что до Петербурга от Лодейного поля довольно близко. А мне нужен был билет. И вдруг кассирша нашла:

– Есть один! Правда, это плацкарт, боковой, верхняя полка у туалета. Возьмете?

– Ну конечно! Какая разница. Не ночевать же здесь, на вокзале!

Георгий с батюшкой уезжали раньше меня. Я проводил их до автобуса. Когда мы целовались на прощанье, с земли резко взлетел белый, правда не очень чистый, привокзальный голубь. Меня и Георгия задел своими крыльями. Можно сказать, похлопал по головам и умчался в небо. Вот тут наконец-то нас отпустило, и мы рассмеялись.

Автобус с моими спутниками ушел.

Я снова был один на перроне. Пошел такой мерзкий холодный дождик. Он хлестал меня прямо по лицу. А впереди был плацкартный вагон, боковая верхняя полка у туалета. А я даже не помню, как залезать на вторые полки. Ну ладно. Надеюсь, что хуже ничего быть не может.

Может!

Это был вагон, в котором ехал военный духовой оркестр. Оркестр передвигался из Мурманска в какую-то подмосковную часть на торжественное мероприятие. Они выкупили все места, кроме моего. Из-за жары в поезде все разделись, пили спирт и при этом пытались репетировать.

Я залез на свою полку у туалета. Пьяные военные музыканты все время задевали ее, когда шли в туалет или в тамбур покурить. Я повернулся спиной к голым, хмельным, разгоряченным оркестрантам, их трубам, барабанам и тромбонам. Я смотрел в узкую щель вагонного окна и улыбался. И хотя за окном шел дождь, а в вагоне творился настоящий бедлам, на душе у меня был праздник. И мне казалось, что в лицо светит радостное летнее солнце.

И в эту минуту раздался телефонный звонок. Я даже немного напугался. Душа настолько расслабилась, что любые соприкосновения с внешним миром казались нереальными. Но мир все-таки пробивался ко мне:

– Алло! Александр Рябов?

– Да, здравствуйте!

– Я вам столько звоню, а вы никак недоступны.

– Я был в отъезде. Там связь очень плохая.

– Мы вам очень благодарны, что вы советовали не вести дел с вашей организацией. Теперь, когда ваша фирма обанкротилась, мы понимаем, что это нас защитило от очень многих неприятностей.

– Обанкротилась?

– А вы не знали? Мы очень ценим ваши качества и хотим предложить работу у нас. И уверяем, что наши условия вам понравятся. Сможете заехать завтра утром?

– Постараюсь.

Вот так бывает! Обанкротилась фирма, из которой я был уволен. А казалось, она такая непотопляемая.

На следующий день меня как дорогого гостя приняли в компании, которую я отговорил от сотрудничества с моей бывшей организацией. Как трогает сердце, когда тебя приглашают, чтобы сказать «спасибо», да еще предлагают работу. Это была довольно солидная телекомпания, о которой я даже и не мечтал. Можно было выбрать работу в офисе, но я спросил, могу ли пойти в журналисты. Тем более что опыт у меня имелся. И в предыдущей телевизионной жизни у меня было немало успехов и интересных работ. И они согласились.

Святая равноапостольная Нина и преподобный Александр Свирский, спасибо вам!

Отец Фома

Когда-то вместе с телевизионной группой я приехал на Валаам, чтобы сделать репортаж о Валаамской роте. Прямо на острове есть необычная воинская часть, в которой солдатам разрешено сохранять уклад жизни верующего человека. Православной эта часть стала всего несколько лет назад по просьбе настоятеля Валаамского монастыря, который должен был решать проблему воинской службы своей братии призывного возраста. Сейчас это распространенное явление, а в нулевые годы это было диковинкой. Но мое желание сделать об этом сюжет натыкалось на военную бюрократию: мы уже приехали на остров, а разрешение на съемку нам так и не дали. Поэтому вместо репортажа о Валаамской роте я сделал репортаж о том, как верующие ребята готовятся к призыву, что они делают, чтобы остаться здесь служить.

В летней гостинице нас отвели в келью, где жило несколько будущих призывников. Они немного тушевались, когда я пытался при включенной видеокамере задавать им вопросы. И тогда на себя все взял один паренек Федор, который приехал откуда-то из Ставропольского края. Он рассказал, что случайно вычитал в газете, что есть часть, где верующие могут служить, не нарушая православного уклада жизни. Написал в монастырь письмо. Получив ответ, взял военный билет, приписное свидетельство, рекомендацию своего прихода и отправился для начала на Валаамское подворье в Санкт-Петербурге. Это был его первый выезд в большой город. Нервничал Федор невероятно. А самое главное, бумажка с адресом подворья куда-то задевалась. Он помнил только станцию метро, где подворье находится. А как ездить на метро, Федор еще не знал. Не знал даже, как туда можно зайти. И вдруг он увидел большую букву «М». У него было два варианта того, что эта буква означает. Или метро, или мужской туалет. Он остановился рядом и стал наблюдать. Увидел, что туда идут и мужчины, и женщины. Значит, не туалет. Вошел и он. С горем пополам, с помощью других пассажиров доехал до нужной станции. Уже вечерело. Где здесь может находиться Валаамское подворье, никто не знал. Он брел по темным петербургским улицам и просил Матушку Богородицу, чтобы она ему помогла. В конце концов его силы кончились, он присел на какие-то ступеньки и решил, что здесь проведет ночь. Сидел, молился, надеялся. Уже становилось холодно. А голодно было давно. В какой-то момент Федор поднял голову, чтобы хотя бы знать, где он присел. И прочитал на вывеске, что именно в этом здании располагается подворье Спасо-Преображенского ставропигиального мужского Валаамского монастыря. Постучался в двери – отворили. Показал письмо с приглашением – его накормили, напоили, выделили келью и сказали, в каком часу завтра будет машина до монастыря. В обители его встретили и поселили с такими же ребятами, приехавшими на Валаам для службы в армии.

Почти год монастырь проверял Федора. Не бегает ли от работы, усердный ли и является ли по-настоящему верующим человеком. Его предупредили, что с верующих в части будут требовать сугубо, потому что православные солдаты должны все делать «на отлично».

Нескольких таких же, как он, претендентов на службу в православной роте «забраковали», с наставлениями отправив домой. Федор же считал дни до приказа о мобилизации. Так и говорил: если Бог даст, с весенним призывом попаду в роту. Мы оставались на острове еще несколько дней, и куда бы мы ни приходили, везде встречали нашего Федю. Он в трапезной, когда еда готовилась, выполнял приказы поваров, а потом мыл посуду. В храме смотрел за свечами и одновременно должен был помогать звонарю на колокольне. И еще по хозяйству. И еще на ферме. Да и в келье он быстро заставил остальных перед телевизионными съемками прибраться, подмести, заправиться и встать на молитву.

Все, что с ним происходило в этот период, называл чудом. Предстоящая служба в Валаамской роте – чудо. Ведь это решение его внутренней проблемы, как соединить веру и воинскую службу. Для православного человека тяжело служить в мирской части, а здесь спокойнее и ему, и родителям. Тем более каждую неделю в часть приходил кто-то из братии, чтобы исповедовать, причастить солдат. Обещали, что скоро храм откроется прямо на территории части. Единственное, что его смущало, – это северная зима. Южанам к ней привыкать трудно. Но Федор себя успокаивал, что вблизи к стенам легендарной обители служиться обязательно будет легче.

Очень Федор нам помог. В нем был тот самый огонек, который журналисты всегда ищут в своих героях.

Когда я вернулся в Москву, продолжал делать попытки получить разрешение на телесъемки на территории Валаамской роты. И где-то через полгода кое-чего добился: можно было въехать на территорию части вместе с прессой, которая освещает, как проходит перепись населения.

И вот мы уже на месте, общаемся с командиром части. Он чувствует себя неловко. Нам надо, чтобы он показал, как личный состав участвует в переписи, а он говорит:

– Да вы поймите! У меня все на работах, в штабе только один дежурный!

– Ну, пусть дежурный заполнит анкету и ответит на вопросы переписчиков!

– Ну хорошо! Сейчас позову.

И приходит Федор. Как же мне радостно было его увидеть! На этот раз он в военной форме! И опять он выступает один за всех.

Глазами мне улыбнулся, но виду не показал, потому что командир части вызвал – надо соответствовать.

Доложил, что пришел рядовой такой-то, заполнил листок, отдал честь и удалился.

А через пару месяцев на адрес программы «Время», для которой я делал репортаж, приходит письмо от этого самого Федора, где он рассказал, как счастлив служить в армии там, где хотел, что скоро уже домой, а ему нужно решать: поступать в семинарию или попроситься в послушники при Валаамском монастыре. А заканчивалось письмо так: «Дорогой Александр! Вы меня снимали два раза! И я коленопреклоненно прошу найти возможность прислать мне кассету с этими съемками. И сержант, которого вы снимали в монастыре еще до нашего призыва, тоже коленопреклоненно просит прислать для него эту запись!»

Ну как можно было ему отказать?

И так потихоньку у нас завязалась переписка. Я знал все, что происходит в его жизни: как он вернулся домой, как поступил в духовную семинарию, как непросто складываются его отношения с остальными семинаристами, как мечтает надеть ангельские одежды монахов и посвятить Иисусу Христу всю жизнь. Через год он сообщил мне о постриге в монахи и что теперь у него новое имя – он стал Фомой.

На Рождество я пригласил его приехать ко мне на каникулы. В один из дней мы поехали в Троице-Сергиеву лавру. Приложились к мощам Сергия Радонежского, окунулись в источник, помолились, а потом зашли в кафе напротив – заказать горячий чай с блинчиками. Неожиданно в это же кафе зашла Ольга Шукшина с сыном Васей. Я познакомил их с Фомой. Ему говорю: это дочь Василия Макаровича Шукшина и его внук. А Фома через несколько минут улучил минутку и шепчет мне:

– А кто такой Шукшин?

Мы посмеялись, а Ольга достала книжку шукшинских рассказов и подарила молодому монаху. А он начал оправдываться:

– Я же из деревни! Там мне про Шукшина никто не рассказывал. А в семинарии мы читаем только духовную литературу.

Но тут в кафе зашел актер Николай Бурляев с детьми и тоже подошел к нашему столику. Мы поздоровались, а как только Николай Петрович отошел, Фома мне снова шепчет:

– А это кто?

– Вы же в семинарии фильм «Андрей Рублев» смотрели? Вот он сыграл Бориску, который колокола льет. Видел фильм?

– Наверное, все смотрели, но я не видел!

– Наверстать должен будешь!

Через некоторое время из семинарии от Фомы пришло новое письмо:

«Мы должны были написать работу про современных людей в советской литературе. Я написал про героев из рассказов Шукшина той самой книжки, которую мне Ольга подарила. И моя работа стала лучшей».

А появление рядом с нами Николая Бурляева, исполнившего роль колокольного мастера, тоже оказалось символичным. Через несколько месяцев я снова ехал на Валаам, потому что там готовилось историческое событие: на остров везли новый 14-тонный колокол, который должен был стать главным колоколом обители. Медь и олово воронежские мастера для него не плавили, а варили при температуре 1300 градусов, чтобы он приобрел особое звучание, которое было у его предшественника – Андреевского колокола. По монастырским рассказам, Андреевский колокол взорвали во время финской войны и затопили в водах Ладожского озера. Рассказывали, что его звон был слышен далеко за пределами острова. И в Пасхальную ночь, на материке, крестный ход в храмах не начинался до тех пор, пока не раздадутся первые удары Валаамского колокола, который находился на расстоянии более 50 километров. Чтобы создать новый колокол, нужна была особая сила духа! Ведь он огромный, любая погрешность при производстве могла испортить его будущий голос. Производство таких гигантов – явление исключительное, волнительное для всех, кто к этому причастен.

А ведь колокол надо было еще на Валаам доставить. Это 1400 километров пути. И вот мы на монастырском подворье в Приозерске. До острова Валаам оставалось 65 километров по водам Ладожского озера. В Приозерске колокол должны погрузить на корабль. Новый валаамский голос ждало около пяти часов путешествия по Ладоге. За погрузку переживали все, ведь колокол – это важнейший символ обновления монастырской обители, которую в XX веке разрушили почти до основания.

Погрузка на корабль – процесс медленный, поэтому в Приозерске мы провели весь день. Но усталости не было, наоборот, душа пела от радости, что мы присутствуем при таком событии.

И вдруг на дороге останавливается туристический автобус и оттуда выбегает монах. Бежит стремглав, подбегает к колоколу и делает фотографию этого гиганта. А из автобуса – крики, шум! Какая-то женщина отчаянно жестикулирует, чтобы вернуть монаха назад. А он стоит как загипнотизированный и не может сдвинуться с места. И я стою рядом, в десяти сантиметрах, и не могу поверить, что это Фома. Ну, бывают ли такие встречи!

Оказывается, тоска по Валааму его так измучила, что он отпросился у себя в семинарии уехать буквально на пару дней. Это означало, что на острове он смог пробыть несколько часов. Уже там, на Валааме, спохватился, что опаздывает на обратный поезд. И опоздал бы, если бы случайная группа туристов не взялась его подвезти. Но, проезжая Приозерск, он не выдержал, выскочил из автобуса, который был еще на ходу, чтобы поближе рассмотреть колокол.

Другая группа могла бы уехать, но паломники, которые сидели в автобусе, сжалились над монахом-семинаристом.

И снова, как в кабинете командира Валаамской роты, мы смогли только встретиться глазами, расширенными от удивления, что можно вот так увидеться на маленьком причале, где до этого никто никогда особенно не задерживался, и сказать друг другу пару слов, как Фому забрали в автобус и на скорости он унесся в сторону Петербурга и его вокзалов.

Затем Фома окончил семинарию, его послушанием стало возрождение разрушенного монастыря. Надо было найти стройматериалы, средства на стройку, провести газ, водопровод. И все это сделать практически в одиночку.

* * *

Вскоре по своим журналистским маршрутам я вылетел в Иерусалим. Жить я должен был неподалеку от Русской Духовной Миссии в небольшой гостинице XIX века. После тяжелого перелета, а потом переезда из аэропорта тело просило отдыха. А желудок требовал еды. Но мозг и душа знали: если не пойти сразу и не приложиться к Гробу Господню, все, что запланировано на поездку, может не состояться. Безжалостные часы шли с какой-то запредельной скоростью и стрелки приближались к восьми вечера, времени, когда Храм Воскресения закрывается. Я надеялся, что вечером хотя бы очереди к Кувуклии не будет. Но не тут-то было. Очередь стояла, да еще какая! «Хвост» практически приближался к «голове». Понимая всю безнадежность моих намерений, я все равно встал в «хвост», ни на что особенно не рассчитывая. И тут же получаю смс от драгоценного иеромонаха Фомы: «Заехал на несколько часов в Иерусалим. Сейчас зайду в Кувуклию с молитвой о тебе и всех близких».

Бывает же такое!

Я немедленно прошел вдоль очереди, встретил отца Фому, которого уже со следующей партией паломников должны были запустить в Кувуклию. Он увидел меня, но ни о чем даже спрашивать не стал – в такой толкучке не до разговоров, тем более что его губы беззвучно шептали слова молитвы. Он только подвинулся чуть-чуть, чтобы я смог встать рядом. Вошли мы вместе. Вместе приложились ко Гробу Господню. Обоих нас оторвала от драгоценной плиты жесткая рука греческого монаха-смотрителя. Долго задерживаться нельзя. Время закрываться, а у входа – сотни людей.

И эти люди не вошли.

Сразу после нас проход к святыне был закрыт.

Ошарашенные и все еще напряженные от близости к Спасителю и от встречи, мы молча обнимались. И тут же снова настало время расстаться: батюшка бежал к машине, которая его ждала у Новых ворот, чтобы успеть в аэропорт.

Все было, как всегда.

Хотел я сказать Фоме, что сразу же после Иерусалима снова собираюсь на Валаам, но не стал его расстраивать. Ведь он начинает тосковать по острову сразу же, как покидает его пределы. И любое упоминание Валаамского монастыря только сильнее отзывается в его сердце ностальгией по духовной родине.

Прошу молитв

Была возможность на этот раз добраться из Петербурга на Валаам самым удобным и самым быстрым способом: на вертолете. Пилота я знал давно и вполне ему доверял. Поездка с ним всегда была маленьким приключением: он то подлетит к кресту Спасо-Преображенского собора монастыря почти вплотную, то приблизится так низко к Ладоге, что брызги от озера летят на несколько десятков метров. Мы обнялись и с командиром экипажа, да и среди пассажиров было много знакомых. А валаамские – они друг другу не попутчики, а братья и сестры. Полет обещал был радостным и светлым. Но вдруг нам предложили всем покинуть вертолет и пройти в зал ожидания: на Валааме сильный туман. Так обидно! Уже двигатели начали запускать – и отбой!

Ждали несколько часов. Замерзли, проголодались, но никто никуда не ушел, потому что полет мог состояться в любую минуту. Один из монахов раздал нам четки, чтобы молились о благополучном завершении дела. Спросил:

– Знаете, как читать Иисусову молитву? Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Обязательно поможет!

Видно, мы плохо молились.

В конце концов полет отменили. Сказали, что полетим завтра. Что делать – с погодой не поспоришь.

Проснулись мы в гостинице аэропорта от сильного дождя, который барабанил по нашему подоконнику. Это говорило о том, что и сегодняшний вылет под вопросом. А время уже поджимает, остаться еще на один день в аэропорту позволить себе никто не может.

Мы все спустились в зал ожидания. Тихо, без вчерашнего ликования, молча расселись. И вот уже четки у всех в руках замелькали с неподдельным старанием.

Наконец появился экипаж. Сейчас все решится. Командир собран, сдержан, ни на кого из нас не смотрит. Все время звонит по разным мобильным телефонам и после одного из разговоров делает резюме:

– Значит, решение буду принимать я лично по фактической погоде! Да, сам! Сам!

Нас это всех обрадовало: если сам будет принимать решение, то обязательно его примет.

Прошла еще пара часов. Откуда-то в наш зал ожидания просачивается слух, что командир готов взлететь, как только ему дадут «окно». А на это может уйти еще несколько часов. Они и ушли, эти часы, а мы всё сидели и ждали. И вдруг:

– Взлет через полчаса. Всем быть на месте.

Да мы и так на месте. Никто даже зал ожидания не покинул. Все готовы, все ждут с нетерпением. И никому даже в голову не пришло, что сейчас мы рискуем. И мыслей таких ни у кого не было. Все-таки Валаам, святое место! Что может случиться по дороге туда?

Со мной еще два спутника: режиссер и оператор – наша съемочная группа. У нас вещей больше всех: камера, штатив, осветительные приборы, зарядное устройство для аккумуляторов, сами аккумуляторы, наконец, сумки с личными вещами. Но сейчас для нас это все как пушинка – так мы заждались вылета, так засиделись.

Взлетев над Санкт-Петербургом, мы тут же попали в черное, бурлящее, как суп колдуньи, облако. И больше его не покидали. Изредка нам открывались некоторые просветы между грозовых облаков, но через несколько мгновений за окнами снова оказывалось серо-черное густое молоко.

Прошло уже достаточно времени для того, чтобы наш полет завершился, а мы все летим. Многие начинают нервничать, а я спокоен: командир знает свое дело, он здесь бывает почти каждую неделю. И сегодня долетит.

Но время бежит, а Валаама все нет.

И вдруг начинается тряска. Я много раз летал на вертолетах, в том числе и на этом, но так нас еще никогда не трясло.

Ну, кажется, все нормально! Вертолет резко приступает к снижению. Только нам не открываются ни Валаам, ни его привычные пейзажи. Под нами Ладога. Я шепчу своим спутникам:

– Это командир нам свое мастерство демонстрирует! Он любит немного попугать пассажиров!

– Саша, ты чего! Мы падаем! Неужели ты не понимаешь? – отвечают мне ребята.

Я смотрю на них и не узнаю: лица бледные, в глазах беспомощность и страх, руки вцепились в сиденья.

– Да что вы! Он такое каждый полет вытворяет!

Мы смотрим на спины командира и его помощника и пытаемся по ним прочитать состояние нашего полета.

Вертолет поднимается в высоту, но через несколько минут его брюхо опять почти касается Ладоги.

Командир поворачивается и что-то кричит. Я не разобрал.

Он кричит еще раз. Опять непонятно из-за сильного гула, но пассажир, который сидел перед нами, дрожащим голосом «переводит»:

– Молитесь!

Меня тут же прошибает пот! Значит, все действительно серьезно! И даже серьезнее, чем можно было предположить.

Никто не смотрит друг на друга. Каждый сам с собой.

И я – странное дело – достаю мобильный телефон и пишу эсэмэску иеромонаху Фоме: «Батюшка! Срочно прошу молитв! Гибнем!»

А дальше руки сами находят в кармане четки. Хотя они как раз меньше всего нужны – Иисусову молитву надо теперь читать без счета.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! – шепчу я, шепчут мои невоцерковленные спутники, шепчет каждый человек в салоне вертолета.

И вдруг – это было видно с наших мест – прямо перед вертолетом, сквозь туман, открылась огромная черная скала, в которую мы чуть не влетели! Командир успевает уйти вправо и назад. Снова опускается к холодным водам Ладожского озера, еще немного летит вправо. И вдруг – бухта. Она почти без тумана, и я узнаю валаамскую пристань. Мы влетели туда по водам Ладоги, как обычно в эту бухту заходят корабли. Теперь стало понятно, где мы находимся. Через пятнадцать минут вертолет приземлился на свою стоянку. По стеночке, тихонечко, не веря, что все закончилось, пассажиры с дрожащими коленками покидали свои места. Всем казалось, что земля под ногами ходит как живая. Одновременно хотелось кричать, плакать и смеяться. Но не было сил ни говорить, ни обсуждать происшедшее.

Но говорить мне, кажется, сейчас придется, потому что в кармане куртки раздается звонок мобильного. Я хотел «скинуть» звонок, но это был отец Фома:

– Батюшка, благослови!

– Бог благословит!

– Батюшка, все обошлось! Мы чуть не погибли, но сейчас все закончилось и мы целы!

– Я за тебя с утра молюсь! И братия наша молится!

– Почему с утра?

– Не знаю! На сердце неспокойно! Как никогда! И ты все вспоминался!

– А как эсэмэс получил, наверное, совсем забеспокоился!

– Я не получал никаких эсэмэс!

– Да что ты! Я сейчас летел на вертолете! И мы серьезно заплутали в тумане, случайно нашли остров Валаам! Я тебе, когда мы падать начали, эсэмэс послал с просьбой о срочной молитве.

– Не было ничего. Вернее, я другую эсэмэс получил, которая не через телефон, а от сердца к сердцу! Ну так теперь все хорошо?

– Батюшка, отец Фома, дорогой, твоими молитвами!

После завершения разговора я посмотрел на свой телефон и увидел, что сообщение с просьбой отцу Фоме о молитве в трагическую минуту я написал, а кнопку «отправить» не нажал.

И вот прошло несколько лет. Монастырь построен. Отец Фома теперь игумен, я в честь этого радостного события подарил ему игуменский жезл. Он решает теперь такие масштабные проблемы, как постройки новых келейных корпусов в своей обители, более просторной трапезной, воспитание нерадивых монахов и вразумление заблудших. И теперь уже к нему в послушники просятся молодые православные ребята.

И, конечно, когда мы встречаемся, с удивлением вспоминаем, как, казалось бы, случайно нас соединил Господь и как все время давал понять, какое важное значение каждый из нас играет в судьбе друг друга.

Сокровенная география, или Люди на острове

Иногда душа откликается на людей, а иногда на места.

Шаг за шагом складывалась моя сокровенная география. И неожиданно в этом списке появился монастырь на Кубенском озере. Это тот случай, когда ты не можешь миновать знаковое место. Сам не знаешь, зачем надо к нему ехать, а душа знает. И сама тебя ведет. И все обстоятельства складываются так, чтобы ты не просто оказался в особом месте, а сделал это в нужный час и с неслучайными людьми.

Мы ехали к Кубенскому озеру (это в Вологодской области) и не особенно понимали – с какой целью. Кто-то сказал, что в местной милиции могут дать лодочку, и тогда мы побываем на крохотном островке 120 на 70 метров, где несколько энтузиастов восстанавливают храм. Ну, восстанавливают и восстанавливают. Кому какое дело! Хотя почему бы не съездить? И даже идея обратиться в милицию за лодочкой почему-то не казалась абсурдной. Словно затмение нашло. Затмение или просветление…

– Кто вас там ждет? – спросили в милиции.

– Никто. Мы не знаем, как туда позвонить.

– Да там и нет никого уже. Холодно. А они только летом работают.

– Значит, не стоит?

– Не стоит.

И сразу легче стало! Казалось, вот и хорошо. Вполне и без этой поездки можем обойтись. Довольно нам приключений. Пора возвращаться в Москву.

Мы собирали свои вещи в гостинице, когда позвонили из милиции:

– У нас одна лодка пойдет не совсем туда, куда вам надо, но мимо острова мы пройдем. Хотите, мы вас туда закинем?

– Да? А назад заберете? – без энтузиазма откликнулся я.

– И назад заберем. Встретимся через час на пристани.

Под мелким дождиком мы добрались на пристань к назначенному времени. Разговаривать с местными не хотелось. Настроения не было. Одежда начала промокать, ветер усилился.

Мы уже отходили, когда на берег прибежали какие-то люди:

– Нас возьмите с собой! Нас возьмите!

Кто-то из команды кивнул на новых пассажиров:

– Повезло вам! Это и есть хозяева острова! Это они храм восстанавливают! Без них что бы вы делали!

Да, без них эта поездка была бы бессмысленной.

Худенькая женщина и трое подростков запрыгнули на борт. Надежда Пилигина, ее сыновья и дочка.

Радостно посмотрела на нас:

– Телевидение? К нам? Могли разминуться: мы от другого причала собрались на остров добираться. Там тоже неизвестно, когда будет кораблик, но неподалеку у нас домик. Есть где переждать непогоду. А сын сюда повернул почему-то. А нам говорят: бегите на пристань, сейчас лодочка будет, прямо через вас пойдет! Представляете, как хорошо!

Неожиданно ветер так сильно рванул, что у моего спутника даже шапку сорвало с головы. Надежда только рукой махнула:

– Здесь всегда с погодой проблемы! Как говорят: «Кубенское озеро – не море, но плавать по нему – горе». Хотя из-за шторма наш монастырь появился! В тринадцатом веке. Этот монастырь гораздо старше Кирилло-Белозерского и Ферапонтова. По преданию, в тысяча двести шестидесятом году Белозерский князь Глеб Василькович, путешествуя от Белоозера к Устюгу на судах, попал на Кубенском озере в бурю и в минуты опасности дал обет построить церковь и монастырь на том месте, где пристанет к берегу. Спасение пришло, кораблик князя наткнулся на маленький островок. Как же они изумились: здесь уже была обитель! Часовенка, несколько монахов. Сокровенное место русские князья не забывали. Наведывались сюда, вкладывали деньги в строительство. Построили в пятнадцатом веке первый на Русском Севере каменный храм – Спасо-Преображенский собор. Именно здесь бездетным князем Василием Третьим и его второй женой Еленой Глинской был вымолен долгожданный первенец, будущий русский царь Иван Грозный.

– А в революцию, наверное, как везде: обитель закрыли, братию посадили?

– Да, всех монахов в тысяча девятьсот двадцать пятом году увезли отсюда под милицейским конвоем. В зданиях разместилась колония для малолетних преступников. Через некоторое время здесь случился большой пожар. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году монастырь попытался взорвать милиционер Диванов. Чтобы выслужиться перед начальством, он отрапортовал, что знает, где достать дефицитный кирпич, который был нужен для строительства дома культуры. Собор, конечно, пострадал, но не рухнул. «Шариков»-Диванов остался без кирпича.

Так, за разговорами, мы подъехали к острову. На берегу нас встретили удивленные люди:

– Надя, а вы зачем прибыли? Мы не ждали вас! Уже вещи сложили, чтоб сегодня всем уехать!

– Ну, подождите, – засмеялась Надя, – перекусим, гостям остров покажем – и поедете. А я с детьми останусь. Кораблик назад пойдет, вас и телевизионщиков заберет. Обед-то готов?

– Готов! Все горячее, – засмеялись в ответ.

Все получалось, как специально: и кораблик нашелся, и хозяева вернулись, и остальные члены коммуны никуда не успели уехать, хотя уже несколько дней поджидали любое попутное суденышко, чтоб их забрали. Чудеса!

– Только одного человека нет, самого главного, – предупредила нас Надя, – моего мужа Александра Пилигина. Он здесь все и затеял. А теперь у него с сердцем что-то. Вот мы к нему и ездили в больницу. Видите этот крест? Это крест обетный. Его мы с Сашей установили, дав обет, что здесь будет монастырь. Это были самые трудные наши годы.

Нас отвели в общую трапезную, где дымилась большая кастрюля с похлебкой, миска с кашей, был наварен кисель, да еще приготовлен салат с помидорчиками и огурчиками.

Сегодня здесь не сядут за стол без общей молитвы. А еще несколько лет назад Надежда и Александр Пилигины не посмели бы даже назвать себя верующими. А остров изменил их судьбы.

Конечно, на берег Кубенского озера, откуда открывался остров с полуразрушенной колокольней, Александр Пилигин мальчишкой попадал много раз. Но однажды, когда с друзьями он катался по берегу на велосипедах, случайно взглянул на островок – и тот его не отпустил. Словно в плен взял. Они поехали кататься дальше, а остров оставался в его душе. Из этой мальчишеской прогулки четырнадцатилетний Саша Пилигин вернулся человеком, который встретился с самым главным в своей жизни. Через какое-то время он нашел возможность добраться до острова, облазить все его заброшенные постройки, подняться на колокольню. И там он почувствовал, что остров – живой.

Когда его призвали в армию, колокольня снилась ему во сне, как невеста, которая не позволяет себя забыть. Возможно, поэтому после свадьбы этот остров стал подарком его жене Надежде. Сюда он привез ее на медовый месяц. Откуда ей тогда было знать, что этот кусок земли, окруженный холодной темной водой, – для нее тоже на всю жизнь. Как и для их с Александром детей.

В 90-е, когда рушилась страна и казалось, нигде нет ничего устойчивого, незыблемого, Александр руководил вентиляторным заводом. Почувствовал, что, если не уйдет с должности, станет заложником криминальных схем. В это время его учительница-жена уволилась из школы. Но по другой причине: уроков французского на хлеб не хватало.

Пытались выкручиваться, искать подработку, чем-то торговать… И среди этой безутешной жизни маленький островок с колокольней, который открывался с берега Кубенского озера, вдруг стал символом уцелевшего мира, который может им тоже помочь сохранить себя. Благодаря чудесному стечению обстоятельств, Спасо-Каменный остров в то бурное время вдруг стал местом работы Александра Пилигина. Ему обещали финансирование от Министерства культуры. Он нашел помощников и реставраторов. Но с деньгами его обманули. На острове разгорелся конфликт, в результате которого рабочие утопили в озере инструменты и уехали на большую землю.

А Александр остался.

Хотя там, на берегу, за кубенскими водами, была его семья. Вместо встреч у них был радиопередатчик. И оговоренное время. В 21 час Александр выходил на связь. Это помогало не впасть в отчаянье. Были моменты, когда тоска разрывала душу на части. Чтобы быть хоть чуточку ближе, Надежда по вечерам садилась в машину, выезжала на берег озера и светила оттуда фарами. И в этом свете было все – и любовь, и рассказ о том, что на сердце, и взаимная передача сил друг другу.

Какие-то скудные копеечки в доме Пилигиных делились на самое необходимое: на еду, одежду для детей и стройматериалы. На рынке Надежда закупала гвозди, инструменты – все, что требовалось, – и искала возможность передать их на остров.

Было ощущение, что первая зима никогда не закончится. А где мрак и холод, там острее ощущаются одиночество, безнадежность, разлука. Там один шаг до обид и взаимных обвинений.

Все вокруг будто подталкивало к тому, чтобы отказаться от острова. Но весной откуда-то появились помощники. Немного, несколько человек. Незнакомые люди, они приехали со всей страны, чтобы укрыться от современной суеты и новых правил, по которым собиралось жить общество.

Александр завел традицию, что все приезжающие должны привезти на остров немного земли и камней. Появилась повариха на летнее время. Построили свою теплицу, было кому рыбачить, кому строить.

Наверное, так же здесь люди жили столетия назад: без электричества, телефона, по-черному топили баню: часа три топится, потом минут сорок стоит – и можно мыться.

Мы застали картину, которая 12 лет повторялась каждую позднюю осень: трое детей Пилигиных и почти все добровольцы покидали остров – заканчивались отпуска. Остров пустел. Но, в отличие от прошлых лет, в год нашего приезда на остров ждали возвращения священнослужителей: у обители XIII века наступала пора духовного возрождения. За это лето главу Успенской колокольни покрыли медью. Осталось установить крест, и вот-вот должна пройти первая служба. Первая с 1925 года. Александр Пилигин победил. Он нашел свою землю и восстановил ее.

Когда мы возвращались назад, дождик совсем закончился, да мы и забыли про него уже давно. Ветра не было. А над нашими головами раскрылась богатая круглая радуга.

Такие люди, как Александр, наверное, в прежние времена становились проповедниками христианской веры. От них вера приходила через пример, через дела, ежедневный подвиг жизни. Тихо, но настойчиво он не просто сплотил вокруг себя единомышленников, а повел их за собой. Ведь все, кто приезжал к Пилигиным на помощь, теперь совсем иначе живут, чем до острова. Их душа живет по другим законам. Я это по себе знаю.

Однажды Пилигины заметили, что об острове они начали говорить, как врачи о пациенте: надо исследовать «тело» колокольни, поставить диагноз и устранить причину разрушения храма, лечить трещины в кладке стен… Но пришло время, когда пациентом стал сам Александр Николаевич. Пациентом в больнице по лечению болезней сердца.

После острова, уже возвращаясь в Москву, я заехал к нему в больницу в Вологде. Он вышел к нам минут на десять. Худой человек с огромными глазами. Бородка, длинные волосы. Он говорил со мной, и было понятно, что он находится в других взаимоотношениях с этим миром, нежели я и мои спутники. Между нами случилось невидимое столкновение вечности и суеты. Впервые моя активная и дерзкая суета оказалась в проигрыше. Сразу. При встрече взглядами. Я потом буду встречать таких людей в монастырях, на святых местах, в храмах. Не часто, но буду. Это люди, которым открылось что-то новое и свободное. И старого оказалось совсем не жалко.

Александр не знал, что нам рассказать об острове. Мы же там были, сами все видели. Он говорил о своих мечтах. Что на его Спасо-Каменном начнется церковная молитва. И будет идти, не останавливаясь, круглосуточно. Всегда.

Мы встречались с ним осенью 2004 года, а зимой Александр Пилигин умер.

Его жене Надежде позвонил вологодский владыка и дал благословение похоронить Александра на острове. Она растерялась:

– А можно? Ведь там снова будет монастырь, а он же не монастырский человек!

– Ну, это его земля, – ответил владыка. – Где же ему еще лежать!

Его хоронили в крещенские морозы.

А на Кубенском озере они беспощадны.

Гроб на остров доставляли на вертолете. В ту зиму было так снежно, что машины не могли пройти. А люди по льду прошли. Два дня в промерзшей тверди острова долбило МЧС могилу для Пилигина. Ничего не вышло. Тогда позвали деревенских мужиков, и они справились простыми лопатами.

Бойся своих желаний

Однажды я и съемочная группа попали в водоворот праздников, связанных с юбилеем известной российской обители. Суеты было много, все занимались важными гостями, благодаря чему нам почти не уделяли внимания, а значит, мы были более-менее свободны в своих действиях. Это действительно благо, потому что когда в обители за тобой «присматривают», то это очень сковывает. Откуда ни возьмись, сразу берется пафос. Репортаж становится таким парадно-протокольным, а хочется, чтобы он был душевно-человеческим.

Когда началась праздничная служба, ко мне подошла одна гостья монастыря, с которой я познакомился несколько лет назад на Валааме, и прошептала:

– Давайте все вместе на колокольню поднимемся!

– Зачем?

– Есть такое поверье: когда на душе проблемы, надо трижды плюнуть с колокольни – и проблемы рассосутся! Можно также загадать что-нибудь важное – обязательно исполнится.

Ах! Она специально меня высмотрела! Самочинно во время службы на колокольню не поднимешься, могут вопросы появиться, а со съемочной группой – это уже как бы по делам идешь! Ну, надо – значит, надо! На колокольню вход только по благословению, а у нас оно на съемки было получено. Правда, когда нас благословляли, тайного замысла с плеванием еще и в помине не было. В результате вверх поднялась делегация из пяти «плевальщиков»: вся съемочная группа в полном составе, эта женщина и ее знакомый.

Я постоял на вершине, повернулся к ним:

– А какая технология плевания?

– Чтоб людей внизу не запачкать!

– Да, неплохо бы!

Посмотрели друг на друга и разошлись.

Каждый выбрал свое направление. И вот за этим неблаговидным занятием нас застал монастырский звонарь.

И, как детей в детском садике, собрал в центре колокольни и устроил дознание:

– Ну, рассказывайте, люди добрые, что вы за такое тайное действие у меня затеяли?

И мы без всяких уловок выложили ему правду.

Монах покачал головой и сказал:

– Ну, чтобы внутренние проблемы рассосались, – это я могу понять, но просить у Бога исполнения желаний – это же какое дерзновение надо иметь! Вы что, не знаете, что всегда надо говорить: «Господи! Сделай не как я хочу, а как Ты хочешь!» А исполненное желание может обернуться не радостью, а страданием и несчастьем!

– Объясните! Нам не очень-то понятно, – попросил я.

– Ну, вот смотрите, расскажу про себя. Я в монахах давно. И почти с самого начала меня поставили на эту колокольню. А я мечтал о другом. Мне хотелось служить уединенно Господу в каком-нибудь тихом скиту. Сил нет, как хотелось. И я об этом много-много раз во время всех служб и келейных молений просил. Доказывал Господу, почему я должен стать скитоначальником, представлял себя в этой должности. И понимал, что такая перемена в судьбе маловероятна: скитов новых не было, а на существующих уже были люди. И вдруг меня вызывает отец наместник и говорит о своем решении на полуостровке, который находится у северного берега монастырского озера, открыть еще один скит. Вот, казалось, наступило время для моей радости. Я надеялся, что сейчас случится вершина моего служения Богу. Душа переживала состояние особого счастья.

И все я для себя уже заранее решил: в моем скиту братии будет немного, но ровно столько, чтобы мы смогли непрерывно читать Псалтирь. Только вначале, по условию, которое поставил наместник обители, я сам должен был найти благотворителей, договориться с архитекторами, строителями, художниками. Вот такое у меня было послушание. Непростое. Сил потребовалось на это много. Вы на этом полуострове не были?

– Я однажды попытался попасть. Там же баня была. И съемочная группа через несколько дней пребывания в обители почувствовала серьезное желание помыться в монастырской бане. Помню, как настоятель написал записку: «Разрешается помывка в бане рабам Божьим Александру, Кириллу и Михаилу». Но по суше туда дороги не было. Попасть в баню можно было только по озеру. Механизм был такой: на берегу ударяешь по рельсе, там, на полуострове, по этому сигналу банщик садится в лодку, гребет к причалу, забирает и везет мыться. Но нас он не забрал. Посмотрел, пожал плечами и спокойно возразил указанию владыки: «Вас я собой не возьму. Это баня для братии. А вы же не братия». И уплыл. Я прямо растерялся. Это был единственный раз на моей памяти, когда настоятель нам выдал письменное разрешение, и оно не подействовало. Мы еще долго стояли на берегу, удивленно смотрели вслед уплывающему банщику.

– Верно! Была там баня. Да и сейчас осталась. А чтобы построить скит, туда сначала надо было провести дорогу. А как только дорога появилась, сразу рухнули мои надежды на тихое пустынножительство! Во-первых, пошли заезжие: паломники и туристы. Много. Приезжает автобус, дают им свободное время, они гуляют вокруг озера – раз, и ко мне заходят. Разглядывают, фотографируют. И их становилось все больше, а значит, оставалось меньше возможностей для тихой молитвы и уединенной жизни, ради которой монахи и уходят в скиты. А ведь это только первые дни! Еще многое не достроено, еще работы идут, храм не освящен. А что же будет потом? Я даже подумал, что сделаю для себя клетку, как для животного в зоопарке, а когда возникнет необходимость отлучиться – буду оставлять записку: «Простите, обезьяна отошла на 15 минут».

Благотворители, которых я нашел, оказались не так просты. Их было двое и они конкурировали между собой. Попросили подписать все подаренные предметы и иконы, кто чего был дарителем. Да еще стали указывать, где что расставить. Каждый хотел, чтобы именно его иконы оказывались по центру и в самых приметных местах храма. А в храме ведь так нельзя. Тут не по размеру кошелька определяется порядок, а другими законами. Короче, взвыл я скоро от вымоленной мной должности скитоначальника. И теперь с завистью смотрел на нового звонаря. И не было мне покоя ни днем ни ночью. Все-таки одно дело – это мечты, а другое – реальная жизнь. Хорошо, что настоятель вовремя заметил мои терзания. И поменял со звонарем местами. Так тот на скиту просто расцвел. И ни туристы, ни спонсоры, ни паломники ему не помеха. А я вот здесь никак не нарадуюсь, на родной моей колокольне.

– А ведь правда! – включилась моя знакомая, которая и затеяла всю операцию с плеванием. – Я же помню, как долго-долго ездила по святым местам, паломничала и просила о том, чтобы Господь подарил мне квартиру! И есть одно сокровенное место в Израиле. Оно находится далеко от туристических маршрутов, но почитается невероятно. Там я еще раз сильно-сильно попросила: «Господи! Помоги мне с квартирой!» И вдруг голуби вспорхнули над этим местом, и я поняла, что меня услышали. В этот же день мне позвонили из дому, сказали, что умерла моя любимая бабушка. И теперь ее квартира мне досталась. Но я ни в коем случае не хотела, чтобы мое желание исполнилось такой ценой! Не хотела, а получила! И до сих пор сокрушаюсь! И никакой радости там не чувствую!

– А у меня приятель все хотел разбогатеть, – рассказал оператор. – Причем так, чтобы стать настоящим миллионером. Он на это последние десять лет все силы потратил. И действительно, стал очень богатым человеком. А потом бандиты захватили в заложники его жену и ребенка. Чтобы заплатить, пришлось все деньги отдать, а жена после этого болеть начала. И сейчас я ее узнать не могу – она стала бледной, худой… Слабенькой… Ребенок до сих пор не оправится от стресса. Заикаться начал. И этот мой знакомый улыбаться перестал. Исполнившееся желание разбогатеть лишило его радости и покоя.

У меня, оказалось, тоже был пример неполезного желания:

– Мой знакомый хотел получить себе в жены одну городскую красавицу. Он прямо со школы ее добивался. Всеми правдами и неправдами. И в конце концов лет через десять непрерывного ухаживания она ему ответила согласием. Правда, она уже до этого дважды замужем побывала, но рассказ не о том. А он, наоборот, жил один и все надеялся на чудо. Через пару лет совместной жизни этот мой друг вернулся домой слишком рано и застал свою жену с другим человеком. Замахнулся рукой, чтобы ударить соперника, и ненароком разбил стеклянную дверь. Это стекло перерубило ему что-то на руке и шее. И теперь стал очень больным человеком. Ходить не может, только в инвалидной коляске передвигается. И жена от него ушла. Так несправедливо и так безнадежно его жизнь оказалась испорченной.

И казалось, что нашим примерам не будет конца. Мы вспомнили про семью, мечтавшую о дорогом и статусном автомобиле. Они получили в наследство с другими родственниками тетину квартиру, после продажи которой им досталось несколько миллионов. Вместо того чтобы заплатить ипотеку, приобрели машину. Одну из самых дорогих в своем городе. А потом выяснилось, что за машину надо платить большие налоги, на которые денег уже не осталось, что машину надо обслуживать, что бензина на нее уходит немерено. Они попробовали ее продать – ничего не получилось. Даже за бесценок. Городок маленький, люди в нем небогатые. А потом произошла авария, после которой автомобиль так пострадал, что ему поставили «диагноз»: «Восстановлению не подлежит». В этой ситуации они и ипотеку не смогли осилить. Еще невыплаченной квартирой заплатили за последствия аварии. Короче, остались без всего.

Рассказали про даму, мечтавшую эмигрировать, чтобы начать сниматься в Голливуде, где найдет применение своим актерским талантам. В результате она двадцать лет работает мойщицей окон на заводе, живет в окружении мигрантов из разных стран, а талантами блещет на общей кухне, где в праздники по просьбам соседей исполняет русские песни.

Монах сокрушенно закачал головой:

– Ах, эти мечты, мечты! На них уходит столько душевных сил! А нужны ли нам они – мы не знаем. Возможно, Господь специально подолгу не дает исполниться нашим желаниям, когда знает, что это может переломить всю жизнь. Бойтесь своих желаний, ведь они могут сбыться! Вот ты о чем попросила? – спросил он мою знакомую.

– У меня родить ребеночка не получается. Все надеюсь, а годы идут!

– Да, такое случается! И здесь молиться нужно, а не плеваться. Господь, Он же про всех заранее знает. И знает о тех, кого страдания ждут. И иногда Он не дает ребеночку появиться на свет или забирает в младенчестве. И это тоже все по любви. А пройдет время, что-то изменится – и все получится. А вот ты, – указал на нашего режиссера, – о чем загадал?

– Я давным-давно задумал полнометражный фильм художественный снять, но все как-то не судьба. То с деньгами подведут, то кризис начнется, то идею украдут.

– Фильм! – И монах махнул на него рукой. – Успеешь еще десять фильмов снять. Только, если честно, Господу они не особенно и нужны. Фильмы – это мгновенные вспышки в этом мире. А Бог ждет от нас не кино, не театра, не книг, а молитвы. Все остальное, кроме молитвы, – суета. Вот сколько фантастики, например, понаписали и сколько фантастических фильмов выпустили. А если вдуматься, о чем они? О том, что было бы с миром, если бы не было Бога. Крушения, вторжения из космоса, захваты нашей планеты, стихии, катаклизмы, вымирание человечества, падающие метеориты – без Бога все вот так бы и было. А Бог нас защищает. У Него на нас свой сценарий!

– Я никак себе жену не найду, – вдруг заговорил оператор. – Все друзья переженились, а я ищу-ищу. Уже не осталось никого.

– Так не бывает! – засмеялся монах. – Но я тебе скажу, что и всем: бегом в храм! В нашем храме образ Богородицы чудотворный, попросишь ее – и обязательно свою вторую половину встретишь!

И так он опросил всех. Дошла очередь и до меня.

– Ну, поделись, о чем загадал?

– Понимаете, лет двадцать назад я согласился быть крестным отцом одного мальчика. Я тогда еще в Мурманске жил. Дружил с его родителями. А потом они вдруг переехали в другую страну. И я тоже переехал в Москву. Поступил в аспирантуру, а затем устроился работать на телевидение и после защиты диссертации остался. И все наши связи оборвались. И вот почти два десятилетия я не знаю, где он, жив ли, как сложилась у него судьба, стал ли достойным человеком. Молюсь словно в пустоту – никаких вестей о нем не имею, а сердце переживает. И как его найдешь? В какой он теперь стране?

– А здесь тебе надо с Господом поговорить. Ты с Ним разговариваешь вообще? Надо тебе Богу во время молитвы все объяснить, что с крестным сыном ты разлучен обстоятельствами, что хотел бы с ним встретиться, поучаствовать в его жизни, как это положено крестному отцу! Вот иди вниз и сразу начни молиться! Сразу! Не затягивай! Ой, – спохватился звонарь, – чуть не пропустил! – И ударил в главный колокол монастыря.

Под перезвон мы, умудренные и молчаливые, спускались по лестнице колокольни. И думали об уроке, который сейчас получили, важном уроке, что надо доверять Богу, а не своим внезапным порывам, которые мы часто принимаем за что-то необходимое для своей судьбы.

А внизу нас искал благочинный:

– Ну где вы ходите! Мы же вас ищем, просто с ног сбились! Настоятель сказал, что после трапезы интервью вам даст. Где же вы были? Мы вас везде искали!

– На колокольню поднимались.

– Как же вы вошли туда? Там же замок с кодом! Наш звонарь не любит, когда без его ведома туда гости поднимаются.

– Наоборот, мы хорошо поговорили с ним! Такой дедушка душевный!

– Какой же он дедушка? Нашему звонарю еще и тридцати нет. Вот он как раз бежит!

Совсем незнакомый светловолосый молодой монах со всех ног летел к колокольне. Благочинный его окликнул:

– Брат Мефодий! Как же ты только идешь! А в колокол кто сейчас бил? А главное, в нужный момент!

– Да я замотался, присел на стульчик и заснул, – запыхавшись, начал оправдываться Мефодий. – Проснулся от звона! Думаю, кто ж меня так вовремя выручил? А то бы пропал я совсем, если бы в такой праздник службу без звона оставил! Не знаешь, кто там?

– Кто там? – уже нас спросил благочинный.

– Это был дедушка. Тот самый, который до колокольни некоторое время возглавлял скит на озере.

– И скита на озере никакого нет. Был до революции, но потом его разрушили. Там только баня осталась. Этот скит в начале двадцатого века организовал отец Тихон, но потом он разочаровался в должности скитоначальника и попросил вернуть его на колокольню, где когда-то был звонарем. И до самой смерти всех радовал. До сих пор о его звоне легенды ходят!

Пораженные, мы смотрели вверх в молчании и боялись подумать, какие напутствия сейчас получили и от кого.

И тут подошел настоятель обители, чтобы дать интервью. И, признаюсь честно, впервые я был так рассеян, задавая вопросы и выслушивая ответы. Но только до того момента, пока настоятель не заговорил, что в планах монастыря возродить скит, что на полуострове в северной части озера, и вернуть установленную монахом Тихоном до революции традицию чтения неусыпаемой Псалтири.

После интервью мы с новым трепетом зашли в храм и разбрелись к разным иконам. Каждый выбрал себе образ по благословению, полученному от загадочного звонаря на колокольне.

Я подошел к иконе Спасителя помолиться о судьбе моего крестника.

После моего возвращения домой прошло совсем немного дней. Всего лишь три. Я зашел в Интернет, чтобы пообщаться с друзьями. И кто-то из них упрекнул меня, что я не ответил на его сообщение. Я стал разбираться и увидел, что часть сообщений почему-то попадает в папку, которую я никогда до этого не открывал. Стал я эти сообщения читать. А их накопилось там за несколько лет десятки. Были очень важные, которые касались отношений, работы, значимых для меня проблем. Все мои недоговоренные темы и невыясненные вопросы складировались почему-то здесь. И я об этом даже не догадывался. А ведь это оборванные связи, стихийные обиды!

И вдруг среди прочего увидел, что мне писала из Греции моя потерявшаяся кума. Она сообщала о том, что живет в Афинах, была замужем, родила второго сына. Кроме прочих новостей написала и о моем крестнике. Ему уже двадцать четыре года. Хорошо учился, сдал общегреческий экзамен, поступил в Академию, параллельно окончил английскую школу, получил диплом университета Мичиган, девять лет был в национальной команде по плаванию, имеет черный пояс по Taeкwon-do. Через год он окончит высшую Церковную Академию Афин на курсе «Сохранение и реставрация церковных реликвий». Собирается в армию.

Мы списались. Я извинился за эту нелепую ситуацию. Узнал, что перед армией у крестника будет маленькое окошко в пару недель. Договорились увидеться. Через некоторое время он на несколько дней приехал в Москву. И это была невероятная встреча, полная сокровенных моментов. Мы гуляли по Красной площади, провели день в Оружейной палате и Третьяковской галерее, обедали в грузинском ресторане. Мой крестник Георгий и его мать сидели напротив меня, восхищаясь хачапури по-аджарски и уплетая сочные манты. А я думал о чуде. Не только о том, что мы встретились через два десятилетия, а о том, что мой крестный сын вырос достойным человеком. А это означает, что Господь все время слышал мои молитвы и отвечал на них благоприятными поворотами в судьбе моего крестника. А когда я с Господом поговорил, Он тут же устроил нам встречу. Так что прав был монах на колокольне: не забывайте разговаривать с Господом!

А оператор в тот день встречи с загадочным монахом-звонарем обратил внимание на мою знакомую. Ту самую, которая нас позвала подняться на колокольню. Всем на радость они оказались вполне подходящей друг другу парой. Я пишу эту главу, на моем столе лежат пригласительные на их свадьбу.

Вечный город

В Чистый понедельник я проснулся от собственных мыслей. Так странно получилось: уже во сне я начал думать о пасхальном письме, которое хранилось у нас дома. В последний предреволюционный год мой прадед отправился паломником в Иерусалим. И описал все, что его волновало, на что откликалась его душа. И я подумал, что ни разу не приезжал в Вечный город для себя. Всегда это была работа, всегда я прилетал туда как журналист, по делам, чтобы снять фильм или сделать репортажи. А вот так, как мой дед, – такого в моей жизни еще не было. Я стал разыскивать его письмо среди семейных бумаг. Вот он, желто-голубой конверт с императорскими печатями от апреля 1916 года.

«Христос Воскресе, дорогой мой брат Ефрем. Поздравляю тебя и твою семью с праздником Воскресения Господня. Я пишу, а слезы текут по моим щекам от счастья, потому что в этот раз Господь сподобил меня встретить Светлый праздник в Иерусалиме, познать настоящую пасхальную радость. И как бы я мечтал, чтобы настали времена, когда мои дети и внуки смогут повторить мой маршрут по Святой Земле в эти особые для каждого сердца дни Страстной седмицы».

Так вот почему меня стали одолевать эти мысли! В письме прадед словно звал меня, чтобы я повторил его маршрут.

И я подумал: почему бы и нет?

Правда, на весь Великий пост я уехать не сумею, а вот на Страстную седмицу и на Пасху – идея хорошая.

И надо сказать, что мысли о предстоящей поездке не отпускали меня. Я только этим и жил. А зима в этом году была не столько холодная, сколько промозглая. И вот идешь в воскресенье на раннюю литургию, а тебя всего так и пронизывает ветер насквозь. А подумаешь о жарком Иерусалиме – и вроде бы уже не так холодно. И постные дни с этими мечтами о поездке пролетали легче. И вот время отъезда приблизилось. Все бы ничего, да к Пасхе наши авиакомпании так взвинтили цены на билеты! В Иерусалим в эти дни паломников летит много, а за ажиотажный спрос на билеты приходится переплачивать.

Я взял пасхальное письмо моего прадеда вместо путеводителя, чтобы попробовать пройти его маршрутом. Правда, с небольшими современными корректировками. Например, сейчас редко кто прибывает на кораблях на Святую Землю, как в начале ХХ века. Это долго и дорого. Сейчас все проще: самолет – такси – и через несколько часов вы уже – очарованный странник у стен Вечного города. Как написано в письме прадеда, он приехал сюда для того, чтобы узнать, прочувствовать настоящую небесную пасхальную благодать. А ради этого нужно серьезно потрудиться. Мало спать, мало отдыхать и много успевать.

В самом Иерусалиме для меня гостиницы не нашлось: все было переполнено. Оставались заоблачно дорогие отели, которые не подходили паломникам ни прежде, ни сейчас. Вспомнилось, как не нашлось места для ночлега Деве Марии и Иосифу. И когда я было отчаялся, вдруг позвонили из Русской Духовной Миссии, где я на всякий случай оставил своей телефон, и сообщили, что нашлось одно место, но не здесь, а в нашей гостинице, построенной в Вифлееме. Кто-то не смог приехать, и я мог заселиться вместо этого несостоявшегося паломника. И Вифлеем меня совершенно не смутил. Это близко, в восьми километрах от Иерусалима. Но зато это город, где Иисус Христос появился на свет. Одно плохо: надо каждый раз предъявлять документы на контрольно-пропускном пункте – ведь Вифлеем находится на палестинской территории.

В вифлеемской гостинице было душевно. Особенно в первый день, когда я только заселился. Чем ближе к Пасхе, тем меньше будет оставаться времени на беседы, а пока в трапезной среди других паломников мы начали говорить о Спасителе. Я спросил:

– Четыре Евангелия – это основной источник всего, что мы знаем об Иисусе Христе. И как это ни странно, ни в одном Евангелии нет описания Его внешности. Ни малейшего намека на рост, вес, овал лица, цвет глаз. Хотя, казалось бы, внешность Сына Бога не менее важна, чем Его слова и действия. И в то же время каждый современный человек сможет составить Его портрет. И эти описания совпадут. Откуда все люди знают, как выглядел Иисус Христос?

Все отвечали по-разному.

Кто-то утверждал, что описание можно сделать по Туринской плащанице. Она дает представление о росте, о пропорциях Иисуса. Совершенно очевидно, что у Спасителя были длинные волосы, удлиненное лицо, прямой пробор. Он был атлетического сложения и своей внешностью выделялся среди других людей.

Проживающие в гостинице специалисты по археологии были уверены, что от большинства людей Христос не отличался, был человеком восточного облика, темноволосый, небольшого роста и очень худой, как большинство тогдашних иудеев.

Сразу несколько паломников сошлись на том, что мы знаем, как выглядел Иисус, благодаря синайскому образу Христа Пантократора, иконе шестого века из египетского монастыря святой Екатерины. И очень важно, что внутри этого образа заключено богословие – половина образа смотрит на тебя строго, как судья, а вторая половина выражает милосердие.

А один батюшка очень горячо доказывал, что в православной традиции не принято создавать образы. За ними стоит только наше воображение, и Христос был, как все, и ничем не отличался от прочих людей, кроме одного: в Нем не было греха. Это был совершенный человек и истинный Бог.

Затем зашел спор о благоразумном разбойнике, который был распят по правую руку от Христа. Это был случайный человек или их пути со Спасителем уже пересекались? Оказалось, что есть предание об отъезде Святого Семейства из Вифлеема в Египет накануне избиения младенцев воинами Ирода. Египет в то время был основным местом убежища для всех жителей Палестины, укрывавшихся от преследования римскими властями. Перебежать туда было можно в три дня. На этой территории заканчивались владения Ирода. Правда, было много других опасностей. Например, дикие звери, которые встречались им на пути и которые тут же становились кроткими и безопасными, как только к ним приближался ослик, на котором Иосиф вез Деву Марию и маленького Иисуса. Кроме зверей на дорогах Египта было много разбойников и беглых людей, скрывающихся от правосудия. Предания говорят, как один разбойник не позволил своим товарищам ограбить Святое Семейство, и тогда Пречистая Дева пообещала ему, что Божественный Младенец со временем отплатит ему за это. И это был тот самый разбойник, которому Господь через тридцать три года скажет: «Днесь со Мною будешь в раю».

В Старом городе Иерусалима понимаешь, что сколько бы лет и даже столетий ни прошло, сколько бы в нашей жизни ни было перемен, паломники почти не меняются. Как и раньше, у каждого пилигрима сильнее бьется сердце на улицах Старого Города, губы шепчут те же молитвы, что десятилетия или даже столетия назад. И сокровенные просьбы, с которыми человек сегодня приходит к Богу, тоже вряд ли сильно изменились.

Мой прадед наверняка просил о своих близких, я прошу о своих. И в Страстной четверг он, как и я, встал пораньше, чтобы обязательно успеть на площадь перед Храмом Гроба Господня на чин омовения ног. Вот как он писал об этом своему брату:

«Мой дорогой Ефрем! Не думал я, что в Иерусалиме столько наших людей. Всюду слышна русская речь. А площадь перед Храмом Воскресения наполнена народом. Обряд священного умовения начался между 8 и 9 часами утра. Я увидел патриарха Иерусалимского, который прислуживал своим архиереям, так же как Спаситель омывал ноги ученикам, показывая, что в Царствии Небесном все равны и там не будет ни слуг, ни хозяев».

Чтобы ничего не пропустить, я пришел к Храму Гроба Господня пораньше, к семи утра. Мне казалось, этого достаточно, чтобы занять место поблизости к предстоящей церемонии. Был уверен, что здесь еще никого не будет. Ну какой же я наивный!

Народу было столько, что мне пришлось забраться на специальную смотровую площадку на крыше Храма Гроба Господня. И хотя там тоже было немало людей, все-таки что-то разглядеть удалось. Какая-то непонятная деталь все время отвлекала мое внимание. Я сразу даже не сообразил что. Сверху видно, как над ступеньками, которые ведут к площади перед Храмом Воскресения, построена полукруглая арка. И прямо посередине этой арки лежала, видно сорванная ветром с какой-то туристической головы, красная бейсболка. Эта кепка так выделялась на общем иерусалимском фоне, где все, как правило, известковых оттенков. И глаз все как будто спотыкался о нее.

В Чистый четверг в Старом городе много чего происходит, всюду хочется успеть, а главное, шаг за шагом, от места к месту восстановить всю хронологию последних дней жизни Спасителя. Ведь все страсти Христовы, описанные в Евангелии, происходили прямо здесь. История словно приоткрывает свои двери, чтобы подпустить богомольцев к самым сокровенным и самым трагическим событиям.

Александровское подворье находится очень близко, всего лишь в 70 метрах от Храма Воскресения. В XIX веке нашими соотечественниками на императорские деньги в этих местах проводились раскопки. И в результате были обнаружены настоящие археологические сокровища, ради которых обязательно нужно сюда зайти. Особенно сегодня. Потому что день здесь начинается с торжественного построения сестер и трудников Александровского подворья в честь Чистого четверга.

Раз в год с молитвой и благоговением, чтобы помыть и почистить, они открывают главную находку, совершенную здесь, на русских раскопках, – Порог Судных Врат. Это тот самый порог, который во времена Иисуса находился на выходе из города. И когда осужденного вели на казнь, у этого порога ему зачитывали смертный приговор, и больше приказ о казни не имел обратной силы. Считается, что через этот порог проходил Спаситель со Своим крестом. И этих камней касались Его ноги. И назад пути не было. А впереди Его ждала Голгофа. Для христианского мира Порог Судных Врат, найденный в непосредственной близости от Голгофы, стал самым весомым доказательством, что место казни Христа определено правильно, что география последних шагов Спасителя и места Его смерти не условна, а реальна.

В обычные дни Порог Судных Врат закрыт прозрачным стеклом. А в этот день его ненадолго открывают. И тем, кто участвует в его омовении, а также тем, кто пришел к открытию подворья, дается редкая возможность – приложиться к этим святыням напрямую.

Здесь же находится фрагмент Иерусалимской стены времен Ирода – древняя иллюстрация притчи Христа о том, что легче верблюду пройти сквозь игольные уши, чем богатому войти в Царствие Небесное. Небольшое отверстие в стене – это и есть игольное ушко. Путник, опоздавший к закрытию городских ворот, еще мог через эту расщелину протиснуться в Иерусалим, а его верблюд или ослик с поклажей должен был оставаться снаружи. Мне рассказали, что за последние годы сложилось суеверие: паломнику, который протиснется через игольное ушко, прощаются все грехи. Скорее всего, это суеверие распространяют экскурсоводы, сопровождающие группы. И иногда у стены стоит настоящий плач, если кто-то не может пролезть через отверстие. Бывает, что его начинают проталкивать всей группой. А ведь рядом есть святыни, которым не надо обрастать легендами.

Большой кусок Голгофы в тяжелые безденежные времена был тайно продан Русскому Палестинскому обществу греческим братством Гроба Господня. В Храме Гроба Господня к Голгофе, как правило, стоит очередь. И не всегда есть возможность эту очередь выстоять. А здесь можно спокойно приложиться и, о чем надо, поговорить со Спасителем. (После повторного обретения своего крестника я все чаще стал с Господом разговаривать, объяснять Ему, что и почему я прошу.)

Оттуда я отправился по улице Виа Долороса на Елеонскую гору, в монастырь Марии Магдалины. Это минут двадцать-тридцать пешком. Золотые купола этой обители в оливковых деревьях Гефсиманского сада видны издалека. Сейчас в монастыре хлопотно: на кухне готовят куличи и пасхи к празднику. Готовят по старинному рецепту: творог, яичные желтки, масло, сгущенное молоко, ваниль и немного лимонной цедры. Дух захватывает от мысли, что если во время своего приезда в 1916 году мой прадед после Пасхальной службы зашел именно сюда разговеться, то его угощали яствами, приготовленными точно так же, как и сегодня!

Гостеприимные монахини угостили меня кофе и предложили, чтобы на разговение после Пасхальной службы я пришел только к ним! А вечером здесь будут читать Страстные Евангелия. Двенадцать самых скорбных текстов из Священного Писания.

Я спрашиваю матушек, где находится земля горшечника, которую купили за тридцать сребреников Иуды. О ней вспоминают часто, а показать мне ее до сих пор так и не смогли. Одна монахиня предлагает туда пройтись, потому что это совсем недалеко от Елеонской горы.

У Елеонской горы, которая находится с восточной стороны Иерусалима через Кедронский поток от Вечного города, много названий. Еще эту гору называют Масличной, потому что склоны всегда были засажены оливковыми деревьями. Именуют ее горой Вознесения, потому что с ее вершины Спаситель ушел в небо, оставив на камне отпечаток Своей ноги. Сюда Иисус Христос любил приходить со Своими учениками. Здесь часто бывал в одиночестве. На Елеонской горе произошло много и самых сокровенных, и самых драматичных событий в Его короткой земной жизни.

Мы идем с монахиней под палящим иерусалимским солнцем и рассуждаем, насколько велика или мала была эта сумма – тридцать сребреников. Моя спутница говорит, что во времена Спасителя столько стоили рабы. Предательство случилось в четверг. Во время Тайной Вечери человечество получило новый путь взаимоотношений с Богом – Причастие, таинство, которое с этого момента будет определять жизнь всех христиан. Это чудо, доступное каждому человеку, когда вино становится Кровью Христовой, а хлеб – Его Телом. Иуде Иисус открыто говорит, что знает о его измене, а Петру – о том, что этой ночью до третьих петухов он трижды отречется от Него. Христос подчеркивает, что Свою жертву Он приносит ради всех людей. Это нам нужно, чтобы все совершилось: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не придет к вам (Ин. 17, 7).

– Но зачем, чтобы предать, нужно было целовать Иисуса? Что за издевательство?

– Ну как же! – удивляется моему непониманию инокиня. – Иисус вместе с учениками собрались на празднование Пасхи, а этот склон Елеонской горы был естественным местом, где люди, которым негде спать, могли переночевать. То есть это было многолюдное место. И паломники мало отличались друг от друга – примерно одинакового роста, с усами и бородой. И нужен был человек, который хорошо знал Спасителя, чтобы Его ни с кем не перепутать. Поцелуй был тем знаком, который позволил опознать Иисуса.

И мы увидели этот довольно внушительный участок выжженной земли, на котором почти не растут деревья, громоздятся горы мусора и носится неуправляемая арабская детвора. На этой земле никто ничего не строит, ее не продают и не покупают. Тяжелое, грязное, неприятное место. Долго там невозможно находиться. Говорят, раньше здесь можно было увидеть дерево, на котором повесился Иуда, но несколько лет назад арабские дети его сломали. На этой земле не о чем разговаривать. Душе здесь неуютно, ей хочется в другие места.

Мы возвращаемся на Елеонскую гору, потому что я обязательно должен зайти в русский монастырь, который расположен в нескольких шагах от места Вознесения Христа. Знакомый монах обещал мне срезать один из обильно растущих на территории обители кустов целебного алоэ. Дома я перетру его с медом, поставлю в холодильник и буду защищаться от простуд и исцеляться во время московских эпидемий гриппа. А еще этот монах обещал поспособствовать тому, чтобы я поднялся на Вознесенскую колокольню.

Это особая колокольня. Ее строительство – смелый шаг, который позволил себе талантливый и деятельный пятый начальник Русской Духовной Миссии архимандрит Антонин (Капустин). Это он скупил многочисленные участки для русских паломников на вершине Елеонской горы, организовал там обитель, наладил быт и кухню, к которым наши люди привыкли на родине. Строительство Вознесенского монастыря вызвало настоящий скандал в Иерусалиме: мало того что отец Антонин скупил огромную территорию Елеонской горы, на самой ее высокой точке он затеял строительство самой высокой постройки в Иерусалиме – 64-метровой колокольни. Ее первой видели русские паломники, когда приближались к Вечному городу. «Русской свечой» назвали ее наши богомольцы и ориентировались на нее, как на маяк. А ведь ее было не только видно, но и слышно.

Пятитонный колокол с размахом больше двух метров пожертвовал близкий друг отца Антонина соликамский купец Рязанцев. Когда в августе 1885 года этот пятитонный колокол прибыл в порт Яффы, отец Антонин обратился к русским людям: «Не найдутся ли христолюбцы для возведения иерусалимского Ивана Великого на горе Вознесения?» На его призыв откликнулись 105 человек. Две трети из них были женщины. От Яффы до Иерусалима – как от Москвы до Троице-Сергиевой лавры. Весь путь до Елеонской горы они несли колокол на руках. На это им потребовалось 7 дней. Ударами этого колокола Россия на Святой Земле заговорила во весь голос.

И на эту колокольню мне разрешили взойти. Открыли старинный замок XIX века огромным ключом. Затем по скрипящей лесенке я залез на самую вершину. И вот для чего: с такой высоты Святую Землю до постройки «Русской свечи» паломники еще не видели. С вершины колокольни весь земной путь Христа – как на ладони. Отсюда можно как бы окинуть взглядом все события, изменившие мир. Паломники называют путь Спасителя по Святой Земле «Пятым Евангелием», которое можно не читать, а вот так увидеть, а затем пройти своими ногами. Вон там находится Вифлеем – место рождения Спасителя, а там – Назарет, где прошли Его детство и юность, вон течет Иордан, в котором Иисус был крещен, а вот там – Галилейское море, свидетель многих чудес, связанных с Иисусом Христом. А здесь – Иерусалим. Я стоял один на «Русской свече», и Святая Земля рассказывала мне самую трагическую историю, которая случилась в судьбе человечества. Там, на колокольне, я встретил закат. Казалось, я парил над Вечным городом. Но надо было спускаться вниз, потому что во всех православных храмах начинались чтения Двенадцати Евангелий, и никаких праздных людей нигде быть не должно. Душа стремилась туда, в храм, где всем миром по Святому Писанию вспоминали события, происходившие прямо здесь, где я сейчас находился. Душа управляла мною, а я слушал ее, как сто лет назад в такой же вечер к своей душе прислушивался мой прадед.

«Мой дорогой Ефрем, вечером, в Великий Четверток, все русские люди собрались в Русской Духовной Миссии в соборе Святой Троицы на чтение страстных Евангелий. И знаешь, мой любезный друг, здесь знакомые строчки воспринимаются совсем иначе. Я слушал и воспоминал все места, о которых рассказывало Священное Писание. Ведь я только что видел их своими глазами. И когда чтение завершилось, мы, не сговариваясь, со своими свечами пошли по ночным улицам древнего Иерусалима к Храму Гроба Господня, потому что никто бы из нас не смог заснуть в эту ночь».

Теперь это уже традиция: когда в русском монастыре Марии Магдалины на Елеонской горе заканчивается чтение одиннадцати глав Евангелия, рассказывающих о страданиях Спасителя, богомольцы со свечами в руках идут по направлению к Старому городу. Издалека кажется, что мерцающие огоньки плывут над землей. Это очень тихое и сокровенное шествие. Крестоходцы проходят через Гефсиманский сад, через те места, где Иисус молился до кровавого пота, чтобы страдания миновали Его, где Его предательски поцеловал Иуда и стражники первосвященника арестовали Его.

Сейчас все, происходящее с Иисусом Христом, специалисты расписали по минутам: где-то в седьмом часу начинается Тайная Вечеря. Она длится довольно долго и заканчивается около полуночи. Оттуда Спаситель и Его ученики направляются в Гефсиманию, на Елеон. Идти с переходом Кедронской долины не менее 40–50 минут. Примерно в полпервого начинается моление о Чаше, ученики засыпают. Христос их трижды будит с упреком, что единого часа они не смогли с Ним молиться. В полвторого – около двух появляется Иуда с солдатами и слугами первосвященника. Иисуса хватают и ведут в город. Допрос начинается сразу – примерно в два часа. И длится он не менее двух часов, потому что мы знаем, что во дворе, где находится Петр, трижды услышали, как прокричал петух. Петухи начинают петь около четырех.

От Елеонской горы все движутся по улице Виа Долороса, чтобы последнее двенадцатое Евангелие прочитать, стоя на коленях, рядом с Храмом Воскресения, в Александровском подворье.

А между тем на нас и на всех жителей Иерусалима с неумолимой грозовой давящей силой надвигалась Страстная Пятница.

Мой прадед писал о ней:

«Вечером, дорогой мой Ефрем, накануне Великого Пятка, я со своими спутниками зашел в местную лавку, чтобы купить деревянные крестики. Мы договорились утром пораньше повторить скорбный путь Христа от Претории, где Он находился под стражей, до Голгофы. Как же мы были удивлены, когда, казалось, весь мир мы встретили на этом пути: коптов, эфиопов, сербов, а также множество людей из России».

В Страстную Пятницу на самой скорбной улице мира Виа Долороса многолюдно, как никогда. Православные христиане приезжают сюда со всего света – от Индии до Австралии. Пройти по камням скорбного пути Спасителя каждый считает своим долгом.

Чтобы не получилось давки, полиция дает проход пилигримам из разных стран по графику.

Пока идут копты и эфиопы, ждут своей очереди русские, украинцы, белорусы, греки и христиане из Индии. Год от года увеличивается число сербских паломников. Их легко узнать по большим крестам. В последнее время у них появилась традиция: если кто-то едет на Святую Землю, он привозит оттуда большой крест и дарит его своему храму.

Находясь среди этих людей, я думал о том, что сюда никто, ни один человек не пришел просто ради любопытства или оттого, что сегодня так положено – принять участие в крестном ходе.

Крестный путь Спасителя

Ну кому нужно ни свет ни заря прорываться в Старый город сквозь полицейские кордоны, потом стоять в ожидании несколько часов, а затем двигаться в невероятной тесноте! Просто те страдания двухтысячелетней давности никуда не отпускают. И каждым человеком, который здесь находится, управляют только любовь и сострадание, которых так недоставало Спасителю на этом пути, когда Он сгибался под тяжестью креста.

От Претории до Храма Гроба Господня идти не больше десяти минут. Но это очень тяжело, потому что на паломников давят и память о страстях Господних, и собственные кресты.

Обессиленный, измученный пытками и унижениями, Спаситель с неподъемным крестом шел, подгоняемый побоями и насмешками, в сопровождении двух разбойников, также осужденных на казнь в этот день. Люди смеялись над Ним. И распяли Его на кресте, и Он был пригвожден к кресту в течение 6 часов.

И вот начинается движение нашей колонны. Впереди греческий патриарх, а все остальные хотят быть как можно ближе к главному кресту процессии. Но и в такой тесноте иерусалимских улиц, среди множества народа есть возможность хотя бы чуть-чуть понять атмосферу, когда Иисус нес Свою страшную ношу.

Эта дорога сегодня и не может быть легкой.

В Храме Гроба Господня все пространство рядом с Голгофой поделено христианами всего мира. И даже время поделено, когда и кто может служить там. Но тогда в момент казни желающих приблизиться к этому месту было мало. Из всех, кто окружал Спасителя последние годы, рядом были Его Мать, любимый ученик Иоанн и несколько женщин.

Точных сведений о размере Креста не сохранилось. По древним преданиям, высота Креста была примерно 4 метра и длина перекладины – от 2 метров до 2 метров 60 сантиметров. Он весил примерно 100 килограммов. От Пилата передали табличку с надписью «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Это не входило в планы первосвященников, потому что было слишком обличительно по отношению к палачам, но Пилат больше не намерен был вступать с ними в переговоры. У самого великого на этой планете, безгрешного и любящего всех Христа были самое унизительное рождение – в пещере для скота и самая унизительная смерть, какой считалась смерть на кресте. Она предназначалась только для рабов и закоренелых разбойников. Он умирал на глазах у Матери, в окружении преступников, под насмешки зевак.

А внизу, под Крестом, стражники делили между собой Его одежды, которые с любовью ткала Дева Мария, бросали жребий, как и предупреждали пророчества. (см. Пс. 21, 18).

Распятие было самой страшной казнью, и римляне достигли совершенства в пытках и убийствах человека. Особенность казни на кресте заключается в том, что она не дает тихо угаснуть осужденному: вес тела не позволяет ему дышать, и чтобы сделать вдох, распятый должен на кресте поднять свое тело, а для этого требуется провернуть прибитые гвоздями руки. И так бесконечно, испытывая боль от каждого мгновения своей угасающей жизни. Чтобы не задохнуться, казненный должен был подниматься на руках или пытаться привстать, подтянувшись ногами. Когда распятый снова опускался, он не мог дышать. И вновь поднимался, опираясь на гвозди, которые были вбиты в руки и ноги. Люди умирали не от ран, а от того, что они просто уставали совершать эти движения и задыхались.

При этом спина распятого Спасителя все время терлась о древко Креста. А оно, естественно, не было отполированным. Обычное дерево, которое раздирало кожу на спине, что тоже приносило боль. Несколько слов успевает сказать Спаситель со Своего Креста: оставить Свою Мать на попечение ученика Иоанна, пообещать правому разбойнику взять с Собой в рай, заступиться за обижающих и насмехающихся над Ним перед Богом, ибо они не ведают, что творят. И был еще крик отчаянья, сказанный Богу:

– Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?

После этого Он успел пересохшими устами сделать глоток с копья, на которое была надета губка, пропитанная уксусом, сказать: «Свершилось» и испустил дух. Такой быстрый уход тоже был чудом: распятые могли проводить в муках до трех, а иногда до шести и более дней. И никто из окружавших Его столько времени, слышавших Его речи не вспомнил в тот момент слова Христа о воскресении через три дня. Наоборот, все были раздавлены утратой. Всем казалось, что вот сейчас был убит Человек, не исполнивший Своего великого предназначения. И в этот момент случилось серьезное землетрясение, которое конечно же уступало по своей силе тому, что творилось в душах у любивших Иисуса Христа.

Когда воины пришли убить трех распятых, потому что приближалась суббота и казненные не могли оставаться на крестах в праздник еврейской пасхи Песах, солдаты обнаружили, что Иисус Христос уже мертв.

Чтобы убедиться, что Он умер, командующий солдатами сотник Лонгин пронзил Его тело в области ребер, откуда тотчас истекла кровь и вода. И в этот момент он прославил Бога и воскликнул: истинно, человек сей был Сын Божий!

По преданию, под Голгофой был захоронен череп первого человека, Адама. По расщелине, которая образовалась в результате землетрясения, кровь Иисуса омыла череп прачеловека, искупая его грехи и грехи всех последующих людей.

Сразу после крестного хода в Великую Пятницу в каждом храме начинается чин выноса Плащаницы. Печальная служба, напоминающая о том, как после смерти Спаситель был положен во Гроб. В тот роковой день было так мало людей, которые не побоялись признаться, что они принимают новое учение и любят Иисуса Христа.

А Иосиф Аримафейский посмел открыться в этом перед Понтием Пилатом, а затем положить тело Иисуса в приготовленную для себя новую гробницу, умастить тело составом из алоэ и смирны литров около ста (по современным меркам это почти 30 килограммов благовоний), спеленать тело плащаницей – то есть сделать все самое нужное для погребения человека и тем самым совершить подвиг, который вошел в мировую историю.

Благодатный огонь

Приближалась Страстная Суббота. И я позавидовал моему прадеду, потому что на Схождение Благодатного огня ему попасть было гораздо проще, чем мне. Хотя и от него усилий потребовалось немало:

«Чтобы в Великую Субботу попасть в Храм Воскресения, оказаться во время явления Священного огня ближе к Гробу Господню, мы накануне запаслись пучками из 33 тонких свечек и пришли сюда пораньше, часов в десять утра. И тут же попали в толпу из нескольких тысяч человек. Как мы переживали, с каким воодушевлением восклицали: «Господи, помилуй!» Сколько раз полковник Иерусалимского гарнизона призывал всех к порядку и тишине! И в начале третьего часа из придела ангела вынесли великий огонь и он мгновенно распространился по Храму. Моей радости не была предела!»

В России говорят, что до Пасхи тепла ждать не стоит! И, конечно, оттуда, из России, кажется, что уж в Иерусалиме в это время года точно тепло, но не тут-то было! В Великую Субботу, как правило, здесь холодно и идет дождь. А распогодится только после Схождения Благодатного огня.

Сегодня, чтобы стать сопричастником субботнего ежегодного чуда, прийти к Старому городу нужно на рассвете, провести в ожидании несколько часов, прежде чем иерусалимская полиция, строго проверяя пропуска, начнет пропускать паломников внутрь.

Пропускных пунктов по пути к Храму Воскресения несколько. Их задача – отсечь безбилетников, тех, у кого нет пригласительных. Ведь пространство Храма Гроба Господня ограниченно. Здесь может поместиться не больше четырнадцати тысяч человек.

Но каждый паломник мечтает оказаться на этой церемонии, поэтому богомольцы идут на разные ухищрения: ночуют в храмах поблизости, находят укромные уголки в улочках Старого города. В здешних гостиницах для пилигримов заняты не только кровати, но полы и каждая ступенька каждой лесенки. А потом еще надо примкнуть к официальным делегациям и незаметно проскользнуть мимо бдительных полицейских. Я поступил именно так, присоединившись к российской группе. Правда, у каждого человека в нашей делегации на шею надет платочек – у всех он одинаковый. По ним, по этим платкам, если что, легко можно найти друг друга. Но и полицейские знают: если платочка на ком-то нет, то это, скорее всего, самозванец, человек без пригласительного. Такого постараются вытащить из колонны и отправить за стены Старого города. Этого я и боялся. Но Господь меня защитил. Увидев, что мне нужен платочек, мои старые друзья порвали свой пополам и одну половинку протянули мне. И теперь эта половинка – одна из самых важных паломнических драгоценностей, потому что это воспоминание о золотом и добром сердце.

Правда, опытные люди говорят: чем больше паломник суетится, тем меньше у него шансов.

Монахини монастыря Марии Магдалины рассказывали мне, как тяжело им было в этом году достать пригласительные, сколько трудов они для этого предприняли. А были среди них сестры, которые просто полагались на волю Господа. Сначала в родном храме стояли обедню, только потом выдвигались к Храму Гроба Господня и попадали близко к Кувуклии, прямо в центр событий, тогда как монахини с пригласительными были задвинуты в дальние углы, несмотря на всю их суету.

Попасть в Храм – это еще полдела. Особое искусство – выстоять, когда ты зажат со всех сторон. Со мной рядом у богомольца на пол упали четки, но из-за тесноты нагнуться, чтобы их поднять, не было никакой возможности. Огонь еще не сошел, но от нестерпимой духоты пучки свечек плавились в руках. Вокруг звучали православные молитвы на русском, сербском, грузинском, греческом языках. Патриарх Иерусалимский трижды обошел Кувуклию, прежде чем разоблачиться и зайти внутрь.

Похожая на футбольных фанатов на стадионе арабская православная молодежь призывает огонь молитвами в виде криков и невероятно эмоциональными перемещениями среди паломников.

И когда кажется, что силы у всех на исходе, вдруг Храм наполняется возгласами радости, и огненосцы в течение нескольких минут разносят долгожданное пламя, чтобы как можно быстрее порадовать каждого богомольца.

Поблизости от меня стояла старая монахиня, которая в первый раз побывала на Благодатном огне четверть века назад. Она была недовольна. Говорила, что раньше огнем был переполнен Храм. Вспышки можно было увидеть на лицах людей, их одежде, на стенах и иконах. А над Кувуклией огонь вообще мощно сверкал. А теперь гораздо скупее проявление этого чуда.

Но возможно, это связано с тем, что сейчас у всех в руках гаджеты. Они сверкают своими вспышками беспрестанно, заглушая любые возможные проблески, в том числе и чудесного происхождения.

После таких насыщенных дней мне казалось, я просто оглушен водоворотом событий, множеством лиц, разными состояниями души. Каждый шаг, каждое мгновение Страстной недели здесь совершаются на пределе собственных возможностей.

И невольно думаешь о богомольцах в годах: они-то как переносят все эти многочасовые службы, ожидания, перемещения по Старому городу, ночные бдения и нешуточный дневной ритм, когда некогда не то что поесть, а выпить воды?

И вдруг после Схождения Благодатного огня наступает некоторое затишье. Эта пауза очень нужна. Она помогает подумать об устройстве своей жизни, о совершенных в последнее время ошибках, о том, что ждет впереди.

И это правда, что после великих дней последней седмицы перед Пасхой, проведенных в Иерусалиме, жизнь уже никогда не будет прежней.

И конечно же думается о Пасхальной радости, про которую писал в письме мой прадед.

Придет ли она, сможет ли ее вместить мое сердце?

Какой она будет?

До ответов на эти вопросы остается совсем немного времени.

К полуночи паломники из России спешат к Троицкому собору Русской Духовной Миссии. Людей собирается много. И какое это счастье на Святой Земле – принять участие в Пасхальном крестном ходе вокруг храма и в кругу соотечественников на возглас «Христос Воскресе!» по-русски ответить «Воистину Воскресе!».

Пасхальную службу можно отстоять здесь среди своих. Но в то же время так хочется оказаться там, где произошло великое Воскресение, в Храме Гроба Господня.

И очень кстати там Пасхальная служба начинается на час позже.

Поэтому я и еще несколько паломников сразу после русского крестного хода спешим к Храму Воскресения через древние Яффские врата Старого города Иерусалима.

Местные жители уже привыкли, что русские всегда торопятся, всегда бегут, чтобы успеть везде.

Служба у Гроба Господня идет на греческом языке. Она более сдержанная, чем в наших храмах. Но все равно, прислушавшись, легко можно узнать все ее части: и Символ веры, и «Отче наш», и все возгласы священника, и Херувимскую песнь. И, конечно, возглас радости, сообщающий о Воскресении Христа.

И еще мне явно чувствовалось, что со мной рядом стоял мой прадед и все близкие и дальние сродники. И все паломники разных столетий.

Но самое главное, я узнаю́ почти всех людей в Храме, которые собрались здесь этой ночью.

За последние дни мы все время сталкивались в одних и тех же местах. И понемногу лица всех этих паломников, которые, как и я, приехали в Иерусалим в Страстную неделю, сделались очень близкими. Вот и получается, что хотя я нахожусь вдали от России, далеко от тех, с кем привык встречать Пасху, а все равно вокруг меня неслучайные люди.

И каждый из них за эти дни стал дорог.

И каждого хочется от радости обнять и поцеловать.

Я отъезжал в этот же день, прямо в Пасхальное воскресенье. И уже на такси решил снова заехать в Старый город Иерусалима, чтобы оказаться на площади перед Храмом Воскресения. Там было неповторимо: сюда в дневные часы пришли все паломники, все русские люди, которые были тогда в городе. И происходило настоящее братание. Все целовались, обнимались, дарили друг другу пасхальные яйца. Целые тазы крашеных яиц вынесли на площадь от иерусалимского патриарха, а еще кусочки воска от кустодии, которой залепляли вход в Кувуклию перед началом церемонии Схождения Благодатного огня. За одну ночь место невероятной скорби превратилось в место света и счастья. И сами паломники тоже преобразились. Все были красивые, лучезарные, открытые. И каждое лицо светилось тем, что я хотел познать, когда ехал сюда, в Иерусалим, – настоящей пасхальной радостью. И вдруг я вижу среди счастливых паломников знакомое лицо – мой любимый игумен Фома шел по площади перед Храмом. Я нагнал его у камня миропомазания. Мы похристосовались. И оказалось, что все дни Страстной седмицы он тоже был здесь и на службе у Гроба Господня в Пасху тоже был. Но ни я его не видел, ни он меня. Быть может, как это ни странно звучит, чтобы мы преодолели трудный путь последних дней, не отвлекаясь, не уходя мыслями друг к другу, не радуясь встрече преждевременно. И так хотелось побыть рядом, поделиться всем, что происходило со мной последние дни, но теперь уезжал не он. Теперь я торопился в аэропорт. И такси меня ждало у Яффских врат.

Я ехал в аэропорт с блаженной улыбкой на лице и радостью, которая готова была разорвать грудь. И только проходя в аэропорту израильский спецконтроль, вспомнил, что у меня в вещах, которые я собираюсь пронести на борт самолета, находится пять полуторалитровых бутылок с оливковым маслом, которые я купил накануне в гостинице Вифлеема. Да еще порезанный на кусочки целый куст алоэ с Елеонской горы! А кто летал на Святую Землю, знают, что жестче, чем в аэропорту Бен Гурион, путешественников нигде в мире не досматривают. Иногда досмотр одного человека длится несколько часов. Подозрение может вызвать все: сладости, купленные в Старом городе, пакетик с благовониями, коробочка со специями. А тут пять больших бутылок масла! С собой! На борт! Душистого, фантастического масла, отжатого по старым технологиям! Я шел к полицейским и понимал, что у меня сейчас все отберут. И вдруг их что-то отвлекло. Так не бывает, но они только взглянули на меня, наклеили бирку «Досмотрено», и я прошел в самолет.

Говорят, что в тот момент, когда в твоем сердце появляется первое стремление поехать на Святую Землю, тебя благословляет Бог. Мой приезд сюда был задуман, когда меня еще не было на свете, моим прадедом. Через весь неспокойный и бурный двадцатый век ко мне смогло пройти его духовное завещание, которое он высказал в своем Пасхальном письме из Иерусалима, чтобы его потомки тоже приехали сюда и встретили здесь Светлое Воскресение. И благодаря этому письму и моей поездке я сделал, возможно, самые главные открытия в самом себе, людях вокруг и этом мире.

Это не означает, что теперь по жизни мне будет идти легче. Но это значит, что теперь я буду по-новому относиться к каждому своему шагу. И как же хорошо заканчивалось письмо прадеда:

«А еще, мой любезный брат Ефрем, русские люди, мы вместе помолились о стране нашей, России. Чтобы Господь ее благословил, защитил от бед и напастей. Так хочется, чтобы у нашей страны не было ни врагов, ни завистников, ни захватчиков. Чтобы ничто не омрачало наши дома, и до следующей Пасхи мы сохранили в наших сердцах радость каждого мгновения свершившегося светлого праздника.

Твой брат Трофим,

11 апреля 1916 года. Иерусалим».

Отец Никодим

Сколько раз отец Никодим оказывался в Москве, столько я наблюдал его в крайне взволнованном состоянии. Всегда повторялось одно и то же: мы встречались или у меня дома, или в кафе, или в ресторане. Батюшка приезжал из Мордовии, где ему несколько лет назад выделили приход с полуразвалившимся храмом XIX века. Задачей батюшки было найти деньги на восстановление церкви. Он был очень активный, этот отец Никодим. Энергия в нем кипела, бурлила и клокотала. И его речь была в этом же ключе – быстрой, подвижной, заполняющей весь воздух вокруг. Он ел и говорил одновременно:

– Что мне делать, Александр? Это такая моя боль! Ну откуда у нас, в Мордовии, деньги? Мне никогда их не найти! А сердце разрывается! Я вижу на московских улицах такие дорогие машины! И мне прямо хочется подбежать к одной из них, открыть дверцу, упасть на колени и сказать: по вам видно, уважаемый человек, что деньги у вас есть, и денег у вас много, так пожертвуйте, сколько можете, даже самую незначительную для вас сумму, на возрождение храма девятнадцатого века в далеком мордовском селе!

Но самое главное, что батюшка не оставался на месте. Каждый раз он оказывался все ближе к завершению реставрации. Поэтому цели приезда у отца Никодима все время были новыми: вначале ему нужны были деньги на архитектурный проект, затем – на стройматериалы, потом – на крышу, после крыши – на колокольню. В этот приезд он искал средства на новые колокола.

И я уже спокойно взирал на его метания и почти театральные страсти. Мне было понятно, что Господь его любит и деньги на новый этап строительства обязательно найдутся. И еще меня очень воодушевляло, что каждый раз, перед самым отъездом в Москву, у батюшки происходило пополнение в семье. Пол новорожденного всегда точно соответствовал решаемой сейчас задаче. Когда создавался проект – появился мальчик. Во время покрытия крыши – девочка. Строил колокольню – снова девочка. Теперь ищет колокола – родилась тройня. Два мальчика и дочка.

А впереди еще были алтарь, врата, купола и роспись.

Кто родится и сколько будет новорожденных, когда храму потребуется роспись, я даже представить не мог. О том, как художественно надо украсить храм, отец Никодим мечтал уже сейчас. Батюшка вскидывал руки, описывал ими два полукруга в воздухе, закатывал глаза, вздымал бороду высоко вверх и громко, на все кафе, несколько пугая остальных посетителей, вслух воображал:

– Темной краски не будет, разве что для сцен Страшного Суда! А так только зеленая – она символизирует жизнь, красная – чтобы описать страдания и страсти, желтая будет соответствовать сфере земной, голубая и бирюзовая – сфере небесной. И много-много золота. Чтобы душа пела у каждого, кто войдет в этот храм!

Мне казалось, что если сейчас отец Никодим прикажет, то все посетители кафе, включая официантов и барменов, отдадут ему все, что лежит в их кошельках.

Этот приезд батюшки совпал с визитом другого моего гостя: Георгий решил заехать из Петербурга на один день, чтобы поговорить о своем житии. Но поговорить нам не получилось. Мы сидели за противоположной от отца Никодима стороной стола и смотрели на него, как загипнотизированные кролики, боясь даже шелохнуться.

Но о Георгии батюшка вспомнил сам. Он ненадолго остановился, чтобы съесть несколько ложек постных щей, и вдруг поднял от тарелки глаза и обратил свой ясный взор на Георгия:

– А вы чем занимаетесь?

– Да сейчас особенно ничем.

– Как это ничем?

– Ищу свое место в жизни.

– Давно ищете?

– Не так давно. Просто все, созданное до этого, я, кажется, растерял!

И Георгий начал изливать священнику все, что на самом деле предназначалось мне и составляло цель приезда моего друга. Он говорил о том, как увлекся молодой красавицей, как об этом узнала его жена и хлопнула дверью. Он хотел вернуться обратно, даже в монастыри ездил, чтобы прощение вымолить. Но молодая чаровница оказалась хваткой и целеустремленной. Своих рук вокруг шеи Георгия не отпустила до тех пор, пока не разорила его подчистую. В это же время он попытался создать свой бизнес. Что было, вложил туда. И тоже прогорел, опять же не без участия подружки. А теперь, когда у него ничего не осталось, она напоследок отжала его элитную квартиру в Петербурге и дом в Крыму. Теперь он остался без семьи, без жилья, без денег и без работы.

Батюшка выслушал историю, несколько раз прошелся кулачками обеих рук по своей бороденке и громогласно спросил:

– Совсем пустой остался или немного хлебушка есть?

Георгий оглянулся. Не только у него, у меня тоже было ощущение, что в кафе в этот момент все перестали жевать и ожидали ответа моего друга. Как можно более спокойно и тихо он ответил:

– Совсем немного сохранил, отец Никодим. Милостыню пока просить не буду. Повременю.

– Тогда вот что: если понимаешь, что надо добавить в свою жизнь света, надо ехать туда, где этого света много. И просить. И все образуется.

– Да я везде был, батюшка! И в Иерусалиме, и на Афоне, и на Валааме – везде.

Но отец Никодим, не обращая внимания, что нас слышит все заведение, подался всем телом на нас с Георгием, ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнула вся посуда, и спросил:

– А ты ездил, например, специально в Вифлеем? Там Спаситель появился на свет, там вся радость мира сконцентрировалась при Его рождении. И это ведь никуда не ушло. Оно все там и сохраняется. Если хочешь, ты, конечно, можешь смотреть на мир своими грустными телячьими глазами и рассказывать направо и налево о несправедливости жизни. И таких, как он, найдешь, чтоб тебя выслушали, – батюшка кивнул на меня, – и таких, как я. Мы с тобой посидим, посочувствуем, а пост кончится, может, за тебя даже и чарку выпьем. Со словами: «Все бабы одинаковые! Не обращай внимания! Все будет хорошо!» В Москве пьется замечательно. До Рождества два дня осталось, а водочный аромат уже все улицы пропитал! А ты сегодня на свои оставшиеся копеечки собирайся-ка в Вифлеем! Я тебе дам телефон моего хорошего знакомого. Жить будешь у него! Прямо в Вифлееме. И этого с собой бери, – снова кивнул на меня. – Если ты хочешь, чтобы все у тебя наладилось, чтобы начался новый этап в жизни, даю тебе послушание: встретить десять ангелов. Будет меньше – все так и останется.

– Да каких же еще ангелов, батюшка? – недоуменно вопрошал Георгий. – У меня уже пятый десяток на исходе, а я буду гоняться за чем-то эфемерным, чего и увидеть нельзя?

– Почему нельзя? Если где-то можно увидеть ангелов, так это в Вифлееме. Это, можно сказать, город ангелов. Они там гнездятся и очень хорошо себя чувствуют! – Батюшка рассмеялся собственной шутке. – И смотри, – отец Никодим погрозил растерянному собеседнику кулаком, – чтобы не халтурить: нарисованные ангелы не засчитываются. Только настоящие!

И вот эти слова про ангелов, они как-то все сразу решили. Теперь это не выглядело, как обычное паломничество, а было выполнением конкретного, хотя и довольно странного задания. Конечно, эта идея была неожиданной и даже резкой для нас обоих. Но ведь сейчас все равно идут новогодние каникулы, никаких особых дел у меня нет. У Георгия – тем более. Почему бы не оказаться на несколько дней в Вифлееме? Тем более если мы сразу купим билеты, то прилетим прямо на праздник Рождества! Мечта! Кроме того, батюшка благословил.

Отец Никодим вытащил из стакана салфетку, выронив при этом на стол все остальные, которые были аккуратно сложены в фигурную розочку. Написал на ней телефон и имя. И вручил салфетку Георгию:

– Сейчас не звоните. Свяжетесь, как долетите. Передадите от меня привет. Скажете, что отец Никодим просил принять и приласкать.

Ко мне батюшка тоже, не предупредив, гостей таким вот образом приглашал пару раз из Мордовии. И теперь мне казалось логичным, что я тоже поживу у кого-то из его знакомых.

Проводили отца Никодима в аэропорт и поехали ко мне домой – заниматься покупкой билетов через Интернет. И надо же, на 6 января нашлись два последних! Значит, мы прилетим в аэропорт Израиля, приедем в Вифлеем, созвонимся со знакомым, сходим на ночную службу, отметим Рождество и пойдем ловить ангелов. Милое дело. Заниматься отловом ангелов мы решили два дня и купили обратные билеты в Москву на 8 января. Правда, из-за праздников билеты оказались дороговаты. Но когда на тебя с экрана компьютера смотрят два случайно оставшихся места в последнем самолете, привередливость может оказаться излишней.

Тут же, через Интернет, оплатили и принялись собираться.

В Москве в эти дни стояли нешуточные морозы. Все ходили укутанные и от этого несколько забавные. Москвичи подоставали из шкафов, казалось бы, навсегда забытые дубленки, ушанки и шубы. А в Вифлееме, по нашим представлениям, должно быть гораздо теплее. Мы решили приготовить легкую одежду, утром в ней вскочить в такси и таким образом избежать рождественских морозов. Все зависело от нашей ловкости. Такси я заказал через мобильное приложение на шесть утра. Написал в социальных сетях, что Рождество встречу в Вифлееме. Получил немало доброжелательных отзывов, приветов и пожеланий. Среди прочих мне написала женщина, с которой я познакомился летом в Грузии, когда прошел пару дней крестным ходом святой Нины. Женщину, как и ее святую покровительницу, тоже звали Нина. Мы тогда дали друг другу свои контакты и начали общаться в Интернете. И тут она меня обрадовала, что ее молитвы услышаны и наконец-то, несмотря на возраст, они с мужем ждут ребенка. Но беременность проходит с некоторыми осложнениями, поэтому она просила помолиться за нее и будущее чадо на Святой Земле.

Ничто не должно было помешать нашему вылету. Но проблемы оказались там, где их никто не ждал.

В полшестого звонок от оператора такси:

– У нас водители не вышли на работу! Холодно! Ждать будете? Мы ищем машину для вас, но никого нет!

– Девушка, дорогая, – взмолился я, – у нас аэропорт, мы опоздаем на рейс. Проявите милосердие!

– Я проявлю, а водители – нет. Я бы посоветовала вам не терять время и начать искать самим. Понимаете?

– Я вас понял!

И почти час мы пытались через разные службы подыскать замену! Пусть дороже! Главным уже оказалось не опоздать в аэропорт. Машина нашлась, когда до вылета оставалось совсем мало времени. Пришлось бежать по терминалу, лихорадочно регистрироваться! И только тут мы поняли, что в этой суете мы забыли надеть легкие вещи! Вскочили в свои тяжелые зимние шубы. И теперь нам в них лететь в теплую страну! Эх, болваны! Как же так могло получиться? А Георгий еще дома оставил свой мобильный телефон.

В самолет мы попали в последнюю минуту. Ввалились в салон, как два медвежонка, тяжело дыша, обливаясь потом, перемотанные шарфами, в морозоустойчивых шапках на голове.

Но мы были не последними. Я слышал, как за нашими спинами сначала закрыли вход, а потом снова открыли, потому что надо было впустить еще одну опоздавшую. Я оглянулся, чтобы рассмотреть, кто этот счастливчик. И понял, что мы все под угрозой, потому что по салону самолета вслед за нами растерянно двигалась совсем юная дама. Она была в положении. Срок большой. Это видно было сразу. Стюардесса не отпустила ее далеко и предложила остаться где-то в начале самолета. А мы двинулись, согласно нашим билетам, в самый конец. Почти к туалетам.

Из-за поздней регистрации мы сидели не вместе. Между нами гордо восседал некий седой господин. Георгий предложил ему пересесть к окну, но он сказал, что у окошка не летает принципиально. Я спросил, может ли он сесть на мое место у прохода, но человек отрицательно покачал головой:

– У прохода все толкают, когда идут по салону. Я специально просил среднее место. Я понимаю, что вы хотели бы сидеть вдвоем, но мне нравится мое место, и я его менять не буду.

Ну, не злодей?

Однако этот человек оказался не злодеем. Потому что гораздо хуже него был мальчик, который сидел за нами.

Маленький жестокий мальчик.

Он нас терроризировал с первых минут полета. Он стучал в мою спинку и в спинку моего соседа ногами. Играл по обеденному столику какими-то палочками, как в барабан, дул в свистульку, которая, естественно, издавала самые мерзкие звуки на земле. А его родители никак не реагировали. Абсолютно. Как будто этот отпрыск не имеет к ним никакого отношения.

А я несколько раз оборачивался и выразительно смотрел на мальчика и на его папу с мамой.

Никакой реакции.

И вот я не выдержал, поднялся во весь рост и голосом, который скопировал из манеры поведения отца Никодима, заявил:

– Немедленно займитесь вашим сыном! Как можно так относиться к его поведению! Он же издевается над нами! А ты, – тут я наклонился над наглецом, – если позволишь себе еще раз такое, получишь по шее!

Потом я окинул всех троих грозным взглядом и напоследок снова бросил взрослым:

– Следите за вашим ребенком.

Но они не отреагировали никак. Совсем. И через секунду спинка моего кресла получила новые удары ногой малыша.

Зато отреагировал мой сосед:

– Зря вы, уважаемый, затеяли ругаться с этими людьми. Я вас прекрасно понимаю, но боюсь, что сейчас вы нажили себе массу неприятностей.

– В смысле? – поинтересовался я.

– В Иерусалиме особое отношение к детям. Их нельзя ругать и делать им замечания. Нельзя шлепать и наказывать. Они должны вести себя так, как хотят. То есть как угодно. Они так себя повсюду и ведут. Если вы придете в ресторан и захотите поужинать, а в этом ресторане будет по соседству сидеть семья с вот таким ребенком, никакого спокойного ужина не получится. Весь ресторан будет стоять на ушах. Но никто, абсолютно никто не сделает ни малышу, ни его семье никакого замечания. А если сделает – туда тотчас будет приглашена полиция и дело примет юридическую окраску.

– В кого же они вырастают, эти дети, которых нельзя воспитывать?

– Они вырастают в невыносимых людей, с которыми всем очень трудно. А потом их забирают в армию, и они возвращаются оттуда, совершенно изменившись, удивительными, покладистыми, доброжелательными!

– Но я не могу ждать до армии этого спиногрыза! Он же и вас мучает!

– Даже в школе есть специальный телефон, по которому любой ребенок может позвонить, если ему учитель не просто сделал замечание или как-то не так себя повел, а всего лишь не понравился. И к учителю примут меры. И если эта семья, которая сидит за нами, пожалуется по прилету в полицию, к вам тоже примут меры!

– Меры? – вознегодовал я.

– Да, – продолжил мой попутчик, – и у вас могут возникнуть проблемы с въездом в страну! Так что будьте осторожны!

– Ну нет! Эти люди не посмеют! Они же видели, как вел себя их ребенок, так что моя реакция была абсолютно оправданной.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой мой собеседник.

И я притих.

Тут, через весь салон, к соседу подошла матушка в подряснике с газетой в руках:

– Егор Фомич! Как твои дела?

– Жив помаленьку! Обеда жду!

– Тут еврейские газеты раздавали, так о тебе снова пишут!

Мой попутчик с серьезным видом взял газету, надел очки для чтения и открыл страницу, где была его фотография с текстом на иврите под ней.

– Так вы – знаменитость? – поинтересовался я.

– Если честно, то последние полгода да! – Без всякой иронии в голосе ответил Егор Фомич. – Видите ли, мне почти удалось положить конец одной серьезной особенности взаимоотношений православных христиан и иудеев. Не знаю, встречались ли вы с тем, чтобы при встрече в вас плевали?

– Иудеи?

– Да!

– Встречался, и не один раз. Особенно в вечернее время, а также когда проходят еврейские религиозные праздники, а я оказывался в компании людей в подрясниках.

– Вот-вот. – Егор Фомич продолжил свой рассказ. – Понимаете, это происходило сплошь и рядом. Реагировали все по-разному. Были, кто смирялся и шел дальше, как сказано в Евангелии от Матфея: «…кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Были, кто давал сдачи. Иногда батюшка из России или Сербии как поднимет с земли в ответ палку, как начнет трактовать Евангелие, приговаривая: «…какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». Моментально пространство вокруг пустеет. А я, знаете ли, на Святой Земле тоже хожу часто с людьми в церковных христианских одеждах. Вот с матушкой Тамарой, например. И, распознав во мне иноверца, плевали в меня бессчетное количество раз. И вот тут летом такая жара была, пот льется, как утренняя роса с фикуса, ходить тяжело. И какой-то встречный иудей берет и плюет на мои одежды. Ну, я не выдержал, как в ответ треснул его, он упал на мостовую! Сотрясение мозга, больница, а меня ведут разбираться в полицейский участок. Продержали там почти сутки, но выпустили с подпиской о невыезде. И был назначен суд. И пришла мне повестка. В воскресенье. И я не пришел. Все повторилось. Снова в воскресенье меня вызывают на судебное разбирательство. И я снова не прихожу. В конце концов меня привозят в суд принудительно. Судья говорит, что за каждую неявку мне полагаются штрафы. А я ее спрашиваю:

– Почему вы меня вызываете в суд в воскресенье? Я православный человек, воскресный день для нас очень важный, мы идем в храм, на службу. Почему вы относитесь с пренебрежением к моей вере? Это значит, что вы предвзято будете и судебное решение выносить?

Судья мое замечание приняла, и заседание перенесли на среду. А об этом уже узнали журналисты. И не было газеты или выпуска новостей, где бы ни говорилось о том, что в ортодоксального христианина плюнули, он дал сдачи, а теперь его судят, но он не приходит на суды по религиозным соображениям.

Когда наступил день суда, журналистов пришла тьма. Всем было интересно, каким будет решение.

Я публично заявил:

– Я коренной житель этой земли. Мои родители здесь оказались еще до того, как в России произошла революция. Какая бы власть ни устанавливалась на этой территории, меня всегда охранял закон. Так объясните мне, почему возникло такое правило, что в меня можно плевать безнаказанно? А если вы кого-то за эти плевки наказали любым способом, приведите мне пример.

Тут эстафету подхватила матушка:

– Примеров не оказалось. А если так, то в православных людей плюют, это всем известно, но никто никакой ответственности не понес – значит, все это происходит безнаказанно.

– Так если закон меня не защищает, значит, я должен защищать себя сам. И весь Израиль полгода обсуждал ситуацию, которая сложилась вокруг меня, – продолжил дед. – И под влиянием общественного мнения было принято решение никаких ответов с меня за мой удар не требовать. Потому что этот еврей, попавший в больницу, первый начал. И вы знаете, словно по волшебству, в нас плевать прекратили. Выходит, я победил! А в газетах до сих пор пишут. Сами можете почитать!

Георгий, который молчал всю половину полета, обидевшись, что старичок отказался пересаживаться по нашей просьбе, внимательно выслушал рассказ, протянул руку и крепко пожал соседу руку. А после прокомментировал:

– А рукопожатие-то у вас нешуточное!

– Да он сам упал, – начал оправдываться дед. – Я только в лоб ему легонько двинул, а он оступился, закачался и грохнулся. Толстый такой, нервный. Упал и завизжал! Весь район сбежался. Теперь жалеет: лечение в Израиле дорогое! А страховки у него не было. Сэкономил. Хотел, чтоб я его лечение оплатил, а дудки!

Тут я захотел из репутации деда извлечь выгоду для этого полета:

– Если вы такой опытный, так, может, вы хорошенько всыпете этому сорванцу сзади, который никак успокоиться не может?

– Не-е-е-ет, – отказался Егор Фомич, – не получится! Он же не по религиозным убеждениям действует!

– Мы все подтвердим, что по религиозным! – продолжал я настаивать.

– Для детей другой закон! – засмеялся сосед. – Тут все не только на меня ополчатся, но еще и прошлое решение суда аннулируют!

– Ну, ладно!

Матушка отправилась к себе, а мы продолжали приятно беседовать с нашим попутчиком. Оказалось, что он один из старейших православных людей, который проживал неподалеку от Храма Гроба Господня еще до образования государства Израиль. Ни в каком монастыре Егор Фомич не подвизался, жил сам по себе, но один из заезжавших сюда митрополитов благословил его на совершение подвига монашествующего в миру. А как-то он познакомился с матушкой Тамарой. Она живет в Москве, но стала часто останавливаться в его домике Старого города Иерусалима, навела там порядок. Она ему готовит, вместе молятся. Благодаря матушке Тамаре Егор Фомич начал иногда наведываться на родину предков, в Россию. Какая-то родня у него там отыскалась, знакомых много. Вот он их и навещает. А на Святой Земле они с матушкой начали проводить экскурсии для приезжающих из России. За счет этого и живут, и путешествуют. И вот сейчас они десять дней провели в Москве. Намерзлись. А праздник Рождества всегда встречают на Святой Земле. Поэтому из аэропорта сразу поедут, как и мы, в Вифлеем.

Вот, казалось бы, случайный попутчик, а нам с ним, оказывается, теперь не только до аэропорта по пути, но и до самого финала путешествия.

Из-за того, что мы сидели на одном из последних рядов, иногда слышали разговоры стюардесс, у которых в конце самолета был рабочий закуток. Одна спросила другую:

– Как там беременная пассажирка?

Мне это тоже было очень интересно. Я все боялся, что самолет как-нибудь неудачно тряханет, она разнервничается, почувствует себя плохо и нас посадят в каком-нибудь другом месте. Но вроде бы пока в сценарии нашего перелета сбоев не намечалось.

– Спит. Правда, очень бледненькая. Я ей сок отнесу, как проснется, – ответила вторая стюардесса.

Я получил очередной, весьма ощутимый удар ногой от маленького еврейского террориста сзади. Мне пришлось повернуться, чтобы снова выразительно посмотреть на злого мальчика. Его родители сладко спали. Как и большинство пассажиров в салоне. Воспользовавшись этим, я показал мальчику язык, кулак и козулю из пальцев. Из-за чего он тут же расплакался на весь самолет. Сначала проснулись родители, а потом и все остальные. Как раз вовремя, потому что наступило время обеда.

Когда стюардессы разносили питание, я поинтересовался, нет ли свободных мест, потому что сидеть перед неуправляемым мальчиком было невыносимо. И проблема была тут же решена. Место нашлось. Я пересел. Дальше полет проходил для меня, можно сказать, неинтересно. Ничто не тревожило, можно было наконец-то выспаться. Я так и поступил. И проснулся, только когда объявили посадку.

Ангелы Вифлеема

В аэропорту Израиля Бен Гурион было нестерпимо тепло. А по нашей одежде – так вообще. Мне казалось, что с меня начинает течь пот только потому, что я вижу пальмы за окнами аэропорта. Из-за того, что я пересел в самое начало самолета, на выход я попал одним из первых и сразу пошел вперед, чтобы занять очередь на паспортный контроль. На прилете в Израиль всегда гигантские очереди. И движутся они медленно. Но мне повезло: когда я подошел, открылось сразу несколько новых окошек. Передо мной было всего два человека. Через пару минут ко мне присоединился Георгий. Ну а вслед за Георгием встали Егор Фомич и матушка Тамара, его спутница.

Вскоре мы с Георгием уже были по другую сторону границы с отметкой о прибытии в загранпаспорте. Багаж нам получать было не нужно, и мы обсуждали с моим другом, как нам лучше поступить: взять такси или арендовать автомобиль на время нашего пребывания. Наши размышления разрешил подбежавший к нам Егор Фомич:

– Вам повезло, что так быстро прошли. Родители мальчика, который сидел за вами, обратились в полицию. И мы видели, как они обходят очереди, стоящие на паспортный контроль. Идите быстрее на выход. Матушка Тамара пошла брать такси до Вифлеема. Садитесь к ней и ждите, когда я получу багаж. Никуда не ходите и ни с кем не общайтесь. Надо как можно быстрее вам отсюда уехать, а то проблем не оберетесь. Я вас предупреждал! Она подъедет туда, где очередь такси.

В Израиле транспортная служба работает таким образом, что в очереди стоят не пассажиры, а машины такси. Специальный человек интересуется, куда тебе надо, подзывает машину и по утвержденным там расценкам увозит тебя в любой уголок страны. Когда мы подошли к машинам, матушка уже сидела в такси и радостно замахала нам руками. Через некоторое время вышел и Егор Фомич с огромным рыжим чемоданом, на котором большими черными буквами были начертаны инициалы деда: GFR. Но, кроме чемодана, с ним была та самая беременная женщина, которая меня так волновала в самолете. У нее был все такой же растерянный вид. Казалось, что врач ей понадобится вот-вот. На багажной тележке она катила сразу несколько сумок. Было даже интересно, как она в своем положении путешествует в одиночку и управляется с таким количеством багажа.

– Ой, кого же он еще ведет? Умеет Егор Фомич все сливки в людском коллективе собрать! – прокомментировала происходящее матушка. – Вот только куда он ее посадит?

Я так понял, что ее слова в подтексте имеют отношение ко мне и к Георгию тоже.

Дед подошел к управляющему очередью такси, и через совсем небольшое время мы уже пересаживались в микроавтобус, который, что немаловажно, имел право заезда в палестинскую автономию. И в этот момент я вдруг увидел, как из-за угла появился тот самый мальчик из самолета, с небольшим отрывом от него шли родители с двумя полицейскими.

– Едем! – скомандовал я.

Наш автомобиль тронулся. И, уже выезжая за территорию аэропорта, я заметил, как мальчик показывает на нашу машину пальцем и что-то говорит сопровождающим его взрослым. И в этот момент они пропали из поля видимости. Но осадок на душе остался. И нешуточное волнение.

По дороге мы сначала немного помолчали, ну а потом разговорились. Оказалось, что женщину зовут Маша, она вышла замуж за араба, который живет в городке Бейт-Джала – это вплотную к Вифлеему. Целый год она ждала визу с разрешением на въезд. И только-только получила. С мужем они решили рискнуть, чтобы она отправилась сразу же сюда, потому что, если она родит до выезда, все документы окажутся неточными, надо будет оформлять новую визу, это займет не меньше года.

– Почему же тебя, Маша, никто не встретил? – начал выяснять дед Егор.

– Не знаю, – мямлила женщина, – я им звоню, а они не отвечают!

– Вот! – Егор Фомич указал нам всем на Машу, хотя, конечно, его речь была обращена больше всего к матушке Тамаре. – Не оставлять же ее там одну! Как она разберется?

– Да, может, они просто опоздали чуть-чуть, – разволновалась матушка. – Надо было постоять, подождать.

– Я бы постоял, – ответил дед, – если бы вот этих двоих не искала полиция за проявление агрессии к ребенку! Те, кто опоздал, поймут, что она уехала домой, и поедут обратно в свою Бейт-Джалу!

– Делай, как знаешь. – Инокиня махнула на деда рукой. И уже обратилась к Маше: – Ты их когда-нибудь в лицо-то видела, свою родню?

– Нет!!! – выдохнула Маша и заревела.

– Да не реви ты, – начал успокаивать ее Фомич. – Сейчас уже дома будешь!

До Вифлеема ехать недолго. Не больше часа. По дороге мы решили, что сначала завезем в Бейт-Джалу Машу в дом ее мужа, затем меня и Георгия – к знакомому отца Никодима, а потом Егора Фомича и матушку Тамару – к знакомым, обещавшим предоставить ночлег на праздничные дни, которые они собирались провести в Вифлееме. Правда, план этот тут же поменялся, потому что номер телефона, который нам с Георгием дал в Москве батюшка, не отвечал. Егор Фомич сказал, что в Вифлееме есть православная гостиница для паломников. Мы должны будем поехать в нее. Они нам покажут, куда ехать. Возможно, там найдутся места.

– А если, Маша, вы родите в рождественскую ночь?! – начал я светский разговор.

Маша испуганно посмотрела на меня и еще больше побледнела. Георгий, Егор Фомич и матушка Тамара тут же зашикали на меня. Но я не видел в выбранной мной теме ничего предосудительного и продолжил:

– Вы, если что, в больницу не езжайте. Попросите, чтобы вам дали возможность родить в пещерке, как Деве Марии! Это будет событие на всю жизнь. Вы станете достопримечательностью этих мест.

Но неожиданно Егор Фомич встрял в нашу беседу:

– Напрасно вы думаете, что рожать в пещерке для этого района – что-то невероятное. Раньше так все и рожали!

– В пещере для скота?

– Ну да, так было принято. Так мне рассказывали пожилые люди Вифлеема. Многие дома были построены в горной известковой среде как пещерные жилища. С увеличением семьи дом вырастал из пещеры, надстраивался над ней. Семейный скот, овцы, козы, ослы при плохой погоде иногда тоже содержались в таких пещерах. Тепло от скота помогало прогреваться всему дому. И когда женщина уже готова была родить, ее относили в пещеру. Рождение всегда сопровождается криками, кровью и грязью. Рожать в комнатах, где живут маленькие дети и другие люди, неразумно. Лучше сначала отнести женщину в пещеру и забрать ее, когда все закончится. После ее вместе с новорожденным поднимали обратно в дом, где их ожидали близкие.

– Вот так поворот, – удивился Георгий. – Я всегда воспринимал рождение Иисуса среди домашних животных как трагедию! А оказывается, так здесь было принято!

– Для жителей Вифлеема, – рассказал нам дед, – сегодня, когда можно получить современную медицинскую помощь, все изменилось. Но до сих пор для них рождение в пещере, о котором сказано в Евангелие, это естественный процесс, порядок, который существовал с незапамятных времен. Так что Маша может родить как в доме, так и в больнице. Но сейчас все больше людей решают рожать в медицинских учреждениях. Вы как договорились с мужем, если что?

Маша переводила взгляд своих огромных вишневых глаз с одного на другого.

– Я не собиралась рожать сейчас, – шепотом ответила она, – мне еще долго! Больше недели!

В этот момент таксист резко затормозил. Мы подъехали к контрольно-пропускному пункту.

– Что же вы так резко! – взвизгнула Маша. – Я чуть не родила!

Он ей ответил что-то по-арабски. И мы все засмеялись.

Палестинская автономия отделена от государства Израиль стеной, в которой «прорублено» несколько КПП. Но по российским паспортам можно въезжать и выезжать без сложностей. Только машину проверяют, чтобы не было чего-нибудь незаконного. И водителя.

– Давайте ваши паспорта, – проявила инициативу матушка.

Она сидела рядом с водителем в самом начале микроавтобуса. Собрала документы в стопку и с вежливой улыбкой подала солдату с автоматом. Объяснила, что мы едем как пилигримы на православный праздник.

И вот когда досмотр окончился и осталось только отправиться по своим адресам, произошло непредвиденное: таксист, проезжая по узким городским улочкам, резко выехал из-за поворота и влетел в старого араба, который величаво вел по дороге быка и ослика, запряженного в телегу. В телеге стояло несколько огромных клеток с курицами и петухами. Животные здорово напугались, а наше такси высоко и звонко подпрыгнуло и влетело в стену бетонного забора. Бок микроавтобуса оказался основательно помят.

Мы молчали несколько секунд. Первым опомнились и закудахтали куры, после громко заорал на всю дорогу ослик, вслед за осликом замычал перепуганный бык, а затем к этой компании присоединился и их хозяин. Ошарашенные происшедшим, мы стали вылезать из машины на улицу. Увидев, сколько нас, хозяин ослика замолчал. К нему подошел Егор Фомич. И начал объясняться с ним по-арабски, показывая то на нас с Георгием, то на беременную Машу, робко стоявшую в отдалении.

– С детства среди арабов жил в Старом городе! Язык хорошо знает, – похвасталась нам инокиня.

Затем Фомич вернулся к нам и быстро-быстро заговорил:

– Смотрите, что происходит. Таксист врезался в человека с осликами. Сейчас он вызывает полицию, чтобы засвидетельствовать происшествие и повреждения своей машины. Я и матушка должны остаться как свидетели, потому что, если мы уедем, он все свалит на этого араба, который просто шел по улице. Но разбирательство может затянуться. А вот вам и Маше лучше уезжать отсюда. Машу нужно как можно быстрее доставить родителям мужа, а вам лучше не попадаться местной полиции, потому что все может сильно затянуться. И ночью вы будете не на праздничной литургии в базилике Рождества, как планировали, а в местной полиции.

– На чем же мы уедем? – обеспокоенно спросил Георгий.

– Старик дает нам ослика с телегой. Мы скажем, что такси столкнулось с быком. Сначала вы везете Машу. Это недалеко отсюда. Спросите дом Аракам. Это фамилия мужа – вам все покажут. А потом езжайте к паломнической гостинице. Запомните адрес: улица Молочного Грота, семьдесят три. Ну, по-английски скажете: Milky Grotto Street. Ничего сложного. Там этот человек после полиции заберет свое животное. А теперь быстро переносите Машины вещи и немедленно уезжайте.

Вот это поворот! Мы снова сбегаем, чтобы нас не задержала полиция. Что за день сегодня?

Уже через несколько минут мы ехали по незнакомому арабскому городку в телеге, которую вез раздраженный ослик. Он-то еще не отошел от аварии. У него был жуткий стресс, а скидок на его самочувствие никто делать не хотел. И еще теперь им командуют чужие люди!

Правда, в телеге ехала только Маша и ее вещи. А мы с Георгием вели ослика по дороге. Георгий держал его за поводья, а я взял в руки из телеги маленькую плеточку, потому что иногда упрямое животное останавливалось и двигаться не хотело. В эти моменты я стегал не самого ослика, а телегу. А ослик, услышав неприятный звук, начинал движение. Удивительно, но стоило произнести фамилию Аракам, как нам тут же любой человек показывал, куда надо идти.

– Маша, а вам ничего не напоминает эта картина? – спросил я нашу попутчицу. – Беременная молодая женщина, ослик. Разве не так Дева Мария въезжала в Вифлеем? И зовут вас тоже Марией.

– С Девой Марией был только один спутник – Иосиф, – прокомментировал Георгий, – а нас двое!

– Это не совсем так, – вдруг заговорила Маша. – Просто в Евангелии не все упоминается. Но предания говорят, что мужчин могло быть двое.

– А кто второй? – спросил я.

– Считается, что вторым мог быть старший сын Иосифа от предыдущего брака, Иаков.

– А откуда вы, Маша, можете это знать? – поинтересовался Георгий.

– Я училась в духовной академии Санкт-Петербурга. По классу иконописи.

– А попали к арабам, – констатировал я.

– Напрасно вы, – упрекнула меня Маша. – Бейт-Джала – это место испокон века было православным. Христиан и сейчас здесь больше, чем мусульман. А эти арабы, как вы заметили, между прочим, берут свои истоки от апостолов Христа, которые остались здесь, на этой земле. Эта библейская традиция, которая никогда не прерывалась. Только в Бейт-Джале три православных храма. Раньше здесь даже школа была, где детей учили в том числе и русскому языку.

– Простите! А кто ваш муж?

– Муж – житель этих мест, учился со мной в академии. Здесь будет православным священником.

– Ничего себе!

– Вот так.

Какое-то время мы шли молча, спрашивая у редких прохожих дорогу.

Георгий, который вел ослика, обернулся, посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Я иду и думаю: ну и батюшка у Александра в друзьях! Вот заехал к тебе на денек излить душу, рассказать о своих проблемах. И что теперь? Скрываюсь от полиции аэропорта Бен Гуриона, потому что ты некорректно относился к ребенку, и от полиции Палестины, потому что сбежал с места аварии. Я бреду в зимней шубе по городу Бейт-Джала. Веду ослика, запряженного в телегу, в которой сидит беременная русская жена священника Мария и стоят клетки с курами. Я приехал сюда, чтобы считать ангелов. Мы не знаем, где будем жить, потому что не можем дозвониться по телефону, который нам дал все тот же батюшка.

И тут он остановился как вкопанный, оглянулся на меня уже безо всякой улыбки, потому что кое-что понял только теперь:

– А монахиня, которую мы видели всего один раз в жизни и ничего о ней не знаем, взяла наши паспорта, чтобы пройти КПП, и не отдала.

Точно! Как мы забыли! С этими авариями и побегами от полиции забрать паспорта! Что теперь делать? Возвращаться? Но куда? Как мы появимся вдруг в полиции с ослом, птицей в клетках и этой телегой?

И в это время Маша, еле шевеля губами, выдавила из себя:

– Ой! Мамочка! Кажется, у меня началось!

Маша! Надо же выбрать такой момент! Уж лучше бы в самолете, честное слово!

Мы потянули ослика со всей силы и почти побежали в нужном направлении.

Ослик словно бы почувствовал возложенную на него ответственность, прекратил сопротивляться и упрямиться.

Мы бежим.

Пот течет.

Маша орет.

Куры ей вторят.

Мы подбежали к большому красивому дому и начали стучать в ворота. Как курица из клетки, выскочила взъерошенная полная женщина с черными волосами и смуглым лицом, увидела Машу, лежащую на дне телеги, затарабанила на своем языке, который никто из нас не понимал, показывая, что роженицу надо нести в дом. Мы же рассчитывали, что она позвонит в местную «скорую помощь» и женщину увезут в больницу. Даже показали: звони по телефону, чтобы приехали врачи. Но арабская женщина в ответ показала нам, что заморачиваться с больницей уже поздно.

Кроме того, языком жестов она показала, что в доме больше никого нет. И заносить Машу предстоит мне и Георгию. Главное, не уронить. Как хватать и где держать Машу, мы не понимали, надо было разобраться на ходу. От наших потуг, помноженных на собственные потуги, Маша заорала еще сильнее.

Вдруг после нескольких бесславных попыток внести Машу на руках меня осенила мысль, что она может и пройти несколько шагов:

– Машенька, родная моя, пройди ножками! А то, я боюсь, уроним мы тебя или больно сделаем.

Маша в ответ кивнула и пошла, куда указывала нам хозяйка дома. А она указала, судя по всему, на гараж. Мы радостно подпирали Машу с двух сторон. Там, в этом нижнем помещении, женщина уже постелила какую-то кушетку, поставила тазик с теплой водой и рвала тряпки. Нам она показала, чтобы мы уходили наверх. Мы затаились, как две мышки. Сначала молча сидели, опустошенные случившимся, а потом я нашел глазами православные иконы, указал на них Георгию, и мы начали молиться о здоровье рожающей Марии. Через некоторое время к дому подъехало две машины – это вернулись мужчины и одна женщина, которые уезжали встречать Машу в аэропорт. Они приехали взъерошенные, злые, растерянные. Увидели в гостиной нас. Мы жестом показали, что все важное в эти минуты происходит внизу. Мужчины – один пожилой и двое лет сорока – гуськом по лестнице спустились вниз, а потом так же вернулись. Сначала мы пытались говорить по-английски, но быстро выяснилось, что женщина – наша соотечественница, а один из сорокалетних мужчин – ее муж – говорит по-русски без акцента. Оказалось, что они выехали в аэропорт заблаговременно, но на всех КПП несколько часов никого не пропускали. Это как-то было связано с очередным обострением отношений между Израилем и Палестиной. Что произошло конкретно – никому не объяснили, но в аэропорт родственники приехали очень поздно. У нас с Георгием были еще разные вопросы к этим людям, например, почему они так хорошо говорят по-русски, но сейчас для них не было времени. Женщине надо было помогать внизу, а мужчинам – волноваться. Между прочим, «скорую помощь» они все-таки вызвали, и теперь врач тоже находился возле роженицы. А у нас было много дел: найти матушку Тамару с паспортами, оставить ослика с телегой у паломнической гостиницы, чтобы хозяин смог их забрать, а главное – дозвониться до знакомого отца Никодима, который так и не брал трубку. Ну и желательно было, конечно, жить в этом городе, не привлекая к себе полицию. Как мы уже выяснили, это было непросто.

Родственники нашей Маши показали, по какой дороге мы могли добраться до улицы Молочного Грота. Сказали, что даже пешком это займет не больше получаса. Нам было уже все равно. Главное, чтобы Егор Фомич и его спутница догадались завезти в гостиницу наши паспорта.

И как ни странно, нам в наших одеждах не было жарко. Город, несмотря на то что расположен недалеко от Иерусалима, отличается своим микроклиматом. Здесь холоднее. Кроме того, уже свечерело, и будь на нас легкие куртки, мы бы запросто продрогли.

Георгий восхищенно говорил:

– Знаешь, друг! А ведь это Господь о нас позаботился, пока мы еще были в Москве. Ему же известно, что здесь зимой тоже очень холодно, особенно вечером. Поэтому Он решил затмить наши головы, чтобы мы оба позабыли о легких одеждах. Представляешь, как бы мы сейчас в них страдали!

– Я тоже об этом думаю. И еще думаю о том, что нам с тобой на праздник неплохо бы причаститься: мы соблюдали весь рождественский пост, в самолете и после не вкушали ни пищи, ни воды. Осталось вычитать правило и найти русскоязычного священника для исповеди.

Георгий промолчал, но и спорить не стал.

Наверное, просто сил не было.

И вот, не без аккуратной петли по улицам Вифлеема и плутания по паре-тройке городских закоулков, мы все-таки подъехали к нужной нам улочке. Ворота нам открыл вратарник. Дедушка лет шестидесяти, с седой бородкой, в выцветшем китайском пуховике, надетом на теплый свитер. Долго вратарник не хотел понять, почему мы приехали с ослом, запряженным в телегу, и не хотел нас запускать даже на территорию отеля. Но и оставить несчастное животное было нигде не возможно: улочка была узкой-узкой. Там даже люди с трудом могли разойтись. Телега с ослом просто лишила бы эту улицу всякого движения. Был бы скандал.

И вратарник как-то сердобольно вздохнул, показал, что делать нечего, и открыл ворота. Мы стали благодарить его и объяснять, что мы сами оказались здесь заложниками ситуации.

Он нас не очень-то понимал, но сразу принялся заниматься осликом: взял ведро и смиренно пошел за водой и кормом для животного. А мы ввалились в гостиницу, чтобы попросить для себя номер. Администратор посмотрел на нас, как на инопланетян:

– Какие могут быть свободные номера? У нас сейчас даже табуретку лишнюю поставить негде! Вифлеем переполнен! Рождество – наш главный праздник! Можете оставить у нас багаж и пойти поискать что-нибудь.

– У нас нет багажа, – ответили мы.

Администратор пожал плечами. Здесь на разных паломников насмотрелись. Конечно, с телегами и ослами до нас не было никого, но без багажа, я думаю, встречались. Может, мы оставили вещи в другом месте, а на одну ночь заехали в Вифлеем.

– Знаешь, – сказал я Георгию, – все так и будет, пока мы не приложимся к Звезде на месте рождения Христа. А после этого все наладится.

Улица Молочного Грота находится в двух шагах от центральной площади города. Туда мы добрались, как ни странно, без приключений. Праздничная служба должна была начаться часа через четыре, но народу в базилике было уже много. Приложиться к месту рождения Спасителя оказалось возможно. Наверное, большинство прихожан приехали гораздо раньше нас и успели это сделать. Мы соскочили по ступенькам в самую знаменитую пещеру в мире и упали на колени перед серебряной четырнадцатиконечной Звездой. И что-то невероятное произошло с нами в эти мгновения. Мир словно отдалился, а мы остались одни со Святым Семейством. В непостижимые умом мгновения мы поделились с Младенцем Христом, Девой Марией и Иосифом и бедами, и радостями. И все успели, хотя у нас было всего по паре секунд, после которых надо было уступить место у Звезды Вифлеема тем, кто следовал за нами. Очереди в пещеру хотя и не было, но люди все равно к ней шли, и Звезда никогда не пустовала.

Теперь надо было прочитать правило ко Святому Причащению и найти батюшку, который смог бы нас исповедовать. С правилом никаких проблем не оказалось: они есть на моем мобильном телефоне. Я, правда, боялся, что батарейки мобильного не хватит, но все обошлось, и экран погас через минуту, как мы прочитали последние молитвы. А вот со священником оказалось сложнее. Греческих батюшек было много, но они не понимали по-русски. Мы молились и каждый раз поглядывали по сторонам: вдруг Господь пошлет того, кто нам нужен. И этот кто-то появился. В облачении священника прошел один из двух сорокалетних мужчин, с которым мы общались в доме рожающей Маши. Это он говорил по-русски. А рядом с ним шла женщина, которая вернулась из аэропорта после неудачной встречи Маши.

«Попадья», – назвал я ее про себя.

Они увидели нас и радостно заулыбались:

– Родила! Маша родила мальчика! Представляете! Спасибо вам большое! Ведь что угодно могло произойти!

– Мы очень рады! Как она себя чувствует?

– Она спит! Мы оставили ее с мамой, а сами ушли на службу.

– Батюшка, выручайте нас! Мы должны исповедоваться, а некому. Вот вас нам Бог и послал!

– Но у меня только десять минут! Я зашел сюда приложиться к Звезде и сразу же бегу в свой приход. Вы успеете?

– Успеем, конечно, успеем!

И мы его не обманули. Зная привычку Георгия исповедоваться долго, изводя священника размышлениями на душеспасительные темы, я пошел к батюшке первым. Но, на удивление, Георгий в этот раз оказался лаконичным и уложился в оставшееся время. Кроме исповеди мы ничего не успели, батюшка исчез вместе со словом «аминь» после разрешительной молитвы над головой Георгия. И попадья вместе с ним тоже исчезла.

И потянулось время ожидания.

Мы сидели неподалеку от пещеры на черных раскладных стульях, которые взяли в дальнем углу церкви. Когда сидеть стало невыносимо, принялись бродить. Это не особенно получалось, потому что прихожан прибыло. Началась теснота. Мы отступили ко входу в пещерку. Пересчитали все ступеньки, которые вели к месту Рождества. И что выяснилось: с одной стороны ступенек 13, а с другой, на выходе, 16. А ведь во всех путеводителях написано, что ступенек 15. Оказалось, что их просто никто не пересчитывал. И я понимаю почему: там так теряешься, что совсем не думаешь о таких несущественных деталях, как количество ступенек. Вот авторы путеводителей и списывали информацию друг у друга. А кто-то из первых авторов ошибся. И эта ошибка живет в справочниках по Вифлеему уже второе столетие.

И, конечно, все это время мы высматривали Егора Фомича и матушку Тамару с нашими паспортами. Они же ехали сюда, на праздник, они должны появиться в базилике! Но мы их нигде не видели.

– Может, их до сих пор держат в полиции? Может, им дали срок? – переживал я.

– А может, они все специально затеяли, чтобы завладеть нашими документами? Вдруг они аферисты? Наживаются на документах наивных путешественников! – отрезвлял меня Георгий.

– Что они здесь с ними делать будут? Зачем им наши паспорта?

– Давай лучше думать, как их найти.

– В одной из центральных газет Израиля писали о нашем деде. В самолете лежала эта газета. Матушка нам ее показывала. Там есть и его фото, и имя, – поделился я своей идеей.

– Ну и что, если мы будем знать его имя? В полицию мы заявить не сможем, по понятным тебе причинам, ни с той, ни с этой стороны стены.

– Да, это правда. Надо еще немного подумать.

Я снова присел на стул, а Георгий решил пройтись по храму: вдруг наши старички где-нибудь стоят в сторонке, а мы их не видим. В это я как раз совсем не верил, потому что если человек приходит в базилику, непременно подойдет к яслям Господа. Я смотрел на этот вход, который так много значит не только для христиан! Мусульмане тоже приходят сюда поклониться маленькому Исе и Его великой Матери. Именно вопрос, кому будут принадлежать ключи от этого храма, привел в 1853 году к Крымской войне России с коалицией европейских стран, Османской империи и Сардинского королевства.

Георгий вернулся с известием, что дед и монахиня нигде им обнаружены не были, что народ все прибывает и скоро свободного места в церкви совсем не останется. В руках у него была невероятно высокая, в мой рост, белая свеча. Служба в базилике Рождества древняя. Она не прерывалась с IV века. И традиции у местных христиан тоже древние. Одна из них – в дни житейских проблем, душевных невзгод, волнений за своих близких, когда без помощи Бога не обойтись, надо зажечь вот такую высоченную свечу. Их продают в местной иконной лавке. Гореть она будет целые сутки. Стоит такая свеча 15 долларов. В базилике Рождества Христова есть специальные держатели для них.

Внезапно возвратилась наша попадья и присела на складной стульчик рядом:

– Муж ушел служить в свой приход, а я всегда встречаю Рождество здесь, где все происходило. Я каждый год так делаю. В другие праздники иду туда, где служит супруг, а в Рождество – только здесь.

Услышав, как мы обсуждаем вифлеемскую свечу, заметила, что Георгий все делает правильно и приношение такой свечи поможет ему обязательно. Но еще неплохо бы помолиться Вифлеемской Богородице – той иконе, которая находится перед входом в пещерку.

В это время в храм приехало сразу несколько новых паломнических групп, и, чтобы потесниться, нам пришлось встать со своих складных стульев, вернуть их на место. Сдавленные прихожанами, мы оказались как раз у иконы Девы Марии. Попадья, которая и теперь осталась нашей соседкой, уточнила у меня, не забыли ли мы о наших проблемах поговорить с Богородицей. Я ответил, что, как и все паломники, эту икону примечал, но ничего о ней не знаю и особых разговоров не вел.

– А напрасно! – Женщина укоризненно покачала головой. – Вот пока мы здесь, прямо у образа Девы Марии, стоим, расскажите ей все. Когда еще будет такая возможность?

И так властно, как двух котят к молоку, подтолкнула нас с Георгием в нужном направлении.

Мы придвинулись к улыбающейся Богородице. Матерь Божия взирала на нас с нежностью и любовью. И словно делилась Своей радостью появления Младенца, Которому было суждено изменить мир. Образ украшали драгоценные камни, а одежды были не нарисованы, а как это делают в коллажах, – наложены поверх изображения. Это было золото, парча и что-то вроде драгоценных рукавичек.

У нас действительно было как никогда много времени, чтобы все рассказать Деве Марии, обо всем спросить и попросить помощи. Обычно такой возможности нет, потому что все торопливо спускаются по ступенькам в пещерку, к яслям Господа, а выходят из пещеры уже с другой стороны.

Когда мы закончили молитву, наша русскоязычная собеседница решительно нас взяла под руки – Георгия слева, а меня справа. И зашептала, что точных данных про эту икону никаких нет. Только легенды. Рассказывают, что раньше она входила в иконостасный чин Кувуклии в иерусалимском Храме Гроба Господня. Но потом иконы там заменяли и этот образ должны были переместить в запасники. Но она нравилась кому-то из вифлеемского братства и тогда икону подарили сюда. Ее сразу приняли паломники, потому что улыбка Богородицы точно совпала с настроением этого места. Икона тут же стала одним из символов Вифлеема. Многие прихожане храма рассказывали, как исполнялись их молитвы. Икона словно несла свое служение в том месте, где родился Христос. Люди чувствовали помощь Богородицы, в благодарность передавали свои золотые украшения. Приезжала сюда итальянка молиться о выздоровлении сына от страшной болезни. Когда она вернулась домой, ни один анализ эту болезнь не подтвердил. Счастливая женщина тут же покупает обратный билет, приезжает в Вифлеем, чтобы сказать Богородице «спасибо». У иконы, на весь храм, со всей эмоциональностью своего горячего народа, женщина рассказывает Деве Марии на иконе, какая она теперь счастливая, как благодарна за выздоровление сына! Начинает давать обещания: помогать бедным, много молиться, заботиться о судьбах брошенных детей, не пропускать воскресных служб. Тут она понимает, что кроме слов ничего не привезла! Никакого приношения! А она уже разгорячилась, ей хочется усилить свою благодарность. Тогда она снимает с руки золотое кольцо со словами:

– Я вдова, у меня сокровищ никаких нет, но в залог своих обещаний хочу оставить тебе это кольцо!

И не знает, как его пропихнуть через стекло оклада. И вдруг и эта женщина, и те, кто ее окружал, увидели, как сквозь стекло проходит рука Богородицы, забирает подарок и снова скрывается. А благоухание в этот момент распространилось по всему храму!

– И таких историй много, – доверительно шептала мне попадья. – Говорят, что облачение Богородицы на этой иконе – от великой княгини Елизаветы Федоровны, которой во сне явилась Дева Мария со словами: «Мне холодно!» И золотые рукавички тоже, по преданиям, – это подарок от особ русского императорского дома.

И в этот момент началось какое-то движение. Вниз, в пещерку, спустилось несколько священников в серебристо-голубых облачениях, и народ хлынул вслед за ними. Но очень мощной реки не получилось, потому что больше четырех, ну от силы пяти десятков людей туда не поместится. Но, самое главное, мы с Георгием и попадьей туда тоже попали. Вернее, это попадья нас туда втащила. Прямо взяла под ручки – у нее это властное движение так хорошо отработано – и повела вниз, по ступенькам. А потом сразу налево, затолкнула в маленькое пространство, которое символизирует ясли Господни и место пеленания. Там теснота меньше. А дальше я ничего не помню. Никаких деталей. Это было какое-то превращение души в ангела, который трепетал от счастья и то взлетал вверх, то пониже, купался в золотом свете горящих свечей, подпевал «Иже херувимы» и улыбался остальным ангелам, в которых превратились стоящие вокруг люди. После Причастия и завершительных молитв волна света вынесла нас наружу, но ощущение полета в душе длилось и длилось.

Я даже не сразу понял, что ко мне кто-то обращается. Это была попадья. Она тоже светилась от счастья. Женщина прощалась:

– Я побегу к своим! Какое счастье, что мы в пещерку попали, потому что наверху служба тоже идет, она, может быть, более торжественная, нарядная, но в пещерке происходит что-то удивительное. Я туда далеко не каждый год поспеваю войти! Таких чувств я больше ни в одном храме не испытывала!

Мы разошлись. Вернее, попадья убежала, а мы остались на центральной площади Вифлеема среди ночи у базилики Рождества, блаженно и бессмысленно улыбаясь.

– Ну что, мой друг, – обратился ко мне Георгий, – как спать будем? В гостинице мест нет. На дворе ночь. Телефон, по которому нам должен был ответить друг отца Никодима и не ответил, – разрядился.

– Мой дорогой! – радостно ответил я. – Ты забываешь, что у нас в этом городе есть собственная телега с осликом. И хорошо бы, если куры снесли яйца. Я так хочу есть. А все вокруг закрыто!

Вдруг снова, откуда ни возьмись, появилась попадья. Мы на нее уже смотрели, как на фантом, который то исчезает из поля зрения, то вновь материализуется.

– Что же я вас не позвала на завтра к нам на обед! Мы же сразу два праздника будем отмечать! И Рождество Христово, и рождение младенца! А вы так нам помогли! Обязательно приходите! Дом-то наш где находится, помните?

– Если честно, то нет, – признался я, – но это не беда, – мы же один раз нашли! Надо только сказать фамилию Аракам.

Попадья просто растаяла. И вдруг ее осенило:

– А сейчас-то вы куда идете? Вы разместились в гостинице?

– Ну откуда в вифлеемской гостинице на Рождество могут быть места? – ответил ей Георгий. – Вы Евангелие читали? Там все написано.

– Да что вы! Тогда пойдемте сразу к нам! Заодно разговеемся! У нас дом сами видели какой! Места много!

Так Господь всех пристроил в день Своего Праздника. И через тридцать минут у нас были и вареные яйца, и свежеиспеченный хлеб, и баранья похлебка с рисом, и кабачки, жаренные в масле с чесноком, и кофе с кардамоном, и восточные сладости. А к концу трапезы со службы вернулся и отец Моисей, так звали батюшку, главу дома.

Он так устал, что от трапезы отказался. Совсем не удивился, когда увидел нас за столом в гостиной. Попадья сказала, что сейчас приготовит нам комнату внизу, где Маша рожала. Там уже все прибрали и есть, где отдохнуть.

Когда мы уже спускались вниз, она нас напутствовала:

– Это место хорошее, раньше там пещера была, прорубленная в горе, где все жили, а теперь гараж, но там всегда тепло. И дышится хорошо.

Георгий так, чтобы слышал только я, прокомментировал:

– Ночевать в Рождество в пещере, потому что в гостинице нет мест. А как же иначе?

Ночевалось нам хорошо. Спали мы до-о-о-олго! В конце концов за нами пришли и забрали наверх. Там уже начали собираться гости. И гостей было много. Поскольку отец Моисей был священником, а в доме у него жили родители, то на праздник Рождества вся родня собиралась именно у него. Получалось около полусотни человек. Многочисленные дяди-тети, братья-сестры, дети-племянники. По восточной традиции важные праздники надо отмечать не фейерверками, залпами салютов и особой иллюминацией. Праздник – это дом, это родные, это момент, когда собираются вместе все близкие.

Пятьдесят человек на праздник! Представляете? Да еще Маша приехала и родила, да еще мы с Георгием! И как-то все разместились. Меня интересовало, как попадья умудрилась с мамой отца Моисея накрыть этот стол. Но все оказалось проще: все гости тоже готовили угощения дома и принесли их с собой. Попадья, которую, как мы аккуратно выяснили у детей, звали Натальей, тоже сложа рук не сидела. Гостям она вынесла несколько огромных блюд с выложенными слоями долмой и кабачками, фаршированными бараниной и говядиной с рисом. Называется это «варак давали». Долма и фаршированные кабачки перекладываются кусками курицы, заливаются водой и тушатся на медленном огне часа три-четыре. Но в мультиварках, которые сейчас стали невероятно популярными и в Палестине, варак давали готовится за час. Кроме этого, хозяйка, конечно, вынесла баранину с рисом, комментируя, чтобы услышали и поняли только Георгий и я:

– У нас здесь что на рождение, что на крещение, что на свадьбу, что на Рождество, что на Пасху, что на похороны – одно главное блюдо: баранина с рисом!

Я незаметно дал ей свой разрядившийся мобильный телефон, чтобы она подключила его к розетке. Оставаться без связи современному человеку непривычно.

Но застолье началось с того, что отец Моисей сходил за Машей и новорожденным. Она пробыла с нами недолго. Выглядела хорошо. Все-таки это странно, что они решили обойтись без больницы. Вдруг что! Но кроме меня этот вопрос, кажется, никого не волновал. Все радовались, поздравляли, улыбались малышу, а он растерянными глазками взирал на многолюдный мир, которым его встречала жизнь. Отец Моисей объявил, что, конечно, все решит муж, но, скорее всего, мальчика, который родился накануне Рождества, надо назвать Исой. Все гости одобряюще закивали. Маше разрешили уйти в свою комнату, чтобы отдыхать, а отец Моисей стал рассказывать, что никто не удивился рождению мальчика в такой день, потому что в их доме многое связано с Рождеством.

Когда его познакомили в Ленинградской духовной семинарии с красавицей Наташей, он сразу решил: если эта девушка свободна, она должна стать его женой. И начал ухаживать. Наталья даже не обратила внимания на долговязого араба. А когда он начал зазывать ее на свидания, все ухаживания игнорировала. Он страдал, ждал ее по нескольку часов, а она разве что просила подруг сходить и посмотреть, пришел ли на эти встречи ее настойчивый ухажер. Ну так, из чистого любопытства. Палестинец оказался упрямым и терпеливым. Использовал разную тактику, чтобы завоевать сердце русской красавицы. Первое потепление в их отношениях случилось, когда он попросил помочь ему с сочинением. Тема сочинения промыслительно звучала именно «Рождество». Она читала и думала: какие удивительные мудрые мысли в голове у этого человека. Ее отношение к ухажеру изменилось. Шаг за шагом, они стали главными людьми друга для друга. Но слова, которые так ждут девушки от своих воздыхателей, прозвучали только, когда Наташа привезла избранника познакомиться с родителями в Краснодар. А случилось это лет через пять дружеских и высокодуховных отношений. Благословение мамы на отъезд в другую страну, в которой не прекращаются военные конфликты, оказалось получить проще, чем въездную визу в Израиль. Когда пришел положительный ответ, дочке Соне было уже полгода. Они тут же купили билеты. И так получилось, что въехали в палестинский дом мужа за несколько часов до наступления Рождества.

А теперь все повторилось. Уже не в Ленинградскую, а в Санкт-Петербургскую духовную академию уезжает учиться младший брат отца Моисея. И, бах! Сообщает, что встретил там русскую девушку Марию. Начинает оформлять визу для Маши. И тоже получает ее на Рождество. Наверное, незадолго до этого праздника у израильских властей собирается комиссия по выдаче виз. Вот только оказалась проблема с билетами. И такое счастье, что Маша родила, миновав границу.

– Она еще быстро визовый контроль прошла, – тихонько сказала мне попадья, которая разместилась рядом с нами, – меня весь день мариновали и выпустили только под вечер. Хотела на службу пойти в церковь Рождества, мечтала об этом всю дорогу, но сил уже не было. Я пошла в храм неподалеку от нашего дома. Я навсегда запомнила, как за мной бежали арабские мальчишки и каждый хотел прикоснуться к моим длинным светлым волосам!

– А как надолго вы приехали в Вифлеем? Только на праздник или поживете здесь еще? – спросил нас отец Моисей.

– Мы приехали только на два дня, – начал объяснять я нашу запутанную историю. – Понимаете, у нас с Георгием есть задача: мы должны во что бы то ни стало встретить в Вифлееме десять ангелов. Если это произойдет, у Георгия начнутся хорошие перемены в судьбе, которых ему не хватает!

Все, кто нас понял, засмеялись, повторяя: десять ангелов!

Попадья Наталья сказала нам:

– Вообще-то задача выполнимая. Вот все маленькие дети до семи лет считаются ангелами. Только в этом доме вас встретило пять наших с отцом Моисеем ангелов, и один Машин, к появлению которого вы имеете непосредственное отношение!

Как и к тому, подумал я про себя, что муж Маши остался без билетов, – мы с Георгием купили последние.

– А еще четырех ангелов встретить в Вифлееме, – продолжила Наташа, – это как-нибудь вы сможете! А с нашими ангелами знаете как все интересно получалось? Когда родился первый, мальчик, мы все, конечно, невероятно радовались. Но очень хотелось еще девочку. Не получилось. Снова родился мальчик, а девочка появилась третьей. А потом я снова забеременела. И про себя представляла, что если родится мальчик, хорошо бы назвать его Серафимом!

– А я хотел назвать следующего сыночка Николаем, – подхватил отец Моисей, – потому что Николай Чудотворец здесь жил неподалеку почти целый год. Его местные жители почитают несказанно. И нет ни одной семьи, чтобы святителю Николаю молились, а он им не помог. Однажды, во время одного из авианалетов на Палестину в тысяча девятьсот сорок восьмом году, здесь произошло вот какое чудо: святитель Николай вдруг во всем облачении появился на крыше нашей церкви. Весь город видел, как он ловил бомбы, которые падали с неба. И ни одного взрыва в ту ночь не произошло. Когда папа римский узнал об этом чуде, пораженный, прислал нам большую частичку мощей Николая Мирликийского. Папа римский! В арабскую православную церковь! Представляете? Это пальчик Николая Угодника. Он до сих пор хранится у нас! Местные жители ему сшили красную шапочку и красный кафтанчик, начертили личико. Получился маленький Дед Мороз. И у него теперь загадывают желания. И они исполняются.

– И вот мы приходим на УЗИ в больницу, – не потеряла нить разговора попадья, – и нам говорят: поздравляем! Я спрашиваю: «Кто там? Мальчик?» – «Нет!» – «Девочка?» – «Нет!» – «А кто тогда?» – «Два мальчика!!!» Так у нас за один раз появились и Серафим, и Никола. Все желания и отца Моисея, и мои сразу исполнились! Вот такое счастье!

– У нас считается, что пять детей – это очень много! – прокомментировал я.

– А у нас считается, что могло бы быть и больше, – ответил отец Моисей. И было видно, что эта тема его очень волнует. – В нашем городе Бейт-Джала живет тринадцать тысяч человек, из них христиан всех конфессий – семь тысяч. Мы сохраняем пока большинство, но, если смотреть вперед, у нас не очень хорошие перспективы. Наша молодежь женится поздно, успевают родить максимум четыре ребенка, не больше, потому что жизнь дорогая. Мусульмане здесь совсем иначе относятся к образованию, медицинскому обслуживанию, комфорту, дорогим покупкам – для них это не так важно. Ребенок рождается и живет, можно сказать, на улице. В четырнадцать лет у него появляется первая жена. К сорока годам у него уже есть четыре жены и детей, может, тринадцать, а может, и двадцать. И я смотрю вперед – христиане в опасности.

– Ну, я хочу напомнить вам, что все дети – ангелы! Так что, батюшка Моисей, благослови Георгию засчитать детей нашего дома.

– Благословляю, – заулыбался отец Моисей. – А когда вы ехали сюда, неужели не поинтересовались гостиницей? Где вы будете жить? Вы нам не мешаете, не подумайте, просто интересно!

– Когда нас направлял сюда батюшка, – пустился я в объяснения, – он дал вифлеемский номер телефона. Но вчера никто не брал трубку, а потом мой мобильный разрядился. Он сейчас заряжается. Можно, я позвоню?

Я стал набирать номер, данный мне отцом Никодимом. В это время и у батюшки Моисея зазвонил телефон.

– Поговорить не дадут, – заметил он. – Но что делать, теперь так и будут звонить – все должны поздравить своего священника.

– Надо было отключить, – посоветовала попадья.

– А если позвонит мой братик и муж Маши Джон, как тогда?

Он ответил на звонок. И оказалось, что я именно ему и звоню! Это телефон отца Моисея дал нам батюшка Никодим перед выездом. И выяснилось, что они учились вместе в Ленинградской семинарии. И попадья Наталья его тоже хорошо знает. А мы именно здесь сами оказались. Невероятно! Хотя с каждой минутой все меньше и меньше вещей вызывало у меня удивление. Скорее не невероятно, а промыслительно.

Все засмеялись. Попадья начала вспоминать, как она вчера решила нас нагнать уже после того, как мы попрощались, и спросить о ночлеге.

– А где бы вы ночевали, если бы Наталья не позвала вас к нам разговеться? – спросил отец Моисей.

И мне пришлось с самого начала рассказывать, как мы с Георгием стали владельцами телеги с ослом. И рассчитывали, что спать будем там.

– И кроме подсчета ангелов, никаких больше дел нет в Вифлееме? – Батюшка продолжал расспрашивать.

– Дел как раз полно, – выдохнул Георгий, – нам надо найти деда Егора и инокиню Тамару, у которых вчера, после прохода КПП, остались наши паспорта, проверить, забрали ли ослика, которого мы оставили в русской гостинице.

– Так вы сейчас в гостиницу? Мы вас подвезем!

– Спасибо!

Но подвезти нас не получилось, потому что из аэропорта примчался запыхавшийся муж Маши Иоанн, которого здесь все называли Джоном. Бледный и возбужденный, в окружении многочисленной родни, он мало что понимал, бросался из двери в дверь, желая попасть к жене и ребенку. И вся родня с криками, возгласами и радостными охами и выдохами бегала за ним. Мы решили удалиться из дома. Сейчас мы могли бы только помешать.

Дорогу мы выучили очень хорошо.

Мы шли через город, в котором провели меньше суток, но здесь уже столько всего произошло. И это был еще не финал.

Нам распахнул объятия счастливый, светлый Вифлеем. Сегодня ему было не спать, не отдыхать, не грустить! Праздник выплеснулся на все улицы и задел каждого человека, который здесь пребывал. Какие ароматы носились в воздухе! Сколько нам встретилось людей, спешащих к праздничным застольям. Они несли в руках кульки, свертки, кастрюли с какой-то едой. А вокруг центральной елки города издалека могло показаться, что шевелится земля. Все было запружено людьми. И каждый был счастлив. Наверное, много существует причин, чтобы оказаться на Рождество в Вифлееме: рождественские каникулы, горящие путевки, возможно, недорогие билеты, кто-то здесь за компанию. Приехавшие на праздник могут полагать, что они попали сюда вроде бы как случайно. Но история учит: что со стороны кажется случайным, на самом деле чаще всего определено свыше. Поэтому многих гостей Вифлеема вскоре могут ждать большие перемены в судьбе. Так было на протяжении всех тысячелетий существования этого места. Так происходит и сейчас.

Этот город сам выбирает тех, кто ему нужен. И никто не может этого изменить. Ведь не было никаких оснований, чтобы Христос, как предсказывали пророки Ветхого Завета, родился именно в Вифлееме. Юная Мария в доме Своего мужа Иосифа в Назарете с трепетом ждала непорочно зачатого ребенка. Срок был большой – уж точно, не для путешествий. Но вдруг обстоятельства словно вытеснили Марию и плотника Иосифа из Назарета и привели сюда. Почему-то именно в этот момент понадобилась римским властям перепись населения, которую они раньше никогда не проводили, да еще с условием, чтобы каждый житель Палестины вернулся в свой родной город. И Мария, и Иосиф – это потомки царя Давида. Тысячелетие до этого Давид родился в Вифлееме и был помазан на царство. Поэтому Вифлеем был их городом. Согласно римскому указу о переписи, они смиренно пришли сюда.

И пророчества начали исполняться.

И теперь Вифлеем по какой-то причине впустил в свои ворота меня и Георгия.

Мы никуда не спешили, ведь неизвестно, где мы можем встретить своих ангелов. Но не меньше, чем встретить ангелов, хотелось повстречаться с Егором Фомичем и матушкой Тамарой. Не знаю почему, мы совершенно не переживали о судьбе наших паспортов. Решили про себя, что Господь все устроит. Сначала зашли в церковь Рождества. Там народу было не меньше, а может, даже и больше, чем во время ночной литургии, потому что приехало какое-то бессчетное количество паломнических групп. Очередь в пещерку стояла от самого входа в базилику. В главном приделе, наверху, в окружении священников, стоял невысокого роста человек и обращался к людям в храме. Нам сказали, что это патриарх Иерусалимский Феофил Третий говорит свою проповедь.

– Мы празднуем крайне важное событие – любовь Бога к человеку. Без рождения Иисуса Христа из чистой крови Девы Марии человечество пребывало бы в бедствии. Это жест примирения между Небом и землей. Господь хотел сохранить Свое творение, Свое воплощение, человека. Но люди так вовлечены в свои земные дела, они не думают о важности и значительности души. И поэтому они забывают о Боге. Вот в чем состоит трагедия. Они не на том пути, и поэтому их жизнь превращается в жизнь, полную страданий, беспорядочности, в жизнь, полную всевозможных проблем: моральных, ритуальных, социальных и даже физических.

И вдруг я заметил на противоположном конце храма старичка и инокиню. И указал на них Георгию. С одной стороны, мы видели нашего деда и его спутницу, а с другой стороны, как к ним добраться? Мы стали протискиваться, вызывая недовольство толпы, которая слушала патриарха:

– Люди, у которых есть вера, которые верят в Бога, понимают, что история вершится не волею людей, а волею Господа. И этот мир, с самого его создания, подвержен исчезновению. Этот мир нереален. Это что-то очень скоротечное, мимолетное. Почему? Потому что есть смерть. В этом заключается главная проблема неверующих в Бога людей.

Мы теснились, но прихожане и паломники стояли как стена. Я и Георгий всякий раз упирались, словно в заколдованные деревья в лесу, и были вынуждены отступить назад. Но нас обрадовало, что эта пара здесь, в Вифлееме! Наши шансы получить назад паспорта многократно возросли. А патриарх продолжал говорить:

– А мы, благодаря Христу, понимаем, что смерть не имеет власти. Мы верим в воскрешение. Сила веры, особенно в ортодоксальной церкви, помогает людям осознавать, что этот мир не является целью нашего существования. У нас есть разум. И этот разум дан нам Господом, чтобы мы помнили Его и чтобы мы по собственной воле вернулись вновь к Нему.

Когда патриарх Иерусалимский закончил проповедь, море людей в храме пришло в движение. Многие направились к выходу, паломники, наоборот, попытались протиснуться к пещерке. А мы не могли сдвинуться ни туда, ни сюда. Было ощущение, что мы стоим в центре, а весь мир движется вокруг нас.

И, конечно, мы упустили Егора с его Тамарой. Они растворились в тысячах людей, которые на Рождество оказались в храме и рядом с ним. Постояв какое-то время перед базиликой, мы поняли, что ждать бессмысленно, и двинулись к нашей улице.

Здесь людей было не меньше, чем в храме. Вдоль улочки тянулись сувенирные магазины, поэтому все приезжающие сюда люди после службы, прогулявшись по главной площади у новогодней елки, украшенной по старой христианской традиции красной пятиконечной звездой, подчиняясь географии Вифлеема, сворачивали на улицу Молочного Грота.

– А что это за Молочный Грот? – спросил я у Георгия.

Я не знал. Но где-то на середине улочки нам открылся вход в небольшую католическую церквушку.

Там, среди десятков паломников, метался взъерошенный монах, который продолжал улыбаться, несмотря на всю свою суету. И улыбка была невероятной. Мы стали ходить между паломниками – вдруг наша шустрая парочка окажется среди них. Пристроились к одной экскурсии, услышали рассказ о том, как после рождения Иисуса Дева Мария и Иосиф какое-то время жили в Вифлееме и их дом находился именно здесь. Когда Дева Мария кормила Младенца Христа, несколько капель молока пролилось на землю. Отчего впоследствии здесь стали происходить чудеса исцеления. Сама пещера – известняковая, белоснежная. Еще в XIX веке известняк, который соскабливали с этих стен, добавляли в молоко и раздавали паломникам в бутылочках с наклейкой «Молоко Божией Матери». От него, по молитвам, бесплодные женщины рожали долгожданных детей. Есть много свидетельств чудесных исцелений детей и взрослых, источником которых послужил именно этот Молочный Грот. Эти чудеса продолжаются и по сей день.

Вот что я должен здесь купить для грузинки Нины, которая просила помолиться о ней в святых местах, чтобы она родила без осложнений здорового ребенка, – песочек из Молочного Грота!

Лавка располагалась над Гротом. Я зашел туда и обомлел: все стены были в фотографиях младенцев. Монах с неповторимой улыбкой был уже здесь. Создавалось впечатление, что кроме него в Молочном Гроте нет вообще никого из братства. Так и оказалось. Монахов при католическом монастыре сейчас очень-очень мало. Редко на каком послушании трудится больше одного человека. Этого инока звали Фади Шаллуфи. Каждое утро он сначала приходит на службу в церковь Рождества, а потом торопится сюда, в Молочный Грот. Раньше он много ездил по свету, искал опору для своей веры. Жил на Афоне, в монастыре Петра и Павла, где хранятся дары волхвов новорожденному Иисусу. Каждый вечер, когда монахи Святой Горы выносили эту святыню паломникам на поклонение, Фади не верил, что это происходит именно с ним. Но как-то представилась возможность съездить на Святую Землю. Отсюда Фади Шаллуфи уже не вернулся. Сердце не отпустило его больше никуда. О своем отношении к этим местам монах рассказывал так, как юноши говорят о первой любви:

– Все паломники на Святой Земле испытывают незабываемые духовные переживания. Лично я, когда оказался в этом месте, ощутил, что здесь незримо присутствует Сама Матерь Божия, Богородица. Почувствовал, что событие, которое произошло здесь две тысячи лет назад, продолжается и сегодня.

Он возобновил традицию, когда крупинки собранного здесь известняка паломники увозят с собой, чтобы с молитвой о рождении или исцелении детей добавлять его в пищу. Фади Шаллуфи стал просить пилигримов, чтобы они написали ему, если чудо произойдет. И вот результат: в его конторке не осталось свободного места – все в радостных сообщениях о появлении на свет младенцев. Он начал мне показывать:

– Вот эти люди молились хотя бы об одном ребенке, а родилось трое. Здесь мусульмане из Ирака попросили христианских святых о появлении детей – чудо случилось и с ними. Вот надпись на кириллице с просьбой об исцелении младенца Петра.

Это радость со всего мира в одной комнатушке: Россия, Европа, Азия, Америка, восточные страны, Африка. Когда рамки с фотографиями и описанием рождения ребенка вешать оказалось уже некуда, письма счастливых родителей Фади Шаллуфи стал собирать в альбомы.

Он продал мне три пакетика с камушками из Молочного Грота и взял слово, что, как только родится младенец, мы его сфотографируем и пришлем сюда описание всего, что произошло.

И вдруг в углу конторки трогательного монаха я увидел рыжий чемодан нашего старика. Все правильно! Это был он! С черными огромными буквами GFR.

Как раз из Грота поднялся Георгий и вошел в конторку:

– Откуда это у вас?

– Два русских старых человека попросили оставить чемодан здесь на время, потому что им надо посетить несколько святых мест, а с чемоданом, тем более таким большим, это неудобно.

– А почему именно здесь они оставили чемодан? Вон ведь русская гостиница!

– Там у них чемодан не взяли! У них кто-то вчера оставил телегу с ослом и до сих пор не забрал. Они там очень ругаются. А старички ждать не могли.

– Какие места они хотели посетить? Куда они направились?

– Не знаю точно, но они уточняли, нет ли у меня телефона, чтобы позвонить на Поле Пастушков. Наверное, они туда тоже хотели поехать.

Георгий раздраженно посмотрел на меня:

– Все-таки, мне кажется, они аферисты. Просто нас избегают! Можешь их больше не защищать.

Я только пожал плечами.

Мы хотели сразу же рвануть в указанное нам место. Но буквально через тридцать шагов была гостиница, где мы оставили ослика. Мы должны хотя бы убедиться, что там все в порядке.

Прибавив шагу, почти бегом мы оказались у ворот отеля, где вчера для нас не нашлось места для ночлега. И какого же было удивление, когда мы увидели нашего ослика. Он был уже распряжен. За веревочку привязан вдалеке от входа. Перед ним стояло ведро с водой, было навалено соломы и стояла миска, полная еды. По всей видимости, ему было хорошо и он вовсю наслаждался жизнью! Но почему хозяин его так и не забрал? Как же так? Неужели ему не сказали, где мы оставим телегу? Да и перед вратарником было неудобно. Он как раз был здесь. Увидел нас сквозь решетчатую калитку, узнал, тут же впустил. Мы бросились его расспрашивать, почему ослик еще здесь? За ним никто не приходил?

– Приходил, – грустно ответил вратарник, – но я не отдал ослика.

– Почему? – воскликнули мы с Георгием на два голоса.

– Вы же не говорили, что его можно отдавать. Этого человека я видел впервые. Потом вы спросите у меня, где ослик, а что я вам отвечу?

Ах, эта удивительная простота! Он взял у нас ослика против воли, а теперь следит за ним, словно это его послушание. Я не удивлюсь, если окажется, что утром он между делом помыл осла и покрасил телегу.

– Что же нам теперь делать?

– Этот араб оставил адрес. Он сказал, что вы должны сами привести осла к нему.

Проблем у нас все прибавлялось. А наша главная забота еще не разрешилась. Пока Георгий улаживал все вопросы с вратарником, я побежал к администратору: вдруг старики все-таки догадались оставить там наши паспорта?

Не догадались.

Разочарованный, я вернулся к Георгию. И увидел, что вратарник покорно для нас запрягает ослика в телегу. Я закричал:

– Ну зачем? Зачем сейчас возиться с осликом? Нам надо спешить туда, куда поехали дед Егор со своей монашкой!

– Мы поедем на ослике, – спокойно отреагировал Георгий. – Поле Пастушков находится в третьем городке этого большого поселения – Бейт-Сахур. И хозяин ослика живет там же, поблизости. Мы не можем больше оставлять здесь телегу, кур и осла! Вратарник, кажется, смирился, а администрация нервничает.

Тут Георгий что-то вспомнил, повернулся к вратарнику и спросил:

– А кур вы накормили?

– Накормил и напоил! – закивал этот добросердечный человек.

– Ну, можем ехать! – подытожил Георгий.

Я залез в телегу с курами, Георгий подсел ко мне, натянул вожжи, и мы тронулись.

– Вот объясни мне, мой друг, – начал я разговор, – почему я в свои годы должен передвигаться на осле? Ну, один раз – куда ни шло! А сейчас мы ведь вполне могли взять такси! Тем более мы спешим!

– Там наши старички или не там – этого мы не знаем, – ответил Георгий, – а вот ослика, как ни крути, возвращать нужно! Вратарник за нас это не сделает!

– Надо было дать ему небольшие деньги – и он бы все сделал.

– Ты, наверное, забыл, что я разорен, – напомнил мне Георгий.

– Ну, хорошо, я-то не разорен! Работа есть, зарплату получаю! Мог бы заплатить уж за такси в Палестине и за небольшую услугу, чтобы человек отвел нашего осла, куда нужно.

– Да твоя зарплата… – И Георгий махнул на меня рукой.

«Бейт-Сахур», – спрашивали мы у встречных людей, и нам показывали, как ехать дальше. И вот мы наконец-то въехали в этот небольшой городок, примыкающий к Вифлеему. И, как назло, все люди пропали. Спросить было не у кого. И вдруг по дороге нас нагнал какой-то старик в арафатке на электрической инвалидной коляске.

– С праздником! – кричал он по-английски. – Какой сегодня прекрасный день! Посмотрите, как здесь хорошо! Откуда вы?

– Москва! Россия! – отрапортовал я.

– И Санкт-Петербург, – пробормотал рядом Георгий.

– А я живу в Вифлееме. И моя семья здесь живет. Ходить я не могу. Ноги болят. Мой сын подарил мне эту машину. Сегодня я ездил на ней на церковную службу. У меня дочь живет в Иордании, сын работает в Катаре, и еще трое детей здесь. У всех семьи. У меня есть внуки и правнуки. Вся моя семья православная. Это семьдесят–семьдесят пять человек. Я – самый старший. Как вы думаете, сколько мне лет? Все равно не отгадаете! Мне девяносто шесть! Я родился в тысяча девятьсот двадцать первом. И все у меня хорошо. Поверьте! Я счастливый человек. Слава Богу за все! Ну, мне пора! Надо спешить! Сын ждет меня на обед! Я вас сейчас научу правильно прощаться – так делают мои внуки! Надо бить друг друга кулачками! Вот так! Ну, покеда!

– Нет! Не покеда! – закричал я.

Человеку в арафатке мы показали листок бумаги с арабской вязью, который владелец ослика оставил вратарнику. Тот, разбираясь в написанном, значительно потер листок в руках, покачал головой и показал нам путь.

– Едете прямо, затем направо, проезжаете пять зданий, видите большой белый дом – это ваше место! Пять минут! На его доме нарисован ангел, который разбрасывает золотые сердца, а на первом этаже – строительный магазин. – И на пальцах показал, чтоб мы не ошиблись: – Пять минут!

Настроение сразу стало лучше. И действительно, через пять минут мы были на месте. Хотя на этой улице все дома были большими и белыми. Но строительный магазин находился только в одном здании, а на левом крыле дома мы увидели ангела. И этот рисунок оказался очень известным! На весь мир! Загадочный уличный художник-провокатор Бэнкси, который от всех скрывает свое лицо и настоящее имя, однажды объявился в Вифлееме, где за одну ночь при помощи трафаретов нарисовал несколько картин, призывающих к миру и любви. Среди них был и вот этот ангел.

Мы объехали дом с другой стороны и постучали в ворота. И вышел тот самый араб, который пострадал накануне от нашего микроавтобуса! Он был несколько раздражен! Но не больше нас с Георгием! Все-таки арабу ослика и кур вернули, а нам паспорта – нет. И ослик так обрадовался, увидев родной дом! Он прямо взвыл от восторга и бегом бросился в любимые ворота.

Мы начали спрашивать араба, как отсюда проехать к Полю Пастушков, но он в ответ что-то буркнул, повернулся к нам спиной и скрылся вслед за своим ослом.

Мы зашли в строительный магазин – и тот же результат!

Ах! Они не понимают слово «пастухи» по-английски! Что же нам делать?

Я придумал, что сейчас надо позвонить отцу Моисею, он по-арабски скажет в трубку телефона продавцу магазина про Поле Пастушков, а тот покажет путь. Но отец Моисей все-таки послушал советов попадьи и отключил свой мобильный.

И вдруг застрекотал мотор: это вернулся наш 96-летний дед на своей электрической коляске:

– Я вернулся специально, чтобы посмотреть, нашли вы нужный дом или нет!

– Спасибо! Все нашли, но теперь мы не знаем, где Поле Пастушков!

– Я знаю! Здесь два поля! Одно – католическое, а другое – православное! Вам какое нужно?

– Наверное, православное!

– Идите за мной! Я покажу! Только, молодежь, прибавьте шагу!

И мы почти бегом направились за дедом. Но бежать долго не пришлось. Он остановился возле высоких белых ворот:

– Вот нужное вам место! Только я слышал, что у них проблемы! Землю хотят отобрать у монастыря! Нет документов на собственность! Нажимайте кнопку звонка, и вам откроют! Если они еще не закрылись навсегда!

Ничего себе новость!

Двери оказались не заперты. Но на территории монастыря не было никого.

Ни наших стариков с паспортами.

Ни паломников.

Ни монахов.

Ни души.

Мы, конечно, расстроились. Наши последние надежды разрушались на наших глазах.

Монастырь был огромным. Несколько церквей, хозяйственные пристройки и внушительных размеров поле, украшенное разрисованными глиняными животными и засаженное оливковыми, апельсиновыми и мандариновыми деревьями. А вокруг была тишина, которую называют звенящей. В этих местах и так-то не очень шумно, по сравнению с нашими мегаполисами. А тут был просто вакуум звуков.

Мы присели на какой-то приступок. Сидели и молчали. А наши души упивались этим удивительным пустынным местом. Казалось, что от душ отслаиваются какие-то наросты, следы от черной мирской сажи очищаются, а посветлевшие пространства заполняют радость и свет.

Из храма показалась одинокая фигура человека в подряснике. Высокий седовласый инок прошелся по улице, заметил нас и решил подойти. Мы кивнули ему в знак приветствия и начали подниматься, чтобы взять благословение. Но монах руками показал: сидите, сидите! И тоже присел рядом. Мы все помолчали. Батюшка начал говорить первым:

– Когда я был совсем юным, меня мучил вопрос: когда родился Христос, произошла смена Ветхого Завета на Новый. Интересно, здесь, в Вифлееме, этот переход почувствовали люди? Ведь их сердца обязательно должны были ощутить, что мир в одно мгновение изменился, произошла глобальная перезагрузка! Потом я читал апокрифы и в книге брата Господня Иакова увидел удивительные строчки, как время остановило свой ход, чтобы начать его заново.

Монах запрокинул голову, закрыл глаза и наизусть начал читать нам отрывок, о котором рассказывал:

– «И посмотрел на воздух и увидел, что воздух неподвижен, посмотрел на небесный свод и увидел, что он остановился и птицы небесные в полете остановились, посмотрел на землю и увидел поставленный сосуд и работников, возлежавших подле, и руки их были около сосуда, и вкушающие не вкушали, и берущие не брали, и подносящие ко рту не подносили, и лица всех были обращены к небу. И увидел овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтобы гнать их, но рука оставалась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось».

Мы снова все помолчали.

И батюшка снова заговорил:

– Сейчас говорят, что Первоевангелие Иакова, которое называют «Евангелие детства», – это подделка. Я этого не знаю. Но я знаю точно, что Новый Завет поменял Ветхий, и это можно было прочувствовать. И каждый раз здесь, на Поле Пастушков, в день Рождества происходит что-то такое, когда ты попадаешь в пространство вне времени. Вот как сейчас. Вы же чувствуете, что никакого времени нет?

И мы это чувствовали! Мир словно затаился. Не было ни холода, ни жары, ни ветра, ни безветрия, ни звуков, ни тишины. И то, что мы ощущали в душе, полностью совпадало с тем, что было вокруг.

– А вы уже были в той пещере, где пастухи укрывались от промозглого ветра в ночь появления Младенца на свет?

Мы отрицательно покачали головами.

– Пойдемте, – позвал нас монах, – сегодня туда надо прийти обязательно.

Он спустился по семи ступенькам, ведущим в подземелье, старинным огромным ключом повернул в замочной скважине. Механизм заскрипел и дверь отворилась.

– Мы внутри пещеры пастухов, – продолжил наш незапланированный гид. – Здесь, вот в этом месте, по традиции лежит крест. Он обозначает, где появился архангел Гавриил и принес важную весть пастухам в ночь Рождества: «И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь». А когда пастухи вышли из пещеры и посмотрели в сторону Вифлеема, они увидели звезду и услышали, как многочисленное небесное воинство поет гимн Богу!

– А что это была за звезда, батюшка? – осмелился я прервать наше с Георгием молчание.

– Возможно, Вифлеемская звезда, упомянутая в Евангелии от Матфея, которая светила пастухам и которая ведет волхвов в Иерусалим, а затем в Вифлеем, – это астрономический феномен. Несколько ярких планет сошлись вместе, и получилось мощное свечение. Но мне больше нравится предположение, что Господь на небе что-то создал специально в честь Рождества. Бог сотворил землю, Он руководит всеми процессами, все события происходят из-под Его созидающей руки. И когда Ему нужно создать новую звезду, Он ее создает.

– А кто такие волхвы? – в свою очередь спросил Георгий.

– Мы не знаем, кто такие волхвы. Жрецы, маги, астрономы или даже цари. Мы точно можем сказать, что у них был очень высокий статус. Такого уровня, что сам Ирод устроил им прием в Иерусалиме. Там-то они и проговорились о причине своего путешествия. – Монах ходил по пространству пещеры, зажигая свечи и лампадки. – Но прошло две тысячи лет. Время ничего не оставило от земной славы могущественных волхвов – только несколько строчек во второй главе Евангелия от Матфея: «…войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну». Их часто объединяют: пастушков, о которых рассказал евангелист Лука, и волхвов, о которых пишет апостол Матфей. На иконах, картинах, в фильмах всех гостей новорожденного Иисуса мы можем увидеть вместе. Но, скорее всего, волхвы пришли позже. Они увидели далеко на востоке звезду, которая взошла, когда родился Сын Бога. Об этой звезде было сказано в древних пророчествах. И, лишь приметив звезду, чтобы почтить рожденного под ней Младенца, волхвы отправились в путешествие, которое могло занять несколько месяцев.

– Батюшка, а где вся братия монастыря? Какое у вас послушание? Вы давно здесь?

Чтобы ответить на эти вопросы, монах присел на одну из ступенек лестницы и жестом указал, где могли бы сесть мы с Георгием. Его рассказ мог бы показаться невероятным, если бы я услышал его в любом другом месте. И в другое время. Но именно сейчас нам казалось: только так все и должно быть.

– Меня зовут отец Игнатий, я настоятель этого монастыря на Поле Пастушков. Я родился в Греции. Там я задумался, что, возможно, должен стать монахом. Чтобы это узнать и проверить себя, я уехал на Афон, а когда вернулся, некоторое время работал учителем, преподавал английский. Однажды меня навестил друг и позвал вместе с ним в паломничество на Святую Землю. И билет он мне подарил. Это было двадцать четыре года назад. В первый же день, когда мы приехали сюда, на Поле Пастушков, монах, который здесь жил, неожиданно сказал мне, что я – следующий настоятель этого монастыря. Тогда мне было двадцать семь лет.

«Бывает же так, – думал я про себя, – чтобы единственный человек, который тебе здесь повстречался, оказался настоятелем расположенной здесь обители, да еще начал делиться со мной подробностями своей удивительной жизни!» Но, видно, в этом месте люди становятся предельно искренними, а беседы – невероятно откровенными:

– Шел третий день моего паломничества. И вот настоятель монастыря Пастушков отец Серафим сказал мне: «Сегодня ты станешь монахом. Ты согласен?» Я с большой радостью согласился. Меня звали Джон. Он дал мне имя Иларион. А через два года, в тысяча девятьсот девяностошестом году, в Лавре Саввы Освященного я был пострижен в великую схиму. Имя у меня изменилось еще раз. Отец Серафим назвал меня Игнатием.

Самое удивительное, что этот человек, когда заехал сюда со своим другом, не знал об этом месте ничего, кроме десяти сказанных в Евангелии строчек. Но смиренно принял свою новую судьбу.

– В две тысячитретьем году отец Серафим умер, – продолжал монах, – ему было сто пять лет. В этом же году я стал вместо него настоятелем этого монастыря на Поле Пастушков. И никогда никуда не уезжал отсюда. И с тех пор живу только здесь.

Постригший его в монахи отец Серафим жил в этом месте двадцать пять лет. Он начал восстанавливать Поле Пастушков после шести столетий запустения. Вся эта территория была заброшена. Но монаху Серафиму явилась Богородица и рассказала, что это и есть настоящее место, где пастушкам явились ангелы в ночь рождения Иисуса. С того момента жизнь сначала отца Серафима, а теперь отца Игнатия посвящена только этой земле.

– Однажды отец Серафим подзывает меня и говорит: «Мы в уникальном, святом месте, эти луга, все это было собственностью Девы Марии. Поле пастухов. Поле ангелов». Это ему открыла Сама Богородица. Наш монастырь с богатой историей. Вся эта земля раньше принадлежала Иакову из Ветхого Завета. Потом землей владели Боаз и Руфь. Потом – Овидий, их сын. Затем – Исайя, потом – царь Давид, через много-много лет данная местность перешла по наследству святым праведникам Иоакиму и Анне, которые были родителями Девы Марии. А от них – Пресвятой Богородице. Вот почему ожидавшая ребенка Мария приехала сюда, в Вифлеем: из-за вот этой земли! Во время первой переписи в Палестине нужно было не только вернуться в родные места и дать сведения о себе, но и указать свои владения, иначе их можно было потерять. И вы сейчас находитесь здесь.

– А нам сегодня сказали, батюшка, что монастырь могут закрыть. Что у вас серьезные проблемы.

– Всегда появляются новые проблемы, потом они уходят. Но я не переживаю. Монастырь не закроется. Господь не допустит.

– Но ведь до отца Серафима здесь было запустение в течение шестисот лет, вы сами сказали, – напомнил Георгий.

– Что для Бога шестьсот лет? Это с одной стороны. А с другой, если Он уж призвал на это место служителей, значит, сейчас эта земля должна процветать, а не чахнуть.

И прямо в этот момент дверь пещерки растворилась, и наверху оказались дед Егор и матушка Тамара.

– Ну, вот и подарки рождественские начались, – сказал я.

Георгий ничего не смог ответить.

– Мы вас ищем, батюшка, – воскликнул дед Егор, – всю территорию уже обежали! Сердце вон как колотится!

– А мы вас ищем, – сказал ему Георгий в ответ, – и наши сердца тоже бились неспокойно последние сутки.

– Подождите, у вас все будет в порядке, мы вам сейчас все расскажем, – ответила ему матушка, – дайте сначала настоятеля обрадовать!

– Радуйте, но только при нас, – настаивал Георгий, – а то опять сбежите через какой-нибудь черный ход!

Дед Егор полез в свой рюкзачок цвета хаки и достал большой конверт:

– Вот копия документа о том, что вы владеете этой землей!

– А оригинал? – дрожащим голосом спросил отец Игнатий.

– Оригинал уже у патриарха! Он приезжал в Вифлеем на праздник, и мы попросили, чтобы нас к нему подвели после литургии!

Так вот куда они испарились, когда мы хотели их поймать днем в базилике! У них была встреча с патриархом, а мы искали их в толпе!

На отца Игнатия нельзя было смотреть без трепета: он разглядывал документ огромными глазами, которые тут же наполнились слезами, он переводил свой взгляд на нашего старичка и снова на бумагу:

– Вы понимаете, что спасли нас, что, если бы не вы, нас бы просто отправили на улицу. Ведь имущественный суд по этой земле должен состояться завтра! И у нас не было никаких шансов! Никаких!

– Да что вы, батюшка, – взял его за руку старичок, – это не мы, а Господь управил!

– Так что все-таки произошло? – не выдержал я.

– Это такая история, которую в двух словах не расскажешь, но я попытаюсь, – начал Егор Фомич. – Вы когда-нибудь про архимандрита Капустина слышали?

– Еще бы, – отозвался я. – Это человек, который на Святой Земле скупил для России участки в самых знаковых местах, создал Русскую Палестину.

– Вот именно! И притом у него и средств не было, но Бог помог! – подхватил дед. – Так вот, недавно был обнаружен документ, что среди покупок архимандрита – большой участок земли рядом с базиликой Рождества. И вот не так давно Русская Православная Церковь решила предъявить права на эту землю, чтобы построить там гостиницу для паломников. Вы в этой гостинице осла с телегой держали целую ночь!

– Не без вашего участия!

– Это правда! Так вот, а эта улочка Молочного Грота уже была вся застроена арабскими зданиями: дома, магазины, сувенирные лавки. Русским участком после революции никто не интересовался, вот они его и захватили. Тем, кто там начал жить и торговать, представители Русской Церкви предложили деньги, чтобы они с нашей земли съехали и освободили ее истинному владельцу. Было несколько судебных процессов, много недовольных, но документ есть документ. Участок освободили. Но в отместку начали проверять законность владений у других церковных строений, которые находятся в Вифлееме и поблизости. И вот оказалось, что у Поля Пастушков не сохранилось никаких разрешающих бумаг на владение этой землей.

– Понимаете, какая была беда? – подтвердил ситуацию монах. – Нам говорят: если нет бумаг, то вы должны эту землю освободить! А как мы освободим, если у нее такая история, если род Давидов передавал ее из рук в руки до рождения Иисуса Христа! Ожидавшая Младенца Дева Мария из-за этой земли приехала сюда! Они, получается, сохранили, а мы нет!

– А мой отец, – продолжил Егор Фомич, – жил в Старом городе Иерусалима с самой революции. Тогда много всего перевернулось с ног на голову. Церкви закрывались, монастыри разорялись, матушки из Горненской обители, чтобы выжить, шли работать гувернантками и строили дорогу на Иерихон. Русские люди старались держаться вместе, но всем было непросто. И однажды отец принес целый чемодан с документами на русские владения, которые советской власти были совершенно безразличны. Там были купчие на внушительные территории по всей Палестине. И этот чемодан всегда хранился у нас дома. Я, когда был маленьким, игрался в эти бумажки, наизусть их знал! Я и языки по ним учил: и арабский, и английский, и русский, и даже турецкий. Потом хранить их в доме оказалось небезопасно, потому что образовалось государство Израиль, а это привело к конфликту с интересами разных стран и народов. Нас и бомбили, и взрывали! Ненадежно было очень. И когда после перестройки первые группы русских паломников вернулись на Святую Землю, я нашел возможность передать с одной из групп в Россию своим родным эти документы на хранение.

– У него там двоюродной родни много осталось, – заметила матушка Тамара.

– Потом я попал в центр скандала, о котором вам рассказывал, когда в меня плюнули, а я в ответ дал по мордам! Простите, батюшка. – Дед Егор оглянулся на отца Игнатия, а тот понимающе закивал головой. – Я тогда все время читал газеты, чтобы быть в курсе, что обо мне пишут. И в одной прочитал, что из-за отсутствия документов претензии предъявляют православному монастырю на Поле Пастушков в Вифлееме. А я помню, что среди моих бумаг была купчая на эти земли. Но за ними нужно было снова лететь в Россию. Вот с исторической родины я и возвращался сейчас с матушкой Тамарой в самолете, где мы с вами познакомились, а вез я документы, которые сразу же при возможности передал патриарху Иерусалимскому, а копию вот при вас вручил отцу Игнатию.

– Получается, в вас плюнули несколько месяцев назад, чтобы вы в конечном итоге узнали, что этому монастырю нужна помощь, – подытожил Георгий.

– Можно и так сказать, – засмеялся дед, – у Господа Свои секреты, как одно событие приводит к другому!

Матушка Тамара шутку не поняла.

– Это большая радость, – согласился Георгий, – но будет еще веселее, если вы отдадите нам наши паспорта!

– А у нас их нет! – сказала матушка. – Мы их еще утром отдали отцу Моисею!

– Мы были у них, – подтвердил дед, – вас не застали, зато застали мужа нашей Маши. Он полчаса, как в дом зашел. Нам даже младенца вынесли показать. Ну и мы с Тамарой порадовались.

– Значит, наш отъезд из этого дома и ваш приезд туда разделяли всего несколько минут, – сделал я выводы. – Вот встретились бы мы с вами тогда и пропустили бы столько важного, которым был наполнен этот день.

– Но откуда вы могли знать, что мы еще вернемся в этот дом, куда отвезли беременную Машу? – заподозрил неладное Георгий. – Ведь мы собирались там просто высадить нашу женщину и уехать в гостиницу! Вернуть паспорта администратору гостиницы было бы логичнее!

– В ваших паспортах лежала бумажка с телефоном какого-то знакомого, к которому вы собирались! – начала защищать своего деда матушка Тамара. – Мы туда дозвонились, оказалось, это номер отца Моисея!

– Везунчики! – ответил Георгий. – Вот мы ему не можем дозвониться. Ни вчера не смогли, ни сейчас! Я вот набираю, пока мы с вами говорим, – не берет!

– Ну и у нас не совсем он взял, а его жена.

– Ну что ж, – Георгий обратился ко мне, – надо ехать в дом отца Моисея!

– И его попадьи! – согласился я.

Мы вышли из пещеры и словно попали в другую реальность. Все было совсем не так, когда мы спускались вниз: сразу несколько паломнических групп бродили по всем монастырским дорожкам, везде сновали гиды, у храма несколько монахов общались с паломниками. Звуков тоже было много: речь на разных языках, крики птиц, блеяние овец из дальних загонов обители.

– Посмотрите, сколько людей приехало, пока мы были внизу! – воскликнул я. – Вашу обитель не узнать.

– Я бы сказал, что просто вам повезло оказаться здесь в такую минуту, которая бывает только на Рождество, – заулыбался батюшка. – Встретились с чудом, сохраняйте его в себе как можно дольше! Счастливого года!

Мы поклонились друг другу. На прощание отец Игнатий, дед Егор и матушка Тамара помахали нам руками, а священник перекрестил!

– Отмечать пойдут сейчас купчую! – объяснил мне ситуацию Георгий.

– Имеют право! Главное, чтобы, отмечая, не потеряли! – пошутил я.

– Эти не потеряют! Тем более у них копия!

Наконец-то мы ехали в дом отца Моисея не на телеге, а в такси. Через двадцать минут были на месте.

– А его нет, – сказала попадья, – и про паспорта слышу первый раз! Идите в наш храм, отец Моисей должен быть там. Они с художником обсуждают будущую роспись стен.

Новое чувство неуверенности в завтрашнем дне коснулось наших душ. И мы поспешили в церковь, которая находилась в трех минутах от дома.

И действительно, там был батюшка, с кем-то неторопливо говорил по-арабски. Когда мы приблизились, то увидели, что он разговаривает с вратарником из русской паломнической гостиницы!

Батюшка и вратарник поздоровались. Отец Моисей представил:

– Это Джонни Исса Андоние, художник, он распишет наш храм.

– Художник? – удивились мы, – А почему вы стоите на воротах в гостинице?

– Это вы так решили, что я у них кто-то из обслуживающего персонала! На самом деле я расписывал в этой гостинице трапезную! Уже закончил! А с завтрашнего дня буду работать здесь!

– Неужели! А почему вы нам ничего не сказали? И осла приютили почему?

– Ну, я же видел, что вы не обманываете и вам нужна помощь! И решил помочь! Там, в гостинице, работают хорошие люди, они не были бы против!

Отец Моисей удивился, что мы уже знакомы. Если бы он знал все наши мытарства, которые пришлось пережить за эти два дня!

Батюшка сказал, что в Вифлееме очень серьезно относятся к художникам, потому что здесь был случай, когда город подвергся нападению. Захватчики из Персии разорили и разрушили все здания, кроме базилики Рождества. И только потому, что над входом художник по какой-то причине изобразил волхвов, приносящих дары Младенцу в одеждах персидских царей. С одной стороны, из-за волхвов произошло много бед: они, не предполагая, как все произойдет, рассказали в Иерусалиме о рождении Мессии и тем самым разбудили страх Ирода потерять престол. Когда же волхвы посетили Младенца и не вернулись, жестокость правителя Иудеи захлестнула все окрестности: по приказу Ирода были казнены дети младше двух лет – около 12 тысяч (по другим источникам – 14 тысяч). А с другой стороны, благодаря изображению волхвов, в неприкосновенности сохранилось место рождения Иисуса.

– А давно вы расписываете храмы? – спросил я художника.

– В этом году мне исполняется шестьдесят лет. Юбилей. А двадцать пять лет назад я решил съездить в монастырь святого Саввы Освященного. Как паломник. И там со мной что-то произошло. Я очень захотел рисовать. Это было как наваждение. Кисти просились в руки. Но даже когда кистей не было, достаточно было только краски – все равно, какого цвета, – и пальцами я мог создать рисунок на любой поверхности.

– И вы ни у кого не учились? – заинтересовался Георгий.

– Как же! Конечно, учился! Когда я понял, что без живописи не смогу, уехал из Вифлеема учиться на Кипр. Я мог бы остаться на Кипре, жить и работать там. У меня были такие возможности. Но я вернулся. Здесь очень мало иконописцев. А церковь в них нуждается. Нас, христиан, всего один процент остался в Палестине…

– Это большая проблема Вифлеема, – поддержал его отец Моисей, – мы с вами говорили об этом! Число христиан уменьшается. И происходит это на глазах.

– Значит, вы вернулись, потому что переживаете, что в Палестине не окажется православных живописцев? – продолжил расспрашивать мой друг.

– Можно так сказать! Ну, еще у меня здесь живет семья: сестра и мама.

– Когда вы вернулись, долго пришлось искать первый заказ?

– Первым делом, вернувшись домой, я поехал туда, где возникло желание стать художником. В Лавре святого Саввы Освященного я расписал свой первый храм. Здесь, в Палестине, много старинных церквей, и в каждой из них находилось что-нибудь для меня. И в Иерихоне, и у Гроба Лазаря Четырехдневного, и в монастыре на Поле Пастушков. А сейчас меня пригласили расписать церковь католики, в Абу Гош. Это испано-итальянское братство. Им очень нравится православная традиция искусства, византийские иконы… Да вы приходите ко мне! Я здесь неподалеку живу, рядом с центральной площадью! Через три дома! Пойдемте ко мне сейчас на чай. Пойдете, отец Моисей?

– Нет, – отказался батюшка. – У меня столько важных событий дома, что никак, ну просто никак не могу уделить вам время! Вы уж простите!

– Ну, в другой раз придете. А вы, ребята, хотите зайти ко мне?

У нас, собственно говоря, других вариантов на вечер не было. А тут такая возможность – побывать дома у самого известного художника Вифлеема, которого мы все время принимали за вратарника!

И уже на выходе из храма я вдруг опомнился, вернулся к священнику:

– Отец Моисей! А наши паспорта у вас?

– Ах да! Возьмите! Но вы же придете ночевать сегодня?

– Мы вам позвоним! Только вы трубку берите, а то дозвониться до вас – такая проблема!

По улицам вечернего Вифлеема мы шли в дом художника. По дороге он продолжал свой рассказ:

– Задолго до того, как я написал свою первую работу, уже знал, что это будет образ Богородицы. И он у меня сохранился. Это небольшая икона, но она самая ценная для меня, потому что с нее все началось!

Мама и сестра живут на первом этаже, а Джонни Исса Андоние – на втором. Это внушительных размеров территория, которая объединяет большой коридор, две огромные комнаты и балкон – как терраса. Балкон был весь усажен разнообразными комнатными цветами. От пола до потолка. Столько цветов, как здесь, мы не видели даже в палестинских монастырях. А его вифлеемская квартира превратилась в огромную мастерскую. Он работает в старинной традиции с темперой и эмульсиями, приготовленными с добавлением яиц. Почти позабытые сегодня старинные технологии. Джонни Исса создает свои сюжеты и образы так, чтобы при их помощи человек говорил с Богом, а Бог – с человеком. Все его стены увешаны работами, своими и чужими, репродукциями, вырезками из книг, набросками.

– Вот моя первая икона, – показал художник на образ Богородицы.

И в его голосе было столько любви! Оказавшись в своем царстве, он просто расцветал на глазах. Чай заварил сам, не стал звать ни маму, ни сестру. Это был здешний вид полыни, которую с большим удовольствием пьет местное население с восточными сладостями. Чашки нельзя было назвать отмытыми до идеальной белизны. Но по посуде, по порядку в комнатах, по оставленным там и здесь личным вещам было понятно, что это не очень-то заботит нашего нового друга. Бытовому миру он делает легкое одолжение, принимая его, и то только затем, чтобы служить миру картин, икон и молитв:

– Иоанн Дамаскин говорил, что икона – это Евангелие для неграмотных. Поэтому, прежде всего, я должен рассказать историю, показать все, как было, шаг за шагом. С самого начала. Благовещенье, Рождество, Крещение… Когда я был на Афоне, видел, что они даже псалмы рисуют – это очень интересно…

Георгий тоже весь явно загорелся от этой встречи, он хотел узнать как можно больше и о самом процессе церковной живописи, и об этом удивительном человеке:

– А когда вы рисуете, вы мучаетесь или это радость без разочарований и сожалений?

– Чтобы писать иконы, одной технологии недостаточно. Надо измениться самому. Все больше времени я стал проводить в монастырях, в общении с монахами, чтении богословских книг. Это стало необходимостью – узнать, почувствовать, понять, как жили святые, которых я рисую. И отношение к живописи тоже менялось. Вначале я просто мучился, если что-то не получалось, а теперь жду, когда икона сама подскажет, как я должен ее написать.

– Как это?

– Иногда пытаешься сделать икону, а она не получается. Какого-то последнего штриха не хватает. И ты не можешь его найти неделю… И Господь помогает… Поэтому я каждый день молюсь, читаю Библию…

Мне показалось, что Джонни Исса – бессребреник. Его работы – по всей Святой Земле, но вряд ли для него это способ заработка. Это его служение Богу. Не за деньги, не за имя.

Он спросил, как мы будем ночевать, ведь отцу Моисею явно не до нас, а в русской гостинице, как и вчера, нет мест. Робко Джонни Исса Андоние спросил нас, не будем ли мы возражать, если он постелит нам в его мастерской. Конечно, мы не возражали. Позвонили отцу Моисею, чтобы предупредить, но его телефон был отключен.

Но перед сном мы вышли на балкон и долго смотрели в черное высокое вифлеемское небо с огромной луной посередине. Нам очень хотелось увидеть там рождественскую звезду, но ее не было. И в то же время… Как же не было, если мы все время купались в ее свете, получая один подарок от этого города за другим?

– Сколько нам отец Никодим велел найти ангелов в Вифлееме? – напомнил я цель нашего приезда сюда.

– Десять, кажется! – отозвался Георгий.

– Давай подсчитаем?

– Давай!

– Детей батюшки Моисея я бы включать не стал, потому что мы с ними особенно не познакомились. А вот Машу и родившегося Ису надо включить обязательно!

– Два ангела уже есть!

– Далее – вратарник, в доме которого мы остановились!

– Он – чистый ангел! Мне кажется, что у него монашеская натура. Просто он не в монастыре, а в творчестве. Но это творчество – оно как послушание. Оно ради Господа!

– Уже трое. Но мы еще встретили отца Игнатия из монастыря на Поле Пастушков! Неужели мы его не включим в этот список?

– Получается, четверо!

– Ты, может быть, окажешься против, но я непременно включу сюда Егора Фомича и матушку Тамару. Удивительные люди! Такие активные, мощные, просто воины Христовы. А значит, ангелы.

– Хорошо! Почему я буду спорить? Пять и шесть.

– А тот итальянец из Молочного Грота? Божий человек! Какой чистый! Открытый! Ведь всех исцеляет на просто песочек, который надо добавлять в молоко или в воду, а его отношение к происходящему! Его молитвы!

– Семь!

– Ну, если честно, в этой поездке и отец Моисей, и его попадья удивительно себя повели! Им было совсем не до нас, но они столько любви проявили! Так нам помогли! Как мы их сможем не посчитать?

– Давай, давай! Я только за!

– Получилось восемь и девять. Одного не хватает!

– А если мы завтра его не встретим? Получится, что съездили напрасно!

– Обязательно встретим! Мы за два дня девять ангелов встретили! Еще один будет обязательно!

– А того человека с ослом включать в список ангелов будем?

– Ну, ты еще мальчика включи из самолета, который сидел позади тебя! Как-то этот человек мне не показался ангелом! Мы почему-то ничего не спросили у деда Егора, как там у них все закончилось в полиции?

– Да как закончилось? Договорились полюбовно и разъехались! А таксист здесь, в Палестине, боковину у микроавтобуса поправит за небольшие деньги.

Мы немного еще помолчали, перебирая впечатления. И вдруг одновременно вспомнили 96-летнего деда на электрической инвалидной каталке. Как мы могли позабыть про него! Как он замечательно с нами поговорил, появился в самый нужный момент, а когда все закончилось – так же легко уехал дальше радоваться жизни! И вспомнив, мы так же одновременно сказали:

– Дед!

И оба поняли друг друга.

– Вот и десять ангелов! – подвел я итог. – Теперь твоя жизнь, Георгий, не может не измениться!

– Возможно, как и твоя, – ответил мой друг.

На следующий день художник разбудил нас рано. Так рано, что мы его чуть не вычеркнули из списка ангелов. Но Джонни Исса Андоние должен был спешить в храм, где его ждала работа. Он принес нам на балкон белую, скворчащую на сковородке яичницу, усыпанную огненными желтками. Мы ее тут же уничтожили. Оказалось, что это был завтрак на троих и мы оставили хозяина дома голодным. Но он нас успокоил, что сейчас приготовит себе еще. Он направился заниматься росписью, а мы решили перед тем, как найти такси, еще раз войти в церковь Рождества.

Согнувшись, прошли через низкий вход, который называется «Врата смирения», специально устроенный еще в Средние века таким образом, чтобы никто из вифлеемских захватчиков не смог въехать в базилику на коне.

Народу было немного. Со вчерашним и позавчерашним днями не сравнить. Мы поклонились образу улыбающейся Вифлеемской Богородицы. И приложились, но на этот раз не стали просить ни о чем, а поблагодарили за все, что Она для нас сделала. Спустились вниз, в пещерку, и попали на литургию. Человек десять паломников уже выстроились в очередь для причастия. Среди них мы заметили монаха из Молочного Грота. Одного из наших ангелов. Он взглянул на нас своими кроткими очами, которыми, не меняя выражения лица, отправил нам огонек любви. На площади у рождественской ели стояло несколько машин такси. Нам пора было уезжать.

– Ты поезжай, – сказал Георгий. – А я останусь.

– Что ты задумал?

– Я решил, что приду сейчас к нашему художнику и попрошу взять меня учеником.

– Ты решил поменять жизнь сам?

– Да, я не хочу ждать, когда Бог спустит перемены свыше.

– А если…

– Я знаю, что он согласится. А не получится – что мне мешает купить билет до Санкт-Петербурга?

– Как же так можно сразу: раз – и все?

– А как батюшка на Поле Пастушков стал монахом на третий день паломничества?

– Да, понимаю.

Я уехал в аэропорт один.

Я понимал, что Георгий все делает правильно.

Поскольку у меня не было вещей, то досмотр я прошел быстро. И зарегистрировался одним из первых.

В салоне самолета места рядом со мной оставались свободными почти до самого конца посадки. И вдруг я увидел, как ко мне направляются со своим багажом родители того самого невоспитанного мальчика, который чуть не испортил нам перелет из Москвы.

«Только бы они сели не со мной!» – молился я про себя.

Напрасно.

Они были моими соседями.

Я боялся, что, завидев меня, они тут же вызовут полицию или начнется какой-нибудь скандал. Но нет. Они узнали меня, тихо поздоровались, и все!

– А где ваш сын? – робко поинтересовался я.

– А это был не наш сын, – ответил мужчина (он говорил с кавказским акцентом).

– Как не ваш?

– Так! Его родители и еще два брата сидели на соседнем ряду, а ему досталось место с нами. Он нам тоже сильно мешал, но мы не могли сделать ему замечание. Мы знаем порядки этой страны.

– Ну, я же видел, как вы потом ходили с этим мальчиком после проверки паспортов. Я решил, что вы ищите меня, потому что я резко говорил с этим сорванцом.

– Вы ошиблись! Мальчик после приземления отстал от своей семьи. Потерялся. И мы ходили с полицией, чтобы найти его родителей. А мы – паломники из Грузии. Приехали только на два дня. На праздник Рождества!

– Из Грузии! Невероятно! Вот кто передаст пакетики с песочком и камушками из Молочного Грота в Тбилиси наконец-то забеременевшей Нине. Еще одно чудо!

– Конечно, передадим! У меня сестра Нина. Она сейчас ушла в монастырь. Сначала в грузинском городе Мцхета, а теперь она переехала сюда, на Святую Землю. Мы ее тоже успели увидеть. Ненадолго. Во время праздника она с монахинями из своего монастыря приезжала в Вифлеем.

– Я познакомился с одной Ниной во время крестного хода в Грузии. Удивительная девушка. И тоже ушла в монастырь.

Женщина достала из сумки фотографию:

– Вот моя сестра! Правда, красивая?

С фотокарточки на меня смотрела та самая Нина, с которой я провел целый день во время крестного хода. Она была в монашеском подряснике.

Мое сердце защемило. Нина – такая дивная, никогда не встречал такой девушки. И даже приревновал к Богу, что она с Ним, а не со мной. И она была в Вифлееме! То есть мы могли встретиться! Встретиться хотя бы еще один раз. Напоследок. Наверное, Господь не хотел тревожить ее сердце…

Все управит Господь

…Прошло несколько месяцев. Георгий вернулся. Но ненадолго. Он сделал визу и снова уехал в Палестину учиться писать иконы. В Москву он не заезжал, и мы с ним не увиделись.

Зато примерно через год он приехал вместе с Джонни Исса Андоние. Они направлялись к отцу Никодиму, чтобы расписать его храм. И сделали это бесплатно. Так Господь решил проблему с церковным художником, из-за которой батюшка столько переживал.

Роспись – я по-разному гадал, кто, по традиции, у отца Никодима родится на этот раз, как перед всяким начинанием, которое касалось его храма.

Прямо перед приездом Георгия со своим учителем из Вифлеема у отца Никодима родились двойняшки. Мальчик и девочка.

А когда Георгий освободился, мы договорились пойти в Великорецкий крестный ход. Тот самый, куда мечтают попасть православные из разных стран, но многих останавливает, что он трудный. Зато те, кто решаются, обязательно получают сокровенную награду от покровителя этого хода Николая Угодника. А из Тбилиси на крестный ход собрался прилететь Русик.

И вот мы с друзьями приехали в Киров, где у Трифонова монастыря, откуда начинается крестный ход, собралась просто тьма людей с рюкзаками, палочками, в походной одежде. Холод предвкушения сотрясал наши души: что ждет впереди? Как пройдут эти шесть дней? По громкоговорителю эту невероятную массу паломников пытались организовать:

– Дорогие паломники! Крестный ход начнется через несколько минут. Он продлится шесть дней. Сначала мы пройдем через город, а после выйдем за его пределы. Будьте осторожны. Если почувствуете недомогание, сразу обращайтесь к врачам. Прошу всех занять свои места в колонне.

Огромный крестный ход начал движение. Сотня тысяч человек нескончаемой рекой двинулась в путь. Вдруг я среди паломников увидел знакомые силуэты. И не поверил себе. Это была Нина и ее сестра, с которой я летел в самолете. Это не могло быть ошибкой или видением! Я неуверенно окликнул:

– Нина!

Она обернулась, заулыбалась. Они с сестрой тут же подлетели к нам с Георгием. У меня не получалось сказать ни слова, так я был ошарашен. Нина заговорила первая:

– Саша! Я почему-то была уверена, что мы встретимся здесь. И если честно, может, ради этого я и пошла в этот крестный ход.

Наконец-то я превозмог исступление и немоту:

– Как ты здесь оказалась?

– Возможно, ты не помнишь, но в ту первую ночь, когда мы сидели у костров, наши паломники рассказывали про этот крестный ход. Он самый древний и самый массовый в России. И никогда не прерывался.

– И посвящен Николаю Чудотворцу. Его иконе, которую раз в год надо вернуть туда, где ее нашли. Но ведь ты ушла в монастырь.

– Но я не стала монахиней. Я уходила в монастырь на один год потрудиться. Жила сначала в Грузии, потом несколько месяцев в Иерусалиме. А теперь вернулась обратно.

– Так это же счастье! И чудо!

– Наша встреча – это конечно же чудо. Но почему-то я совсем не удивлена.

Зато удивлен был Русик:

– Ты в курсе, что Нина говорит по-грузински, а ты по-русски. Вы понимаете друг друга?

– Прекрасно понимаем, – ответил я.

– Как? – спросила сестра Нины.

– Мы уже давно этому научились.

И мы пошли все вместе крестным ходом вперед. И были счастливы, что с первых шагов Святитель Николай нам сделал такие подарки!

Когда мы проходили небольшую горку, на ней стоял старичок, удивительно похожий

на священника в часовенке возле моего дома в Москве,

на дедушку, который сидел на лавке у церкви в день Николы Летнего,

на человека в толпе грузинских паломников, которого я из-за движения машины не смог разглядеть,

на старенького звонаря, встреченного на монастырской колокольне,

на счастливого араба на электрической коляске в Вифлееме.

Он махал нам рукой.

Всему крестному ходу.

Всей людской реке.

Некоторые паломники ему отвечали.

Когда мы проходили мимо, он нас перекрестил.

Дедушка улыбался. С ним была собака. Старичок сказал ей:

– А дальше все управит Господь! Пойдем, Кукуруза! У нас еще много дел.

Content

Александр Казакевич
Книга совпадений. Чудеса на дороге к Богу

Мокрая курица

Марфа, Мария и тетя Люся

Наследники святой Нины

Кризис жанра

Отец Фома

Прошу молитв

Сокровенная география, или Люди на острове

Бойся своих желаний

Вечный город

Крестный путь Спасителя

Благодатный огонь

Отец Никодим

Ангелы Вифлеема

Все управит Господь