Леон Костевич

Молись и кайся

1

– Эс!

– Великий писатель Петр Авдеев!

Заматеревший в Москве Эсхил выпустил из рук перетянутые брючными ремнями сумки и троекратно расцеловал друга, щекоча черной, кудрявой, как набранный жирным курсивом текст, бородой.

Двадцать с лишним лет назад с этого же вокзала Эсхил Христофоридис уезжал поступать в «Щуку», а перед тем друзья ходили в театральную студию при Доме офицеров. Руководил потенциальными Качаловыми и Ермоловыми лицедей святоградской «драмы» Бобров, видом и манерами больше похожий на бурлака – с неряшливыми усами, грубым голосом, к тому же пьющий. У себя в театре он играл Тузенбаха[1], и играл хорошо, выпив же, любил порассуждать «о тонкости Чехова» и о том, что «никто ни бельмеса не понимает разбора драматургии этого великого автора». «Чехова нельзя иллюстрировать, – внушал Бобров студийцам. – А в нашем понимании тонкость – это надеть длинное платье со шлейфом и напялить фрак». Притихшие студийцы внимали. «Не в этом суть! – голосом оперного трагика ревел режиссер. – Чехов – глубинный автор!» Ни одного спектакля за все три года они так и не поставили – пробавлялись концертами для военных к Двадцать третьему февраля да новогодними утренниками. Но было весело. Ездили на пикники, вместе встречали праздники, крутили романы. И постоянно что-нибудь репетировали.

Эсхил поискал глазами окно своего купе:

– Жена дочек собирает…

За прошедшие годы он стал напоминать карточного короля: прямой взгляд больших, немного удивленных глаз, румянец на скулах, полные губы и богатейшая растительность в пол-лица. Узнать, бывает ли у карточных королей лысина, обычно не дает корона, но если бывает – друг Петра соответствовал образу целиком.

Сам Петр являлся обладателем коротких, никогда не расчесываемых темных волос: они торчали на голове соломой и придавали своему владельцу дополнительное обаяние.

Эсхил достал сигареты.

– Я бросил давно, – отказался Авдеев.

– А я – по пачке в день. Слушай, я же твой роман в Москве в книжном видел! Меня Сашка Горевой затащил.

– Ты Горевого знаешь?!

– Учились вместе. Хожу мимо полок, и тут: Петр Авдеев, «За роялем – Берия». Видишь, название запомнил.

– Это второй роман, который у меня в Москве издали. Первый лет пять назад, я за него литературную премию получил.

– Горевому говорю: «Вот, друг мой написал». Потом посмотрел в Интернете, а там твое портфолио – печатался в США, переводился на французский!..

– Было дело. А мы тут все по нескольку раз фильм «Белоручки и замарашки» смотрели, где ты играешь.

– Тоже было дело. Ты откуда узнал-то, что я приезжаю?

– От соседки, которая за вашим домом смотрела. Заметь, случайно встретил. Мог бы и предупредить, между прочим. А, ты же номер не знаешь: мы переехали…

Возникла пауза. Деловитый носильщик чуть не наехал Эсхилу тележкой на ногу, ветер пронес через опустевшую вокзальную площадь пакет из-под чипсов. Не представляя, о чем дальше говорить со старым другом, когда не видел его много лет, Петр задал тривиальный вопрос, на который принято отвечать – «Стоит»:

– Как там Москва?

– Разонравилась! – оживился Эсхил. – Потому и вернуться решил. Сказал жене: «Хватит, милая, поедем в нормальный город, к нормальным людям…»

– Насовсем?

– Насовсем, брат ты мой. Хамство, грязь – надоело! Животных больше, чем людей, любят! Заходишь в магазин – на прилавке котяра развалился. Тут колбасу продают, а он себе лижет все места, какие хочет, понимаешь? И все ему: «Ко-о-отечка, ко-о-отечка…» А у меня-то психика здоровая, я же из провинциального города. Поэтому мне хочется взять этого кота за шкирку, скинуть с прилавка да еще наподдать. Как-то раз случай был…

На высокой подножке вагона возникла одетая в черное женщина с усталым взглядом. Ее руки оттягивали чемоданы, из-за спины выглядывали две девочки – лет шести и девяти на вид.

– Вот, Таня, это и есть дружище моей юности, а ныне – великий писатель современности Петр Авдеев, – задорно представил Авдеева Эсхил.

«Великий писатель современности» смущенно кивнул.

– А это, Петше, супруга моя Татьяна и… – знаменитый уроженец Святограда принял у жены чемоданы, помог ей спуститься, – …и доченьки мои, Варя и Глафира. – Он снял с подножки девчушку с кукольными глазками и выбивающимися из-под шапочки льняными волосиками, а за ней крепенькую, с целеустремленным видом девочку постарше – так в мультфильме могла бы выглядеть рассудительная морковка.

– А Гласка… – Варя непредсказуемо вцепилась в шубейку сестры и попыталась выдрать оттуда клок меха. – Гласка мои каландасы отоблала!

– Правильно сделала, уже к станции подъезжали! – прикрикнула на младшую дочь Татьяна. Извиняясь, пояснила Петру: – Все нервы они мне в поезде вымотали.

Авдееву показалось, женщина нарочно скрывала свою привлекательность отсутствием косметики и повязанным по самые брови платком. «Хотя, – возразил он себе, – до красоты, что ли, в скомканных купейных сборах, да еще с маленькими детьми».

В салоне такси пахло новым ароматизатором. Татьяна сидела впереди и настороженно обозревала незнакомые улицы. Во избежание свары Варю и Глашу рассадили по разным краям заднего сиденья, но сестры и тут ухитрялись высказывать друг другу претензии.

– Так вот, – вспомнил Эсхил, когда машина проезжала мимо святоградского хлопчатобумажного комбината. – Вышел я как-то после репетиции из театра в новых штанах в магазин, а мне ротвейлер навстречу – огромный такой, зараза, в наморднике. И хозяйка его даже не удерживает! А он идет ко мне, и я понимаю, что сейчас это все произойдет. Говорю ей: «Почему вы не держите-то его?» – «Ну он же вас только понюхает». Он и понюхал. И его слюна осталась на моих брюках. А я не хочу, чтобы меня нюхали!!!

К последней фразе Эсхил достиг такого накала, что таксист даже оглянулся. Только по невозмутимости Татьяны и девочек Авдеев догадался – это была кульминация репризы.

– Логика москвичей понятна, – уже спокойнее продолжал рассказчик. – Собака все равно будет любить – только кусок колбасы дай, а на человека нужно затрачиваться. Но люди в больших городах на других затрачиваться не хотят: у них полтора-два часа уходит лишь на то, чтобы до работы доехать. Вот и ходят все в скорлупе собственного достоинства, которое сжирает их. Такая трагедия, брат ты мой…

В такси стало тихо. Хлопчатобумажный комбинат давно остался позади. В сшитых там халатах когда-то щеголяла вся женская часть Советского Союза. После перестройки большую часть цехов закрыли, но все равно этот окраинный район неофициально продолжали называть «СХБК».

Оглядев салон машины, Эсхил подметил около руля маленький турецкий флажок.

– Вот смотрю я, парень, ты же вроде не турок? – нейтральным тоном полюбопытствовал у таксиста недавний москвич.

– Да у меня друзья турки, – беззаботно объяснил водила.

– А турки повесили такой же флажок, только российский, у себя в машинах?

– А зачем они должны вешать? – насторожился парень.

– А зачем ты повесил? Нет, ну зачем ты повесил?

– Они бы тоже повесили! – стал горячиться таксист.

– Так нет – повесили бы или повесили? – все так же уравновешенно продолжал бородатый пассажир. – Ты подарил им такой же?

Петр тихо засмеялся.

– А чё ты меня… как будто я тебе!.. – покраснел водитель. – Нет, ты кто такой вообще, чтобы меня расспрашивать?!

– Нет-нет, ты не выкру-у-учивайся… Ты так и скажи, что нерусский человек.

– Да русский я-а-а! – взбесился шофер.

– Мужик, ты скажи правду: обрезался, ислам принял? – голос Эсхила оставался ровным.

– Не принимал я исла-а-а-ам! Не принима-а-ал!!!

Татьяна философски вздохнула. Варя спала, неловко поджав коленки к подбородку. Глаша прижалась лбом к стеклу, и стекло от ее дыханья запотело.

– А что ж ты флаг-то повесил? – флегматично продолжал допрашивать Эсхил. – Не понимаешь, что ли, что это не картинка? Флаг! Символ! Ты под чужим знаменем ездишь! А если война? Кто у тебя дед-то был? Наверное, на стороне власовцев воевал?

– У меня честные все были люди!!!

– Где ж они честные, если воспитали предателя Родины! С такой либеральностью мы до чего угодно можем дойти. И доходим уже.

Неизвестно, чем закончилась бы полемика, если бы машина не пересекла условную границу Колпачков. Колеса захрустели по гравийке частного сектора. В народе район прозвали Колпачками из-за располагавшейся тут с 50-х годов фабрики школьно-письменных принадлежностей. Бракованные колпачки шариковых ручек вываливали прямо за формовочным цехом, а окрестная пацанва набивала ими карманы и использовала при расчетах в своих многоуровневых негоциях.

– За алкашами – налево, – указал Эсхил «предателю Родины». Перед тем как расплатиться, ознакомился с расположенной на передней панели табличкой, сообщавшей имя-фамилию таксиста, и напутствовал: – Российский флаг повесь, «ибн Ямин» Кузьмин!

* * *

Когда Петр приходил к другу в последний раз, забор был выше. С тех пор некрашеные доски сильно вросли в землю и потемнели от дождей. Эсхил не глядя просунул пальцы в щель между калиткой и столбом ворот, откинул хитрую щеколду. Разбуженная несколько минут назад Варя издала звук, которым, наверное, можно было бы разрезать не очень толстый лист металла, и кинулась к пустующей собачьей будке.

– Ва-ря-ос-то-рож-но! – скороговоркой метнула вслед дочери Татьяна.

Благоразумная Глаша спряталась за мать и оттуда недоверчиво разглядывала новые владения: баньку и сарай по левую сторону; валявшиеся рядом с банькой колун и несколько поленьев; устланный прапралиствой сад, деревянную кадку, небольшой дом впереди.

– Потеплеет – шашлык будем жарить, – кивнул глава семейства на покрытый мхом мангал и стал нашаривать под крыльцом ключ, оставленный там соседкой, которая присматривала за домом. На лице Эсхила смешивались торжество хозяина и желание не разочаровать.

Хоромы состояли из сеней, трех комнаток и крохотной кухоньки. Петру было приятно снова видеть знакомую обстановку, вдыхать напоминающие о хороших временах запахи. А пахло тут яблоками из кухни и сухой шерстью от зеленого паласа в зале. Из комнаты, принадлежавшей когда-то будущему студенту «Щуки», тянуло старыми книгами и химическим душком магнитофонной пленки – на большие бобины с лентой он записывал Высоцкого, которого оба тогда боготворили. Удивительно, но все это благоуханье за столько лет не выветрилось.

Варя и Глаша с криками помчались делить территорию. Эсхил оседлал стул в столовой:

– Будем чай пить, Татьяна Владимировна? У нас там с поезда осталось что-нибудь?

Татьяна ушла ставить чайник.

– Тоже актриса? – спросил Петр.

– В «Щуке» и познакомились. Потом вместе в театре служили.

– Ты ведь в «Выдающемся» играл?

– Ну так! С Юрой Филимоновым гримерку делил.

– Да ладно?

– Точно. Татьяна Владимировна! Ты куда фотографии театральные упаковала?! Погоди, Петше…

Эсхил ушел, но быстро вернулся с тяжелым фотоальбомом:

– Вот – это мы с Юрой Филимоновым. Когда я пришел в театр, он уже болел.

– Ты его так и называл – Юра?

– Нет, конечно. По имени-отчеству и на «вы». Это – Сашка Горевой… Дашка Солдатова… А это весь наш курс.

На последней фотографии стояли, сидели и даже лежали те, кого сегодня каждый день показывают по телевизору. Только гораздо моложе.

– Майданников? – удивился Петр.

– Педагог мой.

– Ты говоришь, насовсем приехал – а театр как же?

– Так-то, брат ты мой, следишь ты за успехами друга, – с деланой укоризной нахмурился хозяин дома. – Не любишь ты меня. Не любит он меня, Татьяна Владимировна! – снова крикнул в сторону кухни Христофоридис.

– Мы когда в последний раз виделись-то, Эс! То пересеклись – ты на каникулы приехал, потом через год еще раз, и все. Потом родители твои умерли, ты телефон поменял, мы квартиру продали – и потерялись. В соцсетях тебя нет…

– Да ну их!

– Но мы все, с кем в студию ходили, гордимся тобой. А уж когда «Белоручек и замарашек» по телевизору показали, то вообще!

– Так и испортить человека недолго, – заскромничал Эсхил. – Кого из студийцев-то видишь?

– Генку встречаю – она на радио работает. С Леней случайно сталкиваемся. Толян Кишканов изредка позванивает.

– Хорошо бы собраться. Как они?

– Генка все такая же – хиппует, клюшка. Леня чего-то в пивной компании делает, не знаю толком. Вроде поддать не дурак и по-прежнему идеями фонтанирует. А Толян вообще не просыхает. Говорят, мать валтузит.

– Теть Люду? Вот урод! Он с самого начала в студии случайным человеком был.

– А кто там был неслучайным? Кроме, как выяснилось, тебя. Так ты чем занимаешься-то теперь?

– Я, Петше, режиссер. Документалист. В прошлом году фильм снял о греческих и российских храмах, о православной вере. Теперь буду о своем многострадальном народе кино делать.

Последние слова Эсхил произнес с иронией, но Петр помнил – со своим многострадальным народом Эс носился еще в далекую студийную пору, только называл себя тогда не греком, а ромеем[2]. В результате историю греков Авдеев знал лучше российской. Особенно период, касающийся геноцида понтийцев в Османской империи. Чтобы выжить, прадед Эсхила взял турецкую фамилию Кер-оглы: турецкие фамилии брали тогда все оказавшиеся под гнетом турок греки. С ней и бежал в Россию.

– Церкви я по всей стране снимал, – широко махнул рукой Эсхил. – Куда только не ездил! И сюда приезжал – закладку нового храма Покрова Пресвятой Богородицы запечатлеть. Ты хоть знаешь, что рядом с Покровским храмом начали новый строить?

– Как-никак в газете работаю. Так ты, паразит, приезжал и не зашел?

– Ты же квартиру продал! Я три дня был, даже у цыган на свадьбе погулял. Искать некогда было. Да и возвращаться в Святоград уже тогда собирался: вот, думал, перееду – повидаемся. А премьера у меня в Храме Христа Спасителя проходила, представляешь! Из Салоник специально хор приезжал, тридцать человек. Теперь вот со съемками фильма про греков помотаться предстоит – сначала по Черноморскому побережью Кавказа, потом в Краснодарский край, в Ставрополье… В Грецию поеду – снимать тех, кто туда в перестройку из России отвалил.

Татьяна принесла вазочку ломаного печенья в крошках заварки, копченую колбасу, чашки с изображенными на них ландышами – мама Эсхила доставала их, когда приходили гости. Обветренными, в царапинах руками новая хозяйка раскладывала чайные ложки, ссыпала в сахарницу кубики рафинада из кулька. Она снова не пыталась подать себя: черный платок на голове сменила застиранная косынка, только теперь не повязанная по брови, а открывающая лоб.

Почуяв еду, к столу притопала Глаша. Неуклюже протиснулась между холодильником и стеной в угол. Ткнула вилкой в кусок колбасы.

– Бери-бери, Чимбуртында, – поощрила мать. – Скоро Великий пост – тогда нельзя будет. Это когда Глашка у нас говорить училась, такое словечко болтала – «чимбуртында». Никто так и не узнал, что означает.

Эсхил и Татьяна встали.

– Молитву-то надо прочитать перед вкушением, – пояснил Христофоридис. – Мы же не басурмане какие.

Петр поспешно поднялся.

– Ты вообще-то крещеный? – уточнил Эсхил.

– Спрашиваешь!

В душе Авдеев считал себя верующим, поэтому, хоть и расценил происходящее как вмешательство в свою личную жизнь, в чтении молитвы ничего зазорного не увидел. Даже наоборот: это выглядело так облагораживающе. До сих пор крестным знамением он осенял себя единственный раз – когда жена после аборта стала поститься и настояла на том, чтобы оба они окрестились.

– М-м-мамаська! Я все платье излисовала себе, все платье излисовала! – перебила молитву влетевшая из коридора Варвара. Ее розовый сарафан покрывали разноцветные трассеры от карандашей.

– Мо-о-ой золото-о-ой… – забасил Эсхил, потянувшись губами к младшей дочери.

– Варька, зар-раза, стирать не успеваю! – неожиданно заорала Татьяна и так жахнула ладонью по столу, что из вазочки на клеенку выпрыгнули обломки печенья.

Дочь с ревом убежала.

– Внутричерепное давление у нее. Это нам за грехи наши, – сказала Татьяна так буднично, будто объяснила, что в комнате нет света, потому что перегорела лампочка.

Эсхил потянулся к чайнику, подлил себе кипятку:

– А ты как живешь, Петше?

– Как все.

– Женат?

– Есть маленько.

– Это та самая девочка, которую я видел, когда в первый раз на каникулы приезжал?

…После школы Эсхил с Петром стали готовиться к экзаменам в «Щуку» – учили Маяковского и Зощенко, репетировали этюды. Но тут у Авдеева слег отец, и в Москву Христофоридис поехал один. Отец сгорел всего за месяц, а на следующий день после похорон несостоявшемуся студенту принесли повестку из военкомата. Срочную он служил там, где только песок да верблюды.

Какое-то время Авдеев утешал себя, что поступит в театральный институт после армии, – вчерашним солдатикам делали поблажки. Но, прослужив год, нечаянно начал писать рассказы – вполне себе приличную прозу о том, для чего люди просыпаются каждое утро.

Уволившись из армии, Петька пошел на филфак Святоградского университета и женился на милой медсестричке Стелле, приходившей делать уколы его маме Анне Антоновне. Старший товарищ Январев – записной ходок из их же студии – советовал: «Не женись рано, погуляй». Но начинающий писатель не послушал.

Медсестричка оказалась доброй, однако совершенно не приспособленной к домашнему хозяйству. То, что другие женщины делали шутя, ей давалось мучительно. Поначалу Стелла тщилась соответствовать – покупала ткань для штор не в цвет обоев и утюжила мужу брюки так, что он переглаживал заново, но после рождения дочери словно надорвалась: уже четырнадцать лет Петр сам следил, чтобы у него не переводились чистые рубашки, и штопал себе носки. В конце концов писатель решил: нужно разводиться – хорошо, дочка подросла…

– Так и живем, – резюмировал Авдеев.

Татьяна тихонько вздохнула. Она давно отправила Глафиру из-за стола – подальше от разговоров взрослых – и теперь прислушивалась к происходящему в глубине дома.

– Разведетесь – один останешься, – неодобрительно предостерег Эсхил.

– Есть женщины в русских селеньях…

– Нашел уже?

Татьяна изобразила на лице беспокойство по поводу притихших дочерей и вышла.

– Скрипачка из музыкальной школы… Римма. На моем творческом вечере познакомились.

– Так и дыши! А то – семейная «лодка разбилась о быт»!

У Авдеева зазвонил мобильник.

– Стелла, я у Эсхила, – жалобно сказал он. – Хочешь, дам ему трубку? Я не обязан отчитываться…

За окном громыхнуло. Качнулись от ветра деревья. На мгновение в доме потускнел свет.

– Первый гром в этом году, – грустно сказал Петр. – Поеду я: видишь, Стелка «температурит», да и вам отдохнуть надо. Приходите в гости: у вас тут пока не налажено, а жена пирогов напечет.

– До гостей вам с разводом?

– Стелка рада будет – я про тебя много рассказывал. «Белоручек и замарашек» вместе смотрели.

– Ты работаешь или на гонорары живешь?

Авдеев прошел к обитой клеенкой двери, снял с крючка куртку:

– Я же не Стивен Кинг. Журналистом подвизаюсь в газете, в «Святоградских ведомостях».

– Доволен?

– Ненавижу. Редакция – урод на уроде. А главная редакторша – просто грымза!

– Как зовут? Когда я в прошлый раз приезжал, листал местные газеты – может, попадалось.

– Лесная Красавица ее зовут.

– Нет, серьезно…

– Серьезней не бывает. «Лесная красавица» – эвфемизм елки, штамп такой журналистский, который нельзя применять. Верхушек нахваталась – и всех поучает. А поскольку остальные и этого не знают, выглядит образованной. – Петр разволновался, вынул ногу из наполовину надетого ботинка. – Сама себя называет ведущим журналистом Святограда! Пытается писать, как в московском «глянце», – выходит смешно.

– «Такой лишний неприязнь испитываю, что кушать не могу», – проговорил Христофоридис с кавказским акцентом.

– Да я уже сам над собой смеюсь. Утром просыпаюсь и начинаю моделировать ситуации – что она мне скажет да как я ей отвечу.

– Это гордыня, – вынес вердикт Эсхил. – Ты ведь почему мучаешься? Не можешь пережить, что кто-то смеет перечить тебе, великому!

– Да я-то себя великим не считаю…

– Но она – ниже, да? Гордыня, брат ты мой, для Бога страшнее убийства: убить можно в  состоянии аффекта, а гордыня – первогрех, корень всех остальных грехов.

Авдеев приуныл. Он не рассказывал о том, как ему плохо, матери: она вывалит ворох бесполезных советов; не имел права довериться жене: подло рассчитывать на сочувствие женщины, которую собираешься бросить; не мог поделиться с любовницей: из-за большой разницы в возрасте их опыт сильно не совпадал. А теперь старый друг говорил совсем не то, что хотелось услышать.

2

Возвращаться домой не тянуло. Пока Авдеев добирался к себе в центр, заморосил дождь, и писатель пожалел об оставленной на автосервисе «мазде».

Дверь открыла дочка в майке с изображением летучей мыши. Неглупая вроде бы девица в последнее время заинтересовалась готами и хоть в крайности не бросалась, но книжицы по некромантии почитывала.

– Борю кормили? – с порога спросил Петр.

По дороге он собирался купить коту корм, но забыл, а нормальную человеческую еду зверь есть отказывался.

Роскошный котище Боря, словно поняв слова хозяина, нарисовался в прихожей и благодарно потерся тяжелой рыжей тушей о его ноги.

– Настя, кто пришел? – выглянула из своей комнаты Анна Антоновна. В проеме двери были видны махровый халат, стоптанный шлепанец и металлическая черная трость.

– Это я, мама! – не очень радостно сказал Авдеев.

– Ты не заболел, сынок?

– Мам, почему у тебя вечно – заболел? Устал. – Петр прошел на кухню. – У нас есть поесть?

– Я еще не готовила! – Стелла с вызовом откинула назад длинные светлые волосы, которые совсем ей не шли.

Авдеев много раз просил жену сделать короткую стрижку, но всегда получал отказ. Стелла распахнула пеструю от магнитиков дверцу холодильника так, что стоявшие с внутренней стороны бутылки громко звякнули.

– А отчего же ты не готовила? Час назад звонила – знала, что я еду.

– Я тоже работаю и тоже устаю!

– И после этого ты спрашиваешь, почему я хочу с тобой развестись, – уколол жену в больное место Авдеев.

– Может, если бы ты меньше таскался по молодым бабам, я бы находила для тебя больше времени. – В голосе жены послышались слезы. – Прости, Петечка, котик, прости.

– Когда я не таскался, ты за четырнадцать лет ни разу – ни разу! – не встала утром завтрак мне приготовить! Я не говорю про что-то замысловатое, но бутерброды сделать можно было? Яичницу пожарить!

– Ей ведь тоже надо отдыхать! – невинным тоном подлила масла в огонь Анна Антоновна.

– Три женщины в доме – я хожу голодный, – буркнул Авдеев, решивший не поддаваться на провокацию. – Ладно, давай не будем выяснять отношения при маме и при Насте. И при Боре.

Боря оказался наиболее понятливым – коротко мяукнув, прошествовал за дверь. Настя продолжала сидеть: утвердилась локтями на массивной, из искусственного камня, столешнице и хмуро глядела исподлобья.

– Концерт там хороший идет, – попыталась разрядить обстановку мама. – Филипп такой красивый! Все свои старые песни поет. И Алка пришла. – Анна Антоновна многозначительно понизила голос. – С Макси-и-имом.

– Мама! – вспылил Петр. – Пожалуйста! Давай больше никогда не будем говорить про Алку, Филиппа и Максима! Я сто раз просил – ты как будто назло делаешь.

Анна Антоновна поджала губы:

– Я, знаешь, сынок, пятьдесят три года проработала в центральной библиотеке, была заведующей, и никто не считал меня дурой. Только родной сын… – Голос пожилой женщины завибрировал, на стол упали крупные слезинки.

– Никто не говорит, что ты дура, мама. Если мои слова тебя обидели, прости. – Авдеев извинялся с досадой, не чувствуя раскаяния.

Несколько лет назад, стремясь, как пишут в бюллетенях по продаже недвижимости, улучшить жилищные условия (а особенно обрести отдельный кабинет для работы), Петр предложил матери продать квартиру и съехаться. Но он даже представить не мог, как обострится у них под общей крышей разница в восприятии одних и тех же вещей. К собственному ужасу, Авдеев стал меньше осуждать отца, устраивавшего Анне Антоновне некрасивые скандалы из-за ее хронических разговоров по телефону («Мне звонили из издательства!»).

В кастрюле на плите закипела вода. Жена нервным движением разорвала пакет сосисок.

– Настёна, уроки сделала? – весело осведомился у дочери Петр. Он всегда переживал, что уделяет ребенку мало внимания.

– Почти, – мрачно ответил ребенок.

– Про чего учила?

– «Капитанскую дочку» проходим.

– О-ля-ляшки! – сразу забыла обиду бабушка. – Уже «Капитанскую дочку»! Перечитывать бы не стала, но хорошо помню, как проводила по ней семинар. Пушкин там дает положительную оценку и русскому бунту против самодержавия, и самому Пугачеву: Пугачев – вожак народа. Мы можем противопоставить автора его герою Гриневу: Гринев называет пугачевское движение бунтом бессмысленным и беспощадным, а для Пушкина это проявление народной воли…

Сообразив, что разговор принимает дидактическое направление, Настя встала:

– Ну, хоп, пойду дальше уроки делать. Сварится – зовите.

– А вот ты знаешь, что означает слово «хоп»? – Теперь в Авдееве заговорил филолог.

Девочка пожала плечами.

– По-узбекски «хоп» значит «договорились» или «пока», – проинформировал отец.

Стелла шумовкой стала вылавливать сосиски:

– А к нам в поликлинику поляки приезжали, когда мы у них приборы для магнитно-резонансной томографии покупали, так там один менеджер, Пшемек, говорил, что у поляков «хоп» кричат, когда в лесу заблудятся, – как наше «ау».

– Да-а-а, – протянула Настя, – вот так услышишь где-нибудь «хоп», и поди разберись – то ли узбеки прощаются, то ли поляки аукают…

3

Вечером в субботу объявился Эсхил.

– Это великий писатель Петр Авдеев? – раздался в трубке звучный баритон.

– А это – великий режиссер Эсхил Христофоридис? – Чтобы сделать другу приятное, писатель опустил слово «документалист». – Эс, я помню, что в гости звал, но пока насчет своего графика не пойму…

В ответ послышалось смущенное кхеканье:

– Да я не про то… Петше, ты машину из ремонта уже забрал? Не свозишь нас завтра в храм на утреннюю службу? Тут, конечно, всего две остановки, да с детьми, сам понимаешь…

– Ты же говорил – там новую церковь стали строить?

– Да старая-то остается! Кто же будет храм ломать – ну, ты даешь!

* * *

За те два дня, что они не виделись, в зале у Христофоридисов появились иконы, занявшие половину белой, в трещинках стены. Под иконами стояли не до конца разобранные сумки с торчащими оттуда рубахами и свитерами. Помимо отпечатанных типографским способом изображений Авдеев увидел лики, писанные на досках, и даже один определенно старинный складень.

– Это мне на Афоне подарили, – похвалился одетый как на праздник Эсхил. – Я в Грецию свой фильм про храмы возил.

В комнате внезапно посветлело: выглянувшее впервые за неделю солнце сразу отреставрировало образа, озарило лежащий на подоконнике молитвенник со стертыми уголками.

– Эха, давай поторопимся, – нервно попросила Татьяна. Пальцами с коротко остриженными ногтями она сжимала булавку, пытаясь закрепить на упитанном Глашином боку нарядную юбку. – Глашка, не верти башкой – косой своей мне нос щекочешь!

Полившийся сквозь окно солнечный свет разметил палас на неровные четырехугольники. Прокравшаяся в зал пестрая кошка развалилась было на одной из трапеций, но, услыхав доносившийся откуда-то Варин голосок, нервно подобралась.

– Варя, опаздываем, собирайся! – скомандовала мать.

– Вот, котейко завел, – похвалился Эсхил. – Муркою назвали.

– Ты же не любишь животных? – подковырнул Петр.

– Я не люблю, когда из них фетиш делают.

Вбежавшая с громким топотом Варвара упала на пол, вынула из карманов кофты носки.

– В церковь поедем? – улыбнулся ей не очень-то умевший общаться с маленькими детьми Петр.

Девочка отрицательно замотала головой.

– А куда? – встревожился писатель.

– В х-р-р-рам!

– Может ведь не картавить, если старается, – покачала головой Татьяна.

* * *

Когда Авдеев остановил машину около церкви, Эсхил хлопнул себя по тулье черной кепки-капитанки:

– Не подумал я! В храме, куда мы в Москве ходили, утренняя служба на час раньше начинается. Могли бы поспать еще. Ну, ничего. Татьяна Владимировна, ты пока иди записочки подавай, а мы с братом Петром тут постоим, я покурю.

Глаша и Варя на время оставили разногласия и не отходили от матери. Она подтолкнула их в сторону двора:

– Идите-идите – с детьми познакомьтесь. Эха, дай денег.

Положив купюры в карман, Татьяна двинулась к храму, у входа трижды перекрестилась и поклонилась.

Наполовину снесенный из-за строительства забор открывал низенькую Покровскую церковку, надворные постройки и греющихся на солнышке прихожан. По темному от талого снега асфальту разгуливали дети в расстегнутых пальтишках. У южного придела что-то клевали воробьи.

Невдалеке возвышался желтый бревенчатый четверик будущего храма – выглядывал из ржавых лесов, как медведь из клетки. В черный проем двери вели деревянные мостки с брусками-ступеньками. Изнутри доносился визг электропилы. У фундамента покоились бревна и пухли кучи влажных опилок, распространяющих сосновый запах. Участок пересек рабочий в робе и резиновых сапогах. От церковного двора строительное пространство отделяла понатыканная в землю арматура с привязанной к ней, колышущейся на ветру красно-белой лентой.

Напротив, через узенькую улочку, стояли скособоченные, точно от радикулита, домишки. Маленькие окошечки с разверстыми щелястыми ставенками напоминали книжки из «Букиниста».

Людей во дворе становилось все больше. Из остановившегося рядом джипа выкарабкался старик с длинными седыми космами. Снял и бросил в кабину пальто, оставшись в белейшей шелковой рубахе навыпуск. Поежился, поспешил в тепло храма, но задержался, увидев Эсхила. Они почеломкались, сцепляясь бородами, как частями застежки-липучки.

– Иван, это мой друг Петр, большой писатель, – завел знакомую песню Христофоридис и, уловив на лице Ивана недоверие, добавил: – Серьезно, у него книга в Москве вышла.

– Две книги, – поправил Авдеев.

– А это, Петше, настоящий цыганский барон! – Эсхил обнял старика за плечи. – Как дочка поживает, у которой на свадьбе гуляли?

– Через месяц уже другая выходит – Зора. Помнишь, песню красивую в микрофон пела? Приходи, я тебе потом приглашение принесу. И вы, Петр, приходите. – Цыган снова поежился. – Пойду – холодно.

– Храни Господи, – кивнул ему Христофоридис.

Сидевшие во дворе церкви стали понемногу заходить внутрь. Эсхил вынул еще одну сигарету.

– Правда, что ли, барон? – не поверил Авдеев.

– Без всяких-яких. Ты же заметил – цыгане поутихли? Так это потому, что Иван по-настоящему в православие обратился.

Действительно, жившие оседло в пригороде Святограда чавелы в последнее время присмирели и даже почти перестали продавать героин, на доходы от которого давно понастроили себе аляповатые дворцы.

Из строящегося храма, пружиня на мостках, спустился священник в рясе. Увидав Эсхила, направился к нему, но задержался у торчащей посреди участка трубы, отвинтил кран и стал пить.

– Отец Даниил, настоятель, протоиерей. – Эсхил затоптал недокуренную сигарету. – Потомственный священник. Только благодаря ему новый храм и строится. Столько успевает! За городом реабилитационный центр для бывших зеков открыл, церковнославянский язык в приходской школе преподает. – Режиссер шагнул навстречу отцу Даниилу, сложил на уровне живота ладони лодочкой – правую на левую, опустил голову:

– Благословите, батюшка.

Священник перекрестил склоненную перед ним фетровую капитанку и подал руку для поцелуя. Наблюдая сцену, Авдеев испытал неловкость – как если бы подсмотрел что-то очень личное.

– Отец Даниил, это мой друг Петр, гениальный писатель, – сделал Эсхил театральный жест в сторону Авдеева.

Растерявшийся Петр протянул настоятелю руку, которую тот крепко пожал. Выглядел отец Даниил на шестьдесят с лишним. В косматой бороде блестели капли воды, низ рясы запорошили опилки, а поверх позолоченного креста висел фотоаппарат с длинным, похожим на завалившуюся-таки Пизанскую башню объективом.

Священник глазом хозяина оглядел синие кабинки туалетов для рабочих, перевел взгляд на птичек, клюющих утеплитель между бревнами:

– Все-таки надо было по канадской технологии строить, бо еще раз конопатить придется…

– Денег-то хватает на строительство? – деловито поинтересовался Эсхил.

– Знаешь ведь, миром строим. Сам по организациям, аки выжлец[3] мотаюсь, выпрашиваю: на епистолии[4] они не больно-то отвечают. Плюс община наша подсобное хозяйство имеет, казачий округ денег дал… Опять же, именные кирпичики[5]. С велицей помощью Божией.

Незаметно разглядывая отца Даниила, Петр попытался представить его в строгом костюме и удивился, до чего похож стал бы священник на профессора, читавшего у них на филфаке «зарубежку».

Протоиерей с Эсхилом взялись обсуждать, во что обойдется подключение храма к электричеству, а заскучавший Авдеев решил поразмяться и отправился к машине. Всего за полчаса его «мазда» ухитрилась вписаться в местный пейзаж: на лобовом стекле темнела осыпающаяся со старой сливы труха, а между колесами пристроилась немолодая дворняга.

Когда Петр вернулся, отца Даниила уже не было, зато к его другу подступала нищенка в массивном, как снятом с памятника, пальто. Ее мужественное лицо с крупными чертами выражало решимость викинга, готового сей же час вознестись в Валгаллу.

– …бабе Клаве покушать, – хрипела старуха. – Тебя как зовут, зайка?

– Эсхил, – представился Христофоридис.

Увидев, с какой готовностью потянулся ее собеседник во внутренний карман, баба Клава решила ковать железо:

– Мясхил, – «повторила» она, напирая на «я» и ничуть не выдавая удивления тем, до чего иногда странные попадаются у людей имена. – Мясхил, ты вот сейчас денежку дашь, а потом завтра еще приходи: у бабы Клавы день рождения, так ты бумажечку принеси побольше…

В руках Эсхила появилось портмоне. Глаза старушенции воссияли надеждой:

– Мясхил, ты приходи сюда часто. Как придешь – сразу меня спрашивай…

Бумажник перекочевал из левого внутреннего кармана в правый. Взгляд бабы Клавы поугас. Рука Эсхила забралась обратно, в пальцах шоркнула пятисотрублевая купюра. Взор «викинга» помутился. Купюра последовала за портмоне. На свет явилась монета в десять рублей, но и она не достигла шершавой мужской ладони бабы Клавы. Наконец, пошерудив в кармане брюк, Христофоридис извлек рубль, который и вложил в простертую длань. Чтобы не выдать разочарования, просящая задвигала-зашмыгала внушительным, как выросший на нитратах огурец, носом.

– Это я ее смиряю, – пошутил Эсхил, когда баба Клава испарилась. – Отец Даниил говорит, она тут всех своим днем рождения доконала. Идти надо, брат ты мой, скоро служба начнется.

Авдеев снова прошел к машине, открыл дверцу. Не садясь за руль, включил зажигание. Вздрогнувшая от звука мотора дворняга нехотя убралась из-под колес, постояла в раздумьях и исчезла в ближайшем дворе, с усилием протиснувшись между деревяшками штакетника.

– Смотри-ка – Толян! – вдруг воскликнул Петр тоном, не позволяющим определить, доволен он неожиданным появлением старого знакомого или огорчен.

С теневой стороны улицы, шлепая кроссовками по укатанному снегу, в их направлении переставлял ноги человек с волнистыми, давно не мытыми русыми волосами. На его плечах коробилась короткая, напоминающая рыцарскую кирасу куртка, далеко распространявшая запах секонд-хенда. Сверху из-под куртки выглядывал ворот поношенной олимпийки.

– Петруся! – обрадовался Толян. – Прикинь, «однёра» заблудилась – по другому маршруту пошла, а я с бодунища закемарил, не расслышал, чё водила в микрофон бухтит…– Повернувшись к Эсхилу, бывший студиец прищурился и энергично облизал обветренные губы: – Хилуха, бродяга!

…В студию Толян попал, скажем так, по инерции: одинокая мать тетя Люда старалась дать ему как можно больше разумного-доброго-вечного и записывала во все кружки и секции подряд. Так Кишканов выучился шить мягкие игрушки, кататься на коньках, гонять на спортивном велосипеде и стрелять из мелкашки. А однажды тетя Люда вырезала из газеты заметку о наборе, объявленном Домом офицеров для желающих стать «клованами» («Мы же все – клованы», – сентиментально говаривал пьянющий в лоскуты Бобров). На вопрос, кто виноват в том, что из Толяна с таким багажом ничего не вышло, существует три варианта ответа: водка, среда, гены, – отец Толяна, пока не ушел из семьи, так мутузил тетю Люду, что она неделями сводила следы побоев бодягой.

Сейчас Кишканов работал от случая к случаю: жил и пил на пенсию матери.

– Друзья встречаются вновь, – понуро засвидетельствовал он, не увидев ответного энтузиазма, но тут же предпринял новую попытку подбросить поленьев в костер беседы: – Ты, грек, расскажи, как дела-то!

– В другой раз. – Христофоридис кивнул на церковь. – Уже служба начинается.

– Ве-е-ерущий… – Толян с ядовитым уважением поднял к небу подбородок.

– А то со мной пошли, – позвал Христофоридис.

Толян ухмыльнулся, показывая – шутку оценил.

– Ты лучше скажи, семья, спиногрызы есть? – не отставал он.

Как раз в этот момент отца с налета боднула в бедро девочка-торпеда Варя:

– Папоська, пойдем!

– Ой, какая мартышечка, – умилился Толян.

– Сейчас, мой золотой, – наклонился к дочке Эсхил, и Варя унеслась быстрее, чем появилась.

Пытаясь подъехать к коробу строящегося храма, в узком проулке кряхтел самосвал.

– А может, по пиву? Не убежит церковь твоя, – снова попробовал оживить диалог Кишканов.

– Потом, – обнадежил Эсхил.

Авдеев поддержал друга кивком.

– Чё у вас моськи-то такие кислые? – презрел наконец условности Толян.

Христофоридис крепко взял его за рукав:

– Ты почему мать бьешь, подонок?

– А-а-а… – Захмелевший собеседник недобро глянул на Петра. – Это не я – это водка проклятая.

Эсхил с силой ткнул Толяна пальцем в грудь:

– Тебя, гаденыш, посадить надо!

– Мать не даст, – возразил Толян так горячо, как будто сам, дай волю, освободил бы общество от этого мерзавца Кишканова.

– Тогда в ЛТП сдать! Петше, у нас сейчас ЛТП-то есть?

– Только по решению суда, я узнавал, – развеял Толян и этот мираж.

Эсхил задумался. Пожилая дворняга вернулась и привела с собой еще трех таких же. Пристроившись поближе к люкам теплотрассы, собаки сибаритствовали, довольно поигрывая бровями. Через опустевший церковный двор торопливо прохромал дед в штанах с заплатами. Петр машинально отметил, что уже много лет видел заплаты только на картинках.

– Это Валентин, – перехватил взгляд друга Эсхил. – Кстати, бывший муж бабы Клавы, мне отец Даниил еще в первый приезд рассказывал. В сорок первом году Валентину пятнадцать лет было, он на фронт убежал. Воевал, в плен попал. В Германии на мебельной фабрике работал: сначала табуретки делал, потом гробы. Когда баба Клава его бросила, он в храм попросился, так и живет здесь уже много лет, по хозяйству работает.

Валентин вошел в свою сторожку и тут же вышел с лопатой для уборки снега. Неплотно прикрытая дверь распахнулась, он вернулся – захлопнул получше, но за несколько секунд Авдеев успел увидеть все, что стяжал в мире этот человек: лежанку, печку, стул, стол, стопку книг на столе, иконы.

Пройдя на теневую часть церковного двора, Валентин стал сгребать снег.

– Шел бы ты работать, Толян. – Христофоридис кивнул на ворочающийся в проулке самосвал. – Везде объявления – на стройках водители нужны.

– Я чё, как Герасим, на все согласен?! За пятьсот баксов гравий возить?

– Так в такси иди!

– Да нельзя мне за баранку! Не дай Бог, бухой поеду – еще собью кого.

– А ты не садись бухим за руль! – подал мысль Петр. – Хоть на пиво и сигареты перестанешь у матери с пенсии тянуть.

– Может, все-таки со мной, Петше? – показал глазами на церковь Эсхил.

– Я считаю, Бог должен быть в душе, – тактично отклонил предложение Авдеев.

– Это как? Папа, я тебя люблю, но в гости к тебе ходить не буду? Подумай: если бы в твоей душе и правда Бог был, ты бы сам стремился туда, где Его изображения, Его благодать. На самом деле это тебе враг говорит – Бог у тебя в душе.

– Враг – это дьявол, что ли? – сощурился Толян.

Эсхил перекрестился:

– Это он подкидывает тебе мысли, которые ты начинаешь считать своими.

Петр вздохнул:

– Эс, ты сам веришь в то, что говоришь? Какой он, по-твоему, с хвостом и рогами?

– Я, брат ты мой, его, к счастью, не видел. Но верь мне, были люди, которые видели.

– Тогда считай, я еще к этому не пришел.

– Вот-вот, это тебе враг и говорит. Но чтобы прийти, нужно идти. А ты же не идешь.

4

Учредитель «Святоградских ведомостей» Георгий Эмильевич съездил в Финляндию. Он вообще – спасибо, деньги позволяли – часто катался в Европу, считал себя проевропейским человеком и как мог старался европеизировать подвластное ему средство массовой информации. Европеизирование состояло в том, что Двадцать третьего февраля в редакцию приглашали стриптизершу; проникшийся идеями шефа фотограф Санёк пробуравил в мочках ушей тоннели диаметром в мизинец, а сам Георгий Эмильевич велел называть себя просто Жорой.

К слову (снова спасибо деньгам), раз в год медиа-магнат устраивал в загородном санатории двухдневные журналистские посиделки под названием «Медиа-бросок» – совершенно бесполезную болтовню с докладами, кофе-брейками[6] и отмеченными символикой мероприятия шариковыми ручками. Посиделки квалифицировались как международные. И не подкопаешься: журналист из Польши и телеоператор из Киргизии – вот они.

По случаю возвращения патрона утренняя планерка проходила под условным лозунгом: «Перелицуем “Святоградские ведомости” в таблоид[7]». Чтобы потом никто не говорил, что не слышал, помимо журналистов в конференц-зал согнали дизайнеров, корректоров, сисадмина и менеджеров по рекламе. Рассевшимся за длинным столом сотрудникам раздали номера привезенной шефом пестрой финской газеты. С проектора на настенный экран подавались графики и диаграммы. Водя по ним лучом лазерной указки, Георгий Эмильевич вещал про тенденции в области газетного дизайна. Не жалел слов «макет», «контент» и «визуализация».

– Нельзя просто так взять и раскрасить черно-белую газету, – поучал босс. – Речь идет о принципиально иной композиционно-графической модели!

Первые месяцы работы в «Святоградских ведомостях» Петр простодушно покупался на эти упражнения в красноречии, но время шло, а издание как было посредственным восьмиполосником, так и оставалось. Теперь Авдеева разве что немного интересовало, верят ли в светлое будущее вечерки его коллеги или все эти турусы на колесах просто помогают им ощущать себя значимее.

Между тем коллеги лениво перелистывали рябые страницы финских газет, вполголоса обмениваясь «авторитетными» замечаниями. Лесная Красавица с выражением снисходительного профессионализма на лице зачем-то отчеркивала зеленым ногтем протяжные суомские[8] заголовки.

Помнится, когда Авдеев учился на филфаке, преподавательница истории КПСС приносила им статью одного всезнайки, подсчитавшего, сколько тонн бумаги и гектаров леса сэкономила советская власть благодаря отмене одной лишь старорежимной буковки «еръ». Выскочка Комарова тут же резанула, что лучше бы этот грамотей вычислил, сколько деревьев повалили наши зеки ради издания никому в таком количестве не нужных «кирпичей» Ленина–Сталина. Комарову тогда даже из вуза не погнали – на пороге уже топталась с невинной физиономией перестройка. А сейчас, отключаясь от начальничьей риторики, Авдеев поймал себя на совершенно идиотской мысли: если сократить все удвоенные буквы в финском языке – вот где будет экономия!

И еще подумалось – во времена его октябрятско-пионерского детства не проходило месяца, чтобы их класс не клянчил по квартирам макулатуру: учителя все уши прожужжали о том, сколько благодаря этой бумаге напечатают учебников. А теперь у него уже лет пять прессуются на балконе номера «Комсомолки» – и хоть бы один скаут заглянул! Да еще через день – полный почтовый ящик рекламных листовок: леса, что ли, в России стали быстрее расти?

– Дизайн газеты – не статичная субстанция! – потряс рукой Георгий Эмильевич, и красный луч зажатой в его кулаке указки изобразил в воздухе фигуру лазерного шоу.

Висевшие в простенке между двумя окнами часы показывали —учредитель заходил на пятидесятую минуту: за это время Авдеев успел бы написать полстатьи про оставшийся без света микрорайон.

– Если хотя бы десятая часть всего, о чем он говорит, воплотится, уже хорошо, – шепнула сидевшая рядом пожилая корректорша, симпатизирующая Петру как наиболее грамотному в редакции человеку.

– В общем, – стал закругляться учредитель, – важно, чтобы на данном этапе мы все усвоили – идея понимания газеты как визуального СМИ в мире становится все более актуальной.

Когда Георгий Эмильевич наконец удалился, сунув под мышку цветастую финскую периодику, а следом ускакали дизайнеры, сисадмин и менеджеры по рекламе, Лесная Красавица по-деловому призвала:

– Ну, пробежимся по прошлой неделе. Тимур! Пишешь про гастроли – надо указывать, во сколько концерты начинаются.

– Согласен, косяк, – прогнусавил субтильный Тимур, откидывая падающую на глаза челку. Этот журналист относился к тому типу парней, что в свои двадцать пять лет носят вязаные шапочки с огромным помпоном и рэперские, обвисшие до колен, джинсы.

Из нагрудного кармана криминального обозревателя Николая Рогова раздался дурашливый холопский голос: «Барин, почта пожаловала! Извольте прочесть». Вечно сонное роговское лицо потревожила улыбка, в неравных пропорциях состоящая из самоиронии и самодовольства, причем последнего было больше. Приподняв тяжелые веки, вальяжный газетчик отключил смартфон.

– Коля! – Чуткое ухо могло уловить в голосе Лесной Красавицы приблатненные нотки. – Твою статью про беременную десятиклассницу, которая с восьмого этажа бросилась, на сайт выложили?

– Еще позавчера, – снисходительно хмыкнул Рогов. – Сразу столько «лайков»[9]!

Когда Петру, еще не помышлявшему о журналистике, попадались криминальные статьи в «Вечорке», он думал, их автор – бывший милиционер, сменивший пистолет Макарова на компьютерную клавиатуру и теперь борющийся с оборотами русского языка столь же нерезультативно, как некогда – с нарушителями общественного порядка. Нет: оказалось, журналистом Коля работал всю жизнь.

Сейчас Авдеева подмывало объяснить утомленному популярностью Рогову, что, если любой первокурсник журфака, ничего от себя не прибавив, просто напишет в Интернете фразу: «Беременная десятиклассница бросилась с восьмого этажа», «лайков» набежит не меньше. Ну а уж если журналист не поленится и, оторвавшись от стула, съездит поговорить с родственниками и друзьями погибшей…

Тем временем главная редакторша уперлась глазками-точками в Петра:

– Интервью с пенсионерами – это мне назло?

– Конечно, нет, – сразу понял, о чем речь, Авдеев. – Но я же не могу писать про то, что хозяин супермаркета строит во дворе жилого дома автостоянку и вырубает деревья, которые еще в молодости сажали пенсионеры, а с самими людьми не поговорить.

– Это пенсионерское нытье так сажает газету, – расстроилась Лесная Красавица. – Что они могут сказать интересного? —Накануне – перед тем как поручить Авдееву этот материал – она полчаса сердечно слушала старушку, которая пришла в редакцию жаловаться на произвол бизнесмена.

– Уходящее поколение, – поддержал начальницу фотограф Санёк с дырявыми ушами. – Везде влезть надо! Город должен развиваться, становиться современнее. Инфраструктура! Я вон в Берлине был…

– Вот и надо многоуровневую стоянку строить, – возразил Петр. – Зачем площадку у стариков отнимать?

Вместо ответа Санёк, считавший Авдеева странным, пропел:

Дорогие мои старики,

Дайте я вас сейчас расцелую.

Лесная Красавица улыбнулась.

– И еще, – ткнула она в писателя пальцем. – Там у вас в статье «Волга» написано с большой буквы, а «мерседес» – с маленькой.

– Видите ли, хотя оба названия совпадают с именами собственными, «мерседес» – исключение из правил… – начала было отвечать за Авдеева сидевшая рядом с ним корректорша.

– Да-да, – перебила начальница, – я что-то такое слышала. Но когда марки машин рядом так по-разному написаны, смотрится плохо – нужно было одинаково.

При этом Лесная Красавица любила потрепаться о засилье непрофессионалов в журналистике…

– А в конце заголовка вместо слова «бесконечность» лично я поставила бы такой специальный значок – восьмерку на боку! – добавила она, для наглядности изобразив желаемое на полях газеты.

– А как называется такой значок? – спросил Петр.

– Это экзамен?!

– Лемниската. Учите матчасть, ведущий журналист Святограда!

5

Ее прозвище – Генка – получилось, скорее всего, из угловатого сочетания имени и фамилии – Евгения Бумагина. Лет с пятнадцати Генка начала мотаться автостопом в Питер – ездила, пока родители-геологи были в поле. Там, в городе на Неве, воткнулась в «систему»[10]. Из-за своей чрезмерной полноты не комплексовала – вовсю носила расшитые цветами клеши. Про хайратник и феньки[11] и говорить нечего. Но настоящей хиппи все-таки не стала – слишком трезвый ум мешал не замечать искусственность движения волосатиков в СССР.

В театральную студию Дома офицеров Генка пришла на неделю позже Авдеева. На день рождения подарила ему ужасного качества черно-белые фотографии битлов и кассету с записью «Abbey Road». Из ливерпульской четверки Петька слышал тогда только про Джона Леннона и Пола Маккартни. Ну, еще, умея сносно рисовать, однажды по просьбе одноклассника изобразил на его сумке надпись «The Bietlas». Что касается дрянного качества фотографий, в советские годы внимания на это не обращали. Увидав как-то одну из них на столе сына, Анна Антоновна наивно поинтересовалась: «Петюша, это твои одноклассники?»

Генка, которой выпало родиться на пять лет раньше Авдеева, жила интересной жизнью. Дома у нее тогда был клуб не клуб, салон не салон, но каждый вечер собирались яркие личности. Сидели в Генкиной комнате, курили, пили сваренный (ни в коем случае не растворимый!) кофе и разговаривали интересные разговоры – про «Сайгон»[12], «Рокси»[13] и «олдовых»[14] хиппи, про Кьеркегора[15], дао[16] и пьесу «В ожидании Годо»[17]. Одни уходили, другие приходили. Много позже писатель догадался: родители-геологи терпели эти ежевечерние сборища потому, что понимали: дочку такой комплекции выдать замуж будет нелегко, а так – вдруг кто-нибудь да найдется. Не нашелся.

Юный Авдеев приходил под окно Генкиной комнаты, поднимался на цыпочки и барабанил ногтями по стеклу – ритуал, обязательный для каждого: если все начнут звонить в дверь, самые золотые предки не выдержат. Потом Петька шел направо, к подъезду, а Генка параллельно ему двигалась открывать. Стеснительно поздоровавшись с бумагинской мамой, Авдеев крался за Женей сквозь проходную комнату, где спиной ко входу и лицом к телевизору неизменно покоился в кресле нахохленный отец. К тому времени старший Бумагин уже вышел на пенсию и, пока не шибко сильно, взялся попивать – чекушку каждый вечер за ужином, пол-литра в воскресенье.

В маленькую, два на три метра, комнатенку набивалось по десять человек. Света не включали – в бронзовом, с изображением китайских иероглифов канделябре горели свечи. На магнитофоне крутилась бобина с Майком[18], со старых обоев смотрела привезенная из Питера афиша «Аквариума» – «Движение в сторону весны». Распахнутая форточка не успевала вытягивать сигаретный дым.

По мере того как Петька подрастал, собиравшиеся у Генки люди виделись ему все менее яркими, а их разговоры – не такими уж интересными:

– «Сарданапал, надменный азиат, зачем мой шарф служил тебе жилищем?»[19] Какой образ – Сарданапал жил в шарфе!..

– Да нет же, Генка, не шарф, а шкаф!

– А-а, так я неправильно услышала! Жаль: «шарф» было бы глубже.

Зато Авдеев стал замечать вечно мокнущее в ванне Бумагиных белье, покрытый жиром кафель на кухне и блуждающих по дому кошек со свалявшейся шерстью – первых, которых ему, завзятому кошатнику, не хотелось погладить. В перестройку выбившийся в бизнесмены Генкин старший брат Дима сделал у родителей кое-какой ремонт. Первые полгода квартиру было не узнать, но потом все вернулось на круги своя…

Кстати, Христофоридис в этот рассадник передовых взглядов почти не заглядывал. Зато часто бывал тут бабник Январев. Однажды он даже завел с Генкой интрижку – так, из страсти к коллекционированию. А та, дурочка, влюбилась и долго страдала.

Иногда она рассказывала Петьке о своих романах – в основном с питерскими рок-музыкантами. Но одни умирали от передоза, другие уезжали за границу, третьи женились. Только не на Генке, а на фигуристых поклонницах. Все любят полных людей за доброту и веселый нрав, но мало кто видел, как размазывают они по лицу слезы бессилия.

Со временем Генкин клуб-салон как-то сам собой рассосался – парни обросли семьями, а умненькие очкастые девахи превратились в старых дев или матерей-одиночек: теперь вместо того, чтобы коротать вечера за чашкой кофе, они устраивали личную жизнь или проверяли у детей уроки. Много лет не заходил к подружке и Авдеев – они случайно сталкивались в городе да переписывались в Интернете.

Сейчас ему было приятно, снова приподнявшись на цыпочки, поскрестись в окно. Потом они с Христофоридисом прошли направо к подъезду, подождали, пока им откроют.

– Да ты еще крепкий старик, Христофор! – толкнула Генка Эсхила в плечо кулаком – пухлым, как надутый целлофановый пакет.

К ногам Авдеева сразу прильнул ласковый зачуханный котюня. В проходной комнате в кресле по-прежнему кемарил еще сильнее нахохлившийся папа. Знакомая келья была оклеена теми же, что и тридцать лет назад, обоями; со стены парусом свисала порыжевшая афиша «Движение в сторону весны», обещавшая выступление легендарной группы в ДК МИИТа. Если честно, Авдееву их музыка никогда особенно не нравилась – набор культурных кодов «для своих», и только. Но сейчас в комнате звучала именно она, и Петр слушал не без удовольствия. Писатель словно в прошлое перенесся, а этого иногда так не хватает. Вот, думаешь, посидеть бы вместе, как бывало, и начинаешь соваться по старым адресам. А люди стали другими: тот – подкаблучником, другой – жлобом, третий – чиновником. Экскурсию в прошлое портили монитор компьютера да стеллаж, где с магнитофонными бобинами в потертых коробках теперь соседствовали компакт-диски.

– Молодцы, что сегодня зашли, – завтра у меня эфир, – похвалила Бумагина, разливая по чашкам кофе. Прорези рукавов ее шелкового кимоно обнажали пудовые, как из гипса вылепленные предплечья. – Наших вообще никого не вижу, только вот Пита иногда, да Анатоль денег на опохмел забегает занять. Потом ботл вайна купит и ходит сияет.

– А ведь он мне звонил, – вспомнил Авдеев. – Говорит: «Петруся, дай телефон грека: пусть в церковь сводит, грехи на мне…»

– Это про какие он грехи? – Прежде чем сесть, Христофоридис выгнал из кресла старую, тяжелую кошку. – Что мать бьет?

– Зеков, говорит, в армии поубивал. У них зона рядом была: пятеро мазуриков сбежали и от ментов отстреливались. А командир знал, что Толян на стрельбу ходил. Ну, наш друг их всех и положил из автомата одиночными.

– Врет, может? – засомневалась Генка. – У него уж, поди, давно «белка» началась.

– Вряд ли, – возразил Авдеев. – Я сейчас вспоминаю – он когда из армии пришел, пытался про каких-то зеков рассказывать, а я внимания не обратил. Теперь вот плачет.

– Это в нем водка плачет, – заключил Христофоридис. – Он ведь мне не перезвонил: значит, протрезвел – и сразу каяться расхотелось.

Из колонок лился вибрирующий тенорок:

Здравствуй! Я так давно не был рядом с тобой.

Но то, что держит вместе детей декабря,

Заставляет меня прощаться с тем, что я знаю,

И мне никогда не уйти до тех пор, пока… [20]

– Шифровка шпионская! – хмыкнул Авдеев.

Генка ринулась на защиту:

– Ты просто его не понимаешь!

– Ну хорошо, о чем эта песня? – поддержал друга Эсхил.

– А о чем детские воспоминания? Сны? О чем рассвет над рекой?

– Так все можно оправдать, – не согласился Петр.

– Не будем трогать Б. Г.[21], – пацифистски предложила Генка. – Так ты, Христофор, значит, фильм про греков снимаешь?

– Угу, – причмокнул режиссер. – Сейчас в Геленджик собираюсь. Заодно и родственников повидаю, у меня ведь одна часть предков – выходцы из Константинополя, другая – из Понта. Все, спасаясь, в Россию бежали. Прадед по линии отца в конце девятнадцатого века приехал из Трапезунда с фамилией Кер-оглы, я вам рассказывал. До этого он криптохристианином был. Вопрос на засыпку: кто такие криптохристиане?

– Кажется, что-то подпольное, – зажмурил один глаз Петр.

– Эх ты, писатель! Почти все греки, жившие под гнетом турок, носили их имена и фамилии, но тайно исповедовали православие. Греков насильно заставляли ислам принимать, отбирали у родителей детей, убивали за вероисповедание. Но были и те, кто предпочли принять мученическую смерть, нежели отречься от веры.

«Начинаем греческую басню. Внимай, читатель, будешь доволен», – подмигнула Петру Бумагина.

– Ваша ирония, дорогие мои, тут неуместна, – бросил взгляд исподлобья Христофоридис. – Часто даже те современные люди, которые считают себя православными, думают, что святость – это предназначение свыше и что когда-то для святости были другие условия. А раз так, зачем стараться, ходить в храм, держать посты и не блудить? Для чего напрягаться, если святым все равно не станешь? Но я хочу показать, что святые такие же, как мы, и было это не так уж давно. А российские мученики, которые пострадали после революции! Они жили не в Византийской, а в Российской империи, но также становились криптохристианами, мучениками за веру Христову.

– Эс, руку на сердце – ты сам смог бы совершить подвиг во имя веры? – спросил Петр.

– Не знаю. Сейчас скажу – смог бы, а до дела дойдет…

Авдеев заметил, как Генка подавила зевоту.

– Брысь, Живро! – ободрилась она, когда вспрыгнувший на журнальный столик бомжеватый котенок начал обнюхивать сахарницу.

– Живро – это, наверное, какой-нибудь рокер французский? – предположил писатель.

– Живро значит «живу в России», – отчеканила Генка.

Петр усмехнулся:

– А ты не очень любишь Родину.

– Да, Пит, я не патриот и этого не скрываю! – По нарочито спокойному тону Бумагиной Авдеев догадался, что наступил на больное.

Генка закурила следующую сигарету, Христофоридис прикурил у нее, и в комнатушке сразу стало труднее дышать.

– Патриотизм – это ложь и фарс, – ответила Генка на вопросительный взгляд Эсхила. – Им прикрываются люди, неспособные мыслить и творить. – Она взяла со стеллажа цитатник для работников телевидения и радио, полистала его. – Вот: «Душа и суть того, что обычно понимают под патриотизмом, есть и всегда была моральная трусость»! Не кто-нибудь – Марк Твен сказал.

– Ты передергиваешь, – указательный палец Авдеева задвигался, как автомобильный «дворник». – В Америке тогда негров линчевали и гражданская война прошла, а самого Марка Твена цензуре подвергали, вот почему он так сказал.

– Нет, пиплы, как хотите, а патриотизм – такое же мракобесие, как и религиозность.

Эсхил посмотрел на Генку глазами строгого карточного короля:

– А что ты вообще знаешь о подлинной вере и о Боге, чтобы так говорить?

При слове «Бог» обычно добродушное Генкино лицо затвердело – схватилось, как бетон на морозе:

– Я уже знаю со слов Пита, что ты на православии завернулся.

– Да я просто хочу понять…

– Я не стесняюсь говорить об этом. В моей картине мира Бог совершенно не нужен, моя логическая система не допускает Его существования. Когда я говорю, что не верю в Него, то имею в виду прежде всего Бога как личность. Он же наказывает людей страшно! Но может ли Тот, Который есть любовь, устраивать такое? Любящий не станет подвергать мучениям тех, кого любит, ведь человек сотворен по образу и подобию Божию, следовательно, и Бог должен быть таким же. А если нет, значит, он в лучшем случае отстраненный наблюдатель-экспериментатор, и тогда факт наличия Бога для нас должен представлять не практический, а теоретический интерес, поскольку никакие наши действия не могут привести к тому, что в этой или в следующей жизни он поступит с нами по-другому.

– Но ведь и родители порют своих детей! – ополчился Христофоридис.

Генка нервно схватила полную окурков пепельницу, выкатилась за дверь и быстро вернулась:

– Тут важен догмат о всемогуществе, – брякнула она пустую пепельницу около тарелки с печеньем. – Если бы любящий родитель мог внушить ребенку некие знания без того, чтобы наказывать, неужели бы он этого не сделал?

– А Бог именно так и поступал – первые люди Адам и Ева были как раз такими, много знали. Но, нарушив заповедь, мы утратили канал связи с Богом, и ум человека помрачился. С тех пор мы ведем себя как неразумные существа и виноваты сами, а не Бог: мы рождаемся с приобретенным грехом.

– Тогда почему Он не оградил первых людей от древа познания?

– Потому что, ты сама говоришь, человек создан по образу Божию, а один из элементов этого образа – свобода. А свобода есть там, где есть выбор. Не было бы древа познания, не было бы у человека выбора.

– У нас в эфире недавно врач из хосписа был: люди в таких муках умирают – за что?!

– Болезнь Бог часто посылает во искупление.

– Добрый Бог!

– Волос не упадет с головы человека без Его благоволения! – встал на дыбы Христофоридис. – Мы не можем своими примитивными мозгами судить о Его Промысле. Если болеем, значит, своими страданиями искупаем грехи.

В воздухе плавали клочья дыма, форточка не справлялась. Пластичная, как многие полные люди, Генка легко перегнулась через спинку кресла, распахнула окно.

– Ну вот чем тебе делает лучше поход в церковь? – улыбнулась она.

Эсхил привел в движение морщины на лбу:

– Если каждое воскресенье ходишь в храм, всю неделю легче противостоять соблазнам. А если пропускаешь, то влияние ослабевает, и ты иногда поступаешь против совести.

– То есть по-твоему получается, у религиозных людей моральная основа ниже, чем у атеистов?! Атеисты держатся только своей совестью, и у них нет никакого внешнего регулятора.

– Посмотри, сколько блуда, воровства и хамства вокруг! Так держатся твои неверующие?

Генка грустно вздохнула:

– Смотрю я на тебя, Христофор, и думаю – какое счастье, что мне это не грозит. Уж если я и допускаю что-то, так это переселение душ: в этой жизни твои предки – древние кельты, в другой – подмосковные бомжи. Я к вере генетически не предрасположена, понимаешь? Моя бабулька перед смертью не о Боге думала! Веселилась с правнуками, анекдоты про попов из своей комсомольской юности им рассказывала. Если что – прожила восемьдесят восемь лет и умерла во сне, как праведница.

– Ну кто вам всем сказал, что только праведники во сне умирают?! – Эсхил смахнул с бороды крошки печенья. – Внезапная смерть для неготового к ней человека – самая ужасная. Христианин перед смертью должен исповедоваться и причаститься, чтобы за собой на небо грехи не тащить.

– Да зачем же ей было причащаться, если она не верила во все это? Религия – опиум для народа!

– Именно! Именно опиум! – просиял Христофоридис. – Когда духовное здоровье людей уже на грани, когда болезнь зашла далеко, религия – то самое единственное лекарство!

– Да у тебя православие головного мозга в запущенной стадии! Между прочим, и прадед мой по отцу атеистом был. Точнее, стал им в окопах Первой мировой. Их полк брал высотку, совершенно ненужную в стратегическом плане, – полковые попы убедили командование в том, что там в храме святые мощи. Людей положили немерено, а когда прадед подошел к освобожденной святыне – восковой кукле, вся его вера на том и закончилась: столько живых людей – за куклу…

– Тьфу, дура! – плюнул Эсхил. – Можно, я буду называть тебя дурой, потому что это так и есть? Люди за святыню жизни свои положили, тут гордиться надо!

– Вон из моего дома! – направила в сторону двери указательный палец Генка. При этом усатые драконы на ее кимоно угрожающе шевельнулись.

Христофоридис вскочил и, шикнув на кинувшегося ему в ноги котенка, рванул из комнаты.

– Иди ко мне, Живронюшка, иди, бэбик, – пожалела косматого питомца Генка. – Дядя не любит животных, дядя любит Россию. А ты, Пит, оставайся, поболтаем.

– Мы уже и так засиделись, – поднялся из своего кресла Авдеев.

На улице было сыро – обычный день начала марта. От холмов тянуло ветром с прожилками тепла. На мокрой земле у детской площадки переминалась с ноги на ногу ворона. Тюкала клювом бесформенный континент коржика, оброненного кем-то из детей, строго поглядывала вокруг круглыми глазами. Таким взглядом на филфаке, где учился Авдеев, сканировала нерадивых студентов преподавательница языкознания, профессор Курочкина-Ярич. В другом углу двора прочистил горло мотоцикл. Испуганная «профессорша» оставила коржик и взлетела на ветку.

Авдеев постучал ботинком по металлическому ограждению у подъезда – сбил с подошвы кусок налипшей грязи. Чтобы успокоить друга, спросил:

– Ты когда в Геленджик-то едешь?

– В конце марта, – задумчиво проговорил Эсхил. Помолчал. – В первый раз я в Геленджик ездил, когда мне было десять лет. Родители отца когда-то уехали туда доживать. Там, на Толстом мысу, стоит памятник погибшим морякам. Их капитаном был какой-то дальний наш родственник. Они шли на рыболовецком судне, и оно потерпело крушение. Все погибли, им поставили памятник.

А здесь, напротив нас, жил Юрец – в том доме, где зеленая крыша, помнишь? Юрцу было пятнадцать, он постоянно меня дразнил салагой. И вот после поездки в Геленджик я рассказал ему историю, после которой он пообещал: «Я больше никогда не буду тебя обзывать». А рассказал я ему вот что. Начал так: «Я здесь на самом-то деле по спецзаданию. Тебе ведь известно, что время на земле течет иначе, чем там, наверху». Юрец переспросил: «Чем там, в космосе?» А я отвечаю: «Это не совсем космос. Это – территория Бога. И то, что я тебе сейчас скажу, ты не должен рассказывать никому и никогда». Юрец заинтересовался: «Даю тебе слово». – «Как ты знаешь, – говорю, – у меня есть такое увлечение: я бегаю за бабочками». А я правда все время тогда бегал за бабочками: мне было интересно, смогу ли я их обогнать и почему такое крохотное существо движется быстрее, чем я. «И вот, – говорю, – однажды на школьном футбольном поле, когда я бежал за бабочкой, во время прыжка Господь забрал меня к Себе. Этого никто не заметил, потому что на земле за это время прошла всего секунда, а там я прожил очень много времени». – «И что?» – ошалел Юрец. «А дело в том, что Господь забирает к Себе только избранных, с неиспорченной душой», – ответил я.

Я, конечно, тогда не читал ни Евангелия, ни других священных книг; это было просто моими домыслами, представлениями о Боге. Только через много лет я понял, что приблизительно все так и обстоит на самом деле: Бог действительно забирает человека из жизни в тот самый момент, когда человек либо находится на пике добродетели, либо катится по наклонной, – чтобы не успел совершить еще более страшного греха. «Но, – сказал я Юрцу, – Господь призвал меня не затем, чтобы забрать навсегда, а чтобы я стал здесь, на земле, неким проповедником. Он отпустил меня обратно – собирать людей, чистых совестью, для последующей службы Богу». Тут я рассказал ему историю про моряков Геленджика и говорю: «Вот таким же образом Господь забрал и их. Конечно, здесь родные и близкие таких людей рыдают, что понятно: для них это тяжелая утрата. А по существу ничего ведь не произошло: человек просто ушел к Господу, служить Ему. Вот, говорят, эти рыбаки разбились о скалы. А откуда мы это знаем? Господь просто поднял их кораблик и взял к себе. Не было никаких физических мук, которые мы себе дорисовываем. На земле происходит, – говорю, – строгий отбор в команду Бога. И такие, как я, должны призывать людей, чтобы они потом Ему служили. Вот это и есть мое спецзадание – поговорить с тобой. Мне бы очень хотелось, чтобы мой сосед всегда был чистым и хорошим».

Конечно, рассказывая все это Юрцу, я хотел приобрести в его глазах значимость – мотив, если разобраться, не лучший. Я, разумеется, не видел тогда себя со стороны, не помню своих интонаций, но он, пятнадцатилетний, поверил мне, десятилетнему! Он со страхом спросил: «И что?» – «Ничего, – говорю. – Просто сегодня ночью ты уснешь и не проснешься». Он еще сильней испугался: «А как же родители?» – «Конечно, – отвечаю, – они будут плакать. Но ничего, когда-нибудь и они уйдут туда и будут утешены, узнав, где оказался их сын». И тогда Юрец промямлил: «Я не готов…» Я сделал вид, что задумался, а потом согласился: «И не надо. Значит, тебе еще рано». – «Как – рано? – сразу обиделся он. – Тебе, наверное, сейчас поступил сигнал, да?» – «Я наврал, – сказал я. – Ничего такого со мной не происходило, я все придумал». – «Ты так говоришь, потому что у тебя недоверие ко мне возникло!» Вот после этого Юрец и сказал, что никогда больше не будет меня обзывать. Но кстати, слово не сдержал. А я до сих пор удивляюсь, почему он поверил. Может быть, помогла сила, которая дается актеру в такие моменты?

6

С работы Авдеев вышел злой и уставший, как почти всегда. Становилось темно, но на холмах еще различались развалины монастыря. За то, что тут возник город, надо благодарить ученого Палласа. Знаменитый естествоиспытатель посетил эти места в XIX веке. Придирчиво изучил долину и, вернувшись в столицы, доложил по инстанциям. В 1808, високосном году здесь появился форт Строгий, а командированный из Петербурга сухонький геодезист Ерофеев отметил его у себя в межевом атласе точкой.

Со временем на холмах вырос Покровский монастырь, что стало поводом дать поселению более жизнерадостное название – Святоград. Из Петербурга снова приезжал все такой же субтильный геодезист Ерофеев и опять что-то у себя черкал. Одно жаль: просуществовал монастырь ровно до того дня, как в городок пришли большевики. Они решили вопрос без затей: монахов собрали во дворе обители и расстреляли, саму обитель взорвали, а город, заменив всего одну букву, переименовали в Светоград, намекая на зарю новой жизни. Старую букву вернули уже после развала СССР. Разумеется, имея в виду возвращение к поруганным святыням.

Авдеев сел в машину. Включил радио:

Над следовой полосой, сшибая шляпы с голов,

летит шальная ворона.

Встает похмельный Харон, трясет седой головой,

вершится круговорот.

Харон пугает ворон, потом в отместку за то вороны

будят Харона,

Идут круги от весла, и так до самых ворот,

до самых райских ворот…[22]

* * *

Петр переключил канал, медленно отъехал от редакции, выбрался на проспект. Скрючившись в своем чернющем пальто, на остановке мерз Христофоридис.

– Брат ты мой! Как удачно! – расцеловал он Петра, оказавшись на переднем сиденье. Писатель чувствовал неуместность этого приветственного челомканья: оно казалось ему театральным. – Ты домой? В «Поп-корн» меня по пути не закинешь? Хочу девчонкам своим мультики какие-нибудь приличные купить.

Петр вынул мобильник, набрал номер. Подождал, сказал ласково: «Римма, у меня немножко изменились планы: подойди к “Поп-корну”». И объяснил другу:

– Девочке до зарплаты не хватает, хочу помочь.

В оформленной под ретро витрине «Поп-корна» пижонили лаком дубовых ящиков ламповые приемники, задирали хромированные носы довоенные микрофоны; овальным ночным озером с лунной дорожкой поблескивала вращающаяся на проигрывателе пластинка; маленький кинескопный телевизор с рогатой антенной глядел из угла инопланетным жуком.

Снующие у дверей люди не давали морозцу прихватить грязную жижу под ногами.

– Римма, это – мой старинный друг Эсхил, выдающийся русский актер и эпохальный режиссер! – наигранно отрекомендовал Христофоридиса Петр.

– Отомстил, отомстил, – польщенно забасил Христофоридис.

– А это, Эс, моя… э-э… приятельница Римма.

Молодая женщина улыбнулась, обозначила полупоклон головкой с безукоризненной стрижкой. Выражение ее лица говорило новому знакомому: я, конечно, вам понравилась, и при случае вы не отказались бы завести со мной роман, но сейчас в моей жизни существует только один мужчина – тот, что держит меня под локоток.

– Мы пошептаться, – бросил Петр, отводя «приятельницу» в сторону. Короткая приталенная шубка Риммы позволяла оценить ее совершенную фигуру. Авдеев передал красотке деньги, и она, коснувшись губами его щеки, убежала.

«Поп-корн» начинался с книжного отдела. Справа стояло сразу несколько изданий «Лолиты». На всех обложках – взрослый мужчина и юная девушка. Причем мужчины везде были невыразительными, зато уж девушку каждый художник изобразил по своему вкусу.

Петр оглядел стеллажи с современной прозой, снял с полки том в твердом синем переплете, тихо сказал Христофоридису:

– Мой роман – «За роялем – Берия».

Сделав шаг к продавщице в фирменном жакете, небрежно бросил:

– Скажите, хорошо покупают эту книгу?

– Так… – пощекотала пальцами воздух продавщица, не знавшая автора в лицо.

Провентилировать вопрос Авдееву не дал пожилой шустряк невысокого роста.

– Братик, а я смотрю – не ты ли! – почти насильно засунул он Петру в ладонь свою маленькую лапку, после чего на несколько секунд замер и со вкусом чихнул. – Как пишется? Тебе надо твоего «Берию» в сценарий перелопатить: у меня связи есть, кино сделаем! Во такое кино будет, во такое! – Живчик радовался на весь зал. – А я новые стишки написал – хочешь, почитаю? «Жалоба таракана» называется:

Там, за плитой, где много гречки,

Я жил и горюшка не знал.

Пока однажды мне на плечики

Мосол тяжелый не упал…

– Здорово же, да? Здорово? Носил к вам в газету, а ваша главная завернула. Как людей без чувства юмора начальниками ставят?! – Человечек засмеялся.

Его смех напоминал звук, издаваемый энергично трущим по полировке пальцем, а чихание походило на треск разрываемой ткани. Помимо того коротышка картавил, но не съедал звук «р», а произносил как-то хлюпающе.

Однажды Авдеев встретил его, возвращаясь с дочерью из поликлиники, – Настя потом сказала, что буква «р» во рту папиного знакомого топает по болоту, проваливается, с трудом вытягивает ногу из трясины, делает шаг и оскальзывается снова.

– Ну, я побёг, братик, – засобирался человечек, так и не дав Петру слова сказать. – Вон, видал! – буйно потряс он коробкой с диском. – Я эту сказку смотрел, когда мне семь лет было. Весь Интернет перерыл – нету, а тут нашел!

Петр огляделся получше. Везде топтались библиофилы, скользящие глазами по корешкам. От кассы отходили покупатели, уносящие бумажные пакеты с названием магазина. В глаза бросился плакат, рекламирующий новый опус известной детективщицы – «Спалиться в Палермо».

Эсхил с веселым недоумением смотрел вслед убегающему шустряку:

– Это кто был-то?

– Манихин, поэт детский. Точнее, он решил, что он – детский поэт.

– Паршиво пишет?

– Как тебе сказать. Рифмы: птенчик – полотенчик, гидравлика – Виталика.

Христофоридис хрюкнул:

– О чем вообще может быть такое странное стихотворение?

Петр задумался:

– Про мальчика Виталика и… гидравлику.

Писатель давно собирался где-нибудь вывести Манихина в качестве персонажа. Все люди для Авдеева делились на друзей, персонажей и никаких. Друзья могли быть и персонажами, и никакими, но никакие никогда не могли стать персонажами – не за что ухватиться.

Невысокие стойки с дисками занимали соседний огромный зал. Внимание Авдеева сразу привлекла хорошенькая продавщица.

– Молодец ты! – усмехнулся в бороду Христофоридис. – И жена, и… скрипачка эта, и еще на смазливых девчонок заглядываешься.

– Я ведь не монах, – с гордостью парировал Петр. – А нельзя?

– Конечно, нет. «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»[23].

– М-м? – симулировал искреннюю заинтересованность писатель. – А как надо смотреть на женщин?

– Как Иисус на них смотрит – как отец, брат, друг.

– Подожди-подожди, не так быстро. Значит, если ей вслед все шеи сворачивают, то я – как брат и друг, да?

– Разумеется. Просто наслаждаешься красотой творения, которой Господь окружил тебя.

– И если она еще дает понять, что не прочь со мной закрутить, то я просто с уважением, достойно?..

– Естественно. Женщина – человек, а не объект для удовлетворения страсти.

– Спасибо! Спасибо тебе огромное, Эс! – заскоморошничал Авдеев. – Я ведь почему на них до сих пор по-другому-то смотрел – потому что мне же не разжевал никто вот так доходчиво. А теперь я, конечно, буду, как ты сказал. Еще раз спасибо, дружище!

Петр снова окинул взглядом понравившуюся продавщицу. К ней как раз подошли два приземистых типа. Один из них, почесав небритый подбородок, хрипло попросил: «А дай-ка ты нам, сестренка, “Лесоповал”».

– Бесполезно с тобой говорить, – отчаялся Христофоридис. – Все как соревнуются, кто больше нагрешит. Вещи, которые противоречат христианским заповедям, пытаются узаконить на государственном уровне!

Гей-парады, порнография, пропаганда секса. Я помню, когда мне лет десять было, кто-то в класс семерку пик с полуобнаженной девицей принес, – так классная своего мужа-мента приводила нас пугать. А сейчас такие девицы на каждом магазине женского белья!

– Гей-парады, конечно, не здорово, – согласился Петр, – но что же теперь – вообще от физических отношений отказываться? По статистике каждый нормальный мужчина думает о сексе в среднем раз в семь минут.

– А почему никто не подсчитает, сколько раз в семь минут примерный христианин думает о Боге?! Зачем нужна твоя статистика? Изучает ее морально здоровый парень и комплексует: со мной что-то не так, раз я мало о сексе думаю! И начинает мозги всякой гадостью забивать. Давай смейся! Я, наверно, как-то плохо растолковываю – надо тебя к отцу Даниилу сводить: очень грамотный священник. – Эсхил снял кепку, вытер со лба пот.

Они пошли вдоль стоек, разглядывая яркие пластиковые коробки с названиями фильмов. Периодически Эсхил тыкал в какую-нибудь картинку, называл фамилию изображенного на ней актера и добавлял: «Он на курс старше учился» или: «Мы с ним в театре играли». Вдруг остановился, кивнул на синюшных Джейка и Нейтири, глядящих с обложки фильма «Аватар», и тоном, каким обычно непримиримые спорщики призывают оппонента забыть о личных пристрастиях во имя очевидного, произнес:

– Ну это же черти…

– Эс, ты фильм видел? – устало спросил Авдеев.

– Американскую белиберду не смотрю принципиально!

– Напрасно. Хорошая, гуманная картина. Корыстные люди захватывают планету, где живут наивные гуманоиды, и пытаются изгнать их с насиженных мест, но добро побеждает зло.

Подумав, Христофоридис упрямо покачал головой:

– Бог создал только одну планету, где есть жизнь. И планета эта – Земля.

7

Авдеевы жили в сталинском доме, который стоял сразу за драмтеатром. Петр всегда мечтал сюда переехать: он давно заметил, что район театра – самый уютный в любом городе. Это пространство везде сохраняет дух радостных, беззаботных шестидесятых, когда в кафе играл джаз, по улицам ходили девушки с пышными прическами, а в телевизоре показывали Гагарина.

Петру нравилось даже то, что в их квартире уцелела газовая колонка, а на полу большой кухни и просторной ванной осталась черно-белая плитка. По периметру высоченных потолков здесь тянулась настоящая, не бутафорская, лепнина; под ногами поскрипывал паркет. Но если бы не квартира Анны Антоновны и не ее согласие съехаться, мечта так и осталась бы мечтой.

– Стелла, где мне взять целые носки?! – нервничал перед приходом Христофоридисов Авдеев. – Пять пар, и все с дырами! Когда уже мы с тобой разведемся и я буду знать, где и что у меня лежит!

– Петечка, котик, – залопотала Стелла, отвернувшись от стола, на котором резала помидоры. – Давай носочки, я сейчас зашью.

– Почему все надо делать в последнюю минуту! – заломил руки несчастный супруг, и дремавший до сих пор около холодильника Боря счел за лучшее убраться. – Не-е-ет, Госдума должна принять закон – присваивать разводам группы, как по инвалидности. Развод третьей группы – это если люди просто характерами не сошлись, а первая – как у нас с тобой! Четырнадцать лет я напоминал, что раз в неделю нужно делать уборку, четырнадцать лет сам гладил себе рубашки…

– Я пыталась гладить, но ты говорил, у меня плохо получается…

– А почему у других жен хорошо?

Из коридора донеслось цоканье костыля Анны Антоновны, сопровождаемое мягким ходом шлепанцев. Послышался еще даже не голос, а только тембр:

– Петюша, твой папа тоже сам себе гладил рубашки. И трусики сам стирал. А прожил со мной всю жизнь.

– Какие трусики! – психанул утонченный Авдеев. – Мама, я постоянно – постоянно! – прошу тебя не влезать, когда мы ссоримся, и ты всякий раз это делаешь! Как специально. Я даже думаю, именно специально. Для чего?

Губы Анны Антоновны скривились, на глазах появились слезы:

– Конечно. Мать у тебя плохая…

Из духовки заманчиво потянуло курицей. Сказать, что Стелла хорошо готовила, – значит согрешить против истины, просто существовало несколько блюд, получавшихся у нее безупречно. Курица с черносливом входила в это лаконичное меню.

В прихожей шаркнула по полу давно просевшая дверь – вернулась из школы Настя. Дочь возникла на кухне, кинула в угол сумку с изображением черепа. С декадентским выражением лица вымыла над раковиной руки.

– Как в школе? – доброжелательно поинтересовался Петр.

– Да так…

– Дочка, я понимаю, что у тебя – переходный возраст, но ты все-таки поговори со мной – расскажи, что проходите…

– «Макара Чудру» и «Старуху Изергиль». Шайба на сдвоенном уроке «Табор уходит в небо» показывала.

– О! Это хороший фильм.

– Да. Очень актуальный.

– Ты находишь?

– Конечно. Рада – змея, каких мало: все так и должно было кончиться. Ну о чем бы они с Зобаром разговаривали после свадьбы? Он знает русскую, немецкую, румынскую грамоту, а она… – Настя передразнила: – «Я – святая!»

Писатель засмеялся:

– Надо пересмотреть. А оценки как?

– По русскому пару получила. Меня Говядинов, придурок, весь урок отвлекал, а Шайба говорит: «Авдеева, повтори, какова этимология слова “немец”, – я только что рассказывала». А я-то не слышала – Говядинов, идиот…

– Ну как же так, Настюш, – опечалился писатель. – Тут ведь даже догадаться можно: немец – говорящий непонятно, то есть все равно что немой…

– Ага, – перебила Настя, – а негр – все равно что неграмотный!

Дверной звонок вспорол воздух с воем артиллерийского снаряда. Авдеев и не подозревал в этом стареньком устройстве такой мощи.

– А меня папа позвонить поднял! – громко похвасталась Варя, опускаемая Эсхилом на пол. Серебряный голосок гулко разнесся по подъезду с потрескавшейся серой штукатуркой. – Косачка! – возопила девочка-буря, едва ее ноги коснулись лежащего у порога коврика.

Оставляя на полу мокрые следы, Варвара ринулась к животному. Разбалованная светским обхождением «косачка» Боря поздно осознала всю степень угрозы и через несколько мгновений корячилась в безжалостных объятиях. Аккуратно сняв ботиночки с торчащим изнутри мехом, Глаша присоединилась к сестре. Татьяна и Эсхил расстегивали пальто.

– Это – Боря, – кивнул на подвергаемого пыткам кота Авдеев.

– Вообще-то, его полное имя – Борборигмус, – уточнила Настя, скрестив на груди руки в черных кожаных браслетах с заклепками. – Так папа назвал.

В это время кот ухитрился вырваться и попытался спастись в Настиной комнате, однако был настигнут, не успев юркнуть под кровать. Но тут схватившая его за задние лапы Глафира увидала на шкафу плакат с нечесаными, в ярком гриме рок-музыкантами. Она выпустила животное и безапелляционно ткнула в парней пальцем: «Этих срочно надо убрать!» Оторопевшая Настя не нашлась что ответить.

Авдеев увел друга в гостиную со старомодными тяжелыми портьерами на окнах и книжными шкафами до потолка.

– Эрнст Теодор Амадей Берта Мария Гофман! – усмехнулся Эсхил, щелкнув ногтем по корешку «Крошки Цахеса…». Достал «Москву – Петушки»[24], со вздохом предупредил: – Не благословляется. Потом каяться будешь.

Смысла фразы Авдеев не понял, но на всякий случай пожал плечами.

– А я, брат ты мой, у себя все убрал, оставил только духовную литературу. Ну, еще Чехова. Немного: у него тоже не все можно.

Из кухни доносились глуховатые женские голоса, из детской – драматичное кошачье мяуканье. Большой телевизор с отключенным звуком методично месил на экране краски. Христофоридис поставил «Москву – Петушки» на место, углядел «Историю русского масонства»:

– Тоже очень вредная книга… Инородцы вообще не так много пользы приносили России, как мы привыкли считать. Те же бонны-француженки развращали детей. И мы, русские, должны это помнить.

– С каких это пор ты стал русским? – засмеялся писатель.

– В России я родился, с русскими прожил всю жизнь и всегда пресекаю нападки на свою Родину. Пафос? Пускай пафос!

Авдеев опечалился – потому что сразу почувствовал за другом преимущество просвещенного, широких взглядов человека.

В комнату вошла Татьяна, за ней хнычущая Варя в сбившейся набок кружевной шапочке и с поцарапанными руками. «Первые царапины в жизни миролюбивого Бори», – отметил про себя Петр.

– Варька куксится – дневной сон пропустили, – объяснила мужу Татьяна. – Петя, нельзя ее положить где-нибудь?

– Ой, мама, бабоцка, – перестала хныкать Варя, увидав эстамп, подаренный когда-то Петру отцом.

– Это – Лесной сатир[25], – сказал Авдеев.

– Лесной… кто? – не поняла Варя.

В комнате повисла тяжелая пауза.

– Сатир… – процедила Татьяна.

– Сатир – это… – Авдеев почувствовал, что дальше соваться со своим энциклопедизмом чревато.

– …Не надо нам… сатиров этих, – постановила бывшая актриса.

Петр помог уложить уморившуюся «торпеду» в комнате Анны Антоновны. Вернулся к Христофоридису:

– В какую школу Глашу отдал?

– При храме. Школу отец Даниил организовал, точным наукам по советским учебникам тридцатых годов учат!

Эсхил взял со стола пульт дистанционного управления, вернул телевизору голос. Оба несколько минут молча наблюдали за телевизионными свахами.

– Мама Первый канал смотрит, – извиняющимся тоном пояснил Авдеев.

– Раньше средства массовой информации вешали нам на уши партийную пропаганду, и мы это ненавидели, – вздохнул гость. – Но сейчас телеведущие говорят с людьми языком кумушек, простецких теток. В партийной пропаганде по крайней мере был стиль! Она не оскорбляла меня как человека.

Он яростно переключил канал. Шел черно-белый фильм «Анна Каренина» с Гретой Гарбо в заглавной роли. В сцене на балу Гарбо выглядела как Фурцева на встрече с творческой интеллигенцией.

– Все-таки нужно, чтобы в иностранных фильмах о России, особенно по русской классике, актеры были православными, – философски заметил выпускник «Щуки». – Ведь все поступки людей до революции диктовались либо следованием православным канонам, либо движением против них.

– А разве не все тогда следовали православным канонам? – удивилась Стелла, которая зашла позвать мужчин к столу. – Я думала, это потом большевики все испортили.

От возбуждения бывший актер заходил между креслом и диваном:

– Если бы было так, как вы говорите, разве двинул бы народ за большевиками? Февральская революция – лишь следствие… И если мы верим в Бога, то должны понимать – волос с головы человека не упадет без Его воли.

Стелла незаметно дернула мужа за рукав, чтобы не затягивал дискуссию. «Пирог осты-ы-ынет…» – долетел из кухни напевный голос Анны Антоновны.

– Ладно, – примирительно сказал Петр. – О чем мы спорим: мир уже совсем другой, объединяться надо…

– С кем? – насторожился Эсхил.

– Опять не так? Посмотри, какая интеграция вокруг.

– «Горе той стране, которая за столом переговоров отдает то, что кровью завоевали на поле боя ее солдаты»! Это не какой-нибудь русский патриот сказал – это Черчилль! «Задонщину» вспомни – отцы руки своим сыновьям целовали, потому что старых опытных воинов для решающего сражения приберегали, а молодым предстояло на верную смерть под Мамаевых конников идти…

Их прервала сонная, исцарапанная Варя, волоком тащившая за собой посаженного в сумку Борю – едва ли не тяжелее и больше ее. Следом плыла степенная Глафира, за ней – Настя, старавшаяся быть терпеливой хозяйкой.

– Папа, где у нас безмен и рулетка? – задала Авдееву вопрос дочь.

Боря, пока его взвешивали, висел спокойно и лишь время от времени мигал круглыми глазами. Пружина безмена растянулась до девяти с половиной килограммов. Сложности начались дальше: зная, какие чувства вызывает у окружающих, мохнатый артист норовил покататься по ковру и никак не давал измерить себя от кончика носа до основания хвоста.

– Гласка, дай я, дай мне, – повизгивала Варя.

Наконец Борборигмуса удалось припечатать к полу, как борца на татами. Молнией сверкнувшая лента рулетки зафиксировала результат – шестьдесят сантиметров.

– Куклачева на тебя нет, собака, – беззлобно ругнулась Глаша.

– Это он еще присмирел с возрастом, – засмеялся Петр. – А раньше знаете как продукты из холодильника таскал! Лапой дверцу открывать научился – силушки хватало.

* * *

По кухне плавал запах пирога. От духовки, где томилась курица, тянуло теплом. Стелла, зажав под мышкой свернутую белую скатерть, вытирала со стола. На выступе с обратной стороны окна голуби клевали крошки.

– Вот, возьми, моя хорошая, – Анна Антоновна, давно мечтавшая еще об одной, маленькой внучке, протянула Варе гематоген.

– Нет! – испуганно перехватила руку с гематогеном Татьяна. – Его есть нельзя, он из крови сделан!

Пожилая библиотекарша испуганно отшатнулась.

…Стелла оказалась на высоте: чесночная корочка курицы заставляла слюну кипеть, горячий пирог с судаком и капустой рассыпался на языке.

– Водки? – вопросительно глянул на друга Авдеев.

– Я свое еще в театре отпил, – накрыл толстыми пальцами рюмку Христофоридис. – Было времечко… Официантов «Сиртаки» заставлял танцевать.

– А почему, Эсхил, ты из театра-то ушел? – проявила интерес Анна Антоновна.

– Мама! – грубо оборвал ее Авдеев, усмотрев в прозвучавшем вопросе бестактность.

– Тут надо с самого начала начинать, с училища, преподавателя психологии Говорилина, – ухмыльнулся Эсхил.

Быстро наевшаяся Глафира отодвинула от себя тарелку с куриными костями, положила подбородок на край стола. Варя, глядя вокруг осоловелыми глазами, лениво попинывала сестру ногой, скрытой складками скатерти. Льняные пряди Вари растрепались, расстегнувшаяся заколка запуталась и повисла в волосах.

– Настя, идите поиграйте, – велел дочери Авдеев.

– Однажды я узнал, что Говорилин просто подкатывал к студенткам, и небезуспешно, – продолжил Эсхил, когда девочки вышли из-за стола. – Не ко всем, разумеется. Приглашал домой на индивидуальные занятия и заявлял: «Ты, конечно, потенциальная героиня, могла бы играть Аркадину, Нину Заречную… Но Аркадина – привлекательна, свободна, а ты закрепощена, обременена комплексами. Их надо изживать. Я тебе помогу». И ведь этот выродок пишет научные работы, посвященные школьникам! Про мотивы учебной деятельности и роль семьи. Да-а-а… На занятиях нам внушали, что своим искусством мы переделаем мир! Стелла, можно мне еще вашего гениального пирога?

Анна Антоновна глядела на Христофоридиса с уважением и благодарностью: Петр в общении с матерью давно ограничивался короткими репликами или раздраженными тирадами.

Отвалив на протянутую тарелку большой ломоть, Стелла невесело спросила:

– Неужели, Эсхил, среди актеров правда такие вольные нравы, как об этом говорят?

– Даже хуже, – ответила за Эсхила Татьяна. – Профессия располагает. Актер должен притягивать внимание зрителя. Если у тебя есть прекрасные внешние данные, оперный голос, но нет этого дара, называемого сегодня харизмой, актер из тебя не получится. Михаил Чехов был маленького роста, а производил неизгладимое впечатление – он обладал способностью брать внимание… – Татьяна замолчала, подавшись ухом в сторону двери. – Варька ревет?.. А чтобы держать внимание зрителя, нужно понять все внутренние мотивы персонажа, вскрыть его подсознание. В результате сложнейшей внутренней работы ты рисуешь персонаж внутри себя, а потом уже его, как предмет, приближаешь и отдаляешь; ты проникаешь в него, он – в тебя. Он подскажет тебе и голос, и походку, и манерочку. В твоем воображении появляется настоящий фантом, который тебя ведет и подсказывает, как существовать в пространстве и как воздействовать на людей. Ты можешь задавать ему вопросы, вступать с ним в разговор. Представляете, что в этот момент происходит с психикой человека? Но таким методом владеют не многие артисты.

– О-ля-ляшки! – удивленно оглядела всех Анна Антоновна.

Татьяна снова замолчала и, услыхав что-то, показавшееся ей подозрительным, вышла из кухни.

– Еще пирога? – приблизила руку к тарелке Христофоридиса Стелла.

– Ой, нет. Очень вкусно, но я объелся. – Эсхил провел рукой по животу, глубоко вздохнул.

Застолье было в зените: на блюдах в руинах покоились кушанья, а чаю еще никто не хотел.

– В «Чайке» Нина Заречная говорит Тригорину, – возвестила вернувшаяся с отобранными у кого-то из дочерей ножницами Татьяна: – «Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице». Характерный манифест молодой актрисы!

– «Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?» – саркастически продолжил за Тригорина Христофоридис. – Практически сто процентов актеров проходят через блуд. Плохо, что для актера очень важно чем-то себя оправдывать: в этом суть профессии – оправдывать персонажа, которого играешь. Возьмите вон хоть «Трамвай “Желание”» Теннесси Уильямса. Главная героиня Бланш встречает хорошего парня, а он узнает, что она гулящая. В конце у нее огромный монолог: после гибели мужа ей казалось, что, только вступая в бесконечные связи, она может как-то заполнить свою внутреннюю пустоту. Психология-то порочная, но Уильямс переворачивает сознание зрителя и всю систему ценностей, и получается, что порочное – это, наоборот, хорошо! Он оправдывает свою героиню… – Чувствуя, с каким интересом внимают ему сидящие за столом, Эсхил говорил все вдохновеннее. – При этом Уильямс – драматург мирового уровня: мир живет в совершенно иной системе ценностей, нежели предписывает христианская мораль. И обыватель предпочитает брать для примера не христианскую мораль, а Уильямса! Или «Пышку» Мопассана – и вытаскивать из нее миф. Едет она в дилижансе с людьми, осуждающими ее за беспутство, и не смиряется, не кается. Она ненавидит их потому, что они ненавидят ее. И борется за какую-то правду. За какую?!

При этих словах все вздрогнули: на пол, соскользнув по стенке холодильника, грохнулся костыль Анны Антоновны.

– Никакие социальные условия не могут заставить психически здорового человека торговать собой, – продолжал Эсхил. – Работай! Нет работы? Иди в храм, помогай там: тарелку супа и одежду дадут всегда. Я сам много таких примеров знаю: люди обязательно откликнутся, если видят твое искреннее старание. А если ты хочешь ни за что получить что-то, тогда извини. Так что к проституции всегда приводит желание блуда. Уф-ф… – Запыхавшись от собственного красноречия, Христофоридис набулькал в бокал минералки и разом выпил. – В общем, в профессии я разуверился, – подытожил он.

– Но склонность к монологам осталась, – засмеялся Авдеев.

Стелла обвела всех вопросительным взглядом:

– Пьем чай?

Петр выключил плафон под потолком и зажег бра у стола – стало уютнее.

В дверь, воровато озираясь, прокрался Боря, неуверенно устроился под стулом Авдеева.

– Зря я соблазнилась – ваших замечательных соленых помидоров наелась, – поругала себя Татьяна. – И так камни в желчном покоя не дают.

– Ой, а у вас желчный? – живо заинтересовалась темой здоровья Анна Антоновна.

– Операцию пора делать…

Стелла ухватилась за возможность помочь:

– В нашей больнице хороший хирург есть.

Татьяна звякнула фужерами:

– Сначала надо благословение батюшки получить.

– А если не даст, делать не будете? – вытаращил глаза Авдеев.

– Конечно, не буду. – По интонации писатель понял, что спросил глупость.

Вынув из кармана пачку сигарет, Христофоридис потянул друга за собой.

* * *

На лестничной клетке стоял полумрак. Из подвала поднимался запах сырости, в чьей-то квартире лаяла собака.

В этом старом доме Петру легко было представлять, будто не случилось еще перестройки и его неудачного брака, будто за их обитой дерматином дверью сейчас идет программа «Вокруг смеха», а он сам – маленький мальчик и все хорошее – впереди.

Разгорающийся и затухающий в бороде Эсхила огонек делал лицо режиссера умиротворенным.

– Я помню, у тебя с мамой еще тогда недопонимание было, – как бы вскользь проронил Христофоридис, имея в виду студийные годы.

Авдеев нерадостно усмехнулся. Действительно, «еще тогда». Если мама заставала в квартире нового, незнакомого ей приятеля сына, то без всякого стеснения менторским тоном вопрошала: «Петя, кто этот мальчик?» Если, вернувшись с работы, слышала в Петькиной комнате музыку, осуждающе констатировала: «Весело тут у тебя…» А когда юный Авдеев на свадьбе друзей семьи пригубил первый в жизни фужер вина, посмотрела на сына так, что он чуть не подавился.

Петр разогнал ладонью выпущенную Христофоридисом струю дыма:

– Недопонимание – да. Но посмотри, как Толян со своей обращается! А я, если слышу, что кто-то отдал родителей в дом престарелых, даже представить не могу, чтобы моя мамочка спала под казенным одеялом. Просто мы с ней очень разные.

Внизу хлопнула дверь. На улице зажгли фонари – оконное стекло в подъезде сделалось золотым.

– И с разводом ты зря затеял! – вдруг припечатал Эсхил. – Посмотри, какая у тебя жена хорошая – добрая, приветливая.

– Эс, ну она же за четырнадцать лет без напоминания ни разу дома уборку не сделала!

– Если бы я эту твою новую пассию не видел, то, может быть, и согласился бы. А сейчас понимаю – просто захотелось тебе пожить с молодой красивой бабой и ты себя оправдываешь. Вы со Стеллой – хорошая пара, все остальное – блуд, брат ты мой.

– Да мы со Стелкой – как небо и земля, что же ты не поймешь! Фильмы смотрим разные, книги читаем разные.

– Были бы вы одинаковые, ты бы говорил – скучно, даже поспорить не о чем.

– Да нет…

– Да – да! Но потом за это придется отвечать. Ты думаешь, всем, кто на земле блудил, Господь улыбнется: «Добро пожаловать в рай!»? Нет, так не будет.

– А как будет?

– Покажут тебе на мытарствах два скелета – жены твоей и этой новой бабы, и скажут: «Видишь: тел нет. Какая из них кто? Не можешь узнать? А какой скелет тебя больше привлекает? Вообще не привлекает, потому что очень страшно? Так страшно, как в жизни никогда не было? Это потому, что женщин твоих на самом деле всегда отличало только одно – душа, а душу жены своей ты предал. Знал, что тебя тут ждет за это, а все равно предал, сознательно».

Авдеев затряс головой так, как всегда делают люди, не желающие что-то понимать:

– Эс, я очень, очень уважаю твои убеждения, но мы же современные люди! Ты ведь не средневековый религиозный фанатик! Откуда ты можешь знать, что там будет?

– Да оттуда, что много веков люди посвящали служению Христу жизнь, становились праведниками и просили Его открыть, «что там будет». И Он открывал – в видениях, в тонких снах. А атеисты горланят, как ты сейчас, о религиозном фанатизме и галлюцинациях. Но недаром говорят, что душа наша изначально христианка. Только одни к ней прислушиваются, а другие ее голос в себе давят – так жить легче. А жена твоя тебя любит, поэтому, как узнала про бабу на стороне, продолжает терпеть: ждет, что опомнишься.

Христофоридис поискал, куда бросить окурок, не нашел и затушил в пыли приоткрытого электрощитка.

– Нет, вообще-то я в Бога верю, – возразил скорее не другу, а каким-то своим мыслям Авдеев.

– Так надо жить по этой вере. А то бесы тоже в Бога верят.

– ?!

– Конечно. Они же знают, что Он есть. Потому и борются с Ним.

Авдеев отвел глаза:

– Ты говорил, можешь устроить встречу со священником этим – отцом Даниилом. Я бы поговорил с ним.

* * *

– Ну и как тебе Христофоридисы? – поинтересовался у жены писатель, проводив гостей до такси (Эсхил нес на руках заснувшую Варю, Татьяна костерила раскапризничавшуюся под конец Глашу).

Стелла задумалась:

– Они чудесные, эти две маленькие девочки. Искренние, живые, наивные. От них пахнет забытым советским детством – еще без техники и глобализма. Тогда железного занавеса хватало на всех. А здесь железный занавес бесконечно ткет из колючей проволоки их мать. Тяжкая работа.

8

К обеду в редакцию подтянулся народ – вернувшиеся с выездов журналисты сели писать тексты. На полу валялся еще утром выпавший из принтера лист бумаги, его никто не торопился поднимать. Утром на листе еще можно было разобрать рисунки подошв, но теперь поверхность выглядела абсолютно серой.

Криминальный корреспондент Коля Рогов, навалившись щекой на кулак, из-под прикрытых век глядел в монитор ноутбука. Лесная Красавица сидела на подоконнике и болтала с учредителем Георгием Эмильевичем: недавно побывавший во Франции Жора обсуждал с главной редакторшей возможность создания цветного рекламного вкладыша. От окна долетали слова «сегментированная аудитория», «инфотейнмент»[26] и «зонтичная конкуренция»[27].

Авдеев расшифровывал записанное час назад интервью с неким Вадимом Белкиным – колотил пальцами по клавиатуре, переводя звуки диктофона в буквы. Доисторический пентиум соображал с задержками, Петр злился. «Вот ведь, – подумал он вдруг, – когда в детстве мы смотрели сериал про собаку Лэсси, пределом наших технических мечтаний была рация “уоки-токи”, по которой на расстоянии переговаривались американские рейнджеры[28], а сейчас чудо-машина задумается на лишнюю секунду – и это так нервирует!»

Так вот, Вадим Белкин родился в Светограде, потом уехал в США, а теперь вернулся и не мог получить российское гражданство. Авдееву предстояло описать, как Белкин мыл посуду в забегаловке типа «Макдоналдса» и радовался бесплатным пайкам Армии спасения, работал то там то сям, но в стране звездно-полосатого флага так и не прижился. Однако и Родина-мать принимать «одного из пропавших своих сыновей» не торопилась – он уже год таскался в миграционную полицию за разрешением на временное проживание.

Писатель испытывал недоумение, смешанное с досадой. За много лет он, Авдеев, научился без посторонней помощи заполнять формуляры для участия в лотерее «Гринкард», а тут человеку все само шло в руки.

– Когда будет готов материал? – обратилась к Петру Лесная Красавица. Она уже закончила разговаривать с Жорой и теперь шла к своему столу.

– Часам к пяти, – выключил диктофон Авдеев.

– Заголовок придумали?

– Конечно. «Повести Белкина».

– Отлично! Только лучше – «Мытарства гражданина Белкина в кабинетах УФМС». Ведь он борется за гражданство.

– Но тогда исчезает каламбур, – опешил Петр.

– Зато появляется заостренность!

В шапке с болтающимся туда-сюда огромным помпоном в редакцию вошел Тима. Следом, громко задевая штативом казенную мебель, – фотограф Санёк с новой татуировкой на шее.

– Как Тимсон сейчас губера срезал! – проанонсировал Санёк вертевшийся на языке рассказ.

Оказалось, журналист и фотограф ездили на конференцию, посвященную строительству под Святоградом индустриально-промышленного парка. По сути это был очередной предвыборный ход губернатора, метившего на новый срок. Главный человек области разглагольствовал перед камерами о том, что создание одного из самых современных индустриальных парков станет для города знаковым – оно превратит Святоград не только «в зону образовательной среды, но и в сектор промышленной переработки». Далее шли цифры в рублях, гектарах и кубометрах.

Продираясь сквозь тернии чиновничьих лексем, Тима силился вспомнить, где и когда он все это слышал. И вспомнил. Четыре года назад нынешний губернатор, тогда еще только собиравшийся княжить, уже закидывал идею про технопарк и даже приводил суммы выделенных под проект бюджетных денег. Но было это всего один раз: видимо, хитрый политик вовремя сообразил, что его шансы велики и без того, и решил придержать козырь до лучших (а точнее, худших) времен. Такие времена настали теперь: дела в области он запустил настолько, что поговаривали – дело попахивает отставкой с клеймом «утрата президентского доверия». Тут-то технопарк и пригодился.

Когда корреспондент «Святоградских ведомостей» поинтересовался, куда подевались те первые бюджетные рубли, губернатор слился лицом со своим серым костюмом.

Сейчас по Тиме было видно, что он совсем не собирался срамить губернатора, а неудобный вопрос задал, скорее, не подумав. Но восторженная скороговорка фотографа заставляла журналиста верить в собственное стратегическое коварство.

Был день сдачи номера, и Петр представил, как вечером его сослуживцы соберутся с телевизионщиками местного канала попить пивка, как Санёк еще раза три перескажет историю про Тимсона, срезавшего губернатора, и как сам Тимсон будет самодовольно ухмыляться, отмахивая челку со взмокшего лба… Когда Авдеев только начинал работать в «Святоградских ведомостях», он пару раз ходил на эти посиделки, но быстро уставал от журналистского хвастовства. Куда как лучше было сидеть дома, слушать Настины рассказы о милых ее сердцу готах или писать новую повесть. Об этом – работе над очередной книгой – он часто мечтал и в редакции, слагая заметку про какой-нибудь муниципальный месячник по благоустройству придомовых территорий. Хотел скорее сбежать к своим героям, разговаривающим человеческим языком. Об этом Петр думал и сейчас, слушая трескотню фотографа. «Ничего, – иронично утешал себя писатель, – Платонов вон вообще дворником работал».

Санёк наконец устал и замолчал. Подобно ледоколу, торящему путь меж льдин, Рогов пробрался между столами к Лесной Красавице и начал читать ей вслух художественно обработанную криминальную сводку. Текст получился тяжелым, как кусок хозяйственного мыла. «А куда сбегает от всего этого Коля? – подумал Авдеев. – Или все они не сознают, что от этого нужно куда-то сбегать? Наоборот, считают – жизнь удалась? Ведь когда при виде твоего журналистского удостоверения даже довольно серьезные люди начинают чувствовать себя не в своей тарелке, рано или поздно появляется мысль, что и сам ты далеко не последний на этой планете человек».

В сумочке Лесной Красавицы заголосил мобильник. Сквернословя и рассыпая по столу косметику, начальница долго не могла найти трубку.

– Да, сынок! – отозвалась она, отвернувшись к стене. – Конечно… даже не думай… если пообещал, надо выполнять… да… нарушать слово нельзя …

«И ведь правильные вещи говорит», – подумал Петр.

Запахло пирожками – Санёк и Тима сходили в буфет. На улице занудила автосигнализация. На этаже сверху громко заиграла и тут же смолкла музыка. Санёк уселся за свободный компьютер и начал изучать сделанные днем раньше снимки. Узрев нечто выдающееся, редакционный моменталист так энергично подобрал под стул ноги, что почти полностью заголил волосатые икры и обнаружил отсутствие носков.

– Коля, а что со статьей про пьяную поножовщину в общежитии? – Лесная Красавица оторвалась от чтения только что собственноручно написанной колонки главного редактора. Колонка начиналась фразой: «Вчера мне рассказала моя вашингтонская подруга…»

– Пишу, – пробубнил Рогов.

– А я как раз фотки оттуда смотрю, – встрял Санёк. – Еще бы там поножовщины не было – это же общага, одна алкашня. Линолеум весь в дырах, по нему дети грязные ползают; матери поддатые на общей кухне холодец варят. Им еще и газ недавно отключили! Я их снимал и думал: зачем таким вообще газ?

– Отбросы общества, – согласилась Лесная Красавица. – Коля, заголовок сделай: «Тостуемый и тостующий пьют до дна»! А внизу – сноску: «Цитата из “Осеннего марафона”».

– Это не цитата, – не удержался Авдеев.

– В смысле? – снисходительно посмотрела на него начальница.

– Я говорю: это – не цитата.

– Вы фильм «Осенний марафон» смотрели?

– Конечно.

– Там Леонов сначала говорит: «Тостуемый пьет до дна», а потом – «Тостующий пьет до дна». Вот этими самыми словами.

– Правильно. Сначала – первое, а спустя несколько реплик – второе. Но он не говорит это одной фразой.

– Глупые придирки.

– Любая констатация вашей недостаточной грамотности кажется вам придирками.

Авдеев не жалел о сказанном, он только подумал потом, что не стоило делать это при всех.

Настроение испортилось. Не хотелось оставаться на работе, не хотелось возвращаться домой – к ленивой, скучной жене. В последнее время она была то беззащитной и кроткой, чем возбуждала у Авдеева угрызения совести, то выматывала упреками. Накануне, забравшись в его оставленный без присмотра мобильник, нашла Римкин телефон и уже собиралась позвонить – хорошо, он вовремя заметил. Петр прикинул – кажется, сегодня вечером у подружки нет ни уроков в музыкальной школе, ни репетиторства. Вот куда он пойдет, когда допишет текст.

Авдеев представил стройное тело скрипачки и повеселел. Не хватало еще всерьез расстраиваться из-за такого ничтожества, как Лесная Красавица.

9

– А он точно звал нас именно сегодня или просто сказал – заходите как-нибудь? – уточнил Христофоридис, когда они с Авдеевым ползли в лифте на последний этаж старого дома.

– Точно сегодня. – Авдеев провел пальцами по выцарапанному на стенке кабины слову Terminator.

Таких лифтов – с ажурной железной дверью, с тугими кнопками и механизмом, скрежещущим в гулкой паутинной шахте, сегодня уже почти не осталось. Что лифтов! Дома такие, где все делалось для людей, сейчас по пальцам пересчитать. Деревянные перила лестниц – и те обрабатывались особо, чтобы удобно ложились в ладонь. А теперь пришпандорят брусок, и ладно.

Они с Христофоридисом приходили сюда всего несколько раз, еще в студийные времена. Умник Леня Пятигорский был старше на два года, учился в десятом классе, а даже небольшая разница в возрасте тогда казалась значительной. К тому же, в отличие от остальных студийцев, Леня мечтал стать не актером, а режиссером, что придавало ему дополнительный вес. Сам Бобров обронил как-то: уж кто-кто, а этот своего добьется. Но по театральной стезе высоколобый пятерочник не пошел: отец настоял, чтобы Леня сначала получил нормальную профессию, и сын подался в МВТУ.

А вот разубедить наследника сразу после десятого класса жениться на Ларисе папе не удалось. Единственно, упросил хотя бы первое время не расписываться. Но сын и сам не торопился в загс, а девушка особенно не настаивала. Лариса обладала двумя достоинствами – пышной фигурой и добротой. Умному мужчине, может быть, и маловато, но самодостаточному – довольно. К слову, Пятигорский-папа еще раз сильно пожалел о своей слабохарактерности, когда выяснилось – избранница сына не может иметь детей.

Когда через много лет Авдеев встретил Леню и Ларису в городе, она заботливо поправляла на спине мужа капюшон и слабо сопротивлялась капризным просьбам купить «пивасика».

Тогда же Леня взял у Петра адрес электронной почты и стал регулярно бомбардировать его рассылками о состоянии солнечной активности: «Площадь пятен на Солнце установила рекорд! Активная область находится напротив Земли! Возможно, она же стреляет мощными вспышками Икс». Рассылка всегда сопровождалась дружеской Лёниной припиской: «Сегодня будь осторожнее, Петя! Береги себя». Поначалу Авдеев вежливо благодарил, но со временем стал отделываться вымученными смайликами.

Пятигорский встретил гостей в футболке с надписью «Динамо». Когда-то занимавшийся борьбой, теперь он отрастил животик. Кроме того, подернулся легкой сединой и надел очки с толстыми линзами.

– Рад, рад, – хлебосольно раскинул руки хозяин и, блюдя традиции родителей-шестидесятников, считавших заботу о быте мещанством, приказал: – Не разуваться!

Паркет здесь забыл, что такое лак, еще во времена Брежнева, а стекла в рамах до сих пор держались на замазке. При этом в квартире было уютно – благодаря множеству книг и особому духу просвещенного инакомыслия. Пока не умерли Лёнины родители – отец, инженер-машиностроитель, и мама, преподававшая студентам немецкий, – к их жилищу вполне относилось определение «открытый дом». В те три-четыре раза, что приходил сюда Авдеев, он всегда наблюдал в коридоре спорящих о чем-то людей и слышал доносившуюся из комнат белиберду настраиваемого приемника.

– А я к вашему приходу пельмешек решила загнуть, – показалась за спиной мужа Лариса с белым от муки полотенцем в руках.

– Пельмешки – это вовремя, – одобрил Христофоридис, – а то завтра масленица начинается, потом – пост.

– Да ты совсем не изменился, Эся! – склонила голову на бок женщина.

Эсхил погладил себя по лысине:

– Брось ты – что я, в зеркало не смотрю, что ли! Вот ты сильно изменилась, скажу честно. Но! – он поднял палец и сделал эффектную паузу. – В лучшую сторону!

Смущенная Лариса махнула полотенцем, посылая в лицо гостям мучное облачко.

– Видали, сколько аварий по городу! – расширил Леня и без того казавшиеся большими за толстыми линзами глаза. – Это утром вспышка произошла. С начала текущего солнечного цикла такого еще не было: площадь пятен на солнце – три тысячи сто двадцать миллионных долей солнечной полусферы!

Он провел гостей на кухню.

– Давай мы лепить поможем, – предложил Ларисе Эсхил.

– Мне чуток осталось… Ленька, сколько говорить – тапки обуй!

– А мы тут фильм-то, где ты снимался, видали. Молодца! – покровительственно похвалил Христофоридиса Леня: сработала схема взаимоотношений студийной поры – так выстреливает пролежавший много лет в земле автомат. – Да-а, все мы в «Щуку» хотели, а поступил ты один…

– Эс у самого Майданникова учился, – похвалился другом Авдеев.

– Майданников… – возвела к потолку глаза Лариса и смяла неполучившийся пельмень.

– И как он… вообще… в жизни? – заинтересовался Леня.

Эсхил отряхнул испачканный в муке рукав:

– Как… Учил нас, брат ты мой, говорить на одном с ним языке, дышать одним воздухом. Предостерегал: «Нельзя быть ханжами, нужно видеть мир таким, каков он есть, а не таким, каким кажется». Это означало: в мире существует все, и этого всего надо испробовать, окунуться в грязь и изваляться в ней, потому что другие это уже сделали. А если ты говоришь, что не согласен, значит, ты просто врешь, ведь все мы из одного теста. Это – психология интеллигенции. Не поголовно, конечно, но в Москве я видел мно-о-о-гих представителей первых эшелонов интеллигенции именно с такой психологией. Вот, к примеру, Юрий Витальевич Утешев, тонкий поэт… Я рос на его стихах, а потом встречал его в Москве пьяного в дым. В берете набекрень, с авоськами, откуда торчали бутылки портвейна. И в этот мир я рвался и попал! В эту чистоту…

С минуту сидели молча.

– Ларисья, порубаем? – с надеждой спросил Леня.

– Вода-то выкипает! – спохватилась Лариса.

– Что мы все обо мне, – обнаружил чувство такта Христофоридис. – Вы-то как?

– Да-а-а-а… – пожал плечами Пятигорский. – Ларисья в супермаркете на кассе сидит, я – в «Хейнекене» техником. Это с моими-то двумя образованиями!

– У тебя и второе есть? – поднял брови Авдеев.

– Первое – технологии машиностроения, второе – теплотехника. Но тянет все равно к высокому. – Леня задумчиво вздохнул. – Может, не надо было отца слушаться, в МВТУ идти? Вот сейчас новый язык создаю.

– Вроде эсперанто? – заинтересовался Петр.

– Эсперанто – ерунда неважная! Там все основано на латинице, а русские, например, не склонны к изучению иностранных языков…

От кипящих пельменей на стене у плиты образовалось влажное пятно, по запотевшему окну прокладывала дорожку крупная капля. Лариса открыла форточку, помешала в кастрюле погнутой шумовкой.

Христофоридис поерзал на стуле:

– Да, брат ты мой, с идеями у тебя всегда было богато.

– Что есть, то есть, – не стал скромничать Леня. – Помню, еще в детстве хотел нашей кошке Бусинке мозг карлика пересадить, чтобы с ней в шахматы играть.

– Почему – карлика? – удивился Петр.

– Голова-то у кошки маленькая – обычный не поместится!

Воодушевленный проявленным к нему интересом, Пятигорский пустился рассказывать о других своих задумках. Его складная речь текла как радиоэфир. Авдеев скоро выключился из потока и стал вспоминать студийные времена, когда Леня еще не наел брюшко, Толян говорил матери по телефону: «Мамусик, не скучай без меня», а совершенно чумовой Бобров вызывал только восхищение. Генеральный прогон «Тиля»[29], куда водил их необузданный руководитель студии, игравший в этом спектакле Ламме Гудзака, до сих пор оставался для Авдеева одним из самых добрых воспоминаний. Долго потом впечатлительный Петька, если его никто не видел, маршировал, тихонько напевая: «Когда шагают гёзы[30]…»

– Пельмени готовы, – объявила Лариса.

– А к пельменям? – затаил дыхание Пятигорский. И стратегически верно прибавил: – Гости же.

– Тебе лишь бы повод! Ладно, иди найди там…

Не теряя достоинства, Леня встал с табуретки. Табуретка была из тех, что если и заканчивают свой земной путь, то разве под топором на даче.

– Не знаю, что и делать с ним, – пожаловалась хозяйка, когда муж вышел из кухни. – Думаю, закодировать, что ли…

– Ну уж не так он пьет, как Толян, например… – усомнился Авдеев.

– Так не так, а раза три в неделю. Дома-то я контролирую, а на работе? Толку, что под забором не валяется, – суть одна: алкаш. Чего не хватает? Как кот в масле катается!

Эсхил снял правую ногу с левой, поменял их местами – ободранный венский стул мужественно крякнул.

– Вот у вас на стене календарь с Богородицей висит – что ж в храм мужа не сводишь? Церковь излечивает даже там, где медицина ничего сделать не может.

– Да я уж думала… Но много противоречий в Библии. И несправедливости много в Церкви.

– Ну-ну?

– А батюшки, Эся? Почитай газеты – извини, и сластолюбивы, и на деньги падки…

– А я тебе в пример приведу отца Даниила и отца Андрея из храма Покрова Богородицы: они живут так, как проповедуют. Но вместо того чтобы смотреть на хороших священников, ты выискиваешь о них всякие гадости. Не читай газеты, Лариса! Хороших священников больше. И уж точно среди них порядочных людей больше, чем среди обычных. Конечно, разные бывают, да. Но это не повод, чтобы в храм не ходить! Без исповеди и причастия ничего невозможно – Сам Господь сказал: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем»[31]. А исповедоваться и причаститься можно только в храме. Как бы тебе объяснить? – Христофоридис подергал себя за бороду. – Это все равно как если ты скажешь – не пойду в магазин, мне там продавец не нравится. Но продукты-то можно только в магазине взять. Не ходи в магазин – с голоду помрешь.

– А Бога все равно не существует, – примирительно подвел итог появившийся с бутылкой красного вина Пятигорский – темное стекло покрывали перья и какая-то труха. – Мне Петя рассказывал, ты воцерковленный теперь, но, прости за прямоту, я принципиально не верю – все-таки два образования.

Леня точным движением ладони выбил из горлышка пробку. В старом буфете, напоминающем непритязательного фронтовика, нашлись стаканы. Авдеев и Христофоридис одновременно накрыли свои емкости ладонями, однако если от Петра после пароля «я за рулем» Пятигорский отстал сразу, то Христофоридису пришлось долго отбиваться. Лариса выглядела коварно обманутой, но не отнимать же бутылку. Довольный хозяин наполнил свой стакан. Пообещал: «Сейчас будет хорошо» – и выпил.

– Так ты чем сейчас занимаешься, Эсхил? – выдохнул он.

Христофоридис облил пельмени сметаной, густо посыпал сверху черным перцем:

– Фильм о греках делаю. Вот завтра в табаксовхоз ехать, а оператор в запой ушел! Мерзость, а не человек, по природе своей! Я его, урода, в «Кондрашке» арендовал – думал, приличная студия…

– Это у Кондрашова? – проявил осведомленность Петр.

– У него, – кивнул Христофоридис. – И все-таки скажи, – он направи.л в сторону Лени алюминиевую вилку с кривым зубом, – какая связь между твоими двумя образованиями и отсутствием Бога?

– Как – какая? – даже огорчился Пятигорский. – С теорией происхождения видов ты, думаю, спорить не будешь?

– Это же только версия! Дарвин свою теорию как гипотезу выдвигал и даже сам в ней до конца уверен не был. Но люди подняли его предположение на щит, потому что оно оправдывало любые грехи – хоть блуд, хоть убийства: человек – не образ Божий, а животное! Никакой ответственности – природа меня таким сделала. Гитлер был дарвинистом, а Энгельс писал Дарвину: «Я считаю Вас своим союзником»!

– Но ведь ученые давно доказали – мир возник сам по себе из большого взрыва много миллиардов лет назад.

– Не доказали, а предложили теоретическую модель, которая к тому же идее существования Бога отнюдь не противоречит: как раз наоборот, говорит в пользу того, что мир возник не сам по себе. Но это долгий разговор…

Выпив, Леня стал неторопливым и рассудительным, как Марлон Брандо в «Крестном отце».

– Нет, старик, такой хоккей нам не нужен! – запротестовал он.– Люди адронный коллайдер придумали, Нобелевку за стволовые клетки получают, а ты мне рассказываешь, что мир создал Бог!

– Где же тут противоречие? Просто ученые постоянно открывают, как именно Господь устроил наш мир. Бог позволяет совершать научные открытия, чтобы мы видели Его Промысл, а мы в безмерной гордыне переворачиваем все с ног на голову и утверждаем, что наука доказывает отсутствие Бога! Не абсурд ли?

Авдеев и Лариса в ученую пикировку не вмешивались – ели и только улыбались друг другу во время особенно острых пассажей. Когда Христофоридис произнес слово «абсурд», в прихожей заверещал телефон. Хозяйка вышла, пристроив к краю тарелки вилку с надкушенным пельменем.

– Если взять Вселенную как саморазвивающийся механизм, то все становится логичным и понятным: случайным образом объединились атомы, – не уступал Пятигорский. – И такой вариант ответа не требует дополнительных вопросов типа: а кто создал Бога, а откуда взялся Бог?

– Значит, Бог и создавал этот мир из атомов!

– А не проще ли заменить Бога вполне известными и постижимыми законами природы?

– Да заменить-то недолго, но от этого Он существовать не перестанет.

Низко опустив голову, Леня почесал затылок обеими руками:

– Нет, я в общем готов даже признать, что существует некая сила, которая управляет всеми нами. Но что существует Бог, Которому можно молиться и Который что-то даст…

– То есть ты говоришь: я допускаю, что существует некая говорящая коробка, но это – не радиоприемник? Ты себя со стороны не слышишь! Вот скажи: кто приготовил эти пельмени?

– Ларисья, конечно.

– Я не верю. Где она? Покажи.

– Да она к телефону вышла. Вон, пельмень не доела. Ларисья, иди сюда!

– Я не вижу ее, поэтому не верю в то, что она сделала пельмени.

– Старик, это глупо.

– Глупо то, что говоришь ты! Потому что Бог постоянно подтверждает свое присутствие. Загляни в Интернет – мужик поссорился с женой, схватил сына-младенца и сиганул с ним с десятого этажа. Мужик разбился, ребенок застрял в ветках дерева, остался жив. Это – не чудо?! Спроси Валентина, старика, который при храме живет (ты видел, – кивнул Христофоридис Авдееву), он в Курской битве участвовал. Только выполз из окопа, табаку у товарища взять, как в то место, где он только что сидел, снаряд попал. Тоже не чудо?!

– Совпадение, – убежденно возразил Леня, наливая себе еще полстакана густого, как масляная краска, вина.

– Господь творит чудеса, а люди, как бараны: совпадение! Какими надо быть закосневшими, чтобы не понимать – если кирпич падает человеку на голову, это не случайность: так не может само по себе совпасть, чтобы эти две точки пересеклись.

– А если кирпич падает перед носом человека?

– Тоже не случайность: это предостережение.

– У тебя и так чудо, и так. Как же, по-твоему, должно произойти, чтобы было не чудо?

– Когда человек даже не знает, что где-то с крыши упал кирпич.

Пятигорский умолк, покачал в стакане вино:

– Как ты сказал… Ученые просто открывают, как именно Господь создал наш мир? Надо помозговать.

Вздохнул и выпил. Вернувшаяся Лариса пододвинула ему тарелку с остывшими пельменями:

– Закусывай, горе!

– Наука! – пренебрежительно бросил Христофоридис. – Да наука до сих пор не придумала, как многие болезни лечить, не говоря уже о приборах, которые позволяли бы видеть существующий вокруг нас невещественный мир.

– Ну, про невещественный мир – это уж совсем сказки, старик, – Пятигорский вытер с подбородка темно-вишневую жидкость.

Христофоридис встал, повернул под собой венский стул и уселся лицом к спинке:

– Просто человек не хочет признавать, что вокруг нас существуют ангелы и бесы.

– Давай-давай!

– Когда в семнадцатом веке Левенгук, разглядывая каплю воды в свой микроскоп, обнаружил в нем микроорганизмы, ему сначала тоже говорили: «Давай-давай!» – неожиданно для самого себя поддержал Эсхила Авдеев.

– Гагарин был в космосе и сказал, что Бога там не видел, – непослушным языком сообщил Леня.

– Человек ослеплен гордыней. – Стул под тяжелыми телесами Христофоридиса охнул. – В необъятной Вселенной он поднимается на каких-то триста километров и уже утверждает, что познал все тайны. Был в двадцатом веке такой святитель Лука, архиепископ и хирург, так он на этот избитый вопрос отвечал, что, оперируя на мозге, ума в нем также не видел. Но, во-первых, фразу, которую якобы сказал про Бога Гагарин, произнес Хрущев, а во-вторых, сам Гагарин был верующим – в пятьдесят девятом тайно крестил дочь, а после полета ездил в лавру и читал «Отче наш». Ты знаешь, что на пленуме ЦК он говорил о восстановлении Храма Христа Спасителя?

…Когда вышли от Пятигорских, Христофоридис потряс руками:

– Это же мертвые души!

– Эс, чего ты добиваешься? – попытался урезонить друга Авдеев. – Только нервы тратишь.

– Да просто я не могу спокойно думать о том, как они все пойдут в ад!

Петр помолчал. Обошел вокруг машины, несколько раз вздохнул, потом напомнил:

– Ты обещал с отцом Даниилом встречу устроить.

– Я спрашивал. Но у него завал: сейчас Великий пост, много по требам ездит, с колоколами для храма загвоздка. Слушай, Петше, а давай с тобой отец Андрей поговорит? Тоже очень хороший священник и тоже живет, как проповедует. Правда, он молодой, не такой опытный… Отец Даниил тебе правильное направление в жизни может дать.

– А отец Андрей не может?

– Тоже, конечно, может…

– Мне все равно, путь будет отец Андрей.

10

В конце марта Христофоридис, взяв с оператора страшную клятву не пить шесть дней, укатил с ним в Геленджик – снимать потомков тех, кто когда-то бежал на Кубань от турецкого геноцида. Сотни тысяч понтийцев были тогда изгнаны, замучены или убиты.

Пока Эсхила не было, Петр пару раз свозил Глашу в школу и разок – Татьяну на вечернюю службу в храм. Именно в тот день, когда возил Татьяну, домой он вернулся поздно, издерганный и уставший, – на работе снова повздорил с Лесной Красавицей, а потом Римма потребовала определиться – или они живут вместе, или… «Если на то пошло, – сказала Римма, – я красивая молодая баба и заслуживаю простого человеческого счастья».

Дверь Авдеев открыл своим ключом. Внутри стояла почти осязаемая, шершавая тишина – будто ею, как листами поролона, плотно заложили всю прихожую. Только в уборной, как Терек во мгле, рылся Боря. Петр удивился – жена к этому времени уже возвращалась с работы, мама ни за что не пошла бы на прогулку в сумерках, а Настька вообще по вечерам торчала дома. Дверь в комнату Анны Антоновны медленно отворилась.

– Петюша пришел. А я думала, Настя вернулась – она к соседской девочке уходила. – Грузно опершись на костыль, мама сделала шаг вперед. – Легла вот в журнале статью про Баскова почитать, да задремала. Ты в новых ботиночках ходил?

– Угу…

– Да? – переспросила Анна Антоновна.

– Да! Видишь, я их снимаю. Я пришел с работы, мне трудно отвечать на бессмысленные вопросы! Ты постоянно их задаешь и еще переспрашиваешь, если отвечаю невнятно.

– Хорошо, вот вопрос не бессмысленный: зачем ты выбросил целлофановые пакетики, которые я вчера повесила сушить?

Авдеев умоляюще сдвинул брови:

– Мама, мы уже с тобой об этом говорили. Никто сто лет не моет целлофановые пакеты, они стоят копейки. Тебе нужны? Скажи – я куплю.

– Да ты расстроен! Не заболел, сынок? Посмотри в зеркало, у тебя глаза красные.

– Ну почему – заболел? Почему я обязательно должен быть болен? У тебя есть другие темы для разговора?!

Губы Анны Антоновны задрожали:

– Помнишь, Петюша, у нас была традиция – в первый день моего отпуска мы всегда ходили в кафе-мороженое, а потом я покупала тебе игрушку. А какие нежные письма ты писал мне из пионерского лагеря – жаль, не сохранила. Но теперь я старая и больная…

– Мамочка, так нельзя, – смягчился Петр. – Едва я что-то говорю поперек, ты начинаешь себя жалеть.

У них действительно существовала такая традиция. Одну игрушку – серый бинокль с прорезью для диапозитивов – Петр помнил до сих пор. Диапозитивы прилагались двойные, и картинка получалась объемной.

Стелла тихонько сидела на тахте, подогнув под себя ногу. Отражалась в зеркале встроенного шкафа. Розовые веки, безразличный взгляд. В последнее время она то успокаивалась и начинала строить планы на дальнейшую самостоятельную жизнь, то плакала или устраивала сцены.

– Ты зачем маме вчера нахамила? – спросил Авдеев. – Она жаловалась.

– Не я первая начала, – равнодушно ответила жена.

Писатель снял пиджак с замшевыми заплатами на локтях, сдвинул в сторону дверцу шкафа – отражение жены исчезло. Начал выводить пальцем на крышке стола имя «Стелла» – густая мягкая пыль собиралась по краям букв хлопьями.

– Это так трудно – делать раз в неделю уборку? – спросил Петр.

– Я же вроде делала… – напряглась жена.

– Тогда почему пыль?

– Какая пыль, Петя? Какая пыль – у меня жизнь рушится! Ты разве не понимаешь? Ты уходишь к другой, а я остаюсь одна.

Авдеев закрыл глаза:

– Ты еще найдешь себе. – Он хотел добавить: «Только прическу поменяй», но, конечно, не добавил.

– Разумеется, найду, – разревелась Стелла. – Если захочу. На меня новый завотделением заглядывается. Но я не хочу! Я никогда не думала, что и в моей жизни будет эта гадость – муж нашел моложе! И я не понимаю, как это можно, Петя, прожить с женщиной столько лет, вырастить с ней ребенка – и бросить. Как можно забыть все, что было милого и хорошего? Помнишь, когда тебя обижали, я пела тебе: «Милый мой котик, ты не грусти – в жизни бывают серые дни…»? – Жена зарыдала еще горше.

– «Котик» – как затасканно, – фыркнул Авдеев. Но ему стало стыдно. Если поначалу страсть перебивала в нем все остальные переживания, то теперь, отправляясь к своей скрипачке, он ощущал некоторую неправильность происходящего.

Стелла перестала плакать:

– Ты жестокий…

Петр мог объяснить, что он никакой не жестокий, а просто мужчина. Вернее, как раз не просто мужчина, а немножко больше – писатель. Писатель, которому хочется в жизни хоть какой-то отдушины. Ему, в конце-то концов, нужно вдохновение, но она, Стелла, этого вдохновения не дает. А Римка дает. Но объяснять не стал.

Вечером он долго стоял у окна на темной кухне, смотрел, как в конусе света под фонарем сечет мелкий дождь. Когда ветер усиливался, струи летели быстро и косо; утихал – растерянно замедлялись, и тогда можно было разглядеть даже отдельные капли.

«Тебе за сорок, – думал сотрудник «Святоградских ведомостей», – твои книги печатают не самые захудалые московские издательства, а на жизнь все равно зарабатываешь делом, которым порядочный неглупый человек гордиться не станет».

Под фонарем показался мужчина в глянцевом от воды плаще: на детской коляске провез в сторону помойки массивный цилиндр – отработавшую свое стиральную машину советских времен. «Жена у него, видать, еще та, раз погнала мужика в такой дождь», – рассудил Петр. За спиной, цокая костылем, прошла в ванную Анна Антоновна. «Ну разве Бог не милосерден? – внезапно спросил себя Авдеев. – Я не почитаю мать; не таясь, прелюбодействую, а Он все не наказывает и не наказывает».

Напившись воды из-под крана, писатель пошел спать. Чтобы быстрее согреться, накрылся с головой одеялом, свернулся калачиком и почувствовал себя, как старик Хоттабыч в кувшине.

11

Говоря по совести, деньги, отпускаемые государством на писателей Святограда, безболезненно можно было тратить на что-нибудь более нужное: девяносто процентов здешних авторов творили из рук вон. При этом шаг от плохого писателя к крепкому графоману они давно сделали, так что процессу ничто не угрожало: писать будут хоть с деньгами, хоть без. К тому же достойная рукопись, если такая и попадалась, вовсе не обязательно шла в печать: гранты получали мастера слова, поднаторевшие в прославлении истории родного края, начало которой уходит в те далекие времена, когда худосочный геодезист Ерофеев впервые отметил у себя в межевом атласе форт Строгий.

Время от времени Авдеева звали выступать перед слушателями литературной школы, открытой для неоперившихся дарований. Петр не очень понимал, как можно научить человека писать, но все же ходил, радуясь лишней возможности разнообразить свою не очень веселую жизнь, – по ощущениям она давно напоминала ему надетую на мокрое тело шерстяную кофту. Сейчас Авдеев сидел в конце зала рядом с погруженным в себя детским поэтом Манихиным и не очень внимательно слушал радостную трепотню выступавшего прозаика Чеботарева. Недавно у Чеботарева выпал верхний передний зуб, и теперь, улыбаясь, прозаик приобретал вид глупой задорной мыши из диснеевского мультфильма.

Еще год назад этот пустомеля и думать не мог о том, чтобы делиться с молодежью творческим опытом: от его виршей плевались даже в Интернете. А тут какое-то молодое алтайское издательство (свои опусы он рассылал куда ни попадя) опубликовало махом три чеботаревских романа – видимо, прельстившись возможностью выпустить серию. Чеботарев сразу взял творческий псевдоним Чеб, за что схлопотал от святоградских письменников прозвище Чебурашка, но его следующую нетленку рекомендовал к печати уже сам глава писательской организации: любая белиберда, будучи заключенной в переплет, воспринимается как книга и даже на неглупых людей оказывает магическое воздействие. На презентацию чуткий Авдеев прихватил своего «Берию» – подарить в ответ. Но сделать этого не пришлось.

– Я же жмот! – с улыбкой поморщился Чебурашка. – У меня экземпляров совсем мало. А почитать могу дать. Да ты не огорчайся, этот роман – коммерческий проект. Вот рассказы там настоящее.

«Ты не жмот – ты жлоб», – мысленно поправил Чеботарева Петр, но до того растерялся, что книженцию почитать взял. Такого вздора ему не попадалось давно: хотя со страниц приключенческого сочинения на пол сыпались пальмы, яхты и полногрудые мулатки, по степени читабельности дебютант стоял сразу после Джойса. Авдеев даже попросил Стеллу дочитать до конца и после пересказать – чтобы не сесть в лужу, если коллега поинтересуется мнением. Чеботарев и поинтересовался. Следуя своему принципу не обижать плохих авторов, но и не лгать, Петр просто отметил пару относительно удачных моментов. Вышло – не хваля похвалил. Правда, тут же попенял на неправдоподобие одной из сюжетных линий, однако самолюбивый Чебурашка голову дал на отсечение, что был свидетелем такого же точно происшествия, еще когда учился в мореходке. Авдеев так и не сумел разъяснить, что правда – это, конечно, краеугольный камень литературы, но не любой факт выглядит в ней достоверно.

Что до «настоящего», то вскоре Чеботарев всучил Петру распечатанный на принтере сборник своих рассказов «Очерки доктора Коламбуса». Действие каждой истории претендовало на притчу и происходило пару-тройку веков назад в какой-нибудь вымышленной стране. Персонажи – Гутьересы, Кларки и Женевьевы – танцевали на губернаторских балах в портовых провинциях, прогуливались под платанами предместий и говорили: «Умоляю, останься!»

– …Мне часто ставят в вину многословие, – бесхитростно разливался перед молодежью Чеботарев, – но необходимость любого – повторяю, любого – слова я готов доказать. Каждое из них точно, метко…

«В инструкции к посудомоечной машине тоже все слова точны, но почему-то это не литература», – подумал Авдеев. Сидевшая невдалеке девушка тряхнула локонами, и на него повеяло запахом простеньких духов. Под потолком, мигнув, перегорела лампа дневного света.

– Братик! – вполголоса прокартавил выпавший из анабиоза Манихин. – Хочешь конфету? Я тут решил все конфеты перепробовать, какие в магазинах продаются. Покупаю по порядку. И знаешь, большинство, оказывается, невкусные. Зачем делать невкусные? Это же – конфеты!

Петр озадачился.

– Да! Я новую книжку начал писать, – снова затеребил его Манихин. – Героя зовут Купилук. С издательством уже почти договорился.

– Купилук?

– Ага! Мама постоянно просит мальчика сходить в магазин, купить там всякое – то хлеб, то молоко, то лук…

– А они лук, что ли, любят? – попытался спрятать улыбку Петр.

– Почему только лук?! Я же говорю – разное. Продукты. А мальчик в магазин ходить не любит, всегда отнекивается. И вот однажды у него в комнате появляется забавный человечек – Купилук…

– Как купидон.

– Сам ты купидон! – вконец разобиделся детский поэт. – Не буду тебе ничего рассказывать. – Но тут же оттаял: – Вот послушай, только что сочинил:

Я купил себе пиджак

И назвал его Жан-Жак!

Почему б вещам, как людям

Не иметь своих имен?

Вот куплю попозже галстук —

Назову его Семен.

– Шедеврально, – засмеялся писатель.

12

Был вечер субботы. До храма в Колпачках Авдеев добрался быстро, не вляпался ни в одну из пробок. Христофоридис посоветовал перед разговором с отцом Андреем отстоять вечернюю службу, но сам не поехал – остался дома с прихворнувшей Татьяной. За те два месяца, что Петр здесь не был, строительство новой церкви заметно продвинулось – вокруг стало меньше опилок и досок, внутрь теперь вели не хлипкие мостки, а полноценное крыльцо с ажурными перилами; над желтым кубом четверика появилась надстройка.

Начинало смеркаться. Из старого храма энергичной походкой вышел отец Даниил, с налету споткнулся о взъерошенного мальчишку.

– И чего ты тут встал, аки еродий[32] посреди болота? – делано строгим голосом спросил настоятель.

– Думаю, – понурился мальчуган. – Когда последний урок церковнославянского был, вы велели Псалтирь читать, а я читаю и не понимаю ничего. Может, мне рано еще?

– Зато бесы все прекрасно понимают! – нахмурился священник. – Понимают – и прочь бегут. Читай, а после и сам разуметь начнешь.

В храме было празднично, хотя до Пасхи оставалось больше месяца. Пока не началась служба, люди негромко разговаривали, зажигали и ставили свечи, подходили к иконам. К свечному ящику прошел юноша в церковном облачении, с корзиной, полной просфор. Мимо Авдеева проплыли трое казаков, словно поделивших между собой один комплект формы: первый – в бекеше и с нагайкой, но в тренировочных штанах, второй – в сером пальто, лампасных шароварах и кроссовках, третий – в спортивной куртке и брюках, заправленных в надраенные сапоги.

– Ряженые, – усмехнулся кто-то за спиной Петра.

– Но если, не дай Бог, война, они первые добровольцами пойдут, – ответил другой голос.

На амвоне появился одетый в лиловое священник, и по тому, как все примолкли, стало ясно: служба началась. Петр не понимал значения происходящего, он просто делал то, что делали вокруг: крестился, когда все крестились, и кланялся, когда все кланялись. Поймал себя на том, что ему нравится осенять себя крестным знамением, точнее, нравится, что он имеет на это право вместе со всеми собравшимися здесь людьми. Авдеев почти не разбирал слова молитв, с непривычки отвлекся и улетел мыслями к газетным склокам, к своему новому роману. Стал рассматривать прихожан. От возвышающихся вокруг голов в шапках и пуховых платках казалось – до самых царских врат раскинулось перезимовавшее кочковатое поле… Рядом стоял мужичок в куртке. Всякий раз, когда мужичок крестился, куртка громко шелестела, и он старался держать локоть на отлете.

Заставив себя вернуться к молитве, образованный Авдеев по отдельным фразам догадался – читают Евангелие. Вдруг медленно погас свет, и с клироса полилось величественное песнопение, в котором различалось каждое слово. Священник, стоя посредине храма, читал, а хор вторил: «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче, утренюет бо дух мой ко храму святому Твоему, храм носяй телесный весь осквернен; но яко Щедр, очисти благоутробною Твоею милостию. И ныне и присно и во веки веков, аминь. На спасения стези настави мя, Богородице, студными бо окалях душу грехми и в лености все житие мое иждих, но Твоими молитвами избави мя от всякия нечистоты. Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое! Множество содеянных мною лютых помышляя окаянный, трепещу страшнаго дне суднаго; но надеяся на милость благоутробия Твоего, яко Давид, вопию Ти: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости…»[33]

Когда служба закончилась и храм опустел, Петр растерялся. Спросил у спустившегося с клироса человека со стопкой старых книг:

– Не подскажете, где мне найти отца Андрея?

– Он только что вышел, как же вы пропустили… Наверное, в ризницу пошел – это во дворе налево.

Ризница представляла собой разделенную на две неравные части избушку. В первой – раковина с краном и много чистящих средств для ткани и ковров. Посреди основного помещения – большой стол, на котором две девушки гладили облачения священников. По стенам – платяные шкафы с полосами ткани вместо дверей. Оттуда, где полосы подходили неплотно, выглядывали разноцветные фелони и епитрахили – зеленые, желтые, голубые, бордовые. На стене – православный календарь, лампада и очень много икон. Вслед за Авдеевым в ризницу заглянул отец Даниил, но Петра, с которым их когда-то знакомил Христофоридис, не узнал. Одна из девушек, ойкнув, сделала плаксивое лицо:

– Батюшка, простите ради Бога, я рясу вашу подпалила.

– Овча ты, Елена, – пожурил девицу протоиерей. – Забыл из-за тебя, зачем и заходил.

Отца Андрея здесь не было. Испортившая рясу недотепа посоветовала искать священника в трапезной.

Уже стемнело. Авдеев прошел через двор туда, где светились окна, прочитал на двери: «Посторонним вход строго воспрещен». Потоптался, но все же робко вошел. На одном из столов молодая женщина растирала скалкой ядра грецких орехов. Здесь же на противне в жидком тесте вязли порезанные дольками яблоки, в кастрюле плавала чищенная картошка. Невдалеке стояли вазочки с вареньем, ждали своей участи вареные грибы в эмалированной миске.

Дверь за спиной Авдеева открылась, но теперь вошел не отец Даниил, а худощавый человек, одетый во все черное – подрясник, безрукавку поверх, широкий пояс и зимнюю вязаную скуфейку. «Монах», – сообразил писатель. О лице человека в первую очередь можно было сказать, что оно невозможно спокойное.

– Вы не Петр? – спросил вошедший. – Видите, вы меня ищете, а я – вас. Идемте.

Проходя мимо церкви за алтарем, отец Андрей перекрестился и еще трижды сделал это перед входом. Спросил:

– Вы в храме впервые?

– Ну почему… – смутился Авдеев.

– Хотите, я вам покажу? Вот это, слева от алтаря, – главная икона нашего храма, «Покров Богородицы». Рядом – икона Господа, подарена патриархом Алексием Вторым…

Передвигаясь от иконы к иконе, они прошли мимо женщины, вполголоса читавшей толстую книгу. На страницы падал свет маленькой настольной лампы.

– В храме круглые сутки читают Псалтирь, – объяснил отец Андрей, – люди сменяют друг друга. Даже если кто-нибудь не уверен, есть Бог или нет, все равно его впечатляет, что кто-то ночью молится за всех прихожан, за весь город.

Писатель огляделся и почувствовал себя летящим сквозь Вселенную. Космос погруженного в темноту храма был усеян маленькими огоньками лампад, и вместе с ним, Петром, летел отец Андрей, летели святые, смотревшие из своих ковчегов, как из окон, обрамленных в мерцающее золото окладов…

Монах и Авдеев присели на длинную скамью в дальнем от входа углу.

– Вы хотели поговорить? – приветливо начал священник.

Долго готовившийся к этому, Петр смешался:

– Не знаю, как начать. Я, святой отец…

– Извините, правильно будет «отец Андрей» или просто «батюшка». «Святой отец» – это у католиков.

– Конечно. Так вот, знаете, я недавно понял, что в моей жизни не осталось ничего светлого: ни дома, ни на работе, нигде. О чем бы ни думал – все мысли плохи; как бы ни поступал – получается не так. Мне кажется таким избитым, когда человек говорит: «Я запутался», но я… запутался.

– Знаете, встречается и другая избитая сцена – в рекламном ролике сначала перечисляют наши проблемы, а потом заявляют – выход есть! И мы кисло улыбаемся, поскольку понимаем – на самом-то деле это никакой не выход: нам просто пытаются что-то навязать… Но сейчас я скажу: выход действительно есть. Надо только захотеть им воспользоваться. Обратите внимание – не суметь, а захотеть. Все написано еще в Библии. Поверьте, те, кто живет так, как там сказано, чувствуют себя легко и спокойно.

– А те, кто живет по-другому, вероятно, чувствуют себя, как я? – усмехнулся Петр.

– Это еще не самое плохое. Хуже, что потом они лишаются Царствия Небесного.

– То есть попадают в ад, – произнес Авдеев. – То же самое говорит и Эсхил. Но скажите мне не как священник, а как человек – вы верите, что ад на самом деле существует?

– Конечно!

– А кто может это знать? Кто видел?

Монах сложил на коленях руки, обтянутые узкими рукавами подрясника:

– Когда еще не изобрели ни телевизора, ни компьютера и даже книги ценились на вес золота, люди посвящали жизнь Богу. Вы знаете, что вообще-то христианин рождается не для того, чтобы получить как можно больше удовольствий, а чтобы в течение жизни заслужить спасение души? И вот люди, посвятившие себя Господу, усердно просили Его открыть участь того или другого умершего, показать, что нас ждет после смерти. И Он по великому милосердию Своему открывал вечные муки некоторым избранникам Своим для их спасения. Был, например, такой инок Исихий Хоривский. Во время тяжкой болезни его душа оставила тело на целый час. И когда он пришел в себя, то закрылся в келье и пробыл в затворе двенадцать лет, не произнося ни слова, не вкушая ничего, кроме хлеба и воды. А на смертном одре сказал братиям: «Простите меня! Кто стяжал памятование смерти, тот не может согрешить». Все наши лютые болезни и злоключения, все страшнейшие земные страдания и скорби в сравнении с адскими муками ничтожны!

– Но можно ли верить таким свидетельствам? – усомнился Петр. – А если это обычные сны?

– Если человек на годы заточил себя, значит, понимал, что это не было сном. Вы ведь отличаете сон от реальности. Просто люди сегодня горды и высокомерны: им кажется, что их предки были темными и глупыми, а вот они – умные и образованные.

Место читавшей Псалтирь женщины заняла другая. Вокруг по-прежнему было темно и тихо, по-прежнему от огоньков лампад матово поблескивало золото икон. Авдееву показалось, что он снова – в детстве, в старом кривобоком домике на улице Иссыкской: новогодняя ночь; все, кроме него, уже уснули, в печке тлеют угли… Их свет пробивается в щель, оставленную чугунной дверцей, играет на боках елочных шаров… А утром было светло-светло: ночью выпал снег.

– И как там будет, в аду? – Петр с сомнением посмотрел на отца Андрея.

– Ад ведь невозможно исследовать с помощью каких-то приборов, – опустил голову монах. – Можно только собрать крупицы доступных нам представлений. Есть даже примеры дохристианские – например, картина ада, которую рисует греческая мифология. Древние греки, народ высокой культуры, задумывались о загробной жизни. Они видели ад как место желаний, которые невозможно исполнить: человек находится рядом с  предметом своей страсти, но не может ее удовлетворить и от этого мучается неимоверно. А страсти-то бывают лютые. Скажем, многие на земле живут одержимые блудом. – Здесь Авдеев опустил глаза. – В этом весь смысл жизни такого человека, а иных привычек он не накопил: нет обычая благодарить Бога, радоваться чистыми радостями. И с кем такого поместить в раю? Если он окажется в обществе ангелов или святых, то и на них станет смотреть теми же глазами, какими привык смотреть на людей в земной жизни, что ужасно. Такой человек убил в себе возможность любить настоящей, духовной любовью, а удовлетворить свою единственную страсть на небесах не сможет. Сколько таких уже здесь, на земле, в том числе и стариков: тело их давно омертвело, но они смотрят непотребные картинки и фильмы. А на небе даже этого не будет: ни журнал полистать, ни компьютер включить. Страсть будет жить в таком человеке и мучить его – это тот огонь, который он станет бесплодно в себе разжигать. То же касается и всех остальных страстей… Образу ада, описанному в святых книгах – тьме, холоду, смраду, огню, ужасным звукам, – соответствует внутреннее состояние человека. Его ждет соседство с другими грешниками, со злобными бесами. Но парадокс в том, что в раю грешнику было бы еще тяжелее: в присутствии святых он стал бы тяготиться собственным духовным безобразием.

– Может, святой отец… то есть батюшка… может, лучше бы после смерти все заканчивалось? – прошептал Петр.

– Со смертью ничего не заканчивается. При жизни человек только сродняется с бесами и живет под их покровительством, а после смерти оказывается в их власти. Возьмем, например, разведчика: он всю жизнь работал в другой стране, а Родина ему помогала и потом встречает его как героя. Однако если человек служил демонам при жизни, то, когда он приходит в загробный мир, они издеваются над ним. Причем тем больше, чем ревностнее служил.

– Но разве сообразны такие муки с милосердием Божиим? – сказал Авдеев так, точно мог уговорить отца Андрея упразднить ад. – Зачем тогда мы окружены разными предметами и способами наслаждения?

– А почему вы думаете, что все удовольствия предлагает Бог?

– Но если не Бог, для чего он допускает, чтобы нас искушали?

– Потому что так Он позволяет проявляться свободной воле человека. А руководствоваться надо Его словом. Только мы, чтобы легче предаваться своим страстям, глушим в себе этот голос.

От долгого сидения на твердой скамье ноги у Авдеева затекли. Он встал, прошелся взад-вперед. В словах отца Андрея, в его манере говорить Петру что-то казалось непривычным, но было сложно сформулировать, что именно.

– Знаю людей, которые не испугались бы ада, о котором вы сейчас рассказали, – покачал головой писатель.

– Проблема не во мне, а в современных людях. – Монах тоже поднялся, сделал несколько шагов в сторону алтаря и обратно. – Нынешняя цивилизация создает иллюзию бессмертия. Людям кажется, что все просчитано, и они не боятся за свою жизнь. А ведь это свойство падшего человека – ничего не бояться. Даже существует такой грех – бесстрашие. Не та смелость, когда воин или мученик преодолевают страх, а бесстрашие в том смысле, что человек утрачивает естественную реакцию на происходящее – не боится попасть в тюрьму, не боится родителей, властей. Так что для человека с нормальной психикой и правильным душевным устроением одного понятия «ад» или «вечные муки» достаточно, чтобы задуматься.

– Может, они не хотят?

– Просто это хлопотно и невыгодно. Если признать, что за все придется отвечать, нужно от многого отказаться. Прекратить осуждать, лгать, красть, завидовать. Но оттого, что люди не верят в Бога, Он существовать не перестает. И расплачиваться мы будем не по своим законам, а по Его. Это надо себе представить: на земле человек, который болеет тяжкой смертельной болезнью и мучается, может принять обезболивающие препараты, его утешают родственники, и он ожидает смерти как избавления от мук; а если раскаялся, по смерти получает милость Божию. То есть все страдания срастворены с милостию Господа. И преступник, который сидит в тюрьме двадцать лет, понимает, что эти годы когда-то пройдут. К тому же он читает письма от близких, выходит на прогулку и видит солнышко… А в аду грешник знает, что больше ничего уже не будет. Никогда. Вы можете представить себе вечность? Я читал в одной книге притчу: стоит гора из свинца, и раз в сто лет на нее садится птичка. Птичка чистит об этот свинец свой клюв. И вот когда она сточит гору до основания – это будет только одно мгновение вечности… Само слово «ад» переводится как «невидимое», «ничто». Даже если бы там не было мук, оставалась бы эта вечная пустота. Это страшно. Но земная жизнь – время, когда еще можно покаяться, все исправить и начать сначала. Только, к сожалению, многие вошли в такое состояние, когда уже не хотят идти к Богу, не хотят никакой радости, никакой любви, – состояние, похожее на состояние демонов, возненавидевших добро. А когда такие люди попадают на тот свет, становится поздно верить: в загробном мире не верят – там видят.

– Так почему Бог не покажет этого всем? – обрадовался удачной мысли Авдеев. – Люди сразу перестанут грешить.

– Тогда это будет уже не православная вера, а православная уверенность, – улыбнулся священник. – Понимаете разницу? Нужно иметь доверие к Богу. Когда мы читаем на калитке надпись: «Осторожно, злая собака!», то даже если саму собаку не видим и не слышим, все равно туда не лезем. Может, ее там даже и нет, собаки, но на всякий случай не суемся. Почему? Мы знаем, что собой представляет злая собака и как она может нас изодрать. А вот когда люди читают, что грешить нельзя, потому что дьявол с ними потом расправится, то грешить продолжают. Ведь врага рода человеческого мы ни разу не видели. Хотя то, что он с нами сделает, неизмеримо страшнее любой собаки. – Отец Андрей поежился, обхватил руками плечи. – Однако все это существует – и ад, и враг. Просто ему выгодно, чтобы мы думали, что его нет. Он не тщеславен, как мы с вами: люди считают, что дьявола не существует – и отлично! Значит, больше нагрешат. Он не боится показаться смешным, как мы с вами. Люди надевают на карнавал костюм с рожками: дьявол – опереточный персонаж, прекрасно!

Петр грустно усмехнулся:

– Да он просто образцовый христианин у вас получается! Скромный, смиренный.

– Только он не делает добра и никого потом не пожалеет – предъявит нам все самые мелкие грешочки. Зато Господь учтет все наши самые маленькие добрые дела. Но помнить об этом нужно здесь, пока живем. Поэтому в каноне Ангелу Хранителю мы просим: «Да покрыет срам и студ студная и смрадная и мрачная лица вражия, егда смиренная моя душа от тела распрягается…» Нужно просить Бога дать слезы, которые помогут очиститься.

Петр представил, как жизнь его растает подобно дыму, как распряжется от тела-телеги его душа, похожая на худую, уставшую и больную лошадку, и заплакал не стесняясь.

– Я не хочу… – всхлипывал он, вытирая пальцами слезы. Потом многоступенчато вздохнул и стал подробно, как никому и никогда, поверять свои тайны – все лежавшие под спудом годами черные мысли. Как не пропускал ни одной более-менее симпатичной особы, как коллекционировал победы… Если женщина была не против и хоть чуть-чуть нравилась, ему и в голову не приходило отказаться.

Писатель приложил ладонь к горячему лбу:

– Почему, отец Андрей, еще в детстве мне никто не сказал простую вещь – что изменять жене плохо? Может быть, родители думали, это понятно и так? А когда мне было четырнадцать, на моем пути встретился один парень, Январев. Он внушал: женщины существуют исключительно для того, чтобы ими пользоваться, а умение их соблазнять – признак настоящего мужчины. За первую часть этого утверждения я его осуждал, а вот вторую принял к сведению.

– Бог ничего не попускает просто так, – сказал батюшка. – Значит, для чего-то это все нужно. Может быть, чтобы прийти к раскаянию. Только все меньше людей приходят…

Авдеев вдруг понял, что кажется ему непривычным в отце Андрее. Это не называлось интеллигентностью или воспитанностью, это была доброта. Отец Андрей обладал добротой, почти не встречающейся сегодня. И осознав это, Петр сразу осознал и то, что так с ним никто не разговаривал уже давно.

– …В Новом Завете блуд назван среди тех смертных грехов, которые лишают человека вечной жизни, – говорил тем временем батюшка. – При этом «Не прелюбодействуй» самая непопулярная сейчас заповедь. Но если человек не раскается в грехе блуда, он умрет и участью его будут огонь и сера.

– А если мы с женой только расписались, но не венчались? – с надеждой спросил Петр.

– Но вы же расписались. Значит, обещали друг другу верность.

– Но душой-то я всегда с женой оставался.

– Огонь и сера, – повторил монах.

– А вы сами никогда не были женаты? – проявил любопытство Авдеев.

Отец Андрей улыбнулся:

– Собирался когда-то очень давно – пока монахом не был, разумеется… Знаете, сейчас редко встретишь не то что христианское, но даже хотя бы присущее советскому времени отношение к браку. Я, исповедовавший немало людей, слышал такие вещи, которых по молодости и предположить не мог. Блуд теперь и за грех-то не считается. Вы же знаете, многие утверждают: физические отношения – такая же непреодолимая потребность, как принятие пищи. Но это – ложь. Монахи, да и просто целомудренные люди жили в девственности всю жизнь. И Господь, призывая к девственности, говорит: «Кто может вместить, тот вместит»[34]. А для тех, кто вместить не может, и существует брак.

– А если дома кавардак? Если посуда не вымыта, прорехи на носках не заштопаны?

– Знаете, какие жены бывают? Муж обстиран-обглажен-накормлен, но она ему изменяет, и он ни о чем не догадывается. Так, может, лучше в рваных носках, но без рогов?

– А не бывает так, чтобы и в целых носках, и без рогов? – с надеждой спросил Авдеев.

– Бывает. Но совсем нередко – и голодный, и в носках дырявых, да еще с рогами!

Писатель поежился – в храме становилось прохладнее.

– Вы, главное, помните – за блудный грех и сладострастие Святой Дух отходит от человека, – напутствовал отец Андрей.

– Значит, все-таки в ад? – расстроился писатель.

– В том-то и тайна исповеди, чудо Божией благодати, что самые ужасные грехи изглаживаются из сознания! – горячо воскликнул священник. – Если человек приходит с каким угодно страшным проступком и потом больше его не повторяет, грех простится. Главное – не повторять. Когда вы искренне каетесь, грех стирается и на земле и на небе. Но если бы все кающиеся плакали!

Авдеев поднял глаза к сводам храма, где в маленьком оконце висел серп народившейся луны. Выговорил:

– Все, оказывается, несложно.

– Знаете, а Бог Сам очень простой, и мысли Его поэтому просты. Господь знает все таким, какое оно есть. Зато мы считаем себя невероятно глубокими, но это внушает нам лукавый. Если видим простое решение, часто его отбрасываем: враг говорит – не будь примитивным! Начинаем усложнять – и в результате поступаем неправильно. Людям в таких случаях кажется, что это они сами с собой рассуждают, но рассуждают они совершенно с другим существом. А если любой человек даст себе труд проанализировать собственные мысли, он поймет, что до всего плохого доходит не сам. Тут еще важно, как назвать: назвали веру мракобесием – и кто-то уже стыдится ходить в храм. У людей нет внутреннего стержня. А сложность… Сейчас человеку хочется сделать гадость, через минуту – быть хорошим, но в итоге он все равно совершает гадость – вот и вся его сложность.

У Авдеева зазвонил мобильник.

– Уже скоро… – обнадежил он. – Нет, я не там, где ты думаешь… Пока.

– Вам пора, – понимающе кивнул отец Андрей.

– Доктор… простите – батюшка, еще одно, – попросил писатель. – Эсхил говорит, это – гордыня: я ненавижу свою начальницу, Лесную Красавицу. Бывает, в пять утра по нужде, простите, встану и потом заснуть не могу – перебираю в голове обиды на нее, злобу лелею. А ведь когда-то я не был таким: в детстве не понимал, что такое месть и почему нужно в ответ обидеть того, кто обидел тебя.

– Если человек останется в гордыне, она его погубит, – огорченно промолвил священник. – Кто не прощает другим, тому и Бог не простит.

Авдеев кивал, глядя на огонек лампады вдалеке.

– Гордыня из ангела сделала дьявола, – говорил отец Андрей. – Тем более, гордясь, вы еще и в грех злопомнения впадаете, и других осуждаете.

– Да как же не осуждать, когда столько несправедливости? – вспыхнул Петр. – И как осуждение от констатации факта отличить?

Священник задумался:

– Вот, допустим, перед вами вор. И если вы говорите: «Он – вор», значит, осуждаете. А если говорите: «Господи, он украл, прости его», значит, констатируете факт.

– Феноменально! – тихо засмеялся писатель.

– Ну а справедливость… Вот вам задачка на уровне детского сада: есть шесть апельсинов – как вы их с ближним поделите?

– Ему три и мне столько же…

– Это справедливость человеческая. А справедливость Божья – это если брат ваш взял четыре, отдать ему еще и пятый. Вы обязательно исповедуйтесь и постарайтесь потом не грешить, – как о чем-то личном попросил отец Андрей. – А то, знаете, часто бывает: расчувствуется человек, исповедуется, а завтра окунется в суету мирскую и… Между исповедью и покаянием – расстояние огромно. Но Бог видит, как человек раскаивается – лицемерно или всей душой. Если лицемерно, то потом, представ пред Ним, вы ничего сказать Ему не сможете. А если искренне, то милосердие Господа безгранично, как море, в котором все грехи потонут. Только для этого нужно свой грех возненавидеть, потому что страшнее даже не смертный грех, а неисправляемый. И еще: вам, Петр, обязательно причаститься нужно – я расскажу, как подготовиться.

Авдеев посмотрел на экран мобильника – была половина второго ночи:

– Но ведь жизнь такая длинная, батюшка, как не грешить?

– Она короткая. Библейским людям было отпущено по восемьсот-девятьсот лет, а у нас восемьдесят считается хорошо. Так что избегать тяжелых грехов вполне возможно.

На глазах Петра снова показались слезы:

– Мы жили когда-то в маленьком домике, батюшка. Летним утром я выходил во двор и видел много-много одуванчиков в траве. На душе было легко. А теперь с самого утра я начинаю вспоминать, кто и что сделал мне плохого. Я хочу вернуться туда, к одуванчикам.

– Вы теперь сможете, – тронул Петра за плечо отец Андрей. – И вы правильно делаете, что вспоминаете, как были маленьким. Господь завещал нам: «…Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[35].

– А как же то плохое, что я сделал другим? Как все те женщины, которых соблазнил? Это куда денется?

– Постом и покаянием… Грехи – изглаживаются.

13

За высокими, сваренными из профильной трубы воротами рыжел кирпичом двухэтажный дом. Прикупить жилье на холмах торопился каждый святоградский нувориш, едва подсобравший капитал.

Несмотря на солнечный день, в окне второго этажа горел свет. Посреди голого, выметенного под метлу двора торчал вкопанный в землю огромный казан.

– Немного посидим и уйдем, – увещевал Христофоридиса Петр. – Он как узнал, что мы с тобой друзья, вцепился намертво – приведи да приведи. Говорит, «Белоручек и замарашек» семь раз смотрел. Жызтаны – наивный народ.

– Чего сразу – наивный, – подобиделся Эсхил, – фильм-то неплохой.

– В смысле, сентиментальные они. Я же там служил, знаю.

– Кумар – имя, что ли, у него такое национальное?

– Да нет. Его дед баранов пас, а в степь кинопередвижка приехала, индийский фильм привезли. Главного героя Кумаром звали: он был красивый, хорошо пел и мастерски дрался – победил всех врагов. Ну, аксакал вечером вернулся в юрту и велел внука в честь полюбившегося героя назвать. Говорю тебе – простодушные.

– Ты откуда его знаешь-то?

– Кумар тут бизнес пытался начать, нашей газете рекламное интервью заказал. Лесная Красавица мне поручила. Он спрашивает: «Вы не тот Авдеев, книгу которого я в магазине видел? У меня память на фамилии хорошая». Когда понял, что я тот самый да еще в армии у них в республике служил – все, лучшим другом заделался. Тщеславный! Кроме того, это ведь он персоной был там у себя, а здесь никому не нужен: влияния нет, в бизнес не пускают.

В кармане Христофоридиса затренькал мобильник.

– А, это – величайший оператор современности! Волшебник телеобъектива и гений трансфокатора! Как поживаешь, дорогой?.. Конечно, поедем… Ты уж воздержись, не пей, мой золотой…

– Кто это? – не поверил своим ушам Петр.

– Да оператор.

– «Мерзость, а не человек, по природе своей»? – напомнил Петр.

– Угу. Как бы опять не запил.

К воротам зашаркал коротконогий, с очень большим животом, хозяин. Яркая спортивная одежда, явно купленная в фирменном магазине, дела не спасала – скорее, наоборот, оттеняла недостатки. Такое бывает: дорогое шмотье как будто подчеркивает, через что пришлось пройти человеку, чтобы на него заработать.

Железная калитка приоткрылась, пропустила гостей.

– Айдарасн! Какие люди, какие люди! Хлеб да соль, хлеб да соль! – запричитал Кумар.

Пока отставший хозяин запирал ворота, Христофоридис шепнул Авдееву:

– Как по отчеству-то этого Капура?

– Кумара. У жызтанов не принято по отчеству.

В когда-то принадлежавшей жызтанам советской республике старший брат Кумара числился передовым комсомольцем. Но был не из тех, кто, бросив городские квартиры, как оголтелые клали рельсы на БАМе: и со шпаной во дворе ладить умел, и лучше всех отвечал на семинарах в институте. С деканом здоровался за руку.

После университета брат Кумара начал строить партийную карьеру, но, когда СССР распался, от коммунистических убеждений отрекся. Мало того, его приблизил и обласкал новый лидер независимой республики.

Самому Кумару при таком брате жилось тоже недурно: он входил в совет директоров национальной нефтяной корпорации Zhistanoil, подмахивал бумаги, подготовленные для него замами, а в остальное время занимался предпринимательством. Совсем правильно будет сказать – рейдерством, то есть присвоением плодов чужого труда: ни у кого не хватало смелости отказать родственнику большого человека. А кто отказывал, потом сильно жалел.

Неожиданно приближенный к президенту брат много о себе возомнил. Он уже не довольствовался близостью к первому человеку страны и подкарауливал момент, чтобы вырвать бразды из стареющих рук. Но глава государства, политик старой закваски, изменника распознал и вовремя от кормушки турнул. В ответ старший внук чабана ушел в оппозицию. Говорил о нечаянном прозрении, истошно обличал власть. Выдавал личные секреты президента и намекал – самое интересное еще в загашнике.

Но тут братов черный джип взорвали. Кто мог так поступить – совершенно неясно. Примерно тогда же у Кумара случайно вскрылись финансовые нарушения. Из «нефтянки» его вышвырнули, счета арестовали. Не дожидаясь, пока обстоятельства стекутся еще как-нибудь похуже, Кумар рванул в Россию. Святоград выбрал за теплую зиму и красивую природу. На новое место забрал сына Алена от первого брака и жену Лесю.

С Лесей он познакомился в Киеве, во время переговоров о поставках на Украину жызтанской нефти. Тогда Кумар еще был постройнее, да и денег на его счетах лежало немало. Возможно, они сыграли не последнюю роль в том, что симпатичная референтша украинского премьера согласилась выйти за похожего на японца чиновника из далекой непонятной страны: когда Кумар оказался за бортом, Лесин норов проявился во всей красе.

– Гости на двор, так и ворота на запор, – отдуваясь, догнал хозяин Авдеева и Христофоридиса.

* * *

От самого порога особняк устилали ковры – казалось, местами они лежат в два слоя. По углам холла стояли высокие вазы, на стенах висели подсвеченные снизу картины с породистыми скакунами. Пахло мясом.

– Айдарасн! – причмокнул Кумар. – Специально для вас жызтанское национальное блюдо готовим. Проходите, гости дорогие, я сейчас вернусь.

– Он что, коней любит? – показал на картины Эсхил.

– Они же кочевали еще совсем недавно. Ну как недавно: жызтаны старшего поколения помнят, как мотались по степи со своими родителями, баранов пасли. А их дети уже нефтью торгуют.

– А что это за словечко он все время повторяет?

– «Айдарасн»? Это у них присловье такое – в зависимости от интонации и ситуации означает «восторг», «удивление», «неудовольствие»…

Ступая по коврам ногами в полосатых носках, Христофоридис направился в гостиную. Покрытый белой скатертью стол – картинка из «Книги о вкусной и здоровой пище»: на каждую персону – по несколько тарелок, рюмок и фужеров, рядом с крахмальными салфетками серебряные приборы, из вазы свешивается гроздь винограда.

– Пост нарушать нельзя, – Эсхил громко потянул носом мясной запах. – Да и есть я не хочу, только что с поминок. Ресторан «Афродита» на площади знаешь? Грек один, друг моего отца, открыл. Меня еще маленьким на руки поднимал, а теперь гордится мной, говорит: «Ты для меня все равно тот самый мальчишка». У него жена недавно умерла. – Эсхил помолчал. – Не очень хорошо получилось… Сидим, поминаем. И грек этот к чему-то начал рассказывать, как сам был на поминках у мусульман. Говорит: «Вот в православии все так сложно, ничего не понятно, а к мусульманам пришел, они все в конце бороды огладили: слава Аллаху. И я, мол, тоже огладил, уважил. Все просто и ясно». Тут я не выдержал: «А если на поминки ваших родных приходят мусульмане, они точно так же после принятия пищи вслед за вами крестятся, верно?» Он: «Чего – верно?» Я отвечаю: «Как – чего верно? Вы говорите: исполнять чужие религиозные обычаи в знак уважения – это правильно. Но, видимо, вы утверждаете так потому, что и ваши друзья-мусульмане, пришедшие к вам в дом, не гладят свои бороды, как им должно, а крестятся вместе с вами». Он: «Да я не крещусь после еды!» – Эсхил вздохнул. – Мне бы промолчать. Но я спрашиваю: «А чего ж вы не креститесь после еды, а бороду оглаживаете?» Он уже на взводе: «Да потому что я молитв не знаю!» Я говорю: «Так вот начинать надо с этого. Не православие плохое, а просто вы его не знаете. Вы от своего родного отреклись. Фактически тем самым вы отреклись от Христа и приняли мусульманство». Он аж соком подавился: «Не принимал я никакого мусульманства!» – «Да как не принимали – говорю. – Вы ж не знаете, что такое креститься. А мусульманам подражаете. А вы слышали, что у них считается – если ты три раза в присутствии других мусульман произнес “Аллах акбар”, то этим принял ислам?» – Эсхил махнул рукой. – В общем, чуть до драки не дошло. Он мне сказал: «Ешь мой хлеб – и меня же поучаешь».

– Зря ты его… – неуверенно сказал Петр.

– Позиция сейчас у людей такая либеральная: все мы братья, Бог один. Конечно, отвечаю я в таких случаях, Бог один – Иисус Христос. Все эти заигрывания только на первый взгляд безобидны. Пушкин до шести лет не знал русского языка – в России говорить на нем было немодно. А потом: хотели французского – вот и Наполеон пришел. После хотели немецкого: приняли целый поезд с немецкими деньгами, с немецкими шпионами революцию делать, – вот вам и пришли в сорок первом году немцы.

Вязкий запах еды усилился. Под аркой появилась хозяйка Леся с блюдом дымящегося мяса, перемежавшегося темно-желтыми, похожими на резиновые, кусками жира.

– Все, что есть в печи, на стол мечи, – балагурил вывернувшийся из-за Лесиной спины хозяин. Ловко убрал пару фужеров, мешавших поставить блюдо. – Кушайте-кушайте, гости дорогие!

– У нас пост, – вежливо объявил Петр и поймал удивленный взгляд Эсхила.

– Совсем нельзя? – разинул рот Кумар. – Петя, дорогой, что же ты не предупредил?

– Я ведь не думал, что вы такой пир закатите.

Начавший садиться за стол жызтан разогнулся – вопросительный знак превратился в восклицательный – и куда-то исчез.

Заполняя паузу, Христофоридис учтиво обратился к хозяйке:

– Вы сами готовили?

– Муж! – вздрогнула Леся, интонацией обозначая непричастность к тому, что находилось в центре стола.

Выглядела она вполне презентабельно: ухоженное загорелое лицо, спортивная фигура.

Кумар принес, похоже, все хранившиеся в доме запасы вегетарианской еды, и стол начал походить на буйный натюрморт.

– Ты-то хоть мяса поешь, – укорил жену бывший нефтяник, когда та положила себе на тарелку кусок сыра и несколько светящихся, как лампочки новогодней гирлянды, виноградин.

– По-перше, я на диете, – пояснила Леся, – а по-друге, я його терпити не можу!

– Никак к жыстанской национальной кухне не приучается, – пожаловался Кумар.

Возникшая из-за поста неловкость быстро сгладилась. Эсхил, понимая, чего от него ждут, рассказывал о кинозвездах, с которыми учился, и о том, как попал в Выдающийся театр.

– …А потом мы с женой пришли к вере и все бросили, – закончил он.

– Шо так? – вроде бы бесхитростно лупнула глазами Леся, но из-за ее простодушия выглядывало подозрение – знать, не больно-то нужны вы оказались в Москве, если после такого театра да при таких знакомствах торчите в провинции.

Указательным и большим пальцами Христофоридис медленно провел по углам рта:

– На сцене, поверьте, у нас была очень насыщенная жизнь. Но все это оказалось мифом, к которому я прикоснулся. А оттого что у нас с Татьяной двенадцать лет не было детей, появилась пустота.

Боясь отвлечь знаменитого гостя, Кумар бесшумно положил себе еще мяса. Леся отправила в рот влажную фиолетовую маслину, захватив ее, как механизмом штангенциркуля, пальцами с длинными ногтями.

– В общем, я перестал находить в работе радость, – сказал Эсхил. – Первой в храм пошла Татьяна. Я об этом не знал – понял, когда она стала приносить оттуда какие-то книжечки. И начала со мной осторожно говорить: «Надо бы исповедоваться, причаститься…» – «Ну не тронулась ли ты! – помню, воскликнул я. – Мне нужно быть верующим? Да я еще в младенчестве крещен! У нас в семье вообще Господа Бога никогда не отрицали. И ты будешь меня учить православию? Меня, грека?! Мы и так святые от рождения!» Я действительно всегда считал себя верующим. Сейчас-то мне понятно, как далеко это было от веры. Даже агрессия появилась по отношению к жене. И – ревность, потому что она ходила в церковь, вместо того чтобы проводить время со мной. Но теперь, когда она отлучалась из дома, я стал заглядывать в ее православные книжки. И стал понимать, что мои предки не были дураками, жили правильно и по закону. А что правильно у меня? Двенадцать лет нет детей, и врачи говорят, что никогда уже не будет. Что за профессию я получил? Здесь написано – она греховная. К тому же после стольких лет работы она доставляет мне все меньше и меньше удовольствия. В жизни у меня нет простой радости! А еще я стал понимать, что Таня ходит не просто так: она ребенка хочет. Но может, подумал я, мы действительно недостойны детей, потому что живем так по-гадски? В общем, я втайне от жены тоже пошел в церковь, исповедовался и причастился. А потом мы стали ходить вместе – в храм Покрова Богородицы, где служил отец Владимир Ригин, это рядом с Выдающимся.

– Вот всегда хотел узнать, почему такое нескромное название у театра – Выдающийся? – вежливо поинтересовался Кумар.

– Театр начинался в начале шестидесятых, и они сразу поставили «Трехгрошовую…» Брехта. Вышло очень авангардно – так у нас никто не делал. Москва валом повалила! Но с названием тогда еще не определились. А Поляк (ну, Поляков, главреж) молодой был, увлекающийся – говорит: вот нас выдающимся театром величают, давайте так и назовем!

– Не жалеешь, что бросил? – Авдеев посмотрел на кусок мяса; очень захотел его съесть, но взял яблоко.

– Врать не стану: не знаю, пришли бы мы с Татьяной к вере или нет, если бы тогда в России существовало большое кино, как сейчас. Я потом даже думал – может быть, русские актеры особенно неугодны Богу? Система Станиславского предполагает жизнь на сцене – наши грешат, как на самом деле.

– И послал вам Бог дитя? – с недоверием поинтересовалась Леся.

– Две дочки у Эсхила! – похвастался Авдеев.

Кумар икнул и чуть отодвинулся от стола. Его темные уши порозовели.

– Детишек воспитать – не курочек пересчитать, – сказал он и задрал подбородок к висящей над диваном фотографии в золотой рамке. Со снимка смотрел парень в белой водолазке, похожий на индийского киноактера. – Вот Аленчик, хвала Всевышнему, в Америке, в университете, учится.

– Вы «хвала Всевышнему» говорите – в Бога верите? – спросил Христофоридис.

– Ни капли.

– Все говорят: «слава Богу», «такой-то год от Рождества Христова», но верить – не верят, – заметил Эсхил.

В прихожей затренькал телефон. Леся вышла.

– Я слишком долго был в большой политике и знаю, как вершатся дела на этой земле, – интонации Кумара качнулись в сторону восточной выспренности.

– А вам не приходило в голову, что Кто-то руководит процессом? – парировал Христофоридис.

– Конечно. И я даже видел этих людей. – Бывший нефтяник скромно опустил глаза на фирменный значок своей адидасовской олимпийки. – Больше скажу, сам некоторое время к ним относился.

Из прихожей донеслось Лесино сопрано:

– Кума-а-ар! До телефону!

– Сюда трубку принеси! – гаркнул Кумар.

– Беги ж, говорю!!! – Лесино фрикативное «г» прокатилось по дому, как шар кегельбана.

Внук чабана недовольно отодвинул стул, поймал ногой соскочивший тапок и вышел.

– Слушай, а чего он постоянно поговорками сыплет? – Христофоридис с опаской, как в тело поверженного чудовища, потыкал вилкой в желтеющий на блюде шмат жира.

– Русские идиомы и поговорки – национальный шик, – внес ясность Петр. – У жызтанов ценится красноречие, а влепить к месту нашу пословицу считается особенно пикантным.

* * *

Под аркой выросла обеспокоенная Леся. За ней втащился мрачный Кумар. Сейчас в нем трудно было распознать одного из сильных мира сего, пусть даже бывшего: на стол тяжело оперся потомок чабанов – покрытый глубокими морщинами смуглый человек. Авдеева однажды пригласили выступить в колонии, а после накормили вполне приличным обедом и отвели в красный уголок – показывать выставку «Наше творчество». Среди лубочных картин и плексигласовых браслетов там были фигурки людей, вылепленные из жеваного черного хлеба. Как объяснили Петру, за несколько дней масса затвердевает – не отличишь от пластмассы. Вот на такого человека из темного жеваного мякиша и походил теперь Кумар.

– Айдарасн… – прошептал он. – Аленка заболел. Университетские врачи понять ничего не могут – отвезли в медицинский центр Вооруженных сил США…

– Нам, наверное, пора, – предположил корректный Петр.

Кумар не ответил. Авдеев наскоро попрощался и, пока Христофоридис искал свою кепку-капитанку, ушел прогревать двигатель.

Друга не было долго. Писатель успел посмотреть уровень масла и несколько раз пробежаться по всем радиостанциям магнитолы. Эсхил возник внезапно, чуть не бежал по тянувшейся от дома дорожке. Выйдя за ворота нагнулся, завязал шнурки на башмаках. Сел в машину, и «мазда» двинулась вперед, покачиваясь на неровной загородной дороге.

– В прихожей зацепились. – Христофоридис забарабанил пальцами по коленке. – Он мне сказал: «Может, если бы все в этой стране верили в Бога, как вы, Эсхил, здесь жилось бы лучше. А так Россия скоро развалится – сто процентов». Но ты же знаешь, более прорусского человека, чем я, найти сложно. Слово за слово… Раджив…

– Кумар.

– Да, Кумар, говорит: «Русские верят в империю и ее мощь, а значит, на генном уровне не хотят принимать ценности демократии и либерализма!» Я ему по возможности спокойно отвечаю, что хоть слово «демократия» и придумали мои предки-греки, но навязывает ее нам Америка. Кто вообще сказал, что везде должна быть демократия? Потому что в США? А зачем мне такая форма общественного устройства, при которой одноногий ветеран в автобусе стоит, а сопливый шкет сидит? Потому что у ветерана и этого сопляка – равные права? Знаешь, куда такую демократию?! Пусть форма их общественного устройства называется «демократия», а форма нашего будет называться «здравый смысл»! Давайте утвердим и пропишем в Конституции: форма общественного устройства России – «здравый смысл»!

Машина медленно катилась мимо развалин монастыря. По редкому совпадению экскурсоводы не водили тут сейчас свои группы и не бродили самостийные туристы.

– Останови, брат ты мой, давай прогуляемся, – попросил Христофоридис. – Разнервничался я.

Он прошел вперед, поднял камешек, что был когда-то частицей монастырской стены. Сколько ни разбирали эти камешки на память туристы, сколько ни продавали в прозрачных футлярах торговцы сувенирами, – меньше не становилось.

– И что дальше? – прервал задумчивое состояние Эсхила Авдеев.

– Дальше? – не понял Эсхил. – А, ну да. Потом Леся подключилась, выдала мне прайс-лист претензий к России по полной программе. Слушай, у нас в Великую Отечественную в каждой семье кто-то погиб, но мы даже немцам всё забыли! И только украинцы да еще поляки нам все чего-то простить не могут. В общем, психанул я и «до свидания» не сказал…

Христофоридис долго смотрел на руины, скользнул взглядом по разноцветным крышам спускающихся с холма домов, по торчащей вдоль раскатанной машинами колеи, коротенькой еще пока щеточке зеленой травки. Достал сигареты, закурил:

– Многим Россия хороша, пока посыпает голову пеплом. Помнишь, в «Бесах» у Достоевского: «…Бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга?» Совсем недавно, в девяностые, она снова бесчестилась – обличала себя в былых грехах. Комплекс вины! И все снова ревели. Ревели и поносили ее, мою великую Родину!

– Наверное, нужно, чтобы каждый сумел возвыситься над мелким в себе. – Авдеев тоже поднял камешек, теплый, шероховатый. – Некоторые умеют. Когда я учился в пятом классе, нас, семь человек, учительница по литературе на зимних каникулах в Грузию повезла, в Тбилиси. Жили в гостинице – название какое-то грузинское, не помню уже. Ходили на экскурсии, смотрели достопримечательности. Днем ели где придется, а вечером наведывались в магазинчик напротив гостиницы, к чаю чего-нибудь купить. Продавец там был – толстый такой, как Баадур Цуладзе[36]. И вот он пока всех грузин не обслужит, даже если они в очереди за нами стояли, на нас даже не смотрел. Мы один раз сходили, другой, третий, а на четвертый наша Наталья Борисовна ему сказала: «Мы к вам приехали из города Светограда, чтобы увидеть вашу прекрасную республику и ваших удивительных людей, потому что всегда знали: грузины – добрый, гостеприимный народ. Но теперь мы вернемся и всем расскажем, как мы ошибались». Ты бы видел, Эс, что с ним произошло! Он приложил руки к груди и сказал: «Простите! Простите меня, пожалуйста, вы не так поняли. Приходите в любое время, когда захотите, будете мои самые любимые покупатели». И после этого всегда обслуживал нас без очереди и угощал конфетами.

14

– Шака-а-а-алы… – певуче протянула Анна Антоновна, входя в кабинет сына.

«Мама снова посмотрела политическую передачу по Первому каналу», – догадался сидевший за компьютером Петр.

– Дли-и-и-инненькие, – продолжала пожилая библиотекарша, – а мордочки смышле-е-еные… Такая хорошая программа сейчас была, Петечка, по этому, как его, с иностранным названием…

– «Нэшнл джиогрэфик», – подсказал писатель, не отрывая взгляда от монитора.

– Да-да. А ты работаешь?

– Работаю, мамочка.

– Для газеты пишешь?

– Нет, мамочка, повесть.

Авдеев чувствовал – маме хочется поговорить, но она не знает о чем, да и боится напороться на его неудовольствие.

– Главный герой должен познакомиться с девушкой, а я не могу придумать причину, по которой он это сделает, – поделился автор.

Удивленная тем, что сын посвящает ее в свою кухню, Анна Антоновна чуть не наступила костылем на дремавшего у письменного стола Борборигмуса.

Вошла Настя. На ее черной футболке красовался какой-то лохматый рок-музыкант со скорбным взглядом.

– Чего это Боря наш все лежит? Не заболел? – спросила у внучки Анна Антоновна.

Девочка отрешенно повела бровями:

– Кошки всегда спят. Мне кажется, у них существует своя виртуальная вселенная наподобие Интернета: они попадают туда, как только заснут, и путешествуют по ее просторам. Пошли, мама ужинать зовет.

– А что на ужин? – с подозрением потянул носом Авдеев.

– Она по дороге с работы котлет купила.

Петр тихонько застонал:

– Я понимаю, что трудно вот так, с непривычки, соблюдать пост, и не требую этого от вас. Но хотя бы два раза в неделю можно не есть скоромного?! В среду Иуда предал Христа, а в пятницу Христа распяли.

Настя понурилась:

– Я как раз недавно где-то читала: когда в доме появляется праведник – в доме появляются мученики.

После разговора с отцом Андреем писатель почувствовал, что до сих пор жил в грязи и темноте. Если бы теперь его спросили, как жить правильно, он ответил бы: это значит – утром почитать молитвы, сходить на работу, а вечером с семьей поужинать и лечь спать в чистую постель с пахнущими весенним ветром простынями. И, засыпая, подумать, что за этот день ты никого не обидел и ни с кем не поссорился.

Он почти перестал дерзить Анне Антоновне. Почему-то вдруг представил себе, как она будет умирать и смотреть на него своими голубенькими глазками, надеясь, что он – ее взрослый, умный, хороший сын, сможет ей помочь. А он не сможет! От этой картины у Авдеева разболелось сердце.

Он перестал видеться с Риммой. Не то чтобы дал от ворот поворот – не хватало сил разом отказаться, от встреч с ней – но как бы взял тайм-аут.

Высокоточным женским чутьем Стелла уловила перемены. Однажды, дождавшись, когда муж у себя в кабинете дочитает вечернее молитвенное правило, вошла и, глядя в глаза, попросила:

– Не бросай меня, Петечка. Пожалуйста. Ведь я – жена юности твоей, любезная лань и прекрасная серна[37]. Конечно, тебе с ней приятнее – я это понимаю, хоть мне и очень плохо. Но брак – не только страсть. Раньше, когда я просыпалась, а ты еще спал, я наклонялась над тобой и вдыхала твое дыханье. Оно пахло как молоко, а ты был такой сонный и теплый. Мы четырнадцать с лишним лет прожили вместе: у нас родилась девочка, накопились милые шутки и прозвища, понятные только нам. Ты уверен, что, когда у тебя с твоей Риммой пройдет новизна, останется что-то еще? Уверен, что накопится? Может, сейчас тебе кажется, что ты сильный мужик, плейбой и альфа-самец… Но я-то знаю тебя: на самом деле ты – серенький котик, поэтому, когда ничего уже нельзя будет вернуть, тебе станет больно.

После того как Стелла ушла, писатель взял со стола Библию, открыл книгу Притчей Соломоновых: «…Мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее; но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый; ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней…» [38]

– …Петечка, иди скорей, Эсхила показывают! – позвала с кухни Анна Антоновна.

Маленький телевизор на холодильнике приманивал передачи на плохонькую антенну – более или менее прилично показывало всего два канала. Эсхил и допрашивающая его корреспондентка покрывались рябью, дрожали и то превращались из цветных в черно-белых, то снова обретали краски.

– …Наши предки сохраняли православное вероисповедание под страхом смерти, – сообщил Христофоридис, – а мы добровольно, без всякого натиска отказываемся от Христа. И самое страшное, не задумываемся над этим: считаем, что остаемся христианами, ведя неправедный образ жизни. Многие вещи мы и не считаем за грех. Сегодняшний лозунг – «Бери от жизни все и живи красиво» по существу является проявлением атеизма, как говорит настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы отец Даниил. Но однажды Господь спросит каждого: «Что ты сделал в жизни молитвой своей, добротой?» Этот урок в процессе работы над своим фильмом извлекаю для себя и я сам.

– Наверное, непросто жить так, как вы говорите, – особенно сегодня, когда притеснение христиан наблюдается во многих частях планеты? – спросила журналистка, и ее нижняя половина, отделившись от верхней, уехала в левую часть экрана.

– Христиан подвергают гонениям даже в толерантной Европе, где из общественного сознания все сильнее вытесняются элементы христианского мировоззрения, – кивнул Христофоридис. – Что далеко за примерами ходить: министр иностранных дел Швеции у себя в Твиттере написал, что за последние несколько лет Россия изменилась в худшую сторону: если в первое десятилетие после развала СССР она демонстрировала в политике приверженность западным идеалам и пыталась привить их населению, то нынешнее российское руководство выступает не за общемировые, а за православные ценности. Именно православие, считает этот политик, и представляет главную угрозу для западной цивилизации.

– Раз Запад говорит, что Россия изменилась в худшую сторону, значит, мы идем верным путем, – резюмировала журналистка, на несколько секунд превратившись в полноценного человека, у которого все находится на своих местах.

– Вы ведь должны помнить то первое десятилетие, когда, по мнению Запада, все было хорошо, – предположил бестактный Христофоридис, на глаз определив возраст репортерши. Дамочка уклончиво подвигала микрофоном. – У нас, как поганки, росли секты, процветала педофилия и гомосексуализм, что, заметьте, в православной России никогда не приветствовалось! Мы поверили Западу, а он нас в такую бедность вогнал! Мы до сих пор девяностые с ужасом вспоминаем! Сколько здоровых мужиков самоубийством кончали – свои семьи не могли прокормить. Но теперь наша страна снова набирает силу  – конечно, такое Западу понравиться не может. Россия вышла из-под контроля – она становится сильной православной державой, какой и должна быть!

– Зато теперь многие упрекают Церковь в том, что она срастается с властью, – выпалила журналистка.

– Вы же умный человек, – польстил Христофоридис. – Кто упрекает? Оппозиция? Пятая колонна? – Следующую фразу Эсхила съели помехи, но на общем смысле это не отразилось. – …это несчастные люди, которым любая власть плоха. Да у них просто характер такой: знаете, бывают женщины – им хоть идеального мужа дай, они его третировать будут. Да слава Богу, что наш президент – приверженец православия, а не того противоестественного порядка, который насаждается в Евросоюзе! Однополые браки, ювенальная юстиция! Государство отбирает у родителей ребенка за то, что мама просто пару раз шлепнула его за непослушание. Что значит – «срастается с властью»? Это значит: после десятилетий безбожия мы наконец-то идем к по-настоящему доброму и хорошему и Церковь в этом властью поддерживается. А еще замечу, в Писании сказано: любая власть – от Бога…

Тут звук надолго пропал, но, когда Авдеев уже собирался выключить телевизор и поискать в холодильнике, чего бы поесть, знакомый голос прорезался снова:

– …разговаривал со знакомым офицером ФСБ: он рассказал – в Россию поступают большие деньги для оплаты заказных статей, очерняющих Русскую Православную Церковь, епископат и особенно патриарха. Это давно обкатанные приемы холодной войны, а Православная Церковь – та сила, которая цементирует общество.

– Попахивает теорией заговора, – неуверенно предположила журналистка.

– Если хотите, назовите это теорией элит. Всегда нужно искать, кому выгодно, – парировал Христофоридис. – В мире растет население, идет война за влияние и энергоресурсы, США бомбят Югославию, Ирак, Ливию и Афганистан, устраивают перевороты в Египте и на Украине, а вы думаете, все это происходит само по себе?! Сейчас человечество растлевается через пропаганду чуждой нам культуры. Воспитывается некое псевдообщепланетарное сознание: где лег спать, там и родина. Но если душа человека ищет Бога, она Его найдет обязательно. А если душа ничего не ищет, а только ест, пьет и веселится[39], то ей все равно, есть ли Бог. И такие люди, встречая верующего, считают его либо сумасшедшим, либо высокомерным гордецом…

При этих словах звук и изображение, как сговорившись, пропали вместе.

– Спать! – наставнически поднял палец Авдеев и взял из керамической вазы банан. – На ночь есть вредно.

15

В начале апреля, за две недели до Пасхи, умерла мать Толяна – тетя Люда. Утром, получив пенсию, отсчитала сотруднице собеса двадцать рублей за хлопоты, сварила суп из банки тушенки, прилегла на терзанный кошкой диванчик в своей комнатке и отошла.

– Ухандокал, мерзавец! – хлопнул Толяна по плечу Христофоридис, когда все они – Авдеев, Генка и Леня с Ларисой – собрались в малогабаритной квартирке Кишкановых. Родственников, если не считать приехавшей из Ростова тетки, у Толяна с матерью не осталось, и он попросил приличных знакомых помочь ему в тягостный момент жизни. Постоянно твердил: «Чтоб все честь по чести».

Кроме благонравного общества, куда входила и возившаяся с кутьей тетка, разделить горе пришел Толянов дружбан Оболенский – он чувствовал себя стесненно, ухмылялся и поглядывал на ощетинившийся бутылками стол.

– Чё ухандокал-то, чё ухандокал… – гундосил Толян, вытирая с уха засохшую пену для бритья. – Уже месяц ее пальцем не трогал. Вместе «Аншлаг» на дисках смотрели.

– Я слышала, когда по межгороду звонила, как ты, пьяный, орал: «Отец тебя не добил, так я добью!» – наябедничала из кухни ростовская тетка.

– Это когда было-то! И я ведь, эта, сожалею!!! А угробили ее врачи. Участковая Селютина… эта… сказал бы я ей… только рецепты выписывать умеет!

– Может, это вспышка виновата, – предложил свою версию Леня. – Вчера в пять утра по Земле жахнула! Аккурат по центру солнечного диска.

– Да и побухивала матушка, – попытался окончательно снять с себя вину Толян.

– А как не пить с таким сыночком?! – вознегодовала тетка, и все посмотрели на лежащую в гробу покойницу – с подвязанной платком нижней челюстью и крестообразно сложенными руками: на правой – кривой, сломанный, мизинец. Обшитая красной тканью крышка гроба была прислонена к подоконнику, и, когда из-за облаков выглядывало солнце, на просвет становилось видно, что гроб сколотили из кривых досок.

Тетю Люду окружали привычные ей вещи – поцарапанный сервант, откуда на стол вынули тусклые хрустальные рюмки; пустой пыльный аквариум, где ее сын когда-то разводил гупёшек и меченосцев; кинескопный телевизор, подаренный коллективом хлопчатобумажного комбината к выходу на пенсию. Мать Толяна работала на СХБК – была секретаршей директора. Должность свою любила – старалась помогать людям. Если в приемной томился электрик – «горело» порешать вопрос с жильем, тетя Люда, вызывая раздражение шефа, пропускала бедолагу без очереди. А как же? Человек до Первого мая в новую квартиру въехать не успеет, а у него жена, детки…

Когда в советских фильмах показывали штучные по тем временам откровенные сцены, тетя Люда смотрела исключительно на простыни и пододеяльники: не у них ли на предприятии шили?

– Ты, это, Хилуха, братан, сделал, чё я просил? – увел разговор от неудобной темы Толян.

– ?!

– Ну, молитвы-то над матушкой почитать…

– А, отпевание. Святое дело. Вон как раз отец Даниил подъехал. – Христофоридис кивнул в окно на въезжающий во двор пикап (в кузове машины перекатывался рулон рубероида и болтались пустые пластиковые бочки).

– Клевая тачка у попа, не «жигули» почему-то, – поддела Эсхила Генка, одетая в огромное полосатое пончо. Из-за дополнявшего костюм хайратника Генка напоминала верную подругу индейца.

– Я понимаю, когда людям мешают спать доходы чиновников – чиновники из казны крадут, – миролюбиво посмотрел на Бумагину режиссер. – Но священнику-то верующие сами жертвуют. Будет у него хорошая машина или плохая, на тебе, Генаша, это никак не отразится. Думаешь, отец Даниил о престиже заботится? Да он последнее отдает, чтобы на храм собрать, чтобы бывшим зекам в реабилитационном центре было что поесть. Он на этом «ниссане» по требам ездит, по двести километров в день наматывает. А если «жигули» встанут где-нибудь?! Ладно, выйду встречу.

– А где твой дричипот, Петруся? – осклабился Толян. – Во дворе не видать…

– Чего это у меня дричипот? – обиделся за свою «мазду» писатель. – Почти новая машина, на профилактику загнал.

Христофоридис долго не возвращался. Без него все почему-то сразу почувствовали себя зажато, даже цельный Леня выглядел потерянным. Скучал без Ларисы, которая ушла на кухню помогать Толяновой тетке готовить. Сквозь толстые стекла очков рассматривал стоящие в серванте фигурки лебедей, сделанные Толяном из пластиковых бутылок.

– Ну, запропал наш Папа Сатырос[40]! – не выдержал наконец Пятигорский.

В ответ послышался голос Христофоридиса – он вошел первым, распахнул дверь перед отцом Даниилом. Облаченный в фелонь и епитрахиль священник пригнул голову, чтобы не задеть висящие над дверью колокольчики. За настоятелем храма Покрова Пресвятой Богородицы сунулась соседка Кишкановых – озиралась со смесью скорби и любопытства на лице. Из кухни, откуда плыл запах куриной лапши, выглянула ростовская тетка. Сообразив, зачем приехал служитель культа, несмело сказала:

– Так она ж некрещеная была…

– Некрещеная? – строго посмотрел на Толяна Христофоридис.

В ответ тот независимо тряхнул немытыми волнистыми волосами.

– Ты в какое меня положение ставишь, идиот? – интимным тоном пожурил сироту Эсхил. – Я настоятеля храма приглашаю, а ты раньше сказать не мог?

– А чё, нельзя над некрещеной молитвы читать? – с вызовом бросил Толян.

– Участь любого человека в руках Божиих. Но усыновляются люди Богу через искупительную жертву Господа Иисуса Христа, – вмешался священник. – И усыновление это подается в таинстве Крещения. В Крещении они становятся также чадами Церкви, членами Тела Христова, и только в этом случае Церковь может и должна молиться о них поименно, то есть лично о каждом. Поелику некрещеный человек сам себя лишает этого ходатайства Церкви.

– Хотел, чтоб все честь по чести, – смутился Кишканов.

– Что же вы не сводили маму покреститься? – закручинился отец Даниил.

– Да я и сам покреститься хотел. Но Хилуха вон… то есть Эсхил…

– Ты давай на меня бочку не кати, – дернул Толяна за рукав Христофоридис. – Я тебе еще когда сказал – не пей хотя бы три дня, попостись.

– А такой я Боженьке не нужен, да?!

– Вы ведь в театр не ходите, аки мамонь[41], – возразил отец Даниил. – Готовитесь, костюм надеваете. Так почему же считаете, что к Отцу Небесному можно как попало прийти?

Пока Толян взвешивал, говорить или не говорить, что в театре он не был со времен студии, отец Даниил оглядел покойницу, заметил стоящую на телевизоре фотографию тети Люды – семидесятых годов, с тусклыми красками. Рядом блестел гранями стакан с водкой.

– А зачем это в стакане спички плавают? – полюбопытствовал протоиерей.

– Так это чтобы душа Людына не потонула, – словоохотливо пояснила пришедшая из кухни тетка. – Водки-то для нее наливаем…

– Как вы себе это представляете? – жалостливо посмотрел на тетку священник. – Чего не насмотришься на поминках – затейник народ наш!.. Язычество, да и только! А вам я скажу – не отчаивайтесь, – обратился отец Даниил к Толяну. – Возложите свое упование на Бога, Он наш главный утешитель. За маму можно дома молиться, келейной молитвой. И есть святой – мученик Уар, которому дана особая благодать – просить дерзновенно пред Престолом Всевышнего о скончавшихся нехристианскою смертью… Только на келейную молитву обязательно нужно благословение получить. Творите в память о ней дела милосердия – людям помогайте, милостыню непременно подавайте. А еще лучше – самому окреститься. Это ведь не просто красивый обряд: жизнь ваша изменится совершенно, вы сразу опору обретете, и ваши молитвы о маме больше будут Господу угодны. А станете вести церковную христианскую жизнь – и после смерти стяжаете мир и вечную радость.

Толян почему-то покраснел. Батюшка повернулся к Эсхилу:

– Ну так я поеду….

Смекнув, что отец Даниил не сердится за напрасное приглашение, Христофоридис осмелел и негромко попросил:

– Раз приехали, не могли бы вы тут с двумя троглодитами поговорить? Я пытался, да случай тяжелый. – Зафиксировав приязненное покачивание головы священника, Эсхил повел его к столу, где сидели Пятигорский и Генка.

– Лёнь, – издалека начал Эсхил, – как там у тебя с новым языком-то продвигается?

Вконец заскучавший без Ларисы Леня с готовностью отозвался:

– Да пока некогда особо над этим работать. Но, меж прочим, совершенно новое слово придумал – солеманелешня. Можно гласные менять, переставлять – солиманилешня, салемонелешня… Только еще не решил, что обозначать будет.

«Хорошо, Бодуэн де Куртенэ[42] этого не слышит», – внутренне усмехнулся Авдеев, но вслух произнес:

– Главное – слово родилось!

– А для тебя, старик, есть сюжет, – порадовал Пятигорский. – Напиши про мужика, который сделал состояние на вороньих гнездах. Все знают, что вороны таскают драгоценности. А куда они их потом девают? Один бомж задумался, поднакопил милостыню и нанял автокран. А в гнездах – и браслеты, и сережки…

Из кухни выглянула Лариса:

– Ты бы придумал, где нам самим состояние взять. А то деньги улетают, как в рог изобилия.

– Ерунда неважная, Ларисья, – сконфузился за жену перед священником Пятигорский.

– Таблетку не забудь выпить, горе мое…

Христофоридис приобнял Леню за плечи:

– Вот, отец Даниил, перед вами – самородок; человек, принципиально чуждый стандартных схем мышления. Не побоимся этого слова – гений, какие рождаются раз в сто лет. Но, – Эсхил уронил руки, – два образования: считает, что Вселенная возникла самопроизвольно из большого взрыва!

Обычно строгое лицо отца Даниила смягчила улыбка:

– Ну что ж, «Большой взрыв» – это термин, которым астроном Хойл иронически окрестил теорию, которую сам, впрочем, не разделял. Однако ее придерживается большинство современных ученых.

– Ну нет, товарищи, так мы коммунизм не построим, – обиделся Пятигорский, поняв, куда ветер дует. – Я взрослый человек, и мои убеждения пошатнуть не получится.

– Я вам вот какую паремию[43] расскажу, – не обиделся священник. – Теоретическая модель Большого взрыва интересна как раз тем, что вопреки прежним представлениям вводит в современную науку понятие о начале Вселенной. И если внимательно изучить данные, объясняемые в рамках этой теории, мы увидим, что для рождения Вселенной должен был мгновенно совпасть целый ряд параметров, причем настроенных чрезвычайно тонко.

(Леня хмыкнул: смотри, мол, какие грамотные церковники пошли.)

– Даже ничтожно малое отклонение величин привело бы к тому, что Вселенная или в принципе не могла бы возникнуть или не просуществовала бы долго, – не обиделся священник. – Так что теория взрыва как раз ставит под большое сомнение вероятность самопроизвольного возникновения Вселенной, а согласно выводам некоторых ее сторонников, идея о том, что все случилось само собой, и вовсе противоречит здравому смыслу. Иных ученых эти выводы даже заставили пересмотреть свои атеистические позиции.

Пятигорский слушал внимательно, перечеркнув губы указательным пальцем.

– Кстати, упомянутого Фреда Хойла тоже сложно назвать атеистом, – повернул руки ладонями вверх священник. – Например, он отстаивал идею о непрерывном творении вещества Вселенной из ничего. А еще он оспаривал биологическую теорию эволюции – утверждал: ее скорость слишком мала, чтобы за несколько миллиардов лет создать совершенство жизни. Возможность случайно собраться простейшему живому организму из разрозненных химических элементов он приравнивал к шансу, что налетевший смерч может собрать Боинг-747 из разбросанных на свалке деталей. Впрочем, – отец Даниил улыбнулся, – как говаривал великий физик и христианин Нильс Бор, все «современные концепции недостаточно безумны», чтобы дать нам истинное понимание сути физического мира.

У подъезда остановился автобус с надписью «Ритуальный». Забрызганный серой глиной по самые окна, он, похоже, с утра сделал не один рейс на лежащее за холмами кладбище. В прихожей образовался водитель, понуро распорядился: «Выносите». Вдохновляемый предстоящей выпивкой, Толянов приятель Оболенский охотно подставил под гроб плечо. Ростовская тетка бросила длинный взгляд на шифоньер. Толян сунул в карманы две бутылки водки.

– Чтоб все честь по чести? – предположил Эсхил. – А ты знаешь, что по православным канонам на поминках не пьют?

Кишканов посмотрел на Христофоридиса как на дурака, потом – вопросительно на батюшку.

– Так, – подтвердил отец Даниил. – На поминальном столе не должно быть спиртного, бо главное тут молитва, а она с нетрезвым состоянием несовместима. И есть на кладбище тоже не следует.

Толян было заколебался, но, встретив умоляющий взгляд Оболенского, бутылки в карманах оставил.

На кладбище поехали все, кроме управлявшейся на кухне тетки, помогавшей ей Ларисы да Лёни с отцом Даниилом – Пятигорскому не терпелось продолжить разговор.

Тетю Люду похоронили быстро. Кинули на крышку гроба по комку весенней, пачкающей руки земли. Кто хотел, выпили из пластиковых стаканчиков водки, закусили конфетами «Буревестник». Повеселевший Оболенский, повиснув на оградке, со смехом вспоминал, как отказывалась покойница звать Толяна к телефону – боялась, как бы сына не увели пить, хотя Толян сам споит кого угодно.

– Чё ты буровишь! – блеснул железными зубами Толян. – Тебя и спаивать не надо, алкобаса.

Эсхил достал сигарету и удалился от свежей могилы на кладбищенскую аллею. Авдеев присоединился.

– Недавно в храме случай интересный был, – усмехнулся Христофоридис. – Смотрю, мальчишка лет семи свечку за упокой ставит, а в глазах такая скорбь застыла. Решил его приободрить, думал – из близких кто помер. Оказалось, он за упокой класса. Говорит, учительница жалуется – беспокойные ученики подобрались. Вот и попросил Бога успокоить…

– А мне недавно рассказали… – Петр кашлянул, глотнув дыма. – Привезли верующую бабулю в неврологию – состояние невменяемое. Маленький внук довел: целый день ходил за ней и повторял: «Молись и кайся, молись и кайся…» Когда разбираться стали, оказалось, малыш просто просил почитать ему сказку «Малыш и Карлсон».

– Думаю, все-таки это анекдот, – качнул головой Христофоридис.

* * *

Когда вернулись, тетка стала разливать из стоящего на плите ведра лапшу по тарелкам; Лариса носила их на стол. В квартиру потянулись соседи: большей частью старички и старушки – в байковых рубашках, теплых носках и очках на резинке. Увидев Петра, Лариса скосила глаза в сторону стола: на дальнем конце до сих пор разговаривали Леня и отец Даниил.

– …Многие, изучившие глубоко математику, имели своеобразную веру в Бога, хотя и не знали христианства как должно, – заканчивал какую-то свою мысль протоиерей.

– Я, кажется, об этом у профессора Милованова читал, – с почтением проговорил Леня. – У меня до сих пор его учебник по линейной алгебре где-то лежит.

– А я дочку Игоря Вениаминовича в Москве крестил, – улыбнулся приятному воспоминанию отец настоятель.

– Милованов – верующий?

– А почему вы удивляетесь? Ничтоже велие[44]. Да не просто верующий, а каждое воскресенье в храм ходит, и сын его в семинарии учится.

Сели поминать. Ростовская тетка сообщила, что в детстве сестру называли Людмишкой. Отец Даниил, Христофоридис и Авдеев поели кутьи, а от куриной лапши по случаю поста отказались.

Соседи чинно погружали ложки в тарелки, просили добавки, пили компот и уходили. Кто-то принес сто рублей, которые одалживал у тети Люды. Кто-то выпроводил наконец Оболенского. Быстро набравшегося Толяна уложили в комнатке, еще два дня назад принадлежавшей его матери.

Выпив рюмку, сидевшая напротив Христофоридиса Генка стала поглядывать на него более приязненно, а после второй предложила:

– Ладно, Христофор, не хмурь фейс – смотри на все проще. Тем более, может, я вообще скоро в Питер перееду…

– Что вдруг? – пошел на примирение Христофоридис.

– Собираюсь Димона попросить, пусть мне там однушку купит – брат он мне или кто? Не на «Васе»[45], конечно… Взамен я свою долю в квартире родителей на племянника перепишу. – Бумагина налила себе еще. – После эфира устала как не знаю кто. А в прошлый раз мы зря с тобой поцапались: я же обидеть не хотела. Хотела просто узнать.

– А я хотел объяснить.

– Ну вот и объясни тогда. Я, например, честное слово, не понимаю, на чем основан тот же закон о возвращении церковного имущества. Мало того что он противоречит статье Конституции об отделении Церкви от государства, так еще и не может быть правильно выполнен. Ведь до семнадцатого года Церковь не была отделена от государства и с екатерининских времен не имела никакой самостоятельной собственности. Не было ничего, о чем можно было сказать: это только и исключительно церковное добро. А сейчас что происходит? Золотая московская земелька со свистом улетает! А ты знаешь, сколько в Москве метр земли стоит? Но особенно меня напрягает ситуация в Калининградской области: там РПЦ передаются помещения, где никогда ноги ее не ступало, – костелы и другие здания католиков. А? Или я неправа? Тогда так и скажи: «Герла, ты неправа».

Христофоридис зачем-то помешал компот в бокале со щербатым краем, очень спокойно отпил несколько глотков:

– Чтобы с таким апломбом ораторствовать, нужно хоть немножко книги по истории читать. Не по истории религии, а по истории вообще…

– Ну, покатили телеги!

– А можно вам отвечу я? – попросил сидевший невдалеке отец Даниил. – Государство стало замахиваться на церковное имущество еще со времен Петра Первого. Петр, – при этих словах Эсхил посмотрел на Авдеева, – пустился зело вмешиваться в церковные дела. При нем было отменено патриаршество и учрежден Святейший Синод. Недовольство значительной части духовенства вводимыми порядками он просто подавил силой власти. В итоге во многих церковных делах император становится окончательной инстанцией. При Екатерине Второй, с передачей земельных владений Церкви в государственную казну, монастыри лишились главного материального источника существования, а само их число было резко сокращено. Так действительно Церковь постепенно – ово, ово, ово[46] – утратила огромное количество земельных владений и основную часть приносимых ими доходов – на церковные нужды от государства поступала лишь малая толика. Но хотя указом Екатерины было упразднено право Церкви на владение и управление землями, которые были населены крестьянами, в церковной собственности сохранялись земли ненаселенные. Церковь не была ограничена в приобретении городских и сельских строений, движимого имущества, в накоплении денег. Это к вопросу о том, что она якобы ничем не владела со времен Екатерины.

Что касается церковного управления, то до семнадцатого года не проводилось ни одного церковного Собора, занеже[47] власть не разрешала. И только при Николае Втором был подготовлен Поместный Собор, открытый, по известным обстоятельствам, уже при Временном правительстве. На этом Соборе наконец вновь избрали патриарха – им стал будущий священноисповедник Тихон Московский. Однако новая, большевистская власть подмяла Церковь с еще большей силой: именно тогда, с декретом об отделении от государства, Церковь лишили прав, выражаясь нынешним языком, юридического лица, всех земель и собственности. Провозгласили все имущества существующих в России церквей народным достоянием, отнимали церковные ценности, уничтожали святыни, разрушали храмы, свели на нет церковную систему образования, духовенство и верующих преследовали и расстреливали. Поэтому если теперь государство начинает пещись о Церкви, что-то возвращает, финансирует ее, это совершенно справедливо: государство ей должно. Почти бесконечно, если по-честному.

– Ну а в Калининградской-то области? – подсказала Генка. Было заметно: слова отца Даниила ее не тронули.

– Про Калининградскую область я тебе сам расскажу, я туда ездил, – вмешался Христофоридис. – До закона о возвращении церковного имущества о бывших костелах и кирхах там вообще никто не вспоминал: здания разбирали на кирпичи, все гнило и разрушалось, и все молчали. Как только стали Православной Церкви передавать, начали возмущаться. Я вообще думаю, за всеми этими возмущениями стоят спецслужбы соседней Германии: раздувают проблему через агентов влияния – журналистов. Ты знаешь, какая там пресса? Сказал бы я тебе…

Генка засмеялась, играя, как мехами гармошки, тремя подбородками и не стесняясь отца Даниила:

– Да с твоей крыши, Христофор, последний шифер съехал: надо оно бундесам – наши дела религиозные!

– Вопрос касается не только религии.

Дедушка-сосед с пятном на пиджаке опасливо поглядел на спорщиков и, царапая по дну тарелки ложкой, стал торопливо доедать лапшу. В запале Генка нырнула под стол, выхватила из холщовой сумки с бахромой знакомый цитатник, взъерошила страницы:

– «Чем ограниченнее кругозор человека, чем меньше он знаком с историей, природой и философией, тем искреннее его привязанность к своей религии»! Фейербах!

– А я вам – по памяти, – сцепил руки в замок несколько ошалевший отец Даниил. – «Нет рабства безнадежнее на свете, чем рабство тех рабов, себя кто полагает свободным от оков». Гёте.

Из смежной комнаты, где спал Толян, с большим чемоданом вышла ростовская тетка. Смущенно сказала:

– Вещички собрала кое-какие Людыны. Толик позволил. Вы уж сами дальше, у меня поезд.

– Пойду и я, – оправил рясу протоиерей. – Могу вас до вокзала подбросить.

Все собрались провожать. Пятигорский помогал нести чемодан, Эсхил включил в подъезде свет.

– Я и еще две герлы как-то раз, в старших классах, помню, решили в церковь зайти, – спускаясь по лестнице, погрузилась в воспоминания Бумагина. – Интересно же было – запретное дело! Встали там среди пипла, а к нам какая-то карга подходит: «Почему без платков?» Потом другая: «Неправильно креститесь!» Радовались бы, что молодежь пришла! С тех пор у меня нет никакого желания даже близко к церкви подходить.

– А не Господь ли попустил, чтобы к вам подошли и сказали: не там стоишь, не так крестишься? – осторожно предположил Петр. – Разве это верующий, если он с амбициями говорит: «Не пойду больше в храм, если меня там так принимают»? Богу хуже не станет оттого, что мы к нему не придем.

– Все спросить забываю, – Эсхил пошел рядом с Авдеевым, – куда твой приятель Январев подевался?

Петр замедлил шаг:

– У Январева дела плохи. Развелся с женой, уехал к сестре в Воронеж, а там его инсульт разбил…

– Нельзя, конечно, так говорить, – потемнел Христофоридис, – но не наказание ли это Божье? Он ведь ни одной юбки не пропускал. Я ему еще когда советовал: остановись…

* * *

На следующий день, а точнее, в шесть утра, Генка позвонила Христофоридису и спросила, что нужно сделать, чтобы окреститься. На встречный вопрос, нельзя ли было обождать с идиотскими выходками часов хотя бы до восьми, Бумагина ответила: совершить Таинство ей требуется безотлагательно.

После того как Толянова тетка уехала в свой Ростов, Генка вернулась помочь хозяйственной Ларисе перемыть посуду и навести в квартире порядок: бардак в жилище, где обитали два бражничающих человека, стоял несусветный. Когда закончили, была ночь. Лариса позвонила Лёне, предупредила – они с Генкой заночуют у Кишканова: добираться из неблагополучного района в такую пору себе дороже. Разложила диванчик. Перед сном собралась принять душ, но дверь в ванную оказалась запертой изнутри. Бумагина в это время расчесывала на кухне волосы массажкой с обломанной ручкой; Толян, икая и кряхтя, продолжал смотреть хмельные сны.

В домах, которые когда-то строил для своих рабочих хлопчатобумажный комбинат, под потолком между кухней и ванной были небольшие окошки. Лариса встала на стул, заглянула внутрь: оплывший от краски дверной шпингалет – защелкнут, отлично просматриваемый куб ванной – совершенно пуст. Понятно, если бы речь шла о крючке – тот мог случайно застрять в вертикальном положении, а потом упасть в петлю… Не найдя решения ребуса, Лариса легла спать.

Ночью ее растолкала Генка. Чуть раньше Бумагина проснулась от тяжелых шагов – ходили в комнате тети Люды. Решив, что это Толян перекочевал из мира снов в царство алкогольной абстиненции, Генка отважно накинула свое безразмерное пончо. Едва она вошла, шаги прекратились. Но одного взгляда на Кишканова было достаточно, чтобы понять – с вечера он не вставал. Луна стояла везде – в зеркальце оставленной на подоконнике пудреницы, в плафоне ночника, в полированной дверце гардероба.

Видимо, шаги доносились от соседей. Другого объяснения у Генки просто не оставалось, тем более что, по рассказам Кишканова, в доме хватало забулдыг, любивших покуролесить независимо от времени суток. И все же она отдавала себе отчет – движение происходило именно здесь. Бумагина развернулась и вышла, но, только закрыла за собой дверь, из комнаты раздались звуки, напоминавшие щелканье бича. Громко заскрипело-завизжало – казалось, кто-то катается на дверце шифоньера. Послышался топот сразу многих ног. Побывавшая за свою хипповскую юность в разных переделках, Генка потом говорила: «Тут-то я и перетрухала».

Разбуженная Лариса, не разобравшись, потащила трусиху к эпицентру шума. Но теперь, когда они вошли, звуки не прекратились. На кровати по-прежнему спал Толян. Под батареей валялась разбитая пудреница, болтался на проводе ночник, а дверца шкафа открывалась и закрывалась сама по себе. Торчащий из-под дверцы вязаный рукав на их глазах втянулся внутрь. Вокруг, как в миксере, смешивались лязг, рев, стон, скрежет…

– Хочу бежать, а ноги не двигаются, – плакалась Генка Христофоридису по телефону.

– Храм Покрова Богородицы в Колпачках знаешь? Найди там отца Даниила… И зюзю этого с собой возьми – ему квартиру освятить надо. Может, это за душой бесы приходили или те злые духи порезвились, которые всегда рядом с людьми находятся, но по милости Божией скрыты от наших глаз.

– Для чего им?

– Это же духи зла! Господь попускает иногда: таких, как ты, вразумляет! А ванная так и заперта?

– Открыта, представь себе! Вписалась на флэт называется…[48] – вздохнула Бумагина.

16

Учредитель «Святоградских ведомостей» Георгий Эмильевич продолжал реформировать свое детище: подготовка к таблоидизации кипела.

– Мы не должны быть провинциальными, – витийствовал он на очередной планерке, расхаживая по конференц-залу с лазерной указкой в руке. – Главное – не факт, а подача. Никаких табу. Полный тематический эклектизм. И – заголовки! В заголовках почаще использовать слова «шок», «секрет», «сенсация». Но информация должна быть достоверной! По возможности…

– Бульварная пресса? – съехидничал Авдеев, взглянув на висевшие в проеме между окнами часы.

– А вы считаете, пресса должна оставаться пропагандистом и агитатором? – голосом доброго кагэбэшника проговорил Жора. Он шагнул в луч проектора, с которого на экран подавались графики и диаграммы, и серый пиджак учредителя ненадолго превратился в штучное дизайнерское изделие.

– Может, эротики надо? – предположил продвинутый фотограф Санёк так, словно не слышал Авдеева. Сидевшая рядом с Петром корректорша поежилась.

– Не комильфо, – отбрил Жора. – Тем более клубничка оттолкнет часть рекламодателей, а реклама для нас – царь и бог.

– Рекламы нагоним, можете не беспокоиться, – махнула рукой Лесная Красавица. – Я же рекламным агентом начинала.

От скуки Авдеев стал втихаря разглядывать сваленные в углу подшивки московских газет. Прочитал: «Казаки передали икону Божией Матери в дар Русской Православной Церкви». Почему нельзя сказать по-человечески – подарили? Другая фраза сообщала: «МИД РФ посоветовал японцам избегать контрпродуктивного воспроизводства тупиковых позиций». А тут и вообще непонятно, как на русский перевести. Ладно святоградские пишут не знай чего, но кто этих в Москве научил?

После планерки Лесная Красавица отправила Авдеева к пенсионеру, собиравшемуся судиться с поликлиникой:

– По разговору – рафинированный интеллигент, можешь особо не чикаться!

Но Авдеев не чикаться не умел: сидел у пенсионера долго – пока не переслушал про обиды не только на врачей, но и на всех родственников и даже на соседей.

Вернувшись, сел за компьютер, но не мог сосредоточиться: Лесная Красавица громко обсуждала с Тимой заметку об электросетях. Энергетики позвали на помощь судебных приставов и собрали с должников семь с половиной миллионов рублей. Редактор требовала дать заголовок: «Энергетики вернули в бюджет 7,5 миллионов рублей». Тима предлагал написать «семь с половиной» словами, начальница настаивала на цифре.

– Тогда нужно писать – «7,5 миллиона», а не «миллионов», – не утерпел Авдеев.

– Почему «миллиона»-то? – не поняла Лесная Красавица.

– Потому что речь идет о десятых долях, о части целого. Не понимаете? Ну, раз «пять десятых», значит – чего? Миллиона.

– Но в заголовке это будет выглядеть некрасиво!

– Таков русский язык.

– Нет-нет, надо у корректорши спросить – должно существовать какое-нибудь правило.

Тем временем Тима сел посудачить с криминальным журналистом Колей Роговым о недавнем выступлении мэра: городской голова пообещал на Пасху «ограничить движение транспортных средств» от центра Святограда до Колпачков и выделить пятьдесят автобусов с бесплатным проездом до кладбища. Нервно откидывая со лба челку, Тима роптал:

– Отправление религиозных обрядов – личное дело верующих, по Конституции Церковь независима от государства, а мэрия – это государство. Так почему я не смогу на своей машине проехать в Колпачки?!

– Чем вы недовольны? – подал голос фотограф Санёк. – Администрация могла и эти баблосы распилить, а так хоть на верующих потратит.

– Так ведь не из своих, – раздумчиво проговорила Лесная Красавица, – из денег налогоплательщиков. Вот что, Петр! Надо быстро написать про эти деньги и про эти автобусы. В администрации узнать, почему они тратят средства налогоплательщиков на Церковь, а в епархии – почему они все это принимают, если от государства отделены.

– Тогда я не успею про «интеллигента» вашего написать, – попытался увильнуть Авдеев.

– Этот подождет.

– Мне кажется, и в администрации и в епархии ответят что-нибудь убедительное…

– Убедительные ответы нас не устроят – нужен скандальный разворот.

Авдеев поднялся над столом:

– Я не буду заниматься такой статьей!

– Это как? – оторопела начальница, что происходило с ней в исключительных случаях. – Я – главный редактор – даю своему подчиненному задание, а он отказывается?

– Я больше не ваш подчиненный. На чье имя писать заявление?

17

Иногда Авдееву казалось – его сердце втиснули между ребер, как футбольный мяч между прутьев забора. Выяснилось, как нелегко в одночасье перестать говорить матери дерзости, дать отставку любовнице и убедить себя, что ненавистная начальница – тоже достойное сострадания Божье творенье. К тому же он не представлял, чем зарабатывать на жизнь. Зато когда писатель думал о том, что все делает правильно, железные прутья разжимались и мяч радостно подпрыгивал.

К генеральной исповеди Петр готовился заранее. По совету отца Андрея написал на вырванном из дочкиной тетради листке все свои грехи: закрылся в кабинете и вспоминал, упершись взглядом в офорт, подаренный ему после выступления в районной библиотеке. Выуживал из памяти по одному, с самого детства. Как со всей дури врезал железным пистолетом меж лопаток соседу Анварику – Анварик аж закатился! Как, гуляя в парке, утащил у спящего под кустом дядьки червонец, вложенный между страницами блокнота «Участнику IX научно-практической конференции». Тогда казалось – трофей, а теперь откуда ни посмотри, пьяного-то обобрал. Как в институте говорил однокурснице, что любит, и обещал жениться… Врал – не любил и жениться не собирался, просто больно красивая попалась однокурсница. Сколько, оказывается, за четыре десятка лет можно натворить гнусностей! А ведь он, Авдеев, считал себя неплохим человеком. Да все его считали таким. И еще писатель понял: если бы его учили верить в Бога с детства, он никогда не совершил бы всех этих грехов. Ну, три четверти не совершил бы точно.

Исповедоваться и причаститься решил за неделю до Пасхи – в Вербное воскресенье. Утром застал во дворе храма все семейство Христофоридисов. Эсхил челомкался со знакомыми, Татьяна в низко повязанном на лоб платке сидела с Глашей на скамейке, девочка-буря Варвара носилась по двору за каким-то другим (таким же турбовинтовым) ребенком. И у всех в руках – веточки ивы или вербы, покрытые мохнатыми белыми, желтыми, серыми комочками.

К середине апреля в здешних местах уже тепло – многие пришли без курток и пальто. Икона стиля – баба Клава, одетая в толстую вязаную кофту и резиновые сапоги, снова донимала кого-то рассказом о своем дне рождения; Валентин за воротами курил папиросу в изгрызенном наборном мундштуке. Щуря от дыма один глаз, он поглядывал на окружающие церковь домишки, а с их подоконников на него таращились осанистые коты. К елочным игрушкам, зарывшимся в вату между вставными рамами, коты давно привыкли и выбирали для созерцания объекты поинтереснее.

Новый храм снаружи выглядел почти законченным – исчезли опутывавшие его леса, сверху горели колокола. На желтых, теплых от солнца бревенчатых стенах покачивали крыльями десятки бабочек.

* * *

Задев Авдеева сумкой, мимо процокала дорого одетая женщина с двумя девочками-близняшками.

– Бизнесвуменша Зинаида Ивановна, – негромко проговорил Христофоридис. – И дочки ее – Симона и Сюзанна. Зинаида Ивановна два года назад мужа чуть не отравила, а потом случайно с отцом Даниилом поговорила – ну вот и ходит в храм теперь. Отец Даниил нас и познакомил. Некоторые почему-то как узнают, что я воцерковленный человек, да еще православный режиссер, сразу начинают про свои грехи рассказывать. Она хотела развестись и бизнес поделить, а муж не давал. Теперь Зинаида Ивановна грех замаливает. Спрашивает: «Эсхил, как вы думаете, если я пятьдесят тысяч рублей на храм пожертвую, Бог мне простит или нужно больше?»

К Христофоридису подбежала худенькая женщина с букетиком вербы. Рассказала, как ходила помогать в хоспис и умирающая девочка попросила новое платьице. Когда женщина отошла, Эсхил посмотрел на Авдеева:

– Ну где еще такое есть – чтобы сердце так болело за чужого человека! Православные ходят в хоспис, просто так ухаживают за посторонними людьми, и эти умирающие становятся родными. Татьяна Владимировна, – обратился он к жене, – ты обедню об упокоении заказала? Нет? Пойдем, брат ты мой, записочку напишем.

За прилавком свечного ящика орудовала подвижная старушечка с родимым пятном в полщеки. Под стеклом лежали ладанки, крестики, лампады и освященное масло для них; из поделенной на ячейки коробки выглядывали разной длины свечи, за старушкиной спиной стояли иконы, акафисты, красиво изданный «Русский патерик».

Облокотившись на стойку, Эсхил взял из специального ящичка листок бумаги. Сначала написал имя Святейшего Патриарха Алексия Второго, затем – первого настоятеля Покровского храма владыки Иосифа, следом – священника Артемия, служившего когда-то в Покровском храме и умершего молодым. Дальше пошли старейшины рода Христофоридисов – Харалампий и Вера, Мария и Владимир, прадеды Илия и Сократ, прабабка Парфена… потом бабушка и дедушка Татьяны – Николай и Пелагия…

– Во время литургии батюшка прочтет их имена и помолится об этих усопших, – кивнул на листок Эсхил. – Как соединяются люди! Мы просим Бога за тех, кто сражался на Куликовом поле; за воинов, погибших в восемьсот двенадцатом году. Православие убирает временные границы: мы все – и те, кто живет сегодня, и те, кто погиб тогда, как бы существуем в одном времени. Я написал сейчас записку за свою прабабку – и она для меня перед Богом жива.

Со двора в храм стали заходить люди, по ступенькам на клирос поднялись певчие. Тихонько подошла и взяла отца за руку Глаша.

Очередей на исповедь было две: исповедовали отец Андрей и другой священник, которого Петр не знал. Писатель занял очередь к отцу Андрею.

Слушая литургию, Петр поглядывал по сторонам. Вдалеке с удивлением заметил Леню. Шапки и пуховые платки, что он видел раньше, исчезли, и пространство вокруг перестало напоминать озимое поле. Теперь везде пестрели косынки, косынки, косынки… Каких только не было: модные с иностранными надписями, обычные – с цветами, даже розовые с золотым люрексом из далеких семидесятых. А у какой-то особо бережливой бабульки сохранился и вовсе годов первых пятилеток платочек с тракторами и колхозниками.

* * *

Исповедовавшись, Петр вдруг решил освятить свою квартиру – слишком много происходило там дурного.

– Вы дождитесь меня после службы, – согласился отец Андрей.

Когда все разошлись, во дворе на асфальте остались лежать оброненные ветки вербы – их, то и дело наклоняясь, подбирал Валентин. У скамейки, где утром сидели Татьяна и Глаша, сейчас переминалась теточка с виноватыми глазами.

– Совета попросить хотела, – сконфуженно обратилась теточка к отцу Андрею, когда тот вышел. – Сын да сноха в отпуск собираются, а меня просят с внучками посидеть, одной шесть лет, другой семь. Со сношкой отношения натянутые, я из-за этого и девчонок-то редко вижу, но тут она вроде как шаг навстречу делает…

– И замечательно! – посветлел отец Андрей.

– Только, батюшка, я давно у них дома-то не была, а тут пришла – кошмар! Все стены в непотребных картинках. Срамотища! Понимаю, они молодые, современные, ко всему еще и художники, но должен же быть предел! Девки голые да полуголые! Как мне там с внучками жить?!

– Сдерите эту гадость, и всё.

Женщина даже руками замахала:

– Что вы, батюшка! Сноха меня тогда вообще никогда больше к детям не подпустит!

– А вы тогда на это время к себе внучек возьмите.

– Нам и с дедом-то в однокомнатной клетушке не развернуться…

Отец Андрей надолго замолчал, потом вздохнул:

– Вы знаете что? Подойдите-ка к отцу Даниилу. – Может, он что придумает.

Женщина спрятала руки за спину:

– Больно он строгий у вас…

– Что вы! Отец Даниил очень хороший. Поторопитесь, а то он в реабилитационный центр уедет.

Пока писатель пережидал разговор, он думал о том, как за сравнительно короткое время изменилось его миропонимание. Это не означало, что вечером он заснул плохим, а утром проснулся хорошим. Окинув взглядом стоящие вокруг хибарки, Петр представил весь мир в виде большой избы, где ночью упала печная тяга и угорающие домочадцы кинулись искать дверь. Все мечутся, галдят, сталкиваются друг с другом, а он, Авдеев, различил вдалеке знакомый проем. Его толкают, отпихивают, но все же он потихоньку, пускай очень медленно, продвигается. И даже если на время совсем останавливается, то все равно видит ориентир.

– Я готов. – Отец Андрей показал Петру саквояж, куда сложил все необходимое.

Неторопливо, радуясь солнышку и теплу, они пошли к остановке. Их обогнала женщина, не знавшая, как поладить со снохой. Теперь она чуть не пританцовывала на ходу.

– Что вам посоветовал отец Даниил? – не удержался Авдеев.

Женщина остановилась:

– Сказал, чтобы мы с внучками купили материи, вырезали всем этим девицам на картинках платьишки аккуратные, православные, и приклеили скотчем. И в квартире можно будет находиться, и картинки не попортим. Да и намек сыну с невесткой – нельзя детям на такие непотребства любоваться.

Петр расхохотался.

– Такой настоятель, как отец Даниил, – счастье для храма, – сказал монах, дождавшись, пока теточка отойдет. – Когда я пришел сюда служить, тут была очень нервная регентша – певчая. Она почему-то почувствовала ко мне, еще не очень опытному священнику, неприязнь, с пристрастием выискивала у меня ошибки и докладывала отцу Даниилу. Но рассудительный отец Даниил, спасибо ему, всегда принимал мою сторону и старался жалобщицу мягко остужать. Однажды – тоже Великим постом – я во время службы читал в центре храма Евангелие. По неопытности изредка допускал ошибки. Она это услышала и после службы снова пошла жаловаться. Нашла отца Даниила в трапезной, где он пил чай, и начала гневно возмущаться: «Батюшка! Куда вы смотрите! Отец Андрей, когда читает, допускает столько ошибок! Я вся извелась! Ведь когда священник ошибается при чтении Евангелия, бесы радуются!» Отец Даниил спокойно, не перебивая, ее выслушал. Положил ложечку и задумчиво, даже участливо, проговорил: «Значит, отец Андрей ошибается?» – «Конечно! Конечно, ошибается!» – «А вы расстраиваетесь?» – «Еще бы мне не расстраиваться, я же православный человек!» – «А бесы, стало быть, радуются?» – «Разумеется, радуются!» И тут отец Даниил неожиданно заключил: «Прекрасно! Значит, вы не бес».

На остановке неторопливо закрывал двери троллейбус с синей полосой, пинал столб подросток в кедах, рассматривала разложенные за стеклом ларька журналы девушка. Пенсионер с торчащей из рюкзака ножовкой покупал с лотка конфеты.

– …Большие, шоколадные, – объяснял он продавцу.

– С вафелькой? – продребезжал наводящий вопрос продавец – такой же старичок.

– Ага. Там на фантике еще мужчина в славянском одеянии.

– Так это «Гулливер»! Завтра привезут.

Троллейбус, попахивая жженой резиной, отчалил. Петр вышел на обочину, поднял руку.

– А давайте пешком, – предложил священник.

Авдеев засомневался:

– До центра идти долго.

– Это ничего – смотрите, какой день хороший…

И они зашагали. Перед Вербным воскресеньем растаял последний снег, только кое-где виднелись темные пятна. Отец Андрей шел легко, иногда из-под рясы мелькали разношенные туристические ботинки на толстой подошве.

– Ну и как, Петр, легче вам живется теперь? – спросил он, на ходу заглянув Авдееву в глаза.

– Совсем не легче, – помотал головой Авдеев. – Но это только потому, что я не могу сразу начать жить как надо. Зато я знаю, что и так, как раньше, жить теперь тоже не смогу.

– Вы, главное, старайтесь, – попросил священник. – Вся беда в том, что люди сейчас хотят обходиться без Бога. Они говорят: я сам определяю, что для меня добро, а что зло. Но это из-за неверного представления о Христе. А сводится ведь все только ко Христу.

– Это так тяжело, батюшка. – Авдеев вспомнил про Стеллу и невольно стал говорить тише. – Раньше я просыпался и сразу начинал думать о том, как после работы поеду к любовнице. Потом злился на Лесную Красавицу; потом возмущался, что мама смотрит по телевизору все подряд, вместо того чтобы почитать хорошую книгу. Сейчас эти мысли тоже приходят, но теперь я сразу их гоню. И знаете, я обнаружил, что мне больше не о чем думать! Остается проза, которую пишу, но сегодня в том, что это хорошо, я тоже не уверен. А вы никогда писать не пробовали? Мне кажется, у вас вышла бы хорошая, добрая книга…

– Только стихи, – ответил священник. – Вот, кстати, к Вербному воскресенью есть. – И не дожидаясь, пока Авдеев попросит, прочитал:

Осленка отвязали, привели.

Шерстистый свещеносец, трон ушастый

Понес Спасителя по веточкам в пыли

Туда, где зреет заговор ужасный.

Раздвоены копытца[49] тонких ног.

«Осанна в вышних!» – возглашают дети.

Раздвоенность преодолеть не смог

Народ, носимый Богом в мгле столетий.

Хребет осленка вес не ощущал.

Спаситель носит тягости творений.

Но вот и храм – всех плаваний причал,

Молитвы дом, жилье благодарений.

Господь отдал хвостатую ладью,

Смешную колесницу, наступая

На мостовую, словно в полынью.

Кругом толпа ликующе-слепая.

Осленок отправляется носить

Детей хозяйских, апельсины, смоквы.

А человек бы горько стал тужить:

Христа носивший жить иным не смог бы[50].

Чтобы сократить путь, они свернули в боковую улочку, миновали гастроном со светящейся рекламой сосисок; подождали, пока на светофоре загорится зеленый свет. На них тайком оглядывались, и Петру было приятно, что вот он идет рядом со священником.

– Вы говорите, не можете простить свою Лесную Красавицу, – вспомнил отец Андрей. – А представьте, что из-за этого, из-за злопомнения, вы пойдете в ад. И если вам среди нескончаемой, немыслимой пытки об этом напомнят, вы будете рады не то что простить, но обнять ее и стать ей лучшим другом. Только будет поздно. Так почему не сделать этого сейчас?

– Ну не умею я еще прощать всех подряд!

– Господь избрал Себе двенадцать учеников – их первой задачей было проповедовать пришествие Царствия Божия. И главная весть Евангелия не в том, что мы должны сразу стать хорошими, а в том, что должны меняться. – Увидев в глазах Петра вопрос, монах пояснил: – Прилагать усилия, чтобы Царствие Божие приблизилось. Конечно, это трудно.

– А отпускать грехи разве не трудно?

Отец Андрей задумался, даже потер лоб:

– Это большая ответственность, тем более не всегда можно понять, насколько искренне человек раскаивается. Смысл покаяния в том, чтобы ты осознал свои грехи и решил раз и навсегда с ними покончить. Слово «грех» переводится с греческого как «ошибка», а «покаяние» – как «изменение образа мыслей». Но сегодня у каждого свой взгляд. Часто люди признаются: «Я изменяю жене или мужу» – и тут же добавляют: «Но это очень редко! В командировке или случайно». Я в таких случаях возражаю: «А представь, что ты киллер и говоришь: “Но ведь я убиваю изредка, когда денег не хватает – к Новому году, к Восьмому марта…”»

Писатель задумался:

– Не может ли случиться так, что вы по доброте скажете кающемуся: «Отпускаю грех», и он уйдет уверенный, что прощен, но Христос при этом его грех простить не сможет? Или полномочия, которыми вы наделены свыше, дают уверенность: раз вы грех отпустили, значит, и Господь?

Отец Андрей посторонился, пропуская маму с коляской:

– У священника должна быть особая мудрость. Бог любит всех людей и готов всем все простить, вопрос в том – насколько к этому готовы мы сами. И все равно священник обязан идти по пути снисхождения: уклон в другую сторону страшнее. Если я не прочитаю над кем-то разрешительную молитву и отлучу от причастия, а Бог его простит – вот что будет ужасно. Господь бесконечно мудрее и милосерднее человека. Грех – понятие не юридическое, а нравственное – болезнь души, и насколько глубоко эта болезнь вошла в человека, настолько он мучается. Если кто-то грешил, но и искренне переживал; каялся, снова падал, но вставал, – для него возможна надежда на спасение. Так что, когда даже в грехе убийства человек раскаивается искренне, он будет прощен. Но беда в том, что многие ничего не осознают.

– А милостыней нельзя спастись? – произнес Петр так, как будто прямо сейчас, здесь выбирал путь к Царствию Небесному.

– Милостыня, конечно, важно. – Монах не удержался, пнул попавшуюся под ноги банку из-под пива. – Очень важно. Но нельзя сначала блудить, потом жертвовать на храмы, а потом снова блудить. А то сегодня часто пишут про какого-нибудь богатея – на две семьи живет, но в родном селе храм строит.

Подходили к дому. У театра собирались нарядные люди, читали афиши; отражаясь в стеклянных дверях, подъезжали автомобили. Отец Андрей что-то вспомнил, кивнул на аптеку через дорогу:

– Лет пять назад, зимой, вон там с меня шапку сорвали. Наверное, за ондатру приняли, а это кролик был. Так я догнал, отобрал…

– Вы? – поразился Авдеев. – А как же левую щеку подставить?

– Грешен, не удержался по немощи своей.

* * *

Домашние чувствовали себя неловко – до сих пор они лицезрели монахов только в кино, а тут живой черноризец на пороге. Анна Антоновна попыталась завести «бонтонную» беседу о событиях в мире, но от волнения сказала «ОБСС», скрестив безопасность в Европе с хищениями социалистической собственности, и стушевалась. Настя, поздоровавшись, шмыгнула к себе в комнату. Даже чуждый условностей Боря ходил по периметру.

Отец Андрей вынул из саквояжа Требник, свечи, ладан, крест и Евангелие. Женщин попросил повязать платки. Совершил водосвятный молебен, прошел по всем комнатам и окропил их, призывая Бога на начало доброго дела. Нарисовал на стенах кресты и помазал елеем… Закончил ектенией с поминовением всех живущих и «благочестно жити хотящих в доме сем».

Борборигмус потихоньку осмелел. Подкатился к священнику, потерся о рясу. Монах наклонился, почесал кота за ухом, сказал: «Киса, киса».

– Без чая вас не отпустим, – объявила Стелла.

Сгоняли Настю в кулинарию за пирогом с грибами.

– Так можно круглый год поститься, – одобрила пирог Анна Антоновна.

…За столом долго разговаривали. Потом Анна Антоновна сняла повешенный на спинку стула костыль и заторопилась смотреть новое ток-шоу. Настя пошла готовиться ко сну.

– Мне пора. – Отец Андрей встал.

– Ох, вроде и пообщались хорошо, а всего не спросил, о чем хотел, – растерялся Авдеев. – Нам с Эсхилом тут историю рассказали. Во время Первой мировой русским солдатам приказали брать высотку – полковой священник убедил командование, что там в церкви хранятся мощи святых. Сама по себе эта высотка не нужна была, а людей за нее полегла уйма. Эсхил сказал, солдаты гордиться должны, что за святыню погибли…

Авдеев думал, отец Андрей скажет, что Эсхил прав, но монах встревожился:

– Человек, который вам это рассказал, что-то перепутал! Не мог полковой священник велеть жизнь за мощи отдать! И Бог не мог такого потребовать.

Из кухонного окна в прихожую потянуло теплым ветерком. Вышла попрощаться Настя. Сказала Петру:

– Пап, я спать пойду. Сказку на ночь расскажешь?

– То слова с отцом не произнесет, то – сказку, – улыбнулся Авдеев. Он посмотрел на Настину черную пижаму с надписью «Only Death is Real»[51]. – Отец Андрей, а расскажите ей сказку вы. Пожалуйста. О смерти расскажите, чтобы не заигрывала с такими вещами.

Дочка дернула Авдеева за рукав.

– Нет, правда, – увлекся идеей Петр.

Отец Андрей неуверенно поглядел на девочку:

– Если хотите…

Кандидатка в готы потупилась и, то ли не зная, как отказаться, то ли из любопытства, пробормотала:

– Ну, вообще, интересно… Я все равно долго заснуть не могу.

Отец Андрей присел на стул около Настиной кровати, Петр остался стоять у порога комнаты. Настольная лампа с дельфином нерезко освещала лежащую под одеялом девочку, оставляла в тени фигуру монаха и совсем не трогала Авдеева.

– Бессонница? – посочувствовал отец Андрей.

– Много думаю, – насмешливо ответила Настя. – Но у меня есть свой способ заснуть. Рассказать?

– Конечно! Миллионы людей по ночам уснуть не могут – они бы дорого дали, чтобы послушать.

– Ну тогда вот. Когда я не могу заснуть, то закрываю глаза и представляю, что в комнату входит смерть. Она забирает только тех, кто не спит. Стоит и внимательно-внимательно смотрит. Смотрит и слушает. Чтобы ее обмануть, даже глазами под веками двигать нельзя, а дышать надо неглубоко и ровно. Чуть собьешься – всё! Так я лежу и представляю, что она стоит и в упор на меня глядит…

– А мне ты никогда не рассказывала, – обиделся Петр.

Сзади его постучала по плечу Стелла:

– Скорей, – позвала она вполголоса.

– Вот прямо немедленно? – недовольным шепотом отозвался писатель.

– Вентиль под раковиной побежал. Нижние соседи и так здороваются через губу, а тут зальем еще…

Когда Петр вернулся, священник уже стоял. Настя полусидела в кровати, и сна у нее не наблюдалось ни в одном глазу.

– …Бог забирает человека, когда душа или больше всего готова для вечности, или находится на грани такого зла, которое должно быть просто страшно наказано, – говорил отец Андрей. – Плохо только, что мы мало помним о смерти и не готовимся к ней. А делать это надо всю жизнь – воздерживаться от празднословия, рассеянности, игр и увеселений, от роскоши и всех излишеств, из-за которых земная жизнь кажется бесконечной.

– А ради чего тогда жить? – встала в тупик Настя.

– Ради вечной жизни – чтобы душа не умерла. Для этого надо молиться, подавать милостыню, прощать обиды и противостоять искушениям. Оставайтесь доброй, умной девочкой, Настя, и не слишком торопитесь взрослеть. А теперь все-таки постарайтесь заснуть.

Отец Андрей сам выключил настольную лампу с дельфином и вышел. В сумерках запнулся о Борю. Проходя мимо гостиной, показал Авдееву на стеллажи с книгами:

– Когда-нибудь и ваше собрание сочинений будут на полки ставить?

– Вам, может быть, странным покажется, но я к этому не стремлюсь. Я бы хотел написать одну книгу, зато такую, которую будут читать и переиздавать. Спасибо вам, батюшка, за все. Вот еще что спросить хотел – логично, что Бог посылает скорби грешникам, но ведь иногда и очень хорошие люди страдают. За что?

Отец Андрей обулся, взял саквояж:

– Знаете, как бывает – вот живет старичок, всю жизнь честно трудился, его приглашают перед школьниками выступать, со всех сторон почитаемый-уважаемый. А у него в голове такие пакости, каких со стороны и предположить невозможно. Но он хоть на исповедь пришел, покаялся. А сколько нераскаявшихся? Со стороны – прекрасные люди. Промысла Божьего нам понимать не дано… Однажды, увидев слепца, ученики, спросили Христа: «Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии»[52].

* * *

В коридор выглянула Анна Антоновна, но, увидев отца Андрея, пришла в смущение и ретировалась. В полоске света под дверью было заметно, как она отходит в глубь комнаты. Монах протянул руку к замку, Петр опередил его и повернул ключ:

– А разве нельзя быть просто хорошим человеком, без веры? Не делать зла, не грешить, но и Богу не молиться?

– Без Бога спастись нельзя… Спаситель пришел в этот мир и пострадал ради создания Церкви. Обещал, что Он будет с людьми во все дни до скончания века и действительно пребывает с нами в церковных таинствах. Нас спасут не честная жизнь и хорошие поступки: тогда Сыну Божию незачем было бы воплощаться и страдать. А верить в душе, «без посредников», как многие сегодня делают, – все равно что, проголодавшись, листать книгу кулинарных рецептов вместо того, чтобы идти в столовую.

Авдеев слушал и одновременно думал о том, как по-разному люди тратят свою жизнь: учредитель «Святоградских ведомостей» Жора вкладывает в газету деньги, чтобы получить еще больше; Леня язык изобретает; Эсхил снимает своих любимых греков… А Валентин живет в сторожке – читает книги и убирает снег. Может, это и есть самое правильное – молиться и делать что-то по-настоящему полезное? Без «Святоградских ведомостей» и без Лёниного языка люди обойдутся, а по расчищенным Валентином дорожкам они ходят и спасибо говорят. Или, может, надо жить, как Манихин? Радоваться вкусным конфетам и писать глупые веселые стихи? Быть как дети…

Когда отец Андрей спускался вниз, скользя ладонью по перилам, Петр остановил его в последний раз:

– Батюшка, а зачем вообще Богу понадобилось создавать людей и этот мир? Ведь Он всемогущ – ну жил бы себе и жил. А теперь мы грешим, Он нас наказывает, мы страдаем. Для чего?

– Только Он Сам знает ответ на этот вопрос до конца, – обернулся монах. – Но для меня лучшим объяснением является такое: в Писании сказано, что Бог есть Любовь. А любовь предполагает, что ее можно с кем-то разделить. И Господь создал того, кто мог бы любить Его и кого мог бы любить Он.

Этой ночью, ближе к утру, Авдееву приснился сон: начался новый Всемирный потоп. Но поскольку люди очень много грешили, вместо воды с неба падает не вода, а снег – Всемирный снегопад. Возможности построить новый ковчег и спастись нет. Снег все валит и валит, засыпает небоскребы, горы… В белой толще, как орехи в торте, – задохнувшиеся на разной высоте люди и устремленная ввысь снегоуборочная техника. А он, Петр, широкой лопатой разгребает снег для тех, кто еще жив, и просит Бога только об одном – чтобы Он дал сил продолжать.

18

Кумар позвонил Авдееву – попросил свозить к Эсхилу.

Из-за забора Христофоридисов лаяла нервная овчарка.

– Вот греки собачку подарили, Жучей назвал, – представил животину появившийся в сандалиях на босу ногу режиссер.

…Отчетливо Эсхил помнил себя лет с четырех – наверное, с первой самостоятельной прогулки. До этого он сталкивался только с мамой и папой, с двоюродными братьями и сестрами, и те воспоминания сохранились невнятно. Но однажды он вышел в приоткрытую калитку и увидел – в мире существуют незнакомые дети. Эся знал, что есть чужие дяди и тети, но чужих детей пока не встречал. Жившего рядом мальчика звали Витя Панов. Маленький Христофоридис смотрел на Витю, Витя – на него. Рядом с Витей – уложенные друг на друга кирпичи, которые привезли, чтобы возвести какую-то пристройку. Витя наклоняется и начинает тянуть кирпич снизу кладки. В свои четыре года Эся соображает – если так делать, лежащие сверху кирпичи повалятся. Он тычет пальцем, говорит: «Упадет». Мальчик снисходительно усмехается: он очень гордится этими кирпичами – у него они есть, а у соседа нет. Вытягивает кирпич: другие покачнулись, но устояли. Наклоняется за вторым. Эся снова предостерегает, в ответ снова презрительное хмыканье. Но на этот раз кирпичи обрушиваются. Хорошо, не задевают Витю.

Услыхав грохот, из дома выскакивает Панов-старший; зло глядит на детей глазами, в которых читается вопрос: кто?! И Витя показывает на Эсхила. Эся плачет. Но, маленький, он понимает: соседский дядька не кидается на него только потому, что его папа сильнее – по утрам тренируется во дворе с гирями. И начинает презирать Витиного отца за то, что тот боится. Именно тогда маленький Христофоридис подумал: как несправедливы все здесь – и мальчик этот подлый, и этот трусливый дядя.

Позже они подружились с Витей той детской дружбой, которая за неделю успевает перетечь в смертельную вражду и обратно. Витя постоянно что-то у него крал. Например, марки. Эсхил захотел отомстить и придумал план. Подговорил приехавшего на каникулы двоюродного брата: «Коля, я скажу, что в малине у меня лежат секретные марки, особые. Ты спрячешься в кустах напротив. Я покажу Вите альбом и уйду. Тогда он начнет воровать. И в этот момент мы его застукаем». Эсхил представлял, как подбежит к Вите, как начнет его бить, как будет при этом кричать: «Что, хотел, гад, марочки? Получай! Получай!» Они так и поступили. Брат спрятался в пыльных кустах малины за штакетником, а Эсхил дал Вите кляссер и ушел. Увидал из-за угла, как сосед начал торопливо выуживать марки из кармашков альбома. Появившийся Коля схватил воришку за ворот рубахи. Эсику казалось: это будет так героически! Но, подбежав, он понял, что не в состоянии ударить. Плакал навзрыд от ужаса: что человек может так вот хитро оглядываться по сторонам и при этом красть. Он смотрел на испуганного Витю и кричал: «Что, хотел, гад, марочки?! Вот тебе марочки! Вор ты поганый! Марочки тебе!..» И плакал. Потом Эсик отомстил: нашел, где продаются дефицитные ленточные пистоны, и загонял их Вите в пять раз дороже. Навар был такой же баснословный, как у сегодняшних российских бизнесменов. Когда позже маленький нувориш признался прабабке Парфене в своих махинациях, она сказала: «Это в тебе проснулась не лучшая часть греческой крови. Многие греки были купцами; у нас есть этот талант, но надо понимать, что это хождение по грани. Лучше честно работать». …Сейчас Кумар стоял на том самом месте, где когда-то лежали злосчастные кирпичи. Эсхил взял собаку за ошейник и, гремя цепью, запер в будке. Внук чабана прошел в калитку, опустился на покосившуюся скамейку, оглядел сарай и баньку:

– Если можно, поговорим во дворе.

Во дворе, конечно, было лучше: почки на деревьях давно лопнули; собранная граблями прошлогодняя листва лежала у соседского забора; в наполненной водой кадке под яблоней отражалось солнце.

– Я хочу извиниться за прошлый разговор, – Кумар поиграл молнией адидасовской олимпийки.

По тому, как он разлепил губы, Авдеев понял – бывшего нефтяника просить прощения заставило что-то очень важное. Оказалось, Алену в Америке стало хуже. Отправить лежащего в коме парня домой было невозможно, дать Кумару визу правительство США отказывалось.

– Почему? – удивился Христофоридис.

– Есть за что, – не стал вдаваться в подробности Кумар. – Пришла беда – отворяй ворота. Айдарасн! Это враги брата порчу навели. Мне тут бабку-целительницу посоветовали, но она ничего сделать не смогла. Карауыр, злой дух жыстанов, взялся за моего сына. – Внук чабана собрал в горсти спортивные трико на коленях и снова стал похож на вылепленную из жеваного коричневого мякиша фигурку. – Эсхил! А если я покрещусь, ваш Бог поможет?

Закрытая в будке Жуча негромко бранилась, по осыпающейся завалинке дома кралась Мура, из окна корчила рожицы Варя. Где-то прокричал петух.

Христофоридис сел рядом:

– Видите, Кумар, вы еще и одного шага к Богу не сделали, а уже торгуетесь. Это ведь не сделка, Ему от нас ничего не нужно.

– Конечно-конечно! Я неправильно сказал. Читал когда-то, что Иисус Христос творит чудеса. Гром не грянет – мужик не перекрестится. Подумал: а вдруг Он через моего сына зовет меня к вере?

– Если мы идем в храм только когда у нас горе – получается, мы у Бога скорбей просим: Господи, пока не случится беда, я к Тебе не приду.

Кумар вскочил:

– А он все-таки поможет, а?!

– Честно скажу – не знаю: Промысл Господа просчитать невозможно. Но вы верьте. Потому что самое главное будет не в этой жизни, а после нее. По слову преподобного Серафима Саровского, даже если человека всю его временную жизнь черви будут есть, то, когда попадет он в рай, признает, что за уготованную ему там благодать даже такая доля была еще очень малой платой. И молитесь. Родительская молитва со дна моря поднимает. Сам Спаситель во время земной жизни исцелял и даже у смерти вырывал чьих-то сыновей и дочерей. Однажды Он был тронут горем вдовы, которая рыдала над гробом единственного сына. Христос сказал: «Юноша! Тебе говорю, встань!» Мертвый ожил, сел в гробу и стал говорить. Кстати, вы правы, бывает, семейные беды попускаются далеким от веры людям: когда, кроме Бога, надеяться больше не на кого, многие учатся молиться, и их жизнь меняется.

Кумар посветлел. Он стал много и сбивчиво говорить, показывал фотографии сына. Из дома в гамашах и мужской рубашке с закатанными рукавами выплыла Татьяна. Поставила на траву таз отжатого в жгуты белья. Кивнула гостю. Подперев посередине длинным шестом натянутую между двумя яблонями проволоку, стала развешивать разноцветные детские колготки, полосатые простыни.

– Напрасно вы к бабке ходили, – пнул старое гнилое яблоко Эсхил. – Этим только навредишь.

– Не-е-ет, – вытянул губы трубочкой Кумар, – она хорошая, у нее везде иконы висят.

– Колдовство – грех, вопиющий к Богу об отмщении, – нахмурился Христофоридис. – Колдуны действуют именем врага, а именем Бога прикрываются и призывают Его, чтобы похулить. За это им бесы и помогают. Потому и сказал Господь: «Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в Царство Небесное…» Хотя многие Ему возразят: «Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли?..»[53] Но Бог поругаем не бывает. Страшно впасть в руки Бога Живого!

Слушая Эсхила, Кумар снова погружался в свои горестные мысли.

– Аленка – такой мальчишка хороший… – воздел он руки.

– Христу дорога каждая душа. И если Он видит, что мы уклоняемся от исполнения Его заповедей, то начинает нас исправлять – чтобы спасти. Иначе нас не проймешь – все гордые и ленивые. – В голосе Христофоридиса не было ничего проповеднического – он просто рассказывал то, что знал о Боге сам. – Но, когда заболевает глубоко верующий человек, он осознаёт, что это Господь призывает его к покаянию. А безбожники и те, кто всегда себе оправдания ищут, находят виноватых.

Озадаченный, Кумар сел в свой большой джип и уехал.

Татьяна давно развесила белье и ушла в дом. Затихла (должно быть, уснула) в конуре овчарка Жуча. За соседским забором кудахтали куры. Откуда-то долетел голос Высоцкого:

Я слышу – р-р-ростовчане вылетают!

А мне в Одессу надо позарез…

Петр вспомнил, как когда-то мечтал вырасти и записать на магнитофон все его песни. Много лет спустя он мечту воплотил – купил компакт-диски. Но кайф уже был не совсем тот: желания надо осуществлять вовремя. Опять же, а где запах нагревшейся смазки катушечного магнитофона, где радость сотворчества от перезаписи?

– Помнишь, я французскую пластинку Высоцкого достал? – угадал мысли друга Христофоридис и хрипло продекламировал: – «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед Ним». Когда я эти стихи слышу, то всегда думаю, а оправдался ли перед Ним Высоцкий? И поможет ли нам всем спастись «то, что мы Ему споем»? Многие с Высоцкого пример берут: мол, молодец был мужик… Получается, с точки зрения общественной морали Высоцкий – герой, но Бог-то всех будет судить по Своему закону, независимо от нравов общества… – Эсхил порылся в бороде, задумался. – Да, если задать главный вопрос – где сейчас Высоцкий, на него никто, кроме Бога, ответить не сможет. Поэт, будучи заложником своих страстей, пытался вырваться их круга. Пел: «Я коней своих нагайкою стегаю…» – и тут же: «Чуть помедленнее, кони!» Сам загонял себя в эту пропасть – и сам хотел отдалить ее приближение. Но он был очень добрый человек…

Христофоридис замолчал. Потом ни с того ни с сего пихнул Авдеева в плечо:

– Слушай, ну разве это не чудо? Как перед Пасхой люди начинают о вере задумываться! Ладно ты, писатель, человек тонкой душевной организации, но Леня! Но Кумар! Даже Генка упертая! Нет, брат ты мой, все это очень промыслительно. Очень.

19

На Пасху Авдеевы собирались ко всенощной. Петр поторапливал. Жена, как нарочно, не могла найти косынку, дочь нацепила мини-юбку.

– Спятила! Снимай сейчас же! – приказал отец.

– Дай волосы досушу! – Фен кружил и гудел вокруг Настиной головы, как пытающийся выровнять курс подбитый самолет.

Писатель критически оглядел Стеллу:

– Ты глаза не чересчур накрасила? Все-таки в такой дом идем…

Христофоридисы пригласили Авдеевых к себе – разговеться после службы.

Кроме них Эсхил позвал Пятигорских, Генку и знакомого грека с женой.

– Петечка, котик, я совсем немножко, – залепетала Стелла. Заглянула в шкаф. – Им же что-то подарить надо, с пустыми руками нельзя. Вот плед есть, новый. Как думаешь?

Муж оценил вещь, пощупал, глянул на этикетку:

– Турецкий! Они не возьмут. Посмотри еще.

Когда приехали к храму, уже стемнело. Началась самая безмолвная ночь в году – теплая, с густым запахом цветения из окрестных садов. Только сейчас Петр заметил – дочь так и осталась в короткой юбке.

– Настька!

– Папа, да все в стирке!

Народу собралось много. Авдеев видел знакомых – около ризничной сидел в хорошем, хоть и не новом, костюме Валентин; прохаживалась, довольно жмурясь, баба Клава; запирал свой джип цыганский барон Иван в шелковой рубахе – только теперь в алой, а не в белой, как обычно. Многие принесли в корзинах святить куличи и пасхи, разноцветные яйца, вино.

Поглядывая на бутылки, в стекле которых отражались огоньки свечей, баба Клава стала кому-то рассказывать:

– Помню, соберемся мы с Валей в Родительскую субботу, возьмем большую бутылочку портвейна и – пешком на кладбище. Устанем по дороге, присядем, выпьем по глоточку – и дальше…

Авдеев расцеловался с Христофоридисом. Растроганно показал туда, где краснела теперь рубаха Ивана:

– Сколько детей!

– Угу, – согласился Эсхил. – Только там, куда ты показываешь, это не дети: это цыгане такие куличи пекут. В ведрах. Широкая натура!

– А я и не разглядел в темноте – думал, дети стоят со свечами…

В длинном, до пят, джинсовом рубище и ковбойской шляпе подошла Генка, вынырнули из толпы Пятигорские. Лариса с гордостью объявила, что Леня бросил поддавать и начал принимать курс специальных препаратов.

– А еще хожу в церковь с энергией, достойной лучшего применения, – прошамкал Пятигорский: от лекарств в его голосе появилась некоторая брежневитость.

– Да ладно, ходит он! – презрительно усмехнулась Лариса. – Два раза и был всего.

Леня исподлобья поглядел на Христофоридиса:

– Нет, я, конечно, не верую, старик, но мне интересно разобраться. Совсем другой социум! Может, только в нем сегодня и место духовному человеку, а?

Вдалеке замелькал фотограф Санёк. Он быстро пощелкал собравшийся люд, как кислотой, плеснул фотовспышкой в лицо дьякону и ускакал.

– Пойдемте внутрь, а то на улице останемся, – позвал Эсхил.

Действительно, уже когда читали Деяния святых апостолов, Авдеева сзади и с боков сдавили так, что он еле мог креститься. Но это не мешало его тихому, праздничному настроению. У алтаря возник огонек и быстро рассеялся по всему храму, побежал от свечи к свече.

В половине двенадцатого священники унесли плащаницу Спасителя в алтарь, ближе к полуночи все в храме замерло, а ровно в полночь раздалось тихое пение. Оно становилось громче и громче, а когда зазвучало в полную силу, медленно раскрылись царские врата. С крестом, иконами и хоругвями вслед за одетым в светлые ризы духовенством молящиеся вышли на улицу, обошли крестным ходом вокруг храма. В толчее Авдеев потерял и Настю, и Стеллу, но он знал, что здесь с ними не случится ничего плохого. Зазвучал праздничный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!»

Как хлынувшее из мешка зерно, люди стали снова заполнять церковь, на возглас батюшки «Христос воскресе!» радостно отзываясь: «Воистину воскресе!» Теперь все священники были одеты в красное, а служба продолжалась в ярко освещенном храме, громкая и величественная. Петр чувствовал себя светло и беспечно. Несмотря на затекшие ноги, он без душевного ропота выстоял всю пасхальную утреню и всю первую пасхальную литургию.

Когда служба закончилась и прихожане вышли во двор, Христофоридис предложил:

– А хотите на крышу подняться – посмотреть, как солнце на Пасху играет?

– Поедем, Эха, все утомились, все голодные, – взмолилась Татьяна.

– Да это недолго. Зато радости сколько!

Несмотря на усталость, Петр взял за руку Настю и пошел за другом. Их догнала женщина в желтом платье – жена грека, тоже приглашенного в гости.

Они с трудом поднимались по узкой деревянной лестничке. На стенах коробились старые выключатели, поселившиеся тут, наверное, еще в тридцатых годах; выпирала толстая проводка, кое-где обмотанная изолентой и забеленная сверху известкой.

Скаты крыши были покрыты гулкой жестью. Авдеев впервые видел купола с крестами так близко – можно подойти и потрогать. Внизу – церковный двор, многочисленные домики вокруг и березы. Вверху – быстрые птицы.

На крыше уже сидела работающая в храме молодежь – уборщики, повара, преподаватели воскресной школы.

А солнце и правда играло – переливалось и плавало в голубом. Пролетая мимо, птицы на миг растворялись в желтом огне, а потом снова становились различимы.

– Если много раз подряд повторять слово «христианство», начинает казаться, что это – горсть зерен, – сказала вдруг Настя. – Не какая-то изысканная пища, но из этой горсти можно сварить питательную, вкусную кашу.

– Христианство по утрам – долгая жизнь! – выдала рекламный слоган гречанка в желтом.

– Зря вы смеетесь, – серьезно посмотрела на нее девочка.

* * *

Дома у Христофоридисов все было приготовлено заранее: на буфете и подоконниках выстроились куличи – нарядные, как царские дети; в саду под деревьями стоял стол.

– Вот как надо жить, – сентиментально сказал жене Петр, – сад, банька… Кошку должны звать Муркой, собаку – Жучкой. Не продать ли нам квартиру?

Стелла нерешительно кивнула: впервые за долгое время муж заговорил о совместном будущем.

Христофоридис объяснил ей, где можно вымыть руки, и вызвался показать дом. Сняв с крючка полотенце, Стелла подозвала Петра и тихонько заметила:

– А полотенца-то турецкие…

В комнатах ощущалась прохлада, какая бывает в таких домах даже в самую сильную жару. Пока хозяин демонстрировал гостье детскую, Петр включил телевизор, пощелкал по каналам.

– Вот Эсхил говорит, оказывается, знак зодиака нельзя носить, – услышал он голос жены, поправлявшей на шее медальон с изображением Водолея.

– Или знак зодиака, или крест, – подтвердил Христофоридис. – Или человек кланяется светилу, или Творцу светил. Кино американское смотришь? Переключи, а…

На экране замаячили сцены из «Семнадцати мгновений весны». Петр ностальгически заметил:

– По мне, так это кино не про фашистов, а про мое детство. Сразу вспоминаю, как фильм шел по нашему черно-белому телевизору: Штирлиц пастора Шлага везет, а мама мне в это время горчичники ставит… Почему сегодняшние актеры так не играют, Эс?

…Бывало, отец звал Петьку к телевизору – кричал: «Иди скорей – опять этого дурачка показывают!» И он, Петька, все пытался объяснить папе, что это совсем не дурачок, а замечательный комедийный артист Савелий Крамаров. Нынешних он защищать не стал бы…

– Петечка, пошли во двор, – попросила Стелла. – Насмотришься еще.

– Эха, ну где ты?! – возмутилась Татьяна. – Помогай давай. Ты самовар хотел…

Не успела она постелить белую скатерть, как сверху на стол упала сухая ветка. Христофоридис засуетился, бросился разжигать огонь под самоваром с сияющими боками и ржавой трубой.

В саду группками стояли гости. Покрывшийся мхом мангал обступили Пятигорские и Генка. У кучи старой листвы разговаривали грек с женой. Грек походил на большого плюшевого медведя – полноватый, с темными влажными глазами. Его звали Иларион, жену – Диана.

Выспавшаяся в машине писателя Варя носилась по двору в новеньком платье и мокрых от росы колготках. Глаша еще в храме прониклась симпатией к Стелле и теперь держалась рядом.

– Люблю я их, – растроганно проговорил Христофоридис, глядя на дочек. – Такие разные: Глашка уже, как взрослая, во все мои дела вникает, а Варька плачет над теми же книжками, что и я в детстве. – Он поставил на стол плетеную сухарницу с хлебом и снова пошел в дом.

– Как твой фильм продвигается, Эсхил? – поймал режиссера за руку Иларион.

– После Пасхи в Беслан поеду. Представляете, в школе, которую террористы захватили, был учитель физкультуры, старик-грек. Один из бандитов стал бить девочку, хотел застрелить, а этот грек его ударил и автомат отобрал. Но выстрелить не успел, его самого тут же убили. Зато девочка жива осталась. Что это, как не подвиг?

– А помнишь, ты говорил, хочешь игровой фильм снимать? – поддержала разговор Диана, накручивая на руку длинные янтарные бусы. Коричневые бусины напоминали кусочки подрумяненного на сковороде мяса.

Сюжет появился у Христофоридиса еще во времена театральной студии. Семья греков хочет уехать из СССР в Грецию. Мальчик, главный герой, занимает позицию бабушки и дяди, которые говорят: «Собираемся за материальным, а не в поисках воли Божьей. А есть ли воля Божья для нас на этот переезд? Москва – Третий Рим, четвертого не дано. Мы бежали из Греции потому, что Второй Рим потеряли. Но Россия, каким бы ни был в ней строй, держава православная – за ней будущее. Куда дальше бежать?» Один из персонажей цитирует слова Достоевского о византийском наследстве и спрашивает: «В какую Элладу мы едем? Разве это наша историческая земля? Мы ведь из Малой Азии, из Понтоса. Едем в капиталистическую страну – вот правда!» В конце концов все остаются. Бабушка, дядя и мальчик убеждают своих близких, что храм Божий – везде.

– На игровой фильм надо богатого спонсора искать. – Эсхил потер большой палец об указательный. – Но тема того стоит. Одни греки оставались и работали на благо своей Родины, а другие бежали в Грецию.

– Вася Хадзипанагис[54] тоже… уехал, – выдавила Диана.

– Вася Хадзипанагис – особый случай, – вильнул Христофоридис, гордившийся знаменитым соплеменником. – Я говорю о тех, кто за оливковым маслом и шмотками подался. А правы оказались оставшиеся! В Москве на премьере моего фильма о российских и греческих храмах был сам лидер греческой оппозиции Антонис Самарас! Он вышел на сцену и сказал, что на следующий день встречается с российским руководством. Во время кризиса Греция искала помощи у России. Не у Запада! Министр иностранных дел Греции прилетал! А еще была тетка моя, бежавшая в Грецию и моющая там полы со своим высшим образованием. И после этого я неправ, что когда-то не уехал?!

Ворохнулась и кашлянула запертая в конуре собака, звякнула тянувшаяся по земле цепь.

– За сто-ол! – позвала Татьяна.

Все стали рассаживаться. Разномастные стулья и табуретки мягко проседали ножками во влажную землю. Глафира заняла место рядом со Стеллой. По-детски желая понравиться, сделала комплимент:

– А вы очень похожи на Настю, такие же глаза…

Леня протер полой клетчатой рубахи толстые линзы очков и с брежневскими интонациями прохрипел:

– О, капусточка, селедочка!.. Такая русская еда, люблю. – Проникновенно поделился: – Я же недавно снова с отцом Даниилом разговаривал. Узнал много нового. Например, что блуд весь от баб! Слово-то еще это, как его?..

– Искушение, – засмеялся Христофоридис.

– О! Искушение! А с Ларисьей мы так и живем – не женаты, не венчаны. Я об этом отцу Даниилу рассказал, а он говорит: блуд! – Лариса толкнула мужа в бок. – Все, Ларисья, – теперь только как брат и сестра! И никаких больше! Да шучу я…

– А как с новым языком продвигается? – подмигнул Эсхил.

– Ты же видишь, у него теперь другое увлечение, – ответила за мужа Лариса.

Авдеев передал Эсхилу на другой конец стола бутылку «Дюшеса»:

– Толяна не стал звать?

– Подумал, чего человека в грех вводить. Он недавно звонил, говорит: «Все, Хилуха, кирять завязал, иду в такси работать».

– Как он тебя называет? Хилуха? – зашлась от смеха Диана, уже осушившая бокал кагора.

– Думаешь, Толян без тебя на Пасху не надрынькается? – удивилась наивности Христофоридиса Генка.

Сообразив, что ее развязный смех не вяжется с обстановкой, гречанка решила уравновесить свое поведение пристойным разговором:

– Вот мы чуть что – сразу: «Господи, помоги». А хорошо надоедать Богу всякими мелочами?

– Это в нас говорит самомнение. – Татьяна взяла с блюдца коричневое, крашенное луковой шелухой яйцо, машинально тюкнула им по яйцу, протянутому Варей. – Мы должны полностью смиряться перед Богом, понимая, что даже в мелочах бессильны. Так учит православие, а лучше православия ничего нет.

– Почему? – вежливо спросила Стелла.

– Вы как будто не проходили: учение Маркса всесильно, потому что оно верно! – хмыкнула Генка. Но тут же осеклась.

– Когда русские послы приехали в Царьград и услышали православную службу, то, даже не зная греческого языка, потом признавались, что будто на небе побывали, – сказала Татьяна. – А ведь до этого они ездили и к магометанам, и не только к ним: искали того Бога, которого захочет принять их русская душа. Когда я сама обратилась к вере, то, с одной стороны, было чувство собственной неполноты, греховности, а с другой – радости. Я стала очень хорошо понимать притчу о блудном сыне: если человек возвращается, пусть перемазанный грязью, но к собственному отцу, то чувствует его любовь. Его принимают. И мы…

Закончить Татьяне помешал Варин вопль: это Глафира шлепала сестру:

– Не смей лезть, когда взрослые разговаривают! Не смей лезть!

Христофоридис вздохнул, перегнулся через стол к Авдееву:

– Пойдем, брат ты мой, покурим – постоишь со мной.

Они зашли за угол баньки. Вокруг изрубленной, с округлившимися краями колоды хлопотали оранжевые «солдатики». Рядом валялись чурки, крупными волокнами напоминавшие куски вареной говядины.

– Когда наш интеллигент думает или рассуждает о Христе, на самом деле он так облагораживает свою личную мораль – веры в его мыслях и словах нет, – выпустил дым из бороды Христофоридис. – И Леня и Генка – они, конечно, пока не верят. Но хотя бы думают о Боге, и это хорошо.

Авдеев понял, что друг имел в виду и его.

С обратной стороны к баньке приблизилась ревущая Варя. Постояла, чуть успокоилась. Не замечая взрослых за углом, начала жалостливый разговор с воробушком:

– Здлавствуй, волобусек… – Задумалась, хлюпнула носом: – Волобусек, волобусек, плинеси мне молозеное!

Подумав еще, уточнила:

– Одно!

Вспомнила, что надо делиться:

– И маме. Одно…

Подумала снова:

– И папе – одно.

После этого Варя замолчала надолго, но когда Эсхил уже собирался обнаружить свое присутствие, выдала:

– А Гласке – навоза!!! Тлидцать!

– Ну вот у кого она нахваталась? – приуныл отец.

Когда Авдеев и Христофоридис вернулись к столу, все сидели кроткие и разморенные. Пятигорский положил голову на плечо жены, Глаша лениво листала перед Стеллой детский журнал «Лучик православия», Иларион отгонял покушавшуюся на кусок кулича пчелу… Откуда-то подошли Татьяна с Настей.

– Вы где были? – наклонился к уху дочери Авдеев.

– Меня теть Таня помочь попросила, – негромко ответила дочь. – Тетя Диана детскую книжку подарила, а там на одной картинке чертик – мы страницы склеивали.

В это время уже сильно захмелевшая Диана, тихонько ругаясь, оттирала со своего желтого платья пятно от вина, но пятно становилось только грязнее. Ее взгляд упал на Настю.

– А ты почему не красишься?! – свела зрачки к переносице гречанка. – Тебе сколько лет?

Настины бровки поползли вверх.

– Надо краситься. Моя дочка в твои годы уже вовсю косметикой пользовалась! Знаешь, какая у нас с дядей Лариком дочка умная! Целыми днями учится – от книг не оторвешь!

– А почему вы ее с собой не взяли? – заинтересовалась Настя.

– Она вчера волосы в фиолетовый цвет покрасила, разве ее можно было в таком виде – сюда! – брякнула Диана.

– Какой у тебя маникюр красивый, Диана, – мягко сказала бывшая актриса и с улыбкой посмотрела на свои отекшие руки: два кесаревых сечения не прошли даром. Румяная сероглазая красавица раздарила красоту и здоровье дочкам. Хотя, воспользуйся она известными женскими уловками да включи актерские уменья, и сейчас загляденье будет. Только ей давно надоело, что на нее глазеют, она уже покаялась за аншлаги и восхищенные взгляды. У нее – другой крест. Возраст, двое «оторванных» малюток, старый дом, огород. Люди ищут, чтоб жилось попроще, а они с мужем – как потруднее. Тело ломит, а душа спасается.

– Ну а что все мои книги про чакры надо сжечь, ты, конечно, Таня, шутишь? – переключилась Диана.

Татьяна огляделась:

– Настя, что-то Варька затихла – поищи, пожалуйста.

– Она, кажется, в дом ушла, я найду.

Эсхил сходил к самовару, пошуровал там и вернулся:

– А кто смотрел вчера по телевизору, как в Иерусалиме на Святой Гроб Господень Благодатный огонь сходил? Чудо какое!

Леня оторвал голову от Ларисиного плеча, размеренно прошамкал:

– Просто берут красный фосфор, путем нагревания без доступа воздуха делают из него белый фосфор, а потом органические растворители добавляют – типа скипидара или бензина. Растворитель испаряется – фосфор загорается.

– И все-таки она вертится, да, Леня? – поддел Авдеев.

– Балда ты, Леня, – пристыдил Христофоридис. – Враги православия в Иерусалиме знаешь как бдят – и то подкопаться не могут!

– Бог Леньке простит! – уверенно заявила Лариса.

– Ты говоришь так, потому что вы из дикой гордыни творите Бога по образу и подобию своему! – погрозил Ларисе пальцем Эсхил. – Думаете, Он будет судить вас по справедливости, однако – по вашей. Вы Ему: «Я обидел ближнего, но он сам виноват, первый начал», а Господь в ответ: «Конечно, ты прав, тебя вынудили». Так не будет! Думаете – Бог вроде Деда Мороза: поканючишь – сразу даст, а Сам ничего не спросит. Но это – фантазии. Панибратству тут места нет!

– Эха, не заводись, – попросила Татьяна.

– А я не завожусь. Просто люди живут в прелести. Бог – в лучшем случае на последнем месте: когда все уже есть, хочется немножко святости. Но только если ради этого ничем поступаться не нужно! Во время Великого поста – на каждом шагу реклама колбасы!

– Мы же светское государство, – возразил Иларион.

– Да я ведь не говорю о том, что в пост не надо колбасу продавать. Но хотя бы не рекламировать-то можно. Мы в советские времена идеологией не торговали, а теперь торгуем верой. Мы даже душой торгуем! У англичан национальный бренд – аристократизм, у итальянцев – темперамент, а у нас – загадочная русская душа! Все хотят жить удобно, в храм не ходят, детей неправильно воспитывают… Вот скажи, – Эсхил воззрился на Петра, – почему ты своей дочери в короткой юбке форсить разрешаешь?

Авдеев огляделся – Настя до сих пор была в доме. Он хотел объяснить, что и сам не приветствует миниюбок на малолетних модницах, но внутренний голос шепнул – еще не хватало оправдываться при всех.

– Эс, давай со своей дочкой я разберусь как-нибудь сам, – предложил писатель.

– Нет, ну ты просто объясни, почему? – настаивал Христофоридис.

– Глаша, посмотри, где там Настя и Варя, – приказала Татьяна.

– Ну, мама-а-а, я с тетей Стеллой…

– Иди в дом, я сказала! – рыкнула мать.

Глафира неохотно сползла со стула. От дунувшего ветерка с яблони на стол свалился жук.

– Ты думаешь, все вокруг смотрят на твою дочку и восхищаются – ах, какая симпатичная девочка, какие стройные у нее ножки? – распалялся Христофоридис. – Или ты наших мужиков не знаешь? Когда она проходит мимо, они пялятся на нее и говорят друг другу: «Эх, я бы!..»

– Эха!.. – предостерегла Татьяна.

– Если ты еще хоть слово скажешь в том же духе про мою дочь, получишь по морде! – задохнулся Петр. – Тебе никто не давал права меня судить. Ты говорил, что мы со Стеллой – хорошая семья, но тебя даже не интересует, считают ли другие хорошей семьей вас, потому что уж вы-то – святые! Все остальные на вашем фоне осознают свою греховность и начинают комплексовать. При этом ты куришь, оскорбляешь, осуждаешь других, выносишь им суд вместо Бога – и даже не пытаешься от этого избавиться. Или ты думаешь, раз вы ходите в храм, вас в рай по блату пустят? Да вы просто козыряете своей верой!

– Эсхил мне друг, но истина дороже? – хмыкнул Пятигорский.

Христофоридис заискрил:

– При чем здесь «козыряете»?! Мы гордимся верой, да, но это не имеет никакого отношения к гордыне. В Библии написано: не гордись золотом и богатством, а гордись тем, что ты под Господом Богом ходишь, что у тебя есть Господь.

Татьяна успокаивающе погладила мужа по руке, посмотрела на Петра серыми своими глазами:

– А почему я не должна быть счастливой оттого, что я христианка? Ходят же мусульманки по столице моей православной родины в хиджабах, соблюдают свои традиции… И я тоже не хочу скрывать своей веры. Это – мое счастье, и большего счастья для меня нет.

Солнце заплыло легким белым облачком. Из-за стола встала Генка:

– Ладно, пиплы, было клево, но вечером у меня эфир.

– Мы тоже пойдем, – сузил свои бархатные медвежьи глаза Иларион и чуть заметно кивнул на еле живую Диану.

Татьяна стала собирать гостинцы.

– Что касается людей, которые комплексуют перед нами, – говорила она, выбирая куличи, яйца и конфеты получше, – так это потому, что они чувствуют свою греховность. При этом хотят, чтобы все было удобно: два раза в год прийти в храм – на Пасху и за крещенской водой. В лучшем случае – на исповедь. А батюшка еще и утешит: «Да ладно, Господь простит; ну, милостыньку небольшую подай». Но вера такого удобства не дает. Если ты встал на этот путь, то, как сказал Господь, «возьми свой крест и иди за Мной»[55]. Крест – это всегда тяжелая ноша. И еще Господь сказал: «Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир»[56].

– Все плохие, – уронил голову на грудь Петр. – А где же христианская любовь и всепрощение?

Христофоридис тяжело навалился на стол:

– Где Лев Толстой, хочешь ты сказать? Не надо путать! Непротивление злу насилием и прочие постулаты его учения – вещи в корне богоборческие. Как не сопротивляться злу? А если война? Отдать своих жен, своих детей? Кстати, про левую и правую щеку сказал не Толстой, а Господь – врагу Своему. И касается это только твоего, личного. Оскорбляют тебя – смолчи и смирись. Но если на твоих глазах будут обижать твоих близких, топтать твою Родину, ты обязан вступиться – за тех, кто просит о помощи. Нет, Петше, все-таки надо было тебе подождать, пока отец Даниил дела раскидает. Отец Андрей…

– Хуже?

– Не в том дело. Отец Андрей – замечательный батюшка, очень добрый. Но Господь у него милостив: ну, не подержишь ты поста – и ничего, Бог простит. Да Бог с лица земли смел Содом и Гоморру! Мы можем надеяться на милость Божью, но не должны этим пользоваться. И поверь, ни одного храма отец Андрей в своей жизни не построит: нет у него такой воли.

Петр встал:

– Ты извини мне высокий штиль, но один храм отец Андрей уже построил. В моей душе. Спасибо за угощение. Стелла, зови Настю, мы уходим.

20

Петр, конечно, жалел о ссоре. Жалел, но не мог простить другу слов о Насте. Не торопился делать первый шаг и Эсхил.

Новая работа все не находилась. Жили на зарплату Стеллы и на пенсию Анны Антоновны. Продавали доллары, в которые обратили сбережения незадолго до последнего экономического кризиса. Может, думал Авдеев, это и к лучшему: он почти дописал роман, вместе с женой переклеил обои в зале.

Распустив очередной рулон, Петр вдруг оставил полотно и обнял Стеллу:

– Знаешь, когда в детстве я чем-то огорчал маму, то потом очень мучился, упрашивал ее: «Мамочка, прости». Мама сдавалась: «Ну, прощаю, прощаю», а я не отставал: «Нет, я вижу, ты еще сердишься. А ты прости так, как будто вообще ничего не было…» Я, конечно, понимаю, Стелла, нельзя забыть того, что я тебе сделал, но, если получится, попробуй.

– Я попробую, – сказала Стелла и, как маленького, погладила Авдеева по торчащим волосам.

«Только, – думал Петр, обнимая жену, – самое страшное, что я сам никогда не смогу ничего забыть». И мысленно попросил Бога потом, после смерти, стереть ему эту часть памяти.

* * *

В начале июня Авдеева пригласили в Москву на книжную ярмарку – его рассказ вошел в литературный альманах. Поездка получилась полезной: собрались все более-менее приличные издатели – кажется, удалось договориться о выходе нового романа. Потом издательство, выпустившее когда-то его «Берию», устроило автору встречу с читателями. Петр сыпал остроумными историями, отвечал на вопросы, подписывал книги…

Возвращался в отличном настроении. По дороге из аэропорта попросил таксиста остановить у кафедрального собора – была Троица, время вечерни. В храме пахло свежим ремонтом, краской. С одной из стен еще не убрали полиэтиленовую завесу, и написанные на этой стене святые проступали как сквозь туман. Везде были живые цветы – обрамляли каждую икону, лежали на аналоях. Кое-где даже стояли тоненькие березки. Священники служили в зеленых с золотом одеждах, голос возвышавшегося на амвоне протоиерея разносился по всему собору.

Вдруг Петр заметил Санька. Фотограф шнырял между молящимися и щелкал все подряд. Настроение сразу испортилось. Сердце-мячик упало и покатилось. А тут Санёк, как назло, нашел удобную точку совсем рядом. Он, конечно, узнал Авдеева, но здороваться не стал.

В это время дьякон возгласил: «Паки и паки, приклоньше колена, Господу помолимся». Прихожане стали опускаться на колени. Петру не хотелось делать этого перед фотографом, и он ждал, что Санька привлечет что-нибудь в другом месте. Но вспышка продолжала взрываться в нескольких шагах. «Господи Иисусе Христе Боже наш, мир Твой подавый человеком, и Пресвятаго Духа дар, еще в житии и с нами сый…»[57] – читал священник, а Петр все стоял. Он понимал – Санёк такого кадра не упустит, и завтра вся редакция «Святоградских ведомостей» будет потешаться: «А наш-то юродивый взял и бухнулся лбом в пол!» Прыснет, откинув со лба челку, Тима; усмехнется, глядя из-под полуопущенных век, Рогов. Но главное, тошно было представлять надменное выражение лица Лесной Красавицы. Авдеев ждал и ждал, а голос внутри него говорил, что опуститься сейчас на колени – значит позволить издеваться над самым святым, чего христианин допускать не должен. Петр пытался возражать – голос гнул свое.

Пока шла эта борьба, люди вокруг стали подниматься, а Санёк исчез. И тогда голос внутри замолчал, зато вспомнились слова Христа: «Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я…»[58] Оказывается, чтобы отказаться от Христа, не нужны специальные условия: как большинство предательств, это отречение происходит обыденно. Никто даже не заметил. Никто, кроме Него.

Писатель ехал домой и думал о цене своей веры. Вернись время на час назад, он бы встал на колени – плевать, что подумают Санёк и Лесная Красавица. Но это было бы уже после того, что произошло. Авдеев вспомнил рассказ Эсхила про грека, который в бесланской школе выхватил у террориста автомат. Он, Петр, скорее всего, не выхватил бы. Конечно, всякий может испугаться, но герои не те, кто не испугались; герой – тот, кто сумел превозмочь страх. А сейчас в храме и страха-то никакого не было…

Писатель всю ночь не спал, а с утра шатался по квартире как больной. В таких случаях говорят – впал в депрессию.

* * *

…Из Беслана Христофоридис возвращался через Москву. Оператор, измочаленный трехдневным сухим законом, сразу рванул в Святоград, а Эсхил решил повидать друзей. Как раз в эти дни здесь проходила книжная ярмарка – режиссер и писатель могли встретиться, если бы заранее помирились.

Христофоридис ехал на Кропоткинскую к Горевому. Полный вагон, у всех задумчивые взгляды. Напротив сидел крепыш в ботинках на толстой подошве. Наискосок – девчонка лет восемнадцати в короткой юбке. Длинные волосы, немного курносая, почти без косметики. Эсхил вспомнил, из-за чего поссорился с Авдеевым, отвел осуждающий взгляд от длинных ног попутчицы и уставился в темное окно.

На «Красных воротах» вошли три кавказца – один молодой, жилистый, двое постарше и поздоровее. Огляделись – налево, направо – увидели курносую, подошли. Крепыш сразу встал, сделал вид, что собирается выходить, и ушел в середину вагона. Другие пассажиры расторопно подвинулись. Жилистый, одетый в черный спортивный костюм, плюхнулся рядом с девчонкой, приятели остались стоять.

– Дэвушка, – начал он с акцентом, – мы в ресторан едем, поехали с нами в ресторан.

Лицо курносой сделалось испуганным. Она попыталась отодвинуться, но стоящий рядом кавказец уперся коленом в сиденье и преградил дорогу.

– Дэвушка, да ладно, чё вы, – неприятно улыбнулся жилистый, – у нас деньги есть. Много денег. Не верите? – Он вынул бумажник, растянул его, как баян, перед носом собеседницы.

– Извините, я с незнакомыми ребятами никуда не хожу, – вежливо и сдавленно проговорила девчонка.

– Вы, наверно, боитесь, потому что мы из ИГИЛа? – заржал парень.

– Э, Мага, не шути так, – открыл рот один из его спутников. – Подумают, что мы террористы, ментам сдадут. Мы местные, дэвушка, москвичи.

– Ну, реально, поехали с нами, – продолжал молодой.

– Гоу-гоу, – пробасил амбал, мешающий девушке коленом отодвинуться.

Она отвернулась, и тогда жилистый одной рукой схватил ее за руку, другой за колено:

– Чё ты кобенишься еще мне! Пойдем в ресторан! – Он встал, потянул курносую к дверям. И тогда Христофоридис тоже поднялся. Не очень смело сказал кавказцу:

– Ты, это, слышишь меня, парень? Отпусти ее давай.

Все трое горцев с удивлением посмотрели на бородатого, начинающего седеть человека в кепке-капитанке.

– А если не отпущу? – заинтересованно проговорил басурман.

– Отпустишь, – уже с вызовом ответил Христофоридис и высвободил запястье девушки из сжимающей его смуглой ладони.

– Руки убрал, э! – брызнул слюнями жилистый, но хватать девушку больше не стал. – Раз такой смелый, давай выйдем, разберемся.

Двое других абреков тут же не то чтобы подтолкнули, а, скорее, подвинули Христофоридиса к выходу.

– Пошли, – сказал Эсхил и сильно испугался. От волнения он даже не сообразил, какая была станция. Шел и молился: «Господи, помоги…» Понимал, что ему конец, но и не пойти не мог. Думал: наверняка у них нож. Пырнут – и всё, как это бывает в Москве очень часто.

Когда вышли из вагона, жилистый потянул Эсхила к какому-то закутку со вставленной в мрамор железной дверью – там совсем никто не ходил. Кавказцы поздоровее двигались чуть позади – стерегли.

– Ну, чё ты хотел? – спросил жилистый, когда поток пассажиров остался в стороне.

– Это ты хотел чего-то, – возразил Эсхил.

Тот хмыкнул:

– И еще уставился на меня. Не знаешь наших законов, что на нас смотреть нельзя открыто?

– Это мне, взрослому человеку, на тебя, мальчишку, смотреть нельзя, а тебе на меня можно?

Один из здоровых парней вдруг хлопнул жилистого сверху по плечу:

– Ладно, чё ты докопался до старика, Мага?

– Старик молодэц, не струсил, – поддержал второй здоровяк. – Понятно, что нерусский. Был бы русский, убежал бы!

– Да русский я! – взорвался вдруг Христофоридис.

– Ладно, старик, иди, – сказал жилистый. – Гоу-гоу. Не попадайся больше.

И они сами пошли. А Эсхил остался стоять. Он хотел успокоиться, внутри все дрожало. Посмотрел на выходящих из вагона – уже другого вагона другого поезда – людей. Подумал: «Человека выводят убивать, а вы сидите и молчите! Но, ребята, если вы боитесь вступиться, можно нажать на кнопку связи с машинистом: машинист сразу свяжется с расположенным на станции отделом полиции, и полицейские спустятся в зал». Никто этого не сделал, никто не нажал кнопку.

* * *

Авдееву очень хотелось исповедоваться – покаяться в предательстве, только от мысли, что придется рассказать обо всем отцу Андрею, становилось плохо. И тогда он поехал к другу.

Сразу заметил на лысине Христофоридиса подживающую ссадину, но расспрашивать пока не стал. Сидели в большой комнате. Вокруг было тихо: Татьяна повела девочек в ТЮЗ на спектакль про православного ежика. По дому плавал солнечный свет, смешанный с запахом яблок. На диване дремала Мура.

Разговаривали так, как будто на Пасху ничего не случилось. Авдеев рассказал про книжную ярмарку, про то, что дописал наконец книгу. В каждый свой новый роман он входил, как в море: сначала медленно и поеживаясь, потом быстрее, а ближе к концу и выбираться не хотелось.

– Молодец ты все-таки! – одобрил Христофоридис. – Я бы и подумать не мог, когда мы в студию ходили, что ты хорошим писателем станешь. Такой успех.

– Ерунда! – сказал вдруг Авдеев. – Напечатали мою последнюю повесть в журнале три месяца назад – и ничего не изменилось: ни одного отзыва, ни одной рецензии. И это все: больше ее уже никто не прочитает: с тех пор еще три номера этого журнала вышло и всех остальных журналов по столько же, а значит, примерно двадцать повестей и романов, около тридцати рассказов. Критики обратили внимание на более известные, раскрученные имена, остальное – в гумус. Хороших текстов, Эс, сейчас много появляется, и большинство из них даже я, близкий к литературе человек, не читаю и не знаю. Как и их авторы – меня. Если нет у тебя знакомых критиков или ты считаешь унизительным платить за рецензию деньги, после твоего произведения остается тишина. Большой известности добивается либо тот, кто совмещает литературу с публицистикой и активно печатается как журналист, либо тот, кто создает себе намеренно скандальный имидж. Можно еще, совершенно не смущаясь, лезть во все литературные тусовки и пить со всеми водку. Литературных премий все меньше, финансирование литературных проектов сокращается, журналы с хлеба на воду перебиваются. И чем дальше, тем хуже. От уровня писателя уже ничего не зависит…

– Но ты же в Америке печатался, во Франции… Я портфолио твое читал.

– Да брось! Пригласили на писательскую конференцию, там ребята из какого-то американского университета – в США этих университетов пруд пруди. При университете журнал студенческий выходит – такой, знаешь, для внутреннего пользования. Спрашивают: «Мистер Авдеев, можно ми в свой мэгазин печатать кусок из ваш ноувел?» Конечно, можно – жалко, что ли! Потом в портфолио пишу – печатался в США. Соврал? Нет. Что-то похожее и с французами было. Так что, если ты у кого из нынешних такие похвальбушки прочитаешь, смело на три дели. А ты в Беслан собирался, – напомнил Петр. – Про старика-грека снимать…

Эсхил наклонил голову, осторожно проверил пальцами ссадину:

– Ездил. Был в том школьном спортзале. Триста тридцать четыре человека погибли, из них сто восемьдесят шесть детей! Там сохранили все так, как было тогда. В центре стоит крест, вокруг – много бутылок с водой, детям ведь пить не давали. Греку семьдесят три года было. Он понимал, что погибнет, – та еще была атмосфера: все боевики с оружием, баскетбольные кольца взрывчаткой увешаны… Но он пошел на подвиг ради того, чтобы девочку защитить. А есть, брат ты мой, другие старики, которые судятся со своими детьми, ссорятся с соседями. Я бы всех людей обязал там побывать. Особенно москвичей и жителей других больших городов. Жизнь такая – что угодно может в любой момент произойти, и надо быть к этому готовым, надо с чем-то предстать перед Богом.

Авдеев отвел взгляд.

– А еще в Беслане я был на кладбище «Город ангелов». На памятниках – детишки и парящие над ним ангелы. И детские фотографии…

Во дворе залаяла собака: вернулась Татьяна с девочками. Застучали по крыльцу башмаки, в сенях что-то упало.

– Быстро руки мыть, по бутерброду – и спать! – командирским голосом прокричала мать и, сбавив тон, пожаловалась Авдееву: – Не уложишь днем.

Издалека заметив гостя, Варя изобразила всадника и проскакала по коридору, ритмично скандируя:

– Дядя Петя! Дядя Петя! Дядя Петя!

– Как спектакль? – спросил Эсхил.

– А! – отмахнулась Татьяна. – Надо было сначала самой посмотреть, потом детей вести. Ежик уговорил Белочку креститься в реке, хотя знал, что она не умеет плавать. Белочка во время крещения захлебнулась, а Ежик и Божья Коровка порадовались, что она умерла православной. Вроде о неправильном отношении к христианству, но как после этого дети будут на крещение смотреть?

Эсхил снова потрогал болячку на голове.

– Где это ты так? – не выдержал Авдеев.

– А ты не знаешь еще?

…Как раз в тот день, когда писатель уехал в Москву, на улице рядом с Христофоридисом притормозил раздолбанный «Форд» в шашечках.

– Кентушков вожу бесплатно! – мелькнул железными зубами Толян.

Через несколько кварталов Эсхил сообразил – его товарищ по театральной студии не совсем трезв. На вопрос, а как же обещание завязать, Кишканов, всхлипывая, поведал, что, в общем-то, уже и завязал, но тут его зазноба – продавщица из гастронома – нашла себе нового кавалера. После этих слов Кишканов резко затормозил, и Христофоридис несильно пробил головой лобовое стекло. Выскочив из машины, Эсхил увидел лежащего под передним бампером человека…

– Живой? – пролепетал Авдеев.

– Насмерть. И знаешь, кого задавили? Коллегу твоего – Чеботарева. Писателя.

– Чебураху! – ахнул Петр. «Литература ничего не потеряла», – хихикнула в его мозгу гаденькая мысль, но он ее сразу отогнал.

Христофоридис пытался вступиться за Кишканова – надеялся, к православному режиссеру прислушаются. Но родственники Чеботарева потребовали возмездия. Они не поддавались на уговоры и отказывались брать деньги. А то, что в дело вмешивается известный человек, вообще вызвало противоположный эффект. «Думаешь, знаменитый, так все на тормозах спустят? – брезгливо кривил губы чеботаревский шурин. – Нет, пускай будет справедливость!» И пообещал: чтобы не помешали влиятельные заступники, в зал суда он приведет журналистов.

– Человеком Толян из тюрьмы точно не выйдет, – вздохнул Эсхил. – Пять лет дадут, я узнавал. Пьяный за рулем – отягчающее обстоятельство…

И тогда, дождавшись, когда Татьяна уйдет на кухню, Авдеев рассказал о случае в храме. Он был готов к тому, что друг больше не подаст ему руки, но Христофоридис молчал. Петр заговорил снова:

– Мне теперь стало казаться, что я в этой жизни – случайный человек. Мечтал стать актером – не стал; работал в газете – журналистику ненавидел; книги пишу, но… я тебе только что рассказывал. Обратился к Церкви, а разве по-настоящему я верую? Слушай, может, лучше было бы, если б я не родился?

– Не паясничай! – поморщился Эсхил.

– Нет, правда. Не мучился бы сейчас так. Ну не хотел я, чтобы они там, в редакции, надо мной смеялись! Ты их не знаешь: для них же святого – ничего! Откуда в православной стране России столько атеистов?! Что ни говори, Эс, а русские сегодня – выхолощенный народ.

Христофоридис улыбнулся:

– Они не выхолощенные. Просто над людьми поставлены опыты толерантности, которой так выпендривается Запад. А что такое их толерантность? Это право для одних делать гадости при запрете для других напоминать им об этом. Право для мерзавцев при запрете для порядочных людей. Но народ русские – великий и будущее у него – великое.

Писатель закрыл глаза. Разболелась голова и захотелось спать. Но он все-таки продолжил спорить:

– Эс, давай честно. Каких людей ты называешь великими? Везде хамство – на улице, в магазине, в транспорте. Все только и думают, как что-то получить за счет других. Ты же не можешь этого не замечать. А если видишь, но говоришь неправду, значит, ты лицемер.

– Конечно, вижу. Но нужно уметь видеть в других и хорошее. Пойми, брат ты мой, я хочу, чтобы в стране, где я живу, стало лучше. А для этого нужно начать думать так, чтобы это нас объединяло, а не твердить то, что разобщает.

Авдеев продолжал сидеть с закрытыми глазами, и ему представилось, что у человека вообще не существует собственных мыслей. Мысли ему посылает или Бог, или темные силы, а у человека есть лишь воля – принимать или не принимать.

Открыть глаза его заставил голос Глаши. Она стояла на пороге комнаты в синем платьице с большим белым воротничком и улыбалась:

– А вы один, без тети Стеллы?

– Тетя Стелла дома осталась. Приходи в гости.

Из кухни донеслось Татьянино «Идите чай пить!».

– Пойдемте, – махнула ручкой девочка, – мама зовет.

1

Персонаж пьесы А. П. Чехова «Три сестры».

2

Ромеи (римляне) – греческое самоназвание населения Восточной Римской империи, византийцы.

3

Охотничий пес гончей породы (церковнослав.).

4

Письма, послания (церковнослав.).

5

Вид частного вклада в храмовое строительство. Имена жертвователей пишутся на отдельных кирпичах, которые будут вложены в стены храма, а также вносятся в особый синодик для поминовения на литургии.

6

Короткие перерывы в ходе официальных мероприятий для отдыха и неформального общения.

7

Малоформатная газета со сжатым изложением информации, с броскими заголовками и большим количеством цветных иллюстраций.

8

Суоми – самоназвание Финляндии.

9

Символы, которые используются для выражения одобрительной оценки материалов, размещенных в Интернете.

10

Примкнула к хиппи.

11

Атрибуты хиппи – налобная повязка и плетеные браслеты.

12

Неофициальное название кафе в Ленинграде, где собирались представители андеграунда и другая неформальная молодежь.

13

Первый рок-журнал в СССР, выходивший в самиздате.

14

Бывалых, опытных.

15

Кьеркегор С. О., датский философ, теолог и писатель, один из основателей философии экзистенциализма.

16

Одна из основополагающих категорий китайской классической философии.

17

Абсурдистская пьеса ирландского драматурга С. Б. Беккета.

18

Михаил Науменко, автор песен и лидер советской рок-группы «Зоопарк».

19

Строка из песни Б. Гребенщикова, основателя и солиста группы «Аквариум».

20

Строки из песни группы «Аквариум».

21

Псевдоним Б. Гребенщикова.

22

Из песни автора-исполнителя О. Медведева.

23

Мф. 5, 28.

24

Постмодернистское произведение Венедикта Ерофеева.

25

Дневная бабочка из семейства бархатниц.

26

Способ подачи материала с целью одновременного информирования аудитории и ее развлечения.

27

Конкуренция между изданиями различного географического распространения.

28

Конные полицейские, лесничие.

29

Пьеса Г. Горина, созданная на основе романа Ш. де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле…».

30

Участники антииспанской революции в Нидерландах (XVI в.).

31

Ин. 6, 56.

32

Словно цапля (церковнослав.).

33

Покаянные тропари периода пения Постной Триоди.

34

Мф. 19, 12.

35

Мф. 18, 3.

36

Грузинский актер, кинорежиссер и сценарист.

37

См. Притч. 5, 18–19.

38

Притч. 5, 3–5.

39

См. Лк. 12, 19.

40

Персонаж стихотворения Э. Багрицкого «Контрабандисты», грек по национальности.

41

Обезьяна (церковнослав.).

42

Бодуэн де Куртенэ И. А., выдающийся ученый-языковед конца XIX – начала XX в., создатель и глава всемирно известной Казанской лингвистической школы.

43

Здесь: притча, урок мудрости (церковнослав.).

44

Ничего особенного (церковнослав.).

45

Не на Васильевском острове.

46

Одно за другим (церковнослав.).

47

Потому что (церковнослав.).

48

Осталась на ночлег.

49

Имеется в виду строение подошвенной части копыта.

50

Стихотворение написано иеромонахом Аверкием (Беловым).

51

Смерть – единственная реальность (англ).

52

Ин. 9, 2–3.

53

Мф. 7, 21–22.

54

Василис Хадзипанагис, советский и греческий футболист.

55

См. Мф. 16, 24.

56

Ин. 15, 19.

57

Молитвы с коленопреклонением свт. Василия Великого, читаемые на вечерне по литургии в день Святой Троицы.

58

Мф. 10, 32–33.

Content

Леон Костевич
Молись и кайся

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

1