Стивен Эриксон

Малазанская книга павших. Книга 2: Врата Мертвого дома

Steven Erikson

DEADHOUSE GATES

Copyright © Steven Erikson, 2000

First published as Deadhouse Gates in 2000 by Bantam Press, an imprint of Transworld Publishers. Transworld Publishers is part of the Penguin Random House group of companies. All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

© Е. В. Лихтенштейн, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Один из лучших фантастических романов года.

SF Site

Я стою с отвисшей челюстью в благоговейном страхе перед «Малазанской книгой павших». Этот шедевр писательского воображения — возможно, высшая точка эпической фэнтези.

Этот марафон авторских амбиций обладает глубиной, всесторонним охватом и ощущением враждебной бесконечности времени: и все это не похоже ни на что, сделанное в литературе сегодня. «Черный отряд», «Эмбер» Желязны, «Умирающая Земля» Вэнса и другая мощная барабанная дробь — всего лишь предзнаменования сокровищ этого скрывающегося в тени дракона.

Глен Кук

Эриксон — выдающийся писатель. Советую всем, кто может меня услышать, побалуйте себя «Садами Луны». И мой совершенно эгоистичный совет Стивену Эриксону: поскорее пишите дальше.

Стивен Дональдсон

* * *

Этот роман посвящается Дэвиду Томасу-младшему, который принимал меня в Англии и познакомил с замечательным литературным агентом, а также Патрику Уолшу, этому самому литературному агенту. Спасибо за то, что на протяжении долгих лет сотрудничества вы оба всегда неизменно верили в меня

Благодарности

Я хотел бы выразить глубочайшую благодарность за поддержку: персоналу «Café Rouge» в Доркинге («И еще кофе, пожалуйста…»); ребятам из компании «Psion», разработавшим портативный компьютер «Psion Series 5», в котором хранился первый черновик этого романа; Дэрил и остальным из «Café Hosete» и, конечно же, своему редактору Саймону Тейлору и всем сотрудникам издательства «Transworld Publishers».

Я очень признателен своей семье и друзьям: спасибо вам за веру и поддержку, без которых все мои достижения ровным счетом ничего бы не значили.

Кроме того, благодарю за добрые слова Стивена и Росса Дональдсонов, а также Джеймса Баркли, Шона Рассела и Ариэль.

И наконец, огромное спасибо всем читателям, оставившим комментарии на различных веб-сайтах: ремесло писателя требует уединения, но вы помогли мне почувствовать себя менее одиноким.

Действующие лица

На тропе ладоней

Икарий — странствующий яггут-полукровка

Маппо — его спутник, трелль

Искарал Прыщ — верховный жрец Тени

Рилландарас — Белый Шакал, д’иверс

Мессремб — одиночник

Гриллен — д’иверс

Могора — д’иверс

Малазанцы

Фелисин — младшая дочь из дома Паранов

Геборик Легкая Рука — ссыльный историк и бывший жрец Фэнера

Бодэн — спутник Фелисин и Геборика

Скрипач — Девятый взвод, сжигатели мостов, сапер

Крокус — молодой парень, бывший вор из Даруджистана

Апсалар — Девятый взвод, сжигатели мостов, новобранка

Калам — Девятый взвод, сжигатели мостов, капрал

Дукер — имперский историк

Кальп — Седьмая армия, кадровый маг

Маллик Рэл — главный советник первого кулака Семиградья

Саварк — начальник охраны на отатараловых рудниках в Черепке

Пелла — солдат, расквартированный в Черепке

Пормкваль — первый кулак Семиградья, ставка которого находится в Арэне

Блистиг — командир Арэнского городского гарнизона

Шик — глава когтей

Сон — капитан сиалкских военных моряков

Ченнед — Седьмая армия, капитан

Сульмар — Седьмая армия, капитан

Лист — Седьмая армия, капрал

Глазок — сапер

Спрут — сапер

Геслер — капрал береговой охраны

Ураган — солдат береговой охраны

Истин — солдат береговой охраны, новобранец

Прищур — лучник

Жемчуг — коготь

Капитан Кенеб — беженец

Сэльва — жена Кенеба

Минала — сестра Сэльвы

Кесен — старший сын Кенеба и Сэльвы

Ванеб — младший сын Кенеба и Сэльвы

Капитан торгового судна «Затычка»

Виканцы

Колтейн — кулак, командующий Седьмой армией

Темул — молодой копейщик

Сормо И’нат — колдун

Нихил — колдун

Бездна — колдунья, его сестра

Бальт — опытный полководец и по совместительству родной дядя Колтейна

«Красные клинки»

Барья Сэтрал (Досин-Пали)

Мескер Сэтрал, его брат (Досин-Пали)

Тин Баральта (Эрлитан)

Аральт Арпат (Эрлитан)

Лостара Йил (Эрлитан)

Аристократы в «Собачьей цепи» (малазанцы)

Нэттпара

Ленестро

Пуллик Алар

Тамлит

Последователи Апокалипсиса

Ша’ик — предводительница восстания

Леоман — командир армии Апокалипсиса в Рараку

Тоблакай — телохранитель Ша’ик и воин Апокалипсиса в Рараку

Корболо Дом — кулак-предатель, полководец армии мятежников

Камист Релой — высший маг в армии мятежников

Фебрил — маг и первый советник Ша’ик

Л’орик — маг Апокалипсиса в Рараку

Бидитал — маг Апокалипсиса в Рараку

Мебра — шпион в Эрлитане

Прочие

Салк Элан — загадочный путешественник

Хентос Ильм — заклинательница костей у т’лан имассов

Легана Брид — т’лан имасс

Олар Этил — заклинательница костей у т’лан имассов

Кимлок — таннойский духовидец

Бенет — главарь каторжников в Черепке

Ирп — маленький прислужник

Радд — еще один маленький прислужник

Апт — демоница-аптори

Панек — ребенок, которого усыновила Апт

Карполан Демесанд — торговец

Була — хозяйка таверны

Паннионский Провидец — таинственный пророк и тиран, правитель земель к югу от Даруджистана

Котильон — бог, Покровитель Убийц

Престол Тени — владыка Высокого Дома Тени

Реллок — слуга Искарала Прыща

Моби — крылатая обезьянка, фамильяр

Псы Тени (Гончие Тени):

Барен

Бельмо

Зубец

Крест

Шан

Пролог

Что видишь ты

На потемневшем горизонте,

Но все ж не в силах

Заслонить рукой?

Ток-младший. Сжигатели мостов

1163-й год Сна Огни Девятый год правления императрицы Ласин Год Великой чистки

С трудом волоча ноги, он вошел с аллеи Душ в Круг Правосудия — будто уродливое облако из мух. Сонмы жужжащих насекомых с бессмысленной настойчивостью ползали по его телу; иногда они отваливались черными блестящими комьями и разбивались о булыжники мостовой, разлетались в стороны обезумевшими роями.

Час Жажды близился к концу, и жрец шел, пошатываясь, — слепой, глухой и безмолвный. В этот день служитель Худа, Владыки Смерти, почтил своего бога и присоединился к другим собратьям, которые раздевали казненных убийц и смазывали себя кровью мертвецов — той самой кровью, что хранилась в громадных амфорах, стоявших вдоль стен в нефе храма. Затем торжественная процессия жрецов двинулась по улицам Унты, чтобы поприветствовать посланников своего бога и присоединиться к пляске смерти, которой был отмечен последний день Поры Гниения.

Стражники, расставленные по периметру площади, посторонились, давая жрецу пройти, а потом еще сильнее расступились, пропуская жужжащее живое облако, что следовало за ним. Небо над Унтой по-прежнему казалось скорее серым, чем голубым, потому что мухи, влетевшие на рассвете в столицу Малазанской империи, поднялись в воздух и медленно двинулись над заливом в сторону соленых болот и подтопленных островков за рифом. Мор пришел вместе с Порой Гниения, которая теперь являлась неслыханно часто — вот уже в третий раз за последние десять лет.

Воздух в Круге Правосудия все еще гудел и переливался, словно в нем висела взвесь из крупного песка. Где-то на соседней улице отчаянно скулила издыхающая собака, а рядом с центральным фонтаном на площади лежал полумертвый мул и слабо сучил ногами. Мухи пробрались внутрь через все отверстия, и теперь несчастное животное раздуло от газов. Мул, упрямый, как и все его сородичи, отчаянно сопротивлялся, и агония длилась вот уже около часа. Когда старик слепо прошаркал мимо, насекомые взлетели с мула и влились в жужжащее облако, окутывающее человека.

Фелисин было совершенно ясно, что жрец Худа ковыляет прямо к ней. Он смотрел на мир тысячью крошечных мушиных глаз, и бедняжке казалось, будто все они в упор устремлены на нее. Но даже нараставший в душе ужас не мог сорвать покров оцепенения, которым было окутано сознание девушки; это чувство, что поднималось внутри, скорее являлось воспоминанием о пережитых страхах.

Эта была уже третья Пора Гниения в жизни Фелисин. И если самую первую она почти позабыла, то вторую помнила во всех деталях, ибо с тех пор прошло всего три года. Фелисин провела тот день в безопасности, под защитой семейной усадьбы, за крепкими стенами дома, где все окна были закрыты ставнями, щели заткнуты тканью, а во дворе и на высоких стенах стояли жаровни, от которых исходил густой дым тлеющих листьев истаарла. Последний день Поры Гниения и Час Жажды были для нее мгновениями неприятными, даже отвратительными, но не более того. Тогда она и не думала о бесчисленных городских нищих, об одичавших животных, которым негде было спрятаться, и даже о просто небогатых горожанах, которых потом насильно заставляли убирать улицы столицы.

А теперь все изменилось: тот же самый город, но совершенно другой мир.

Девушка гадала, пропустят ли стражники жреца, подходившего все ближе и ближе к жертвам Великой чистки, которую затеяла императрица Ласин. Поскольку этот служитель культа ничего не видел и не слышал из-за окружавшего его облака мух, то он вроде как двигался наобум, однако Фелисин нутром чуяла: ох, неспроста этот человек направляется именно сюда. Интересно, сдвинутся ли с места солдаты в высоких шлемах? Попробуют ли они провести жреца через Круг Правосудия подальше от арестованных?

— Сомневаюсь, — сказал Фелисин ее товарищ по несчастью, сидевший на корточках справа от девушки. И пояснил: — Нет, я не умею читать мысли, просто вижу, как ты судорожно переводишь взгляд с охранников на жреца и обратно. — В его глубоко запавших глазах сверкнуло что-то похожее на веселье.

Высокий молчаливый мужчина слева от нее медленно поднялся на ноги, натянув цепь. Фелисин поморщилась, когда кандалы дернулись и врезались в кожу, а сосед скрестил руки на покрытой шрамами груди. Он посмотрел на приближавшегося жреца, но промолчал.

— Что нужно от меня служителю Худа? — прошептала Фелисин. — Чем я заслужила его внимание?

Мужчина справа перенес вес тела на пятки и подставил лицо лучам послеполуденного солнца.

— Ох, Королева Грез, никак с этих пухлых нежных губ слетают слова самолюбивой юности? Или же это просто дает знать о себе благородная кровь: ведь аристократы привыкли считать, будто весь мир вертится вокруг них.

Фелисин нахмурилась:

— Ну вот, начинается. Как было хорошо, пока ты молчал. Я уж подумала, что ты спишь или умер.

— Мертвецы, да будет тебе известно, девочка, на корточках не сидят, они лежат пластом. А жрец Худа идет вовсе не к тебе, а ко мне.

Фелисин обернулась, и цепь между ними звякнула. Ее сосед справа больше напоминал жабу с запавшими глазами, чем человека. Лысый череп и лицо его покрывали тонкие черные линии татуировки, в затейливом узоре скрывались мелкие квадратные символы, которых насчитывалось столько, что кожа казалась сморщившимся пергаментным свитком. На старике не было ничего, кроме изодранной набедренной повязки — когда-то красной, но теперь сильно выцветшей. По всему его телу ползали мухи; насекомые не спешили улетать и танцевали по коже — но, вдруг поняла Фелисин, делали они это вовсе не беспорядочно! Неожиданно причудливая татуировка превратилась в четкую картинку: на лицо старика накладывалась морда вепря, замысловатый лабиринт курчавого меха струился вниз, на руки, охватывал бедра и голени, а ступни украшало тщательно прорисованное изображение копыт. До сих пор Фелисин была слишком потрясена случившимся и поглощена собственными переживаниями, чтобы обратить внимание на соседей по шеренге, скованных цепью узников, а теперь сообразила: этот человек был жрецом Фэнера, Вепря Лета, и мухи, казалось, это знали, понимали настолько, что даже изменили свой безумный маршрут. У старика не было кистей обеих рук, и сейчас девушка с болезненным восхищением смотрела, как насекомые собирались на его культях, не коснувшись по пути к ним ни единой черточки татуировки. Мухи вились в безумном танце, всячески стараясь избежать знаков бога, но тем не менее плясали алчно и рьяно.

Жрец Фэнера был прикован в шеренге самым последним. Кандалы охватывали его лодыжки, хотя остальным железные полосы сковывали запястья. Ступни старика были покрыты кровью, и мухи вились над ними, но не садились. Фелисин заметила, что сосед резко распахнул глаза, когда его внезапно накрыла чья-то тень.

Это был жрец Худа. Цепь загремела, когда все узники слева от Фелисин попытались отодвинуться как можно дальше. Стена за спиной оказалась горячей, а плитка — украшенная сценами, которые изображали пышные имперские церемонии, — впилась в тело сквозь тонкую тунику. Фелисин не могла отвести глаз от окутанной облаком мух фигуры, которая безмолвно возвышалась над сидевшим жрецом Фэнера. Девушка не видела даже клочка кожи, вообще ничего от самого человека: мухи покрывали его полностью, под ними он жил во тьме, где даже жар солнца не смог бы его коснуться. Облако с жужжанием растеклось в стороны, и Фелисин отшатнулась, когда холодные лапки насекомых коснулись ее ног, быстро двинулись вверх по бедрам; бедняжка испуганно прижала подол туники и плотно сдвинула ноги.

Жрец Фэнера заговорил, его широкое лицо словно бы треснуло в мрачной ухмылке:

— Час Жажды миновал, аколит. Возвращайся в свой храм.

Служитель Худа ничего ему не ответил, но Фелисин показалось, что жужжание начало звучать в иной тональности: оно делалось все ниже и ниже, пока не стало отдаваться у нее в костях.

Жрец сощурился, и голос его зазвучал по-другому:

— Ну же, довольно. Я и вправду был когда-то слугой Фэнера, но это в прошлом — годы утекли, а касание Фэнера не сходит с моей кожи. Однако похоже, что, хотя Вепрь Лета и не слишком-то меня жалует, тебя он не любит еще больше.

Фелисин показалось, будто что-то у нее в душе дрогнуло, когда жужжание вновь начало меняться, складываясь в понятные слова:

— Секрет… покажу… сейчас…

— Так давай! — прорычал бывший служитель Фэнера. — Показывай!

Кажется, именно тогда и вмешался сам Фэнер: то ли бог пришел в ярость, то ли бессмертные просто решили подшутить над людьми, ибо то, что произошло дальше, оказалось недоступно пониманию девушки. Так или иначе, Фелисин навсегда запомнила этот миг и впоследствии часто о нем думала: волна ужаса прорвала дамбу бесчувственного оцепенения, когда покров из мух вдруг взорвался, разлетелся во все стороны, а внутри его… никого не оказалось.

Бывший жрец Фэнера дернулся, как от удара, и пораженно распахнул глаза. На другой стороне площади полдюжины стражников беззвучно открывали рты, не в силах вымолвить ни звука. Цепь лязгнула, когда остальные узники рванулись прочь, будто собирались сбежать. Железные кольца в стене, через которые была пропущена цепь, заскрежетали, но выдержали. Охранники бросились вперед, и шеренга арестованных снова замерла.

— А вот этого, — потрясенно пробормотал покрытый татуировками старик, — я ничем не заслужил.

Прошел час, и за это время потрясение и ужас от появления загадочного жреца Худа улеглись в сознании Фелисин, став новым слоем — самым свежим, но далеко не последним — бесконечного кошмара. Аколит бога Смерти… которого на самом деле не было. Жужжание мух, которое складывалось в слова.

«Может, это был сам Худ? Неужели он вновь ходит среди смертных? Но зачем же он тогда остановился перед бывшим жрецом Фэнера — в чем смысл этого откровения?»

Но вопросы постепенно поблекли, сознание снова сковала бесчувственность, а в душу вернулось холодное отчаяние. Императрица провела среди знати Великую чистку, конфисковала богатства дворян, а после стандартных обвинений в измене и предательстве многие представители аристократических фамилий оказались закованными в цепи. Вот только непонятно, как попали сюда бывший жрец Фэнера и другой сосед Фелисин — огромный чумазый громила, с виду типичный разбойник-головорез: ни тот ни другой явно не мог похвастаться благородным происхождением.

Фелисин тихонько рассмеялась, и оба мужчины вздрогнули.

— Неужто, девочка, тебе открылось, в чем смысл секрета, который сообщил нам Худ? — спросил бывший жрец.

— Нет.

— Так что же тогда тебя развеселило?

Она неопределенно покачала головой.

«А я-то рассчитывала оказаться в приличном обществе — ага, как бы не так! Тут поневоле продемонстрируешь то самое высокомерие, в котором императрица Ласин вечно упрекает знать…»

— Дитя мое!

Голос принадлежал пожилой женщине; он звучал по-прежнему надменно, но с нотками томительного отчаяния. Фелисин на миг зажмурилась, а затем выпрямилась и отыскала глазами в шеренге за громилой тощую старуху. Та была одета в ночную рубашку, изорванную и запачканную.

«Ничем иным, как благородной кровью».

— Госпожа Гейсен?

Старуха вытянула вперед дрожащую руку:

— Да! Это я, госпожа Гейсен! Вдова господина Гилрака… — Слова прозвучали неуверенно, словно бы женщина и сама сомневалась в том, что сказала. Старуха нахмурилась, так что толстый слой пудры, скрывавший морщины, пошел трещинами, и ее покрасневшие глаза впились в девушку. — А я ведь тебя знаю, — прошипела она. — Ты Фелисин, младшая дочь дома Паранов!

Фелисин похолодела. Она отвернулась и посмотрела на стражников, которые, опираясь на пики, стояли в тени: передавали друг другу фляжку с элем и отгоняли последних мух. За мулом приехала телега, из нее выпрыгнули четверо измазанных пеплом мужчин с веревками и баграми. За стенами, окружавшими площадь, вздымались раскрашенные башни и купола с детства знакомых зданий Унты. Девушка тосковала по затененным улочкам столицы, скучала по беззаботной жизни, которой наслаждалась еще неделю тому назад. Фелисин вспомнила, как Себри, обучавший ее ездить на лошади, недовольно ворчал, что она не смотрит, куда направляет свою любимую кобылу. И как она поднимала глаза и видела зеленую изгородь из кустов, отделявшую площадку для верховой езды от семейных виноградников.

Громила рядом хмыкнул:

— Худовы пятки, а у этой сучки есть чувство юмора.

«О чем он говорит?» — с досадой подумала Фелисин. Девушка была недовольна тем, что ее отвлекли от приятных воспоминаний, однако смогла сохранить отрешенное выражение лица.

Бывший жрец слегка оживился:

— Сестры вечно ссорятся, такое случается сплошь и рядом. — Он помолчал, а затем сухо добавил: — Но это уже явный перебор.

Головорез снова хмыкнул и наклонился вперед так, что его тень упала на Фелисин:

— А ты у нас, выходит, жрец-расстрига? Что, поперла тебя императрица из храма?

— Ласин тут ни при чем. Я давно уже распрощался с благочестием. Уверен, что императрице больше понравилось бы, если бы я остался в монастыре.

— Да ей ровным счетом наплевать, — презрительно заявил громила и принял прежнюю позу.

— Ты должна поговорить с сестрой, Фелисин! — проскрежетала госпожа Гейсен. — Пусть Тавора попросит за нас! У меня есть богатые друзья…

Услышав это заявление, верзила расхохотался:

— Ты глянь в начало шеренги, старая карга, там и найдешь своих богатеньких друзей!

Фелисин только головой покачала.

«Поговорить с сестрой, как же! Прошли уже месяцы с того дня, как мы в последний раз беседовали. И с тех пор — ни слова. Даже когда отец умер».

Воцарилась тишина, почти такая же глубокая и нерушимая, как и до этого. А затем бывший жрец откашлялся, сплюнул и пробормотал:

— Не стоит искать спасения у женщины, которая просто исполняет чужие приказы, и не важно, что она сестра этой девочки…

Фелисин поморщилась и гневно посмотрела на старика:

— Ты что, воображаешь, будто…

— Да ничего он не воображает, — проворчал разбойник. — Просто забудь о голосе крови, обо всем, что это там, по-твоему, должно значить. Конечно, учитывая, кто ты такая, тебе, наверное, больше по нраву считать это личной местью…

— Учитывая, кто я такая? — Фелисин хрипло расхохоталась. — А вот кто такой ты сам? Какой из домов считает тебя родичем?

Громила ухмыльнулся.

— Дом Позора. Слыхала про такой? А что, ничуть не хуже ваших задрипанных благородных семейств!

— Я так и думала, — заявила Фелисин, с трудом делая вид, что ее ничуть не задело последнее замечание. Она покосилась на стражников. — Да что происходит? Почему мы до сих пор торчим здесь?

Бывший жрец снова сплюнул:

— Час Жажды миновал. Толпу снаружи следует определенным образом подготовить. — Он исподлобья посмотрел на Фелисин. — Простолюдинов надо раззадорить. Мы — самые первые, девочка, и должны стать примером на будущее. То, что творится здесь, в Унте, должно потрясти всю знать Малазанской империи.

— Чушь! — возмутилась госпожа Гейсен. — С нами будут обращаться достойно. Императрица просто обязана обращаться с нами достойно…

Громила хмыкнул в третий раз (это он так смеется, поняла Фелисин) и сказал:

— Если бы глупость считалась преступлением, госпожа Гейсен, вас бы арестовали еще много лет тому назад. Старый хряк прав. Немногие из нас доберутся до кораблей. Это шествие по Колонному проспекту превратится в кровавую баню. Но учтите, — добавил он, поглядывая на стражников, — Бодэн не допустит, чтобы его разорвала в клочья толпа простолюдинов.

Фелисин почувствовала, что в животе у нее шевельнулся настоящий ужас.

— Не возражаешь, если я буду держаться поближе к тебе, Бодэн?

Громила посмотрел на нее сверху вниз:

— Слишком ты пухленькая, как на мой вкус. — Он отвернулся, а затем проговорил: — Но делай что пожелаешь, я не против.

Бывший жрец наклонился поближе:

— Уж не знаю, девочка, что вы там не поделили, но вряд ли все так серьезно. Скорее всего, твоя сестра просто хочет убедиться, что ты…

— Тавора мне больше не сестра. Она теперь — адъюнктесса императрицы, — отрезала Фелисин. — Тавора отреклась от своего дома по приказу Ласин.

— Пусть так, но сдается мне, дело тут все-таки в сведении личных счетов.

Фелисин нахмурилась:

— Тебе-то откуда знать?

Старик отвесил насмешливый полупоклон:

— О, у меня богатый жизненный опыт. Был некогда вором, затем — жрецом, теперь стал историком. Мне хорошо известно, в каком тяжелом положении оказались благородные семейства.

Фелисин от удивления широко раскрыла глаза и тотчас выругала себя за глупость. Даже Бодэн, который, разумеется, все услышал, наклонился поближе и внимательно на них посмотрел.

— Да ведь это же Геборик, — заявил он. — Геборик Легкая Рука.

Старик вскинул изувеченные руки и иронически хмыкнул:

— Да уж, легче некуда.

— Так это ты переписал историю, — проговорила Фелисин. — Совершил подлог, подтасовал факты…

Жесткие брови Геборика поднялись в притворном ужасе.

— Боги упасите! Какой там подлог! Философское расхождение во взглядах, ничего больше! Так, кстати, и сам Дукер сказал на суде: он ведь в мою защиту выступил, благослови его Фэнер.

— Да вот только Ласин к нему не прислушалась, — ухмыльнулся Бодэн. — Ты ведь сперва обозвал ее убийцей, а потом еще набрался наглости заявить, что она плохо управляет Малазанской империей!

— А ты, парень, как я посмотрю, запрещенные книги читаешь, да?

Бодэн растерянно заморгал.

— Так или иначе, — продолжил Геборик, обращаясь к Фелисин, — я бы предположил, что твоя сестра, адъюнктесса Тавора, побеспокоится о том, чтобы ты добралась до корабля живой. Когда твой брат бесследно пропал в Генабакисе, ваш отец не пережил этого и умер… Так говорят, — добавил он с ухмылкой. — Но именно слухи об измене капитана Парана по-настоящему пришпорили твою сестру, верно? Она решила, что нужно очистить родовое имя и тому подобное…

— Тебе не откажешь в логике, Геборик, — с горечью ответила Фелисин. — Да, все так и было. Мы с Таворой разошлись во мнениях, и вот — взгляни на результат.

— Во мнениях о чем именно?

Девушка промолчала.

Вдруг шеренга пришла в движение. Стражники вытянулись во фрунт и обернулись к Западным воротам. Фелисин побледнела, когда увидела свою сестру — адъюнктессу Тавору, сменившую на этом посту Лорн, которая погибла в Даруджистане. Тавора ехала на собственном жеребце, самом лучшем, что нашелся в конюшнях дома Паранов. Ее, как обычно, сопровождала Ян’тарь, красивая молодая женщина с гривой длинных волос рыжеватого цвета, которые вполне оправдывали такое имя. Никто не знал, откуда Ян’тарь родом, но теперь она стала личной помощницей Таворы. Вслед за ними на плац въехали несколько офицеров и рота тяжелой кавалерии. Солдаты выглядели необычно, словно иноземцы.

— Какая ирония! — пробормотал Геборик, разглядывая всадников. — Знаете, кто это?

Бодэн склонил голову и сплюнул:

— «Красные клинки», задохлики ублюдочные.

Историк удивленно покосился на него:

— А тебя, видать, поносило по белу свету, а, Бодэн? Может, ты и Арэнскую гавань видел?

Громила недовольно поежился, а затем пожал плечами:

— Угадал, хряк. Довелось пару раз постоять на корабельной палубе. Да к тому же, — добавил он, — в городе об этих «красных клинках» судачат уже больше недели.

Отряд солдат выстроился, и Фелисин увидела, как латные рукавицы сжимаются на рукоятях мечей, а остроконечные шлемы поворачиваются — все как один — к адъюнктессе.

«Сестрица Тавора, неужели исчезновение нашего брата так глубоко тебя ранило? Сколь же ужасным преступлением кажется тебе его измена, если ты решила заплатить за нее такую цену… А потом, чтобы показать свою абсолютную преданность Ласин, ты надумала пожертвовать родными: выбирала между мною и матерью. Неужто, стоя на перепутье, ты не понимала, что любая дорога все равно оканчивается у врат Худа? Ну что же, мама, по крайней мере, теперь воссоединилась со своим возлюбленным супругом…»

Фелисин смотрела, как Тавора быстро проинспектировала свою охрану, а затем что-то сказала спутнице, после чего Ян’тарь повернула лошадь к Восточным воротам.

Бодэн снова хмыкнул:

— Не зевайте! Сейчас пойдет потеха!

Одно дело — обвинить императрицу в убийстве, и совсем другое — предсказать ее следующий шаг.

«Если бы только они вовремя прислушались к моим словам».

Геборик поморщился, шаркая по мостовой: кандалы больно врезались в лодыжки.

Люди образованные и утонченные во всей красе проявили свою мягкотелость: изнеженность и чувствительность стали отличительными признаками благородного происхождения. Да, аристократам жилось легко и безопасно, но в этом-то и было все дело: они стали живым символом непоказного изобилия, которое жгло нутро бедным ничуть не меньше, чем явная демонстрация богатства.

Геборик это прямо сказал в своем трактате и теперь не мог подавить горькое восхищение перед императрицей и адъюнктессой Таворой, которую Ласин назначила инструментом возмездия. Показная жестокость полуночных арестов — двери особняков выламывали, аристократов прямо в нижнем белье вытаскивали из постелей под вой перепуганных слуг — стала для знати первым и самым сильным потрясением. Осоловевших от недосыпа благородных господ скрутили, заковали в кандалы и привели на суд пьяного магистрата и присяжных — нищих, которых притащили с соседней улицы. Это была настоящая пародия на правосудие, которая убила последнюю надежду на достойное обращение — разом сорвала весь налет цивилизации, оставив только хаос и дикость.

«Тавора хорошо знала себе подобных, знала их слабости — и безжалостно это использовала, целясь прямо в беззащитное мягкое брюшко: одно потрясение накладывалось на другое. Но что же заставляет новую адъюнктессу действовать настолько жестоко?» — вновь и вновь недоумевал Геборик.

Услышав новости о Великой чистке, бедняки наводнили улицы; они кричали от восторга, громко восхищаясь своей императрицей. Затем начались тщательно подготовленные беспорядки: волна грабежей и убийств прокатилась по аристократическому кварталу столицы. Аресты знати не были поголовными: Ласин дала черни ровно столько жертв, чтобы утолить жажду крови, выместить ярость и ненависть к аристократам. А затем порядок в Унте был восстановлен: не хватало еще, чтобы город сожгли.

Императрица очень редко совершала ошибки. Она воспользовалась ситуацией, дабы избавиться от независимых ученых и инакомыслящих, а заодно сжать столицу в железном кулаке армии, провозглашая необходимость увеличить численность войск, набрать новых рекрутов, усилить защиту от предателей-аристократов, которые плели заговоры. Отошедшие короне богатства позволили финансировать разросшуюся армию. Этот не слишком оригинальный, но весьма действенный прием, подкрепленный силой специально изданного Эдикта о Великой чистке, был использован во всех провинциях, и теперь в каждом городе Малазанской империи набухал жестокий гнев толпы.

Наблюдая за действиями Ласин, историк вновь и вновь испытывал горькое восхищение. Геборику вдруг захотелось плюнуть прямо на мостовую, а ведь он не делал этого со дней своей юности, когда был еще только простым карманником в Мышином квартале города Малаза. Он видел потрясение, написанное на большинстве лиц тех, кто шагал в шеренге узников. Ну до чего же жалко выглядели эти люди в ночных рубашках, грязных и мокрых от пребывания в темнице, — их лишили даже нормальной одежды. Растрепанные волосы, потухшие глаза, сгорбившиеся спины — все, что только мечтала увидеть толпа простолюдинов, которая стремилась растоптать аристократов…

«Добро пожаловать на улицы столицы!» — подумал Геборик, когда стражники заставили шеренгу двинуться.

За ними пристально наблюдала адъюнктесса, которая восседала в седле: прямая как палка, с лицом таким напряженным, что от него остались одни лишь черточки — прорезь глаз, складки по бокам тонкогубого рта.

«Проклятье, да ей ведь красоты при рождении явно не отсыпали. В отличие от младшей сестры, той самой девчонки, которая теперь ковыляет на шаг впереди меня».

Внимательные глаза Геборика впились в адъюнктессу с любопытством — может быть, даже с проблеском зловещего удовольствия, — и вот ее ледяной взор, пробегая по шеренге, на кратчайший миг задержался на Фелисин. Но только на одно мгновение, знак узнавания — ничего больше. А затем взгляд Таворы двинулся дальше.

Стражники распахнули Восточные ворота в двух сотнях шагов от первых узников. Под сводами древней арки прокатился рев; волна звука, врезавшись в стражников и заключенных, отразилась от стен и взлетела к небесам вместе со стайкой перепуганных голубей. Хлопанье птичьих крыльев опустилось вниз, словно вежливые аплодисменты, хотя Геборику показалось, что никто, кроме него, не заметил этой иронии богов. Он не сдержался и отвесил легкий поклон.

«Пусть Худ подавится своими проклятыми секретами. Ох, Фэнер, старый ты хряк, никуда от тебя не денешься. Так смотри же, что будет сейчас с твоим беспутным сыном».

Что-то в душе Фелисин еще сопротивлялось безумию, отчаянно боролось с неодолимой круговертью хаоса. Солдаты стояли вдоль всего Колонного проспекта в три ряда, но толпа снова и снова находила слабые места в ощетинившейся копьями стене. Фелисин словно бы со стороны видела тянущиеся в ее сторону руки, занесенные и опускающиеся на нее кулаки, размытые лица, выныривающие из водоворота, чтобы плюнуть в нее. И так же как в душе девушки отчаянно держался последний бастион сознания, тело ее обороняли крепкие руки — руки без кистей, испещренные гноящимися шрамами культи, которые обхватили Фелисин и подталкивали вперед, только вперед. Никто не тронул жреца. Попросту не осмелился. А впереди шагал Бодэн — и вид у него был страшнее самой разъяренной толпы.

Он убивал легко. Презрительно отбрасывал в сторону тела, ревел, жестами подзывал желающих бросить ему вызов, подначивал зевак. Даже солдаты в граненых шлемах не мешали этому странному узнику, а лишь вновь и вновь изумленно смотрели на него, вздрагивая от оскорблений, и покрепче сжимали руки на пиках или рукоятях мечей.

Хохочущий Бодэн, нос которому разбил метко брошенный кем-то кирпич; Бодэн, от которого отскакивали камни; Бодэн в изорванной тунике, мокрой от крови и слюны. Любого, кто попадался ему на пути, громила хватал и скручивал, гнул и ломал. Он задерживался, только если впереди что-то случалось: когда солдаты расступались, не в силах сдержать оцепление, или когда запнулась и упала госпожа Гейсен. Тогда он подхватил женщину под руки и бесцеремонно швырнул вперед, не переставая сквернословить.

Волна страха катилась перед ним, и толпа заметно присмирела. Теперь нападать стали реже, и большинство кирпичей летело мимо цели.

Марш через город продолжался. В ушах у Фелисин стоял болезненный звон. Девушка слышала все сквозь этот глухой звук, но глаза видели по-прежнему ясно, искали и находили — слишком часто — образы и картины, которых она никогда не забудет.

Узники уже видели впереди городские ворота, когда случилось самое страшное: толпа все-таки прорвала ограждение. Солдаты тут же благоразумно испарились, и волна дикой жестокости выплеснулась на улицу, накрыв заключенных.

Фелисин услышала, как за спиной у нее Геборик сдавленно пробормотал:

— Ну вот, так я и знал.

Бодэн страшно заревел. Кольцо вокруг сомкнулось: пальцы яростно рвут на куски одежду, ногти впиваются в плоть. С Фелисин сдернули последние обрывки туники. Чья-то рука ухватила ее за волосы и дернула, пытаясь сломать шею. Девушка услышала отчаянный крик и вдруг поняла, что он вырвался из ее собственного горла. Звериный рык послышался сзади, она почувствовала, как неведомая рука судорожно сжалась, а затем исчезла. В уши хлынули новые крики.

Их подхватила волна, повела или потащила — Фелисин и сама не знала, — и тут в поле зрения девушки попало лицо Геборика: старик сплюнул на землю обрывок окровавленной кожи. Внезапно вокруг Бодэна образовалось пустое пространство. Громила пригнулся, поток отборных ругательств срывался с его разбитых губ. Правое ухо ему оторвали — вместе с волосами, кожей и плотью. Обнажившаяся височная кость влажно поблескивала. Повсюду лежали искореженные тела, лишь немногие несчастные подавали признаки жизни. У ног разбойника застыла госпожа Гейсен. Бодэн схватил ее за волосы и поднял так, чтобы всем было видно лицо пожилой дамы. Фелисин показалось, что время замерло и весь мир сжался до этого крошечного пятачка, на котором разворачивалось страшное представление.

Бодэн оскалил зубы и рассмеялся.

— Я вам не какой-нибудь сопливый дворянчик! — прорычал он в толпу. — Чего вы хотите? Крови знати?

Зеваки дружно завыли, вперед потянулись жадные руки. Бодэн снова захохотал:

— Мы все равно пройдем на причал, слышите? — Он выпрямился, поднимая госпожу Гейсен за волосы.

Фелисин не могла понять, в сознании старуха или нет. Глаза ее были закрыты, на лице — под слоем грязи и разводами синяков — застыло умиротворенное выражение, она даже словно бы помолодела. Наверное, уже умерла. Фелисин молила богов, чтобы так и было.

Девушка поняла: сейчас случится что-то воистину страшное, нечто такое, что станет кульминацией всего этого кошмара. Казалось, даже сам воздух звенел от напряжения.

— Она ваша! — заорал Бодэн.

Другой рукой он ухватил госпожу Гейсен за подбородок и одним движением повернул ее голову назад. Шея хрустнула, а тело обвисло, подергиваясь. Бодэн накинул на шею старухе цепь. Натянул потуже и начал пилить. Показалась кровь, и цепь стала похожа на разодранный шарф.

Словно бы зачарованная, Фелисин не могла отвести глаз от ужасного зрелища.

— Смилуйся, Фэнер, — прошептал Геборик.

Толпа пораженно замолкла, даже жажда крови покинула ее, люди отступили. Появился солдат, без шлема; не сводя глаз с Бодэна, он сделал шаг, другой и остановился. За ним над толпой показались островерхие шлемы и широкие мечи «красных клинков», которые медленно прокладывали себе дорогу.

Все замерло, двигалась одна только цепь. Никто не дышал, лишь Бодэн всхрапывал от натуги. Если беспорядки и бушевали где-то, то наверняка за тысячу лиг отсюда.

Фелисин смотрела, как голова женщины дергается вперед и назад, словно бы в некоем подобии жизни. Она вспомнила госпожу Гейсен: надменную, властную, утратившую былую красоту и пытавшуюся заменить ее чувством собственного достоинства. А могло ли все быть иначе? Ах, какое это сейчас имеет значение? Даже окажись она мягкосердечной, доброй бабушкой, это все равно никак не повлияло бы на жестокость расправы.

С чавкающим звуком голова отвалилась. Бодэн посмотрел на зевак, и его зубы блеснули.

— Мы договаривались, — прохрипел он. — Вот вам то, чего вы хотели, — запомните этот день! — Он швырнул в толпу голову госпожи Гейсен, этакий ком спутанных волос и потеков крови. Громкие вопли ознаменовали ее невидимое приземление.

Появились солдаты — за ними возвышались конные «красные клинки» — и медленно двинулись вперед, отталкивая онемевших горожан. Порядок восстанавливали по всей длине шеренги, жестоко и беспощадно. Когда под ударами мечей упали первые горожане, остальные мигом разбежались.

Изначально заключенных было около трех сотен. Теперь, посмотрев на шеренгу, Фелисин заметила, как мало их осталось. Кое-где кандалы были пусты, в других местах цепи продолжали держать только оторванные запястья. Меньше сотни узников еще стояло на ногах. Многие корчились на мостовой, кричали от боли; остальные вовсе не шевелились.

Бодэн покосился на ближайшую группу солдат:

— Вовремя вы подоспели, жестяные головы.

Геборик тяжело сплюнул. Его лицо подергивалось, когда он уставился на громилу:

— Ты вообразил, что откупишься, Бодэн? Дашь зевакам то, что они хотят? Да только все зря. Солдаты уже шли сюда. А старуха могла бы остаться в живых…

Бодэн медленно обернулся, его лицо покрывала кровавая корка.

— Ради чего, жрец?

— Значит, так ты рассуждаешь? Мол, она бы все равно умерла в трюме, да?

Бодэн оскалился и медленно проговорил:

— Ох, до чего же я ненавижу заключать сделки с ублюдками.

Фелисин посмотрела на три фута цепи, отделявшие ее от разбойника. Было о чем подумать: и о прошлом, и о том, что произошло сегодня. Но она лишь тряхнула головой и вдруг сказала:

— А ты больше ни с кем не заключай сделок, Бодэн.

Он прищурился, глядя на девушку. Эти ее слова и сам тон каким-то образом задели громилу.

Геборик выпрямился и смерил Фелисин взглядом. Она отвернулась: отчасти — чтобы досадить историку, а отчасти — от стыда.

В следующий миг солдаты, которые уже убрали из цепей мертвецов, погнали живых узников вперед, через ворота, на Восточную дорогу, ведущую к портовому городку под названием Неудачник. Там их ждали адъюнктесса Тавора и корабли работорговцев из Арэна.

Крестьяне столпились у дороги, но не выказывали и тени той ярости, которая кипела в сердцах горожан. На их лицах Фелисин увидела совершенно иное выражение — глухую скорбь. Девушка не могла понять, откуда взялась эта скорбь, но чувствовала, что жизнь преподнесет ей еще много уроков, которые придется выучить. Так что синяки и царапины, беспомощность и нагота — это лишь начало.

Книга первая. Рараку

У ног моих он плыл,

Могучими руками загребая

Песок текучий.

И спросил я: «По какому

Плывешь ты морю?»

На что ответил он:

«Ракушки видел я, и панцири, и кости

В пустыне на песке,

Поэтому плыву по памяти земли,

Так чту ее я прошлое». —

«Далеко ль держишь путь?» — я вопросил.

Ответил он: «Не знаю сам.

Ведь утону задолго до того,

Как доберусь до цели».

Тэни Бьюл. Речи шута

Глава первая

И все пришли, чтобы оставить

Свой след на том пути,

Вдохнуть ветра сухие

И заявить права

На Восхождение.

Мессремб. Тропа Ладоней

1164-й год Сна Огни Десятый год правления императрицы Ласин Шестой из Семи годов Дриджны (Апокалипсиса)

Исполинский плюмаж из пыли пронесся по долине и направился дальше, в непроходимые пустоши Пан’потсун-одана. Хотя до этой движущейся воронки было не больше пары сотен шагов, казалось, что она появилась из ниоткуда.

Маппо Рант, стоявший на самой вершине плоского холма, проводил ее взглядом своих удивительных, песочного цвета глаз, глубоко сидевших на костистом бледном лице. В руке, покрытой с наружной стороны щетиной, он сжимал кусочек кактуса-эмрага, не обращая ни малейшего внимания на впившиеся в кожу ядовитые шипы. Потеки сока окрасили его подбородок в голубой цвет. Маппо жевал кактус медленно и задумчиво.

Рядом с ним Икарий швырнул с края гряды камешек. Тот прогрохотал вниз, вплоть до усыпанного валунами подножия. Под изорванным балахоном духовидца (когда-то оранжевым, а теперь выцветшим под немеркнущим солнцем до цвета ржавчины) серая кожа потемнела и стала оливковой, как будто древняя кровь отца Икария откликнулась на зов этой пустыни. Пот стекал по длинным, заплетенным в косицы черным волосам и падал крупными каплями на белесые камни.

Маппо вытащил застрявший между передними зубами шип.

— У тебя краска потекла. — Он поглядел на кактус и откусил еще кусок.

Икарий пожал плечами:

— Теперь уже не важно. Здесь это не имеет значения.

— Даже моя слепая бабушка не поверила бы в твой маскарад. На нас косо смотрели в Эрлитане. Я днем и ночью чувствовал спиной настороженные взгляды. Таннойцы все-таки по большей части низенькие и кривоногие. — Маппо оторвал взгляд от пыльного облака и критически оглядел друга. — В следующий раз попытайся выбрать племя, где все ростом в семь футов, — проворчал он.

Иссеченное морщинами лицо Икария на миг сложилось в улыбке, вернее, в намеке на улыбку, а затем снова приобрело обычное бесстрастное выражение.

— Те, кто могут опознать нас в Семиградье, уже сделали это, а все прочие пусть гадают, коли на большее неспособны. — Прищурившись против солнца, он кивнул в сторону песчаного вихря. — Что ты видишь, Маппо?

— Плоская голова, длинная шея, черный, весь порос шерстью. Кабы только это, был бы похож на одного из моих дядюшек.

— Но это ведь еще не все.

— Одна нога спереди, две — сзади.

Икарий задумчиво постучал пальцем по горбинке носа:

— Значит, это не один из твоих дядюшек. Может, апторианский демон?

Маппо медленно кивнул:

— До схождения всего несколько месяцев. Думаю, Престол Тени почуял что-то и выслал разведчиков.

— Ну и что скажешь про этого аптори?

Маппо ухмыльнулся так, что показались мощные клыки:

— Далековато демон забрался. Теперь служит Ша’ик.

Он доел кактус, вытер широченные ладони и поднялся. Потянулся, выгнул спину и поморщился. Прошлой ночью под его спальным мешком обнаружилось бессчетное множество скрытых в песке корней, и теперь мышцы по обе стороны хребта в точности повторяли узор этих костяных пальцев несуществующих деревьев. Маппо потер глаза. Глянул на себя и обнаружил изорванную, покрытую коркой грязи одежду. Он вздохнул:

— Говорят, где-то здесь должен быть колодец…

— Возле которого разбила лагерь армия Ша’ик.

Трелль недовольно хмыкнул.

Икарий тоже выпрямился и в который уже раз отметил огромные габариты своего спутника — большого даже по меркам треллей, — широкие, поросшие черным волосом плечи, мускулистые длинные руки. А уж какой он был древний: тысячелетия проносились перед глазами Маппо с резвостью лани.

— Можешь его выследить?

— Если захочешь, смогу.

Икарий скривился:

— Сколько времени мы знакомы, друг мой?

Маппо ответил настороженным взглядом, затем пожал плечами:

— Давно. А что?

— Я умею распознать нежелание в голосе. Тебя тревожит то, что может случиться?

— Любая возможная стычка с демонами меня тревожит, Икарий. Ты же знаешь: этот трелль Маппо труслив как заяц.

— Но я сам не свой от любопытства.

— Понимаю.

Странная парочка вернулась к крошечному лагерю, который разбила между двумя высокими, обтесанными ветром скалами. Друзья не спешили. Икарий присел на плоский камень и продолжил натирать маслом свой длинный лук, чтобы древесина не ссохлась. Покончив с этим, он взялся за палаш: вытащил старинное оружие из украшенных бронзовыми пластинами ножен и стал прохаживаться точилом по иззубренному лезвию.

Маппо толчком опрокинул палатку из шкур, небрежно свернул ее и засунул в свой большой кожаный мешок. За палаткой последовали спальные мешки и нехитрая посуда. Трелль затянул тесемки, повесил мешок на плечо и взглянул на Икария, который уже завернул лук в ткань, забросил его за спину и теперь дожидался друга.

Икарий кивнул, и оба — яггут-полукровка и чистокровный трелль — зашагали по тропинке, ведущей в долину.

На небе ярко светили звезды, их сияния хватало, чтобы покрыть растрескавшуюся поверхность долины налетом серебра. Вместе с дневной жарой пропали и кровные слепни, уступив власть над ночью немногочисленным роям накидочников и похожим на летучих мышей ящерицам-ризанам, которые ими питались.

Икарий и Маппо устроили привал на широком дворе посреди каких-то развалин. Стены из глинобитного кирпича почти рассыпались, остались лишь не доходившие до колена гребни, выложенные геометрически правильными узорами вокруг высохшего колодца. Плиты двора покрывал мелкий, принесенный ветром песок, который, как показалось Маппо, тускло мерцал. Жухлый кустарник цеплялся за трещины перекрученными корнями.

В Пан’потсун-одане и священной пустыне Рараку, которая примыкала к нему с запада, было немало таких памятников давно исчезнувшим цивилизациям. По пути Икарий и Маппо натыкались на высокие телли (холмы с плоскими вершинами, образовавшиеся из многих слоев древних городов), расположенные лигах в пятидесяти друг от друга между холмами и пустыней: явное свидетельство того, что когда-то богатый и процветающий народ жил на земле, которая стала теперь сухой, иссеченной ветрами пустошью. Из священной пустыни пришла и легенда о Дриджне — Апокалипсисе. Маппо поневоле призадумался, насколько бедствие, постигшее жителей этих городов, повлияло на миф о суровой поре разрушений и смерти. За исключением немногих покинутых усадеб вроде той, где путники сейчас расположились на отдых, развалины эти свидетельствовали о войне, грабежах и пожарах.

Маппо поморщился — его мысли двинулись по накатанной колее.

«Прошлое продолжает упорно хранить свои тайны, и сейчас мы ничуть не ближе к их разгадке, чем раньше. Поэтому у меня нет причин не доверять собственным словам».

И, как не раз случалось и прежде, трелль привычно отмахнулся от этих мыслей.

Неподалеку от центра двора возвышалась одинокая колонна из розового мрамора, вся покрытая выбоинами и подточенная с одной стороны ветрами, что неустанно налетали из Рараку на холмы Пан’потсуна. На противоположной стороне ее еще сохранились спиральные ложбинки, вырезанные давно умершим каменщиком.

Как только путники вошли во двор, Икарий тотчас направился к этой шестифутовой колонне и стал придирчиво рассматривать ее. Он хмыкнул, и Маппо понял, что его друг нашел то, что искал.

— И что интересного ты заметил? — спросил трелль, сбрасывая с плеч кожаный мешок.

Икарий вернулся, отряхивая с рук песок:

— У самого основания — россыпь отпечатков, крошечные когтистые ладошки. Искатели вышли на Тропу.

— Крысы? Неужели целый выводок?

— Д’иверс, — пояснил Икарий.

— И кто же это, хотел бы я знать?

— Вероятно, Гриллен.

— Хм, неприятно.

Икарий окинул взором плоскую равнину на западе:

— Придут и другие. Одиночники и д’иверсы. Те, кто уже близок к Восхождению, и те, кто от него далеки, но все равно ищут Тропу.

Маппо вздохнул, глядя на своего старого друга. Призрачный ужас шевельнулся в его душе.

«Д’иверсы и одиночники, два проклятия оборотничества, неизлечимая хворь. Собираются… здесь. Идут сюда».

— Мудро ли это, Икарий? — мягко спросил трелль. — В поисках твоей вечной цели мы сейчас направляемся в самый центр весьма неприятного общества. Если врата откроются, дорогу нам преградит армия кровожадных созданий, объединенных верой в то, что врата ведут к Восхождению.

— Если такой проход существует, — проговорил Икарий, не сводя глаз с горизонта, — возможно, я найду за ним ответы на свои вопросы.

«Эти ответы не принесут тебе облегчения, дружище. Поверь мне. Пожалуйста», — подумал трелль. Но вслух сказал:

— Ты мне так и не объяснил, что собираешься делать, когда их получишь.

Икарий обернулся к другу и едва заметно улыбнулся:

— Мое проклятие, Маппо, заключается в том, что я прожил сотни лет, но мало что знаю о своем прошлом. Где мои воспоминания? Как я могу судить о собственной жизни, не обладая этим знанием?

— Многие сочли бы подобное проклятие великим даром, — возразил Маппо, и по лицу его пробежала тень печали.

— Но только не я. Это схождение для меня — шанс получить ответы. Надеюсь, что меня не вынудят обнажать оружие, но я возьмусь за него, если придется.

Трелль снова вздохнул — и поднялся.

— Боюсь, дружище, что до этого дойдет в самом скором времени. — Он взглянул на юго-запад. — По нашему следу идут шесть пустынных волков.

Икарий развернул свой лук и одним плавным движением натянул тетиву.

— Пустынные волки не нападают на людей.

— Это верно, — согласился Маппо. До восхода луны оставался еще целый час. Он увидел, как Икарий выложил перед собой шесть длинных стрел с каменными наконечниками, а затем прищурился, глядя во тьму. Холодный страх пополз вверх по шее. Волков еще не было видно, однако трелль их чувствовал. — Их шесть, но он один. Д’иверс.

«Лучше бы это оказался одиночник. Превращаться в одного зверя — само по себе неприятно, а уж в нескольких сразу…»

Икарий нахмурился:

— И весьма могущественный, коли сумел принять облик шести волков. Не знаешь, кто бы это мог быть?

— Есть подозрение, — тихо проговорил Маппо.

Оба замолчали и стали ждать.

Полдюжины покрытых рыжеватой шерстью зверей появились из неестественного сумрака в тридцати шагах от них. На расстоянии двадцати шагов волки рассыпались полукругом, не спуская глаз с Икария и Маппо. Пряный запах д’иверса заполнил ночной воздух. Один из поджарых хищников шагнул было вперед, но остановился, когда Икарий поднял лук.

— Не шесть, — пробормотал Икарий, — но один.

— Я его знаю, — заявил Маппо. — Жаль только, что сам он того же сказать о нас не может. Он не уверен, но на всякий случай принял звериный облик. Сегодня ночью кровь в пустыне проливает Рилландарас. Интересно, он охотится за нами или за кем-то другим?

Икарий пожал плечами:

— Кто будет говорить первым, Маппо?

— Я, — ответил трелль и шагнул вперед.

«Тут потребуются хитрость и коварство. Ошибка может стоить жизни».

Он произнес низким и хриплым голосом:

— Как я погляжу, далеконько ты от дому убежал, а? Твой брат Трич думал, что убил тебя. Где там находилась эта пропасть? В Дал-Хоне? Или в Ли-Хене? Ты тогда был д’иверсом шакалов, помнится.

Рилландарас заговорил в сознании каждого из них голосом срывающимся и нетвердым, поскольку он очень давно им не пользовался: «Меня мучает искушение посостязаться в остроумии, прежде чем убить тебя, трелль».

— Не стоит, — легко откликнулся Маппо. — Я странствую в такой компании, что, как и ты, давно не упражнялся в этом, Рилландарас.

Ярко-голубые глаза вожака метнулись к Икарию.

— Я не силен в острословии, — мягко пояснил яггут-полукровка едва слышным голосом, — но я теряю терпение.

«Глупо. Только обаяние может спасти тебя. Скажи мне, лучник, неужто ты вверяешь жизнь хитроумной лжи своего спутника?»

Икарий покачал головой:

— Разумеется, нет. Я разделяю его мнение о себе.

Рилландарас был сбит с толку: «Значит, вы странствуете вместе только ради выгоды. Стали спутниками без взаимного доверия, без уверенности друг в друге. Что же, ставки, должно быть, очень высоки».

— Мне становится скучно, Маппо, — заметил Икарий.

Шесть волков вдруг оцепенели, как один.

«Маппо Рант и Икарий? Ага, теперь мы понимаем, в чем дело. Знайте же, что мы не питаем к вам вражды».

— Благоразумие одержало верх, — заявил Маппо, и его ухмылка на миг стала шире, а затем вовсе исчезла. — Ищи добычу в другом месте, Рилландарас, иначе Икарий может оказать Тричу непрошеную услугу. Ты меня понимаешь? — А про себя добавил: «Иначе он обрушит на мир все то, что я поклялся предотвратить».

«Наши дороги… сходятся там, — сказал в ответ д’иверс, — где пролег след демона Тени…»

— Вовсе даже не Тени, — возразил Маппо. — Этот демон служит Ша’ик. Священная пустыня пробудилась.

«Похоже на то. Вы запрещаете нам охотиться на него?»

Маппо взглянул на Икария, который опустил лук и пожал плечами.

— Если хочешь скрестить клыки с апторианским демоном, это твое дело. Наш интерес он привлек лишь случайно.

«Значит, наши клыки вопьются в горло демону».

— Хочешь сделать Ша’ик своим врагом? — спросил Маппо.

Вожак стаи склонил голову набок: «Это имя мне ничего не говорит».

Оба путника смотрели, как волки отошли восвояси и вновь исчезли в магическом сумраке. Маппо осклабился, затем вздохнул, а Икарий кивнул и произнес вслух то, о чем оба они подумали:

— Ничего, скоро скажет, причем очень многое.

Виканские кавалеристы верещали и дико кричали от восторга, когда сводили своих крепких коней по трапу с имперского грузового корабля. В гавани Хиссара воцарился хаос: всюду толпились буйные кочевники обоих полов, тут и там над заплетенными в косицы черными волосами и остроконечными шлемами поблескивали железные наконечники копий. Расположившись на наблюдательном пункте у парапета припортовой башни, Дукер смотрел на эту жутковатую иноземную армию с большой долей скепсиса и растущей тревогой.

Рядом с имперским историком, сложив на пузе толстые изнеженные руки и распространяя вокруг сильный запах арэнских духов, стоял представитель первого кулака, Маллик Рэл. Он был совершенно не похож на главного советника командира всех малазанских войск в Семиградье. Официально джистальский жрец древнего бога морей, Маэля, должен был поприветствовать от имени первого кулака нового командующего Седьмой армией, однако в действительности это было завуалированным — и хорошо рассчитанным — оскорблением. Впрочем, спохватился Дукер, подобные догадки лучше держать при себе. Маллик Рэл сделал головокружительную карьеру, очень быстро став одним из главных имперских игроков в Семиградье. Чего только не болтали солдаты об этом гладеньком невозмутимом жреце, который приобрел небывалую власть над первым кулаком Пормквалем, но все это говорилось исключительно шепотом, поскольку путь Маллика наверх сопровождался таинственными несчастьями, самым необъяснимым образом постигавшими всякого человека, который мешал ему, и приводившими, как правило, к его гибели.

Политическая трясина, где увязли малазанцы, оккупировавшие Семиградье, была непроглядной и смертельно опасной. Как Дукер подозревал, новый командующий мало что поймет в принятых здесь завуалированных знаках презрения, поскольку недостаточно разбирается в нюансах местного этикета. Этот человек вообще не был по натуре приспособленцем, а потому неизбежно возникал вопрос: как долго Колтейн из клана Ворона продержится на новом посту?

Маллик Рэл сложил пухлые губы и медленно вздохнул.

— Историк, — тихо проговорил он со своим пришепетывающим гедорско-фаларским акцентом. — Я рад твоему присутствию здесь. Равно как и заинтригован. Далеко же от Арэна ты забрался… — Жрец улыбнулся, но не показал своих выкрашенных зеленой краской зубов. — Полагаю, так проявляется осторожность, порожденная отзвуками Великой чистки, что развернулась ныне в столице.

«Слова катятся, будто волны, коварные в своем обманчивом спокойствии. Ну просто истинный жрец морского бога Маэля. Сегодня я уже в четвертый раз общаюсь с Рэлом. Ох, до чего же я не люблю этого типа!»

Дукер откашлялся.

— Императрица уделяет мне мало внимания, джистал…

Тихий смех Маллика прошелестел, словно погремушка на хвосте змеи.

— Ласин уделяет мало внимания историку или истории? Ты обиделся из-за того, что твой совет отвергли или, того хуже, вообще не выслушали? В любом случае беспокоиться не о чем. Отсюда до башен Унты очень далеко.

— Рад это слышать, — пробормотал Дукер, гадая, откуда ушлый жрец все знает. — Я остался в Хиссаре с исследовательской целью, — объяснил он через некоторое время. — Практика ссылки узников на отатараловые рудники на острове не нова, она уходит корнями во времена императора, хотя он обычно приберегал эту судьбу для магов.

— Для магов? Любопытно.

Дукер кивнул:

— Наказание весьма действенное, однако последствия его непредсказуемы. Как известно, отатаралавая руда способна подавлять магию, однако свойства ее еще до конца не изучены. Большинство сосланных сюда чародеев лишились рассудка, но до сих пор неведомо, что стало тому причиной: отатараловая пыль или же невозможность коснуться своего Пути.

— А среди следующей партии узников есть маги?

— Да, есть несколько.

— Тогда ты вскоре получишь ответ на свой вопрос.

— Возможно, — согласился Дукер.

Т-образную пристань захлестнула волна воинственных виканцев, перепуганных портовых рабочих и недовольно храпящих боевых коней. В самом начале пристани, возле полукруглой мощеной площади, словно пробка в горлышке огромной бутылки, застыл кордон хиссарской стражи. Стражники — все родом из Семиградья, — подняв круглые щиты и обнажив тальвары[1], грозили широкими изогнутыми клинками виканцам, которые нисколько их не боялись, а, напротив, лишь всячески подначивали.

К парапету подошли двое. Дукер кивнул в знак приветствия. Маллик Рэл не удосужился заметить ни бывалого вояку-капитана, ни последнего выжившего кадрового мага Седьмой армии. Оба явно были слишком мелкими сошками, чтобы представлять интерес для бывшего жреца.

— Знаете, Кальп, — сказал Дукер приземистому седовласому чародею, — а вы, похоже, очень вовремя.

Узкое, обожженное солнцем лицо Кальпа скривилось в невеселой ухмылке.

— Я сюда сбежал, чтобы мясо на костях удержать, Дукер. Не желаю становиться мягким ковриком, с которого Колтейн шагнет прямо на свой пост. Это ведь все его люди, в конце концов. А он палец о палец не ударил, чтобы предотвратить грядущую драку. Это не делает ему чести.

Капитан согласно заворчал.

— Этот Колтейн — ну прямо кость в горле! — буркнул он. — Да, между прочим, половина местных офицеров впервые пролила кровь, сражаясь с этим ублюдком, а теперь он, видите ли, явился, чтобы принять командование. Худовы костяшки! — Капитан сплюнул. — Никто и слезинки не уронит, если хиссарская стража прирежет Колтейна и всех его виканских дикарей прямо на причале. Седьмой армии они не нужны.

— Угроза восстания вполне реальна, — полуприкрыв глаза, сказал Маллик Рэл. Обращался бывший жрец исключительно к Дукеру. Семиградье — настоящее гадючье гнездо. И Колтейн — довольно странный выбор…

— Ну, не такой уж и странный, — заметил историк, пожимая плечами.

Он снова сосредоточил внимание на том, что происходило внизу. Виканцы на причале принялись расхаживать туда-сюда перед закованным в броню семиградским кордоном. До начала полномасштабной битвы оставались считаные секунды: сейчас «бутылочное горлышко» станет полем смерти. Историк почувствовал холодок в животе, когда увидел, что многие виканцы уже натягивают тетиву на роговые луки. По улице, справа от главной колоннады, подошла еще одна рота стражников с пиками.

— Можете объяснить, что вы имели в виду? — попросил Кальп.

Дукер обернулся и с удивлением обнаружил, что все трое внимательно смотрят на него. Историк припомнил свое последнее замечание и снова пожал плечами:

— Колтейн в свое время объединил виканские племена для восстания против Малазанской империи. Покойному Келланведу нелегко было совладать с ними — это некоторые из вас знают по личному опыту. Но старый император остался верен своим привычкам и сумел, как всегда, превратить врага в союзника…

— Но как ему это удавалось? — заинтересовался Кальп.

— Никто не знает. — Дукер улыбнулся. — Келланвед редко объяснял причины своих успехов. Как бы там ни было, поскольку императрица Ласин не слишком-то жаловала любимых полководцев своего предшественника, Колтейн до сих пор гнил где-то в глухомани в Квон-Тали. Теперь положение изменилось. Адъюнктесса Лорн убита в Даруджистане, верховный кулак Дуджек Однорукий и его армия подняли мятеж и фактически провалили всю кампанию на Генабакисе, а здесь, в Семиградье, приближается год Дриджны, когда, согласно пророчествам, восстание неминуемо. Ласин нужны умелые военачальники, пока ситуация не вышла из-под контроля. Новая адъюнктесса — Тавора — еще не прошла проверку. Поэтому…

— …Императрица вспомнила про Колтейна. — Капитан кивнул и нахмурился пуще прежнего. — И отправила его сюда командовать Седьмой армией, чтобы задушить восстание…

— В конце концов, — сухо заметил Дукер, — кто лучше сумеет подавить мятеж, чем полководец, который прежде и сам был мятежником?

— Коль вспыхнет бунт, шансы его невелики, — проговорил Маллик Рэл, не сводя глаз с происходящего на причале.

Дукер увидел, как блеснули тальвары, заметил, что виканцы отступили и обнажили свои длинные ножи. Кажется, дикари нашли себе предводителя — высокого грозного воина с фетишами, вплетенными в длинные косы: он теперь ревел, подбадривая других и потрясая оружием над головой.

— Худова плешь! — выругался историк. — Ну и где же этот проклятый Колтейн?

Капитан хохотнул:

— Да вон тот, высокий, который размахивает длинным ножом.

Глаза Дукера округлились.

«Этот сумасшедший — Колтейн? Новый кулак Седьмой армии?»

— Ни капельки не изменился, как я погляжу, — продолжил капитан. — Если хочешь сохранить голову на плечах среди всех этих виканских кланов, нужно быть более злобным, чем все остальные, вместе взятые. За что, думаете, старый император так любил его?

— Храни нас Беру! — с ужасом прошептал Дукер.

Вздох спустя пронзительный вопль Колтейна заставил всех виканцев замолчать. Клинки скользнули обратно в ножны, луки опустились, а стрелы вернулись в колчаны. Даже норовистые, злобные кони замерли, подняв головы и навострив уши. Вокруг Колтейна, который повернулся спиной к стражникам, образовалось пустое пространство. Высокий воин взмахнул рукой, и четверо на башне увидели, как в полной тишине всех лошадей аккуратно оседлали. Меньше чем через минуту виканцы уже были верхом и выстроили коней в плотный строй, который мог бы соперничать с парадным каре элитной малазанской кавалерии.

— Вот это, — сказал Дукер, — было проделано великолепно.

Маллик Рэл тихонько вздохнул:

— Дикарское поведение, звериное чутье, высокомерное презрение к опасности. Похоже, послание сие было адресовано не только стражникам, но и всем нам тоже.

— Если хотите знать мое мнение, то Колтейн — хитрый змей, — заметил капитан. — И коли верховное командование в Арэне считает, что его легко будет обвести вокруг пальца, их ждет неприятный сюрприз.

— Благодарю великодушно за предупреждение, — хмыкнул Рэл.

Капитан испуганно скривился. Ну надо же было такое ляпнуть! Он явно упустил из виду, что бывший жрец имеет самое непосредственное отношение к верховному командованию.

Кальп откашлялся:

— Колтейн выстроил виканцев для марша. Думаю, дорога до казарм окажется, как это ни странно, вполне мирной.

— Признаюсь, — с сухой иронией заметил Дукер, — я с нетерпением жду встречи с новым кулаком Седьмой армии.

Не сводя с пирса глаз под тяжелыми веками, Рэл кивнул:

— И я тоже.

Оставив позади острова Скара, рыбацкий баркас двинулся на юг и вышел в море Кансу. Его треугольный парус надулся и поскрипывал. Если ветер продержится, можно будет добраться до эрлитанского побережья часа за четыре. Скрипач нахмурился сильнее.

«Эрлитанское побережье, Семиградье. Терпеть не могу этот треклятый континент. И в первый-то раз я его возненавидел, а теперь уж и подавно».

Он перегнулся через планширь и сплюнул в теплые зеленые волны.

— Ну что, полегчало тебе? — спросил с носа Крокус, и на его юном загорелом лице отразилась искренняя забота.

Ох, до чего же старому саперу захотелось съездить прямо по этой роже! Однако он лишь невнятно заворчал и снова привалился к борту.

От руля донесся громкий смех Калама:

— Скрипач у нас с морем не в ладах, парень. Только глянь на него: зеленее, чем твоя летучая мартышка!

Кто-то сочувственно засопел рядом со щекой Скрипача. Он приоткрыл покрасневший глаз и увидел маленькое сморщенное личико.

— Проваливай, Моби, — прохрипел сжигатель мостов.

Фамильяр, который прежде служил дяде Крокуса, покойному историку Маммоту, теперь, кажется, прибился к саперу, как это частенько делали бездомные собаки и кошки. Калам, правда, утверждал, что его друг и сам прикипел душой к осиротевшему животному.

— Ох уж этот Калам! — прошептал Скрипач. — Все бы ему врать… А ведь это по его милости они целую неделю проторчали в Руту-Джелбе, в надежде, что в гавань зайдет какой-нибудь торговец из Скрея.

«„Поплывем с удобствами, а, Скрипач?“ — так говорил Калам. Ха, как будто бы это важно, они ведь вполне могли и без всяких удобств пересечь растреклятый океан. Подумать только, целую неделю провели в Руту-Джелбе, этой выгребной яме, где, куда ни глянь, одни ящерицы ползают вдоль кирпичных стен. Ну и чем в результате дело закончилось? Пришлось заплатить восемь джакат за этот пополам распиленный пивной бочонок, где дырка пробкой заткнута».

Равномерное покачивание на волнах на несколько часов усыпило Скрипача. А теперь его память вновь обратилась к невыносимо длинному путешествию, которое привело их сюда, и к невыносимо долгому странствию, что ждало их впереди.

«Никогда мы не ищем легких путей, верно? — Сапер не возражал бы, если бы вообще все моря высохли. — Недаром человеку ноги даны, а не плавники. Поскорее бы уж оказаться на суше. Хотя даже там нас не ждет ничего хорошего: нужно ведь еще пройти через полную мух пустошь, где люди улыбаются, только чтобы объявить, что сейчас тебя прирежут».

А день тянулся дальше, и все вокруг покачивалось в зеленоватом мареве.

Скрипач подумал о товарищах, которые остались в Генабакисе, и пожалел, что не смог отправиться вместе с ними на войну с Паннионским Провидцем.

«Вообще-то, они сражаются с религиозным фанатиком, — напомнил он себе. — А такие войны — штука скверная. Фанатики никогда не руководствуются здравым смыслом».

И все равно сжигатель мостов чувствовал себя обездоленным, расставшись со своим взводом, ведь долгие годы он не знал иной жизни.

«Один Калам остался из старой компании, но он уроженец Семиградья. И кстати, тоже улыбается перед тем, как убить. А ведь Калам до сих пор так толком и не объяснил мне, что именно они с Быстрым Беном задумали».

Тут чья-то мягкая рука коснулась его плеча, и Скрипач по голосу понял, что это Апсалар.

— Смотрите, опять летучие рыбы! — воскликнула девушка. — Сотни рыб!

— Видать, кто-то гонит их из самых глубин, — проговорил Калам.

Скрипач со стоном оттолкнулся от борта и сел прямо. Моби тут же, воспользовавшись моментом, свернулся у него на коленях и закрыл свои желтые глаза. Сапер ухватился за планширь и вместе с тремя спутниками уставился на косяк летучих рыб, который показался в сотне ярдов по правому борту. Молочно-белые рыбины длиной в руку взлетали в воздух, опускались обратно на волны, футов тридцать плыли вдоль поверхности, а затем снова уходили на глубину. В море Кансу летучие рыбы были хищниками вроде акул: один их косяк за считаные минуты мог разорвать в клочья кита. Благодаря способности летать они падали на спину киту, когда тот поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

— Да кто же, во имя Маэля, охотится на них самих?

Калам нахмурился:

— Да никто тут, в Кансу, на них не охотится. В Ловцовой бездне водятся, конечно, дхэнраби…

— Дхэнраби! Ох, вот это ты меня утешил, Калам! Просто слов нет!

— Это какой-то морской змей? — спросил Крокус.

— Представь себе многоножку длиной в восемьдесят шагов, — ответил Скрипач, — которая запросто обхватывает китов и корабли, крепко их сжимает и идет ко дну, словно камень, — вместе с добычей.

— Дхэнраби очень мало, — сказал Калам, — и никогда прежде они не были замечены на мелководье.

— До сегодняшнего дня, — возразил Крокус; в голосе его звенела тревога.

И тут, бешено мотая головой и выхватывая добычу широкой, острой как бритва пастью, среди летучих рыб и впрямь вынырнул дхэнраби. Голова его была огромной — не меньше десяти саженей в ширину, а темно-зеленую чешую чудовища покрывал слой ракушек. Удивительное создание на самом деле напоминало гигантскую многоножку.

— Говоришь, восемьдесят шагов в длину? — прошипел Скрипач. — Только если его пополам распилить!

Калам поднялся у руля:

— Берись за парус, Крокус. Сейчас будем удирать. На запад.

Скрипач спихнул взвизгнувшего Моби с коленей, раскрыл заплечный мешок и стал торопливо распаковывать арбалет.

— Если этот монстр решит, что мы вкусные, Калам…

— Знаю, — прорычал убийца.

Быстро собирая крупные железные части своего оружия, Скрипач поднял глаза и встретил перепуганный взгляд Апсалар. Ее лицо побелело от испуга. Сапер подмигнул ей:

— Есть у меня один сюрприз, если этот монстр захочет нами пообедать.

Девушка кивнула:

— Я помню…

И тут дхэнраби их увидел. Отвернувшись от косяка летучих рыб, он, извиваясь, заскользил по волнам к баркасу.

— А ведь это не обычная тварь, — пробормотал Калам. — Чуешь то же, что и я, Скрипач?

«Пряный, горьковатый запах».

— Худов дух! Да это же одиночник!

— Кто? — переспросил Крокус. — Какой еще одиночник?

— Оборотень, — пояснил Калам.

В голове Скрипача вдруг зазвучал скрежещущий голос — и по выражениям лиц своих спутников сапер понял, что они тоже его услышали: «Смертные, не повезло вам увидеть меня в пути. — Скрипач фыркнул. Судя по голосу, никакого сожаления чудовище не испытывало. А мерзкая тварь продолжала: — Поэтому вам придется умереть, хотя я и не стану осквернять вашу плоть и пожирать ее».

— Очень мило с твоей стороны, — пробормотал сжигатель мостов, укладывая толстую стрелу на ложе арбалета. Железный наконечник на ней заменял глиняный шар размером с грейпфрут.

«Еще одна рыбацкая лодка таинственным образом пропала без следа, — иронично проговорил дхэнраби. — Увы и ах».

Скрипач подобрался к корме и присел рядом с Каламом. Убийца выпрямился и обратился к дхэнраби, одной рукой удерживая руль:

— Одиночник! Плыви своей дорогой — нам нет дела до твоего странствия!

«Я убью вас без излишней жестокости».

Огромная тварь рванулась к корме баркаса, рассекая воду, как корабль с острым килем. Пасть его широко распахнулась.

— Ну смотри, тебя предупреждали, — буркнул Скрипач, поднял арбалет, прицелился и выстрелил.

Стрела влетела в раскрытую пасть чудовища. Дхэнраби молниеносно сомкнул челюсти, его тонкие зазубренные клыки легко разрезали древко и разбили глиняный шар, так что в воздух посыпался скрытый в нем порошок. Последовал громогласный взрыв, который разнес голову монстра на куски.

В воду со всех сторон полетели обломки черепа и куски серой плоти. Зажигательная смесь и дальше жгла все, к чему прикасалась, так что вверх с шипением устремились облака пара. Безголовое тело продолжало по инерции двигаться вперед; оно оказалось в четырех саженях от баркаса и лишь потом, погрузившись в воду, исчезло из виду — а последнее эхо взрыва по-прежнему звучало над волнами. Над морем поднимались небольшие клубы дыма.

— Не тех рыбаков ты выбрал, приятель, — хмыкнул Скрипач, опуская оружие.

Калам снова сел у руля и повел баркас на юг. В воздухе повисла странная тишина. Сапер разобрал арбалет и заново упаковал его в промасленную ткань. Как только Скрипач уселся обратно на свое место, Моби снова забрался к нему на колени. Вздохнув, он почесал обезьянку за ухом.

— Ну что скажешь, Калам? И как это понимать?

— Сам не знаю, — признался убийца. — Что привело одиночника в море Кансу? Почему он хотел, чтобы его передвижение осталось в тайне?

— Если бы тут был Быстрый Бен…

— Да вот только его здесь нет, Скрипач. Придется нам записать это происшествие в загадки и надеяться, что с другими оборотнями мы не столкнемся.

— Думаешь, это связано с?..

Калам скривился:

— Нет, вряд ли.

— С чем связано? — не выдержал Крокус. — О чем вы оба говорите?

— Так, просто гадаем, — ответил Скрипач. — Одиночник плыл на юг. Как и мы.

— И?

Скрипач пожал плечами:

— И… все. Больше ничего. — Он снова сплюнул за борт и опустился на палубу. — Я с перепугу даже про морскую болезнь позабыл. А теперь вот опять вспомнил, будь она неладна.

Все замолчали, но угрюмое выражение лица Крокуса подсказывало саперу, что юноша очень скоро примется допрашивать их снова.

Продолжал дуть сильный, ровный ветер, который быстро гнал баркас на юг. Не прошло и трех часов, как Апсалар крикнула, что видит впереди землю, а еще через сорок минут Калам повернул судно и повел его вдоль побережья Эрлитана, в полулиге от кромки прибоя. Они плыли на запад, вдоль поросшей кедрами гряды, а день медленно клонился к вечеру.

— Кажется, я вижу всадников, — объявила Апсалар.

Скрипач поднял голову и вместе с остальными посмотрел на вереницу всадников, которые скакали вдоль берега по гряде.

— Я насчитал шестерых, — сказал Калам. — И у второго конника…

— …Имперская хоругвь, — закончил Скрипач и поморщился от неприятного привкуса во рту. — Курьер и эскорт уланов…

— Скачут в Эрлитан, — добавил Калам.

Скрипач обернулся и посмотрел в глаза капралу: «У нас, похоже, неприятности?»

«Вполне возможно».

Ни один из них не произнес вслух ни слова, но они прекрасно поняли друг друга — слишком много лет сражались бок о бок.

— Что-то не так? — насторожился Крокус.

«А мальчишка-то соображает».

— Сложно сказать, — пробормотал Скрипач. — Да, они нас заметили, но что́ они видели? Четверых рыбаков на баркасе: семья из Скрея направляется в порт, чтобы погулять по большому городу.

— На юге есть деревенька, сразу за рощей, — сказал Калам. — Не пропусти устье речушки, Крокус, и пляж без плавника: дома там с подветренной стороны гряды. Хорошая у меня память, а, Скрипач?

— Неплохая, но поскольку ты местный, то удивляться не приходится. И сколько оттуда до города?

— Десять часов пешком.

— Так близко?

— Ага.

Скрипач замолчал. Имперский курьер и его охрана спустились с гряды и, повернув на юг, к Эрлитану, скрылись из виду. Согласно плану, путешественники должны были приплыть прямо в древнюю людную гавань священного города так, чтобы никто не обратил на них внимания. Скорее всего, курьер вез послание, которое вовсе их не касалось, — они ничем не выдали себя с тех пор, как добрались до имперского порта Каракаранг из Генабакиса. Они приплыли туда на торговом судне синих морантов, а в качестве оплаты за проезд работали на корабле наравне с матросами. Дорога по суше из Каракаранга в Руту-Джелбу шла через Талгайские горы: это был излюбленный маршрут таннойских паломников, так что затеряться среди множества народа труда не составило. Да и затем, всю неделю в Руту-Джелбе, они вели себя тише воды ниже травы. Только Калам выходил каждую ночь на прогулку в портовый квартал, чтобы найти корабль, который перевезет их через Отатараловое море на материк.

В самом худшем случае кто-нибудь из чиновников получил донесение о том, что два вероятных дезертира в компании генабакийца и какой-то девчонки прибыли на земли империи, — вряд ли такая весть способна всколыхнуть малазанское осиное гнездо аж до самого Эрлитана. Так что Калам, скорее всего, просто проявляет свою обычную подозрительность.

— Вижу устье речки, — объявил Крокус, указывая на берег.

Скрипач покосился на Калама, и между ними вновь произошел безмолвный разговор: «Враждебные земли. Ну что, дружище, придется нам затаиться?»

«Будем скакать тихо, словно кузнечики, Скрипач».

«Ох, Худов дух!»

Сапер снова посмотрел на берег, побледнел и прошептал:

— Ненавижу Семиградье. — У него на коленях заворочался и зевнул Моби, распахнув пасть, полную тонких и острых как иглы зубов. — Ты спи сколько хочешь, малыш, — сказал Скрипач и поежился.

Калам повернул руль. Крокус занялся парусом: за два месяца пути через Ловцову бездну юноша набрался опыта, так что баркас легко шел по ветру, а истрепанный парус едва приподнимал переднюю шкаторину[2]. Апсалар поерзала на скамье, потянулась и одарила Скрипача улыбкой. Сапер нахмурился и отвел глаза.

«Тряхани меня Огнь, надо следить за собой: нечего рот разевать всякий раз, как девчонка мне улыбается. Апсалар ведь когда-то была совсем другой. Безжалостной убийцей, клинком бога. Такое вытворяла, что и вспомнить страшно… К тому же она ведь сейчас вместе с Крокусом, так? Вот мальчишке счастье привалило, а на мою долю остались лишь траченные оспой каракарангские шлюхи… — Сапер встряхнулся и заключил: — Эх, Скрипач, слишком долго ты пробыл в море, это явно не пошло тебе на пользу!»

— Никаких лодок я не вижу, — заметил Крокус.

— Они в верховье реки, — промямлил сжигатель мостов и поскреб в бороде ногтями, пытаясь выгнать оттуда вошь. Вскоре он поймал ее, раздавил и бросил за борт.

«Десять часов пешком, а потом — Эрлитан, и баня, и бритье, и молодая кансуанка с гребнем, да еще целая ночь в придачу».

Крокус толкнул его в бок:

— Что, Скрипач, воспоминания оживают?

— И представить себе не можешь, сколько тут всего случилось.

— Ты же был здесь во время завоевания, да? Когда Калам еще сражался в другом лагере — за святых фалах’дов Семиградья, — но на стороне императора выступили т’лан имассы и…

— Хватит! — Скрипач отмахнулся. — Мне это напоминать не надо, и Каламу тоже. Все войны — дерьмо, но эта оказалась похуже прочих.

— А правда, что ты был в отряде, который гнался за Быстрым Беном по священной пустыне Рараку, а Калам служил вам проводником, только они с Беном задумали вас предать, но Скворец это уже понял и…

Скрипач гневно воззрился на Калама:

— Одна ночь в Руту-Джелбе за кувшином фаларского рома — и этот малец знает больше, чем любой имперский историк! — Сапер снова обернулся к Крокусу. — Слушай, сынок, лучше тебе побыстрее забыть все, что этот пьяница наговорил тебе той ночью. Прошлое и так уже сидит у нас на хвосте — не надо ему помогать.

Крокус провел рукой по своим длинным черным волосам.

— Ладно, — тихо сказал он, — но если в Семиградье так опасно, то почему мы не отправились прямо в Квон-Тали, где прежде жила Апсалар, чтобы найти ее отца? Зачем мы так старательно прячемся, да еще и на другом континенте?

— Все не так просто, — проворчал Калам.

— Да в чем дело-то, можете объяснить? Я думал, что мы отправились в путь ради Апсалар. — Крокус взял руку девушки и нежно сжал ее в ладонях, наградив при этом Калама и Скрипача суровым взглядом. — Вы оба сказали, что считаете своим долгом ей помочь. Дескать, то, что произошло с нею, было несправедливо, и вы хотите все исправить. Но теперь я начинаю думать, что это только одна из причин. На самом деле вы двое что-то задумали. Решили сопровождать Апсалар домой? Ха, да это только повод, чтобы вернуться в эту свою Малазанскую империю, хоть вас там официально объявили вне закона. И что бы такое ни было у вас на уме, вам обязательно нужно было попасть сюда, в Семиградье. И в результате нам сейчас приходится прятаться, всего пугаться, шарахаться от каждой тени, будто за нами гонится вся малазанская рать. — Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжил: — Вот что, мы с Апсалар имеем право знать правду, потому что вы подвергаете нас обоих опасности, а мы даже не в курсе, какой именно и зачем, да и вообще ничего не понимаем. Так что начинайте рассказывать. Сейчас же.

Скрипач откинулся на планширь. Взглянул на Калама и вопросительно приподнял брови:

— Ну что, капрал? Ты не против просветить парнишку?

— Озвучивай список по пунктам, Скрипач, — приказал Калам.

Тот кивнул:

— Значит, так. Императрица хочет заполучить Даруджистан. — Сапер посмотрел в глаза Крокусу. — С этим, надеюсь, ты спорить не будешь? Это ясно?

Парнишка заколебался, затем кивнул. Сжигатель мостов продолжил:

— Ну а если Ласин чего-то хочет, то она обычно это получает — рано или поздно. Тому, как известно, есть прецеденты. И она уже один раз попыталась захватить твой родной город, верно, Крокус? При этом потеряла адъюнктессу Лорн, двух имперских демонов и верность верховного кулака Дуджека Однорукого, не говоря уже о сжигателях мостов. Этого любому хватит, чтобы хорошенько призадуматься.

— Ну да. Но какое это имеет отношение к…

— Не перебивай. Капрал приказал озвучить список по пунктам, что я и делаю. Ты пока ничего не упустил? Хорошо. На этот раз Даруджистан ускользнул от Ласин, но впредь она станет действовать наверняка. Если, конечно, вообще будет следующий раз.

— Ну-у, — мрачно протянул Крокус, — а почему бы ему и не быть? Ты же сам сказал: императрица всегда получает то, чего хочет.

— А ты ведь любишь свой город, Крокус?

— Конечно люблю!

— Значит, ты сделаешь все, чтобы не позволить малазанцам его покорить?

— Ну да, но…

— Капрал. — Скрипач обернулся к Каламу. — Говори дальше ты.

Крепкий чернокожий солдат посмотрел на волны, вздохнул, а затем кивнул и обернулся к Крокусу:

— В общем, так, парень. Время пришло. Я иду за ней.

Даруджиец, кажется, ничего не понял, но Скрипач увидел, как глаза Апсалар расширились, а кровь отлила от лица. Вдруг девушка криво ухмыльнулась — и Скрипач похолодел, увидев это знакомое по прежним временам пугающее выражение ее лица.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Крокус. — За кем ты идешь? За императрицей? В каком смысле?

— Он имеет в виду, — объяснила Апсалар, с той, прежней улыбкой, которая принадлежала ей давно, когда девушка была… другим существом, — что собирается найти Ласин и убить ее.

— Что?! — Крокус подскочил и чуть не вывалился за борт. — Ты? Ты и измученный морской болезнью сапер с поломанной скрипкой за спиной решили убрать императрицу? И ты думаешь, что мы поможем тебе в этом безумном, самоубийственном…

— Я вспомнила, — вдруг проговорила Апсалар и прищурилась, глядя на Калама.

Крокус обернулся к ней:

— Что ты вспомнила?

— Насчет Калама. Он был клинком одного из фалах’дов, а когти поручили ему командовать пятерней. Калам — профессиональный убийца, Крокус. А Быстрый Бен…

— В трех тысячах лиг отсюда! — закричал Крокус. — Он же взводный маг, Худовы пятки! Всего-навсего убогий, жалкий взводный чародей!

— Не совсем так, — заметил Скрипач. — И то, что он сейчас далеко, ничего не значит, сынок. Быстрый Бен — наша карта в рукаве.

— Чего-чего? — изумился Крокус.

— У хорошего игрока всегда найдется в запасе подходящая карта, если ты понимаешь, о чем я. А что до «рукава», так это магический Путь Быстрого Бена, по которому он может явиться к Каламу за пару ударов сердца, где бы тот ни находился. Вот так-то, приятель: Калам хочет попытаться расправиться с императрицей, но тут потребуется толковый план, тщательная подготовка. И начинается все здесь, в Семиградье. Хочешь, чтобы Даруджистан навеки остался свободным? Тогда Ласин должна умереть.

Крокус медленно сел.

— Но разве императрица сейчас не в Квон-Тали? Почему вы выбрали Семиградье?

— Да потому, парень, — пояснил Калам, направляя баркас в устье речушки, — что в Семиградье вскоре станет жарко.

— В каком смысле?

Убийца осклабился:

— Здесь вот-вот вспыхнет мятеж.

Скрипач обернулся и оглядел зловонные заросли по берегам речки. «И вот эта часть плана, — сказал он себе, чувствуя холод в животе, — нравится мне меньше всего. Мало радости гоняться за очередной безумной идеей Быстрого Бена по земле, которая буквально пылает у тебя под ногами».

Через минуту баркас прошел поворот, и показалась деревушка — несколько мазанок стояли полукругом у песчаной отмели, на которой виднелись рыбацкие ялики. Калам приналег на руль, и нос баркаса повернулся к берегу. Когда киль коснулся дна, Скрипач перевалился через планширь и ступил на твердую землю, а проснувшийся Моби всеми четырьмя лапками вцепился в его тунику на груди. Не обращая внимания на повизгивавшую обезьянку, Скрипач медленно распрямился.

— Ну вот, — вздохнул он, когда первая из деревенских дворняжек подняла лай, сообщая всем об их прибытии, — началось.

Глава вторая

До сих пор многие почему-то с легкостью упускают из вида то важнейшее обстоятельство, что верховное командование в Арэне было поражено предательством, раздорами, соперничеством и интригами… Предполагать, что оно (верховное командование) пребывало в неведении относительно того, какие настроения царят на окраинах, в лучшем случае наивно, а в худшем — цинично…

Кулларан. Восстание Ша’ик

Дождь размывал охряно-красный отпечаток ладони на стене, и багровые ручейки стекали между обожженными кирпичами вниз. Сгорбившись под не по сезону обильным ливнем, Дукер смотрел, как отпечаток медленно исчезает, и жалел, что погода нынче не выдалась сухой и что он не нашел этого знака, прежде чем дождь уничтожил его: ведь тогда, возможно, историк сумел бы что-нибудь узнать о ладони, которая оставила метку здесь, на внешней стене старого дворца фалах’да в самом сердце Хиссара.

В многочисленных культурах Семиградья хватало символов: то был тайный пиктографический язык невразумительных знаков, которые имели огромное значение для местных. Благодаря этим символам происходил сложный диалог, не понятный ни одному из малазанцев. Далеко не сразу, лишь спустя долгие месяцы жизни здесь, Дукер начал осознавать опасность такого невежества. С приближением года Дриджны подобные символы стали встречаться повсюду в изобилии, буквально все стены в городах вдруг стали свитками, исписанными тайным кодом. Ветер, солнце и дождь надежно очищали свитки, чтобы освободить место для следующих посланий.

«А семиградцам, похоже, сейчас надо многое сказать друг другу».

Дукер встряхнулся, пытаясь расслабить напряженные плечи и шею. Любые предупреждения, которые он посылал верховному командованию, судя по всему, оставались неуслышанными. В этих символах была определенная система, но Дукер, видимо, оказался единственным малазанцем, который желал расшифровать этот код или, по меньшей мере, осознавал опасность невежества в подобных вопросах.

Историк поглубже надвинул капюшон, пытаясь прикрыть лицо от дождя, и почувствовал, как струйки воды потекли по предплечьям, когда широкие рукава балахона-телабы на миг открылись под ливнем. Отпечаток ладони уже смыло начисто. Дукер зашагал дальше.

Потоки воды лились с вымощенных булыжниками террас под стенами дворца и устремлялись в канавы, пересекавшие каждую улицу и каждый переулок. Напротив мощной дворцовой стены навесы над крошечными лавочками опасно накренились. Из холодных теней в щелях, что именовались здесь прилавками и витринами, Дукера провожали взглядами мрачные торговцы.

Если не считать жалких осликов и редких вьючных лошадей, улицы были практически пусты. Несмотря на прохладные ветра, которые изредка дули с Сахульского моря, Хиссар был городом, рожденным засушливым жаром пустыни. Хотя Малазанская империя, завоевав эти территории, и сделала его главным портом Семиградья, город и его обитатели жили словно бы повернувшись к морю спиной.

Дукер оставил позади узкие улочки и старые дома, приютившиеся под стенами дворца, и вышел к Колоннаде Дриджны — улице, которая копьем пронзала сердце Хиссара. Ветви гульдиндх, обрамлявших проезжую часть, безостановочно дрожали оттого, что дождь поглаживал их охряную листву. По обеим сторонам тянулись приусадебные сады — в большинстве своем не огороженные, открытые для глаз прохожих. Ливень сбил цветы с кустов и карликовых деревьев, заполнив тротуары белыми, алыми и розовыми лепестками.

Историк пригнулся под очередным порывом ветра, почувствовав на губах привкус соли — напоминание о том, что в тысяче шагов справа бушует море. Там, где улица, названная в честь Дриджны, резко сужалась, проезжая часть превратилась в месиво из расколотой брусчатки и глиняных черепков, а гордый орешник уступил место чахлому пустынному кустарнику. Эта перемена застала Дукера врасплох, и он оказался по щиколотку в грязной воде, прежде чем понял, что вышел на окраину города. Щурясь от потоков дождя, историк огляделся.

Слева, едва заметная за струями воды, тянулась стена Имперского гарнизона. Из-за ее высокого гребня к небу пробивался дым. Справа, намного ближе, располагалось хаотическое скопление кожаных шатров, коней, верблюдов и повозок — лагерь торговцев, которые недавно прибыли из Сиалк-одана.

Поплотнее запахнув полы телабы, Дукер повернул направо. Ливень был достаточно сильным, чтобы скрыть звук его шагов от собак, когда он вошел в узкий грязный проход между шатрами. На перепутье историк задержался. Напротив стоял большой, поблескивавший янтарным цветом шатер, стенки которого украшала россыпь нарисованных краской символов. Из-под полога струйкой сочился дым. Дукер двинулся через перекресток и задержался лишь на миг, прежде чем откинуть полог и войти.

Рев голосов, пронизывающий волны горячего, влажного от пара воздуха, обрушился на Дукера, когда он остановился, чтобы стряхнуть с балахона воду. Со всех сторон кричали, ругались, смеялись; запахи дурханга, благовоний, жареного мяса, кислого вина и сладкого эля окутали историка, пока тот оглядывался по сторонам. Слева весело звенели, падая в горшок между несколькими игроками, монетки; прямо перед ним через толпу ловко пробирался тапу, сжимая в каждой руке по вертелу с жареным мясом и фруктами. Дукер вскинул руку, чтобы привлечь внимание разносчика.

— Самая лучшая козлятина, клянусь! — подходя поближе, воскликнул тапу на дебральском диалекте, распространенном среди жителей побережья. — Козлятина, а не какая-нибудь там собачатина, досий! Понюхай сам, какой аромат! И всего-то прошу «обрезник» за такую вкуснятину! Разве столько с тебя возьмут в Досин-Пали?

Дукер родился на равнинах Дал-Хона, и его темная кожа была того же оттенка, что и у местных дебральцев; он носил морскую телабу торговца из островного города Досин-Пали и говорил на тамошнем наречии без малейшего акцента. Поэтому не было ничего удивительного в том, что его постоянно принимали за досия.

Услышав, как тапу расхваливает свой товар, Дукер ухмыльнулся:

— Там даже собачатина стоит дороже, тапухарал. — Он вытащил две местные монеты с изображением полумесяца — примерно равных одному «обрезнику», как здесь называли имперскую серебряную джакату. — Но если ты воображаешь, что мезланы легко расстаются с серебром у нас на острове, ты глупец или того хуже!

Мезланами в Семиградье презрительно именовали малазанцев.

Тапу забеспокоился, поспешно скинул с вертела кусок сочного мяса и два янтарных плода, а затем завернул все в листья.

— Берегись мезланских шпионов, досий, — пробормотал он. — Слова можно исказить.

— Слова — единственное их оружие, — презрительно бросил Дукер, принимая еду. — А правду говорят, что теперь мезланской армией командует какой-то покрытый шрамами варвар?

— Человек с лицом демона, досий! — Тапу покачал головой. — Даже сами мезланы его боятся. — Спрятав деньги, он двинулся дальше, воздев над головой вертелы. — Козлятина! Самая лучшая козлятина, клянусь!

Дукер оперся спиной о распорку шатра и, глядя на толпу, начал есть — жадно и неаккуратно, как тут было принято. «Всякая твоя трапеза может оказаться последней», — гласила житейская философия Семиградья. Когда жир потек по подбородку, историк бросил на грязный пол листья и коснулся испачканными пальцами лба в ритуальном (а ныне запрещенном) жесте благодарности фалах’ду, чьи кости теперь гнили в иле на дне Хиссарской бухты. Взгляд Дукера остановился на кружке стариков, сидевших за игроками, и он направился туда, вытирая руки о штаны.

Собрание оказалось подобием Колеса Веков, где два провидца сидели друг напротив друга и разговаривали на символическом языке прорицаний и сложных жестов. Протолкавшись через кольцо зевак, Дукер увидел в круге старого шамана, чье лицо, украшенное маленькими серебряными шипами и кожаными полосками, выдавало в нем выходца из материкового племени семаков, а напротив него — мальчика лет пятнадцати. На месте глаз у несчастного краснели сморщенные, едва залеченные рубцы. Болезненно худые руки и ноги, а также вздувшийся живот указывали на крайнюю степень истощения. Дукер догадался, что семья мальчика погибла во время малазанского завоевания, а сам он теперь живет на улицах Хиссара. Его наверняка нашли там провидцы, ибо всем хорошо известно, что боги говорят через такие вот страждущие души.

По напряженному молчанию собравшихся историк понял, что за этим прорицанием стоит настоящая сила. Несмотря на слепоту, мальчик двигался так, чтобы постоянно оставаться лицом к лицу с провидцем-семаком, который медленно и бесшумно переступал по белому песку. Оба вытянули перед собой руки и выписывали в воздухе замысловатые фигуры.

Дукер толкнул локтем соседа.

— Что интересного предрекли? — прошептал он.

Кряжистый горожанин с оставшимися еще со времен хиссарского ополчения старыми шрамами, которые едва маскировали ожоги на щеках, прошипел сквозь желтоватые зубы:

— Явился сам дух Дриджны, чей облик эти двое обрисовали руками, — дух, который узрели все здесь присутствующие, призрачное предзнаменование грядущего пламени.

Дукер вздохнул:

— Эх, кабы я сам это увидел…

— Увидишь. Смотри! Вот, снова!

Историк заметил, как руки предсказателей словно бы коснулись невидимой фигуры, после чего начали двигаться, оставляя за собой след красноватого света. Мерцание становилось все сильнее и вскоре сложилось в человеческую фигуру. Фигуру женщины, чьей плотью был огонь. Она подняла руки, и на запястьях ее блеснуло железо; теперь танцоров стало трое: призрак заметался и завертелся между двумя провидцами.

Вдруг мальчик резко запрокинул голову, из горла его со скрежетом вырывались слова:

— Два источника бушующей крови! Лицом к лицу! Кровь — одна, двое — одно, и соленые волны омоют Рараку! Священная пустыня помнит свое прошлое!

Призрачная женщина исчезла. Мальчик рухнул на песок лицом вниз, и тело его неподвижно застыло. Провидец-семак присел рядом и положил руку ему на голову.

— Он вернулся к своим родным, — проговорил шаман в сковавшей круг тишине. — Милосердие Дриджны, редчайший из даров, было явлено этому ребенку.

Суровые кочевники заплакали, некоторые упали на колени. Потрясенный Дукер отступил в сторону от сомкнувшегося круга. Историк сморгнул с ресниц пот, чувствуя на себе чужой взгляд. Он огляделся. Напротив стояла какая-то фигура, облаченная в черные шкуры, капюшон в форме козлиной головы надвинут так, чтобы лицо оставалось в тени. В следующий миг незнакомец отвел глаза. Дукер поспешил убраться от него подальше.

Историк подошел к пологу шатра.

Семиградье — старая цивилизация, закаленная в горниле древности еще в те времена, когда Взошедшие бродили по каждому торговому тракту, каждой тропе, каждой заросшей дороге между давно забытыми ныне городами. Говорят, пески копили магическую силу под своими шепчущими волнами, и всякий камень впитывал чары, как кровь, и под всяким городом лежат развалины бессчетных поселений прошлого, которые застали еще Первую империю. Утверждают, что Семиградье выросло на спинах привидений, и плоть духов здесь густая и плотная, а каждый город вечно рыдает под звездами, вечно смеется и кричит, торгует и торгуется, молится и вздыхает: первым вздохом, который несет жизнь, и самым последним — предвещающим смерть. Под улицами тут скрываются мечты и мудрость, глупость и страхи, гнев и горечь, похоть и любовь — а также жестокая ненависть.

Историк шагнул наружу, под дождь, наполнил легкие чистым прохладным воздухом и снова закутался в телабу.

Завоеватели могут захватить стены и перебить всех жителей, могут поселить в каждом доме, каждой усадьбе, каждой хижине своих людей, но править будут лишь тонким поверхностным слоем, этакой кожицей настоящего, и однажды их свергнут духи, что таятся внизу, и победители станут только одним из множества магических слоев, из которых состоит Семиградье.

«Такого врага нам никогда не победить, — подумал Дукер. — В истории сохранилось множество рассказов о тех, кто снова и снова пытался покорить Семиградье. Но быть может, победа заключается не в том, чтобы одолеть этого загадочного неприятеля, а в том, чтобы слиться с ним, стать единым целым? Императрица прислала сюда нового наместника, чтобы раздавить вековые традиции этой беспокойной земли. Отправила ли она Колтейна с глаз подальше, как я сказал Маллику Рэлу? Или просто держала его наготове как оружие, специально выкованное и закаленное для осуществления одной конкретной цели?»

Дукер покинул лагерь, вновь сгорбившись под струями дождя. Впереди чернели ворота Имперского гарнизона. Быть может, он получит ответы на свои вопросы уже через несколько часов, когда встретится лицом к лицу с Колтейном из клана Ворона.

Историк пересек изрытую дорогу, шлепая по мутным лужам, заполнившим глубокие колеи, что оставили копыта коней и колеса повозок, а затем поднялся по глинистому склону к воротам.

Как только он приблизился к узкому боковому входу, из тьмы выступили два стражника в плащах с капюшонами.

— Сегодня прошений не принимают, досий, — сказал один из малазанских солдат. — Приходи завтра.

Дукер распахнул балахон, чтобы стала видна имперская диадема, приколотая к тунике.

— Кулак собрал совет, не так ли?

Оба солдата отдали честь и отступили. Тот, что принял историка за просителя, сконфуженно улыбнулся и пробормотал:

— Простите, мы думали, что вы прибудете вместе с тем, другим.

— О ком ты говоришь?

— Ну, о том господине, который прошел через ворота несколько минут назад.

— Ясно.

Дукер кивнул стражникам и вошел. На каменном полу виднелись отпечатки грязных мокасин. Он нахмурился. Крытая галерея вела вдоль стены налево и заканчивалась у прямоугольной формы невыразительного штабного здания. Дукер и так уже промок до нитки, поэтому решил пересечь плац напрямую и подойти к главному входу. По дороге историк заметил, что человек, пришедший незадолго до него, поступил точно так же: мокрые следы выдавали характерную походку кривоногого всадника. Он нахмурился еще больше.

У входа в главное здание Дукера встретил очередной стражник, который направил его в Зал совета. Подходя к двойным дверям, историк поискал глазами следы предшественника, но ничего не заметил. Тот, очевидно, направился в другое место. Дукер пожал плечами и открыл двери.

Зал совета оказался помещением с низким потолком, каменные стены не были покрыты штукатуркой, а лишь выкрашены белой краской. В центре возвышался внушительный мраморный стол, который ввиду отсутствия стульев выглядел довольно странно. В зале уже присутствовали Маллик Рэл, Кальп, Колтейн и еще один офицер-виканец. Когда историк вошел, все обернулись, а Маллик Рэл удивленно приподнял брови. Он явно не знал, что Колтейн пригласил Дукера на совещание. Интересно, новый кулак таким образом хотел вывести жреца из себя? Намеренно провоцировал его? Однако, хорошенько подумав, историк отбросил эту мысль. Скорее всего, новый наместник еще просто толком не разобрался, что к чему.

Стулья убрали нарочно, это было заметно по следам, которые их ножки оставили в белой пыли на полу. Маллик Рэл и Кальп явно чувствовали себя не в своей тарелке, оттого что не знали, где встать и какую позу принять. Бывший жрец Маэля переминался с ноги на ногу, спрятав руки в широких рукавах, и на лбу у него в свете ламп, падавшем со стола, ярко блестели капли пота. Кальп, кажется, предпочел бы прислониться к стене, но не знал, как виканцы воспримут такую небрежную позу.

Историк внутренне улыбнулся и повесил свой насквозь промокший балахон на скобу для факела у дверей. Затем повернулся и предстал перед новым военным наместником, который замер у ближнего конца стола, справа от незнакомого Дукеру офицера, чье широкое лицо было обезображено шрамом, идущим по диагонали от левого виска к правой челюсти.

— Позвольте представиться: я — Дукер, имперский историк. — Он отвесил полупоклон. — Добро пожаловать в Хиссар, господин кулак.

Вблизи было заметно, что военный вождь клана Ворона провел сорок лет на севере Виканской равнины в Квон-Тали. Его худое невыразительное лицо было покрыто морщинами, глубокие складки залегли по обе стороны широкого тонкогубого рта и в уголках темных, глубоко посаженных глаз. Заплетенные в косички и обильно смазанные маслом волосы, украшенные фетишами из вороньих перьев, спускались ниже плеч. Колтейн был высок и жилист, он облачился в кожаные брюки для верховой езды, а также носил поверх кожаной рубахи видавшую виды кольчугу и плащ из вороньих перьев до пят. Из-под левой руки выглядывал длинный нож с костяной рукоятью.

В ответ на слова Дукера незнакомый офицер склонил голову набок и прищурился.

— Когда я видел тебя в последний раз, историк, — произнес Колтейн с грубым виканским акцентом, — ты лежал в горячке на личной походной койке императора, собираясь пройти во врата Худа. — Он помолчал и кивнул на офицера со шрамом. — Бальт был тем самым молодым воином, чье копье тебя пропороло, и за это солдат по имени Дуджек погладил Бальта по лицу мечом. — Колтейн медленно повернулся и улыбнулся изуродованному офицеру.

Мрачное выражение лица седого воина не изменилось, когда тот перевел взгляд на Дукера. Затем он покачал головой и вздохнул:

— Я помню беззащитного человека. То, что в руках у него не было оружия, в последний миг заставило мое копье дрогнуть, иначе все закончилось бы гораздо хуже. Я помню, как меч Дуджека похитил мою красоту и как мой конь укусил его за руку, сокрушая кости. И знаю, что потом лекари отрезали Дуджеку руку, потому что ее поразило гнилостное дыхание лошади. Между нами говоря, я в том обмене проиграл, потому что потеря руки никак не сказалась на блестящей карьере Дуджека, а вот я в силу своего уродства так навсегда и остался с одной-единственной женой, которая у меня к тому времени уже была.

— Она ведь, кажется, приходилась тебе сестрой, а Бальт?

— Да, Колтейн. И к тому же была слепой.

Оба виканца замолчали: один хмурился, другой мрачно смотрел исподлобья.

Кальп рядом сдавленно хмыкнул. Дукер приподнял бровь.

— Извините, Бальт, — сказал он. — Хоть я и участвовал в той битве, однако не видел там ни вас, ни Колтейна. В любом случае я бы не сказал, что шрам сильно вас изуродовал.

Воин кивнул:

— Нужно присматриваться, это верно.

— Быть может, — подал голос Маллик Рэл, — пора уже прекратить предаваться воспоминаниям, сколь бы увлекательными они ни были, и начать наконец совещание?

— Начнем, когда я буду готов, — небрежно ответил Колтейн, продолжая рассматривать Дукера.

Бальт хмыкнул и поинтересовался:

— Скажи, историк, что надоумило тебя пойти в бой без оружия?

— Наверное, я потерял его в сражении.

— Да ничего подобного. У тебя вообще не было ни пояса, ни ножен, ни щита.

Дукер пожал плечами:

— Чтобы описывать историю Малазанской империи, я должен быть в гуще событий, господин Бальт.

— Ты собираешься проявлять такое же безрассудное рвение, если Колтейну и впредь придется воевать?

— Рвение? Да, пожалуй. Что же до безрассудства, — Дукер вздохнул, — увы, моя отвага уже не та, что прежде. Теперь, когда я иду на битву, то облачаюсь в броню, непременно беру щит и короткий меч. А еще надеваю шлем. И стою в окружении телохранителей по меньшей мере в лиге от сердца сражения.

— Годы принесли тебе мудрость, — заметил Бальт.

— В некоторых вещах недостаточную, как мне кажется, — медленно проговорил Дукер и перевел взгляд на Колтейна. — Я буду настолько отважен, что осмелюсь сегодня давать вам советы, господин наместник.

Колтейн покосился на Маллика Рэла и заметил:

— И ты опасаешься, что я разгневаюсь, если это мне вдруг не понравится. Боишься, что, быть может, услышав опрометчивые слова, я прикажу Бальту закончить начатое много лет назад и убить тебя. Что ж, — продолжил он, — это многое говорит мне о положении дел в Арэне.

— Об этом мне известно мало, — сказал историк, чувствуя, как по телу под туникой градом катится пот. — Но еще меньше я знаю о вас, господин наместник.

Выражение лица Колтейна не изменилось. Перед глазами Дукера почему-то встал образ кобры, медленно поднимающей голову: взгляд немигающий, холодный.

— Позвольте вопрос, — вновь вмешался Маллик Рэл. — Совещание уже началось?

— Нет еще, — медленно ответил Колтейн. — Мы ждем моего колдуна.

Услышав это, жрец Маэля резко выдохнул. Кальп сделал шаг вперед.

Дукер вдруг обнаружил, что у него пересохло во рту. Откашлявшись, он осторожно произнес:

— А мне казалось, что императрица в первый год своего правления приказала, кхм, искоренить всех виканских колдунов. За этим приказом ведь последовала массовая казнь? Я помню, как выглядели тогда внешние стены Унты…

— Колдуны умирали много дней, — сказал Бальт. — Висели на железных шипах, пока вороны не прилетели, чтобы забрать их души. Мы принесли детей к стенам города, чтобы показать им старейшин племени, чьи жизни отняли у нас по приказу коротко стриженной женщины. Таким образом мы даровали детям шрамы — на память, чтобы сохранить жизнь истине: после такого зрелища они уже не поверят никакому обману.

— Однако теперь, — напомнил Дукер, внимательно глядя в лицо Колтейну, — вы служите этой самой императрице.

— Коротко стриженная женщина ничего не знает об обычаях виканцев, — заявил Бальт. — Вороны, которые несли в себе души величайших колдунов, вернулись к нашему народу, чтобы переродиться, и таким образом сила старейшин возвратилась к нам.

Тут боковая дверь, которой Дукер прежде не заметил, скользнула в сторону. Высокая кривоногая фигура вступила в комнату. Голову незнакомца покрывал капюшон в форме козлиной головы. Когда вновь пришедший откинул его, присутствующим открылось лицо мальчика не более десяти лет от роду. Темные глаза ребенка спокойно встретили взгляд историка.

— Это Сормо И’нат, — пояснил Колтейн.

— Сормо И’ната — старика — казнили в Унте, — прошипел Кальп. — Он был самым могущественным из колдунов: императрица лично о нем позаботилась. Говорят, он умирал на городской стене целых одиннадцать дней. А это не Сормо И’нат, а какой-то мальчишка.

— Да, целых одиннадцать дней, — пробурчал Бальт. — Одна ворона не могла вместить целиком его душу. Каждый день прилетала новая, покуда не забрали всего полностью. Одиннадцать дней, одиннадцать ворон. Такова была магическая сила Сормо И’ната, его жизненная воля, и такую честь оказали ему чернокрылые духи. Одиннадцать — число особенное.

— Старинное чародейство, — прошептал Маллик Рэл. — В древнейших свитках косвенно упоминается о таком. Неужели мальчик по имени Сормо И’нат — воистину возродившийся колдун?

— У рхиви в Генабакисе распространены похожие поверья, — заметил Дукер. — Новорожденный ребенок может стать сосудом для души того, кто не вошел во врата Худа.

Мальчик заговорил — голосом тонким, но ломающимся, на рубеже зрелости:

— Да, я — Сормо И’нат, который несет в своей груди память о железном шипе. Одиннадцать ворон явились, чтобы приветствовать мое рождение. — Он отбросил плащ за плечи. — Сегодня я стал свидетелем обряда прорицания и увидел в толпе любопытствующих историка Дукера. Вместе мы наблюдали видение, посланное духом великой силы, духом, чье лицо — одно из множества. И дух этот возвестил Армагеддон.

— Да, он говорит правду, я тоже видел это собственными глазами, — подтвердил Дукер. — У стен города разбил лагерь торговый караван.

— Неужели в тебе не распознали малазанца? — вкрадчиво поинтересовался Маллик Рэл.

— Дукер хорошо говорит на местном наречии, — ответил Сормо И’нат. — И совершает жесты, которыми показывает ненависть к Малазанской империи. Этого оказалось довольно, чтобы обмануть местных. Скажи мне, историк, доводилось ли тебе прежде видеть подобные прорицания?

— Ну, такие явные… нет, — признался Дукер. — Но я видел достаточно, чтобы ощутить нарастающее напряжение. Новый год принесет нам мятеж.

— Смелое заявление, — проговорил Маллик Рэл и тяжело вздохнул: жрецу явно было неудобно стоять. — Новому кулаку следовало бы с разумной осторожностью отнестись к подобным утверждениям. Иногда кажется, что в нашей стране пророчеств не меньше, чем жителей. Подобное изобилие поневоле заставляет сомневаться в истинности каждого отдельного предсказания. Мятеж в Семиградье предрекают каждый год со времени малазанского завоевания. И какие же из пророчеств сбылись?

— У бывшего жреца есть тайные мотивы, — сказал Сормо И’нат.

Дукер напрягся, ожидая, что за этим последует.

Круглое потное лицо Маллика Рэла побелело.

Однако Колтейн, похоже, легкомысленно отмахнулся от заявления своего колдуна.

— У всех есть тайные мотивы, — небрежно произнес он. — Итак, я услышал два совета: предупреждение и предостережение. Хорошее сочетание. А теперь послушайте меня. Боевой маг, которому хочется опереться о стену, смотрит на меня, как на гадюку, забравшуюся к нему в постель. И страх свой он распространяет на всех солдат Седьмой армии. — Кулак сплюнул на пол, лицо его исказилось. — Мне нет дела до их чувств. Если бойцы будут исполнять мои приказы, я, в свою очередь, позабочусь о них. А коли нет — вырву каждому сердце из груди. Ты слышишь меня, кадровый чародей?

Кальп волком посмотрел на Колтейна:

— Слышу.

— Я здесь, — в голосе Маллика Рэла прозвучали визгливые нотки, — чтобы передать указания первого кулака Пормкваля…

— Не забудьте сперва передать его официальное приветствие! — Дукер сразу же пожалел, что сказал это, несмотря на то, что Бальт вдруг лающе рассмеялся.

Маллик Рэл расправил плечи:

— Первый кулак Пормкваль приветствует наместника Колтейна в Семиградье и желает ему всяческих успехов на новом посту. Седьмая армия остается одним из трех основных военных подразделений Малазанской империи, и первый кулак уверен, что новый командующий почтит ее достойнейшую историю.

— Мне нет дела до былых заслуг, — отрезал Колтейн. — Солдат будут судить по делам. Говори дальше.

Рэл аж весь затрясся, но продолжил:

— Первый кулак Пормкваль попросил меня передать кулаку Колтейну следующие приказы. Адмирал Нок должен выйти из гавани Хиссара и отправиться в Арэн, как только корабли пополнят припасы. Кулаку Колтейну следует начать подготовку Седьмой армии к маршу по суше… в Арэн. Первый кулак желает провести смотр армии, прежде чем окончательно определить ее дислокацию. — Жрец вытащил из рукава скрепленный печатью свиток и положил его на стол. — Таковы приказания первого кулака.

На лице Колтейна отразилось отвращение. Он скрестил на груди руки и демонстративно повернулся к Маллику Рэлу спиной.

Бальт невесело рассмеялся:

— Первый кулак хочет провести смотр армии? Скорее всего, у Пормкваля есть в подчинении высший маг, а может, даже и пятерня когтей? Если он так хочет осмотреть войска Колтейна, пусть-ка прибудет сюда по магическому Пути. Не хватало еще Колтейну отправлять армию в полном обмундировании в путь длиной в четыреста лиг, только чтобы Пормкваль отругал солдат за пыль на сапогах. Такая перестановка сил оставит восточные провинции Семиградья без действующей армии. В теперешнее неспокойное время подобный уход будет воспринят как отступление, особенно если он совпадет по времени с отплытием сахульского флота. Нельзя управлять этими землями из Арэна.

— Вы отказываетесь подчиняться приказам первого кулака? — прошипел Маллик Рэл и впился в широкую спину Колтейна взглядом налитых кровью и сверкающих, словно бриллианты, глаз.

Кулак резко развернулся.

— Передай, что я советую изменить эти приказы, — сказал он, — и буду ждать от него ответа.

— Я и сам дам тебе ответ, — прохрипел жрец.

Колтейн глумливо ухмыльнулся. А Бальт презрительно сказал:

— Ты? Да с какой стати? Ты не офицер, не правитель, а всего лишь жрец. Ты даже не являешься членом верховного командования.

Яростный взгляд Рэла метнулся от кулака к седовласому воину.

— Да как ты смеешь? Императрица Ласин…

— …В глаза тебя не видала, — перебил его Бальт. — Она ничего не знает о тебе, жрец, кроме того, что докладывает первый кулак. Пойми: императрица не доверяет власть тем, кого не знает. Первый кулак Пормкваль использовал тебя как мальчика на побегушках, и таковым ты останешься в глазах нового наместника. Ты не имеешь права приказывать. Ни Колтейну, ни мне, ни даже последнему поваренку в обозе Седьмой армии.

— Я передам все это первому кулаку, причем дословно.

— Не сомневаюсь. А теперь — можешь идти.

У Рэла отвисла челюсть.

— Идти?

— Ну да, мы с тобой закончили. Оставь нас.

В воцарившейся тишине все смотрели, как жрец уходит. Едва лишь дверь за ним закрылась, Дукер обернулся к Колтейну:

— Возможно, с вашей стороны это был опрометчивый шаг, господин кулак. Не стоило так с ним говорить.

Взгляд Колтейна казался сонным.

— Так это же Бальт с ним говорил, а вовсе не я.

Дукер перевел глаза на старого вояку. На рассеченном шрамом лице виканца застыла ухмылка.

— Расскажи мне лучше о Пормквале, — попросил Колтейн. — Ты с ним знаком?

Историк снова обернулся к кулаку. И кивнул:

— Да, знаком.

— И хорошо он правит в Семиградье?

— Насколько я могу судить, — сказал Дукер, — он вообще не занимается управлением. Большинство эдиктов пишет человек, которого вы… которого Бальт только что выставил из комнаты. Есть и другие закулисные деятели, по большей части — знатные и богатые торговцы. Именно они ведают пошлинами на ввоз-вывоз товаров и местными налогами, естественно делая себе всевозможные послабления. Фактически Семиградьем от имени империи заправляют малазанские торговцы: это началось еще четыре года назад, когда Пормкваль получил титул первого кулака.

— А кто был его предшественником? — поинтересовался Бальт.

— Картерон Краст, который однажды ночью утонул в Арэнской гавани.

Кальп фыркнул:

— Да Картерон мог пьяным проплыть сквозь шторм! А потом просто взял и утонул точь-в-точь как его брат Урко. Тел так и не нашли, разумеется.

— То есть? — снова спросил Бальт.

Кальп ухмыльнулся, но промолчал.

— Братья Краст были людьми императора, — объяснил Дукер. — Судя по всему, они разделили судьбу большинства спутников Келланведа, в том числе Тока-старшего и Амерона. Их тела ведь тоже не нашли. — Он пожал плечами. — Теперь это старая история. Запрещенная история, между прочим.

— Ты подразумеваешь, что их убили по приказу Ласин, — заявил Бальт и оскалил кривые зубы. — Но представь себе ситуацию, когда самые опытные командиры императрицы просто… исчезают. Она остается одна, остро нуждается в способных людях. Ты забываешь, историк, что, прежде чем стать императрицей, Ласин была хорошо знакома с Крастом, Урко, Амероном, Дассемом и остальными. Такие раны не заживают.

— Неужели Ласин воображала, что, если убьет двух старых приятелей — Келланведа и Танцора, — это ничуть не повлияет на ее отношения с боевыми командирами? — горько спросил Дукер и покачал головой.

«А ведь эти люди были и моими друзьями тоже».

— Некоторые ошибки исправить невозможно, — проговорил Бальт. — Император и Танцор, безусловно, были талантливыми полководцами, но вот насколько они оказались бы способными правителями?

— Что толку теперь гадать? — не выдержал Дукер. — Этого мы уже все равно никогда не узнаем!

Виканец издал странный звук: не то вздохнул, не то фыркнул.

— Согласен. Но если и существовал близкий к трону человек, который мог предвидеть, что произойдет, то это была Ласин.

Колтейн снова сплюнул на пол:

— Больше мне нечего об этом сказать, историк. Запиши слова, которые прозвучали здесь, если они не покажутся тебе слишком горькими. — Он покосился на Сормо И’ната и нахмурился.

— Даже если эти слова застрянут у меня в горле, то я все равно их запишу, — ответил Дукер. — Грош цена историку, который поступит иначе.

— Хорошо. — Кулак по-прежнему не сводил взгляда с Сормо И’ната. — Скажи мне, историк, а почему Маллик Рэл обладает такой властью над Пормквалем?

— Я бы и сам хотел это знать.

— Ну так выясни.

— Вы просите меня стать шпионом?

Колтейн обернулся к нему со слабой улыбкой на устах:

— А чем ты занимался в шатре торговца, Дукер?

Историк поморщился:

— Мне придется отправиться в Арэн. Не думаю, что Маллик Рэл снова допустит меня на заседания Совета после того, как я сегодня стал свидетелем его унижения здесь. Собственно, я уверен, что он теперь считает меня врагом, а его враги имеют досадное обыкновение бесследно исчезать.

— Ну, уж я-то точно не исчезну, — заявил Колтейн. Он шагнул вперед, вытянул руку и схватил историка за плечо. — В таком случае мы оставим без внимания Малика Рэла. А ты поступишь под мое командование.

— Как прикажете, господин кулак. — Дукер поклонился.

— Совещание окончено. — Колтейн развернулся к колдуну. — Сормо, ты расскажешь мне о том, что видел нынче утром… но позже.

Колдун поклонился.

Дукер забрал свой балахон и вышел из комнаты, по пятам за ним следовал Кальп. Как только двери за ними закрылись, историк потянул чародея за рукав:

— На пару слов. Без свидетелей.

— Я тоже хотел с вами поговорить, — ответил Кальп.

Они прошли дальше по коридору и отыскали пустую комнату, забитую старой мебелью. Кальп запер за собой дверь, а затем обернулся и в отчаянии посмотрел на Дукера:

— Ну и тип! Да наш новый наместник вообще не человек! Он зверь и ведет себя по-звериному. А Бальт — Бальт распознает рычание и оскалы своего господина и облекает их в слова. В жизни не встречал такого разговорчивого виканца, как этот покореженный жизнью старик.

— Совершенно очевидно, — сухо заметил Дукер, — что Колтейну многое нужно было нам сказать.

— Зря они разозлили жреца Маэля. Подозреваю, что прямо сейчас он уже готовит свою месть.

— Возможно. Но меня потрясло то, как Бальт защищал императрицу.

— Вы согласны с его аргументами?

Дукер вздохнул:

— Насчет того, что она сожалеет о своих действиях и теперь ощутила — во всей полноте — одиночество власти? Не исключено, что так оно и есть. Сие весьма любопытно, однако уже давным-давно не важно.

— Думаете, Ласин откровенничала с этими виканцами?

— Колтейна вызывали на аудиенцию к императрице, и, я полагаю, Бальт повсюду таскается за своим господином как приклеенный, но что произошло между ними в ее личных покоях — неизвестно. — Историк пожал плечами. — К поведению Малика Рэла они были готовы, это ясно. Скажите, Кальп, а что вы думаете про юного колдуна?

— Юного? — Кадровый маг нахмурился. — Да у этого мальчика аура древнего старика. Я почуял исходящий от него запах кобыльей крови, а этим ритуалом колдуны отмечают так называемую пору железа — последние годы жизни, высшее цветение своей силы. Обратили внимание, как он себя вел? Пустил стрелу в жреца, а потом спокойно стоял и смотрел, что из этого выйдет.

— Но вы же утверждали, будто не верите в переселение душ!

— Не хочу, чтобы Сормо И’нат догадался о моих подозрениях, так что я и впредь стану обращаться с ним как с мальчишкой-самозванцем. Если повезет, колдун вообще обо мне забудет.

Дукер помедлил. Вдохнул затхлый, пыльный воздух.

— Кальп, — наконец заговорил он, — у меня к вам будет одна просьба.

— Да, историк, слушаю вас.

— Это никак не связано с Колтейном, Малликом Рэлом или Сормо И’натом. Мне нужна ваша помощь.

— В чем именно?

— Я хочу освободить одного заключенного.

Брови кадрового мага приподнялись.

— Из хиссарской темницы? Откровенно говоря, я не хочу ссориться со стражей Хиссара…

— Нет, не из городской темницы. Это узник Малазанской империи.

— И где же его держат?

— Его продали в рабство, Кальп. Он сейчас в отатараловых копях.

Кадровый чародей ошеломленно уставился на собеседника:

— Худов дух, Дукер, и вы просите помощи у мага? Воображаете, что я по доброй воле осмелюсь хотя бы приблизиться к этим проклятым рудникам? Отатарал разрушает магию, сводит чародеев с ума…

— Будете ждать нас в лодке у берегов острова, — перебил Дукер. — На рудники вам соваться не придется. Это я обещаю, Кальп.

— Забрать узника, а потом что? Грести как демону, чтобы уйти от досийской галеры, которая сядет нам на хвост?

Дукер ухмыльнулся и кивнул:

— Что-то вроде того.

Кальп покосился на запертую дверь, а потом оглядел свалку в комнате так, словно прежде ее не замечал:

— Что это за помещение?

— Кабинет бывшего кулака Торлом, — ответил Дукер. — Здесь ее и прикончили однажды ночью убийцы — приверженцы Дриджны.

Кальп медленно кивнул:

— Вот же угораздило нас сюда зайти! Полагаю, это просто случайное совпадение?

— Очень надеюсь, что так.

— Я тоже, историк.

— Так вы мне поможете?

— А этот узник… кто он?

— Геборик Легкая Рука.

Кальп снова медленно кивнул:

— Ладно, Дукер, я подумаю.

— Позвольте спросить, что именно вас смущает?

Кальп нахмурился:

— Перспектива выпустить на свободу еще одного коварного историка, что же еще?

Священный город Эрлитан поднимался уступами белого камня от гавани и тянулся вдоль большого плоского холма под названием Джен’раб. Многие верили, что в глубине Джен’раба погребен один из первых городов мира и что там, среди руин, ждет своего часа Престол Семи Защитников: по легенде он был вовсе не троном, а залом, где стояли полукругом семь возвышений, благословленных каждым из Взошедших, которые и основали затем Семиградье. Эрлитан стоял уже тысячу лет, но Джен’раб, ставший ныне грудой разбитого камня, был в девять раз старше.

На заре истории Эрлитана местный фалах’д начал обширное строительство на плоской вершине Джен’раба, чтобы почтить город, погребенный под улицами. В каменоломнях на северном побережье закипела работа: срывали целые склоны, тяжеленные блоки мрамора обтесывали и перевозили на кораблях в эрлитанскую гавань, а затем тащили через нижние кварталы по пандусам и помостам на вершину холма. Храмы и особняки, украшенные куполами и башнями и окруженные садами, один за другим вырастали повсюду. Но истинным самоцветом на челе Джен’раба стал дворец фалах’да, который он назвал Короной.

Через три года после того, как строительство было закончено, древний погребенный город… шелохнулся. Подземные арки провалились под огромным весом Короны фалах’да, стены сложились гармошкой, плиты фундамента расползлись, укрыв улицы каменной крошкой. Под землей крошка и пыль вели себя как вода: текли по улицам и проулкам, прямо в зияющие проемы дверей, под доски пола — невидимые в непроглядной темноте Джен’раба. На поверхности же, в лучах яркого рассвета, что сопутствовал годовщине правления фалах’да, Корона осела, башни ее обрушились, купола треснули, выбросив в воздух целые тучи мраморного крошева, и дворец провалился в реку пыли, причем неровно: кое-где лишь на несколько футов, в других местах — на двадцать с лишним саженей.

Те, кто наблюдал за происходящим из Нижнего города, так описали это событие: «Словно бы гигантская невидимая рука потянулась к Короне, сжала дворец и сломала его, вдавливая при этом в землю. Поднялась такая туча пыли, что солнце на несколько дней превратилось в медный диск».

В тот день погибло более тридцати тысяч человек, в том числе и сам фалах’д, но был один выживший — юный поваренок. Бедняга вбил себе в голову, что якобы кувшин, который он уронил на пол за несколько мгновений до землетрясения, как раз и повинен в произошедшей катастрофе. Обезумев от чувства вины, мальчик ударил себя ножом в сердце на Меркирской площади в Нижнем городе, а кровь несчастного потекла между камнями мостовой, на которой и стоял сейчас Скрипач. Так гласила легенда…

Прищурившись, голубоглазый сапер наблюдал за тем, как «красные клинки» быстро скачут через редеющую толпу на другой стороне площади.

Закутавшись в выцветшее льняное одеяние с капюшоном, наброшенным на голову по моде племени гралов, Скрипач неподвижно застыл на священном камне, украшенном полустертой памятной надписью, и гадал, слышат ли переполошившиеся горожане стук его отчаянно бьющегося сердца. Сперва сапер последними словами ругал себя за то, что рискнул прогуляться по древнему городу, а затем решил, что во всем виноват Калам: это он задержал их в Эрлитане, пытаясь выйти на связь с каким-то своим старым знакомым.

— Mezla’ebdin! — прошипел голос рядом.

В переводе это обозначало «малазанские прихвостни», что являлось довольно точной характеристикой «красных клинков»: они были уроженцами Семиградья, однако поклялись в нерушимой верности императрице. Редкое проявление прагматизма в этой стране фанатиков и духовидцев. Сейчас эти презираемые местными жителями воины начали по-своему — мечами и копьями — вразумлять сторонников Дриджны.

На выцветших камнях площади уже неподвижно лежало полдюжины жертв — среди поваленных корзин, тюков ткани и продуктов. Две маленькие девочки тщетно тормошили женщину, скорчившуюся рядом с пересохшим фонтаном. На соседних стенах алели потеки крови. Где-то вдали, на расстоянии нескольких кварталов отсюда, звенели тревожные сигналы городской стражи Эрлитана: наверняка наместнику уже сообщили, что «красные клинки» снова учинили самосуд.

А обезумевшие всадники продолжали убивать направо и налево, двигаясь по главной улице прочь с площади, и вскоре скрылись из вида. Попрошайки и воры сгрудились у мертвых тел, воздух наполнился завываниями. Горбатый сводник схватил обеих девочек и нырнул в один из переулков.

Несколько минут назад Скрипач и сам чуть не попал под удар меча, когда вышел на площадь и оказался на пути одного из «клинков». Боевой опыт спас сапера, заставив его броситься наперерез лошади, нырнуть вперед и вниз, чтобы проскочить под лезвием меча и оказаться позади всадника, вне пределов досягаемости. «Красный клинок» не стал преследовать его, а просто обезглавил следующую беспомощную жертву, женщину, которая отчаянно пыталась оттащить двоих детей с пути лошади.

Скрипач встряхнулся и тихо выругался. Протолкавшись через толпу, он свернул в тот же переулок, где скрылся сводник. Высокие покосившиеся дома с обеих сторон погрузили узкий проход в полутьму. Густой воздух пропитался запахами гнили. Не увидев никого, Скрипач осторожно потрусил дальше. Он добрался до бокового прохода между двумя высокими стенами — достаточно широкого для мула и засыпанного по щиколотку пальмовыми листьями. За обеими стенами были разбиты сады, а высокие пальмы сплетались кронами, словно полог, в двадцати футах над головой. Через тридцать шагов переулок закончился тупиком, и там-то сапер увидел сводника, который придавил младшую девочку коленом к земле, а старшую прижал к стене и возился с завязками ее шаровар.

Услышав, как Скрипач идет по сухим листьям, горбун обернулся. У него была белая кожа уроженца Скрея. Сводник оскалил почерневшие зубы в лукавой ухмылке.

— Грал, она — твоя всего за полджакаты, поскольку я поцарапал ей лицо. Вторая будет подороже, потому что младше.

Скрипач подошел к негодяю вплотную.

— Я купить, — сказал он. — На обе женись. Два джаката.

Горбун фыркнул:

— Да я за неделю на них больше заработаю. Шестнадцать джакат.

Скрипач вытащил длинный гральский нож, который приобрел час тому назад, и прижал лезвие к горлу сводника.

— Два джаката, и тебе мой пощада, симхарал. Соглашаться?

— Да, грал! — с выпученными глазами прохрипел сводник. — Договорились, клянусь!

Скрипач вытащил из пояса две монеты и бросил их на листья. Затем отступил.

— Сейчас забирать обе.

Симхарал упал на колени и зашелестел листьями.

— Забирай их, грал, забирай на здоровье.

Сжигатель мостов хмыкнул, сунул нож обратно за пояс, подхватил девочек и, повернувшись спиной к своднику, зашагал прочь из тупика. Вероятность того, что негодяй попробует вести грязную игру, была ничтожной. Гралы частенько напрашивались на оскорбления, лишь бы только получить повод заняться любимым делом — кровавой местью. И подкрасться к гралу сзади, по слухам, было невозможно, поэтому никто даже не пытался. Но, несмотря на это, Скрипач был рад, что между ним и горбуном остался ковер сухой листвы.

Сапер вышел из переулка. Девочки висели у него на руках, как огромные куклы, — все еще не оправились от потрясения. Он посмотрел на лицо той, что была постарше — лет девяти, может десяти. Та подняла на Скрипача взгляд огромных темных глаз.

— Не бойся, все страшное уже позади, — сказал он. — Ты сможешь идти? Покажешь, где вы живете?

Некоторое время девочка молчала, затем кивнула.

Они добрались до одного из кривых проходов, которые в Нижнем городе считались улицами. Скрипач поставил одну малышку на землю, а вторую продолжал бережно держать на руках — она, кажется, уснула. Старшая немедленно вцепилась в плащ сапера, чтобы толпа не разделила их, и потащила вперед.

— Ты ведешь меня домой? — уточнил Скрипач.

— Да, — ответила она.

Через десять минут они покинули рыночный квартал и оказались в более спокойном жилом районе, где стояли скромные, но чистенькие дома. Девочка повела своего спасителя в одну из боковых улочек. Как только они вошли туда, отовсюду появились дети и с криками окружили пришедших. В следующий миг из ворот, что вели в сад, выскочили трое вооруженных мужчин. Они двинулись на Скрипача с поднятыми тальварами, а толпа ребятишек вдруг рассеялась, и наступила напряженная тишина.

— Я есть грал, — прорычал сапер. — И видеть, как женщина убивать «красный клинок». Симхарал брать эти две. Я их купить. Не тронуть. Три джаката теперь мне давать.

— Два, — поправил один из стражников и сплюнул на брусчатку под ногами Скрипача. — Мы нашли того симхарала.

— Два купить. Один привести. Не тронуть. Три. — Сапер мрачно ухмыльнулся. — Хороший цена, дешевый за честь грала. Дешевый за защиту грала.

Тут за спиной у Скрипача заговорил четвертый мужчина:

— Да заплатите вы гралу, дураки! Тут и сотня золотых — не деньги. Это вы должны были защищать няньку с детьми, а сами сбежали, когда показались «красные клинки». Если бы этот грал не нашел и не купил девочек, их обеих уже обесчестили бы. Так что раскошеливайтесь и, во имя Королевы Грез, благословите его самого и весь его род во веки веков.

Стражник шагнул вперед. На нем красовались доспехи наемника с капитанскими знаками отличия. На узком лице выделялись крестообразные шрамы — память о битве под Й’гхатаном, а на тыльной стороне кистей виднелись старые ожоги.

Он твердо встретил взгляд Скрипача. И попросил:

— Прошу, скажи, как тебя зовут, грал, чтобы мы могли поминать тебя в своих молитвах.

На секунду Скрипач замешкался, а затем назвал свое настоящее имя — то, которым его давным-давно нарекли при рождении.

Услышав ответ, капитан нахмурился, но ничего не сказал.

Один из стражников подошел к саперу, держа на ладони монеты. Скрипач передал капитану спящую девочку.

— Не есть правильно, что она так долго спать.

Седой воин осторожно принял у него ребенка.

— Мы позовем домашнего целителя.

Скрипач огляделся. Дети явно происходили из богатой и влиятельной семьи, но здания вокруг казались сравнительно небольшими и принадлежали, скорее всего, мелким торговцам и ремесленникам.

— Раздели с нами трапезу, грал, — пригласил капитан. — Дедушка этих девочек наверняка захочет с тобой поговорить.

Скрипача одолело любопытство, и он кивнул. Капитан повел его к низким воротам, врезанным в стену вокруг сада. Трое охранников поспешили их отпереть. Первой внутрь пропустили старшую девочку.

За воротами раскинулся на удивление просторный сад, воздух в котором был влажным и прохладным от дыхания ручья, что тихо звенел где-то среди буйной растительности. Над выложенной камнями дорожкой смыкался полог из крон старых плодовых и ореховых деревьев. С другой стороны видна была высокая стена, целиком возведенная из матового стекла, которое сверкало радужными отблесками под капельками влаги. Скрипач никогда прежде не видел столько стекла сразу в одном месте. В стене виднелась одинокая дверь из льняного полотна, натянутого на тонкий металлический каркас. Перед ней стоял старик в помятом оранжевом облачении. Его кожу глубокого, насыщенного цвета охры оттеняла копна седых волос. Девочка подбежала к старику и обняла его. Тот не сводил со Скрипача внимательного взгляда янтарных глаз.

Сапер упал на одно колено.

— Благослови, о духовидец! — прорычал он с самым грубым гральским акцентом, какой только смог изобразить.

Смех таннойского жреца прошелестел, словно песок на ветру.

— Я могу благословить лишь своих единоверцев, господин, — тихо проговорил он. — Но прошу, раздели со мной и капитаном Туркой скромное угощение. Я полагаю, наши стражники пожелают искупить свою трусость тем, что позаботятся о детях хотя бы здесь, за стенами сада. — Он положил морщинистую руку на лоб спящей девочки. — Сэляль защищается по-своему. Капитан, скажи целителю, что ее нужно вернуть в этот мир — и сделать сие аккуратно.

Капитан передал ребенка одному из охранников:

— Ты слышал слова господина. Живо!

Обе девочки, а также их провожатый скрылись за льняной дверью. Таннойский духовидец неспешно направился туда же, жестом предложив Скрипачу и капитану Турке следовать за ним.

В комнате со стеклянными стенами стояли низенький железный столик и такие же невысокие обтянутые кожей стулья. В мисках на столике лежали фрукты и холодное мясо, щедро сдобренное специями. Хрустальный графин с бледно-желтым напитком был открыт, чтобы вино «дышало». На дне графина скопился осадок в два пальца толщиной: бутоны пустынных цветов и тельца белых пчел. Вино наполняло помещение прохладным, сладковатым ароматом.

Внутренняя дверь в мраморной стене была сделана из крепкого дерева. В небольших альковах горели свечи, причем у всех пламя было разного цвета. Отражения огоньков завораживающе поблескивали в стеклянных плитках напротив.

Жрец сел и указал гостю на стул напротив:

— Прошу. Я удивлен, что малазанский шпион рискнул своим маскарадом ради двух местных детей. А теперь ты небось попытаешься выудить ценные сведения у преисполненных благодарности родных?

Скрипач со вздохом откинул капюшон на спину.

— Я и впрямь малазанец, — признался он. — Но не шпион. Я скрываюсь, чтобы меня не нашли… малазанцы.

Старый жрец налил вина и протянул гостю кубок:

— Ты солдат?

— Да.

— Дезертир?

Скрипач поморщился:

— Не по своей воле. Императрица решила объявить наше подразделение вне закона. — Он пригубил сладкое цветочное вино.

Капитан Турка подал голос:

— Сжигатель мостов. Солдат из воинства Дуджека Однорукого.

— Тебе многое известно, господин.

Духовидец указал на миски с едой:

— Пожалуйста, угощайся. Если после стольких лет войны ты ищешь мирную обитель, то совершил серьезную ошибку, когда прибыл в Семиградье. Тут покоя нет и в помине.

— Это я понял, — сказал Скрипач и принялся за фрукты. — Потому и надеюсь как можно скорее купить себе место на корабле до Квон-Тали.

— Кансуанский флот ушел из Эрлитана, — заметил капитан. — Теперь редкий торговец решится плыть через океан. Высокие пошлины…

— …И возможность быстро разбогатеть, когда начнется гражданская война, — продолжил, кивая, Скрипач. — Значит, придется идти по суше — по крайней мере, до Арэна.

— Это неразумно, — произнес старый жрец.

— Я знаю.

Но духовидец продолжал качать головой:

— Дело не только в грядущей войне. Чтобы добраться до Арэна, тебе придется пересечь пустоши Пан’потсун-одана, они граничат со священной пустыней Рараку. Из Рараку явится Вихрь Дриджны. И более того, там состоится схождение.

Скрипач прищурился: «Так вот откуда взялся тот одиночник-дхэнраби».

— Это когда Взошедшие собираются в одном месте?

— Именно так.

— Что же их притягивает?

— Врата. Пророчество о Тропе Ладоней. Одиночникам и д’иверсам сии врата обещают… нечто. Притягивают их, словно пламя мотыльков.

— А чем врата магического Пути могут заинтересовать оборотней? Они ведь не объединены в братство и не пользуются чародейством, во всяком случае сколько-нибудь сложным.

— Удивительная глубина познаний для солдата.

Скрипач нахмурился.

— Солдат всегда недооценивают, — буркнул он. — Я ведь тоже не с закрытыми глазами провел пятнадцать лет, сражаясь на войнах во имя Малазанской империи. Император схлестнулся с обоими — Тричем и Рилландарасом — под Ли-Хеном. Я был там.

Таннойский духовидец склонил голову, извиняясь.

— У меня нет ответов на твои вопросы, — тихо проговорил он. — По правде говоря, я не думаю, что даже сами одиночники и д’иверсы точно знают, что́ ищут. Как лосось возвращается в те воды, где родился, так и они действуют инстинктивно, повинуясь грубому влечению и чувственному обещанию. — Он сложил руки. — Среди оборотней нет единства. Каждый сам за себя. Эта Тропа Ладоней… — Старик помолчал, а затем продолжил: — Это, вероятно, средство Восхождения — для победителя.

Скрипач медленно и натужно выпустил воздух из легких.

— Восхождение означает силу. Сила означает власть. — Он перехватил взгляд янтарных глаз духовидца. — Если один из оборотней совершит Восхождение…

— …То обретет власть над своим родом и племенем, да. Такое происшествие будет иметь… определенные последствия. В любом случае, друг мой, пустоши никогда не считались безопасным местом, а в грядущие месяцы Пан’потсун-одан превратится в обитель дикого ужаса, это я знаю наверняка.

— Благодарю за предупреждение.

— Но оно, похоже, тебя не удержит?

— Боюсь, что нет.

— В таком случае мне остается хотя бы предложить тебе некоторую защиту на время пути. Капитан, тебя не затруднит принести ларец?

Воин поднялся и ушел.

— Объявленный вне закона солдат… — проговорил через некоторое время старик, — который рискует жизнью, чтобы вернуться в сердце Малазанской империи, приговорившей его к смерти. Должно быть, у тебя имеется на то очень серьезная причина.

Скрипач в ответ лишь неопределенно пожал плечами. А хозяин дома продолжил:

— Сжигателей мостов хорошо помнят здесь, в Семиградье. Их проклинают, но ими и восхищаются. Вы были честными солдатами, которые сражались на бесчестной войне. Говорят, ваше подразделение закалилось в жаре и на выжженном камне священной пустыни Рараку, когда преследовало отряд чародеев фалах’да. Эту историю я бы хотел однажды услышать, чтобы обратить ее в песню.

Скрипач удивленно раскрыл глаза. Чары духовидцев передавались через пение — никаких других ритуалов не требовалось. Хотя песни таннойцев и посвящались миру, однако силу, по слухам, они имели огромную. Сапер призадумался, чем подобное песнопение может закончиться для сжигателей мостов.

Духовидец, видимо, понял его незаданный вопрос, потому что улыбнулся:

— Такую песнь до сих пор еще никто не пытался сложить. В песни таннойцев есть залог Восхождения, но может ли целое подразделение взойти? Воистину, вот вопрос, заслуживающий ответа.

Скрипач вздохнул:

— Будь у меня время, я бы рассказал тебе эту историю.

— Это займет всего лишь один миг.

— Что ты имеешь в виду?

Старый жрец поднял морщинистую длиннопалую руку:

— Если позволишь мне прикоснуться к тебе, то я узнаю твою историю.

Сапер отшатнулся.

— Ясно, — вздохнул духовидец. — Боишься, что я не лучшим образом обойдусь с твоими тайнами?

— Я боюсь, что их знание поставит твою жизнь под угрозу. Да и не все мои воспоминания — о делах честных и благородных.

Старик откинул голову и рассмеялся:

— Ну, будь все они сплошь таковыми, ты мог бы с куда большим основанием носить облачение вроде моего. Прости меня за неучтивую просьбу.

Капитан Турка вернулся с небольшим песочного цвета ларцом из мореного дерева. Он поставил его на столик перед своим господином, который откинул крышку и потянулся за чем-то лежавшим внутри.

— Рараку некогда была морем, — сказал духовидец. Он вынул из ларца выцветшую белую раковину. — Такие останки можно найти в священной пустыне, если знать, где пролегали древние берега. Кроме песни памяти о внутреннем море, в нее были вложены и другие песни. — Старик поднял глаза и встретил взгляд Скрипача. — Мои собственные песни силы. Прошу, прими это в дар за спасение жизней и чести моих внучек.

Скрипач поклонился старому жрецу и приподнял в ладонях раковину:

— Благодарю тебя, духовидец. Значит, твой подарок дает защиту?

— В некотором роде, — с улыбкой заметил хозяин дома. Затем он встал. — Не смею тебя более задерживать, сжигатель мостов.

Скрипач быстро поднялся.

— Капитан Турка проводит тебя к выходу. — Старик шагнул ближе и положил руку на плечо саперу. — Духовидец Кимлок благодарит тебя.

С раковиной в руках сапер вышел из комнаты. Снаружи, в саду, прохладный влажный воздух коснулся его мокрого от пота лба.

— Кимлок, значит… — едва слышно прошептал Скрипач.

Турка хмыкнул, шагая рядом с ним по дорожке к воротам:

— Первый гость за одиннадцать лет. Ты понимаешь, какой чести удостоился, сжигатель мостов?

— Ясно, что он очень ценит своих внучек, — сухо ответил Скрипач. — Одиннадцать лет, говоришь? Выходит, последним его гостем был…

— Верховный кулак Дуджек Однорукий из Малазанской империи.

— С предложением мирной сдачи Каракаранга, священного города таннойцев. Кимлок, помнится, утверждал, что может полностью уничтожить малазанские легионы. Однако сдался, и его имя теперь вошло в поговорку как символ пустых угроз.

Турка фыркнул:

— На самом деле все было не так. Кимлок открыл ворота города, ибо ценит жизнь превыше всего. Он постиг Малазанскую империю и понял, что смерть тысяч людей ничего для нее не значит. Император Келланвед все равно получил бы то, чего хотел. А он вознамерился захватить Каракаранг.

Скрипач поморщился и с грубоватым сарказмом сказал:

— И если бы для этого потребовалось привести в священный город т’лан имассов — как оно случилось в Арэне, — мы бы так и сделали. Сомневаюсь, что чары Кимлока смогли бы сдержать т’лан имассов.

Оба остановились у ворот. Турка раскрыл створки, и в его темных глазах блеснула давняя боль.

— Именно поэтому Кимлок так и поступил, — пояснил он. — Бойня в Арэне выказала все безумие Малазанской империи…

— То, что случилось во время Арэнского мятежа, было ошибкой, — огрызнулся Скрипач. — Никто не давал приказа Логросовым т’лан имассам.

Вместо ответа Турка только горько усмехнулся и жестом предложил саперу выйти на улицу.

— Ступай с миром, сжигатель мостов.

Обозленный Скрипач вышел на улицу.

Повизгивая от восторга, Моби метнулся через узкую комнату и врезался в грудь Скрипача, с бешеным хлопаньем крыльев цепляясь за одежду. Сапер выругался и, отодвинув в сторону фамильяра, который чуть не задушил его в объятиях, перешагнул порог и запер за собой дверь.

— Ну наконец-то, а то я уже начал беспокоиться, — пророкотал Калам из тени в дальнем конце комнаты.

— Извини, задержался, — буркнул Скрипач.

— Надеюсь, не впутался в неприятности?

Сапер пожал плечами, расстегивая плащ, под которым блеснула кольчужная рубаха с кожаными накладками.

— А остальные где?

— В саду загорают, — хмыкнул Калам.

По пути Скрипач остановился у своего вещевого мешка и быстро положил туда раковину, завернув ее в запасную рубашку.

Когда сапер подсел к небольшому столу, Калам налил приятелю кружку разведенного водой вина и заново наполнил свою собственную.

— Ну?

— Трещотку в рот воткну! — проворчал Скрипач и сделал солидный глоток, прежде чем продолжить: — На городских стенах полным-полно знаков. Думаю, пройдет неделя, не больше — и улицы станут красными от крови.

— У нас есть кони, мулы и припасы. К тому времени мы будем уже на подходе к пустоши. Там безопаснее.

Скрипач внимательно посмотрел на своего товарища. Темное, грубоватое лицо Калама поблескивало в мутном дневном свете, пробивавшемся из занавешенного окна. На столе перед убийцей лежала пара ножей, а рядом — точило.

— Может, и так. А может, и нет.

— Ладони на стенах видел?

Скрипач хмыкнул:

— Значит, ты тоже их заметил?

— Каких только тайных знаков нет в городе! Призывы к восстанию, места для сходок, извещение об обрядах Дриджны — это все я могу прочесть не хуже любого местного. Но вот отпечатки ладоней — нечто совсем другое. — Калам наклонился вперед и взял ножи. Он бездумно скрестил голубоватые клинки. — Похоже, они указывают направление. На юг.

— В Пан’потсун-одан, — сказал Скрипач. — Болтают, будто бы там состоится схождение.

Убийца замер, не сводя темных глаз с перекрещенных лезвий.

— А вот я ничего подобного еще не слышал.

— Это пророчество Кимлока.

— Кимлока?! — Калам выругался. — Он в городе?

— Говорят, что да.

Скрипач глотнул еще вина. Если рассказать убийце о том, что произошло на рынке — и о встрече с духовидцем, — Калам долго ждать не будет. И Кимлок мигом окажется за вратами Худа. Причем не один, а вместе со всеми своими родными и стражниками. Поэтому Скрипач решил благоразумно промолчать.

«Пусть это будет еще одним моим даром тебе, старик».

В коридоре раздались шаги, и вскоре на пороге появился Крокус:

— У вас тут темно, как в пещере.

— Где Апсалар? — резко спросил Скрипач.

— В саду! Где же еще ей быть? — огрызнулся вор-даруджиец.

Сапер взял себя в руки. Старые страхи по-прежнему не желали уходить в прошлое.

Раньше, если Жаль пропадала из виду, то потом всегда непременно случалась беда. Так что следовало постоянно держаться начеку. Тяжело было поверить, что девчонка уже не является тем, чем была прежде.

«Страшно представить, что может произойти, если покровитель убийц вдруг решит снова вселиться в нее, — ведь тогда девчонка запросто всадит нож в горло кому угодно».

Скрипач помассировал окаменевшие мышцы шеи и вздохнул.

Крокус подтащил к столу стул, плюхнулся на него и потянулся за вином.

— Мы уже устали ждать, — заявил он. — Если нам и вправду нужно пересечь эту проклятую пустошь, то давайте выступать в дорогу. За стеной сада груда вонючего мусора уже такая, что забились канавы и стоки. И полным-полно крыс. Воздух горячий и густой, толком даже не вдохнешь. Да мы запросто чуму заработаем, если будем и дальше тут торчать.

— Будем надеяться, что до чумы дело не дойдет. Лично я бы предпочел, чтобы ты подцепил синеязычку, — заметил Калам.

— Это еще что за напасть?

— Болезнь такая, от которой язык синеет и опухает, — объяснил Скрипач.

— А что в этом хорошего?

— Болтать не сможешь.

Над головой блестели звезды, но луна еще не взошла. Калам двигался в сторону Джен’раба. Старая дорога поднималась к вершине холма великанскими ступенями; прорехи, словно выбитые зубы, темнели там, где обтесанные каменные блоки вытащили, чтобы использовать их для строительства в других районах Эрлитана. В дырах рос вьющийся кустарник, длинные жесткие корни которого впились в склон холма.

Убийца легко скользил среди развалин, пригибаясь, чтобы его силуэт не выделялся на фоне ночного неба, если кто-то вдруг решит посмотреть на Джен’раб с улиц внизу. В городе царила странная, неестественная тишина. Редкие патрули малазанских солдат оказались вдруг в полном одиночестве, словно бы их назначили охранять некрополь, где, кроме призраков, никого нет. Тут любому станет не по себе. Стражники нервничали и поэтому вели себя шумно, так что Каламу без труда удавалось разминуться с ними.

Убийца добрался до гребня и проскользнул между двумя большими блоками песчаника, из которого когда-то была сложена внешняя стена Верхнего города. Он остановился, глубоко вдохнул пыльный ночной воздух и посмотрел вниз, на улицы Эрлитана. Цитадель городского кулака, которая когда-то служила резиденцией святому фалах’ду, вздымалась темной бесформенной грудой над хорошо освещенным гарнизоном, словно сжатая рука среди россыпи углей. А внутри этой каменной громадины прятался, стараясь не слышать горячих увещеваний «красных клинков» и тех малазанских шпионов, которых еще не выгнали из города и не убили, военный наместник, правитель из Малазанской империи. Все войска захватчиков скопились в казарме цитадели: их отозвали из дальних фортов, что располагались в ключевых точках на окраинах Эрлитана. Цитадель не могла справиться с таким наплывом солдат: вода в колодце уже отдавала гнилью, а воины спали на камнях надвратной башни, прямо под открытым небом. В гавани стояли на якоре две древние фаларские триремы, а одна недоукомплектованная рота военных моряков охраняла имперские доки. Малазанцы оказались в осаде, хотя пока еще никто в открытую не поднял на них руку.

Калам испытывал весьма противоречивые чувства. По рождению он принадлежал к покоренным, но по собственному выбору встал под знамена Малазанской империи. Сражался за императора Келланведа.

«И за Дассема Ультора, и Скворца, и Дуджека Однорукого. Но не за Ласин. Предательство давным-давно разрушило эти узы».

Будь жив император, он бы действовал иначе, подавив мятеж еще в самом зародыше. Не обошлось бы без жестокого, но непродолжительного побоища, за которым бы последовал долгий период мира. Однако Ласин позволила старым ранам загноиться, и теперь грядет такая бойня, что сам Худ удивится.

Калам отступил от гребня холма. Перед ним раскинулся сложный лабиринт из разбитых плит песчаника и кирпича, провалов в грунте и зарослей кустов. Над черными прудами роились тучи насекомых. Среди них метались летучие мыши и ризаны.

Ближе к центру вздымалась трехэтажная башня, увитая змееподобными корнями мертвого, погибшего от засухи дерева, что росло на крыше. У основания зияла черная пасть дверного проема.

Некоторое время Калам внимательно смотрел на него, а затем приблизился. Убийца был уже в десяти шагах от арки, когда заметил внутри отблеск света. Он вытащил нож, дважды постучал рукояткой по камню и направился к проему. Голос из темноты остановил его:

— Не подходи ближе, Калам Мехар.

Калам звучно сплюнул:

— Мебра, думаешь, я не узнал твой голос? Гнусные ризаны вроде тебя никогда не отходят далеко от своего гнезда, поэтому тебя так легко было найти. А уж проследить досюда — проще некуда.

— У меня здесь важное дело, — прорычал Мебра. — Зачем ты вернулся? Чего от меня хочешь?

— Получить старый долг. Надеюсь, ты про него не забыл?

— Я был должен за услугу сжигателям мостов, но их больше нет.

— Но я же тут, — заявил Калам. — Давай раскошеливайся, приятель.

— А когда очередной малазанский пес с эмблемой горящего моста на плече найдет меня, он опять потребует заплатить ему? А затем явится следующий, и еще один, и еще? Ну уж нет, Ка…

Убийца оказался в дверях прежде, чем Мебра успел что-то понять; он метнулся в темноту, уверенно схватив шпиона рукой за горло. Тот взвизгнул, когда Калам поднял его и припечатал спиной к стене. Сжигатель мостов крепко держал Мебру, а острие ножа щекотало ему шею. С перепугу Мебра выпустил из рук что-то тяжелое, что прежде прижимал к груди, и сверток с громким стуком упал на землю. Но Калам даже и не взглянул под ноги, он пристально смотрел в глаза старому знакомому.

— За тобой должок, приятель.

— Мебра — человек чести, — прохрипел шпион. — Он платит по всем счетам! И по этому тоже!

Калам ухмыльнулся.

— Убери руку с кинжала, что у тебя за поясом, Мебра. Лучше не дури. Я знаю все, что ты задумал. Так, а теперь посмотри мне в глаза. Знак чего ты там видишь?

Дыхание шпиона участилось. По лбу заструился пот.

— Пощады… — прошептал он.

Калам приподнял брови:

— Ответ в корне неправильный…

— Нет-нет, ты не понял! Я прошу пощады, Калам! А в твоих глазах я вижу только смерть! Не убивай меня! Я верну долг, мой старый друг. Я много знаю: все, что только нужно знать кулаку! Я могу отдать весь Эрлитан ему в руки…

— Не сомневаюсь, — проговорил Калам, отпустил шпиона и сделал шаг назад. Тот обмяк и сполз по стене. — Но до кулака мне дела нет, пусть он сам выбирает свою судьбу.

Шпион посмотрел на него снизу вверх, и его глаза вдруг хитро блеснули.

— Ты вне закона. И совсем не хочешь вернуться в объятия Малазанской империи. Ты вновь человек из Семиградья. Ох, Калам, да благословят тебя Семеро!

— Мне нужны знаки, Мебра. Такие, что обеспечат безопасный путь через одан.

— Они давно тебе известны…

— Но с тех пор число символов умножилось. Я знаю лишь прежние символы, и меня убьет первое же племя, с которым я повстречаюсь.

— Путь тебе откроет один-единственный знак, Калам. На любой тропе в Семиградье. Клянусь!

Убийца отступил на шаг:

— И какой же именно?

— Ты — дитя Дриджны, воин Апокалипсиса. Изобрази знак Вихря. Помнишь его?

Калам подозрительно прищурился, но кивнул.

— Однако я видел множество других новых символов. Что они означают?

— Во всей туче саранчи правдив лишь один, — ответил Мебра. — Как лучше оставить «красных клинков» в неведении? Запутать их. А теперь прошу тебя, Калам, уходи. Я отдал свой долг…

— Но учти: если ты предал меня, то Бен Адаэфон Делат об этом узнает. Скажи, сможешь ты скрыться от Быстрого Бена, когда он откроет свои магические Пути?

Мебра стал бледен, как лунный свет, и лишь молча покачал головой.

— Вихрь, стало быть? — переспросил сжигатель мостов.

— Да, клянусь Семерыми!

— Не шевелись, — приказал Калам. Не снимая ладони с рукояти длинного ножа за поясом, убийца шагнул вперед, присел и подобрал предмет, который Мебра выронил на землю. Услышал, как шпион задержал дыхание, и улыбнулся. — Наверное, это стоит взять с собой — в качестве гарантии.

— Умоляю тебя, Калам…

— Тихо! — Убийца увидел, что держит в руках завернутую в парусину книгу. Откинул грязную ткань. — Худов дух! — прошипел Калам. — Из подвалов первого кулака в Арэне… и прямо в руки эрлитанского шпиона. — Он посмотрел в глаза Мебре. — Да сам Пормкваль хотя бы знает о том, что у него украли книгу, где содержатся пророчества Дриджны?

Коротышка ухмыльнулся, так что сверкнул ряд острых зубов, кончики которых были оправлены серебром.

— Ха, Пормкваль! Даже если бы из-под этого дурака вытащили среди ночи шелковую простыню, он бы не заметил. Пойми, Калам, если ты заберешь ее как залог, то все воины Апокалипсиса будут охотиться за тобой. Священная книга Дриджны должна вернуться в Рараку, где провидица…

— …Поднимет священный Вихрь, — закончил Калам. Древний фолиант, который он держал в руках, вдруг показался ему тяжелым, точно гранитная плита. Переплет из шкуры бхедерина был покрыт пятнами и царапинами, а от страниц из ягнячьей кожи поднимался запах овечьего жира и особых чернил, которые делали из кровь-ягоды.

«На этих страницах слова безумия, а в священной пустыне ждет Ша’ик, провидица, обещанная Дриджной предводительница восстания…»

— Ты откроешь мне последнюю тайну, Мебра. Ту, что должен знать владелец этой книги.

Глаза шпиона испуганно распахнулись.

— Ты не можешь забрать ее, Калам! Возьми лучше меня в заложники, умоляю!

— Я доставлю эту книгу в священную пустыню Рараку, — пообещал Калам. — Отдам лично в руки Ша’ик, и это откроет мне все дороги и тропы, Мебра. И если я почую хоть тень предательства, если увижу у себя на пути хоть одного воина Апокалипсиса, — уничтожу книгу. Ты меня понял?

Мебра отчаянно заморгал, потому что глаза ему заливал пот. А затем резко кивнул и затараторил:

— Ты должен скакать на жеребце цвета песка, облачившись в красную телабу. А каждую ночь оборачиваться лицом к своему следу, вставать на колени, разворачивать книгу и взывать к Дриджне — и все, больше ни слова, ибо богиня Вихря услышит и подчинится, — и любые следы твоего странствия исчезнут. После чего надлежит один час провести в молчании, а затем снова завернуть книгу в ткань. Ее нельзя открывать солнечному свету, ибо время пробуждения книги определит Ша’ик. Сейчас повторю все еще раз…

— Не нужно, — прорычал Калам. — Я и так запомнил.

— Тебя и вправду объявили в Малазанской империи вне закона?

— Тебе мало доказательств?

— Ладно. Если доставишь Книгу Дриджны Ша’ик в целости и сохранности, то тебя будут благословлять до скончания века, Калам. Предашь наше дело — и при звуках твоего имени люди станут плевать на песок.

Убийца снова завернул Книгу Дриджны в парусину, а потом спрятал ее в складки своей туники.

— Наш разговор закончен.

— Да благословят тебя Семеро, Калам Мехар.

В ответ Калам хмыкнул и пошел к двери, остановившись лишь для того, чтобы оглядеть окрестности. В лунном свете он никого не увидел и выскользнул наружу.

Продолжая сидеть у стены, Мебра смотрел вслед сжигателю мостов. Он замер, ожидая услышать, как Калам шагает по битому кирпичу, камням и черепкам, но ничего не услышал. Шпион утер пот со лба, запрокинул голову, прижав затылок к прохладной кладке башни, и прикрыл глаза.

Через несколько минут от входа в башню донеслось поскрипывание доспехов.

— Видел этого типа? — спросил Мебра, не открывая глаз.

— Лостара следит за ним, — ответил низкий голос. — Книга у него?

Тонкие губы Мебры изогнулись в улыбке.

— Вот так сюрприз! Я никак не ожидал такого удивительного гостя. Это был Калам Мехар.

— Сжигатель мостов? Поцелуй тебя Худ, Мебра! Да если бы я это знал, мы бы его зарезали, прежде чем он вышел из башни.

— Если бы вы только попытались это сделать, — проговорил Мебра, — то и ты, и Аральт с Лостарой уже поили бы собственной кровью жадные корни Джен’раба. Вот так-то, Тин Баральта.

Кряжистый воин отрывисто хохотнул и вошел внутрь. За спиной у него, как и ожидал шпион, виднелась фигура охранявшего вход Аральта Арпата — такого высокого и широкоплечего, что он перекрыл собой почти весь лунный свет.

Тин Баральта положил руки в перчатках на рукояти мечей у пояса.

— А что насчет того первого человека, который должен был прийти вместо Калама?

Мебра вздохнул:

— Как я и говорил, нам, скорее всего, понадобится еще дюжина таких ночей. Он напуган и сейчас уже, наверное, на полпути к Г’данисбану. Он… передумал, как поступил бы на его месте всякий разумный человек. — Шпион поднялся и стряхнул пыль с телабы. — Поверить не могу, что нам такая удача подвалила, Баральта…

Облаченный в кольчужную рукавицу кулак Тина молниеносно мелькнул в воздухе и врезался в лицо Мебре, так что шипы оставили на щеке шпиона длинные царапины. На стену брызнула кровь. Мебра отшатнулся и прижал руки к разодранному лицу.

— Не фамильярничай, — спокойно сказал Баральта. — Ты подготовил Калама, я так понимаю? Дал ему нужные… указания?

Мебра сплюнул кровь, затем кивнул:

— Ты без труда сможешь его выследить, командир.

— До самого лагеря Ша’ик?

— Да. Но только умоляю тебя, будь осторожен. Если Калам вас заметит, он уничтожит Книгу Дриджны. Держитесь не менее чем в сутках пути позади него.

Тин Баральта вытащил из кошеля, что висел на поясе, кусочек шкуры бхедерина.

— Теленок ищет матку, — произнес он.

— И безошибочно находит ее, — кивнул Мебра. — Чтобы убить Ша’ик, тебе понадобится целая армия, командир.

«Красный клинок» улыбнулся:

— Это наша забота, Мебра.

Мебра заколебался, глубоко вздохнул, а затем сказал:

— У меня есть одно пожелание.

— Ты еще смеешь высказывать мне пожелания?

— Нижайшая просьба, командир.

— Ладно, говори.

— Оставь жизнь Каламу.

— Видать, я плохо проучил тебя, Мебра. Ничего, сейчас поглажу и по другой стороне лица.

— Выслушай меня, командир! Сжигатель мостов вернулся в Семиградье. Он назвал себя воином Апокалипсиса. Но пристанет ли Калам к лагерю Ша’ик? Сможет ли человек, рожденный, чтобы приказывать, подчиняться другому?

— К чему ты клонишь?

— Калам тут по другой причине, командир. Он хотел только обеспечить себе безопасный переход через Пан’потсун-одан. Именно для этого Калам и забрал Книгу Дриджны — лишь потому, что это обеспечит ему безопасность. Убийца направляется на юг. Зачем? Мне кажется, «красным клинкам» — да и Малазанской империи — было бы интересно это узнать. Вот почему я попросил сохранить этому человеку жизнь.

— У тебя есть подозрения, куда он идет?

— В Арэн.

Тин Баральта фыркнул:

— Неужто хочет воткнуть клинок в ребра Пормквалю? Мы все благословили бы его за это, Мебра.

— Каламу плевать на первого кулака.

— Тогда что же ему нужно в Арэне?

— Лично мне только одно приходит в голову. Он ищет корабль, который направляется в Малаз. — Сгорбившись и потирая пульсирующее болью лицо, шпион наблюдал из-под полуприкрытых век, как его слова медленно проникают в сознание командира «красных клинков» и пускают там корни.

После долгой паузы Тин Баральта тихо спросил:

— Что ты предлагаешь?

Несмотря на боль, Мебра улыбнулся.

Словно груда уложенных друг на друга глыб известняка, утес вздымался над пустыней на высоту четырех сотен саженей. Выветренный склон его был покрыт глубокими трещинами и расселинами, а в самой большой из них — на высоте примерно пятидесяти саженей над песком — стояла башня.

Единственное сводчатое окно ее чернело на фоне кирпичей.

Маппо тревожно вздохнул:

— Должен же быть какой-то проход туда, хотя я ничего такого и не вижу! — Он бросил взгляд назад, на своего спутника. — Ты и правда считаешь, что там кто-то живет?

Икарий вытер со лба запекшуюся кровь, а затем кивнул. Он наполовину выдвинул меч из ножен и нахмурился, заметив кусочки плоти, которые застряли в зазубринах на лезвии.

Д’иверсы застали путников врасплох: дюжина леопардов песочного цвета выскользнула из лощины в десятке шагов справа, когда друзья готовились разбить лагерь. Один прыгнул на спину Маппо, вцепился клыками в загривок, разрывая толстую кожу трелля когтями. Леопард пытался убить его так, словно Маппо был антилопой, — потянулся к горлу, норовил повалить на землю. Но не тут-то было: клыки глубоко вошли в плоть, однако нашли только мускулы. В ярости трелль закинул руки за спину и сорвал зверя с плеч. Ухватив рычащего леопарда за шкуру на шее и бедрах, Маппо изо всей силы стукнул его головой о ближайший валун так, что у того треснул череп.

Остальные одиннадцать хищников устремились на Икария. Маппо отбросил тело леопарда в сторону, резко обернулся и заметил, что четыре зверя уже неподвижно лежат у ног яггута-полукровки. Когда взгляд трелля упал на Икария, Маппо внезапно охватил страх.

«Ну и ну! Насколько далеко зашел ягг? Благослови нас Беру, только не это!»

Один из зверей вцепился клыками в левое бедро Икария, и Маппо увидел, как древний меч воина рванулся вниз и точным ударом отрубил леопарду голову. Его поразила одна жутковатая деталь: голова еще некоторое время висела на ноге Икария, словно бесформенный мешок, из которого хлестала кровь.

Оставшиеся в живых хищники кружили вокруг спутников.

Маппо рванулся вперед и ухватился за бешено бьющий хвост. Трелль заревел и швырнул рычащего зверя в воздух. Извиваясь, леопард пролетел шагов семь или восемь, а затем врезался в камень и сломал себе хребет.

Для д’иверса все было кончено. Он осознал свою ошибку и попытался отступить, однако Икарий был неумолим. Глухое клокотание в его горле переросло в пронзительный рев — и ягг устремился к пяти оставшимся леопардам. Те бросились врассыпную, но поздно. Хлынула кровь, рассеченная плоть с глухим звуком упала на землю. Мгновение спустя еще пять тел неподвижно лежали на песке.

Икарий резко развернулся, высматривая следующую жертву, и трелль сделал полшага вперед. В следующую секунду пронзительная скорбная песнь Икария затихла, и ягг распрямился. Каменным взглядом он посмотрел на трелля и нахмурился.

Маппо увидел на лбу Икария капли крови. Жуткий звук исчез.

«Ничего, на сей раз вроде как пронесло. Не успел. Ох, боги нижнего мира… зря я, дурак, вообще за ним пошел, не для меня этот путь. Ведь на краю пропасти остановился, на самом краю».

Понимая, что на запах крови д’иверса — пролитой столь щедро — придут и другие, спутники быстро свернули лагерь и скорым шагом направились прочь. Перед уходом Икарий вынул из колчана одну из стрел и воткнул ее в песок на видном месте.

Под покровом ночи друзья бежали трусцой. Обоих гнал вперед отнюдь не страх смерти, куда больший ужас скрывался в том, чтобы убивать самим. Маппо молился про себя, чтобы стрела Икария оказалась достаточно весомым предупреждением для остальных д’иверсов.

Рассвет застал спутников у восточной гряды. Впереди вздымались горы, которые отделяли Рараку от Пан’потсун-одана.

Некое существо не обратило внимания на стрелу и упорно шло по их следу, держась примерно в лиге позади. Трелль почуял его еще час назад: одиночник, и облик он принял просто громадный.

— Найди для нас тропу наверх, — сказал Икарий, натягивая тетиву на лук.

Он вытащил оставшиеся стрелы и прищурился, глядя назад. Всего в сотне шагов мерцающий жар поднимался над песком, словно занавес, и скрывал все вокруг. Если одиночник покажется там и бросится в бой, ягг успеет выпустить полдюжины стрел. Врезанные в их древка магические Пути смогли бы уничтожить даже дракона, но по выражению лица Икария было понятно, что его мутит от одной мысли об этом.

Маппо коснулся глубокой раны на шее. Растерзанная плоть воспалилась и горела, по ране ползали мухи. Мускулы пульсировали глубокой болью. Он вытащил из мешка побег кактуса-джегуры и выжал в рану сок. По шее моментально распространилось онемение, позволившее треллю шевелить руками без мучительной боли, от которой его бросало в пот последние несколько часов. Маппо поежился от внезапной прохлады. Сок джегуры был таким сильнодействующим средством, что использовать его можно было только один раз в день, иначе пострадали бы легкие и сердце. Не говоря уже о том, что мухи слетелись бы на запах в еще большем количестве.

Он приблизился к расселине в каменном склоне. Поскольку трелли живут на равнинах, Маппо не обладал умением скалолаза и совсем не обрадовался предстоящему испытанию. Трещина была достаточно глубока, чтобы поглотить утренний свет солнца, и узкой у основания — едва ли в ширину его плеч. Ссутулившись, трелль скользнул внутрь, и холодный, затхлый воздух вызвал у него новую волну дрожи. Глаза быстро приспособились к полумраку, и Маппо разглядел шагах в шести впереди дальнюю сторону расселины. Ступенек нет, руками тоже зацепиться не за что. Задрав голову, он посмотрел наверх. Выше расселина расширялась, но стенки ее оставались абсолютно гладкими до самого выступа, на котором, как решил Маппо, стояла башня. Ничего похожего, например, на болтающуюся веревку с узлами. Заворчав от разочарования, трелль выбрался обратно на солнечный свет.

Икарий стоял лицом к пустыне: стрела на тетиве, лук натянут. В тридцати шагах от него покачивался на четырех мощных лапах огромный бурый медведь; зверь приподнял голову и принюхивался. Одиночник все-таки догнал их.

Маппо присоединился к спутнику.

— Этого я знаю, — тихо произнес трелль.

Ягг опустил оружие и ослабил тетиву.

— Сейчас явит нам свой истинный облик, — сказал Икарий.

Медведь накренился вперед.

Маппо заморгал, потому что зрение его на миг помутилось. Он почувствовал вкус песка, ноздри раздулись от сильного пряного запаха, каким всегда сопровождалось превращение оборотней. Трелля невольно накрыло волной страха, он ощутил во рту сухость, отчего вдруг стало трудно глотать. В следующий миг обращение завершилось, и навстречу им шагнул человек — абсолютно голый и бледный под палящими лучами солнца.

Маппо медленно покачал головой. Под личиной медведя одиночник выглядел просто горой мышц, огромной и мощной, но теперь оказался низеньким, всего пяти футов ростом, болезненно худым, узколицым мужчиной с лошадиными зубами, да еще вдобавок почти лысым. Мессремб собственной персоной. Его маленькие глазки цвета граната поблескивали среди морщинок, которые вызвала появившаяся на лице одиночника улыбка.

— Трелль Маппо! А я ведь издали тебя учуял!

— Давненько мы не виделись, Мессремб.

Одиночник с интересом рассматривал ягга:

— О да, в последний раз встречались к северу от Нэмила.

— Думается, тамошние девственные сосновые леса больше тебе подходили, — проговорил Маппо, вспоминая добрые старые времена, когда огромные караваны треллей еще отправлялись в великие странствия.

Улыбка исчезла с лица одиночника.

— Это точно. А ты, господин, должно быть, Икарий, прославленный создатель хитроумных механизмов, а ныне — погибель д’иверсов и одиночников? Знай же, что я чувствую большое облегчение оттого, что ты опустил лук, — у меня сердце едва не выскочило из груди, когда я заметил, что ты прицелился.

Икарий нахмурился.

— Будь у меня выбор, я не стал бы никого губить по доброй воле, — произнес он. — На нас напали без предупреждения, — добавил ягг, однако в голосе его прозвучала странная неуверенность.

— Выходит, у тебя не было возможности предупредить это злополучное создание, да упокоятся части его души. Я-то уж точно не отличаюсь опрометчивостью. Единственный мой бич — любопытство, везде-то мне надо сунуть свой нос. «Что это за запах смешивается с запахом Маппо? — подумал я. — Так похож на яггутский, но при этом чуть-чуть иной?» Теперь, когда глаза дали мне ответ, я готов продолжить свой путь по Тропе Ладоней.

— Ты знаешь, куда он тебя приведет? — спросил Маппо.

Мессремб словно бы оцепенел.

— Вы видели врата?

— Нет. Что ты ожидаешь там найти?

— Ответы, мой старый друг. А теперь позвольте избавить вас от запаха моего превращения и отойти на некоторое расстояние. Ну что, Маппо, пожелаешь мне на прощание всего доброго?

— Конечно, Мессремб. И добавлю к пожеланию предупреждение: четыре ночи назад мы столкнулись с Рилландарасом. Будь осторожен.

Глазах одиночника полыхнули диким огнем.

— Что ж, я его поищу.

Икарий и Маппо смотрели вслед человечку, который вскоре скрылся за каменным выступом.

— В нем кроется безумие, — заметил Икарий.

От этих слов трелль вздрогнул.

— Не только в нем, но и во всех них. — Маппо вздохнул. — А подъема-то я, кстати, пока не нашел. В пещере ничего такого нет.

И тут до слуха спутников вдруг донесся неспешный стук подкованных копыт. На тропе, идущей вдоль склона, появился какой-то человек верхом на черном муле. Он сидел, скрестив ноги, на высоком деревянном седле и был закутан в изорванную, грязную телабу. Руки, лежавшие на резной луке седла, были цвета ржавчины. Лицо скрывал капюшон. Мул выглядел довольно необычно: шерсть — черная, кожа внутри ушей — черная, даже глаза — черные. Ровный цвет ночи нигде не нарушался, если не считать грязи и пятен, похожих на засохшую кровь.

Приблизившись, незнакомец покачнулся в седле.

— Входа нет, — прошипел он, — только выход. Час еще не настал. Жизнь, данная за жизнь отнятую; запомните эти слова, хорошенько запомните! Ты ранен, — обратился он к Маппо, — я чувствую, что плоть воспалилась. Ну да ничего, мой слуга позаботится о тебе. Услужливый человек с просоленными руками: одна старая, морщинистая, а другая розовая, совсем новая — ты понимаешь, насколько это важно? Нет, не осознаешь, пока еще нет. Ко мне так редко приходят… гости. Но вас я ждал.

Мул остановился напротив расселины и бросил на двух странников печальный взгляд, когда всадник попытался распрямить согнутые ноги, поскуливая при этом от боли. Однако его отчаянные усилия не увенчались успехом, и в конце концов незнакомец, взвизгнув, свалился с седла и кулем рухнул в песок.

Увидев ярко-алую кровь, которая проступила на ткани телабы, Маппо шагнул вперед:

— Да ты и сам ранен, господин!

Странный человек извивался на земле, словно опрокинувшаяся на спину черепаха, причем ноги его так и оставались скрещенными. Капюшон свалился, открыв большой крючковатый нос, жиденькую клочковатую бороденку, лысую макушку, покрытую татуировками, и кожу цвета темного меда. На искаженном гримасой лице сверкнул ряд великолепных белых зубов.

Маппо опустился на колени, пытаясь рассмотреть рану, из которой вылилось столько крови. Мощный запах железа щекотал треллю ноздри. Потом Маппо сунул руку под балахон незнакомца и вытащил открытый бурдюк. Хмыкнув, он посмотрел через плечо на Икария:

— Это не кровь, а краска. Красная охра.

— Помоги же мне, олух! — рявкнул странный человек. — Ох, ноги мои, ноги!

Пребывая в полнейшем недоумении, Маппо помог незнакомцу распрямить ноги, при этом каждое движение того сопровождалось жалобными стонами. Как только мужчина поднялся и сел, он тут же начал лупить самого себя по бедрам.

— Эй, слуга! Немедленно подай мне вина! Пошевеливайся, тупица безголовый!

— Я тебе не слуга, — холодно сказал Маппо, отступая на шаг. — И я не беру с собой вина, когда иду через пустыню.

— Да я не к тебе обращаюсь, варвар! — Странный человек гневно оглянулся. — Где он?

— Кто?

— Мой слуга, разумеется. Ишь распустился, думает, что возить меня — это единственная его обязанность… Ага, вот он!

Проследив за взглядом собеседника, трелль нахмурился:

— Это мул, господин. Сомневаюсь, что он сумеет откупорить бурдюк с вином, не говоря уже о том, чтоб наполнить кубок.

Маппо улыбнулся и подмигнул Икарию, но ягг не обращал внимания на происходящее: он снял тетиву с лука, а теперь устроился на камне и чистил меч.

Продолжая сидеть на земле, странный человек набрал пригоршню песка и швырнул его в мула. От испуга зверь заревел, рванулся к расселине и вскоре скрылся в пещере. С натужным стоном странный человек поднялся на ноги и теперь стоял, покачиваясь; его руки быстро теребили одна другую.

— Ну вот, нагрубил гостям, — пробормотал он со смущенной улыбкой. — Совсем забыл про этикет. А ведь бессмысленные извинения и всякие там экивоки очень важны. Нижайше прошу прощения за то, что не проявил должного гостеприимства. О да, мне очень жаль. Мои манеры оказались бы лучше, не будь я настоятелем этого храма. Привык к тому, что послушнику следует проявлять смирение и безропотно скоблить полы, а потом жаловаться на тяжелую жизнь в компании собратьев по несчастью. Ага, а вот и слуга.

Широкоплечий кривоногий мужчина в черном одеянии вышел из пещеры. В руках он держал поднос, на котором стояли кувшин и глиняные чаши. Лицо его скрывала чадра, которую по обыкновению носили слуги, лишь глубокие карие глаза сверкали сквозь прорези.

— Ленивый олух! Паутину где-нибудь видел?

— Нет, Искарал. — Малазанский выговор слуги немало удивил Маппо.

— Как ты ко мне обращаешься? Забыл про мой титул?

— Верховный жрец…

— Не так!

— Верховный жрец Искарал Прыщ из Тесемского храма Тени…

— Кретин! Ты — слуга! А значит, я…

— …Хозяин.

— Вот именно. Ну наконец-то сообразил. — Искарал обернулся к Маппо. — Мы редко разговариваем, — пояснил он.

Икарий подошел к ним.

— Значит, это Тесем. Мне говорили, что здесь есть монастырь, посвященный Королеве Грез…

— Они все ушли, — буркнул Искарал. — Забрали с собой свои светильники, а мне оставили только…

— …Тени.

— Умный ягг, но меня об этом предупреждали, о да! Вы оба больны, выглядите просто ужасно, словно недоваренные свиньи. Слуга приготовил для вас покои. А также отвары целебных трав и корений, лечебные настойки и эликсиры. Белый паральт, эмулор, тральб…

— Это все яды, — заметил Маппо.

— Да ну? Неудивительно, что свинья померла. Ладно, время идет, не пора ли уже совершить восхождение?

— Веди нас, — согласился Икарий.

— Жизнь, данная за жизнь отнятую. Следуйте за мной. Никому не перехитрить Искарала Прыща. — Верховный жрец повернулся к склону и гневно прищурился.

Маппо не понимал, чего они ждут. Через несколько минут трелль откашлялся и спросил:

— Твои послушники спустят вниз лестницу?

— Послушники? Нет у меня послушников. Никакой возможности посамодурствовать. Очень печально, что никто у меня за спиной не ворчит и не жалуется — никакой радости быть верховным жрецом. Когда бы не шепот моего бога, я бы вообще это дело бросил, уж поверьте и примите во внимание, учитывая все, что я уже сделал и еще сделаю.

— Я вижу в расселине какое-то движение, — заметил Икарий.

Искарал хмыкнул:

— Это бхок’аралы. Они тут гнездятся на склоне. Гнусные писклявые твари, вечно лезут под ноги, нюхают то одно, то другое, мочатся на алтарь, гадят мне на подушку. Они мое проклятие, почему-то выбрали меня из всех — и за что, интересно? Я ведь даже не освежевал ни одного из них, не сварил их мозги, чтобы выскребать их ложечкой из черепов во время изысканной трапезы. Не ставил ни силков, ни ловушек, не травил их ядом, но эти создания все равно преследуют меня. За что? Нет ответа. Я в полном отчаянии.

Солнце опускалось все ниже, и бхок’аралы стали смелее: они перелетали с уступа на уступ, цеплялись передними и задними лапками за щели и выступы на отвесном склоне и ловили ризанов — эти крохотные летающие ящерки как раз выбирались из укрытий на ночную охоту. Маленькие обезьяноподобные бхок’аралы хлопали кожистыми, как у летучих мышей, крыльями; эти твари были лишены хвостов, а их крапчатые шкурки отливали рыжевато-коричневым и бурым. Если не считать длинных клыков, мордочки бхок’аралов удивительно напоминали человеческие лица.

Из одинокого окна башни выпал, разворачиваясь, моток узловатой веревки. Крошечная круглая головка высунулась наружу и посмотрела на них.

— Однако нельзя не признать, — добавил Искарал, — что некоторые из этих тварей оказались довольно полезными.

Маппо вздохнул. Он-то надеялся, что сыщется какой-нибудь магический способ подняться наверх, нечто достойное верховного жреца Тени.

— Значит, нам придется карабкаться по веревке?

— Конечно нет! — возмутился Искарал. — Слуга заберется наверх, а затем поднимет нас.

— Ему потребуется немалая сила, чтобы втащить меня, — заметил трелль. — Да и Икария тоже.

Слуга поставил на землю поднос, поплевал на руки, подошел к веревке и начал взбираться по ней с неожиданной ловкостью. Искарал присел рядом с подносом и плеснул вина в три чаши.

— Мой слуга — наполовину бхок’арал. Длинные руки. Железные мускулы. Дружит с ними — вот возможный источник всех моих бед. — Жрец взял себе одну чашу и, выпрямившись, указал на поднос. — К счастью для слуги, я удивительно мягкий и терпеливый хозяин. — Он обернулся и крикнул человеку, карабкавшемуся по веревке: — Быстрей, пес паршивый!

А тот уже добрался до окна, перелез через подоконник и скрылся из виду.

— Этот слуга — дар Амманаса. Жизнь, данная за жизнь отнятую. Одна рука старая, другая — новая. Вот истинное раскаяние. Впрочем, сами увидите.

Веревка задрожала. Верховный жрец залпом выпил остатки вина, отшвырнул в сторону чашу и заковылял к веревке.

— Слишком старая, как бы не перетерлась. Давайте поживее! — Он уцепился руками за один из узлов и поставил ноги на другой. — Тяни! Эй, ты там оглох, что ли? Тяни, тебе говорят!

Искарал пулей взлетел наверх.

— Лебедка, — заметил Икарий. — Весьма удобное приспособление.

Маппо поморщился, вновь ощутив боль в плече, а затем сказал:

— Я так понимаю, ты ждал чего-то другого?

— Тесем, — проговорил Икарий, глядя, как жрец скрылся в окне. — Храм исцеления. Чертог отшельнического созерцания, хранилище свитков и книг. Место обитания ненасытных монахинь.

— Неужели ненасытных?

Ягг взглянул на своего друга и приподнял брови:

— Представь себе.

— Жаль, что их тут больше нет.

— Да, весьма.

— Судя по всему, — заметил Маппо, когда веревка снова упала вниз, — от отшельнической жизни у Искарала помутился рассудок. Война с бхок’аралами и шепотки бога, которого иные и самого считают безумным…

— Но здесь есть магическая сила, Маппо, — тихо сказал Икарий.

— Это точно, — согласился трелль, подходя к веревке. — Когда мул скрылся в пещере, там открылся Путь.

— Тогда почему же верховный жрец им не воспользовался?

— Сомневаюсь, что мы сможем получить простые ответы у Искарала Прыща.

— Держись покрепче, Маппо.

— Хорошо.

Икарий вдруг протянул руку и положил ладонь на плечо Маппо:

— Друг мой.

— Да?

Ягг нахмурился:

— У меня не хватает стрелы, Маппо. Более того, на моем мече кровь, а на тебе я вижу ужасные раны. Скажи, мы с кем-то дрались? Я… ничего не помню.

Трелль долго молчал, а затем ответил:

— На меня напал леопард, когда ты спал, Икарий. Тебе пришлось использовать оружие. Я не думал, что об этом стоит упоминать.

Икарий нахмурился еще больше.

— И снова, — медленно прошептал он, — я выпал из времени.

— Ничего ценного ты при этом не потерял, дружище.

— Иначе ты сказал бы мне, да? — В серых глазах ягга отразилась отчаянная мольба.

— А с какой стати мне молчать, Икарий?

Глава третья

«Красные клинки» были в то время самой многочисленной из промалазанских организаций, которые появились на завоеванных территориях. Члены этого воинственного псевдокульта рассматривали себя как сторонников прогресса, ратовавших за присоединение к Малазанской империи. Однако они печально прославились жестоким отношением к своим более консервативно настроенным соотечественникам…

Илем Траут. Жизнь покоренных

Фелисин неподвижно лежала под Бенетом, пока он, содрогнувшись в последний раз, наконец не кончил. Отодвинувшись, он ухватил пятерней ее волосы. Под слоем грязи лицо его покраснело, а глаза блестели в свете лампы.

— Ты еще научишься получать от этого удовольствие, девочка, — сказал Бенет.

Волна чего-то дикого всегда накатывала на Фелисин, когда она совокуплялась с Бенетом. Она знала, что это пройдет.

— Наверняка, — ответила девушка. — Так ты дашь ему выходной?

Хватка Бенета на миг стала крепче, но потом он расслабился.

— Ага, мы ведь договорились. — Молодой мужчина отодвинулся дальше и начал завязывать штаны. — Но как по мне, так смысла в этом никакого. Старик все равно до конца месяца не дотянет. — Бенет помолчал, глядя на Фелисин; его дыхание стало жестким. — Худов дух, девочка, да ты ведь красавица. Будь поживее в следующий раз, не лежи бревном. Не пожалеешь. Я тебе мыло добуду, новый гребешок, настойку от вшей. Работать будешь тут, на Загибах, — это я обещаю. Покажи, что тебе приятно, девочка, только и всего.

— Я постараюсь, — сказала Фелисин. — Когда боль пройдет.

Пробил одиннадцатый дневной колокол. Они находились в третьем забое дальней шахты на руднике под названием Загибы. Тоннель был невысоким, так что по всей длине штольни — почти четверть мили — приходилось ползти на четвереньках. В затхлом воздухе стоял запах отатараловой пыли и мокрого камня.

Все остальные уже давно вернулись в Присмерк, но Бенет, бывший правой рукой капитана Саварка, мог делать, что ему вздумается. Например, использовать для личных нужд заброшенную штольню. Фелисин встречалась с ним здесь уже в третий раз. В первый было труднее всего, а сейчас она уже начала потихоньку привыкать. Бенет заприметил ее сразу же после прибытия в Черепок, поселение каторжников в Досийских копях. Широкоплечий, огромного роста, даже выше Бодэна, Бенет, хотя и сам тоже был узником, командовал всеми прочими рабами, так что стража считала его своим человеком среди заключенных. Он был жестоким, опасным и… поразительно красивым.

Еще на корабле, перевозившем арестантов, Фелисин поняла, что может торговать своим телом. Отдаваясь стражникам, она получала больше еды для себя, Геборика и Бодэна. Раздвигая ноги перед нужными людьми, смогла добиться, чтобы всех троих приковали на возвышении, у килевого трапа, а не в полной нечистот воде, которая плескалась в трюме, доходя до щиколотки. Менее удачливые заключенные всю дорогу гнили в этой воде. Некоторые захлебнулись, когда голод и болезни ослабили их настолько, что удержаться на поверхности уже не хватало сил.

Геборик поначалу страшно огорчался и злился, видя, какую цену платит Фелисин, и это заставляло девушку испытывать жгучий стыд. А потом смирился: это был единственный способ остаться в живых. Бодэн же — и тогда, и до сих пор — только смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Он наблюдал за Фелисин, как незнакомец, который никак не может разобраться, кто же она такая на самом деле. Но он постоянно держался рядом, охраняя ее наряду с Бенетом. Между этими двумя мужчинами явно установилась какая-то молчаливая договоренность. Когда Бенета не было рядом, чтобы защитить ее, поблизости непременно маячил Бодэн.

На корабле Фелисин хорошо изучила вкусы мужчин, а также тех немногих женщин-стражниц, которые брали ее к себе в койку. Она думала, что готова ко всему, но ошиблась: член у Бенета оказался таким огромным, что причинял ей страшную боль.

Поморщившись, Фелисин натянула свою рабскую тунику.

Бенет посмотрел на нее. Высокие скулы рельефно выступали под глазами, а черные волосы, длинные и курчавые, поблескивали от китового жира.

— Я отправлю старика на Земельку, если хочешь, — сказал он.

— Правда?

Бенет кивнул:

— Отныне для тебя все изменится. Я не возьму ни одну другую женщину. Я — король Черепка, а ты будешь моей королевой. Бодэн станет твоим личным телохранителем: я ему доверяю.

— А Геборик?

Бенет пожал плечами:

— Вот ему доверия нет. И проку от старика никакого. Только тележки таскать, на большее он не способен. Тележки здесь или плуг на Земельке. — Он пристально посмотрел на Фелисин. — Но он твой друг, так что я ему что-нибудь подберу. Сделаю Геборику послабление.

Девушка провела пальцами по волосам:

— Ну уж и послабление. Тележка или плуг, — по мне, так особой разницы нет…

Бенет нахмурился, и Фелисин подумала, что зашла слишком далеко.

— Ты никогда не тянула тележку с камнями, милая. Тащишь-тащишь ее пол-лиги по тоннелям, а потом идешь обратно, и все начинается по новой — и так три-четыре раза в день. Да никакого сравнения с тем, чтобы волочь плуг по мягкой, изрытой земле. Проклятье, девочка! Не могу же я просто освободить старика от тележек. В Черепке все работают.

— Но дело ведь не только в этом, да? Ты чего-то недоговариваешь?

Вместо ответа он отвернулся и пополз к выходу из забоя.

— У меня есть каннское вино, свежий хлеб и сыр. Була приготовила для стражников рагу, и нам достанется по миске.

Фелисин последовала за Бенетом. От одной мысли о еде у нее аж слюнки потекли. Если сыра и хлеба окажется вдосталь, можно будет приберечь немного для Геборика, хотя тот настаивал, что ему нужны только мясо и фрукты. Но такие яства в Черепке ценились на вес золота, и найти их было не легче. Фелисин подумала, что старик обрадуется всему, что бы она ни принесла.

Было ясно, что капитан Саварк получил приказ уморить историка. Никаких убийств — к чему лишний риск, — просто медленная, мучительная смерть от голода и непосильного труда. Поскольку у Геборика отсутствовали кисти рук, его отправили возить тележки. Каждый день старик налегал на ремни, вытаскивая сотни фунтов дробленого камня из Глубокой шахты к Присмерку. Все остальные тележки везли волы — по три на каждое животное. Геборик тянул только одну — вот и все, что указывало на его принадлежность к роду человеческому.

Фелисин не сомневалась, что Бенет знает о том, какие указания получил свыше Саварк. Власть «короля» Черепка была отнюдь не безграничной, хотя сам он и утверждал обратное.

Она добрались до основной штольни, откуда до Присмерка оставалось около четырех сотен шагов. Если в Глубокой шахте толстая и богатая жила отатарала шла прямо под холмами, то на Загибах жилы скручивались, поднимались и опускались, петляли в известняке. В отличие от железной руды на континенте отатарал никогда не уходил в материковый грунт. Найти его можно было только в толще известняка; этот минерал залегал длинными, но неглубокими жилами, которые текли, словно реки ржавчины, между окаменевшими растениями и моллюсками.

«Известняк — это кости некогда живших созданий, — сказал Геборик, когда они обосновались на ночлег в лачуге, которую заняли в Заплюйном ряду; это было еще до того, как Бенет перевел их в более приличный район за таверной Булы. — Я раньше читал об этой теории, а ныне и сам убедился в ее состоятельности. Теперь приходится признать, что отатарал, похоже, не является рудой естественного происхождения».

«Это важно?» — поинтересовался Бодэн.

«Ну разумеется. Ведь если это не естественное образование, то что же тогда? — Геборик ухмыльнулся. — Отатарал, несущий погибель магам, был рожден магией. Будь я менее добросовестным ученым, написал бы об этом трактат».

«К чему ты клонишь?» — не поняла Фелисин.

«Жилы, которые мы тут разрабатываем, — принялся объяснять старик, — похожи на слои жира, который когда-то расплавился, а теперь снова застыл и лежит между слоями известняка. Догадываетесь, что произошло на острове? Магия, породившая отатарал, вышла из-под контроля. Я бы не хотел нести ответственность за то, что подобная катастрофа может вновь повториться».

У ворот Присмерка стоял одинокий малазанский солдат. За спиной у него начиналась насыпная дорога, ведущая в поселок. Далеко впереди солнце как раз садилось за гряду на границе рудника, так что Черепок накрыли ранние тени, этакое покрывало сумрака, которое приносило благословенное избавление от дневной жары.

Молодой стражник положил руки в наручах на крестовину своего меча.

Бенет хмыкнул:

— Привет, Пелла! А напарник твой где?

— Этот растреклятый досий ушел, бросив пост, Бенет. Может, тебе удастся достучаться до Саварка? Худ свидетель, нас он не слышит. Солдаты-досии растеряли последние остатки дисциплины. Совсем позабыли о службе, только и делают, что режутся в орлянку у Булы. Нас всего семьдесят пять человек, а их — две сотни, Бенет. Нельзя же так, тем более теперь, когда начались все эти разговоры про мятеж… Пожалуйста, объясни это Саварку.

— Да ты совсем историю позабыл, приятель, — сказал Бенет. — Досии не встают с коленей вот уже три сотни лет. Они по-другому просто и жить не умеют. Сперва ими помыкали выходцы с континента, потом фаларские колонисты, а теперь вы, малазанцы. Так что успокойся, парень, пока тебя не сочли трусом.

— «Историей утешаются лишь дураки», — заметил молодой малазанец.

Бенет лающе хохотнул и шагнул к воротам:

— А это чьи слова, Пелла? Не твои же.

Стражник приподнял брови, затем пожал плечами:

— Я иногда забываю, что ты корелец, Бенет. Это слова императора Келланведа. — Взгляд Пеллы метнулся к девушке, и в нем сверкнуло напряжение. — «Имперские войны» Дукера, том первый. Ты ведь малазанка, Фелисин. Помнишь, что там говорится дальше?

Она покачала головой, не показывая, насколько удивило ее поведение этого молодого человека.

«Я научилась читать людей по лицам, а Бенет ничего не замечает».

— Я не знакома с трудами Дукера, Пелла.

— А стоит с ними познакомиться, — с улыбкой заметил стражник.

Фелисин почувствовала нетерпение Бенета и шагнула к воротам мимо Пеллы.

— Боюсь, во всем Черепке и одного свитка не найдется, — сказала она.

— Ну, может, найдешь человека, который выудит продолжение из памяти, а?

Она снова посмотрела на него и нахмурилась.

— Никак мальчик с тобой флиртует? — хмыкнул Бенет. — Будь с ним помягче, милая.

— Я подумаю, — тихо ответила Пелле Фелисин и поспешила за любовником.

Догнав Бенета на дороге, она улыбнулась:

— Не люблю таких выскочек.

Он расхохотался:

— Это меня радует. Ты хорошо разбираешься в людях, милая.

«О, благословенная Королева Грез, пусть это окажется правдой!»

Окруженные отвалами битого камня штольни зияли по обе стороны насыпной дороги до того места, где она сливалась с двумя другими на перекрестке Трех Судеб — так именовалась широкая развилка, рядом с которой возвышались две приземистые караулки досийских стражников. К северу от Загибной дороги, по правую руку от идущих к перекрестку Фелисин и Бенета, лежала Глубокая дорога; а слева, на юге, тянулась Штольная дорога, которая вела к выработанной шахте, куда каждый вечер вывозили мертвецов.

Повозки с телами нигде не было видно; значит, задержалась в поселке: видимо, трупов сегодня набралось больше, чем обычно.

Они повернули на перекрестке и оказались на Рабочей дороге. За северной караулкой раскинулось Утопное озеро — гладь бирюзовой воды тянулась аж до северной стены рудника. Говорили, что вода якобы проклята и всякий нырнувший туда сгинет. Некоторые верили, что на дне озера живет демон. Геборик предположил, что недостаток плавучести — свойство крайне богатой известняком воды. В любом случае мало кто из рабов был настолько глуп, чтобы попытаться сбежать через озеро, поскольку стена рудника на севере была отвесной и вдобавок постоянно поблескивала каплями скапливавшихся на корке известняковых отложений, которые покрыли кладку, словно влажная полированная кость.

Тем не менее, когда наступил сухой сезон, Геборик попросил Фелисин обращать внимание на уровень воды в Утопном озере, и, шагая сейчас по Рабочей дороге, она, невзирая на сумерки, присматривалась к дальнему берегу. Линия отложений поднималась над водой на сажень. Эта новость наверняка обрадует старика, хотя Фелисин и не понимала почему. Даже думать о побеге было абсурдно. Вокруг рудника во всех направлениях простиралась безжизненная пустыня, в которой питьевой воды не было и в помине. Рабы, которые смогли выбраться за стену, а затем ускользнуть от патрулей на Жучьей дороге, окружавшей копи, оставили свои кости в красных песках пустыни. Забраться так далеко удавалось немногим, и на широкой стене башни, что стояла возле Ржавого пандуса, стальные шипы выставляли напоказ свидетельства их неудачи. Недели не проходило, чтобы башня не украсилась телом новой жертвы. Чаще всего беглецы умирали в первый день, но некоторые мучились дольше.

Вымощенная истертыми камнями Рабочая дорога тянулась между таверной Булы справа и чередой борделей слева, а затем выходила на Крысиную площадь. Посреди круглой площади стояла выложенная из отесанного известняка шестиугольная башня — резиденция Саварка. Из всех заключенных внутри этого трехэтажного строения бывал только Бенет.

Двенадцать тысяч рабов жило в Черепке и работало на огромном руднике в тридцати лигах к северу от единственного на острове города и порта Досин-Пали. Кроме них и трех сотен стражников, тут поселились и местные: шлюхи из борделей, служанки, что работали в таверне Булы и в игорных домах, торговцы, наполнявшие Крысиную площадь в выходные, а также разношерстное воинство изгнанников, бездомных и обездоленных, которые выбрали для жизни рудник, а не гнилостные переулки Досин-Пали.

— Рагу наверняка уже остыло, — проворчал Бенет, когда они подошли к таверне Булы.

Фелисин вытерла пот со лба.

— Вот и славно. Хоть что-то холодное.

— Это ты еще не привыкла к жаре. Через месяц-другой будешь дрожать по вечерам, как и все остальные.

— По вечерам еще чувствуется дневной зной. Мне холодно в полночь и предутренние часы, Бенет.

— Перебирайся ко мне, девочка. Я тебя согрею.

«Только этого еще не хватало», — ужаснулась про себя Фелисин.

— Подумай хорошенько, прежде чем отказываться, — раздраженно прорычал он.

У Бенета порой вдруг ни с того ни с сего резко портилось настроение. Вот и сейчас, похоже, начинается.

— Була меня возьмет к себе в постель, — сказала девушка. — Можешь посмотреть, а то даже и присоединиться. Она нам наверняка разогреет еду. Даже вторую порцию даст.

— Она тебе в матери годится, — буркнул Бенет.

«А ты — в отцы».

Но она уже услышала, как изменилось его дыхание.

— Була такая соблазнительная: она круглая, и мягкая, и теплая, Бенет. Подумай.

Фелисин с облегчением поняла, что разговор о переезде не возобновится.

«По крайней мере, сегодня. Геборик ошибается: бессмысленно думать про завтра, загадывать на будущее. Есть только здесь и сейчас. Мне нужно выжить любой ценой. Чтобы однажды оказаться лицом к лицу с предательницей Таворой и выпустить всю кровь из ее жил. Ничего, ради этого я все вытерплю…»

Фелисин взяла Бенета за руку, когда они подошли к таверне, и почувствовала, что его ладонь взмокла от пота: он уже мечтал о плотских утехах с Булой.

«Однажды мы непременно встретимся с тобой, сестрица. И тогда берегись».

Геборик еще не спал: сидел у очага, завернувшись в одеяло. Он поднял глаза на Фелисин, когда та забралась в комнату по лестнице и закрыла за собой люк в полу. Она вытащила из сундука овчину и набросила ее на плечи.

— Неужели ты начала получать удовольствие от жизни, которую выбрала, девочка? В такие ночи я начинаю сомневаться.

— Я-то думала, тебе уже надоело осуждать меня, Геборик, — сказала Фелисин, снимая с крючка бурдюк с вином, и принялась рыться в груде полых тыковок, которые служили им чашками, пытаясь найти чистую. — Я так понимаю, Бодэн еще не вернулся. Кажется, даже такая простая задача, как помыть посуду, ему не по силам. — Фелисин нашла чашку, которая с натяжкой могла бы сойти за чистую, и плеснула в нее вина.

— Для разнообразия могла бы сделать перерыв, — заметил Геборик. — Ты ведь уже которую ночь подряд хлещешь спиртное.

— Не учи меня жить, старик.

Покрытый татуировками жрец вздохнул.

— Худ побери твою сестрицу, — пробормотал он. — Ей было мало просто убить тебя, мерзавка захотела еще и поиздеваться. Превратила четырнадцатилетнюю девчонку в шлюху. Если Фэнер услышал мои молитвы, судьба Таворы превзойдет ее преступления.

Фелисин выпила половину чашки и посмотрела на Геборика затуманенным взором.

— Мне в прошлом месяце уже исполнилось пятнадцать, — сказала она.

Его глаза вдруг показались ей ужасно старыми. Историк отвел взгляд и стал опять смотреть в огонь.

Фелисин снова наполнила чашу, а потом тоже подошла к очагу. Навоз в жаровне горел ровным бездымным пламенем. Возвышение, в котором был устроен очаг, было отполировано и наполнено водой. Огонь согревал воду для мытья и умывания, а подобная импровизированная печь излучала довольно тепла, чтобы прогнать из комнаты ночной холод. Половицы укрывали обрывки досийского ковра и камышовые циновки. Вся лачуга стояла на сваях и была приподнята на пять футов над песком.

Усевшись на низенький деревянный табурет, девушка прижала промерзшие ступни к теплому камню.

— Я видела, как ты сегодня возил тележки, — слегка невнятно проговорила она. — Рядом шел Ганнип с хлыстом.

— Они весь день развлекались таким образом, — недовольно проворчал Геборик. — Ганнип говорил своим стражникам, что отгоняет мух.

— Он рассек тебе кожу?

— Да, но следы Фэнера хорошо меня исцеляют, ты ведь знаешь.

— Раны — да, но не боль… Я же вижу, Геборик.

Он покосился на собеседницу:

— Странно, что ты еще хоть что-нибудь замечаешь, девочка. Чем это от тебя пахнет? Дурхангом? Поосторожней с ним. Этот дым уведет тебя в штольню потемнее и поглубже, чем любой рудник.

Фелисин протянула историку маленький черный шарик:

— Я избавилась от своей боли, теперь твоя очередь.

Он покачал головой:

— Спасибо за предложение, но не сейчас. Ты держишь в руках месячный заработок досийского стражника. Я бы посоветовал приберечь это сокровище на черный день. За него много что можно выторговать.

Фелисин пожала плечами и убрала дурханг обратно в кошель на поясе.

— Все, чего я хочу, Бенет дает мне просто так. Достаточно просто попросить.

— И ты думаешь, что он делает это бескорыстно?

Она выпила.

— Какая разница? Кстати, Геборик, я договорилась: с завтрашнего дня тебя переводят на Земельку. Так что теперь не будет больше никакого Ганнипа с хлыстом.

Старик закрыл глаза:

— Почему, когда я благодарю тебя, во рту остается такой горький привкус?

— Мой затуманенный вином мозг подсказывает ответ: «Потому что ты лицемер».

Она увидела, как побледнел Геборик.

«Ох, да что же это я такое творю? — одернула себя Фелисин. — Слишком много дурханга, слишком много вина! Неужели я делаю добро Геборику только для того, чтобы иметь возможность сыпать старику соль на раны? Я не хочу быть такой жестокой».

Девушка вытащила из-за пазухи еду, которую сберегла для своего друга, наклонилась и положила сверток ему на колени, сообщив:

— Вода в Утопном озере опустилась еще на сажень.

Историк промолчал, не сводя глаз со своих культей.

Фелисин нахмурилась. Нужно было сказать ему что-то еще, но память подводила. Она допила вино и выпрямилась, провела обеими руками по волосам. Кожа на голове словно бы онемела. Фелисин замерла, заметив, что Геборик исподтишка смотрит на ее груди — круглые и полные под натянувшейся туникой. Девушка простояла в этой позе чуть дольше, чем было необходимо, а затем медленно опустила руки.

— Между прочим, Була положила на тебя глаз, — заявила Фелисин. — Хочет испытать… новые ощущения. Думаю, тебе это пойдет на пользу, Геборик.

Он рывком сорвался с табурета, так что нетронутый сверток с едой свалился на пол.

— Худов дух, девочка, что ты болтаешь!

Она смеялась, глядя, как историк поспешно откинул в сторону занавеску, которая отделяла его койку от остальной комнаты, а потом неуклюже задернул ее за собой. В следующий миг Фелисин услышала, как старик забирается в постель.

«Я сказала это, желая развеселить тебя, Геборик, — хотела объяснить она. — И вовсе даже не собиралась над тобой насмехаться… Я не такая жестокая, как ты думаешь. Или все-таки жестокая?»

Девушка подняла сверток с едой и положила его на полку над очагом.

Час спустя, когда Фелисин без сна лежала на своей койке, а Геборик — на своей, вернулся Бодэн. Он подбросил в очаг навоза, но вообще двигался тихо. Пришел не пьяный.

Фелисин призадумалась: «Ну и где же он тогда был? Куда вообще ходит каждую ночь?»

Самого Бодэна спрашивать было бессмысленно. Он вообще мало общался с другими, а с ней — особенно.

Однако в следующий миг Фелисин вдруг услышала, как Бодэн тихонько постучал пальцем по перегородке Геборика. Историк тут же откликнулся. Старик говорил тихо, так что слов было не разобрать, а Бодэн что-то прошептал в ответ. Разговор продолжался пару минуту, а потом Бодэн тихонько хохотнул и отправился спать.

Эти двое явно что-то задумали, но Фелисин потрясло другое. Они ничего ей не сказали! В душе у девушки вспыхнула ярость.

«А ведь благодаря мне оба они остались в живых! Я им помогала — и на корабле, и потом! Була права: все мужчины ублюдки, годные только на то, чтобы их использовать. Ну ладно же, теперь сами увидите, как живется в Черепке остальным, от меня вы больше помощи не дождетесь. Я тебя еще отправлю обратно таскать тележки, старик, клянусь!»

Фелисин обнаружила, что едва сдерживает слезы, и поняла, что ничего подобного не сделает. Ей и вправду был нужен Бенет, и она будет расплачиваться по мере сил, чтобы только удержать его. Но ей также нужны были и Геборик с Бодэном, какая-то часть ее души цеплялась за них, как ребенок за родителей, это были единственные близкие люди в жестоком мире. И потерять их значило бы потерять… все.

Ясное дело, они подумали, что Фелисин продаст их тайну так же легко, как продает свое тело, но ведь это неправда!

«Клянусь, это неправда! — Девушка уставилась невидящим взглядом в темноту, по щекам катились слезы. — До чего же я одинока! У меня остался только Бенет. Бенет, его вино, его дурханг и его тело».

Между ног до сих пор саднило с того момента, когда Бенет все-таки присоединился к ним с Булой на огромной постели в таверне.

«Ничего, — сказала она себе, — это только вопрос силы воли: боль можно превратить в удовольствие. Терпи и выживай. Каждый день. Каждый час».

Рынок на набережной начал заполняться толпами покупателей. Вроде бы утро как утро, ничем не отличается от любого другого. Но это только так казалось. Страх обдавал Дукера ледяным холодом, который не могло развеять даже восходящее солнце. Он сидел, скрестив ноги, на моле, глядя на бухту и дальше — в Сахульское море, и страстно желал, чтобы адмирал Нок и его флот вернулись.

Однако некоторые приказы не в состоянии отменить даже Колтейн. У виканца не было власти над малазанскими военными флотилиями, и сегодня Сахульский флот по воле Пормкваля покинул гавань Хиссара и отправился в месячное плавание до Арэна.

Несмотря на все попытки властей делать вид, будто ничего особенного не произошло, хиссарцы не оставили незамеченным уход боевых кораблей: утренний рынок звенел смехом и возбужденными голосами. Покоренные одержали первую победу — бескровную, в отличие от будущих. Так, по крайней мере, думали местные жители.

Единственным утешением Дукеру служило то, что Маллик Рэл, жрец-джистал, покинул город вместе с флотом. Впрочем, довольно легко было вообразить, какой отчет он представит Пормквалю.

Внимание историка привлек малазанский парус в проливе: с северо-востока подходило небольшое грузовое судно.

«Из Досин-Пали на острове, наверное, или откуда-то дальше по побережью. Интересно, — призадумался Дукер, — кто это плывет сюда и зачем?»

Историк почувствовал, что рядом с ним появился какой-то человек, и, обернувшись, увидел Кальпа, который взобрался на невысокий волнолом и теперь болтал ногами, сидя над мутной водой в десяти шагах внизу.

— Дело сделано, — проговорил маг таким тоном, словно признавался в предумышленном убийстве. — Я передал весточку. Если ваш друг еще жив, он получит указания.

— Спасибо, Кальп.

Чародей беспокойно поежился. Потер лицо и покосился на судно, входившее в гавань. Патрульная лодка направилась к кораблю, как только моряки убрали единственный парус. Две фигуры в блестящих доспехах стояли на палубе, глядя на приближавшуюся барку.

Один из людей в доспехах перегнулся через планширь и обратился к командиру патруля. В следующий миг гребцы начали разворачивать барку — и очень поспешно.

Дукер крякнул:

— Видели?

— Ага, — проворчал Кальп.

Судно двинулось к имперскому причалу, низкие борта ощетинились веслами чуть выше ватерлинии. Вскоре матросы на пристани приняли швартовы. Развернули широкий трап, а на палубе историк разглядел лошадей.

— «Красные клинки», — сказал Дукер, увидев, что рядом с животными появились новые вооруженные люди.

— Из Досин-Пали, — добавил Кальп. — Я первых двоих узнал: это Барья Сэтрал и его брат Мескер. У них еще один брат есть — Орто. Он командует арэнской ротой.

— «Красные клинки», — задумчиво протянул историк. — Уж эти не питают иллюзий по поводу положения дел. Говорят, они пытаются взять под контроль другие города, и вот теперь мы видим, как в Хиссаре их стало вдвое больше.

— Интересно, а Колтейн знает?

Атмосфера на рынке накалялась; все головы поворачивались в сторону гавани, великое множество глаз следило за тем, как Барья и Мескер Сэтралы выводят своих воинов на причал. «Красные клинки» были хорошо экипированы и готовы к войне. Они ощетинились оружием, облачились в кольчужные штаны и опустили забрала с узкими прорезями. Луки натянуты, стрелы — в открытых колчанах. Даже на передних ногах скакунов угрожающе блестят ножи.

Кальп нервно сглотнул.

— Не нравится мне это, — пробормотал он.

— Выглядит так, будто они…

— …Собрались напасть на рынок, — закончил Кальп. — И боюсь, это не просто бравада, Дукер. Ох, Фэнеровы копыта!

Историк посмотрел на Кальпа, во рту у него пересохло.

— Вы открыли свой магический Путь.

Чародей не ответил и скользнул прочь с мола, не сводя глаз с «красных клинков»: те уже уселись в седла и строились на дальнем конце причала — напротив пяти сотен горожан, которые вдруг затихли и начали отступать в переулки, по узким проходам между повозками и навесами торговцев. Давка в толпе вскоре вызовет панику, а именно этого и хотели добиться «красные клинки».

Отпустив копья, которые повисли на лямках из сыромятной кожи, «красные клинки» положили стрелы на тетивы; кони под воинами мелко дрожали, но не двигались с места.

Толпа вдруг вскипела, будто в некоторых местах под нею зашевелилась земля. Дукер увидел фигуры, которые двигались не прочь от пристани, а, наоборот, к шеренге воинов.

Кальп сделал полдюжины шагов навстречу «красным клинкам».

Протолкавшись через толпу, фигуры сбросили капюшоны и телабы, открыв солнцу кожаные доспехи с нашитыми на них железными пластинами. В затянутых в перчатки руках блеснули длинные клинки. Темные глаза на загорелых, покрытых татуировками лицах виканцев холодно и твердо смотрели на Барью и Мескера Сэтралов и их воинов.

Десять виканцев остановились напротив примерно сорока «красных клинков», и люди за их спинами застыли — безмолвные и неподвижные, словно статуи.

— Посторонитесь! — взревел Барья, лицо которого потемнело от ярости. — Или сейчас умрете!

Виканцы захохотали, бесстрашно и издевательски.

Дукер сорвался с места и поспешил за Кальпом, который уже приблизился к «красным клинкам».

Увидев мага, Мескер прорычал проклятие. Его брат нахмурился.

— Не будь дураком, Барья! — прошипел чародей.

Командир «красных клинков» угрожающе сощурился.

— Если только используешь против меня колдовство — зарублю! — заявил он.

Теперь Дукер уже заметил отатараловые звенья, вплетенные в кольчугу Барьи.

— Мы перережем эту кучку варваров, — прорычал Мескер, — а потом отметим свое прибытие в Хиссар, как должно… пролив кровь предателей!

— После чего пять тысяч виканцев отомстят за убитых родичей, — сказал в ответ Кальп. — И отнюдь не стремительными ударами мечей. Нет, вас живьем насадят на железные зубцы набережной. На потеху чайкам. Колтейн тебе пока что не враг, Барья. Вложи меч в ножны и честь по чести представься новому кулаку. Если поступишь иначе — пожертвуешь не только собственной жизнью, но и жизнями своих солдат.

— Не делай вид, будто меня не видишь! — рявкнул Мескер. — Барья мне не указ, колдун.

Кальп ухмыльнулся.

— Цыц, щенок. Куда Барья идет, туда и Мескер следует. Или ты скрестишь клинки с родным братом?

— Хватит, Мескер, — пророкотал Барья. — Уймись уже!

Тальвар его брата молниеносно вылетел из ножен.

— Ты смеешь мне приказывать?!

Виканцы одобрительно заорали, подначивая Мескера. Несколько смельчаков в толпе за ними рассмеялись.

Лицо Мескера побелело от гнева. Барья вздохнул:

— Брат, не сейчас.

Верховой отряд хиссарской стражи замаячил над головами горожан. Конники начали расчищать себе дорогу между прилавками и лотками. Слева зазвучал улюлюкающий хор голосов: обернувшись, Дукер и остальные увидели шесть десятков виканских лучников, которые уже натянули луки, направив наконечники прямо в «красных клинков».

Барья медленно поднял левую руку и резко подал знак. Его воины опустили оружие.

Рыча от разочарования, Мескер с силой вогнал тальвар обратно в деревянные ножны.

— Прибыл почетный эскорт, — сухо заметил Кальп. — Похоже, новый кулак вас ждал.

Дукер стоял рядом с магом и смотрел, как Барья ведет своих «красных клинков» навстречу хиссарским солдатам. Историк поежился:

— Худов дух, Кальп! Это был рискованный ход!

Чародей хмыкнул:

— Ну, положим, поведение Мескера Сэтрала предсказать нетрудно, — ответил он. — Безмозглый, как кошка, и отвлечь его так же просто. Я даже понадеялся на минуту, что Барья примет его вызов: чем бы дело ни закончилось, стало бы на одного Сэтрала меньше. Жаль, что упустили такую возможность.

— Замаскированные виканцы, — начал Дукер, — не имели никакого отношения к встрече «красных клинков». Колтейн послал на рынок своих шпионов.

— Хитрый пес этот Колтейн.

Дукер покачал головой:

— Они себя выдали.

— Ага, и показали всем, что готовы жизнь положить, защищая горожан.

— Если бы Колтейн был здесь, Кальп, я сомневаюсь, что он приказал бы этим воинам выйти вперед. Виканцы очень хотели ввязаться в бой. Защита толпы на рынке тут ни при чем.

Маг потер лицо:

— Будем надеяться, что сами хиссарцы считают иначе.

— Идемте, — сказал Дукер, — давайте выпьем вина: я знаю одно славное местечко на площади Империи. А по пути расскажете мне, отчего в Седьмой армии вдруг стали радушно относиться к своему новому командующему.

Кальп лающе хохотнул, когда они двинулись прочь от пристани:

— Зауважали его, может быть, но уж о радушии даже речи не идет. Колтейн ведь всю строевую подготовку переиначил. Мы всего один раз строем ходили с его приезда — и было это в тот день, когда он еще только принял командование!

Дукер нахмурился:

— Мне говорили, что он гоняет солдат до седьмого пота, так что даже следить за дисциплиной не надо, — к восьмому колоколу все так хотят спать, что в казармах тихо, словно на кладбище. Если Колтейн отменил все эти традиционные «колеса», «черепахи» и «стены щитов», то чем же вы занимаетесь?

— Знаете разрушенный монастырь на холме к югу от города? Там, кроме главного храма, в основном одни фундаменты остались, но стены по всей вершине высотой где-то по грудь — этакий небольшой городок. Ну, саперы их надстроили, кое-где соорудили крыши. Там и раньше был целый лабиринт из узких переходов и тупиков, но саперы по приказу Колтейна превратили его в настоящий ад. Бьюсь об заклад, там до сих пор бродят заблудившиеся солдаты. Виканец гоняет нас туда каждый день: боевые учения, оборона улиц, штурмы зданий, выход из окружения, вылазки за ранеными. Воины Колтейна играют роль взбунтовавшихся толп и мародеров, и, скажу вам, господин историк, у них это, видно, в крови: ну до того ловко получается. — Чародей остановился и вздохнул. — Что ни день мы жаримся под солнцем… на этом выжженном холме, разделенные повзводно, и перед каждым взводом ставятся невыполнимые задачи. — Он поморщился. — При новом командующем каждый солдат в Седьмой армии уже не меньше дюжины раз «погиб» в учебных сражениях. Есть у нас такой парнишка, капрал Лист. Так вот, его и вовсе «убивают» буквально в каждом упражнении. Бедный мальчик уже чуть умом не тронулся, а эти дикари вокруг только знай воют да улюлюкают.

Дукер молчал, пока они не приблизились к площади Империи. Когда спутники вошли в Малазанский квартал, историк наконец заговорил:

— Выходит что-то вроде соперничества между Седьмой армией и виканским полком?

— О да, это неплохая тактика, но, как по мне, дело зашло слишком далеко. Результаты увидим через несколько дней, когда будем получать поддержку от виканских конников. Начнутся подставы, помяните мое слово.

Они вышли на площадь.

— А что делаете на учениях вы? — спросил Дукер. — Какое задание Колтейн дал последнему кадровому магу?

— А я весь день напролет создаю иллюзии, пока череп не начинает раскалываться. Вот же глупость!

— Иллюзии? В учебных боях?

— Ага, это и делает задачи такими невыполнимыми. Поверьте, Дукер, все бойцы уже дружно меня проклинают.

— И кого же вы против них бросаете? Драконов?

— Если бы! Я создаю малазанских беженцев. Сотнями. Тысячи тяжеленных пугал, которых солдаты должны тащить из боя, Колтейну показалось мало. Сотворенные мною малазанцы бегут не в ту сторону, наотрез отказываются выходить из домов, волокут с собой мебель и другие пожитки. По приказу командующего мои «беженцы» порождают настоящий хаос. В общем, Дукер, я сейчас не самый популярный человек в Седьмой армии.

— А как там Сормо И’нат? — спросил историк, у которого вдруг пересохло во рту.

— Колдун? Его нигде не видно.

Дукер задумчиво кивнул. Именно такого ответа он и ожидал.

«Ты занят совсем другим, Сормо И’нат, небось бродишь по пустыне и читаешь письмена на камнях. Верно? А Колтейн вовсю трудится, чтобы выковать из Седьмой армии надежных защитников для малазанских беженцев».

— Чародей, — наконец позвал Дукер.

— Да?

— Можно десяток раз «умереть» на учениях, но все это ерунда. Когда дело доходит до настоящего боя, гибнешь лишь единожды. Так что хорошенько муштруйте Седьмую армию, Кальп. Сделайте все возможное. Покажите Колтейну, на что способна Седьмая армия: обсудите это со взводными командирами. Сегодня вечером. А завтра — ступайте на учения и выполните свои задания. Я поговорю с Колтейном, чтобы он дал бойцам день отдыха. Проявите свое рвение — и он непременно согласится.

— Но почему вы так в этом уверены?

«Потому что время на исходе, а солдаты ему нужны. Причем те, которые находятся в наилучшей форме».

— Выполняйте самые сложные задания. Побеждайте. А об остальном я позабочусь.

— Ну ладно, Дукер. Посмотрим, что я еще смогу сделать.

Капрал Лист «погиб» в первые же минуты учебного боя. Бальт, который командовал воющей оравой виканцев, бесчинствовавших на главной улице условного городка, лично стукнул незадачливого малазанца по голове с такой силой, что бедный мальчик без чувств растянулся в пыли. Старый воин поднял Листа с земли, перебросил через плечо и вынес из боя.

Ухмыляясь, Бальт трусцой пробежал по грязной тропинке на холм, откуда новый кулак и его офицеры наблюдали за сражением, и бросил капрала в пыль у ног Колтейна. Дукер вздохнул.

Колтейн огляделся по сторонам:

— Эй, лекарь! Займись парнем!

Рядом появился один из костоправов Седьмой армии и опустился на корточки над капралом. Взгляд раскосых глаз Колтейна нашел Дукера.

— Что-то, историк, я не вижу в сегодняшних учениях никаких изменений к лучшему.

— Еще не вечер, господин наместник.

Виканец хмыкнул и снова сосредоточил внимание на развалинах, над которыми уже вздымалась туча пыли. Из хаоса выходили солдаты, бойцы Седьмой армии, и виканцы, по-настоящему раненные, хотя и не сильно. У некоторых были сломаны руки или ноги.

Поднимая свою дубинку, Бальт нахмурился.

— Ты явно поторопился с выводами, Колтейн, — заявил он. — Нынче все и впрямь обстоит иначе.

Дукер заметил, что сегодня среди «погибших» больше виканцев, чем солдат Седьмой армии, и с каждой минутой разница становилась все более разительной. Где-то там, в клубах пыли, ход битвы решительно переменился.

Колтейн велел привести ему коня. Взлетел в седло и бросил жесткий взгляд на Бальта:

— Останься тут, дядя. Где мои копейщики?

Он нетерпеливо ожидал, пока сорок всадников поднимутся на холм. Копья воинов были обмотаны полосками кожи. Но они все равно оставались опасными: даже так любой удар, кроме скользящего, скорее всего, сломает кость — это Дукер знал наверняка.

Колтейн повел отряд рысью к развалинам. Бальт сплюнул в пыль.

— Ну, теперь самое время, — проворчал он.

— Для чего? — уточнил Дукер.

— Седьмая армия наконец-то заслужила поддержку копейщиков. Между прочим, на неделю позже срока, историк. Колтейн все ждал, что бойцы окрепнут, а они лишь падали духом. Кто же влил в них новые силы? Уж не ты ли? Берегись, как бы Колтейн не сделал тебя капитаном.

— Я был бы не прочь присвоить заслуги себе, — ответил Дукер, — но на самом деле это Кальп и взводные сержанты так хорошо поработали.

— Стало быть, это чародей им подыгрывает? Неудивительно, что битва пошла иначе.

Историк покачал головой:

— Кальп исполняет приказы Колтейна, Бальт. Если вас интересует причина, по которой виканцы потерпели поражение, то ищите ее в другом месте. Может, просто Седьмая армия решила наконец-то показать, на что она на самом деле способна.

— Может, и так, — протянул старый солдат, и его маленькие темные глазки хитро блеснули.

— Я слышал, что господин кулак назвал вас дядей.

— Ага.

— Это правда?

— Что правда?

— Вы действительно приходитесь ему дядей?

— Кто? Я?

Дукер сдался. У каждого свои представления о юморе, и он уже начал понимать особенности менталитета виканцев. Ясное дело, придется обменяться еще дюжиной быстрых реплик, прежде чем Бальт наконец удостоит его ответом.

Из клубов пыли появилось два десятка «беженцев», которые как-то странно спотыкались на ходу. Все они тащили невероятно тяжелые пожитки: массивные тумбочки, сундуки, забитые едой шкафы, подсвечники и древние доспехи. С флангов толпу прикрывал строй солдат Седьмой армии: они хохотали, кричали и били мечами о щиты, празднуя победу.

Бальт лающе хохотнул:

— Передай мои поздравления Кальпу, когда увидишь его, историк.

— Седьмая армия заслужила день отдыха, — сказал Дукер.

Виканец приподнял редкие брови:

— Это за одну-то победу?

— Людям нужно хорошенько ее прочувствовать. К тому же целителям понадобится время, чтобы срастить кости, — плохо будет, если в нужный момент они все окажутся не в форме.

— А момент этот, по-твоему, скоро уже настанет, так?

— Уверен, — медленно проговорил Дукер, — что Сормо И’нат со мной согласится.

Бальт опять сплюнул:

— А вот и мой племянник.

Из пыли возникли копейщики во главе с Колтейном. Они прикрывали отход солдат, многие из которых несли или тащили чучела беженцев. Сразу было понятно, что Седьмая армия одержала неоспоримую победу.

— Что это у Колтейна с лицом? — спросил Дукер. — Мне на миг показалось, будто я вижу там улыбку…

— Тебе наверняка почудилось, — пробурчал Бальт, но Дукер уже достаточно хорошо изучил виканцев и уловил в голосе старого воина шутливую нотку. Затем Бальт добавил: — Передай Седьмой армии добрую весть, историк. Они заслужили день отдыха.

Скрипач сидел в темноте. Заросший сад окружал колодец и полукруглую скамейку рядом с ним. Прямо над головой сапера открывался небольшой кусочек звездного неба. Луны не было. Вдруг он склонил голову набок и насторожился.

— Молодец, парень, умеешь подкрасться незаметно.

Крокус немного помялся за спиной у Скрипача, затем сел рядом на скамейку.

— Ты небось и сам не ожидал, что Калам так с тобой поступит, — заявил юноша.

— Считаешь, он меня подставил?

— Ну, со стороны это выглядит именно так.

Скрипач ничего не ответил. Изредка над полянкой проносились ризаны и хватали накидочников, которые парили над колодцем. В прохладный ночной воздух просачивалась из-за задней стены вонь гниющих отбросов.

— Апсалар расстроилась, — сказал Крокус.

Сапер хмыкнул:

— Надо же, какая чувствительная! Мы просто поспорили. Не пленных пытали.

— Апсалар ничего такого не помнит.

— Зато я помню, парень, подобное забыть нелегко.

— Она же просто девушка-рыбачка.

— Чаще всего — да, — согласился Скрипач. — Но иногда… — Он только покачал головой.

Крокус вздохнул, затем сменил тему:

— Значит, изначально это не было частью вашего плана? Ну, то, что Калам пойдет отдельно? Он только потом надумал?

— Ничего не попишешь, приятель: зов крови. Калам ведь родился и вырос в Семиградье. К тому же он хочет увидеть эту Ша’ик, пустынную ведьму, орудие Дриджны.

— Ну вот, теперь ты встал на сторону Калама, — с тихим раздражением проворчал юноша. — Хотя полчаса назад ты его чуть в лицо не назвал предателем.

Скрипач поморщился:

— Тяжелые времена настали, причем для всех нас. Ласин объявила сжигателей мостов вне закона, но разве от этого мы перестали быть солдатами? Малазанская империя и императрица — это ведь не одно и то же…

— Лично я не вижу особой разницы.

Сапер покосился на Крокуса:

— Вот как? Спроси девчонку; может, она тебе объяснит.

— Но вы же ждете восстания. Больше того, вы на него рассчитываете…

— Да, но это ведь еще не значит, что мы сами должны вызвать Вихрь, правда? Калам хочет быть в сердце событий. Такой уж он человек. На этот раз шанс буквально упал ему под ноги. В Книге Дриджны скрыто сердце богини Вихря: чтобы начался Апокалипсис, ее надлежит открыть, причем не кому иному, как провидице. Калам знает, что это может стоить ему жизни, но непременно доставит эту Худом проклятую книгу Ша’ик — и таким образом добавит еще одну трещину в основание и без того рассыпающейся власти Ласин. Следует отдать ему должное хотя бы за то, что он твердо решил не впутывать в это дело остальных.

— Ну, вот опять ты его защищаешь. Вы же собирались убить Ласин, а не ввязываться в мятеж. Я по-прежнему не понимаю, зачем мы вообще приплыли в Семиградье…

Скрипач выпрямил спину и посмотрел на звезды над головой. Звезды пустыни, острые бриллианты, всегда готовые пролить кровь.

— Разные пути ведут в Унту, парень. Мы здесь, чтобы найти дорогу, которой прежде, наверное, никто еще не ходил. Она, может, и не слишком подходит, но мы все равно будем ее искать — с Каламом или без него. Трудно сказать наперед; возможно, Калам выбрал более разумный маршрут: по суше в Арэн, а оттуда на обычном корабле в Квон-Тали. Не исключено, что решение разделиться окажется самым мудрым из всех: ведь так увеличиваются наши шансы на то, что хотя бы один дойдет до цели.

— Ага, решение просто лучше некуда! — взорвался Крокус. — А если Калам попадется? Тогда ты сам отправишься убивать Ласин? Вот что я скажу тебе, Скрипач. Хоть ты и прославленный сапер, легендарный сжигатель мостов, однако вышел у меня из доверия. Кто обещал доставить Апсалар домой, но не сдержал своего слова?

Голос Скрипача звучал холодно, когда он ответил:

— Знаешь, парень, не тебе меня судить. Сам-то ты кто? Мелкий воришка, который пару лет таскал кошельки на улицах Даруджистана.

На дереве напротив затрещали ветки, а затем появился Моби: повис на одной передней лапке с ризаном в зубах. Когда кости ящерицы хрустнули, глазки фамильяра довольно блеснули. Скрипач крякнул.

— В Квон-Тали, — медленно проговорил он, — мы найдем больше помощников, чем ты думаешь. Незаменимых нет, и никого нельзя сбрасывать со счетов за бесполезностью. Так что, парень, нравится тебе это или нет, но пора уже повзрослеть.

— По-твоему, я дурак? Ошибаешься! Думаешь, я не понимаю, что ты вообразил, будто у тебя припрятана еще одна карта в рукаве, это помимо Быстрого Бена. Калам — профессионал высокого уровня, который запросто может разделаться с Ласин. Но если вдруг не получится, то у вас ведь есть про запас другой убийца, обладающий умениями бога, да не просто какого-нибудь замшелого древнего божества, а самого Покровителя Убийц, которого вы зовете Узлом. Поэтому вы и прицепились к Апсалар — якобы решили отвезти девочку домой, поскольку она уже не та, какой была раньше. Но на самом деле вы хотите, чтобы прежняя Жаль вернулась! Вот так-то, приятель, я раскусил ваш коварный замысел!

Скрипач долго молчал, глядя, как Моби поедает ризана. Когда фамильяр наконец проглотил остатки летучей ящерицы, сапер откашлялся.

— Лично я никаких хитроумных планов наперед не строю, — проговорил он. — И вообще всегда действую по обстановке.

— Скажешь, тебе и в голову не приходило использовать Апсалар?

— Представь себе, не приходило…

— А Каламу?

Скрипач пожал плечами. А потом произнес:

— Вот насчет Быстрого Бена ничего наверняка утверждать не стану.

— Ага, так я и знал! — торжествующе воскликнул Крокус. — Я ведь не дурак…

— Ох, Худов дух, парень, это уж точно.

— Имей в виду, Скрипач, я не позволю вам использовать Апсалар.

— А этот бхок’арал твоего дяди, — произнес сапер, кивая на Моби, — настоящий фамильяр, прислужник чародея? Однако если Маммот умер, то почему он до сих пор здесь? Я не маг, но всегда думал, что такие фамильяры неразрывно связаны со своими хозяевами.

— Понятия не имею, — признался Крокус, и по его тону Скрипач понял, что юноша догадался, почему его собеседник сменил тему. — Не исключено, что и просто питомец. Молись, чтобы так оно и было. Я сказал, что не позволю вам использовать Апсалар. А если Моби — настоящий фамильяр, вам придется иметь дело не только со мной одним.

— Лично я ничего такого не планирую, — ответил Скрипач. — Но повторяю, Крокус: тебе пора уже повзрослеть. Рано или поздно до тебя дойдет, что ты не можешь говорить за Апсалар. Она будет делать то, что посчитает нужным сама, нравится тебе это или нет. Она больше не одержимая, но умения бога таятся у нее внутри. — Сапер медленно обернулся и посмотрел на юношу. — Что, если она решит найти этим навыкам применение?

— Не решит, — заявил Крокус, но уверенности в его голосе заметно поубавилось. Он жестом подозвал Моби, и тот неуклюже спланировал на руки к юноше. — Как ты его назвал — бхока?..

— Бхок’арал. Они, кстати, родом из этих земель.

— Вот оно что.

— Иди-ка ты лучше поспи, парень. Завтра мы отправимся в путь.

— И Калам тоже?

— Ага. Но мы с ним не встретимся. Для начала двинемся на юг параллельными маршрутами.

Сапер смотрел, как Крокус идет в дом. Он держал на руках Моби, который доверчиво, словно ребенок, прижимался к юноше.

«Ох, Худов дух, чувствую, это путешествие мне вряд ли понравится».

В сотне шагов от Караванных ворот находилась площадь, где сухопутные торговцы собирались, прежде чем покинуть Эрлитан. Большинство отправится на юг по насыпной прибрежной дороге, которая огибает бухту. Рядом с ней полно поселений и застав, да и саму мощенную булыжником дорогу малазанцы проложили для нужд армии, а затем хорошо охраняли; точнее, так было до недавнего времени, пока городской кулак не отозвал все гарнизоны.

Из разговоров с несколькими купцами и караванщиками Скрипач понял, что разбойники еще не успели толком воспользоваться исчезновением солдат, но наемных стражников вокруг было столько, что становилось ясно: негоцианты рисковать не намерены.

Притворяться торговцами на дороге на юг было бессмысленно: у спутников не имелось ни денег, ни снаряжения, чтобы поддержать такой маскарад. С учетом того, как опасно стало путешествовать между городами, они решили переодеться пилигримами. Для верующих Тропа Семи — паломничество в каждый из священных городов — была знаком благочестия, пилигримы пользовались всеобщим уважением. Паломничества в этой стране совершались всегда — несмотря на разбойников, завоевателей или войны.

Скрипач предпочел оставить свой костюм грала и сыграть роль проводника и телохранителя при Крокусе и Апсалар: эти двое выдавали себя за правоверных молодоженов, отправившихся в странствие, которое принесет их браку благословение Семи Небес. Решили, что все поедут верхом: Скрипач — на гральском жеребце, норовистом, но зато вполне вписывавшемся в его маскарад, а Крокус и Апсалар — на двух породистых скакунах из лучших конюшен Эрлитана. В поводу же путники поведут трех сменных лошадей и четырех мулов.

Калам ушел на рассвете, очень коротко попрощавшись со Скрипачом и остальными. Размолвка, которая произошла вчера вечером, здорово подпортила момент расставания. Сапер понимал, что Каламу хочется ослабить силы Ласин при помощи вспыхнувшего мятежа, но уж очень велика была, по его мнению, потенциальная угроза для Малазанской империи — и любого, кто займет трон после падения Ласин: попробуй угадай, как будут развиваться события. Они сильно повздорили, и теперь на душе у Скрипача было скверно.

Был в этом расставании некий пафос, однако Скрипач осознал это лишь позднее: казалось, что долг, который когда-то объединял их с Каламом в служении одной цели, надежно скрепляя дружбу, вдруг бесследно исчез. И в результате сапер теперь чувствовал себя потерянным и таким одиноким, каким не ощущал вот уже долгие годы.

Они собирались выехать через Караванные ворота в числе последних. Скрипач в очередной раз проверял подпруги у мулов, когда его внимание вдруг привлек быстрый стук копыт.

На площадь галопом вылетели шестеро «красных клинков» и резко осадили коней. Скрипач посмотрел на Крокуса и Апсалар, которые стояли рядом со своими лошадьми. Поймав взгляд юноши, он покачал головой и снова взялся за подпругу последнего мула.

Солдаты явно кого-то искали. Отряд разделился, к каждому из оставшихся караванов направился один из всадников. Скрипач услышал, как копыта отбивают дробь по брусчатке у него за спиной, и усилием воли заставил себя сохранять спокойствие.

— Эй, грал!

Смачно сплюнув, как сделал бы всякий кочевник при встрече с малазанским прихвостнем, Скрипач медленно обернулся.

И заметил, как при виде этого презрительного жеста смуглое лицо воина напряглось под кромкой шлема.

— Ничего, однажды «красные клинки» очистят Гральские холмы, — пообещал он и обнажил в улыбке сероватые зубы.

Скрипач в ответ только хмыкнул.

— Если тебе есть, что сказать по сути дела, «красный клинок», то говори. Солнце уже высоко, а путь нам нынче предстоит долгий.

— У меня всего один вопрос, грал. И отвечай правдиво, ибо я сразу учую ложь. Мы хотим знать, выезжал ли сегодня утром через Караванные ворота человек на чалом жеребце.

— Лично я такого не видел, — ответил Скрипач, — но теперь желаю ему удачи. Да хранят его Семь Духов во всякий день жизни.

— Предупреждаю: не смей меня обманывать! — прорычал «красный клинок». — Ты был здесь на рассвете?

Скрипач отвернулся к мулам.

— На один вопрос я ответил бесплатно, — пробурчал он. — За остальные плати монетой, «красный клинок».

Солдат сплюнул под ноги Скрипачу, рывком развернул коня и поскакал обратно к своим. За полотняным покровом телабы сжигатель мостов позволил себе улыбнуться. Рядом появился Крокус.

— Что случилось? — шепотом спросил он.

Сапер пожал плечами:

— «Красные клинки» кого-то ловят. Нас это не касается. Садись на коня, парень. Пора в дорогу.

— А вдруг они ищут Калама?

Скрипач оперся руками о спину мула и поразмыслил, щурясь от яркого света, который играл на выжженных камнях мостовой.

— Может, они и разузнали, что священная книга пропала из Арэна. И что ее везут Ша’ик. Но никто не в курсе, что Калам здесь.

Однако Крокуса эти слова не убедили.

— Он ведь встречался с кем-то вчера, Скрипач.

— С одним давним знакомым, своим должником.

— Вот и повод предать Калама. Никто не любит, когда ему напоминают о старых долгах.

Сапер промолчал. Затем он похлопал мула по спине, так что поднялось облачко пыли, и направился к своему коню. Гральский жеребец показал зубы, стоило седоку потянуться к поводьям. Скрипач схватился за узду под подбородком коня. Тот попытался мотать головой, но наездник держал его крепко, затем наклонился поближе:

— А ну веди себя прилично, уродливый ублюдок, не то горько пожалеешь.

Собрав поводья, он взобрался в седло с высокой задней лукой.

За Караванными воротами дорога тянулась на юг, ровная, несмотря на небольшие колебания склона из песчаника, который обрывался на западе над бухтой. По левую руку на расстоянии лиги раскинулись Арифальские холмы. Зазубренные вершины Арифаля будут видны до самой реки Эб, которая течет в тридцати шести лигах к югу. В холмах живут полудикие племена, и самое крупное из них — гралы. Больше всего Скрипач боялся наткнуться на своих «сородичей». Вероятность встречи, правда, была не слишком велика, поскольку в эту пору года гралы угоняют коз на верхние пастбища, где легче найти тень и воду.

Спутники пустили скакунов легким галопом и обогнали торговый караван, чтобы не ехать в густом облаке пыли, а затем Скрипач снова повел свой маленький отряд медленной рысью. Дневная жара уже давала о себе знать. Для привала выбрали деревушку под названием Салик, до которой было восемь с небольшим лиг. Там решено было остановиться, поесть и переждать самые жаркие дневные часы, прежде чем продолжить путь к реке Троб.

Если все пойдет хорошо, через неделю они доберутся до Г’данисбана. По прикидкам Скрипача, Калам к тому времени обгонит их дня на два или на три. За Г’данисбаном раскинулся Пан’потсун-одан, малонаселенная пустошь: сплошь выжженные солнцем холмы да побелевшие развалины давным-давно мертвых городов, где обитают ядовитые змеи, слепни и — Скрипач припомнил слова духовидца Кимлока — создания куда более смертоносные.

«Схождение. Тогговы пятки, это мне совсем не нравится. — Он подумал о раковине, что лежала в сумке. — Таскать с собой магические предметы всегда опасно, можно такие беды навлечь на свою голову. Что, если какой-нибудь одиночник унюхает ее и решит пополнить свою коллекцию? — Скрипач нахмурился. — Ага, а заодно и прихватит три блестящих черепа».

Чем дольше сапер думал об этом, тем неспокойнее становилось у него на душе.

«Загоню-ка я ее, пожалуй, какому-нибудь торговцу в Г’данисбане. Лишние деньги не помешают. — Эта мысль ему понравилась. — Да, надо продать раковину, избавиться от нее. Никто не будет отрицать силу духовидца, но опасно слишком на нее полагаться. Таннойские жрецы отдавали жизнь во имя мира. А Кимлок, и хуже того, пожертвовал своей честью. Нет уж, мы люди простые: лучше полагаться на морантскую взрывчатку, чем на какую-то загадочную ракушку. Динамит подействует на одиночника так же, как и на обычного человека».

Крокус подстегнул коня и поехал рядом с сапером:

— О чем задумался, Скрипач?

— Да так, ни о чем. А где твой бхок’арал?

Парень нахмурился.

— Не знаю. Наверное, он все-таки был просто животным, а не фамильяром. Улетел вчера вечером и не вернулся. — Юноша потер лицо тыльной стороной ладони, и Скрипач увидел на его щеках слезы. — Пока Моби был рядом, я вроде как чувствовал, что Маммот со мной.

— Твой дядя был хорошим человеком, пока в него не вселился яггутский тиран?

Крокус кивнул.

— Ну, тогда он по-прежнему с тобой. А Моби небось просто нашел сородичей. В этом городе многие знатные семьи держат бхок’аралов. Выходит, он все-таки был просто домашним питомцем.

— Ты прав, наверное. А что касается дядюшки… Бо́льшую часть жизни я считал Маммота просто книжником, стариком, который вечно корпит над своими свитками, а больше ничем и не интересуется. А потом вдруг оказалось, что он был верховным жрецом. Важным человеком, имевшим влиятельных друзей вроде Барука. Но прежде чем я это хоть как-то успел в голове уложить, он погиб. Твой взвод его уничтожил…

— Погоди-ка, парень! То, что мы убили, уже не было твоим дядей.

— Я знаю. Убив его, вы спасли Даруджистан. Я знаю, Скрипач.

— Да не в этом дело, Крокус. Ты должен понять: главное, что дядя искренне любил племянника и всячески заботился о тебе. А то, что он оказался верховным жрецом, не так уж важно. Уверен, Маммот бы тебе то же самое сказал, если бы мог.

— Как ты не понимаешь? У него была власть, Скрипач, сила, но он ничегошеньки с ней не делал! Только вечно прятался в своей комнатенке посреди разваливающегося дома! А ведь дядя мог жить в особняке, заседать в Совете Даруджистана, влиять на решения…

Скрипачу не хотелось продолжать подобный разговор. Он никогда особо не умел утешать и давать советы.

«Да и к тому же, возможно, причина вовсе даже и не в дяде».

— Ну что ты все время ноешь, парень? Небось опять с Апсалар поругался?

Лицо Крокуса потемнело, он пришпорил коня и поскакал впереди всех. Вздохнув, Скрипач повернулся в седле и покосился на Апсалар, которая ехала в нескольких шагах позади:

— Милые бранятся, да?

Она только по-совиному моргнула, но ничего не сказала в ответ. Сжигатель мостов снова выпрямился в седле.

— Ох уж эта молодежь! — пробормотал он себе под нос.

Искарал Прыщ засунул метлу поглубже в дымоход и неистово потряс ее. Черная туча сажи опустилась на камни очага и осела на сером одеянии жреца.

— А дрова у вас есть? — поинтересовался Маппо, сидевший на каменном возвышении, служившем ему кроватью.

Искарал замер:

— Дрова? Думаешь, они подойдут мне лучше, чем метла?

— Чтобы огонь развести, — объяснил трелль. — Выгнать холод из этой комнаты.

— Ах, вот оно что! Нет, разумеется, дров у меня нет. А вот навоза полным-полно. Развести огонь! Блестящая мысль. Спалить их дотла! Неужто трелли славятся хитростью? Что-то мне ничего подобного в источниках прежде не встречалось. Правда, трелли вообще упоминаются там редко. А собственных летописей у треллей нет, ибо сей народ не знаком с грамотой. Да, вот так-то.

— Ничего подобного, трелли неплохо знакомы с грамотой, — возразил Маппо. — Они уже давным-давно научились читать и писать: примерно семь или восемь столетий тому назад.

— Нужно обновить библиотеку, однако это весьма дорогостоящее мероприятие. Напустить тени, чтобы разграбить величайшие библиотеки мира. — Жрец уселся у очага и нахмурился, лицо его покрывал слой сажи.

Маппо откашлялся:

— А кстати, кого это ты собрался спалить дотла?

— Пауков, разумеется. Этот храм наводнили пауки. Убивай их, где только увидишь, трелль. Топчи своими толстокожими ногами, дави загрубевшими руками. Убивай всех без пощады, понимаешь?

Кивая, Маппо закутался одеяло и лишь чуть-чуть поморщился, когда мех коснулся сморщенных ран на шее. Лихорадка прошла, но, как он подозревал, скорее вопреки, чем благодаря тем сомнительным лекарствам, которыми потчевал его безмолвный слуга Искарала. Когти и клыки д’иверсов и одиночников вызывали тяжкую хворь, что приводила к галлюцинациям, сумасшествию, а затем и к смерти. Многие выжившие оставались безумными, бред возвращался к ним на одну-две ночи по девять-десять раз в году. И подобное состояние нередко приводило к убийствам.

Искарал Прыщ считал, что Маппо благополучно избежал этой участи, но сам трелль боялся утверждать что-либо наверняка: вот если два полнолуния пройдут спокойно, тогда, значит, опасность и впрямь миновала. Маппо и думать не хотелось о том, на что он может оказаться способен, если им овладеет убийственная ярость. Много лет назад, когда трелль сражался в боевом отряде, разорявшем Ягг-одан, Маппо силой воли вводил себя в подобное состояние, как нередко делали воины, и воспоминания о бесчинствах, которые он тогда творил, остались с ним навсегда. Маппо решил, что если яд оборотня оживет в его венах, то он скорее покончит с собой, чем позволит безумию вновь вырваться наружу.

Искарал Прыщ потыкал метлой во все углы маленькой кельи, где поселили трелля, а затем потянулся к потолку, чтобы очистить его.

— «Убей то, что кусает, и то, что жалит!» — это священная заповедь Тени, должно быть первозданная! «Убей то, что бегает, и то, что ползает!» Вас ведь обоих проверили на паразитов, о да! К счастью, никаких незваных гостей не обнаружилось. Мы уже на всякий случай приготовили щелочные ванны, но ничего не нашли — ни на одном из вас. Однако бдительности ослаблять нельзя, и, разумеется, мои подозрения по-прежнему сильны.

— Ты давно тут живешь, верховный жрец?

— Понятия не имею. Это не важно. Важность заключается лишь в свершенных деяниях, достигнутых целях. Время — только подготовка, не более того. До́лжно готовиться столько, сколько требуется. Следует принять во внимание, что сие начинается с самого рождения. Рожденный прежде всего погружается в Тень, окутывается ее святой двойственностью, вкушает ее сладостное млеко. Я живу, чтобы готовиться, трелль, и подготовка уже почти завершена.

— Где Икарий?

— Жизнь, данная за жизнь отнятую; передай ему это. Икарий в библиотеке. Монахини оставили всего несколько книг. Фолианты, посвященные самоуслаждению. Читать их лучше в постели, как мне кажется. Все прочие материалы — мои собственные, скудное собрание, чудовищная нищета, я просто сгораю от стыда. Ты есть хочешь?

Маппо встряхнулся. Бормотание верховного жреца обладало гипнотическим эффектом. В ответ на каждый вопрос трелля хозяин разражался вычурным монологом, от которого голова шла кругом, и, кажется, сил уже больше ни на что не хватало. В полном соответствии со своими утверждениями Искарал Прыщ делал течение времени бессмысленным.

— Есть? Да, хочу.

— Слуга готовит обед.

— Он может принести его в библиотеку?

Верховный жрец скривился:

— О, сие будет крушением этикета! Но да, может, если ты настаиваешь.

Трелль заставил себя подняться:

— А где находится библиотека?

— Поверни направо, пройди тридцать четыре шага: потом снова поверни направо, сделай двенадцать шагов; затем через дверь направо, тридцать пять шагов; оттуда в арку направо и еще одиннадцать шагов; после чего снова направо, еще пятнадцать шагов — и входи в дверь, которую увидишь справа.

Маппо уставился на Искарала Прыща. Верховный жрец нервно поежился.

— Иначе говоря, — хмуро подытожил трелль, — надо повернуть налево и пройти девятнадцать шагов.

— Ну да, — буркнул Искарал.

Маппо направился к двери.

— В таком случае я, пожалуй, отправлюсь коротким маршрутом.

— Воля твоя, — проворчал жрец, склонившись над метлой и внимательно рассматривая ее.

Маппо понял, что подразумевал жрец под «крушением этикета», когда, войдя в библиотеку, увидел, что она служила еще и кухней. Икарий сидел за массивным столом, покрытым черными пятнами, в нескольких шагах справа от трелля, а слева слуга склонился над подвешенным над очагом котлом. Голова его оставалась почти невидимой за клубами пара, испарения собирались в капли и летели обратно в варево, которое слуга медленными, величавыми движениями помешивал деревянной ложкой.

— От супа я, пожалуй, не откажусь, — заметил Маппо.

— Эти книги гниют, — сказал Икарий, откидываясь в кресле и глядя на друга. — Ну что, оклемался?

— Похоже на то.

Не сводя глаз с Маппо, его друг нахмурился:

— Говоришь, хочешь супа? Так вот, это вовсе не суп. Он стирает белье. Ты найдешь более питательное угощение на разделочном столе. — Ягг указал пальцем за спину слуги, а затем снова обратился к рассыпающимся страницам старинной книги. — Это просто потрясающе, Маппо.

— Ну, учитывая, в каком одиночестве жили тут монашки, — ответил Маппо, подходя к разделочному столу, — полагаю, что особо удивляться нечему.

— Я говорю не об их книгах, друг мой, а о тех, что принадлежат Искаралу. Здесь собраны труды, о которых прежде ходили лишь туманные слухи. А о некоторых — вроде этой — я вообще никогда не слышал. «Трактат о планировании оросительных сооружений в пятом тысячелетии Араркала», четыре автора — ни много ни мало.

Вернувшись к Икарию с оловянной миской, наполненной доверху хлебом и сыром, Маппо заглянул другу через плечо, чтобы рассмотреть подробные рисунки на пергаментных страницах, а затем и странную, замысловатую вязь. Трелль хмыкнул. Во рту у него вдруг пересохло, но Маппо сумел выдавить из себя вопрос:

— И что же здесь такого потрясающего?

Икарий откинулся на спинку:

— Поразительное… легкомыслие, Маппо. Одни только материалы для этого тома стоят очень дорого: примерно столько ремесленник зарабатывает за год. Ни один ученый в здравом уме не станет зря тратить столь драгоценные ресурсы — не говоря уж о времени — на сочинение такого бессмысленного текста. И ведь это не единственный пример. Смотри: «К вопросу о распространении семян цветков пурилля на островах архипелага Скар». Или вот — «Болезни белых моллюсков, обитающих в Лекурской бухте». Более того, я убежден, что этим трудам тысячи лет. Тысячи!

«И написаны они на языке, который ты вряд ли мог бы узнать, не то что прочесть».

Маппо вспомнил, когда в последний раз видел подобную вязь — под навесом из шкур, на холме, который отмечал северную границу владений его племени. Он пришел туда в числе воинов, избранных сопровождать старейшин на встречу, оказавшуюся судьбоносной.

Осенний дождь стучал по шкуре над головой, все сидели на корточках полукругом, лицом к северу, и смотрели, как приближаются семь фигур в плащах с капюшонами. Каждый из странников опирался на посох, и, когда они вошли под навес и остановились перед старейшинами, Маппо с содроганием заметил, что посохи словно бы извиваются перед глазами, как деревянные змеи или те деревья-паразиты, что душат чужие стволы, выдавливая из них жизнь. Затем он понял, что это вьющееся безумие было на самом деле рунической вязью — постоянно изменяющейся на древках, как будто бы с каждым вдохом и выдохом чьи-то невидимые руки выреза́ли на них новые слова.

Затем один из пришедших отбросил капюшон, и так началась та встреча, которая изменила будущий путь Маппо.

Он вздрогнул и вынырнул из воспоминаний.

Все еще дрожа, трелль сел, расчищая на столе место для тарелки.

— По-твоему, это важно, Икарий?

— Скажем так: сие весьма знаменательно, Маппо. Цивилизация, которая произвела на свет эти книги, похоже, была чрезвычайно развитой. Язык сей явно связан с современными диалектами Семиградья, хотя кое в чем более изощрен. И еще — только взгляни на этот символ: здесь, на корешке каждого тома, изображен изогнутый посох. Я прежде уже где-то видел такой знак, друг мой. В этом я уверен.

— Говоришь, цивилизация была чрезвычайно развитой? — Трелль попытался увести разговор от темы, которая, как он знал, может закончиться бездонной пропастью. — Скорее уж погрязшей в мелочах. Должно быть, именно потому она и обратилась в прах. Только представь: эти люди обсуждали семена на ветру, когда варвары ломились в городские ворота. Праздность принимает различные формы, но она всегда приходит к расам, которые утратили волю к жизни. И тебе сие известно не хуже, чем мне. В данном случае это была праздность, связанная с поиском знаний, безумной гонкой за ответами на все вопросы, без оглядки на ценность этих ответов. Цивилизация так же легко может потонуть в том, что знает, как и в том, чего она не знает. Вспомни сочинение под названием «Блажь Готоса», — продолжил Маппо. — Глубочайшие познания стали проклятием Готоса, он слишком много знал — обо всем на свете. Ему были ведомы все изменения и возможности. Этого хватило, чтобы отравить любой взгляд, который он бросал на мир. Все представлялось бедняге абсолютно бессмысленным.

— Тебе точно стало лучше, — с оттенком сухой иронии заметил Икарий. — Твой былой пессимизм возродился. В любом случае, Маппо, эти труды подтверждают мое мнение о том, что многие руины в Рараку и Пан’потсун-одане — свидетельства процветавшей некогда цивилизации. Быть может, даже первой воистину человеческой цивилизации, от которой и произошли все остальные.

«Не думай об этом, Икарий. Пожалуйста, оставь подобные мысли».

— И как все эти соображения помогут нам в теперешней ситуации? — поинтересовался трелль.

Лицо собеседника слегка помрачнело.

— Ты же знаешь, что я просто одержим временем. Летописи заменяют память, понимаешь? И сам язык от этого становится иным. Подумай о созданных мною механизмах, которыми я стремлюсь измерить поток часов, дней и лет. Такие измерения по природе своей цикличны, повторяемы. Слова и предложения когда-то обладали таким же ритмом и потому могли быть сохранены в сознании, а затем повторены с совершенной точностью. Возможно, — на миг ягг призадумался, — я был бы менее забывчив, если бы не владел грамотой. — Он вздохнул и с трудом улыбнулся. — К тому же я просто убивал время, Маппо.

Трелль постучал широким, сморщенным пальцем по открытой книге:

— Думается, авторы этого трактата защищали бы свои труды теми же самыми словами, друг мой. Но меня терзает более насущное опасение.

— Да ну? — удивился ягг. — И в чем же оно заключается?

Маппо развел руками:

— Ох, не нравится мне это место. Культ Тени никогда не входил в число моих любимых. Гнездилище убийц и еще кого похуже. Иллюзия, обман, предательство. Искарал Прыщ ловко притворяется безобидным чудаком, но меня не проведешь. Он нас явно ждал и теперь рассчитывает использовать для осуществления какого-то своего хитроумного плана. Мы многим рискуем, задерживаясь здесь.

— Но, Маппо, — медленно произнес Икарий, — я полагаю, что именно тут, в этом месте, и будет достигнута моя цель.

Трелль вздрогнул:

— Я боялся, что ты так скажешь. Теперь тебе придется мне все объяснить.

— Увы, не могу, друг мой. Пока не могу. У меня есть лишь подозрения, не более того. Когда я буду уверен, то наберусь и смелости для объяснений. Можешь проявить терпение?

Перед внутренним взором трелля встало другое лицо — человеческое, худое и бледное, по которому ручейками текла дождевая вода. Тусклые серые глаза нашли Маппо, стоявшего за спиной у старейшин.

«Вы знаете нас?» — Голос был сухим, как старая кожа.

Один из старейшин кивнул: «Да, мы знаем вас как Безымянных».

«Хорошо, — ответил человек, не сводя взгляда с Маппо. — Безымянные измеряют жизнь не годами, а столетиями. Избранный воин, — продолжил он, обращаясь к Маппо, — что тебе известно о терпении?»

Как грачи, поспешно взлетевшие с трупа, воспоминания умчались прочь. Глядя на Икария, Маппо растянул губы в улыбке — так, что показались блестящие клыки.

— Терпение? Да я только и делаю, что проявляю по отношению к тебе терпение. Как бы там ни было, я не доверяю Искаралу Прыщу.

Слуга начал доставать из котла мокрые простыни и голыми руками выжимать горячую воду из дышащей паром ткани. Глядя на него, трелль нахмурился. Одна рука этого странного мужчины была покрыта удивительно нежной кожей, розовой, словно у подростка. Другая более подходила пожилому человеку — мускулистая, заросшая жестким волосом, загоревшая.

— Эй, слуга?

Тот даже не поднял глаз.

— Ты что, язык проглотил? — продолжил Маппо. — Или глухой?

— Похоже, — заметил Икарий, когда слуга вновь не ответил, — что хозяин запретил ему с нами общаться. Давай осмотрим этот храм, Маппо? Только надо быть осторожными и помнить, что каждая тень, скорее всего, донесет эхо наших слов до ушей верховного жреца.

— Ну и ладно, — проворчал трелль, поднимаясь, — пускай Искарал знает, что я ему не доверяю.

— Он явно знает о нас больше, чем мы о нем, — заметил Икарий и тоже встал.

Когда они вышли, слуга продолжил выжимать воду из белья. Он делал это с каким-то диким наслаждением, так что на массивных запястьях набухли вены.

Глава четвертая

В земле, где Семиградье высится в злате,

Даже у пыли есть глаза.

Дебральская пословица

Когда выносили последние тела, вокруг уже собралась целая толпа пыльных потных людей. Туча пыли неподвижно висела над входом в штольню с самого утра, когда в дальнем конце Глубокой шахты случился обвал. Под руководством Бенета рабы отчаянно трудились, чтобы вытащить примерно три десятка несчастных, оказавшихся под завалами.

Не выжил никто. Фелисин вместе с дюжиной других рабов безучастно следила за происходящим с платформы у входа на Загибы. Люди ждали, пока подвезут новые бочки с водой. Жара превратила даже самые глубокие забои в раскаленные печи. Под землей десятки рабов ежечасно валились с ног от изнеможения.

А тем временем на другой стороне рудника Геборик вспахивал на Земельке выжженный грунт. Он работал там уже вторую неделю, свежий воздух и освобождение от необходимости таскать неподъемные тележки благотворно сказались на его здоровье. Помогли также и лимоны, которые давали историку по приказу Бенета.

Если бы Фелисин не устроила старику перевод на другую работу, сейчас бы его труп тоже лежал внизу, под тоннами камня. Геборик был обязан ей жизнью.

Однако эта мысль не слишком обрадовала девушку. С историком они теперь почти не разговаривали. Вечера она обычно проводила у Булы, а потом, с затуманенной дурхангом головой, с трудом добиралась домой. Фелисин много спала, но сон не приносил ей отдыха. Дневная работа на Загибах проходила в бесконечном, глухом мареве. Даже Бенет начал жаловаться, что в постели она стала… как мертвая.

Скрип и грохот тележек водовозов на изрытой Рабочей дороге стал громче, но девушка не могла оторвать глаз от спасателей, которые выкладывали изуродованные тела на земле в ожидании повозки для трупов. Эта сцена вызвала в ней легкое чувство жалости, но сил уже совсем не осталось: ни на сострадание, ни даже на то, чтобы просто отвести глаза.

Из всех чувств у Фелисин, похоже, сохранилась одна только похоть. Несмотря на общую слабость, она по-прежнему ходила к Бенету, хотела, чтобы ее использовали — все чаще и чаще. Отыскивала любовника, когда тот был пьян и весел, отчего щедро предлагал ее своим друзьям, а также Буле и другим женщинам.

«Ты оцепенела, девочка, — сказал Геборик во время одного из коротких разговоров, которые теперь случались между ними все реже. — Потому и пытаешься распалить себя хоть какими-то чувствами, скоро даже боль сгодится. Да вот только ты ищешь в неправильных местах».

«В неправильных местах? Ха! Да много старик в этом понимает! Дальний забой Глубокой шахты — вот неправильное место. Или же штольня, куда сбрасывают трупы. А все остальные места попадают в категорию „ничего, сойдет“».

Фелисин уже была готова перебраться к Бенету, что стало бы логическим завершением сделанного ею выбора.

«Но только не прямо сейчас. Через несколько дней, наверное. Или, пожалуй, лучше на следующей неделе. В общем, скоро. Надо же, я так носилась со своей независимостью, а в конце концов оказалось, что и с нею тоже не так уж трудно расстаться».

— Эй, девочка!

Фелисин заморгала и подняла взгляд. Это был тот самый молодой малазанец, стражник, который однажды предупреждал Бенета…

«Когда это было? Давным-давно».

Солдат ухмыльнулся:

— Разыскала уже цитату?

— Чего? Ты про что говоришь?

— Про афоризмы императора Келланведа, девочка. — Теперь он хмурился. — Помнишь, я советовал тебе найти кого-нибудь, кто знает продолжение высказывания, которое я процитировал?

— Не понимаю, о чем ты толкуешь.

Юноша протянул руку, мозоли на большом и указательном пальцах царапнули кожу, когда солдат взял Фелисин за подбородок и приподнял его, чтобы заглянуть в лицо.

Она поморщилась от яркого света, когда стражник откинул в сторону ее волосы.

— Ох, милостивая Королева Грез… — прошептал он. — Я ведь видел тебя всего две недели тому назад, а за это время ты постарела на десять лет. Этот все дурханг виноват!

— Попроси Бенета, — промямлила она, отдергивая голову.

— О чем попросить?

— Чтобы пустил меня к тебе в постель. Бенет согласится, если будет пьян. А он наверняка сегодня наклюкается, станет погибших поминать. Тогда и будешь меня трогать, сколько хочешь.

Стражник отстранился:

— А где Геборик?

— Геборик? Пашет на Земельке. — Фелисин хотела спросить, зачем ему понадобился старик, но вопрос сам собой провалился в темноту. Какой странный парень: неужели не хочет затащить ее к себе в постель? А она бы не отказалась, ей уже начали нравиться его мозолистые руки.

Бенет собирался нанести визит капитану Саварку и решил взять Фелисин с собой. Девушка слишком поздно поняла, что Бенет хочет заключить какую-то сделку и предложить ее капитану в качестве задатка.

По Рабочей дороге они подошли к Крысиной площади, где находилась таверна Булы. Полдюжины стоявших у дверей стражников-досиев проводили их скучающими взглядами.

— Прямо иди, девчонка, — проворчал Бенет и схватил ее за руку. — И ногами не шаркай. Нечего строить из себя невинность. Ты ведь ненасытная, вечно хочешь еще и еще.

Теперь, когда Бенет говорил с любовницей, в его тоне звучали нотки отвращения. Время обещаний закончилось. А ведь как сладко пел: «Перебирайся ко мне, милая. На других женщин я и не посмотрю. Сделаю тебя королевой, девочка».

А теперь все это забыто. Хотя Фелисин никогда особенно не верила Бенету.

Прямо впереди, в самом центре Крысиной площади, темнела приземистая башня, где находилась резиденция Саварка; ее огромные, грубо отесанные каменные блоки были покрыты налетом от дыма, который всегда клубился в Черепке. У входа стоял, небрежно опираясь на копье, одинокий стражник.

— Да уж, не повезло ребятам, — сказал он, когда они подошли поближе.

— Ты про что говоришь? — уточнил Бенет.

Солдат пожал плечами:

— Ясное дело, про утренний обвал, про что же еще?

— Мы бы спасли хоть кого-нибудь, — произнес Бенет, — если бы Саварк послал помощь.

— Спасли бы? А зачем? Если ты жаловаться пришел, то имей в виду: капитан не в настроении. — Тусклые глаза караульного метнулись к Фелисин. — Ну а коли с подарком — тогда другой разговор. — Стражник открыл тяжелую дверь. — Саварк у себя в кабинете.

Бенет хмыкнул. Покрепче сжав руку Фелисин, он потащил ее внутрь. На первом этаже располагался арсенал, на полках вдоль стен лежало оружие. Поодаль виднелись три стула и столик с остатками завтрака стражников. От центра комнаты уходила вверх железная винтовая лестница.

Они поднялись на один пролет — к кабинету Саварка. Капитан сидел за письменным столом, который, казалось, наспех сколотили из плавника. Его кресло с высокой спинкой было обито бархатом. Перед капитаном лежала толстая учетная книга в кожаном переплете. Он отложил перо и выпрямился.

Фелисин, кажется, никогда прежде не видела этого человека, который вообще старался лишний раз не покидать свою башню. Саварк был тощим, напрочь лишенным жира; мускулы на его обнаженных предплечьях бугрились под бледной кожей, словно переплетенные канаты. Вопреки моде он носил бороду — жесткие черные колечки были смазаны маслом и надушены. Волосы на голове были коротко острижены. Водянистые зеленые глаза на скуластом лице вечно щурились. Широкий рот обрамляли глубокие вертикальные морщины. Капитан пристально смотрел на Бенета, словно Фелисин здесь и не было вообще.

Бенет толкнул ее на стул возле стены, слева от хозяина кабинета, а затем уселся напротив капитана.

— Скверные ходят слухи, Саварк. Хочешь узнать, о чем говорят люди?

— И сколько это мне будет стоить? — негромко осведомился капитан.

— Нисколько. Расскажу тебе совершенно бесплатно.

— Тогда выкладывай.

— Досии громко болтают у Булы, что близится Дриджна. Сулят приход Вихря.

Саварк нахмурился:

— Опять эта чушь. Неудивительно, что ты принес такие новости даром, Бенет: они и ломаного гроша не стоят.

— Я поначалу и сам так тоже подумал, но…

— Что еще ты хотел мне сообщить?

Взгляд Бенета скользнул по реестру узников на столе.

— Ты уже вычеркнул всех погибших утром? Нашел имя, которое искал?

— Я не искал никакого конкретного имени, Бенет. Не выдумывай всякую чушь и не зли меня понапрасну.

— Среди погибших было четверо магов…

— Довольно! Зачем ты явился?

Бенет пожал плечами, словно отбрасывая все свои догадки и подозрения.

— Принес тебе подарок, — сказал он, указывая на Фелисин. — Совсем молоденькая, но очень горячая. И при этом покорная: делай с ней что хочешь, сопротивляться не станет.

Капитан нахмурился еще сильнее.

— А взамен, — продолжил Бенет, — я хочу получить ответ на один-единственный вопрос. За что сегодня утром арестовали заключенного Бодэна?

Фелисин моргнула.

«Бодэна арестовали? — Она помотала головой, пытаясь разогнать туман, которым теперь были окутаны ее дни. — Важно ли это?»

— Ну да, задержали за то, что шлялся в Бечевкином проулке после отбоя. Он сбежал, но один из моих людей запомнил его, так что нарушителя взяли сегодня утром. — Водянистые глаза Саварка наконец переключились на Фелисин. — Совсем молоденькая, говоришь? Сколько девке: восемнадцать, девятнадцать? Да ты стареешь, Бенет, если таких называешь молоденькими.

Фелисин почувствовала, как взгляд капитана обшаривает ее, словно призрачные руки. На этот раз ощущение было отнюдь не приятным. Она с трудом сдержала дрожь.

— Ей всего пятнадцать, Саварк. Но уже опытная. Прибыла два корабля назад.

Капитан вдруг пристально уставился на девушку, и Фелисин заметила, что у него кровь отлила от лица. Бенет поднялся на ноги:

— Ладно, пришлю другую. На последнем судне есть две юные красотки. — Он шагнул к Фелисин и рывком поднял ее на ноги. — Уж эти точно понравятся тебе, капитан. Они будут здесь в течение часа…

— Бенет, — мягко заговорил Саварк, — Бодэн ведь работает на тебя, да?

— Нет, что ты! Я просто спросил про Бодэна, потому что он в моей команде в забое. Без такого силача дело пойдет медленнее. Если, конечно, ты завтра его не отпустишь.

— Не отпущу, Бенет. Так что смирись с этим.

«А ведь они друг другу не верят. — Эта мысль вдруг сверкнула в голове Фелисин: выходит, она еще не полностью утратила ясность ума. Девушка напряглась. — Сейчас происходит что-то важное. Нужно об этом подумать. Нужно слушать. Внимательно слушать».

В ответ на слова Саварка Бенет глубоко вздохнул:

— Больше ничего не остается. До скорого, капитан.

Фелисин не сопротивлялась, когда любовник потащил ее обратно к лестнице. А оказавшись снаружи, он быстро поволок ее через площадь, даже не ответив стражнику, который отпустил какое-то колкое замечание. Тяжело дыша, Бенет втолкнул Фелисин в темный переулок, а затем развернул лицом к себе. Голос его звучал жестко и хрипло:

— Да кто ты такая, девчонка? Эй, Худов дух! Приди же в себя! Отвечай: почему ты так странно себя вела себя в кабинете начальника, когда речь зашла о Бодэне? Кем тебе приходится Бодэн? Родным братом, дядюшкой, отцом? А ну говори!

— Он… он мне никто…

Его кулак врезался в лицо Фелисин, словно мешок с камнями. Яркий свет вспыхнул перед глазами, когда она упала на бок. Из носа хлынула кровь, и девушка растянулась среди гниющих отбросов. Тупо глядя на землю в шести дюймах от себя, она не могла оторвать глаз от растекающейся в пыли красной лужицы.

Бенет вздернул Фелисин на ноги и с силой приложил спиной о деревянную стену:

— Как твое полное имя, девчонка? Отвечай!

— Меня зовут Фелисин, — пробормотала она. — Просто Фелисин…

Бенет снова замахнулся.

Она увидела на руке любовника метки, которые ее зубы оставили чуть выше костяшек.

— Нет! Клянусь! Я сирота, подкидыш…

От недоверия глаза Бенета стали совсем безумными.

— Да неужели?

— Меня нашли у ворот монастыря Фэнера на острове Малаз… Императрица всячески притесняла приверженцев этого культа, ты же знаешь. Геборик…

— Не держи меня за дурака, девчонка. Ваш корабль пришел из Унты. И сразу видно, что ты благородных кровей…

— Нет! Просто получила хорошее воспитание. Клянусь, Бенет, я не вру.

— А почему Саварк так странно смотрел на тебя? Как ты связана с Бодэном?

— Да никак я с ним не связана. Может, Бодэн наврал с три короба, чтобы спасти свою шкуру…

— Твой корабль пришел из Унты. Ты в жизни не была на Малазе.

— А вот и была.

— Ладно, скажи: возле какого города он находится, твой монастырь?

— Возле Джакаты. На острове всего два города: Джаката и Малаз. Меня туда отправили на лето. Учиться. Я должна была стать жрицей. Спроси у Геборика, Бенет, если сомневаешься. Пожалуйста.

— А ну-ка назови мне самый бедный квартал Малаза!

— Самый бедный?

— Живо!

— Я не знаю! Храм Фэнера стоит около гавани! Может, это и есть самый бедный район? За городом вдоль дороги в Джакату тоже сплошные трущобы. Я ведь там только одно лето провела, Бенет! И Джакату почти не видела: нам в город не разрешали выходить! Пожалуйста, Бенет, я ничего не понимаю! За что ты меня бьешь? Я же делала все, чего ты хотел: спала с твоими друзьями, позволяла торговать собой, беспрекословно тебе подчинялась…

Бенет снова ударил девушку, он уже не пытался добиться ответов или вывести ее на чистую воду: в его глазах сверкнуло новое чувство — гнев. Распаляясь все сильнее, он бил ее методично, в холодной, безмолвной ярости. После нескольких первых ударов бедняжка скорчилась от боли; прохладная пыль затененного переулка, касавшаяся тела, казалась настоящим бальзамом. Фелисин попыталась сосредоточиться на дыхании: методично втягивала воздух и медленно выпускала его — ровным потоком, который уносил боль прочь.

В какой-то момент девушка поняла, что Бенет прекратил ее бить и ушел. Фелисин лежала, свернувшись калачиком, в переулке; тонкая полоска неба над головой быстро темнела в сумерках. Она слышала голоса на соседней улице, но сюда никто не заглядывал.

Потом Фелисин окончательно пришла в себя. Видимо, потеряла сознание, пока ползла к выходу из переулка. В дюжине шагов впереди виднелась освещенная факелами Рабочая дорога. По ней пробегали темные фигуры. Несмотря на громкий звон в ушах, девушка слышала их крики и вопли. В воздухе стоял запах дыма. Она хотела ползти дальше, но снова провалилась в темноту.

Лба коснулась прохладная ткань. Фелисин открыла глаза.

Геборик наклонился над ней и, похоже, внимательно изучал зрачки: сперва один, а затем другой.

— Ну что, девочка, оклемалась маленько?

Челюсть болела, губы сковывала засохшая корка крови. Фелисин кивнула и только теперь поняла, что лежит в собственной кровати.

— Я сейчас вотру немного масла тебе в губы, попробуем их открыть так, чтобы было не очень больно. Тебе нужна вода.

Она снова кивнула и приготовилась терпеть, пока историк прикладывал ко рту смоченную маслом тряпку, привязанную к левой культе. Продолжая работать, он снова заговорил:

— Ох и богатая на события выдалась нынче ночка! Бодэн сбежал из тюрьмы, а чтобы отвлечь внимание, поджег несколько зданий. Он прячется где-то здесь, в Черепке. Никто не пытался взобраться на стены у гребня или за Утопным озером. По крайней мере, стражники на кордонах у Жучьей дороги ничего такого не заметили. Саварк объявил награду за поимку: хочет получить парня живым, потому что Бодэн, оказывается, убил ни много ни мало троих его людей. Подозреваю, дело не только в этом, как полагаешь? А потом Бенет сообщил, что ты не вышла сегодня на работу в Загибы, так что я невольно призадумался. И во время полуденного перерыва решил с ним поговорить: этот ублюдок сказал, что якобы видел тебя у Булы вчера ночью, мол, он больше тобой не интересуется, потому что ты поизносилась, глотаешь теперь больше дыма, чем воздуха, — словно бы не он сам виноват в том, что ты докатилась до такой жизни. И вот мы так с ним беседуем, а я смотрю на его руки и вижу на костяшках пальцев отметины от чужих зубов: Бенет явно вчера с кем-то подрался, но получил отпор. Ну, я побыстрее закончил пахать, улучил момент, когда на старого Геборика никто не станет обращать внимание, и отправился обыскивать тупики и переулки, ожидая, признаюсь, самого худшего…

Фелисин оттолкнула его руку. Она медленно открыла рот, морщась от боли и чувствуя, как саднят ранки.

— Найди Бенета, — прохрипела девушка. Каждый вздох отдавался в груди болью.

Взгляд Геборика потяжелел.

— Зачем?

— Передай… ему… что я… прошу прощения.

Старик медленно распрямился.

— Я хочу, чтобы… он взял меня обратно к себе. Передай. Пожалуйста.

Историк поднялся.

— Отдохни, — проговорил он до странности ровным голосом и исчез из ее поля зрения.

— Дай воды.

— Сейчас дам. А потом тебе надо поспать.

— Не могу.

— Почему?

— Не могу… без трубки. Не получится.

Фелисин почувствовала на себе его взгляд.

— У тебя кровоподтеки в легких и несколько ребер сломаны. Какая там трубка! Чай подойдет? Настой дурханга.

— Только сделай покрепче.

Услышав, как он наполняет чашку водой из бочонка, Фелисин закрыла глаза.

— А неплохую историю ты сочинила, девочка, — сказал Геборик. — Прикинулась сиротой. Повезло тебе, что я быстро соображаю. Похоже, что теперь Бенет тебе поверил.

— Зачем? Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы успокоить. Мне кажется… — старик подошел к кровати, сжимая между культями чашку с водой, — он, скорее всего, снова включит тебя в игру, девочка.

— Я… я тебя не понимаю, Геборик.

Он смотрел, как Фелисин подносит чашку к губам.

— Ну что ж, — проговорил историк. — Это и неудивительно.

Гигантская стена песчаной бури спустилась с западных склонов Эстарских холмов и теперь с мертвящим воем приближалась к береговой дороге. Хотя такие бури были редки на полуострове, Калам уже сталкивался с ними и испытал на себе всю ярость стихии. Первым делом нужно было сойти с дороги. Она кое-где подбиралась слишком близко к обрыву над морем, а в таких местах утесы частенько рушились.

Жеребец заупрямился, когда всадник направил его вниз по крутой обочине. Ну не странно ли, что такой мускулистый и норовистый зверь слишком любил удобства? Песок был горячим и ненадежным, полным коварных провалов. Не обращая внимания на то, что конь возмущенно фыркал и тряс головой, Калам направил его в долину, а затем пришпорил и пустил быстрой рысью.

В полутора лигах впереди находилась Ладрова пристань, а за ней, на берегу пересыхающей на лето реки, высилась Ладрова крепость. Калам не собирался там останавливаться, но придется, коли не будет другого выхода. Командующий фортом был малазанцем, и гарнизон тоже сплошь состоял из малазанских солдат. Лучше бы, конечно, постараться обогнать бурю и снова выйти на береговую дорогу за крепостью, а оттуда двинуться дальше на юг через деревню Интесарм.

Стонущий охряный вал затянул горизонт по левую руку от Калама и заметно приблизился. Холмы скрылись из виду. Глухая мгла заслонила небо. Вокруг раздавались хлопанье крыльев и визг перепуганных ризанов. Прошипев проклятие, убийца снова пришпорил жеребца и припустил галопом.

Хотя Калам и не слишком жаловал лошадей, этот конь был просто великолепен: казалось, он играючи плывет над землей, несмотря на то что наездник ему попался, прямо скажем, так себе. Калам невольно все больше и больше привязывался к скакуну, правда пока еще не был готов себе в этом признаться.

Убийца обернулся и увидел стену бури совсем рядом, меньше чем в сотне шагов от себя. Обогнать ее, пожалуй, не удастся. Вихрь взбитого песка отмечал границу, где ветер встречался с землей. Калам разглядел в этом воздушном прибое камни размером с кулак. Громогласный рев бури заглушил все звуки: она нагонит их буквально через несколько минут.

Калам разглядел на охряном фоне сероватое пятно — оно двигалось чуть впереди, наперерез всаднику. Он откинулся в седле и натянул поводья. Жеребец заржал, сбился с ритма и, остановившись, замолотил передними копытами в воздухе.

— Да будь у тебя хоть капля мозгов, ты бы меня только поблагодарил, — буркнул Калам.

Серое пятно было роем клещеблох. Прожорливые насекомые с нетерпением ждали песчаной бури, а затем неслись по ветру в поисках добычи. Хуже всего, что напрямую их обычно не видно: разглядеть клещеблох можно только сбоку.

Стоило рою этих тварей промчаться перед всадником, как пришла буря.

Жеребец зашатался, когда стена песка накрыла их обоих. Весь мир вокруг разом пропал, провалился в охряный морок, воющий и шипящий. Со всех сторон летели камешки, так что конь постоянно вздрагивал, а Калам постанывал от боли. Убийца склонил укрытую капюшоном голову, прищурился, глядя через узкую прорезь в повязке телабы, и пустил коня шагом.

Калам наклонился в седле, протянул руку и прикрыл левый глаз жеребца, чтобы защитить его от камней и крошева: надо же позаботиться о скакуне.

Еще минут десять они двигались вперед в непроглядном мареве поднятого в воздух песка. Затем жеребец фыркнул и попятился. Что-то треснуло и захрустело под копытами. Всадник наклонился и прищурился. Кости — со всех сторон. Бурей сдуло кладбище — такое случается. Сжигатель мостов успокоил коня, а затем попытался разглядеть в охряном мороке хоть что-нибудь. Где-то рядом должна быть Ладрова пристань, но Калам ничего не видел. Он снова поехал вперед. Жеребец грациозно переступал через груды костей.

Впереди показалась береговая дорога, а дальше — караулки по обе стороны моста. Деревня, должно быть, где-то справа, если только ее не сдуло бурей ко всем демонам. За мостом стоит Ладрова крепость.

Обе одиночные караулки зияли пустыми дверями, словно глазницы огромного черепа.

Калам поставил жеребца в конюшню, пересек двор, сгорбившись под ветром и покряхтывая от боли в ногах, и приблизился к воротам крепости. Нырнув под арку, он впервые за многие часы оказался защищен от воя бури. По углам скопились кучки песка, но сухой воздух здесь был спокоен и неподвижен. Стражника на посту не оказалось: одинокая каменная скамья пустовала.

Калам приподнял тяжелое железное кольцо на двери и с силой ударим им по дереву. Подождал. Наконец по ту сторону послышался звук отодвигаемых засовов. Со скрипом дверь отворилась внутрь. Старый слуга оглядел Калама единственным глазом.

— Внутрь иди, — проворчал он. — К остальным.

Калам проскользнул мимо старика и оказался в просторной общей зале. Все присутствующие дружно обернулись к нему. На дальнем конце общего стола, который тянулся от края до края квадратного помещения, сидели четверо стражников-малазанцев, мрачных и настороженных. В лужах вина на столе красовались три кувшина. С другой стороны расположилась немолодая жилистая женщина с запавшими глазами, чье лицо было раскрашено так, как подобает лишь юным девушкам. Рядом устроился эрлитанский торговец, — наверное, ее муж.

Калам поклонился всей честной компании и подошел к столу. Другой слуга, младше первого разве что на несколько лет, принес еще один кубок и кувшин, но замешкался, ожидая, пока гость не выберет себе место. Когда Калам устроился напротив купеческой четы, старик поставил кубок и наполнил его до половины, после чего ушел.

Торговец приветливо улыбнулся, показав потемневшие от дурханга зубы:

— Ты с севера приехал, стало быть?

Вино оказалось настоянным на местных травах — слишком сладким и приторным. Калам отодвинул бокал и поморщился:

— А пиво в этой крепости есть?

Голова торговца утвердительно качнулась.

— Есть, как не быть, к тому же холодное. Но, увы, бесплатно, от щедрот нашего хозяина, здесь наливают только вино.

— Неудивительно, что такой дрянью потчуют бесплатно, — проворчал убийца и жестом подозвал слугу. — Принеси кружку пива.

— С вас «обрезник», — заявил тот.

— Это неприкрытый грабеж, однако жажда моя слишком велика. — Калам нашел подходящую монету и положил ее на стол.

— Как там деревня? Не обвалилась еще в море? — поинтересовался торговец. — А как мост на дороге в Эрлитан — держится?

Калам заметил на столе перед женой торговца небольшую бархатную сумочку. Подняв взгляд, он уставился в ее запавшие глаза. Размалеванная женщина подмигнула сжигателю мостов.

— Не приставай к нему с разговорами, Беркру. Путник явился сюда, чтобы укрыться от бури, — так оставь его в покое, дорогой.

Один из стражников поднял голову:

— А тебе, похоже, есть что скрывать, да, приятель? Не в охране каравана служишь, а сам приехал, в гордом одиночестве? Небось дезертир из Эрлитанской стражи, а может, проповедник Дриджны? Хотя одно другому не мешает. И хватило же у тебя наглости воспользоваться гостеприимством нашего хозяина, урожденного малазанца.

Калам оглядел солдат. Четыре враждебных лица. Никаким его оправданиям сержант наверняка не поверит. Стражники уже заранее решили, что подозрительного типа следует упечь в темницу — на эту ночь, по крайней мере, чтобы хоть как-то развеять скуку. Но сжигатель мостов не хотел проливать кровь. Он положил ладони на стол, медленно поднялся.

— Выйдем на два слова, сержант, — проговорил Калам. — Надо поговорить наедине.

Темнокожий солдат скривился:

— Горло мне перерезать хочешь?

— Думаешь, я на такое способен? — удивленно спросил Калам. — Неужели испугался? На тебе кольчуга, у пояса — меч. Да еще и трое друзей, которые будут держаться рядом и в любой момент придут тебе на выручку — только позови.

Сержант поднялся.

— Да я и сам прекрасно справлюсь! — прорычал он и решительно отошел к дальней стене.

Калам последовал за солдатом. Он вытащил из-под телабы небольшой медальон, поднял его повыше и тихо спросил:

— Узнаешь этот знак, сержант?

Воин осторожно наклонился вперед, чтобы рассмотреть символ, выгравированный на медальоне. А сообразив, что именно видит, невольно побледнел:

— Командир когтей…

— Ага. Так что давай условимся: больше никаких вопросов и обвинений, сержант. Остальным не открывай того, что узнал, — по крайней мере, пока я не уеду. Ясно?

Его собеседник торопливо кивнул.

— Прошу прощения, господин, — прошептал он.

Калам криво усмехнулся:

— Ничего, твоя бдительность вполне уместна. Скоро сам Худ поскачет по этой земле, мы оба прекрасно это знаем. Сегодня ты ошибся, но продолжай и впредь подозревать каждого. Скажи, а командир крепости знает, что творится за стенами?

— Так точно, знает.

Убийца вздохнул:

— В таком случае тебе и твоему взводу крупно повезло, сержант.

— Так точно, господин.

— Ну а теперь давай вернемся за стол.

В ответ на любопытные взгляды подчиненных сержант только помотал головой. Когда Калам снова принялся за пиво, жена торговца потянулась к своей бархатной сумочке.

— Все солдаты попросили меня погадать им, открыть будущее, — произнесла она и вынула Колоду Драконов. Женщина держала ее обеими руками, не сводя пристального взгляда с убийцы. — А ты? Хочешь узнать свою судьбу, незнакомец? Я расскажу без утайки, какие боги тебе улыбаются, а какие хмурятся…

— У богов нет ни времени, ни желания следить за нами, — с отвращением процедил Калам. — Не втягивай меня в свои игры, женщина.

— Значит, сперва ты припугнул сержанта, — с улыбкой проговорила она, — а теперь хочешь застращать и меня тоже. Видишь, каким ужасом наполнили меня твои слова? Я прямо вся трясусь от страха.

Калам презрительно фыркнул и отвел глаза.

По залу разнесся грохот: кто-то с силой барабанил по входной двери.

— О, новые таинственные путники! — проскрежетала женщина.

Все наблюдали за тем, как из соседней комнаты появился привратник и зашаркал к порогу. Кто бы ни ждал по ту сторону, он явно не мог похвастаться терпением: дверь снова задрожала от ударов, прежде чем старик успел дойти до нее.

Как только засов отодвинулся в сторону, створка двери распахнулась от мощного толчка. Привратник невольно отшатнулся. На пороге возникли две фигуры в доспехах, причем один из путников оказался дамой. Позвякивая металлом и громко топая сапогами, она вышла на середину зала. Невыразительные глаза обежали стражников и других гостей, на миг задержавшись на каждом из присутствующих. Никакого особого внимания к своей особе Калам не заметил.

Женщина наверняка прежде имела военный чин. Возможно, сохраняла его и теперь, хотя по доспехам и вооружению этого сказать было нельзя. Да и мужчина, маячивший у нее за спиной, никакой формы не носил.

Калам разглядел на лицах обоих рубцы и внутренне ухмыльнулся. Бедняги определенно нарвались на клещеблох и, мало того, принесли их сюда с собой. Мужчина резко дернулся, когда одна из мерзких тварей укусила его под кольчугой. Разразившись проклятиями, он начал расстегивать ремешки доспеха.

— Нет! — резко приказала дама.

Он послушно замер.

Женщина явно была из пардийцев, равнинного племени, обитающего на юге; ее спутник казался северянином, возможно эрлитанцем. На его коже — несколько более светлой, чем у спутницы, — не было видно племенных татуировок.

— Худов дух! — прорычал сержант, глядя на новых гостей. — Ни шагу дальше! На вас обоих полным-полно клещеблох. Садитесь на дальнем конце стола. Слуги приготовят кедровую ванну — не бесплатно, разумеется.

Поначалу женщина хотела было возмутиться, но затем указала рукой в перчатке на дальний конец стола, и ее товарищ тут же подчинился: подтащил туда два кресла, а затем уселся в одно из них и замер как деревянный. Пардийка устроилась в другом кресле и велела принести кувшин пива.

— Хозяин требует за это денег, причем немалых, — с кривой ухмылкой заметил Калам.

— Семь священных городов! Вот ведь жадный ублюдок… Эй, слуга! Принеси мне кружку, и я сама решу, стоит ли пиво того, чтобы за него платить. Живо!

— Никак дамочка решила, что у нас тут таверна, — проворчал один из солдат.

И тут заговорил сержант:

— Вы все здесь исключительно по милости командира крепости. И будете платить за пиво, за ванну и даже за то, чтобы спать на этом полу.

— Хороша милость! — фыркнула незнакомка.

Лицо сержанта потемнело: он как-никак был малазанцем да еще вдобавок находился в одном помещении с командиром когтей.

— Четыре стены, потолок, очаг и конюшня даются тебе бесплатно, женщина. И нечего тут строить из себя оскорбленную принцессу: если не нравится наше гостеприимство, то проваливай.

От ярости глаза незнакомки превратились в щелочки, но затем она все-таки вытащила из кошеля на поясе пригоршню джакат и с грохотом припечатала монеты к столешнице.

— Как я понимаю, — мягко проговорила она, — твой добросердечный хозяин берет деньги за пиво даже с тебя самого, сержант. Хорошо, у меня нет выбора, кроме как купить всем здесь по кружке.

— Очень щедро с твоей стороны, — сказал сержант и кивнул.

— А сейчас мы узрим будущее, — заявила жена торговца, выравнивая Колоду Драконов.

Калам заметил, как пардийка вздрогнула, увидев карты.

— Уволь меня от этого балагана, — хмыкнул убийца. — Нет никакого прока от знания грядущего, даже если у тебя и есть хоть малейший дар, в чем я сильно сомневаюсь. Так что лучше даже и не позорься.

Не обращая на него внимания, старуха обернулась к стражникам:

— Итак, судьбы всех вас зависят от… Ну-ка, посмотрим, что нам выпадет! — И она выложила первую карту.

Калам коротко хохотнул.

— Это чего ж такое? — заинтересовался один из солдат.

— Обелиск, — ответил Калам. — Говорю же, перед нами шарлатанка. Любой настоящий провидец знает, что эта карта в Семиградье не работает.

— А ты сам, как я погляжу, в этом деле крупный специалист? — огрызнулась женщина.

— Я хожу к опытному прорицателю перед каждым долгим путешествием, — ответил Калам. — Глупо отправляться в путь, не зная, что тебя ждет. Я видел истинные гадания на Колоде Драконов, когда руку водила магическая сила. Не сомневаюсь, что ты намеревалась потребовать денег со стражников после того, как рассказала бы им, как они все разбогатеют, станут героями, будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, окруженные многочисленными сыновьями и внуками…

Исказившееся лицо старухи ознаменовало конец фарса: жена торговца взвизгнула от ярости и швырнула Колоду Драконов в Калама. Карты попали убийце в грудь, отскочили и с треском рассыпались по столу: вроде бы случайный узор, на который и внимания-то обращать не стоит. В большом зале воцарилась тишина, и только пардийка с шипением выпустила воздух сквозь зубы.

Калам посмотрел на расклад, и его внезапно прошиб пот. Шесть карт окружали седьмую, единственную, которая — убийца вдруг с ясностью это понял — принадлежала ему. «Узел», или «Котильон», из Высокого дома Тени. Остальные шесть относились к Высокому дому Смерти: «Король», «Вестник», «Каменщик», «Пряха», «Рыцарь», «Королева»… Да уж, просто полный комплект: все прислужники Худа столпились вокруг того, кто несет священную книгу Дриджны.

— Ну что ж… — вздохнул Калам, бросив взгляд на пардийку. — Похоже, сегодня я буду спать в одиночестве.

Капитан «красных клинков» Лостара Йил и ее подчиненный покинули Ладрову крепость последними, через час с лишним после того, как Калам ускакал на юг на своем жеребце и растворился в пыльной мгле утихающей бури.

Вынужденное сближением с Каламом было неизбежным, но, сколь бы ни был он искусен в обмане, Лостара ему ничем не уступала. Чванство и надменность послужили ей прекрасными масками, позволяющими утаить от окружающих свои истинные, весьма опасные намерения.

Неожиданное откровение Колоды Драконов многое открыло Лостаре — и не только о Каламе и его миссии. Выражение лица сержанта малазанского гарнизона выдало его: явный соучастник, еще один потенциальный предатель. Судя по всему, Калам остановился в крепости отнюдь не случайно, как это сперва можно было подумать.

Проверив лошадей, Лостара обернулась и увидела, что ее спутник вышел из главного здания. «Красный клинок» ухмыльнулся.

— Ты все сделала основательно, как обычно, — заметил он. — А вот мне за командиром гарнизона пришлось погоняться. Нашел его в склепе. Он там безуспешно пытался втиснуться в доспехи, которые носил лет пятьдесят тому назад. Видать, в молодости был заметно тоньше.

Лостара одним движением взлетела в седло.

— Точно все мертвы? Ты как следует проверил? Что со слугами в дальнем коридоре? Я с ними разобралась несколько поспешно.

— Ты ни одного бьющегося сердца не оставила, капитан.

— Очень хорошо. Тогда садись в седло! У Калама такой проворный жеребец, что как бы наши кони замертво не попадали, пытаясь за ним угнаться. Ну да ничего, сменим лошадей в Интесарме.

— Если только Баральта заранее обо всем позаботился.

Лостара холодно посмотрела на спутника.

— Не доверяешь Баральте? — сухо осведомилась она. — И напрасно. Скажи спасибо, что я не доложу ему о твоих сомнениях — на этот раз.

Солдат поджал губы и кивнул:

— Виноват, капитан.

«Красные клинки» поскакали прочь из крепости, а затем свернули на прибрежную дорогу.

На первом этаже храма был коридор, а в центре его находилась единственная комната, из которой винтовая лестница спускалась вниз, во тьму. Маппо присел на корточки рядом с каменными ступенями.

— Ведет небось прямо в склеп. Ну что, спустимся?

— Если я правильно помню, — откликнулся Икарий, который остановился у входа в комнату, — когда монахини Королевы Грез умирают, тела их просто заворачивают в полотно и укладывают на полки вдоль стен подвала. Неужели тебе интересно рассматривать трупы?

— Дело не в этом, — ответил трелль и с тихим кряхтением поднялся. — Просто я заметил, что, как только ступени уходят ниже, камень меняется.

Икарий приподнял бровь:

— В самом деле?

— Этот этаж вырублен из местного известняка: он мягкий. А вот ниже я вижу отесанный гранит. Думаю, склеп внизу старше храма. Либо так, либо монашки этого культа руководствовались какими-то своими соображениями, выбирая для склепа место с крепкими надежными стенами.

Ягг покачал головой и приблизился к товарищу:

— Это выглядело бы очень странно, ведь Королева Грез относится к Высокому дому Жизни. Что ж, давай прогуляемся?

Первым спускался Маппо. Оба спутника прекрасно видели в темноте, так что отсутствие света внизу их не останавливало. На ступенях винтовой лестницы обнаружились следы мраморной облицовки, но бо́льшая ее часть давным-давно истерлась под ногами многочисленных монахинь. Твердый гранит под мрамором был целым и невредимым.

Лестница, состоявшая из семидесяти ступеней, уходила все ниже и ниже, и наконец друзья очутились в зале восьмиугольной формы. Стены здесь были украшены фризами различных оттенков серого цвета. Сразу за лестничной площадкой пол укрывали ряды прямоугольных углублений, вырезанных прямо сквозь мраморные плиты таким образом, чтобы убрать лежавшие ниже глыбы гранита. Сами глыбы были свалены в кучу, перегораживая проход, ведущий в другое помещение. В каждом углублении виднелся закутанный в саван труп.

Воздух в помещении был сухим и лишенным всякого запаха.

— Эти фрески не относятся к культу Королевы Грез, — заявил вслух Маппо, хотя это и так не вызывало сомнений: изображения на стенах были посвящены некоему мрачному мифу. Повсюду темнели черные, покрытые мхом стволы могучих елей, так что казалось, будто ты стоишь на поляне древнего леса. Кое-где между деревьями мелькали тени громадных четвероногих созданий, их глаза поблескивали, словно бы отражая лунный свет.

Икарий присел на корточки и провел рукой по остаткам мраморных плит.

— Здесь был узор, — проговорил он, — прежде чем монахини устроили тут кладбище. Жаль, что он не сохранился.

Маппо посмотрел на забаррикадированную арку:

— Если и есть разгадки этих загадок, то они там — за камнями.

— Ты уже восстановил силы, друг мой?

— Да, можешь на меня рассчитывать.

Трелль подошел к арке и потянул на себя самый верхний гранитный блок. Когда глыба накренилась, Маппо поймал ее, подхватив на руки, и тут же с диким рычанием согнулся. Икарий бросился на помощь другу и помог ему опустить камень на пол.

— Худов дух! Да он гораздо тяжелее, чем я думал.

— Это я уже понял. Давай тогда возьмемся вместе?

Через двадцать минут они растащили достаточно гранитных глыб, чтобы можно было пройти под арку. А в последние пять минут у них даже появились зрители: по лестнице спустилась стайка бхок’аралов, которые безмолвно наблюдали за приятелями, цепляясь за перила. Однако, когда сначала Маппо, а затем Икарий протиснулись на другую сторону, бхок’аралы остались на месте.

Перед спутниками открылся широкий коридор, обрамленный парами колонн, сделанных из цельных стволов кедра. Каждая такая колонна была никак не меньше сажени в диаметре. Грубую, покрытую глубокими бороздами кору строители не снимали, но та по большей части отвалилась сама и теперь лежала на полу.

Маппо положил руку на один из гигантских стволов.

— Только подумай, сколько сил пришлось потратить, чтобы их сюда доставить.

— Их принесли по магическому Пути, — принюхиваясь, сказал Икарий. — Запах полностью не рассеялся, хотя с тех пор и прошли века.

— Неужели века? А ты не можешь определить, какой именно это был магический Путь, Икарий?

— Куральд Галейн. Древний Путь Тьмы.

— Тисте анди? Сколько я слышал всяких легенд и историй, однако ни разу не встречал упоминаний о том, чтобы тисте анди появлялись в Семиградье. И на моей родине, по другую сторону Ягг-одана, тоже. Ты уверен? Как-то не сходится…

— Нет, Маппо, утверждать наверняка я не стану. По ощущению похоже на Куральд Галейн, только и всего. Чувствуется след Тьмы. Это точно не Омтоз Феллак и не Телланн. И не Старвальд Демелейн. Других древних Путей я не знаю.

— Я тоже.

Не обменявшись больше ни словом, они пошли дальше. По подсчетам Маппо, коридор закончился через триста тридцать шагов аркой, ведущей в еще один восьмиугольный зал, где пол был поднят приблизительно на ладонь относительно коридора. Все плиты тоже оказались восьмиугольными, на каждой были тщательно вырезаны узоры, которые затем скололи или изуродовали, словно бы в приступе безумной ярости.

Остановившись на пороге, трелль почувствовал, как шерсть у него на шее встает дыбом. Икарий застыл рядом.

— Я не думаю, — проговорил ягг, — что нам стоит входить в этот зал.

Маппо согласно заворчал. В воздухе витала вонь чародейства, старая, затхлая, липкая и загустевшая от магической силы. Словно волны жара, чары поднимались от плит на полу, от вырезанных на них образов и от изуродовавших изображения рытвин и сколов.

Икарий покачал головой:

— Если это и Куральд Галейн, то сей оттенок я определенно встречаю впервые. Похоже, он… искажен.

— В смысле, осквернен?

— Возможно. Но вонь от следов когтей отличается от запаха, который исходит от самих плит. Тебе она знакома? Клянусь смертными слезами Дэссембрея, наверняка знакома, Маппо!

Трелль прищурился и посмотрел на ближайшую плиту, покрытую глубокими царапинами. Его ноздри задрожали.

— Одиночники. Д’иверсы. Пряный дух оборотней. Ну конечно! — Маппо дико захохотал, так что по залу раскатилось эхо. — Тропа Ладоней, Икарий. Врата, которые они ищут, находятся здесь.

— Не просто врата, как мне думается, — сказал Икарий. — Взгляни на неповрежденные узоры — на что это похоже, по-твоему?

Маппо призадумался: «Неужели?..»

Чем дольше он разглядывал пол, тем сильнее крепли его догадки. Однако это лишь порождало новые вопросы.

— Похоже, конечно, но… не совсем. Еще больше раздражает то, что я не могу представить себе никакой связи…

— Ответов здесь не найти, — перебил его Икарий. — Мы должны идти туда, куда намеревались, Маппо. Мы близки к пониманию — в этом я уверен.

— Икарий, думаешь, Искарал Прыщ готовится принимать новых гостей? Одиночники и д’иверсы, неминуемое открытие врат. Неужели Владения Тени находятся в самом сердце этого схождения?

— Не знаю. Давай лучше спросим об этом его самого.

Друзья отступили от арки и направились в обратную сторону.

«Мы близки к пониманию». Эти слова вызвали в сердце Маппо настоящий ужас. Он чувствовал себя зайцем, в которого уже прицелился опытный лучник: куда ни беги — спасения нет, так что остается только беспомощно замереть на месте. Трелль стоял на стороне сил, которые потрясли его душу, сил прошлого и настоящего.

«Безымянные — со своими обвинениями, намеками и видениями, со своими тайными целями и скрытыми желаниями. Создания седой древности, если есть в трелльских легендах хоть одно слово правды. Икарий… О, друг мой, я ничего не могу тебе рассказать. Мое проклятие состоит в том, чтобы хранить молчание в ответ на всякий твой вопрос, и рука, которую я протягиваю тебе как брат, ведет тебя только к обману. Я делаю это во имя любви и плачу цену… и какую цену!»

Бхок’аралы поджидали спутников у лестницы и, держась на безопасном расстоянии, последовали за ними обратно на первый этаж.

Верховного жреца друзья застали в вестибюле, который тот превратил в свою спальню. Бормоча что-то себе под нос, Искарал Прыщ наполнял плетеную мусорную корзину подгнившими фруктами, мертвыми летучими мышами и изуродованными ризанами. Он мрачно покосился через плечо на Икария и Маппо, которые остановились на пороге комнаты.

— Если эти гнусные мартышки продолжат докучать вам, передайте им, чтобы остереглись моего гнева! — прошипел Искарал. — Какое бы помещение я ни выбрал, они тут же решают использовать его как склад для своих мерзких сокровищ. Мое терпение лопнуло! Никому не дозволено безнаказанно глумиться над верховным жрецом Тени!

— Мы нашли врата, — заявил Маппо.

Искарал даже не оторвался от уборки.

— Нашли, значит, вот как? Ох, глупцы! На самом деле все не так, как выглядит. Жизнь, данная за жизнь отнятую. Небось каждый угол, каждый закоулок обыскали, так ведь? Идиоты! Столь самонадеянная похвальба есть знамя невежества. Подняли его и ждете, что теперь я почтительно склонюсь перед вами? Ха! У меня свои секреты, свои планы, свои замыслы. Лабиринт гения Искарала Прыща не распутать таким, как вы. Оба — древние странники в земной юдоли. Почему вы до сих пор не попали в число Взошедших, а? Я вам скажу. Долголетие не дарует по умолчанию мудрость. Вот такие пироги. Надеюсь, вы убиваете всех пауков, каких только видите? Обязательно убивайте, ибо это тропа мудрости. О да, воистину! У бхок’аралов мозги маленькие, что и неудивительно: много ли поместится в их крошечные круглые головки? Однако они хитрые, как крысы; глазки блестят, словно черные камешки. Как-то я целых четыре часа подряд глядел в глаза одному из бхок’аралов, а тот — в мои. Ни один из нас не отводил взгляда, о нет, это было состязание, которое я бы ни за что не проиграл. Четыре часа, лицом к лицу, так близко, что я чуял зловонное дыхание противника. Кто же победит? Ответ был в руках богов.

Маппо выразительно посмотрел на Икария, затем откашлялся. И поинтересовался:

— И кто же, Искарал Прыщ, одержал победу в этой… битве умов?

Верховный жрец уставился на Маппо в упор:

— Взгляни на того, кто никогда не отклоняется от избранного пути, каким бы скучным и бессмысленным он ни был, и узришь воплощение тупоумия. Бхок’арал мог бы смотреть мне в глаза вечно, ибо в них не было и тени интеллекта. Нет, не так: в его глазах, я имею в виду. Ярчайшим свидетельством моего превосходства стало то, что я нашел нечто более интересное для созерцания.

— Скажи, Искарал Прыщ, ты собираешься отвести д’иверсов и одиночников к вратам внизу?

— О, сколь тупоумны трелли, упорные в опрометчивых ошибках и опрометчивые в ошибочном упорстве! Я ведь уже говорил: вы ничего не знаете об этих тайнах, о планах Престола Тени, о многих секретах серой крепости, сумрачного дома, где стоит трон Теней. Но я-то знаю! Я, единственный из всех смертных, удостоился узреть истину. Мой бог щедр, мой бог мудр, он хитер, как крыса. Пауки должны умереть. Коварные бхок’аралы украли мою метлу, и на ее героические поиски я отправляю вас, о благородные гости. Икарий и Маппо, достославные путешественники, вам поручаю я сие опаснейшее задание — найдите мою метлу.

Выйдя в коридор Маппо вздохнул:

— Ну вот, все было без толку. Что теперь будем делать, друг мой?

— Но это ведь очевидно, Маппо! — удивился Икарий. — Мы отправимся на опаснейшее задание. Нам следует найти метлу Искарала Прыща.

— Однако мы ведь уже обыскали монастырь, — устало возразил трелль. — Никакой метлы я не видел.

Губы ягга едва заметно изогнулись.

— Обыскали, говоришь? Разве мы с тобой заглянули в каждый угол и каждый закоулок? Сомневаюсь. Но первым делом пойдем-ка на кухню. Мы должны хорошенько подготовиться к поисковой экспедиции.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

Мухи кусались отчаянно, они одурели от палящего солнца не меньше, чем все остальные. До полудня в фонтанах Хиссара стояли — плечом к плечу в теплой, мутной воде — люди, которые затем все же скрылись в более прохладной тени собственных домов. Для прогулок день был явно неподходящий, так что Дукер недовольно нахмурился, набрасывая на плечи тонкую свободную телабу, пока Бальт ждал у двери.

— Почему бы не подождать, пока взойдет луна? — пробормотал историк. — Прохладный ночной воздух, звезды над головой, сами боги благословляют в такие часы смертных. Вот тогда бы успех был обеспечен!

Бальт в ответ лишь язвительно ухмыльнулся, что нисколько не улучшило настроения историка. Затягивая плетеный пояс, Дукер обернулся к седому воину:

— Ну что ж, ведите нас, дядюшка.

Виканец заулыбался еще шире, шрам проступил заметнее, так что в конце концов стало казаться, что на лице у Бальта две улыбки, а не одна.

Снаружи с лошадьми наготове их уже ждал Кальп — сам верхом на невысоком, крепком жеребце. Увидев мрачное выражение лица кадрового мага, Дукер невольно испытал тайное злорадство.

Они ехали по опустевшим улицам. Настал маррок — так назывался здесь послеполуденный час, когда разумные люди скрывались в домах, чтобы переждать жару. Историк, который в это время обычно ложился подремать, теперь чувствовал себя не в своей тарелке, тем более что он отнюдь не жаждал присутствовать на ритуале Сормо И’ната. Колдуны были печально известны своим наплевательским отношением к здравому смыслу, вечно они бросали вызов общепринятым нормам.

«Если причина истребления магов заключается именно в этом, то я, пожалуй, не стал бы слишком строго судить императрицу».

Дукер поморщился: подобные мысли не стоило озвучивать, если рядом был хоть один виканец.

Спутники добрались до северной окраины города и проехали пол-лиги по береговой дороге, прежде чем свернуть прочь от моря — на пустоши Одана. Оазис, до которого они добрались час спустя, был мертв: ручей давно пересох. От прежнего роскошного сада среди песков остались только иссохшие стволы кедров, возвышавшиеся над ковром из поваленных ветром пальм.

На многих деревьях виднелись странные выступы, которые привлекли внимание Дукера, как только спутники подъехали поближе.

— Это что — рога на деревьях? — поинтересовался Кальп.

— Похоже, рога бхедеринов, — ответил историк. — Зажали их в развилку да и так оставили, затем кедры проросли, и рога оказались накрепко вделаны в стволы. Этим деревьям, наверное, сравнялась тысяча лет, прежде чем вода ушла.

Маг фыркнул:

— Ну не странно ли, что их до сих пор не вырубили — в такой-то близости от Хиссара?

— Рога — своего рода предупреждение, — сказал Бальт. — О том, что эта земля священная. Или во всяком случае, была таковой когда-то давно. Память сохранилась.

— Все правильно, — пробормотал Дукер. — И полагаю, Сормо И’нату в таком случае стоило бы держаться подальше от священных мест, ибо сила их, скорее всего, враждебна любому чужаку, каковым и является каждый виканский колдун.

— Я давно научился полагаться на мудрость Сормо И’ната, историк. И тебе тоже советую последовать моему примеру.

— Плох тот ученый, который полагается на чужую мудрость, — возразил Дукер. — Даже — и в особенности — на свою собственную.

— «Ты ходишь по изменчивым пескам», — вздохнул Бальт, а затем снова улыбнулся Дукеру и пояснил: — Так сказали бы местные жители.

— А что бы сказали в данном случае виканцы? — поинтересовался Кальп.

Глаза Бальта насмешливо блеснули.

— Ничего. Мудрые слова подобны стрелам, что летят тебе прямо в лоб. Что тут делать? Пригибаться, само собой. Эту истину виканец познает тогда же, когда и обучается ездить верхом — задолго до того, как делает первый шаг своими ногами.

Колдуна они нашли на поляне, которую расчистили. Песок сгребли в сторону, так что показалась кирпичная кладка пола — все, что осталось от здания, которое когда-то здесь стояло. В трещинах поблескивали осколки обсидиана.

Кальп спешился, поглядывая на Сормо И’ната, который застыл в центре, спрятав руки в рукава. Чародей прихлопнул назойливую муху.

— Что это? Какой-то затерянный, забытый храм?

Юный виканец медленно моргнул:

— Мои помощники заключили, что некогда здесь была конюшня. Затем они ушли без дальнейших объяснений.

Кальп поморщился и взглянул на Дукера.

— Терпеть не могу виканский юмор, — прошептал он.

Сормо И’нат жестом подозвал их поближе.

— Я собираюсь открыть себя магическим силам этого хэрора — так виканцы называют священные места под открытым небом…

— Ты никак свихнулся? — Кальп побледнел. — Да эти духи тебе горло перегрызут, мальчик. Они же из Семиградья…

— Нет, — отрезал колдун. — Духи этого хэрора были призваны задолго до того, как были построены Семь священных городов. Они плоть от плоти этой земли, и, если тебе обязательно нужно знать, то их Путь — Телланн.

— Худова милость! — простонал Дукер. — Если это и вправду Телланн, то тебе придется иметь дело с т’лан имассами, Сормо. Эти бессмертные воины отвернулись от Ласин и вообще от Малазанской империи сразу же после убийства императора.

Глаза колдуна сверкнули.

— А ты не задавался вопросом — почему?

Историк поспешно прикусил язык. У него имелись свои соображения на сей счет, но озвучивать их — кому бы то ни было — было равносильно государственной измене.

Размышления Дукера прервал скептический вопрос, с которым Кальп обратился к Сормо И’нату:

— А тебе это императрица Ласин поручила? Ты и впрямь хочешь прозреть будущие события или же все это делается только для отвода глаз?

Бальт, стоявший в нескольких шагах от них, до сих пор молчал, но теперь сплюнул и изрек:

— Будущее нам и без всяких провидцев прекрасно известно, маг.

Колдун поднял руки и развел их в стороны.

— Держись поближе ко мне, — сказал он Кальпу, а затем перевел взгляд на историка. — А ты — смотри и запоминай все, чему станешь свидетелем.

— Именно этим я уже и занимаюсь, колдун.

Сормо И’нат кивнул и закрыл глаза.

Сила его раскатилась в стороны призрачными, беззвучными волнами, охватила Дукера и остальных, залила всю поляну. Дневной свет неожиданно поблек, сменился мягкими сумерками, сухой воздух вдруг стал влажным, запахло болотом.

Точно стражи, поляну окружали кипарисы. Рваными занавесями свисали с ветвей клочья мха, погружая все за собой в непроглядную тень.

Дукер чувствовал чары Сормо И’ната будто теплый плащ; никогда прежде не ощущал он подобной силы, спокойной и охраняющей, могучей, но гибкой.

«Сколько же потеряла Малазанская империя, уничтожив колдунов? Эту ошибку императрица уже явно начала исправлять, хотя, быть может, слишком поздно. Как много магов погибло на самом деле?»

Сормо И’нат пронзительно заулюлюкал, и крик его отразился эхом, словно они стояли в огромной пещере.

В следующий миг воздух ожил, заполнился хаотическими порывами ледяного ветра. Сормо И’нат зашатался, глаза его распахнулись и испуганно округлились. Колдун вздохнул, а затем отпрянул от запаха, и Дукер его прекрасно понял. Ветер принес звериную вонь, которая становилась с каждым мгновением все сильнее.

Дикая ярость наполнила поляну, зловещее предзнаменование прозвучало во внезапном треске увитых мхом ветвей. Историк заметил, как сзади к Бальту приближается целый рой ос, и предостерег виканца резким криком. Тот молниеносно развернулся, в руках блеснули длинные ножи. Когда первая тварь ужалила Бальта, он вскрикнул.

— Д’иверсы! — заревел Кальп и, ухватив Дукера за полу телабы, потащил его ближе к Сормо И’нату, который стоял неподвижно, будто окаменел.

По мягкой земле пробежали крысы и набросились на клубок извивающихся змей.

Историк почувствовал, что ноги внезапно обдало жаром, и посмотрел вниз. Ядовитые муравьи уже поднялись до бедер. Жар быстро перешел в невыносимую боль. Дукер завопил.

Разразившись проклятиями, Кальп направил свой магический Путь выбросом силы. Муравьи сморщились и посыпались с ног историка, точно пыль. Остальные насекомые тоже откатились прочь, д’иверс отступил.

Крысы тем временем одолели змей и теперь приближались к Сормо И’нату. Виканец посмотрел на них и нахмурился.

Там, где скорчился, бестолково отмахиваясь от жалящих его ос, Бальт, вдруг вспыхнуло жидкое пламя, языки которого быстро окутали старого воина.

Проследив источник огня, Дукер увидел на краю поляны громадного демона. Укрытое иссиня-черной шкурой чудовище, в два раза выше человека, с ревом прыгнуло на белого медведя: поляна гудела от сражавшихся д’иверсов и одиночников, воздух буквально звенел от рычания и воплей. Монстр обрушился на медведя и повалил его на землю, так что послышался хруст костей. Оставив животное корчиться на земле, демон отпрыгнул в сторону и снова заревел. На сей раз Дукер распознал значение этого рева.

— Он нас предупреждает! — закричал он Кальпу.

Словно магнит, демон притягивал к себе д’иверсов и одиночников. Они дрались друг с другом в безумном стремлении добраться до чудовища.

— Нужно выбраться отсюда! — заключил Дукер. — Вытаскивай нас, Кальп! Быстро!

Маг зашипел от ярости:

— Интересно как! Это же ритуал Сормо И’ната, червяк ты книжный!

Демон уже полностью скрылся под грудой яростно атакующих его созданий, но все еще стоял — д’иверсы и одиночники взбирались на него, будто на груду твердого камня. То и дело изнутри прорывались черные лапы и швыряли в сторону мертвых и умирающих тварей. Но долго так продолжаться не могло.

— Худ тебя дери, Кальп! Придумай что-нибудь!

Лицо мага напряглось.

— Тащи Бальта поближе к Сормо. Живо! Колдуном я сам займусь.

С этими словами Кальп рванулся к Сормо И’нату, криками пытаясь вывести подростка из транса, в котором тот, видимо, пребывал. Дукер бросился к Бальту, скорчившемуся на земле в пяти шагах от них. Ковыляя к виканцу, он почувствовал сквозь боль, что ноги кажутся ужасно тяжелыми после нападения муравьев.

Старый вояка был весь искусан осами, его плоть разбухла и налилась багрянцем. Он потерял сознание, а возможно, уже и вовсе умер. Дукер ухватил Бальта за перевязь и поволок туда, где Кальп по-прежнему пытался привести в чувство Сормо И’ната.

Когда историк добрался до них, демон испустил последний протяжный вой и повалился под грудой нападавших. Д’иверсы и одиночники ринулись к четверым людям.

Сормо И’нат был явно не в себе: стоял с остекленевшими глазами и никак не реагировал на крики Кальпа.

— Буди его, иначе нам всем конец! — прохрипел Дукер, перешагивая через Бальта, чтобы встретить волну чудовищ всего-то с обычным ножом в руке.

Что проку от такого оружия? Ведь кипящий рой шершней был уже совсем рядом.

Внезапно Дукер ощутил сильный толчок, от которого все вокруг вздрогнуло, и… увидел, что они снова оказались в мертвом оазисе. Д’иверсы и одиночники исчезли.

Историк обернулся к Кальпу:

— Ты справился! Но как?

Маг покосился на растянувшегося на земле, стонущего Сормо И’ната.

— Мне еще придется за это расплачиваться, — пробормотал он, а затем встретил взгляд Дукера. — Как я это сделал? Да просто хорошенько ему вмазал. Чуть руку не сломал, кстати. Это ведь был его кошмар, верно?

Историк заморгал, а затем покачал головой и присел на корточки рядом с Бальтом:

— Яд убьет беднягу раньше, чем мы доберемся до города…

Кальп опустился рядом, провел здоровой рукой по распухшему лицу старого воина.

— Это не яд. Скорее, проявление магии. С этим я справлюсь, Дукер. И с твоими ногами тоже. — Маг прикрыл глаза и сосредоточился.

Сормо И’нат медленно поднялся и сел. Он огляделся, затем осторожно коснулся челюсти, где грубые отпечатки костяшек Кальпа белели, словно островки в море покрасневшей плоти.

— У него не было выбора, — заступился за мага Дукер.

Колдун кивнул.

— Говорить можешь? Зубы целы?

— Где-то, — внятно произнес виканец, — прыгает ворона со сломанным крылом. Теперь их осталось лишь десять.

— Что там произошло, колдун?

Глаза Сормо И’ната нервно забегали.

— Нечто неожиданное, историк. Схождение близко. Тропа Ладоней. Врата одиночников и д’иверсов. Несчастливое совпадение.

Дукер нахмурился:

— Ты же говорил — Телланн…

— Так и было! — отрезал колдун. — Почему д’иверсов и одиночников туда занесло? Сие мне неведомо. Быть может, они просто сочли, что там нет т’лан имассов и потому безопасно. Воистину, в отсутствие т’лан имассов, которые могли бы покарать нарушителей, биться приходится только друг с другом.

— Ну, тогда милости просим, пускай истребляют друг друга, — проворчал историк. Ноги его подгибались, так что Дукер вскоре тоже уселся на землю рядом с Сормо И’натом.

— Я тебе скоро помогу, — заявил Кальп. — Потерпи чуть-чуть.

Дукер кивнул и обнаружил, что внимательно наблюдает за жуком-навозником, который прилагает героические усилия, пытаясь сдвинуть с пути кусок пальмовой коры. Историк интуитивно почувствовал: в этой картине скрывается какая-то фундаментальная истина, но сформулировать ее уже не было сил.

Глава пятая

Бхок’аралы, видимо, происходят из пустошей Рараку. Довольно быстро эти создания расплодились и расселились стаями по всей территории Семиградья. Поскольку они успешно истребляли крыс, их не только терпели, но и привечали во многих поселениях. Через некоторое время торговля одомашненными породами бхок’аралов стала процветать…

Магические свойства этих тварей и использование их чародеями и алхимиками — предмет отдельного научного исследования. Всех, кто интересуется данной темой, мы отсылаем к Трактату № 321 алхимика Барука…

Имригин Таллобант. Обитатели пустыни Рараку

Если не считать песчаной бури — которую путники переждали в деревне на берегу реки Троб — и тревожных вестей о резне в Ладровой крепости, которые им сообщил верховой охранник из вооруженного до зубов каравана, направлявшегося в Эрлитан, Скрипач, Крокус и Апсалар вполне благополучно добрались почти до самого Г’данисбана.

Хотя Скрипач и понимал, что дальше, к югу от города, на Пан’потсун-одане, их поджидают страшные опасности, но все же предвкушал недолгий отдых и сейчас позволил себе расслабиться, рассчитывая, что оставшийся участок пути до ворот Г’данисбана будет тихим и мирным. Чего он совершенно не ожидал, так это обнаружить разношерстную армию повстанцев, разбившую лагерь прямо под стенами города.

С севера лагерь мятежников прикрывала тонкая гряда холмов, и в результате ничего не подозревающие путники уперлись прямо в заграждения. Все произошло очень быстро.

Рота солдат следила за дорогой с ближайшего холма и тщательно допрашивала всех, кто направлялся в Г’данисбан. Пехотинцев поддерживали два десятка аракских всадников, в чью задачу, видимо, входило отлавливать хитрецов, которые пытались объехать наскоро возведенную баррикаду.

Скрипачу и его подопечным не оставалось ничего, кроме как просто положиться на судьбу и ехать вперед. Опасаясь, что их маскарад будет раскрыт, сапер насупился совершенно по-гральски, стараясь выглядеть убедительно, но трое солдат, которые выступили вперед, чтобы остановить странников, почему-то насторожились.

— Город закрыт, — заявил первый часовой, который стоял ближе всех к путникам. И, дабы подкрепить свои слова, смачно сплюнул под копыта жеребца.

Ох, недаром говорят, что у гралов даже лошадь не спустит оскорбления. Прежде чем Скрипач успел открыть рот, его конь вытянул шею, вырвав из рук сапера поводья, и вцепился зубами в лицо обидчику. Жеребец повернул голову так, что челюсти его сомкнулись на щеках солдата, захватив верхнюю губу и нос. Хлынула кровь. Стражник пронзительно взвыл и кулем рухнул на землю.

Скрипач ухватил скакуна за уши и сильно дернул, заставив коня отступить ровно в тот миг, когда он уже приготовился добить копытами упавшего караульного. Пытаясь скрыть потрясение под еще более злобной миной, сапер начал поливать отборнейшей гральской бранью двух оставшихся солдат, которые в панике отскочили назад, а потом опустили пики.

— Вонючие отродья бешеных собак! Корки дерьма под козьим хвостом! Хорошенькое зрелище пришлось увидеть по вашей милости молодоженам! Никакого уважения к благочестивым паломникам! Что мне, вшей на вас натравить, чтобы они сняли с ваших недостойных костей водянистую плоть?

Пока Скрипач, чтобы не дать стражникам прийти в себя, продолжал выкрикивать все гральские проклятия, какие только смог вспомнить, с холма бешеным галопом спустился отряд аракских всадников.

— Эй, грал! Даю десять джакат за твоего скакуна!

— А я — дюжину! Соглашайся!

— Пятнадцать и младшую дочь в придачу!

— Пять джакат за три волоса из его хвоста!

Скрипач набычился и смерил конников яростным взглядом:

— Да никто из вас не достоин даже воздух под его хвостом понюхать! — Затем он ухмыльнулся, отвязал бурдюк с пивом и швырнул его одной рукой ближайшему араку. — Если позволите нам переночевать в вашем лагере, так и быть, за сребреник можете погладить моего жеребца, почувствовать, какой он горячий, — но только один раз! За остальное — платите сполна!

С диковатыми усмешками араки передавали бурдюк друг другу, делая по глубокому глотку. Согласно гральскому обычаю, Скрипач, угостив солдат пивом, признал их равными себе, тем самым избежав взаимных оскорблений и проклятий.

Он оглянулся на Крокуса и Апсалар. Оба выглядели потрясенными случившимся. Справившись с неожиданным приступом дурноты, сапер подмигнул молодым людям.

Стражники наконец пришли в себя, но, прежде чем они смогли подойти ближе, всадники сдвинули коней, чтобы загородить Скрипача и его подопечных.

— Скачи с нами! — крикнул саперу один из араков.

И конники, все как один, сорвались с места. Подхватив поводья, Скрипач пришпорил жеребца и поскакал следом, а затем облегченно вздохнул, услышав, что «молодожены» тоже не отстают.

Араки явно затеяли гонку до своего лагеря, и, словно желая поддержать новообретенную славу, гральский конь, похоже, вознамерился из кожи вон выпрыгнуть, но победить. Скрипач раньше никогда не ездил на таком азартном жеребце и сейчас даже невольно заулыбался, хотя изуродованное лицо стражника по-прежнему стояло у него перед глазами.

Типи[3] араков растянулись вдоль гребня продуваемого всеми ветрами холма; каждое жилище стояло на приличном расстоянии от прочих, чтобы даже вечерняя тень не смогла упасть на порог соседа, ибо подобное считалось здесь оскорблением. Женщины и дети столпились на вершине, чтобы понаблюдать за гонкой. Они разразились криками, когда конь Скрипача вырвался вперед и качнулся, чтобы толкнуть плечом самого быстрого соперника. Лошадь арака споткнулась, так что всадник чуть не вылетел из своего деревянного, обитого войлоком седла, — и, несколько отстав, отчаянно заржала.

Оказавшись впереди всех, Скрипач наклонился к холке жеребца, который уже добрался до подножия холма и помчался по поросшему травой склону. Толпа расступилась, когда сапер оказался на самой вершине и придержал коня среди типи.

Как и любое другое кочевое племя, араки предпочитали разбивать лагерь на вершинах холмов, а не в защищенных долинах. Ветер отгонял назойливых насекомых. Правда, он мог также унести типи, но их края укрепляли камнями. Был и еще один несомненный плюс: с холмов всегда можно было увидеть заход и восход солнца, чтобы совершить обряд благодарения.

Скрипач и прежде видел лагеря кочевников, поскольку еще во время кампаний старого императора ездил по этим землям с виканскими отрядами. И здесь тоже все было как обычно. В центре, среди кольца типи, виднелся обложенный камнями очаг. Четыре деревянные жерди, обвязанные пеньковой веревкой, служили загоном для лошадей. Мотки войлока лежали и сушились неподалеку, рядом с треножниками, на которых висели растянутые шкуры и полоски мяса.

Около дюжины собак сразу же окружили фыркающего жеребца, и Скрипач выпрямился в седле, пытаясь собраться с мыслями. Костлявые голосистые дворняги могут насторожить хозяев, но сапер понадеялся, что они так облаивают всех чужаков, включая и гралов. В противном случае его маскараду конец.

Вскоре на вершину вылетел отряд араков. Конники кричали и хохотали, останавливая лошадей и спрыгивая на землю. Последними на гребень поднялись Крокус и Апсалар, которым явно было не до веселья.

Увидев их лица, Скрипач вспомнил изуродованного стражника на дороге внизу. Сапер снова нахмурился и спешился.

— Значит, город закрыли? — выкрикнул он. — Опять мезланы дурят!

Арак, который заговорил с ним на дороге, подошел ближе; на узком лице его играла яростная ухмылка.

— Да ничего подобного! Г’данисбан освобожден! Южане трусливо, как зайцы, бежали в предчувствии Вихря!

— Тогда почему нас не пускают в город? Разве мы мезланы?

— Ну надо же навести там порядок, грал! Мезланские торговцы и знать отравляют Г’данисбан, и его следует очистить. Вчера всех этих мерзавцев арестовали, а сегодня казнят. Завтра утром ты введешь свою благословенную чету в свободный город. Пойдем! Нынче ночью у нас празднество!

Скрипач по-гральски присел на корточки.

— Значит, Ша’ик уже подняла Вихрь? — Он недовольно покосился на Крокуса и Апсалар, словно бы жалел, что принял на себя такую ответственность. — Война началась, арак?

— Скоро начнется, — ответил тот. — Ох, до чего же нам не терпится вступить в бой! — добавил он с самодовольной ухмылкой.

Подошли Крокус и Апсалар. Арак удалился, чтобы помочь другим в подготовке вечернего празднества. Кочевники бросали под копыта жеребца монетки и осторожно тянули руки, чтобы легонько коснуться его шеи и боков. На несколько минут трое путников остались одни.

— Эту картину я никогда не забуду, — проговорил Крокус, — хотя очень хотелось бы, клянусь Худом. Тот бедолага будет жить?

Скрипач пожал плечами:

— Если захочет.

— Мы сегодня заночуем здесь? — спросила Апсалар, оглядываясь по сторонам.

— Придется. Не стоит обижать араков, ибо за оскорбление нас могут и расчленить.

— Долго их обманывать все равно не удастся, — сказала Апсалар. — Крокус ни слова не понимает на местном наречии, а меня выдаст малазанский акцент.

— Тот покалеченный солдат — почти мой ровесник, — прошептал бывший даруджийский вор.

— Выбора у нас так и так нет: надо ехать в Г’данисбан, чтобы увидеть своими глазами отмщение Вихря, — хмурясь, проговорил сапер.

— Очередное празднование того, что еще не случилось? — фыркнул Крокус. — Этого треклятого Апокалипсиса, который ты все время поминаешь? У меня такое чувство, что жители этой страны только болтать горазды, а делать ничего не делают.

Скрипач откашлялся.

— Сегодня вечером, Крокус, — медленно произнес он, — в Г’данисбане заживо сдерут кожу с нескольких сотен малазанцев. Если мы выкажем желание увидеть это торжество, араки могут простить нам поспешный уход.

Апсалар обернулась и увидела шестерых приближающихся кочевников.

— Тогда действуй, Скрипач, — велела она.

Сапер чуть было не отдал честь. Но затем спохватился и сдавленно прошипел проклятие.

— Не хватало еще, чтобы новобранка отдавала мне приказы!

Однако девушка нисколько не смутилась.

— Думаю, Скрипач, я отдавала приказы… когда ты еще за подол матери держался. Да-да, знаю: не я, а тот бог, который в меня вселился. Это его слова сейчас звенят, как сталь, бьющая в камень. Делай, как я говорю.

Ответить сапер не успел: подошли араки.

— Ты благословен, грал! — сказал один из них. — Еще один гральский клан приближается, чтобы присоединиться к Апокалипсису! Будем надеяться, что, подобно тебе, твои соплеменники привезли пиво!

Скрипач совершил ритуальный жест, обозначающий родство, а затем сурово покачал головой.

— Не стану с ними встречаться, — заявил он с замиранием сердца. — Я — изгой. К тому же эти молодожены желают войти в город и узреть казни… дабы на их союз снизошло еще большее благословение. Я сопровождаю новобрачных, так что должен подчиняться их воле.

Апасалар шагнула вперед и поклонилась:

— Мы не хотим оскорбить вас.

Дело было плохо. Лица араков помрачнели.

— Изгой? Никто из родичей не почтит твой след, грал? Может, нам следует задержать тебя, чтобы твои собратья смогли отомстить, а в благодарность они оставят нам твоего коня?

И тут Апсалар выразительно топнула ножкой, с потрясающей достоверностью изобразив возмущение донельзя избалованной девицы:

— Да будет вам известно, что я ношу под сердцем ребенка! Если обидите меня — прокляну! Мы едем в город! Сейчас же!

— Найми одного из нас на остаток пути, благословенная женщина! Но оставь безродного грала! Он недостоин служить тебе!

— В вас говорит жадность! Вас только жеребец и интересует! Сейчас я вас всех прокляну… — Апсалар задрожала от ярости и приготовилась поднять с лица покров, чтобы провозгласить проклятие.

Араки в ужасе отшатнулись:

— Прости нас!

— Нижайше кланяемся тебе, благословенная!

— Только не касайся покрова!

— Уезжайте же! В город! Прямо сейчас!

Апсалар заколебалась. На миг даже Скрипачу показалось, что она их все-таки сейчас проклянет. Но девушка отвернулась от араков.

— Веди нас, грал, — сказала она.

Под встревоженными, перепуганными взглядами кочевников трое спутников взобрались в седла.

Тот арак, что прежде говорил с ними, снова подошел к саперу.

— Задержись в городе на одну только ночь, а затем скачи быстро, грал. Твои родичи наверняка отправятся в погоню.

— Передай им, — проговорил Скрипач, — что коня я получил в честном бою. Так и скажи.

Арак нахмурился:

— А они знают, о чем речь?

— Какой клан сюда направляется?

— Клан Себарка.

Сапер покачал головой:

— Нет.

— Тогда они погонятся за тобой просто ради удовольствия. Но я передам им твои слова. Этот конь и вправду стоит того, чтобы за него убить.

Скрипач вспомнил пьяного грала, у которого купил жеребца в Эрлитане. Всего за три джакаты. Кочевники, которые переселились в города, многое потеряли.

— Ну что, арак, будете сегодня пить мое пиво?

— Да. Пока не прибудут гралы. Счастливого пути.

Спутники выехали на дорогу и уже приблизились к Северным воротам Г’данисбана, когда Апсалар спросила:

— Похоже, у нас крупные неприятности, верно?

— Это тебе тот бог, которым ты была одержима, подсказывает, девочка? — иронически осведомился сжигатель мостов.

Апсалар скорчила гримасу.

— Ну да, — вздохнул Скрипач. — Неприятности. Ох, зачем только я назвался изгоем? Теперь-то, учитывая, как ты с ними обошлась, думаю, хватило бы просто пригрозить аракам проклятием.

— Возможно.

Крокус откашлялся:

— Мы что, действительно станем смотреть на казни, Скрипач?

Сапер покачал головой:

— Еще чего не хватало! Поедем прямо через город, если получится. — Он покосился на Апсалар. — Только там норов свой попридержи, девочка. Еще одно такое выступление — и жители тебя на золотые носилки посадят да на собственных плечах из города понесут.

В ответ она только криво улыбнулась.

«Скрипач, старина, только не вздумай влюбляться в эту девушку, иначе погубишь бедного парня да потом еще и скажешь: мол, судьба такая, не повезло…»

Кровь окрасила истертые камни мостовой возле Северных ворот, а под стенами арки валялись — изломанные и растоптанные — деревянные игрушки. Поблизости звучали предсмертные крики детей.

— Жуть какая! — пробормотал побледневший Крокус. Он ехал рядом со Скрипачом, а Апсалар держалась сразу за ними.

В дальнем конце улицы мелькали фигуры мародеров и вооруженных людей, но сами ворота в город, как ни странно, никто не охранял. Все заволакивала пелена дыма, повсюду зияли черные окна и двери сгоревших лавок и домов малазанских торговцев.

Спутники ехали среди обломков догорающей мебели, разбитых горшков и прочей посуды. Повсюду им попадались убитые. Предсмертные крики детей справа наконец прекратились, но вдали, в самом сердце Г’данисбана, продолжали звучать отчаянные вопли.

Вдруг из переулка почти под ноги лошадям вылетела фигура — молоденькая девчушка, абсолютно голая и покрытая синяками. Она бежала вперед, не разбирая дороги, а потом нырнула под разбитую повозку шагах в пятнадцати от Скрипача и остальных.

Вслед за ней появились шестеро вооруженных мужчин. Без доспехов, вооруженные чем попало. На потрепанных телабах чернели потеки запекшейся крови.

— Эй, грал! — воскликнул один из них. — Девчонку тут не видел? Мы с ней еще не закончили.

Прежде чем Скрипач успел ответить, другой ухмыльнулся и указал на повозку, из-под которой торчали ступни девочки.

— Мезланка, что ли? — спросил Скрипач.

Главарь пожал плечами:

— А кто ж еще? Не бойся, грал, мы с тобой поделимся.

Сапер услышал, как Апсалар испустила тихий, долгий вздох. Он чуть откинулся в седле.

Группа разделилась, чтобы обойти Скрипача, Крокуса и Апсалар. Сапер небрежно склонился в сторону ближайшего мужчины и вонзил ему прямо в основание черепа острие своего длинного ножа. Гральский жеребец крутанулся под наездником и так лягнул обеими задними ногами другого бандита, что копытами проломил ему грудь и отбросил тело далеко в сторону.

Скрипач натянул поводья, а затем пришпорил коня. Тот метнулся вперед и подмял под себя не в меру щедрого главаря. Из-под тяжелых копыт скакуна послышались треск костей и тошнотворный звук раскалывающегося черепа. Сапер повернулся в седле, чтобы найти оставшихся троих.

Двое мужчин корчились от невыносимой боли рядом с Апсалар, которая спокойно сидела в седле, сжимая в затянутых в перчатки руках кеттр — нож с широким лезвием.

Крокус спешился и теперь присел рядом с телом последнего мужчины, чтобы выдернуть метательный нож из окровавленного горла жертвы.

Все трое обернулись, услышав треск глиняных черепков: это девчушка выбралась из-под повозки, поднялась на ноги, а затем стрелой метнулась в тень переулка и скрылась из виду.

Затем из-под арки Северных ворот послышался топот копыт.

— Скачите вперед! — рявкнул Скрипач.

Крокус запрыгнул на своего коня. Апсалар убрала клинки в ножны и коротко кивнула саперу, собирая поводья.

— Через город — к Южным воротам!

Скрипач проводил взглядом уходящих галопом лошадей, а затем соскользнул со спины жеребца и направился к тем двоим, которых ранила Апсалар.

— Ага, — выдохнул сапер, когда подошел ближе и увидел, что обоим девушка вспорола пах, — узнаю прежнюю Жаль.

В город въехал отряд всадников. У каждого поверх кольчуги был повязан наискосок через грудь кушак цвета охры. Командир уже открыл было рот, чтобы заговорить, но Скрипач успел первым:

— Неужто всякой честной девушке в этом проклятом городе грозит опасность?! Она же вовсе не мезланка была, клянусь предками! Стало быть, такой у вас Апокалипсис? Тогда я помолюсь, чтобы ямы со змеями ждали вас всех в Семи Преисподних!

Командир нахмурился:

— Грал, ты утверждаешь, что эти люди оказались насильниками?

— Мезланские потаскухи пускай получают, что заслужили, но эта девочка была никакая не мезланка.

— И ты убил их? Всех шестерых?

— Да!

— А кто были другие два всадника? Мы видели их с тобой.

— Паломники, которых я поклялся защищать.

— И вот они поехали в сердце города… а ты остался тут. Так-то ты соблюдаешь свою клятву?

Скрипач нахмурился.

Командир поглядел на жертв:

— Двое пока живы.

— Да будут они прокляты еще сотней тысяч вздохов, прежде чем Худ их заграбастает.

Командир оперся на луку седла и немного помолчал.

— Догоняй своих паломников, грал. Им нужна твоя защита.

С ворчанием Скрипач снова сел в седло. И поинтересовался:

— Кто теперь правит в Г’данисбане?

— Никто. Армия Апокалипсиса удерживает только два квартала. Остальные мы возьмем к утру.

Скрипач развернул коня, ударил его пятками в бока и пустил легким галопом. Отряд за ним не последовал. Сапер выругался себе под нос: а ведь командир прав, нельзя было отпускать Крокуса и Апсалар в город одних. Повезло еще, что это выглядело типично по-гральски: не мог же «настоящий грал» упустить возможность похвастаться перед всадниками Дриджны, разразиться проклятиями и лишний раз продемонстрировать неприступную гордыню кочевника. Так-то оно так, но в то же время это выглядело наплевательски по отношению к паломникам, которых он поклялся защищать. В глазах командира Скрипач заметил легкое презрение. В общем, он повел себя немного слишком по-гральски. Если бы не пугающие дарования Апсалар, эти двое и впрямь сейчас оказались бы в серьезной опасности.

Сапер поскакал в город и с некоторым запозданием заметил, что жеребец слушается каждого его движения. Конь, конечно, знал, что его наездник не грал, но, судя по всему, решил, будто ведет он себя вполне подобающе, так что можно и проявить немного уважения. И это, подумал Скрипач, единственная его сегодняшняя победа.

На центральной площади Г’данисбана разразилась настоящая бойня. Скрипач догнал своих спутников, когда они еще только пустили лошадей шагом, оглядывая чудовищную картину. На стук копыт оба обернулись, и сапер смог только кивнуть, увидев облегчение на лицах друзей, когда те его узнали.

На краю площади замешкался даже гральский жеребец. Тел на каменной мостовой было несколько сотен. В основном старики да дети. Всех зверски порубили на куски и лишь некоторых сожгли заживо. Вонь разогретой на солнце крови, желчи и паленой плоти густым облаком окутывала площадь.

Скрипач сглотнул, чтобы подавить отвращение, и откашлялся.

— Страшно подумать, — проговорил он, — что творится дальше в городе.

Крокус обвел сцену бойни дрожащей рукой:

— Это все малазанцы?

— Да, парень.

— Скажи, а во время завоевания Семиградья малазанцы так же поступали с местными?

— Ты клонишь к тому, что это всего лишь справедливое возмездие?

Апсалар заговорила таким тоном, что чувствовалось, насколько все это ее задевает:

— Покойный император никогда не воевал с мирными жителями…

— Если не считать Арэна, — язвительно вставил Скрипач, припомнив беседу с таннойским духовидцем. — Когда в городе появились т’лан имассы…

— Но не по приказу Келланведа! — горячо возразила девушка. — Кто направил т’лан имассов в Арэн? Не знаешь? Так я тебе скажу. Стерва, глава когтей, женщина, которая впоследствии выбрала себе новое имя…

— …Ласин. — Скрипач удивленно поглядел на собеседницу. — Много я слышал на сей счет всяких версий, но такой никогда. Не было ведь никакого письменного приказа — его не нашли, во всяком случае…

— Мне нужно было убить ее прямо там и тогда, — пробормотала Апсалар.

Скрипач ошеломленно посмотрел на Крокуса. Даруджиец только покачал головой.

— Апсалар, — медленно сказал сапер, — ты же была совсем ребенком, когда Арэн восстал, а затем пал перед натиском т’лан имассов.

— Я знаю, — ответила девушка. — Но эти воспоминания… такие ясные. Меня… послали в Арэн… увидеть бойню. Выяснить, что случилось. Мы… поругались со Стервой. Никого больше не было в той комнате. Только Стерва и… и я.

Спутники добрались до противоположного конца площади. Скрипач придержал коня и долго молча смотрел на Апсалар.

— Ты была одержима Узлом, Покровителем Убийц, — сказал Крокус. — Но эти воспоминания принадлежат…

— …Танцору. — Скрипач вдруг понял, что это правда. — У Узла ведь есть и другое имя. Котильон. Худов дух, это ведь так очевидно! Никто даже не усомнился в том, что произошло убийство. Обоих — Танцора и императора Келланведа… убили по приказу Стервы преданные ей когти. Но что Ласин сделала с телами? Этого никто не знает.

— Значит, Танцор остался жив, — нахмурившись, проговорил Крокус. — И стал Взошедшим, богом-покровителем на Пути Тени.

Апсалар упорно молчала: она только смотрела и слушала, стараясь, чтобы лицо ее ничего не выражало.

Скрипач костерил себя на чем свет стоит — ну как можно быть таким слепым идиотом?

— А какой дом появился в Колоде Драконов вскоре после этого? Дом Тени. И двое новых Взошедших: Котильон… и Престол Тени…

Крокус широко распахнул глаза.

— Престол Тени — это Келланвед, — сказал он. — Выходит, их не убили — ни того ни другого. Они присоединились к Взошедшим — и таким образом сбежали.

— Во владения Тени, — невесело улыбнулся Скрипач. — Чтобы там лелеять мысли об отмщении, которые в конце концов заставили Котильона подчинить себе девочку-рыбачку из Итко-Кана и начать долгий, хитроумный путь, подбираясь к Ласин. Но у них ничего не вышло. Да, Апсалар?

— Ты все верно говоришь, — ровным голосом ответила она.

— Так почему же, — спросил сапер, — Котильон не открылся нам? Скворцу, Каламу? Дуджеку, в конце концов? Проклятье, Танцор ведь хорошо знал всех нас — и если этот ублюдок имел хоть какое-то представление о дружбе, то все, кого я назвал, были его друзьями…

Апсалар неожиданно расхохоталась, что покоробило обоих мужчин.

— Я, конечно, могла бы соврать и сказать, что он хотел вас защитить. Но… Ты действительно хочешь знать правду, сжигатель мостов?

Скрипач почувствовал, что краснеет.

— Да, хочу, — проворчал он.

— Танцор доверял только двум людям. Одним из них был император Келланвед. А другим — Дассем Ультор, первый меч Малазанской империи, который погиб. Мне жаль огорчать тебя, Скрипач. Но похоже, что сейчас Котильон не доверяет вообще никому. Даже Престолу Тени. Императору Келланведу еще можно было верить. Но Взошедшему Келланведу — Престолу Тени… нет, это уже совсем другое дело.

— Ну и дурак он, стало быть, коли так, — заключил Скрипач, собирая поводья.

Улыбка Апсалар выглядела до странности печальной.

— Хватит болтать, — сказал Крокус. — Давайте уже выбираться из этого проклятого города.

— Ты прав, парень.

Вопреки предостережениям командира повстанцев до Южных ворот спутники доехали без приключений. Улицы тонули во мгле, а дым от догорающих зданий растекся едкой пеленой так, что дышать стало тяжело. Они ехали по молчаливому миру, где бойня уже миновала, ярость отступила, а вместе с осознанием произошедшего возвращались потрясение и стыд.

Скрипач понимал, что это лишь короткая передышка: теперь все разрастающийся пожар уже не сдержать. Если бы малазанские легионы не вывели из Пан’потсуна, еще оставался бы шанс подавить первые искры мятежа — с неменьшей жестокостью. Когда участники кровавой бойни сами становятся ее жертвами, жажда крови утоляется быстро.

Император Келланвед действовал бы в такой ситуации стремительно и решительно.

«Худов дух, да он бы вообще никогда не позволил событиям зайти так далеко».

Меньше чем через десятую часть ударов колокола спутники проехали под почерневшей аркой Южных ворот города, которые никто не охранял. Впереди раскинулись пустоши Пан’потсун-одана, ограниченные с запада горной грядой, за которой начиналась священная пустыня Рараку. На небе уже замерцали первые звезды.

Затянувшееся молчание нарушил Скрипач:

— Примерно в двух лигах к югу отсюда есть деревня. Надеюсь, что до нее мятежники еще не добрались. Пока что, по крайней мере.

Крокус откашлялся.

— Скажи, Скрипач, а если бы Калам знал… про Танцора, ну, то есть про Котильона…

Сапер скривился, покосился на Апсалар и нехотя кивнул:

— Да, парень, ты правильно думаешь: тогда она сейчас была бы с ним.

Никто не узнал, что собирался ответить Крокус, потому что с неба с громким писком вдруг упала маленькая тень и, хлопая крыльями, врезалась в спину юноше. Даруджиец испуганно завопил, когда какое-то создание забралось на ему голову и вцепилось в волосы.

— Да это же Моби, — проговорил Скрипач, устыдившись страха, который вызвало внезапное появление фамильяра. Сапер прищурился. — Похоже, он с кем-то подрался.

Крокус стащил Моби с головы и взял на руки.

— Да бедняга истекает кровью!

— Думаю, ничего серьезного, — сказал Скрипач.

— Почему ты так уверен?

Сапер ухмыльнулся:

— Видел когда-нибудь брачные игры бхок’аралов?

— Скрипач, — в голосе Апсалар прозвучало напряжение, — похоже, за нами погоня.

Придержав коня, сжигатель мостов привстал в стременах и обернулся. Вдалеке виднелось облако пыли. Сапер шепотом выругался.

— Гральский клан.

— Наши лошади устали, — сказала Апсалар.

— Других-то все равно нет. Надо поскорее добраться до той деревушки, про которую я вам говорил. Ох, Королева Грез, помоги нам!

В том месте, где сходились три горные гряды, Калам сошел с дороги и осторожно перевел лошадь через узкий оросительный канал. Старые воспоминания о путях, ведущих в Рараку, наливались тяжестью в костях.

«Вроде бы все изменилось, но на самом деле не изменилось ровным счетом ничего».

Из бесчисленных троп, что змеились среди холмов, почти все были ложными и вели только к гибели, ибо пролегали вдали от немногих колодцев и источников. Без живительной влаги солнце в Рараку становилось смертоносным спутником. Калам давно знал священную пустыню, карта в голове — пусть и прошли десятки лет — заново оживала при виде каждой новой приметы, каждой очередной вехи. Вершины холмов, наклонные камни, высохшие русла — Калам словно бы никогда и не уезжал отсюда, все новые привязанности казались ему незначительными по сравнению с родной землей.

«И вновь я — сын этой пустыни, готовый послужить ее священным потребностям».

Как ветер и солнце придавали форму песку и камню, так и Рараку обтесывала всех, кто узнавал ее. Переход через пустыню навсегда запечатлелся в душах бойцов трех подразделений, которые потом стали называться сжигателями мостов.

«Мы и вообразить себе не могли другого имени. Рараку сожгла наше прошлое, оставив за спиной один только пепел».

Калам повернул жеребца, и тот начал взбираться по склону, так что из-под копыт полетели камешки. Нужно было держаться верного пути — вдоль гряды, которая медленно понижалась к западу, чтобы скрыться в песках Рараку.

Звезды над головой блестели, словно острия ножей. Выжженные известняковые утесы серебрились в призрачном лунном свете, будто отражали воспоминания о минувшем дне.

Убийца провел коня между развалинами двух смотровых башен. Под копытами жеребца похрустывали черепки и обломки кирпича. С тихим хлопаньем крыльев с его пути взметнулись ризаны. Калам почувствовал, что вернулся домой.

— Ни шагу дальше! — вдруг произнес чей-то хриплый голос.

Калам с улыбкой натянул поводья.

— А ты отличаешься дерзостью, путник, — продолжил незнакомец. — Странствуешь верхом на жеребце цвета песка, облачившись в красную телабу…

— И таким образом заявляю о том, кто я есть, — небрежно ответил сжигатель мостов.

Он уже определил, откуда звучит голос — из глубокой тени у заброшенного колодца за левой башней. На убийцу был направлен взведенный арбалет, но Калам знал, что сможет уклониться от стрелы, если скатится с седла так, чтобы жеребец оказался между ним и незнакомцем. И дело завершат два точно брошенных в темную фигуру в тени ножа. Так что никакой опасности нет.

— Разоружи его, — велел голос.

Две крепкие руки сомкнулись на запястьях Калама и сильно потянули назад, так что разразившийся яростными проклятиями убийца проехал по крупу коня и оказался на земле. В тот же миг сильные руки подхватили его и швырнули лицом вниз на камни. Удар вышиб воздух из легких. Калам беспомощно корчился на земле.

Он услышал, как тот, что заговорил с ним, поднялся из своего убежища за колодцем и подошел поближе. Жеребец попытался его укусить, но успокоился, едва незнакомец тихо произнес одно-единственное слово. Убийца услышал, как седельные сумки сняли с коня и поставили на землю. Открыли.

— Ага, значит, это и впрямь он.

Человек, удерживавший Калама, ослабил хватку. Сжигатель мостов со стоном перевернулся. Над ним возвышался настоящий великан. Татуировки покрывали его лицо так густо, что напоминали трещины в разбитом стекле. Слева с плеча на грудь спускалась толстая коса. Поверх необычной кольчуги, которую, похоже, соорудили из ракушек, гигант набросил плащ из шкуры бхедерина. Деревянная рукоять и каменное навершие какого-то причудливого клинка торчали под левой рукой. Широкий пояс, удерживавший набедренную повязку, был украшен странными предметами, которые показались Каламу похожими на засушенные шляпки грибов самых разных размеров. Росту в незнакомце было больше семи футов, но все равно из-за огромной горы мускулов он казался чуть ли не квадратным. Глаза на плоском лице ничего не выражали.

Восстановив дыхание, убийца сел.

— Без чародейства тут явно не обошлось, — проворчал он себе под нос.

Второй человек, который сейчас держал в руках Книгу Дриджны, услышал его и фыркнул:

— Воображаешь, что никто из смертных не может подкрасться к тебе так, чтобы ты не услышал, да? Убеждаешь себя, что для этого нужна магия? Ошибаешься, приятель. Мой спутник — тоблакай, беглый раб с Лейдеронского плато в Генабакисе. Семнадцать раз он встретил лето и лично убил сорок врагов и еще одного. Их уши висят у него на поясе. — С этими словами мужчина встал и протянул Каламу руку. — Добро пожаловать в Рараку, посланник. Наше долгое бдение подошло к концу.

Поморщившись, Калам принял протянутую руку и легко поднялся на ноги. Стряхнул пыль с одежды и произнес:

— Значит, вы не разбойники, как я сперва подумал.

Незнакомец рассмеялся:

— Да нет, какие там разбойники! Я — Леоман, капитан телохранителей Ша’ик. Мой спутник отказывается называть свое имя незнакомцам, на том и остановимся. Пророчица выбрала нас двоих, чтобы встретить тебя, посланник.

— Я должен отдать священную книгу в руки Ша’ик, — заявил Калам, — а вовсе не тебе, Леоман.

Низкорослый воин — судя по цвету кожи и одежде, дитя этой пустыни — протянул ему книгу.

— Да, конечно. Прошу.

Убийца осторожно принял тяжелый, потрепанный том.

— Теперь можешь вручить ее мне, посланник, — раздался позади женский голос.

Калам медленно закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. И затем обернулся.

Никаких сомнений: это и впрямь Ша’ик. От невысокой женщины с медвяной кожей волнами исходила, раскатываясь во все стороны, необычайная сила. Он ощутил запах пыли и песка, иссеченного ветрами, вкус соли и крови. Довольно невзрачное лицо покрывали морщины, так что казалось — женщине около сорока, хотя Калам подозревал, что на самом деле она младше: священная пустыня Рараку — довольно суровая обитель.

Непроизвольно Калам опустился на одно колено. Протянул вперед книгу.

— Я вручаю тебе, о Ша’ик, Книгу Апокалипсиса.

«И вместе с ней море крови — сколько невинных людей погибнет, чтобы только низвергнуть Ласин? Худ меня побери, что же я наделал?!»

— А книга, как я погляжу, немало пострадала.

Убийца поднял глаза и медленно поднялся.

Ша’ик хмурилась, касаясь пальцем оторванного угла кожаного переплета.

— Что ж, не стоит удивляться, ей ведь уже тысяча лет. Благодарю тебя, посланник. Присоединишься ли ты теперь к моему отряду воинов? Я чувствую в тебе великое дарование.

Калам поклонился:

— Благодарю за приглашение, но я никак не могу его принять. Моя судьба заключается совсем в другом.

«Беги, приятель! Ты ведь не хочешь испытать на себе умения этих телохранителей? Беги скорее, пока неуверенность не погубила тебя!»

Темные глаза женщины испытующе впились в него, а затем удивленно расширились.

— Я чувствую часть твоего устремления, хотя ты и довольно искусно его прячешь. Скачи же, посланник. Путь на юг открыт для тебя. Более того, я дам тебе охрану…

— Мне не нужна охрана, пророчица…

— Но тем не менее ты ее получишь.

Ша’ик взмахнула рукой, и из мрака выступила громадная неуклюжая фигура.

— Но, пророчица! — предостерегающе зашипел Леоман.

— Никак ты усомнился во мне? — резко спросила Ша’ик.

— Тоблакай сам по себе стоит целой армии, да и мои умения немалы, провидица, но все же…

— С самого детства, — перебила его Ша’ик, — одно пророчество владело мною больше, чем остальные. Я видела этот миг, Леоман, — тысячу раз! Как однажды на заре открою Книгу Дриджны, и поднимется Вихрь, и я восстану из него… обновленной. «Клинок в руке и в мудрости безрукой! — таковы слова ветра. — Юность, соединившаяся со старостью. Одна жизнь полностью прожитая, а другая — незавершенная». Я это видела, Леоман! — Она судорожно вздохнула. — Я не знаю другого будущего, кроме этого. Так что мы в безопасности. — Ша’ик снова обернулась к Каламу. — Недавно у меня появился… э-э-э… питомец, которого я теперь посылаю с тобой, ибо чувствую в тебе… особые возможности, посланник.

Она вновь взмахнула рукой. Огромная неуклюжая фигура придвинулась поближе, и Калам невольно отступил на шаг. Жеребец испуганно заржал и замер, дрожа крупной дрожью.

— Перед тобой, посланник, — пояснил Леоман, — апторианская демоница из владений Тени. Ее прислал в Рараку Престол Тени, чтобы… шпионить. Теперь она принадлежит Ша’ик.

Это было просто кошмарное чудовище: ростом около девяти футов, на двух коротких и тонких задних лапах. Единственная передняя лапа — длинная и снабженная множеством суставов — торчала из странно разветвленной груди. От изогнутых, угловатых лопаток поднималась гибкая шея, которая заканчивалась плоской вытянутой головой. Тонкие, как иглы, зубы торчали из пасти, уголки которой приподнимались вверх, так что на морде застыла вечная ухмылка вроде дельфиньей.

Голова, шея и конечности аптори были черными, а торс — темно-серым. Единственный глаз, плоский и черный, смотрел на Калама до ужаса разумным взглядом.

Убийца увидел на демонице едва зажившие шрамы и поинтересовался:

— Никак ей недавно пришлось драться?

Ша’ик нахмурилась:

— Д’иверс. На нас напали пустынные волки. Она их отогнала…

— Скорее это было тактическое отступление, — сухо добавил Леоман. — Это создание не ест и не пьет; по крайней мере, мы ничего такого никогда не видели. И хотя пророчица полагает иначе, лично мне сия демоница кажется совершенно безмозглой — этот взгляд, вероятнее всего, только маска, за которой мало что скрыто.

— Леоман вечно фонтанирует сомнениями, — сказала Ша’ик. — Таково избранное им призвание, и меня оно утомляет все больше.

— Вообще-то, сомневаться полезно, — брякнул Калам и поспешно прикусил язык.

Провидица улыбнулась:

— Я сразу почувствовала, что вы двое похожи. Что ж, посланник, оставь нас. Семи Святым ведомо, с меня вполне довольно и одного Леомана.

Бросив последний взгляд на молодого тоблакая, убийца взлетел обратно в седло, повернул жеребца на южную тропу и пустил его рысью.

Аптори явно предпочитала сохранять между ними некоторую дистанцию; она двигалась параллельным курсом более чем в двадцати шагах от Калама темным пятном в ночи, шагая — неуклюже, но бесшумно — на трех костистых ногах.

Через десять минут езды быстрой рысью убийца придержал коня и пустил его шагом. Он доставил Книгу Дриджны по назначению, лично обеспечил, чтобы восстание Вихря состоялось. Ответил на зов своей крови, пусть и руководствуясь не самыми чистыми мотивами.

А теперь впереди его ждали совсем другие задачи. Он убьет императрицу Ласин, чтобы спасти Малазанскую империю. Если все получится, то восстание Ша’ик обречено. Порядок будет восстановлен.

«А если я не справлюсь, они обескровят друг друга, станут биться до изнеможения. Ша’ик и Ласин — одного поля ягоды. Худов дух, да эти две женщины даже внешне похожи!»

А ведь не исключено, что на совести Калама окажутся сотни тысяч смертей. Вполне возможно, что сейчас повсюду в Семиградье гадатели, умеющие толковать Колоду Драконов, держат в дрожащих руках заново пробудившегося Вестника Высокого дома Смерти.

«Ох, благословенная Королева Грез, что же я натворил…»

За несколько минут до рассвета Ша’ик села, скрестив ноги, перед Книгой Апокалипсиса. По сторонам в развалинах сторожевых башен притаились ее телохранители. Молодой тоблакай оперся на свой двуручный меч из железного дерева. На голове у него поблескивал старый бронзовый шлем без боковых щитков, а глаза тонули в узкой прорези наполовину опущенного забрала. Его напарник скрестил на груди руки. На затянутом в шкуру бедре Леомана висел арбалет. За широкий кожаный пояс были заткнуты два моргенштерна. Поверх островерхого железного шлема он намотал выцветший шарф от телабы. Гладко выбритое лицо телохранителя было изборождено морщинами, что появились за тридцать лет, проведенных под солнцем и ветром. Взгляд светло-голубых глаз ни на чем не останавливался подолгу.

Лучи рассвета коснулись Ша’ик. Пророчица протянула руку и открыла Книгу Дриджны.

Стрела вонзилась ей в лоб на дюйм выше левого глаза. Железный наконечник пробил кость и вошел внутрь за миг до того, как пружина раскрыла встроенные в него шипы, — словно бы в мозгу провидицы расцвел смертоносный цветок. Затем острие ударилось в заднюю стенку черепа и вышло наружу.

Ша’ик упала.

Тин Баральта радостно заревел и с удовлетворением увидел, как Аральт Арпат и Лостара Йил ведут в атаку на двух неумелых телохранителей дюжину «красных клинков».

В следующее мгновение после смерти Ша’ик воин пустыни бросился на землю и перекатился вперед. Арбалет в его руках щелкнул. Стрела вонзилась в грудь Аральта Арпата и застряла в доспехах. Высокий сержант рухнул на спину и растянулся в пыли. Командир «клинков» взревел от ярости, выхватил свои тальвары и присоединился к нападающим.

Взвод Лостары, оказавшись всего в пятнадцати шагах от тоблакая, бросил свои сулицы одну за другой.

Глаза Тина Баральты удивленно округлились, когда ни одно из шести метательных копий не достигло цели. Тоблакай оказался невероятно проворен для такого гиганта и, словно бы просочившись между ними, перенес вес тела на одну ногу и выставил вперед плечо, прежде чем войти в ближний бой, взмахнув своим архаичным деревянным мечом, удар которого пришелся по коленям первого из «красных клинков». Солдат рухнул, подняв облако пыли: обе ноги у него были перебиты.

А затем тоблакай оказался среди воинов взвода. Пока Тин Баральта бежал к ним, он увидел, как Лостара Йил отшатнулась, кровь хлестала из раны у нее на голове, а шлем отлетел в сторону и покатился среди черепков. Второй солдат упал — горло его было пробито деревянным мечом.

Взвод Арпата насел на воина пустыни. Звякнули цепи, и моргенштерны разлетелись в стороны, нанося удары со смертоносной точностью. Нет оружия, удары которого было бы сложнее парировать, чем моргенштерн: цепь обходила любой блок, так что железный шарик с шипами неизменно достигал цели. Главным недостатком его были длительные паузы между ударами, но, бросив взгляд на бой, Тин Баральта заметил, что воин пустыни одинаково хорошо владеет обеими руками и теперь изматывает противников непрерывным градом атак, пробиться через которые не мог никто. За тот миг, что командир наблюдал за битвой, один из железных шаров проломил кому-то голову в шлеме.

И тогда Тин Баральта решил изменить тактику. Ша’ик мертва. Задание выполнено: теперь никакого Вихря не будет. Нет смысла жертвовать солдатами в бою против этих ужасных палачей, которые, оказавшись не в силах спасти жизнь Ша’ик, теперь горели желанием отомстить. Командир выкрикнул приказ отступать и увидел, что еще трое его бойцов упали под ударами врагов, прежде чем воины смогли отступить достаточно, чтобы повернуться и побежать прочь с поля битвы.

Двое из солдат Лостары Йил оказались верны ей настолько, что вытащили свою оглушенную предводительницу из боя.

Вид бегущих «красных клинков» вызвал у Тина Баральты ярость, но он проглотил поток горьких проклятий. С обнаженными тальварами он прикрывал отступление солдат, содрогаясь при одной мысли о том, что кто-то из телохранителей может принять вызов.

Но мятежники не стали преследовать нападавших, а вернулись обратно в развалины башен. Воин пустыни присел, чтобы перезарядить арбалет.

Бросив последний взгляд на двух убийц, Тин Баральта метнулся в укрытие и бегом последовал за своими солдатами в небольшой каньон, где их ждали стреноженные лошади.

Оказавшись в пересохшем русле реки, «красные клинки» поставили своего единственного выжившего арбалетчика на обращенный к югу гребень, а затем остановились, чтобы перевязать раны и перевести дух. Позади, почуяв запах крови, заржали лошади. Один из солдат плеснул водой в окровавленное лицо Лостары. Та заморгала, и в ее взгляде начало проступать сознание.

Тин Баральта нахмурился.

— Давай уже, приходи в себя, сержант! — прорычал он. — Ты должна снова пойти по следу Калама — на безопасном расстоянии.

Лостара кивнула и потрогала рассеченный лоб:

— Вот же странно: меч-то у него был деревянный.

— Но твердый как сталь. Худ бы побрал этого тоблакая — и второго телохранителя вместе с ним. Оставим их здесь.

Лостара Йил чуть скривилась и снова просто кивнула.

Тин протянул затянутую в перчатку руку и поднял сержанта на ноги.

— Отличный выстрел, Лостара Йил. Ты убила проклятую ведьму и в зародыше подавила мятеж. Императрица будет довольна. Более чем довольна.

Слегка покачиваясь, Лостара подошла к лошади и взобралась в седло.

— Мы поскачем в Пан’потсун, — сказал Тин Баральта. — Чтобы разнести повсюду добрую весть, — добавил он с мрачной ухмылкой. — Не потеряй Калама, сержант.

— Я не повторю своей ошибки, — ответила Лостара.

«Знаешь, что я так и так свалю все потери на тебя, да? Слишком уж ты умна, девочка».

Проводив ее взглядом, командир обратился к оставшимся солдатам:

— Трусы! Повезло вам, что я прикрыл ваше отступление. По коням!

Расстелив одеяло на плоском участке земли между развалинами двух башен, Леоман выкатил на него завернутое в полотно тело Ша’ик. На миг он замер над трупом, неподвижно стоя на коленях, а затем вытер пот с чумазого лба.

Рядом стоял тоблакай.

— Она мертва.

— Это я и без тебя вижу, — сухо заметил Леоман, протянул руку, поднял залитую кровью Книгу Дриджны и медленно завернул ее в ткань.

— Что мы теперь будем делать?

— Она открыла книгу. На рассвете.

— Но ничего не случилось. Только стрела ей в голову попала.

— Да знаю я, будь ты проклят!

Тоблакай скрестил на груди мощные руки и замолчал.

— Пророчество недвусмысленно, — сказал через несколько минут Леоман. Он поднялся, поморщившись от боли в окаменевших в бою мышцах.

— Что мы теперь будем делать? — снова спросил молодой великан.

— Ша’ик сказала, что… возродится обновленной… — Леоман вздохнул, книга налилась тяжестью в его руках. — Будем ждать.

Тоблакай поднял голову, принюхался и объявил:

— Начинается буря.

Книга вторая. Вихрь

Днем

Я бродил по старым дорогам,

Что стали призрачными

С приходом ночи

И скрылись с глаз моих

На рассвете.

Таков был мой путь:

Лиги через столетья

В одно мгновение солнца.

Пардийская эпитафия

Глава шестая

В ранний период правления Келланведа в имперской армии, особенно среди военных моряков, процветали различные культы. Следует помнить, что это было также время Дассема Ультора, первого меча и верховного главнокомандующего Малазанской империи … человека, посвятившего себя служению Худу…

Дукер. Имперские войны. Том II

Бенет сидел за своим столиком в таверне у Булы и чистил ногти кинжалом. Ногти были безукоризненно чистыми, что превращало эту его привычку в своего рода манию. Фелисин уже научилась распознавать позы любовника и то, что за ними крылось. Сейчас Бенета обуревала ярость с явной примесью страха. Жизнь его поразили сомнения: словно личинки кровных слепней, они кишели под кожей, росли и вгрызались в саму плоть.

Лицо, лоб, крупные, покрытые шрамами запястья Бенета — все блестело от пота. Оловянная кружка с охлажденным сольтанским вином стояла рядом на столе — нетронутая, по ободку круг за кругом маршировали мухи.

Фелисин не могла отвести глаз от крошечных черных насекомых, ее вдруг сковало ужасное воспоминание о том, что случилось в Унте. Послушник Худа, которого на самом деле не было. Рой духов Смерти, принявший вид человека; жужжание крыльев, которое складывалось в слова…

— У тебя в глазах снова вспыхнул огонь, девочка, — сказал Бенет. — Ты опять вспомнила, кем стала, а это ни к чему. — Он подтолкнул к ней через стол маленький кожаный мешочек. — Погаси этот огонь.

Руки Фелисин задрожали, когда она взяла мешочек и вытащила оттуда шарик дурханга.

Бенет смотрел, как она крошит спрессованную пыльцу в чашу своей трубки.

Шесть дней уже миновало, а Бодэна так и не нашли. Капитан Саварк несколько раз вызывал Бенета к себе. Черепок обыскали вдоль и поперек, патрули на Жучьей дороге удвоили, караульные наматывали по поселку круг за кругом — «Ну прямо как эти мухи!» — а по Утопному озеру прошлись с баграми. Но беглец, казалось, просто растаял в воздухе.

Бенет принял это близко к сердцу. Его власти в Черепке был брошен вызов. Он снова взял Фелисин к себе, но не по доброте душевной, а потому, что больше не доверял ей. Небось подозревал, что девушка как-то связана с Бодэном. Но хуже всего было то, что Бенет, похоже, теперь знал: она не та, за кого себя выдает.

«Бенет с Саварком сговорились, — сказал ей Геборик в тот день, когда Фелисин ушла жить к любовнику. Благодаря заботам историка она достаточно окрепла и делала вид, что все хорошо, чтобы не огорчать старика. — Будь осторожна, девочка. Бенет принимает тебя обратно, но только для того, чтобы ты умерла у него на глазах. Он получил на сей счет соответствующие указания».

«Это лишь твои предположения, старик».

«Ну да, правда, я могу только догадываться. Но побег Бодэна позволил Бенету надавить на Саварка и потребовать для себя больше власти, и, скорее всего, Бенет воспользовался случаем, чтобы вытряхнуть из капитана всю правду о тебе. Саварк пошел навстречу Бенету, потому что это в его интересах: второй Бодэн ему не нужен. Вот так-то, милая…»

Чай с дурхангом ослаблял боль в сломанных ребрах и опухшей челюсти, но его силы не хватало, чтобы притупить мысли. Фелисин чувствовала, что уже близка к отчаянию. И в результате просто-напросто сбежала от Геборика, вернувшись к любовнику. Чего уж греха таить, у нее не было выбора.

Бенет улыбнулся, когда девушка поднесла к дурхангу в трубке огонь. И поинтересовался:

— А Бодэн ведь был не просто бандитом, промышлявшим в порту, верно?

Фелисин хмуро посмотрела на него сквозь завесу дыма.

«Король» Черепка положил кинжал на стол и крутанул его. Оба наблюдали, как вертится блестящий клинок. Остановившись, острие указало на Бенета. Он поморщился и раскрутил кинжал снова. Лезвие во второй раз обратилось к нему. Бенет подхватил кинжал и сунул его в ножны на поясе, а затем потянулся к оловянной кружке.

Мухи разлетелись, когда он поднес кружку к губам.

— Я ничего не знаю о Бодэне, — сказала Фелисин.

Его глубоко посаженные глаза надолго остановились на ней.

— Неужели ты до сих пор не поняла, что происходит? Значит, либо ты тупая… либо нарочно стараешься ничего не замечать.

Фелисин промолчала. По телу уже разливалось онемение.

— Или ты злишься на меня, девочка? Считаешь, будто это я тебя совратил? Да, я и впрямь очень тебя хотел, Фелисин. Ты была красивой. Умной, своенравной. Считаешь, это я виноват, что ты стала… такой?

Бенет увидел, как она покосилась на мешочек на столе, и криво улыбнулся:

— А от дурханга ты могла отказаться.

— Я и сейчас могу, в любой момент, — проговорила Фелисин, отводя глаза.

— Ну, значит, моей вины тут нет.

— Нет, — повторила она. — Я во всем виню только себя, Бенет.

Он резко поднялся:

— Погода сегодня мерзкая. Начался ши’гай — засушливый сезон, когда дует горячий ветер. Все твои страдания до сих пор были только прелюдией, девочка. Посмотрим, что ты запоешь, когда тут наступит лето. Но сегодня… — Бенет посмотрел на нее сверху вниз, однако не договорил, а просто взял Фелисин за руку и резко поднял. — Идем со мной прогуляемся.

Саварк разрешил Бенету набрать отряд для охраны: «король» лично отобрал рабов, каждого из которых вооружили дубиной. По ночам они патрулировали улочки Черепка. Тех, кого ловили снаружи после заката, строго наказывали: сперва избивали, а наутро казнили. Казнями занимались стражники, а «гвардия» Бенета вовсю отрывалась на побоях.

Бенет и Фелисин присоединились к одному из патрулей: полдюжины человек, всех девушка хорошо знала, поскольку их преданность Бенет покупал в обмен на ее тело.

— Если ночь будет тихой, — пообещал он своим людям, — перед рассветом найдем время и немножко расслабимся.

«Гвардейцы» в ответ заухмылялись.

Они прошли по занесенным песком и мусором улочкам, но никого не увидели. Когда отряд оказался рядом с игорным домом Сурука, они заметили толпу стражников-досиев вместе с их командиром Ганнипом. Стражники проводили патрульных тяжелыми взглядами.

Бенет задержался было, словно хотел о чем-то переговорить с Ганнипом, но затем тяжело выдохнул через ноздри и зашагал дальше. И положил ладонь на рукоять кинжала.

Фелисин показалось, будто она вот-вот поймет что-то важное, словно бы горячий ветер добавил к ночному воздуху некий новый запах угрозы. Бодрый разговор патрульных стих, и Фелисин заметила на их лицах явные признаки тревоги. Она вытащила еще один шарик дурханга и положила прохладный сладковатый комочек за щеку.

— Вот смотрю я на тебя, — пробормотал Бенет, — и сразу вспоминаю Саварка.

Она удивленно моргнула:

— Саварка?

— Ага. Чем хуже обстоит дело, тем плотнее он зажмуривается.

С трудом выговаривая слова, девушка промямлила:

— А что случилось?

И, словно бы в ответ на ее вопрос, сзади, от заведения Сурука, раздался громкий выкрик, а затем грубый смех. Бенет жестом приказал своим людям остановиться, а затем пошел обратно к перекрестку. Оттуда он мог увидеть игорный дом — и солдат Ганнипа.

Заметив, что любовник вдруг резко застыл на месте с таким видом, словно бы узрел призрак, Фелисин ощутила глухую тревогу. Она помедлила, затем обернулась к патрульным:

— Что-то случилось. Идите к нему!

Они тоже смотрели на Бенета. Один из рабов нахмурился, и его рука скользнула к поясу, за который была заткнута дубина.

— Вообще-то, он нам ничего такого не приказывал, — проворчал громила.

Другие закивали, беспокойно ерзая в тени.

— Но Бенет стоит там один! — возмутилась Фелисин. — На открытом месте. На него, наверное, нацелены стрелы…

— Заткни хлебало, детка! — рявкнул «гвардеец». — Никуда мы не пойдем.

Бенет чуть было не отступил назад, но затем явно взял себя в руки.

— Они идут к нему, — прошипела Фелисин.

Показались Ганнип и его досии, обступили полукругом Бенета, держа в руках взведенные арбалеты.

— Да помогите же ему! — взмолилась Фелисин.

— Да провались ты к Худу! — огрызнулся один из громил.

Патруль поспешно разбегался, мужчины тихо уходили в тени ближайших переулков.

— Ты никак там одна осталась, девочка? — громко спросил капитан Ганнип. Его солдаты расхохотались. — Иди сюда, к Бенету. Мы тут просто по-дружески беседуем, только и всего. Ничего страшного, поверь.

Бенет обернулся, явно желая ей что-то сказать. Однако стражник-досий шагнул вперед и с размаху ударил «короля» по лицу кулаком в перчатке. Бенет пошатнулся, выругался, прижимая руку к разбитому носу.

Фелисин неловко отступила на шаг, затем развернулась и побежала, а за спиной уже щелкнули арбалеты. Стрелы прожужжали по обе стороны от нее, но девушка сумела ускользнуть в узкий переулок. Позади раздался смех.

Фелисин бежала по улочке, которая шла параллельно Ржавому пандусу. В сотне шагов впереди находились малазанские казармы. Задыхаясь, она вылетела на открытое пространство между двумя строениями. Сердце в груди колотилось так, словно ей исполнилось уже пятьдесят лет, а не пятнадцать. И неудивительно: Фелисин была потрясена тем, что солдат посмел ударить Бенета.

За казармами раздались крики. Застучали копыта. Из-за угла появилось два десятка рабов, которые бежали туда, где стояла девушка. За ними гналось полсотни досийских всадников. Нескольких человек настигли копья, и они попадали на пыльную землю. Безоружные узники пытались сбежать, но досии уже окружили их. Слишком поздно Фелисин поняла, что ей тоже не спастись.

«Я видела, как у Бенета идет кровь. Он не сможет меня защитить. Теперь мы умрем».

Кони досиев топтали всех без разбору: и мужчин, и женщин. Поднимались и опускались тальвары. В безнадежной тишине рабы погибали один за другим. Двое всадников направились к Фелисин. Она смотрела, гадая, который из них доберется до нее первым. Один из досиев наклонил копье, чтобы ударить девушку в грудь, а другой высоко занес широкий клинок, чтобы обрушить его в подходящий момент. На раскрасневшихся лицах Фелисин заметила радость и поразилась тому, насколько нечеловеческим было это выражение.

Однако за миг до того, как всадники оказались рядом с ней, в грудь обоим с глухим звуком вошли стрелы. Солдаты покачнулись и упали с коней. Фелисин обернулась и увидела строй малазанских арбалетчиков: солдаты в первом ряду опустились на одно колено, чтобы перезарядить оружие, а бойцы из второго ряда сделали несколько шагов вперед, прицелились, а затем разом выпустили стрелы в толпу досийских конников. Люди закричали от боли, животные исступленно заржали.

Третий залп сломил сопротивление досиев: оставшиеся ускакали во тьму за казармами.

Горстка рабов осталась в живых. Сержант рявкнул приказ, и дюжина солдат двинулась вперед, проверяя тела, которыми была усыпана площадка, и сгоняя уцелевших в одну кучу.

— Идем со мной, — прошипел кто-то рядом с Фелисин.

Она удивленно заморгала, не сразу узнав Пеллу:

— Зачем?

— Мы собираем заключенных в конюшне, но тебе туда не надо. — Он мягко взял девушку за руку. — Мятежники сильно превосходят нас числом. Так что защитой рабов сейчас никто заморачиваться не станет. Саварк требует, чтобы бунт подавили. Сегодня же.

Она непонимающе всматривалась в его лицо:

— Да что ты такое говоришь?

Сержант отвел свой отряд на более защищенную позицию — у самого выхода из переулка. Двенадцать солдат продолжали подталкивать рабов по боковой улице в сторону конюшни. Пелла повел Фелисин в том же направлении. Едва только сержант исчез из поля зрения, как он обратился к остальным солдатам:

— Трое — со мной.

— Тебе никак Опонны мозги свернули, Пелла? Тут и так небезопасно, а ты еще хочешь разделить взвод? — ответил один из стражников.

А другой проворчал:

— Давай просто избавимся от этих треклятых рабов и догоним сержанта, пока тот не отдал приказ возвращаться к капитану.

— Это женщина Бенета, — сказал Пелла.

— Не думаю, что Бенет еще жив, — глухо проговорила Фелисин.

— Был жив пять минут назад, девочка, — хмуро заметил Пелла. — Нос, правда, разбит до крови, но ничего опасного. Он сейчас собирает своих «гвардейцев». — Пелла обернулся к остальным. — Нам нужен Бенет, Реборид, что бы там ни визжал Саварк. А теперь — трое за мной, нам недалеко идти.

С недовольной миной солдат, которого Пелла назвал Реборидом, жестом приказал еще двоим следовать за ним.

На западном крыле Черепка — где-то у Заплюйного ряда — разгорался пожар. Поскольку никто не тушил его, огонь распространялся быстро, отбрасывая багровые блики на клубы густого дыма.

Пелла тащил за собой Фелисин, а Реборид все продолжал ворчать:

— Да где же, Худовы пятки, гарнизон Бе’тры? Может, они огня не видят? Малазанские взводы патрулировали Жучью дорогу, они наверняка послали вестового — Бе’тра уже давно должен быть здесь, чтоб его!

На улицах лежали трупы: скорчившиеся, неподвижные фигуры. Маленький отряд шел мимо, не останавливаясь.

— Худ знает, что себе думает Ганнип, — продолжал солдат. — Да ведь Саварк всех растреклятых досиев на пятьдесят лиг вокруг выпотрошит и бросит гнить на солнце.

— Мы на месте, — объявил Пелла, заставив Фелисин остановиться. — Занять оборонительную позицию, — приказал он остальным. — Я скоро вернусь.

Они стояли у дома Геборика. Света за ставнями видно не было. Дверь была заперта. Презрительно фыркнув, Пелла ударом ноги снес хлипкое препятствие. Он подтолкнул Фелисин в спину, а затем шагнул следом, в темноту.

— Здесь никого нет, — сказала девушка.

Пелла не ответил, продолжая подталкивать ее, пока они не оказались у матерчатой занавески, за которой скрывалась спальня бывшего жреца.

— Отодвинь ее, Фелисин.

Она отбросила ткань в сторону и шагнула в крошечную каморку. Следом вошел Пелла.

Геборик сидел на своей койке, молча глядя на них.

— Я не был уверен, — тихо произнес Пелла, — хочешь ли ты взять с собой Фелисин.

Бывший жрец крякнул:

— А ты сам, Пелла? Мы бы справились…

— Нет. Бери лучше ее. Я должен вернуться к капитану — мы подавим этот мятеж. Но для тебя время удачное, лучше и не придумаешь…

Геборик вздохнул:

— Да, это точно. Фэнеров пятак, Бодэн! Выходи уже, хватит прятаться. Этот парень нам не враг.

Пелла вздрогнул, когда от драпировки вдруг отделилась массивная фигура. В полумраке блеснули близко посаженные глаза Бодэна. Он ничего не сказал.

Встряхнувшись, Пелла отступил на шаг, взялся одной рукой за грязную ткань.

— Храни тебя Фэнер, Геборик.

— Спасибо тебе, парень, за все.

Солдат коротко кивнул и ушел.

Фелисин хмуро посмотрела на Бодэна:

— Ты весь мокрый.

Историк поднялся.

— Все готово? — спросил он Бодэна.

Великан кивнул.

— Мы что, бежим отсюда? — изумилась девушка.

— Да.

— Но каким образом?

Геборик поморщился:

— Скоро увидишь.

Бодэн подхватил с пола два больших кожаных бурдюка и без всякого усилия бросил один Геборику, который ловко поймал его запястьями. Бурдюк издал характерный звук, благодаря которому Фелисин догадалась, что на самом деле это просто запечатанный пузырь с воздухом.

— Мы собираемся плыть через Утопное озеро, — сообразила она. — Но зачем? Там ведь на другой стороне ничего нет, только отвесная скала.

— Там есть пещеры, — пояснил Геборик. — В них можно пробраться, когда вода стоит низко… Спроси у Бодэна, он там прятался целую неделю.

— Мы должны взять с собой Бенета, — заявила Фелисин.

— Но, девочка…

— Я настаиваю! Между прочим, вы оба в долгу передо мной! Если бы не я, то ты, Геборик, уже давно бы отправился на тот свет. Так что возьмем с собой Бенета. Я его найду, встретимся на берегу озера…

— Нет, — отрезал Бодэн. — Я сам его найду. — И с этими словами он вручил девушке пузырь.

Фелисин увидела, как великан выскользнул наружу через боковую дверцу, о существовании которой она прежде даже не догадывалась. Затем медленно обернулась к Геборику. Историк присел, внимательно рассматривая притороченную к бурдюкам сетку.

— Вообще-то, вы не собирались брать меня с собой, да, Геборик?

Старик поднял глаза и вскинул брови:

— До сегодняшнего дня было похоже на то, будто ты нашла в Черепке свой рай. Я не думал, что ты захочешь бежать.

— Рай? — Это слово почему-то потрясло ее. Фелисин села на койку.

Геборик лишь невозмутимо пожал плечами. И уточнил:

— Ну, при покровительстве Бенета.

Она смотрела ему в глаза, пока жрец в конце концов не отвел взгляд. Он с кряхтением поднялся, взвесил на руках бурдюк и проворчал:

— Пора идти.

— Я теперь немного сто́ю в твоих глазах, верно, Геборик? Да и был ли ты когда-нибудь обо мне высокого мнения?

«Фелисин из дома Паранов, чья родная сестра — адъюнктесса Тавора, а брат служил адъюнктессе Лорн. Избалованная девчонка из знатной семьи. Дешевая шлюха».

Бывший жрец ничего ей не ответил и направился к отверстию в задней стене лачуги.

Всю западную часть Черепка объял огонь, окрасив долину алым заревом, зернистым и дрожащим. Геборик и Фелисин быстро шли по Рабочей дороге и видели по сторонам следы многочисленных стычек: убитых лошадей, мертвых малазанцев и досиев. Таверну Булы, похоже, пытались превратить в крепость, однако наскоро возведенные баррикады снесли. Из темного дверного проема доносились тихие стоны.

Фелисин замешкалась, но Геборик потянул ее за руку.

— Не стоит заходить туда, девочка, — сказал он. — Там побывали люди Ганнипа.

За пределами городка Рабочая дорога тянулась — темная и пустая — до самого перекрестка Трех Судеб. За камышами слева поблескивала ровная поверхность Утопного озера.

Бывший жрец повел Фелисин в заросли и присел, жестом приказав ей последовать его примеру.

— Будем ждать здесь, — сказал он, вытирая пот с широкого, покрытого татуировкой лба.

Ил под коленями был мягким, приятно прохладным.

— Значит, мы поплывем к пещере… а потом что?

— Это старая штольня, она ведет за пределы долины, выходит на поверхность далеко за Жучьей дорогой. На другом конце нас будут ждать припасы. Оттуда пойдем через пустыню.

— В Досин-Пали?

Геборик покачал головой:

— Нет, прямо на запад, к побережью. Доберемся дней за девять или десять. В пустыне есть скрытые родники: Бодэн запомнил их расположение. На берегу нас подберет судно и отвезет на материк.

— И кто же нам помогает?

Бывший жрец поморщился:

— Один мой старый друг проявляет преданность, которая дорого ему может стоить. Но видит Худ, я не жалуюсь.

— А Пелла — его человек?

— Да, иной раз обнаруживаются какие-то дальние связи: вроде друзей отца и дяди, знакомых знакомых, что-то вроде того. Пелла, между прочим, сперва пытался выйти на тебя, но ты не откликнулась. Поэтому он сам меня нашел.

— Ничего такого не помню.

— Ну как же? Он процитировал высказывание Келланведа, записанное тем, кто и организовал наш побег, — Дукером.

— Знакомое имя… Он кто?

— Официальный имперский историк. Дукер, кстати, заступился за меня на суде. А затем устроил так, что его доставили в Хиссар через магический Путь. — Геборик замолчал, медленно покачал головой. — И все ради того, чтобы спасти желчного старика, который неоднократно называл его хроники откровенной ложью. Если доживу до личной встречи с Дукером, непременно извинюсь.

Бешеное жужжание вдруг донеслось до них с затянутого дымом неба над городом. Звук становился все громче. На гладкую поверхность Утопного озера словно бы обрушился плотный град. Фелисин от страха пригнулась еще ниже.

— Что это? Что происходит?

Геборик некоторое время молчал, а затем вдруг прошипел:

— Кровные слепни! Их сперва приманил, а потом напугал огонь. Быстро, девочка, загребай ил и обмазывайся им с ног до головы! И меня потом тоже намажь! Скорей!

Поблескивающий рой насекомых был уже виден, он катился вперед, словно стена тумана.

Фелисин в панике погрузила пальцы в прохладный ил между стеблями камыша и стала пригоршнями бросать его на руки, шею, плечи, лицо. При этом она ползла вперед, пока не оказалась по пояс в воде, затем обернулась к Геборику:

— Иди сюда!

Старик подобрался к Фелисин:

— Они ныряют в воду, девочка! Выбирайся отсюда — укрой ноги илом!

— Как только закончу с тобой, — заявила она.

Но было уже слишком поздно. В следующий миг рой накрыл их так плотно, что стало уже почти невозможно дышать. Кровные слепни вонзились в воду, словно дротики. Бедра девушки захлестнула острая боль.

Старик оттолкнул ее руки, затем пригнулся.

— Занимайся собой, девочка!

Этот приказ был излишним, потому что любые мысли о помощи Геборику испарились после первого же укуса. Фелисин выпрыгнула из воды, зачерпнула две пригоршни ила и шлепнула его на окровавленные бедра. Она быстро добавила еще один слой на икры и ступни. Насекомые ползали по волосам. Всхлипывая, Фелисин ногтями выдрала их, а затем покрыла илом и голову тоже. Во время судорожных вздохов кровные слепни попали ей в рот и теперь отчаянно жалили, пока она хрипела и отплевывалась. Девушка вдруг поняла, что прикусывает их, давит зубами, а горький яд насекомых жжется, как кислота. Эти твари были повсюду, они слепили Фелисин, собираясь комьями у глаз. Бедняжка громко завопила и смахнула их, а затем нагнулась, нащупала ил, набрала еще пригоршню. Фелисин погрузилась в целительную тьму, но не прекращала кричать, просто не могла остановиться. Насекомые пробрались в уши. Она заполнила илом и ушные отверстия. Наступила тишина.

Лишенные кистей руки вдруг обвили ее. Голос Геборика донесся словно издалека:

— Все в порядке, девочка, все хорошо. Успокойся, Фелисин. Не нужно больше кричать.

Она свернулась клубком среди зарослей камыша. Боль от укусов сменялась прохладным мягким онемением — на ногах, вокруг глаз и ушей, во рту. Фелисин притихла, не в силах шевельнуться.

— Рой улетел дальше, — сказал Геборик. — Благословение Фэнера пришлось им не по вкусу. Все нормально, девочка. Протри глаза — и сама удивишь.

Но девушка не двигалась. Ей хотелось просто лежать, чувствуя, как по телу растекается онемение.

— Эй, очнись! — рявкнул Геборик. — При каждом укусе слепни откладывают в рану личинку: она выделяет яд, который размягчает плоть, умертвляет ее. Ты меня слышишь, милая? Мы должны убить эти личинки — у меня в сумке на поясе есть целебная настойка — но наносить ее тебе придется самой, понимаешь? Безрукий старик тут не помощник…

Фелисин застонала.

— Проклятье! Да очнись же!

Он ударил ее, толкнул, а затем пнул ногой. Девушка выругалась и села.

— Хватит! Я очнулась! — Губы онемели, поэтому слова выговаривались невнятно. — Где эта твоя сумка?

— Вот. Глаза открой!

Веки и кожа возле глаз так отекли, что Фелисин почти ничего не видела, но все вокруг освещало странное голубоватое мерцание, лившееся от татуировок Геборика. Его слепни не укусили ни разу.

«Благословение Фэнера пришлось им не по вкусу».

Старик указал на поясную сумку:

— Скорей! Из яиц вот-вот вылупятся личинки и начнут пожирать тебя изнутри. Открой сумку… вон, черная бутылочка, маленькая. Откупоривай!

Фелисин выдернула пробку. И отшатнулась от резкого горьковатого запаха.

— Одну каплю на палец, потом вдавить ее в ранку, глубоко. Затем обработать другую…

— Но… я не чувствую ранок вокруг глаз…

— Я тебе подскажу, девочка. Быстрей!

Кошмару не было конца. Тинктура — зловонная, темно-коричневая жидкость, окрасившая пальцы в желтый цвет, — не убивала новорожденные личинки, но выгоняла их наружу. Геборик направлял ее руки к ранкам вокруг глаз и ушей, и из каждой, извиваясь, медленно выползала вялая от микстуры личинка длиной с обрезок ногтя. По видимым укусам можно было догадаться, что́ происходило в других местах, вокруг глаз и ушей. Во рту горечь снадобья переборола яд слепней, так что у Фелисин закружилась голова, а сердце забилось очень быстро. Личинки посыпались на язык, словно зернышки риса. Она сплюнула.

— Мне очень жаль, Фелисин, — проговорил Геборик. Он с состраданием рассматривал следы укусов у нее на лице.

По телу Фелисин пробежал холодок.

— Что случилось? Я ослепну? Оглохну? Да в чем дело, Геборик? Говори уже!

Он покачал головой и медленно разогнулся:

— Укусы кровных слепней… их яд убивает плоть. Ты исцелишься, но могут остаться оспины. Мне так жаль, девочка. Вокруг глаз все выглядит хуже некуда…

Она чуть не рассмеялась, несмотря на то что голова кружилась все сильнее: «Подумаешь, проблема». По телу снова пробежала дрожь, и Фелисин обхватила себя руками:

— Я видела такие отметины. У местных. Рабов. Не один раз…

— Да. Обычно кровные слепни не собираются в рои. Должно быть, их привлек пожар. Послушай, не расстраивайся: хороший целитель — владеющий Высшим Дэнулом — сможет убрать шрамы. Мы найдем тебе такого целителя, Фелисин. Клянусь клыками Фэнера — непременно найдем!

— Меня тошнит.

— Это из-за тинктуры. Она вызывает учащенное сердцебиение, озноб и тошноту. Это сок одного ядовитого растения из Семиградья. Если бы ты полностью выпила содержимое крошечной бутылочки, то умерла бы через несколько минут.

На этот раз она рассмеялась ломким, дребезжащим смехом:

— Я бы, наверное, даже обрадовалась, узрев врата Худа, Геборик. — Фелисин покосилась на бывшего жреца. Голубоватое сияние начало меркнуть. — Похоже, Фэнер — бог всепрощающий.

Старик нахмурился:

— Честно говоря, я сам пока в этом не разобрался. Однако знаю многих высших жрецов Фэнера, которых хватил бы удар, услышь они, что их бог-вепрь… всепрощающий. — Старик вздохнул. — Но видимо, ты права.

— Тебе, наверное, стоит выказать ему благодарность. Принести жертву.

— Да, наверное, — проворчал бывший жрец и отвел глаза.

— Какое же великое преступление отторгло тебя от твоего бога, Геборик?

Старик не ответил. Через некоторое время он поднялся и взглянул на объятый пламенем город:

— К нам скачут всадники.

Фелисин села ровнее, но голова все еще слишком кружилась, чтобы встать.

— Бенет?

— Нет.

В следующий миг отряд малазанцев уже был рядом, остановился прямо напротив Геборика и Фелисин. Возглавлял всадников капитан Саварк. Досийский клинок рассек ему щеку. Форма капитана была темной и мокрой от крови. Девушка невольно отшатнулась от взгляда его холодных, как у ящерицы, глаз.

Наконец Саварк заговорил:

— Когда окажетесь на гребне… посмотрите на юг.

Геборик тихо выругался от удивления:

— Ты отпускаешь нас? Спасибо, капитан.

Лицо Саварка потемнело.

— Не ради тебя, старик. Именно такие смутьяны, как ты, и устроили все это. Я бы тебя прямо на месте поднял на копье. — Капитан снова перевел взгляд на Фелисин и как будто хотел сказать что-то еще, но затем лишь развернул коня.

Двое беглецов молча наблюдали, как всадники скачут обратно к Черепку. Солдаты ехали на битву. И Фелисин почему-то сразу поняла, что они все погибнут. Капитан Саварк, Пелла. Все малазанцы. Она перевела взгляд на Геборика. Старик задумчиво смотрел, как отряд приблизился к городу и исчез в дыму.

В следующий миг из камышей рядом поднялся Бодэн.

Фелисин встала на ноги и шагнула к нему:

— Где Бенет?

— Он мертв, девочка.

— Ты… ты…

Слова потонули в волне боли, горя, которое потрясло ее больше, чем все пережитое прежде. Фелисин покачнулась и отступила на шаг.

Бодэн не сводил с нее глаз.

Геборик откашлялся:

— Нужно спешить. Скоро рассвет, а я, хоть и сомневаюсь, что на озере нас кто-то заметит, думаю, что лучше все-таки затаиться. В конце концов, мы — малазанцы. — Он подошел к надутым бурдюкам. — Значит, план действий такой. Спрячемся на другом конце старой штольни, дождемся вечера и выйдем в путь после заката. Так меньше шансов попасться на глаза какому-нибудь разъезду досиев.

Фелисин безвольно поплелась за мужчинами к кромке воды. Бодэн привязал один из бурдюков к груди Геборику. Девушка поняла, что второй бурдюк ей придется делить с Бодэном. Она внимательно смотрела на здоровяка, пока тот проверял крепления на кожаном пузыре.

«Бенет мертв. Это Бодэн так говорит. Да он его, наверное, и вовсе не искал. Бенет жив. Наверняка. Нос разбит, только и всего. Бодэн лжет».

Вода Утопного озера смыла с кожи Фелисин остатки ила и тинктуры. Ну, хоть какое-то облегчение.

Тяжелое дыхание эхом отражалось от отвесного утеса. Фелисин продрогла и чувствовала, как вода пытается утащить ее вниз. Она покрепче ухватилась за ремешки на бурдюке.

— Не вижу никакой пещеры, — прохрипела девушка.

— Странно, что ты вообще хоть что-то видишь, — проворчал Бодэн.

Фелисин не ответила. Плоть вокруг глаз так опухла, что остались только узкие щелочки. Уши казались кусками мяса, тяжелыми и огромными, а десны во рту отекли так, что скрыли зубы. Она дышала с трудом, постоянно откашливалась, но это не помогало. Однако нет худа без добра: Фелисин так сосредоточилась на физических страданиях, что на иные переживания сил уже не было. Это принесло ей неожиданное облегчение.

«Выжить — только это сейчас важно. Пусть Тавора увидит все шрамы, которыми я ей обязана, в тот день, когда мы встретимся лицом к лицу. Тогда мне даже ничего не придется говорить, чтобы оправдать свою месть».

— Вход под водой, — сказал Геборик. — Нам придется проткнуть пузыри и нырнуть. Первым поплывет Бодэн с веревкой, привязанной к поясу. Держись за эту веревку, девочка, иначе тебя утянет на дно.

Бодэн дал ей кинжал, затем положил веревку поверх покачивающегося на поверхности озера бурдюка. В следующий миг он оттолкнулся в сторону утеса и скрылся под водой.

Фелисин крепко ухватилась за веревку, глядя, как разматываются кольца.

— А какая там глубина?

— Футов семь или восемь, — ответил Геборик. — Да еще длина пещеры примерно пятнадцать футов. Так что придется надолго задержать дыхание. Справишься, девочка?

«Придется».

Над озером разнеслись далекие крики. Последние жалкие вопли догорающего поселка. Все произошло так быстро: лишь за одну ночь Черепок постиг кровавый конец. Все это казалось… каким-то ненастоящим.

Фелисин почувствовала, что веревка дернулась.

— Твоя очередь, — сказал Геборик. — Проткни бурдюк, потом отпусти — пусть тонет, а сама двигайся по веревке.

Она перехватила кинжал лезвием вниз и вонзила его в кожу. Наружу со свистом вырвался воздух, пузырь начал сдуваться и пошел ко дну. Вода потянула Фелисин вниз, словно чьи-то цепкие руки. Девушка судорожно набрала полную грудь воздуха, прежде чем нырнула. В следующий миг веревка вела уже не вниз, а вверх. Фелисин наткнулась на скользкую поверхность утеса. Кинжал скрылся внизу, когда она ухватилась за веревку обеими руками и начала подтягиваться.

Вход в пещеру в темноте казался только еще более темным пятном, а вода была ледяной. От недостатка воздуха легкие уже горели огнем. Фелисин почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, но диким усилием воли отогнала это ощущение. Вдали сверкнул отблеск света. Бешено отталкиваясь ногами, девушка, рот которой уже наполнился водой, рванулась вперед.

Сильные руки ухватили ее за обшитый каймой воротник туники и легко вытащили наверх — к воздуху и свету. Фелисин лежала на жестком холодном камне, содрогаясь от приступов кашля. Рядом с ее головой теплилась масляная лампа. Чуть дальше к стене прислонились два походных мешка, стоявшие на деревянном каркасе, и набухшие от воды бурдюки.

— Проклятье! Ты никак потеряла мой нож?

— Да провались ты к Худу, Бодэн!

Разбойник заворчал — это он так смеялся, — а затем начал быстро выбирать веревку. Вскоре над водой показалась голова Геборика. Бодэн вытащил бывшего жреца на каменный приступок.

— Наверху, похоже, дело плохо, — заметил великан. — Наши припасы принесли сразу сюда.

— Понятно. — Геборик сел, судорожно глотая воздух.

— Вы двое лучше оставайтесь здесь, а я схожу разведаю, что да как, — сказал Бодэн.

— Ага, давай.

Когда Бодэн исчез в глубине штольни, Фелисин села.

— Что там наверху, плохо?

Историк пожал плечами.

— Я должна знать, — не сдавалась Фелисин. — Хватит уже секретов.

Он поморщился:

— Недаром Саварк сказал: «Посмотрите на юг».

— И что?

— А то, девочка. Давай дождемся Бодэна, хорошо?

— Мне холодно.

— Мы решили не брать сменную одежду, места мало. Тут продукты, вода, оружие, кремень и огниво. Есть одеяла, но лучше их не мочить.

— Ничего, скоро высохнут, — отрезала девушка и подобралась к одному из дорожных мешков.

Через несколько минут вернулся Бодэн и присел рядом с Гебориком. Дрожа под одеялом, Фелисин наблюдала за мужчинами.

— Нет, Бодэн, — заявила она, когда тот приготовился что-то прошептать бывшему жрецу, — говори так, чтобы все слышали.

Великан покосился на Геборика, но тот лишь пожал плечами.

— До Досин-Пали отсюда тридцать лиг, — сказал Бодэн. — Но вспышки и зарево видно хорошо.

Историк нахмурился.

— Даже грозу с молниями не было бы видно с такого расстояния, Бодэн.

— Точно, и это не гроза. Самое настоящее колдовство, старик. Битва магов.

— Худов дух! — пробормотал Геборик. — Вот это сражение!

— Стало быть, началось, — буркнул Бодэн.

— Вы про что говорите? — спросила Фелисин.

— Семиградье восстало, девочка. Вихрь Дриджны поднялся.

Плоскодонка оказалась длиной всего в тринадцать футов. Дукер долго колебался, прежде чем забраться в нее. Шесть дюймов воды плескалось под двумя досками, которые выполняли роль палубы. Многочисленные мелкие течи в днище были просто заткнуты тряпками — ну и ну! А уж запах гниющей рыбы просто валил с ног.

Кальп, который стоял на причале, закутавшись в свой армейский дождевик, даже и не сдвинулся с места.

— И сколько же ты, — поинтересовался он ровным тоном, — заплатил за эту… лодку?

Историк вздохнул и поднял на чародея глаза:

— Ты не сможешь ее починить? Какой, ты говоришь, у тебя магический Путь, Кальп?

— К починке лодок, — отрезал тот, — моя магия не имеет никакого отношения.

— Ладно, — вздохнул Дукер, выбираясь обратно на причал. — Ясно одно: на такой посудине пролив нам не пересечь. Человек, который продал мне эту барку, несколько преувеличил ее достоинства.

— Обычное дело. Как говорится: «Не обманешь — не продашь». Лучше бы ты просто нанял судно.

Дукер хмыкнул:

— Разве я мог кому-то довериться?

— Ну и как теперь быть?

Историк пожал плечами:

— Пошли обратно в таверну. Тут нужен новый план.

Они двинулись назад по скрипучему причалу и вскоре выбрались на узкую грунтовую дорогу, которая по совместительству являлась еще и главной улицей деревни. Рыбацкие хибары по обе стороны демонстрировали полное отсутствие гордости, свойственное маленьким поселениям, возникшим в тени большого города. Уже стемнело, и, кроме стаи собак, которые по очереди катали в пыли рыбий скелет, никого поблизости видно не было. Тяжелые занавеси скрывали почти весь свет внутри домов. Воздух был горячим, ветер с материка продолжал теснить морской бриз.

Деревенская таверна стояла на сваях — видавшая виды одноэтажная развалюха под соломенной крышей, где стенами служила джутовая ткань, натянутая на выцветший деревянный каркас. В песке под домом ползали крабы. Напротив таверны расположился каменный блокгауз малазанского отряда береговой охраны, который состоял из шести матросов: четверо явно были уроженцами Кона, а определить происхождение двух других представлялось затруднительным. Да и сейчас прежние национальные различия, пожалуй, уже не имели особого значения.

«Новая имперская порода», — подумал Дукер, когда они с Кальпом вошли в таверну и вернулись к столу, где сидели прежде. Малазанские солдаты сгрудились вокруг другого, который стоял ближе к стене. При этом мешковину отогнули так, чтобы глазам открылся безмятежный пейзаж — жухлая трава, белый песок и поблескивающее вдали море. Дукер позавидовал морякам, потому что ветер наверняка доносил до них свежий воздух.

Солдаты пока еще не подходили к ним, но историк понимал, что это только вопрос времени. В такой деревеньке каждый путник вызывает к себе интерес, а уж люди в плащах военного образца — еще бо́льшая редкость. Наверняка моряки сгорают от любопытства.

Кальп указал хозяину у стойки на кувшин с элем, а затем наклонился поближе к Дукеру:

— Скоро нам наверняка начнут задавать вопросы. Это первая проблема. У нас нет лодки. Это вторая. Лично я в моряки вообще не гожусь, это третья…

— Хорошо, хорошо, — прошипел историк. — Худов дух, выход непременно найдется. Дай мне подумать спокойно!

Кальп с кислым лицом отодвинулся.

Мотыльки неуклюже крутились вокруг мигающих фонарей, которыми освещался зал. Местных жителей тут вообще не наблюдалось, а внимание одинокого человека за барной стойкой было неотрывно приковано к малазанским солдатам. Он не отвел от них взгляда узких темных глаз, даже когда поставил кувшин с элем перед Кальпом.

Глядя ему вслед, маг хмыкнул:

— Странный какой-то вечер выдался, Дукер.

— Да уж. Пусто совсем нынче в заведении.

«Где же все?»

Тут их внимание привлек скрип стула: старший по чину малазанец — капрал, судя по значку на сюрко[4], — поднялся и подошел к чужакам. Под блеклым жестяным значком виднелось пятно побольше — там ткань не выцвела: этот человек когда-то был сержантом.

Капрал был высоким и крепким, лицо — плоское и широкое — выдавало канское происхождение. На лысой голове виднелись порезы от бритвы, некоторые из них до сих пор прикрывала корочка подсохшей крови. Вояка не сводил глаз с Кальпа.

Маг заговорил первым:

— Иди лучше своей дорогой, приятель, если не хочешь и дальше тоже пятиться.

Моряк недоуменно моргнул:

— Куда пятиться?

— Сперва сержант, потом капрал — а теперь ты никак в рядовые нацелился? Предупреждаю тебя по-хорошему: оставь нас в покое.

Угроза не произвела на моряка впечатления.

— А сам-то ты кто? — процедил он. — Не вижу знаков отличия.

— Потому что не знаешь, куда смотреть. Возвращайся за свой стол, капрал, и не суй нос в чужие дела.

— Ты из Седьмой армии. — Его собеседник явно не собирался последовать доброму совету. — Дезертир небось.

Жесткие брови Кальпа приподнялись.

— Капрал, перед тобой последний боевой маг Седьмой армии. А теперь уноси отсюда ноги, пока я их тебе узлом не завязал.

Взгляд капрала метнулся к Дукеру.

— Нет, он не чародей, — вздохнул маг. — Просто мой гость.

— Считаешь, будто я лезу не в свое дело? — Капрал упер широкие ладони в столешницу и наклонился поближе к Кальпу. — Имей в виду: если я учую хоть намек на то, что ты открываешь свой магический Путь, мигом получишь нож в глотку. Мы охраняем побережье, чародей, и все, что тут творится, — мое дело. А теперь давай-ка объясняй, зачем вы сюда приперлись, пока я не отрезал твои большие уши, чтобы повесить их себе на пояс.

Дукер откашлялся:

— Прежде чем все это зайдет слишком далеко…

— А ты заткнись! — рявкнул капрал, продолжая буравить взглядом Кальпа.

Его тираду прервали донесшиеся издалека крики.

— Истин! — взревел капрал. — Иди-ка посмотри, что там снаружи происходит.

Молодой парнишка вскочил на ноги, проверил новенький короткий меч в ножнах на поясе и подошел к двери.

— Мы здесь, — сказал капралу Дукер, — чтобы купить лодку…

Потрясенное проклятие донеслось снаружи, за ним последовал торопливый топот сапог по скрипучей лестнице таверны. Новобранец по имени Истин ввалился внутрь, лицо его побелело. Из уст юноши полился впечатляющий поток портовых ругательств, закончившийся словами:

— …и вооруженная толпа снаружи, капрал! Они там явно не для разговоров собрались. Я видел, как люди разделились: примерно дюжина двинулась к нашей «Рипате».

Остальные моряки были уже на ногах. Один обратился к капралу:

— Они ведь запросто ее сожгут, Геслер, а мы потом застрянем на этом вонючем побережье…

— Оружие к бою и в строй! — прорычал Геслер. Он распрямился и повернулся к другому матросу. — Ступай к передней двери, Ураган. Найди, кто там верховодит этой толпой, и влепи ему стрелу между глаз.

— Мы должны спасти корабль! — снова вмешался первый матрос.

Геслер кивнул:

— И спасем, Веред, можешь не сомневаться.

Моряк по имени Ураган занял место у двери, в руках у него будто бы из ниоткуда появился взведенный арбалет. А крики снаружи уже стали громче и звучали все ближе. Толпа распалялась, чтобы набраться храбрости и ворваться в таверну. Истин, совсем еще мальчишка, стоял в центре зала; короткий меч дрожал у него в руке, а лицо покраснело от гнева.

— Успокойся, парень, — сказал Геслер. Его взгляд упал на Кальпа. — Если ты теперь откроешь свой Путь, маг, я уже, может быть, и не отрежу тебе уши.

— Ты нажил себе врагов в этой деревне, капрал? — спросил Дукер у Геслера.

Тот усмехнулся:

— Для них все малазанцы — враги. Это уже давненько назревало. На «Рипате» достаточно продовольствия и всего необходимого. Пожалуй, мы можем довезти вас до Хиссара… Нужно только сперва тут разобраться. С арбалетом управляться умеешь?

Историк тяжело вздохнул, а затем кивнул.

— Будьте готовы: стрелы полетят сквозь стены, — сказал от дверей Ураган.

— Нашел их главаря?

— Так точно, и держится он на расстоянии.

— Нельзя ждать — все к задней двери!

Хозяин таверны, который все это время сидел за маленькой стойкой на дальнем конце зала, теперь вышел вперед, сгорбившись, точно краб, в ожидании первых стрел, которые пробьют стены из мешковины.

— Эй, мезлан! А счет оплатить? Ты и так уже задолжал мне за много недель! Семьдесят две джакаты…

— А во сколько ты оцениваешь свою шкуру? — поинтересовался Геслер, жестом приказав Истину идти к другим матросам, которые уже выскальзывали наружу через пролом в дальней стене.

Глаза хозяина испуганно округлились.

— Намекаешь, что жизнь дороже, мезлан?

— Именно так, — кивнул капрал.

Прохладный влажный воздух, пахнущий мхом и мокрым камнем, наполнил зал. Дукер посмотрел на Кальпа, который лишь молча покачал головой. Историк поднялся.

— У них там есть свой маг, капрал…

Рев хлынул с улицы и волной врезался в таверну. Деревянный каркас прогнулся, джутовые стены раздулись, как паруса. Кальп издал предостерегающий крик, сорвался со стула и покатился по полу. Дерево затрещало, ткань разорвалась.

Ураган рванулся прочь от передней стены, а затем все в таверне одновременно ринулись к задней двери. Пол под ногами накренился, когда передние сваи вырвались из земли. Столы и стулья попадали, покатились вместе со всем остальным. Верещащий хозяин скрылся под упавшими полками с кувшинами для вина.

Вывалившись в дыру, Дукер рухнул в темноту и приземлился на кучу сухих водорослей. На него сверху упал Кальп. Хотя маг и был худощавым, однако у историка буквально вышибло из легких весь воздух.

Передний край таверны продолжал подниматься под напором колдовской силы, которая вцепилась в него и давила.

— Сделай же что-нибудь, Кальп! — прохрипел Дукер.

В ответ маг поднял историка на ноги и хорошенько толкнул вперед.

— Поскорее бежать прочь! Вот что нам нужно делать!

Чародейство, охватившее таверну, вдруг утихло. Покачнувшись на задних сваях, здание упало вперед. Перекрестные балки треснули. Таверна словно бы взорвалась, деревянный каркас развалился. Потолок рухнул вниз, ударился о пол, подняв тучу песка и пыли.

Дукер побежал к берегу. Его сразу же нагнал Ураган и пропыхтел:

— Худ, похоже, уж оплатил хозяину все счета, да? — Моряк приподнял свой арбалет. — Я здесь, чтобы вас прикрыть. Капрал ушел вперед — ох, чую, будет драчка по пути к причалу.

— А где Кальп? — спросил Дукер. Все произошло так быстро, что он совсем потерял голову. — Он был рядом со мной…

— Небось отправился вынюхивать этого чародея. Кто же их, магов, разберет?! Ежели только вообще не сбежал. Видит Худ, ваш приятель пока что не особо отличился, да?

Они добежали до пляжа. В тридцати шагах слева Геслер и матросы мчались навстречу дюжине местных жителей, которые перегородили узкий причал. Там был пришвартован узкий одномачтовый патрульный корабль. Справа береговая линия плавно изгибалась, уходя к далекому Хиссару… городу, охваченному огнем. Дукер споткнулся и остановился, изумленно глядя на багровое небо над Хиссаром.

— Тогговы соски! — прошипел Ураган, увидев, что именно так поразило историка. — А Дриджна, про которую столько болтали, и впрямь началась. Ну что, теперь небось передумали возвращаться в город?

— Нет, не передумал, — отрезал Дукер. — Я должен вернуться к Колтейну. К демонам проклятую лодку! Доберусь верхом: моя лошадь в конюшне.

— Да эти мерзавцы ей сейчас бока щупают, бьюсь об заклад. В этих краях люди ездят на верблюдах, а лошадей — едят. Забудьте о ней. — Солдат протянул к нему руку, но историк уже побежал обратно по берегу, прочь от «Рипаты» и боя, который разгорелся на причале.

Ураган сперва замешкался, а потом выругался и бросился вслед за Дукером.

Магическое пламя вспыхнуло в воздухе над главной улицей, а затем раздался истошный крик.

«Кальп сражается, — подумал Дукер. — Неужто это его предсмертный вопль?»

Историк продолжал бежать по пляжу вдоль деревни. Добравшись, как ему показалось, до конюшни, он повернул прочь от моря, пробираясь через заросли на полосе прилива. Рядом возник Ураган.

— Присмотрю, чтобы по дороге с вами ничего не случилось, ладно?

— Благодарю, — прошептал Дукер.

— А вы сами-то кто будете?

— Имперский историк. А кто ты такой, Ураган?

Моряк хмыкнул:

— Да так. Совсем никто.

Проскользнув за первый ряд хибар, они замедлили шаг, стараясь держаться в тени. И тут вдруг воздух рядом с ними покрылся рябью — и появился Кальп. Плащ его обгорел, а лицо покраснело от ожога.

— Какого Худа вы оба тут делаете? — прошипел он. — Здесь, между прочим, разгуливает высший маг — Худ его разберет, откуда и зачем он взялся. Хуже другое: он знает, что я здесь, так что болтаться радом со мной небезопасно. Я едва вывернулся в прошлый раз…

— Это ты так пронзительно вопил? — спросил Дукер.

— А тебя когда-нибудь заклятием прикладывало? У меня все кости чуть не вырвало из суставов. И в штаны нагадил. Зато живой.

— Это пока что, — ухмыльнулся Ураган.

— Спасибо на добром слове, — пробормотал Кальп.

— Нам нужно… — Дукер не договорил.

Ночь вокруг внезапно расцвела сверкающим пламенным взрывом, которым всех троих швырнуло на землю. Историк завопил от боли, ему вторили остальные. Чары впились в тело, словно ледяные когти, коснулись костей и потоками агонии разлились по всем членам. Его крик стал громче, когда боль достигла мозга, заволокла мир красноватым кровавым туманом, который будто кипел перед глазами. Дукер забился в конвульсиях, начал кататься по земле, но спасения не было. Заклятие убивало историка, врываясь буквально в каждый уголок его естества.

А затем все кончилось. Он неподвижно лежал, прижавшись одной щекой к прохладной грязной земле. Тело еще некоторое время продолжало подергиваться. Он обгадился и обмочился. Его пот пах горечью.

Чья-то рука ухватила Дукера за ворот телабы. Горячее дыхание Кальпа коснулось уха.

— Я ответил ему, — прошептал маг. — Достаточно сильно, чтобы он почувствовал. Нужно добраться до корабля… Геслера…

— Иди с Ураганом, — выдохнул Дукер. — А я возьму лошадей…

— Да ты никак свихнулся?

Прикусив губу, чтобы не закричать, историк кое-как поднялся на ноги. Он зашатался, когда воспоминания о боли прокатились по рукам и ногам.

— Иди с Ураганом, чтоб тебя! Быстро!

Кальп внимательно посмотрел на Дукера и прищурился:

— Ага, снова притворишься досием? Может сработать…

Бледный как смерть Ураган подергал мага за рукав:

— Геслер ждать не будет. Вы идете?

— Да, конечно.

В последний раз кивнув Дукеру, маг двинулся за моряком. Оба быстро побежали к берегу.

Геслеру и его бойцам пришлось несладко. На почерневшем песке у причала лежали тела погибших: дюжина местных и двое моряков береговой охраны. Геслер, которого с боков прикрывали Истин и другой матрос, пытался сдержать новый отряд деревенских жителей. Не помня себя от ярости, мужчины и женщины бросались вперед с гарпунами, деревянными молотками, мясницкими ножами, а некоторые — и с голыми руками. Два оставшихся матроса — оба раненые — были уже на «Рипате», пытались быстро отдать швартовы.

Ураган подвел Кальпа примерно на дюжину шагов к месту боя, а затем присел, прицелился и выстрелил в толпу. Кто-то завопил. Ураган перебросил арбалет за плечо, выхватил короткий меч и охотничий кинжал.

— Есть у тебя что-нибудь на такой случай, маг? — спросил моряк и, не дожидаясь ответа, бросился на толпу с фланга.

Местные отшатнулись; никто не погиб, но многие были ужасно изувечены, когда Ураган врубился в их ряды, — мертвые, в отличие от раненых, по крайней мере никому не мешали.

Геслер остался один у края причала: Истин волок бесчувственного товарища к кораблю. Один из матросов на палубе «Рипаты» больше не шевелился.

Кальп колебался, зная, что любое колдовство может привлечь сюда высшего мага. Кадровый чародей сомневался, что выдержит еще одну такую атаку. Все его суставы кровоточили изнутри, плоть набухала от крови. К утру он уже не сможет шевелиться. Если вообще доживет до утра. Но даже так — в запасе у него еще оставались некоторые уловки.

Кальп воздел руки и пронзительно закричал. Перед ним возникла стена огня, с ревом покатилась к толпе. Местные отступили, затем обратились в бегство. Пламя Кальпа продолжало преследовать их по всему берегу, а затем угасло.

Ураган резко обернулся:

— Если ты сумел такое сотворить…

— Да это ерунда, — буркнул Кальп, подходя к солдатам.

— Стена огня?!

— Говорю же, ерунда! Это всего лишь обман, иллюзия, дурень! Давайте выбираться отсюда!

Веред умер в двадцати пядях от берега: плотно засевший в груди наконечник гарпуна наконец выпустил на липкую палубу последние капли его крови. Геслер бесцеремонно перебросил мертвеца за борт. Теперь на ногах, кроме капрала, остались только молоденький Истин, Ураган и Кальп. Второй матрос держался из последних сил: из раны на левом бедре вовсю хлестала кровь, и до врат Худа ему оставалось несколько минут.

— Всем молчать, не шуметь, — прошептал Кальп. — Никакого света: на берегу высший маг.

Они задержали дыхание. Безжалостная рука закрыла рот умирающему, пока стоны не стихли.

«Рипата», на которой был поднят только штормовой парус, медленно выходила из неглубокой бухты; киль с тихим шелестом разрезал воду.

Недостаточно тихим, понял Кальп. Он открыл свой магический Путь и стал распространять звуки в случайных направлениях: приглушенный голос тут, скрип дерева там. Раскинул, насколько мог, покров сумрака, сдерживая силу своего Пути, позволяя ему лишь дразнить противника, а не бросать вызов.

В шестидесяти пядях от них вспыхнули чары, привлеченные обманным звуком. Сумрак поглотил свет заклятия.

Ночь снова погрузилась в тишину. Геслер и остальные, кажется, поняли, что делает Кальп. Солдаты не сводили с него глаз, смотрели с надеждой и едва сдерживаемым страхом. Истин вцепился в рулевое весло и сидел неподвижно, не смея ничего делать, только держал парус на ветру.

Казалось, будто корабль едва ползет. По лицу Кальпа катился пот: он весь взмок, пытаясь улизнуть от чар высшего мага, который его искал. Он чувствовал, как расходятся смертоносные сети, и лишь теперь осознал, что его противником оказалась женщина, а вовсе не мужчина.

Далеко на юге гавань Хиссара превратилась в сверкающую стену багрового пламени. Истин даже не пытался повернуть туда, и Кальп, как и все остальные, понял, что подмоги в городе они не найдут. Семиградье поднялось, начался мятеж, который давно предсказывали.

«А мы сейчас в море. Остались ли еще безопасные для нас гавани? Геслер сказал, что на корабле полно припасов. Хватит ли их, чтобы добраться до Арэна? Но и там придется пройти по враждебным водам… Есть вариант получше — Фалар, но он лежит в шести сотнях лиг к югу от Досин-Пали».

Когда чародейка на берегу сперва ослабила свои заклятия, а затем и вовсе перестала их искать, мысли Кальпа приняли иное направление.

«А ведь Геборик Легкая Рука, этот несчастный ублюдок, сейчас направляется к побережью, если все пошло по плану. Через пустыню — к безжизненному берегу».

— Можете выдохнуть, — сказал маг. — Нас больше не ищут.

— Мы слишком далеко уплыли? — спросил Истин.

— Нет, ей просто надоело. Думаю, у нее есть дела поважнее, парень. — Он повернулся к Геслеру. — Капрал!

— Да?

— Мы должны пересечь пролив. Подойти к Отатараловому берегу.

— Какого Худа мы там забыли, маг?

— Извини, но на этот раз я настаиваю. Исполняй приказ старшего по званию.

— А что, если мы просто выбросим тебя за борт? — спокойно поинтересовался Геслер. — Там ведь дхэнраби кормятся вдоль Сахульской отмели. Вот они обрадуются такому угощению…

Кальп вздохнул:

— Мы должны подобрать высшего жреца Фэнера, капрал. Если скормишь меня дхэнраби, никто и слезинки не проронит. Разозлишь жреца — и его разгневанный бог уставится на тебя своим красным глазом. Готов так рискнуть?

Капрал откинул голову и расхохотался. Истин и Ураган тоже заухмылялись.

— Вам смешно? — нахмурился Кальп.

Ураган перегнулся через планширь и сплюнул в море. Он вытер рот тыльной стороной ладони и сказал:

— Похоже, Фэнер уже смотрит на нас, маг. Мы ведь из Вепревой роты расформированной Первой армии. Ну а потом Ласин, как известно, раздавила наш культ. Так что теперь мы просто бойцы жалкой береговой охраны.

— Да вот только это не помешало нам воздавать должное Фэнеру, маг, — пояснил Геслер. — И даже новичков посвящать в воинский культ, — добавил он, кивнув в сторону Истина. — Так что указывай дорогу. Отатараловый берег, говоришь? Поворачивай на восток, парень, и давайте поставим парус да приготовим спинакер[5] под утренний ветер.

Кальп медленно сел.

— Никому больше, кроме меня, штаны постирать не надо? — спросил он.

Закутавшись в телабу, Дукер ехал прочь от деревни. Дорога шла по берегу, и по обе стороны ее возникали фигуры, почти неразличимые в слабом лунном свете. Казалось, в прохладном воздухе пустыни таится примесь песчаной бури, иссушающего глотку морока. Добравшись до перекрестка, историк натянул поводья. Основная дорога вела дальше на юг, к Хиссару. Торговый тракт сворачивал на запад, вглубь континента. В четверти мили впереди разбила лагерь армия мятежников.

Никакого порядка в этой армии не было. Тысячи шатров хаотически растянулись вокруг огромного центрального загона, окутанного подсвеченной факелами тучей пыли. Над песками разносились песни кочевников. Не дальше чем в пятидесяти шагах от Дукера взвод малазанских солдат беспомощно извивался на «скользких койках» — так местные называли четыре длинных копья, вкопанных в землю: жертву клали на острия, которые вонзались ей в плечи и бедра. В зависимости от веса и силы воли, позволявшей не шевелиться, кровавый путь вниз мог растянуться на часы. Если Худ будет милостив, утреннее солнце приблизит смерть несчастных. Историк почувствовал, как сердце в груди холодеет от гнева.

Дукер знал, что ничем не может помочь несчастным. Просто оставаться в живых на этой охваченной жаждой крови земле — уже было нелегким делом. Но день воздаяния придет. Если будет на то воля богов.

Над Хиссаром разлилось магическое пламя, ослепительное и — на таком расстоянии — беззвучное. Живы ли еще Колтейн и Бальт? Как там Седьмая армия? Сумел ли Сормо И’нат заблаговременно предвидеть то, что случилось сейчас?

Дукер ударил коня в бока каблуками и поехал по береговой дороге. Появление целой армии мятежников его потрясло. Она возникла как будто из ниоткуда, и, несмотря на хаос, царивший в лагере, там также имелись командиры, полные кровожадной воли и способные добиться своего. Это не спонтанный бунт, все спланировано заранее.

«Кальп сказал, что на их стороне сражается высший маг. Кто же там еще? У Ша’ик были долгие годы, чтобы собрать свою армию Апокалипсиса, разослать шпионов, тщательно спланировать эту ночь — и все, что за ней последует. А мы ведь знали, что это происходит. Ласин следовало давным-давно отрубить голову Пормквалю и заменить его более подходящим командующим. Опытный первый кулак смог бы раздавить мятеж в зародыше».

— Досий, ким’арал!

Три фигуры в плащах поднялись ему навстречу из канавы.

— Воистину, ночь славы! — откликнулся Дукер, не останавливая коня.

— Погоди, досий! Куда это ты так спешишь? Апокалипсис готов принять тебя в объятия! — Незнакомец указал рукой на лагерь.

— У меня родичи в хиссарской гавани, — ответил историк. — Я скачу, чтобы разделить с ними радость освобождения! — Дукер вдруг натянул поводья и развернул коня. — Если только Седьмая армия не отбила город — не эти ли новости ты несешь?

Мятежник расхохотался:

— Они раздавлены. Убиты в своих постелях, досий! Хиссар наконец-то свободен от проклятых мезланов!

— Тогда я поскорее поскачу туда!

Дукер снова пришпорил коня. Он задержал дыхание, опасаясь, что воин станет его преследовать, но тот даже и не окликнул историка.

«Значит, Седьмая армия уничтожена? Неужели Колтейн сейчас лежит на „скользкой койке“? Трудно поверить, но, может, и правда. Нападение было внезапным, да еще и при поддержке чародеев… А я поволок Кальпа в деревню именно в эту ночь, Худ побери мои кости!»

Как бы ни уповал Колтейн на могущество перерожденного колдуна, Сормо И’нат — всего лишь мальчик, который вряд ли готов к таким испытаниям. Он, конечно, мог расквасить носы нескольким вражеским чародеям, но надеяться на что-то большее неразумно. В любом случае малазанцы наверняка дрались храбро. И мятежникам пришлось заплатить за взятие Хиссара высокую цену.

Так или иначе, Дукер должен увидеть все своими глазами. Этого требует долг имперского историка. Вдобавок он может некоторое время ехать с мятежниками — нельзя упускать такую уникальную возможность, пусть сие и чрезвычайно рискованно. Он соберет всю возможную информацию, пока не вольется в ряды малазанской карательной экспедиции, которая сумеет сполна отомстить за смерть собратьев.

«Иными словами, ты заделаешься шпионом, старина. Вот она, объективность историка».

Но вставший перед глазами образ — малазанские солдаты, извивающиеся на «скользких койках» вдоль дороги, — быстро прогнал эту мысль прочь.

Чародейство вновь полыхнуло в рыбацкой деревне в полумиле позади. Дукер поколебался, но затем поехал дальше. Кальп далеко не промах, и, судя по всему, гарнизон береговой охраны состоит из умелых и опытных солдат. Боевой маг прежде уже сталкивался с могучими заклятиями и умел спасаться от того, чего не мог победить. А дни, когда сам Дукер был солдатом, остались далеко в прошлом, так что теперь его присутствие в деревне стало бы обузой, а не помощью. Без него им будет лучше.

Но что теперь предпримет Кальп? Если хоть кто-то из бойцов Седьмой армии выжил, место кадрового мага — рядом с ними. А какая судьба ждет Геборика?

«По крайней мере, я сделал все, что мог, для этого несчастного безрукого ворчуна. Да хранит тебя Фэнер, старик».

Беженцев на дороге не было. Похоже, фанатики призвали к оружию абсолютно каждого — все до одного провозгласили себя воинами Дриджны: женщины, старики и даже дети. Странно, что Дукеру не попадались малазанцы, живые или мертвые. Неужели совсем никто из них не пытался выбраться из города? Но насыпная дорога была абсолютно пуста и казалась призрачной в серебристом свете луны.

Пламя далекого Хиссара привлекло пустынных накидочников: мотыльки порхали и кружились, словно кусочки пепла, — каждый шириной с ладонь. Накидочники питались падалью, и теперь их огромные стаи, учуяв поживу, направлялись в ту же сторону, что и Дукер.

Через несколько минут ночь ожила: призрачные мотыльки со всех сторон бесшумно окружили историка. Дукер старался подавить нараставший в груди леденящий ужас.

«Предвестников смерти в мире много, и вид их разнообразен». Он нахмурился, пытаясь припомнить, где же слышал эти слова. Наверное, в одной из бесчисленных литаний Худу, которые жрецы этого бога распевают в Унте во время Поры Гниения.

Первые городские трущобы показались в расступившемся сумраке впереди: узкий квартал лачуг и ветхих домишек, прилепившихся к утесу над морем. В воздухе клубился дым, он нес вонь горелого крашеного дерева и сожженной ткани. Запах разрушенного города, запах ярости и слепой ненависти. Все это было слишком знакомо Дукеру, и он вдруг почувствовал себя очень старым.

Двое ребятишек перебежали улицу, скрылись за лачугами. Один мальчик рассмеялся, и в смехе прозвучала нотка безумия, слишком изощренного для такого юного существа. Историк проехал мимо, невольно содрогнувшись: «Уже докатился до того, что боишься детей? Ох, старик, тебе здесь явно не место».

Небо светлело над проливом по левую руку от Дукера. Накидочники летели в город, исчезали в густых клубах дыма. Историк натянул поводья. Береговой тракт тут разделялся: одна дорога шла прямо и превращалась в главную улицу города, а другая обходила Хиссар справа и вела к Имперскому гарнизону. Историк посмотрел туда и прищурился. Черные столбы дыма поднимались в полумиле впереди над казармами, изгибаясь высоко в небе, где ветер пустыни гнал их к морю.

«Убиты в своих постелях? А вдруг это была не простая похвальба?»

Такая возможность вдруг показалась историку вполне реальной. Он поскакал к гарнизону. По правую руку от него, в тенях, порожденных рассветным солнцем, пылал Хиссар. Балки переламывались, кирпичные стены рассыпались, камни трескались от чудовищного жара. Горький дым затянул все вокруг смертоносной вуалью. То и дело в глубине города раздавались крики. Стало ясно, что разрушительная жестокость обратилась против самих мятежников. Бунтовщики обрели свободу, потеряв все остальное.

Дукер добрался до утоптанного участка земли, где раньше стоял лагерь торговцев, — там они с Сормо И’натом видели то памятное прорицание. Лагерь был в спешке покинут, скорее всего, лишь несколько часов назад. Теперь только стая бездомных собак рылась в оставленном мусоре.

Напротив, на другой стороне Фаладханской дороги, высилась укрепленная стена малазанского гарнизона. Дукер пустил лошадь шагом, а затем и вовсе остановил. Черные полосы испещрили те части выцветшей стены, что пока еще не обрушились. Чародейство проломило укрепления по меньшей мере в четырех местах, и всюду проломы были настолько широкими, что внутрь могла бы войти целая фаланга бойцов. И повсюду среди разбитых камней густо лежали тела погибших. Доспехов почти не было видно, а разбросанное вокруг оружие было самым разнородным: от древних пик до мясницких тесаков.

Седьмая армия сражалась отчаянно: нападавших встречали у каждого пролома; перед лицом безумного чародейства солдаты изрубили десятки врагов. Никого не застали спящим в постели. Эта мысль вселила в сердце историка робкую надежду.

Он взглянул на обрамленную орешником мощеную улицу. Тут, совсем рядом с внутренними воротами гарнизона, явно развернулась кавалерийская атака. Среди дюжин тел хиссарцев лежали две лошади, но никого из копейщиков Дукер не заметил. Либо им повезло, и они никого не потеряли во время атаки, либо хватило времени подобрать раненых и убитых товарищей. Здесь чувствовалась твердая рука и строгая дисциплина.

«Колтейн? Бальт?»

Живых нигде видно не было. Если битва и продолжалась, она теперь развернулась где-то в другом месте. Дукер спешился и подошел к одному из проломов в стене гарнизона. Он перебрался через развалины, избегая скользких от крови камней. Большинство нападавших убили из арбалетов. Многие тела оказались просто утыканы короткими тяжелыми стрелами. Расстояние было неотвратимо малым, а последствия — смертельными. Обезумевшая неорганизованная толпа плохо вооруженных хиссарцев не имела никаких шансов против такого огня, густого и прицельного. За обломками камней Дукер уже не заметил трупов.

Гарнизонный плац был пуст. Тут и там возвели валы, чтобы обеспечить смертоносный обстрел с разных сторон, если не удастся защитить проломы, — но не было ни единого знака того, что это и впрямь понадобилось.

Дукер спустился с груды разбитого камня. Малазанский штаб и казармы подожгли. Теперь историк невольно начал гадать, уж не сделали ли это сами солдаты Седьмой армии.

«Объявив всем, что Колтейн не собирается прятаться за стенами цитадели, Седьмая армия и виканцы выступили, развернув боевые порядки. Что же было дальше»?

Дукер вернулся к своей лошади. Из седла он увидел густой дым, который поднимался над Малазанским кварталом. Рассвет принес странное затишье. Город казался вымершим, почти иллюзорным, словно разбросанные на улицах тела были лишь пугалами с празднества урожая. Накидочники нашли их и тесно облепили; огромные крылья пирующих насекомых медленно подрагивали.

Пока историк ехал к Малазанскому кварталу, он то и дело слышал крики и далекие вопли, лай собак и рев мулов. Шум пожара накатывался и спадал, словно бьющиеся об утес волны, разносил жар по переулкам, шипел и трещал в грудах мусора.

В пятидесяти шагах Дукер обнаружил первую сцену настоящей бойни. Хиссарские бунтовщики атаковали Малазанский квартал с неожиданной жестокостью, вероятно, в то же самое время, когда другой их отряд штурмовал гарнизон. Торговцы и аристократы, чьи особняки находились тут, бросили вперед личную стражу, отчаянно пытаясь защититься, но охранников оказалось слишком мало, им недоставало сплоченности, поэтому их заслон смели, быстро и беспощадно. Толпа ворвалась в квартал, разъяренные люди выбивали двери домов, вытаскивали на широкую улицу целые семьи ненавистных малазанцев.

И вот там-то, когда конь Дукера осторожно искал путь среди мертвых тел, историк и увидел настоящее безумие. Мужчинам вспороли животы, внутренности вытащили наружу и намотали на женщин, которых сперва изнасиловали, а затем задушили кишками. Историк видел детей с разбитыми черепами, младенцев, которых насадили на шампуры уличных торговцев. Но многих девушек и женщин помоложе нападавшие захватили в плен, продвигаясь в глубину квартала. Этих несчастных ждала судьба еще более страшная, чем та, что постигла их родню.

Глядя по сторонам, Дукер чувствовал подступающую к сердцу отрешенность. Ужасная мука и боль словно бы висели в воздухе, наполняя его отравой, готовой свести с ума. Чтобы спастись, его душа забивалась все глубже и глубже. Историку оставалось лишь наблюдать, холодно, бесчувственно, — расплата придет потом, это Дукер хорошо знал: трясущиеся руки, ночные кошмары, медленное угасание веры.

Ожидая обнаружить впереди лишь новые признаки бойни, Дукер подъехал к первой площади Малазанского квартала. Увиденное потрясло его: на площади хиссарские мятежники попали в засаду, на земле лежали десятки трупов. Убившие их стрелы вытащили из ран, но тут и там виднелись сломанные древки. Историк спешился и подобрал обломок. Виканцы. Теперь Дукер начал понимать, что же произошло на самом деле.

Гарнизон взяли в осаду. Предводители хиссарцев хотели помешать силам Колтейна нанести удар вглубь города и, судя по уровню использованной магии, собирались полностью уничтожить малазанскую армию. Но это им не удалось. Виканцы прорвали окружение и поскакали прямо к усадьбам аристократов — где, как они знали, уже давно началась резня. Всадники не успели предотвратить первое нападение у Квартальных ворот и изменили маршрут, обошли разъяренную толпу мятежников с фланга и устроили засаду на площади. Одержимые жаждой крови, хиссарцы побежали через площадь, даже не потрудившись выслать вперед разведчиков.

А затем виканцы их перебили. Люди Колтейна не опасались ответного удара, так что даже успели собрать свои стрелы. Перекрыли пути к отступлению, а затем хладнокровно и споро истребили всех до единого мятежников на площади.

Дукер обернулся, услышав приближавшийся топот копыт. В ворота позади въехал отряд бунтовщиков. Всадники были хорошо вооружены: в руках — пики, у пояса — тальвары. Под красными телабами виднелись кольчуги. На головах воинов поблескивали остроконечные бронзовые шлемы городской стражи.

— Ужасная бойня! — запричитал Дукер, усиленно изображая досийский акцент. — Нужно отомстить!

Сержант, который командовал взводом, подозрительно оглядел историка.

— На твоей одежде пыль пустыни, — сказал он.

— Да! Я приехал от воинов высшего мага на севере. Мой племянник живет в портовом квартале. Вот хочу его найти…

— Если он еще жив, старик, то марширует сейчас с армией Релоя, — ответил ему командир.

— Мы изгнали мезланов из города, — добавил другой солдат. — Среди них много раненых, да вдобавок у них на шее еще и десять тысяч беженцев…

— Молчать, Гебурах! — рявкнул сержант. Он прищурился и снова посмотрел на Дукера. — Мы едем к Релою. Присоединяйся к нам. Всех хиссарцев ждет благословение, когда воины Дриджны перережут последних мезланов.

«Насильно тянут в армию. Неудивительно, что вокруг ни души. Все теперь вступили в священное войско — добровольно или принудительно».

Историк кивнул:

— Непременно присоединюсь. Только сперва разыщу своего племянника. Я поклялся защищать его…

— Клятва очистить Семиградье от мезланов сильнее всех прочих, — прорычал сержант. — Дриджна взимает твою душу, досий. Апокалипсис пришел: войска собираются по всей нашей земле, и каждый должен услышать зов.

— Я стал воином Дриджны еще прошлой ночью, когда помог разделаться с мезланской береговой охраной. Вот так-то, хиссарец, — высокомерно ответил молодому сержанту Дукер.

«Чти старших, мальчик».

В ответ солдат лишь согласно кивнул.

Дукер понял, что спорить бесполезно, и, ведя коня в поводу, последовал за взводом по улицам Малазанского квартала. Сержант объяснил, что армия Камиста Релоя собиралась на равнине к юго-западу. Мезланы хотели добраться до Сиалка, другого портового города в двадцати лигах к югу от Хиссара.

— Чего эти глупцы не знали, — с мрачной улыбкой добавил повстанец, — так это того, что Сиалк тоже пал и уже сейчас тысячи мезланских богачей с семьями гонят по северной дороге. Так что их незадачливому командиру скоро придется охранять вдвое больше беженцев.

Из дальнейших объяснений стало ясно, что именно тогда-то Камист Релой и окружит врага, которого превосходит числом семь к одному, и устроит бойню. Битва должна состояться через три дня.

Слушая сержанта, Дукер только согласно ворчал и хмыкал, но мысли его неслись вскачь. Камист Релой — так звали высшего мага, который, как считалось, погиб десять лет назад в пустыне Рараку, когда пытался оспорить право Ша’ик возглавить Апокалипсис. Теперь стало очевидно, что их просто-напросто обвели вокруг пальца: вместо того чтобы убить соперника, Ша’ик смогла завоевать его преданность. Слухи о смертоносном соперничестве, распрях и непримиримой вражде помогли Ша’ик ввести малазанцев в заблуждение и убедить их в том, что если даже дело вдруг и дойдет до восстания, то оно захлебнется в результате собственной слабости и неорганизованности.

«Все это оказалось ложью. Мы обманулись, а теперь платим сполна за свою доверчивость».

— Армия мезланов, — сказал сержант, когда они добрались до окраины города, — словно большой зверь, раненный бессчетными ударами, с боками, залитыми кровью. Сейчас он ковыляет вперед, ослепленный болью. А через три дня, досий, зверь падет.

Историк задумчиво кивнул, вспоминая ежегодную охоту на вепря в лесах на севере Квон-Тали. Егерь рассказывал ему, что большинство охотников погибали уже после того, как вепрь получал смертельную рану. Последний, неожиданный рывок, отчаянный удар — вопреки хватке Худа. Предвкушение скорой победы лишало охотников осторожности. В словах мятежника Дукер услышал нотки самоуверенности.

«Рано ты обрадовался, приятель. Зверь истекает кровью, но пока еще жив».

Когда солнце начало подниматься, они поскакали на юг.

Вогнутый, словно миска, пол покрывал толстый, как войлок, слой пыли. Чтобы добраться до этого зала, нужно было пройти почти треть лиги по коридорам, уводившим все глубже в каменное сердце горы. Грубо отесанные стены потрескались, словно стекло, трещины змеились сверху вниз от свода к полу. В центре зала лежала на боку… рыбацкая лодка. Неубранный парус свисал с единственной мачты, будто клочья старой паутины. Горячий сухой воздух выгнал наружу скрепы, доски ссохлись, прогнулись под собственным весом судна.

— Вот так сюрприз! — проворчал Маппо, остановившись в дверях.

Губы Икария чуть изогнулись, затем он шагнул вперед, обошел трелля и осмотрел лодку.

— Полагаю, она тут лет пять, не больше, — я все еще чувствую запах соли. Не знаешь, где такие делают?

— Проклинаю себя за то, что никогда не интересовался кораблестроением, — вздохнул Маппо. — Воистину, следовало предвидеть, что однажды сей момент настанет, — и о чем я только думал?

— Мне кажется, — медленно проговорил Икарий, положив руку на нос лодки, — Искарал Прыщ хотел, чтобы мы нашли именно это.

— А я-то полагал, что целью «героических поисков» была метла, — пробормотал трелль.

— Не сомневаюсь, метла отыщется в свой час. Какова бы ни была цель поиска, сам путь к ней весьма интересен.

Поначалу Маппо подозрительно нахмурился, но затем посмотрел на друга и обнажил в улыбке клыки.

— Ты прав, как всегда! — Он последовал за яггом в зал. Ноздри трелля широко раздувались. — Я никакого запаха морской соли не чую.

— Быть может, я несколько преувеличил.

— Спору нет, непохоже, чтобы она провалялась тут столетия. Но в чем смысл, Икарий? Мы нашли рыбацкую лодку в подземном зале, посреди пустыни, где до ближайшей лужи лиг тридцать, не меньше. Верховный жрец загадал нам загадку.

— Именно.

— А сам ты знаешь, где сделали это судно?

— Увы, я столь же невежественен в морских делах, как и ты, Маппо. Боюсь, мы не оправдали ожиданий Искарала Прыща.

Трелль хмыкнул, а Икарий внимательно осмотрел лодку.

— Здесь сети, искусно сплетенные. Какие-то засохшие комки, которые, видимо, были когда-то рыбой… Ага! — Ягг наклонился. Раздался стук дерева о дерево. Икарий выпрямился и обернулся к Маппо. В руках он держал метлу, принадлежавшую жрецу Тени. — Ну что, может, теперь зал подметем?

— Я полагаю, наша задача — вернуть ее законному владельцу.

— Лодку или метлу?

Брови Икария приподнялись.

— А вот это уже интересный вопрос, друг мой. Ты зришь в самый корень. Попробуем отгадать загадку.

Маппо нахмурился, затем пожал плечами. Честно говоря, задавая вопрос, он ничего такого в виду не имел. И вообще, трелль порядком рассердился. Слишком долго они уже торчат под землей, ничего не делая, да теперь еще этот сумасшедший старикан решил впутать их в свои интриги. С большим трудом Маппо заставил себя сосредоточиться на загадке, хотя, положа руку на сердце, сильно сомневался, что дело вообще того стоит. Через минуту он вздохнул и принялся рассуждать вслух:

— Кто-то из прислужников дома Тени перенес сюда судно и его хозяина. Может, это лодка самого Прыща? Только, как по мне, не похож он на рыбака. Я от него ни разу не слышал ни одного портового ругательства, ни одного соленого матросского словечка…

— Значит, это рыбачье суденышко не принадлежало Искаралу Прыщу.

— Ага. И тогда…

— …Остаются только мул или слуга.

Маппо кивнул и потер щетинистый подбородок:

— Не стану спорить, лодка с мулом, который тянет сети по мелководью, — картинка достаточно забавная, чтобы привлечь любопытство бога и заставить забрать обоих к себе в храм, дабы пополнить свою коллекцию.

— Да, но зачем нужна лодка здесь, где нет ни озера, ни пруда? Нет, думаю, мы должны исключить из списка мула. Это судно определенно принадлежит слуге. Только вспомни, как споро он взобрался по веревке…

— Лучше припомни, какой ужасный суп он варил…

— Вообще-то, он стирал белье, Маппо.

— Вот именно, Икарий! Но ты прав. Похоже, слуга когда-то рассекал волны на этой лодке.

— А потом попал сюда. Вот уж не повезло бедолаге.

— Ага. Абсолютно с тобой согласен.

Икарий отряхнулся и воздел над головой метлу, словно боевое знамя.

— У меня возникли новые вопросы к Искаралу Прыщу. Ну что ж, Маппо, отправимся в обратный путь?

Три часа спустя уставшие путники нашли верховного жреца Тени за столом в библиотеке. Искарал Прыщ сгорбился над Колодой Драконов.

— Вы опоздали, — проворчал он, не оборачиваясь. — Колода буквально звенит от бешеной магической энергии. Мир снаружи пришел в движение — ваша любовь к невежеству не стоит таких судьбоносных времен. Войдите в расклад, странники, или продолжайте блуждать на свой страх и риск.

Возмущенно фыркнув, Маппо подошел к полке, на которой стояли кувшины с вином. Похоже, даже Икарий не нашелся что ответить на слова верховного жреца: уронил метлу на пол и, пододвинув себе стул, уселся напротив Искарала Прыща. Ягг был зол, так что вечер явно не располагал к спокойным беседам. Маппо налил две чаши вина, затем вернулся к столу.

Верховный жрец поднял колоду обеими руками, закрыл глаза и прошептал короткую молитву Престолу Тени. Он начал спиральный расклад, выложив сначала центральную карту.

— Обелиск! — проскрипел Искарал и нервно заерзал на стуле. — Я так и знал! Прошлое, настоящее и будущее сходятся в одной точке…

— Худов дух! — выдохнул Маппо.

На стол легла вторая карта, ее верхний край перекрыл правый нижний угол Обелиска.

— Узел Тени — Покровитель Убийц, ага! — Карты быстро, одна за другой падали на стол. Искарал Прыщ называл их вслух, словно его гости были слепыми или же впервые видели Колоду Драконов: — Опонны, причем братец вверху: насмешка судьбы, удача, которая на деле оборачивается невезением, досадный просчет, неблагоприятные обстоятельства… Скипетр… Престол… Королева Высокого дома Жизни… Пряха Высокого дома Смерти… Солдат Высокого дома Света… Рыцарь Жизни, Каменщик Тьмы… — Затем последовала еще дюжина карт, после чего верховный жрец откинулся на спинку стула: глаза — узкие щелочки, рот широко открыт. — Обновление, воскрешение, при котором удастся миновать врата Худа. Обновление… — Он посмотрел прямо в глаза Икарию. — Ты должен отправиться в путь. Совсем скоро.

— Снова предпринять героические поиски? — спросил ягг так тихо, что у Маппо тревожно поднялись волоски на загривке.

— Да! Неужели ты сам не видишь, глупец?

— Чего именно? — прошептал Икарий.

Искарал Прыщ, который явно не понимал, что жизнь его висит на волоске, вскочил и картинным жестом указал на расклад:

— Все же, все у тебя перед носом, идиот! Так ясно, как только может сказать мой повелитель, Владыка Тени! Ты прожил на свете столько лет, а ума, похоже, вообще не нажил! — Жрец в ярости вцепился в редкие космы седых волос у себя на голове и принялся дергать их во все стороны. Он аж подпрыгивал на месте от возбуждения. — Обелиск! Ты что, не видишь? Каменщик, Пряха, Скипетр, Королевы и Рыцари, Короли и Шуты!

Икарий молниеносно перегнулся через стол и обеими руками ухватил жреца за шею, поднял его в воздух и по столешнице потащил к себе. Искарал Прыщ захрипел, выпучил глаза и слабо засучил ногами.

— Друг мой, не стоит так горячиться, — осторожно произнес Маппо, который боялся, что ему придется вмешаться, пока не случилось непоправимое.

Ягг отбросил старика прочь, ему явно самому было не по себе от этой вспышки гнева. Он глубоко вздохнул и спокойно произнес:

— Выражайся яснее, жрец.

Искарал Прыщ еще немного покорчился на столе, сбрасывая на пол деревянные карты, а затем притих. Он поднял на Икария широко раскрытые, полные слез глаза и прохрипел:

— Ты должен отправиться в путь. В священную пустыню.

— Но зачем?

— Как это зачем?! Ша’ик мертва!

— Приходится признать, — медленно проговорил Маппо, — что жрец просто не умеет отвечать напрямую. Что же, это не каждому дано. Видать, таким уж он уродился.

Оба сидели в каморке, где поселили трелля. Искарал Прыщ исчез через несколько минут после того, как провозгласил свою весть, а слугу друзья не видели с тех самых пор, как вернулись из зала, где обнаружили рыбацкую лодку.

Икарий кивнул:

— Он говорил о воскрешении. Это следует обдумать, потому что внезапная смерть Ша’ик идет вразрез со всеми пророчествами, если только «обновление» не означает возвращения из врат Худа.

— И теперь Искарал Прыщ ждет, что мы явимся туда, дабы присутствовать при этом перерождении? Как легко он нас впутал в свою безумную паутину. Лично я рад, что ведьма умерла. Надеюсь, на том свете она и останется. Любое восстание — это всегда кровь. Если ее смерть оттолкнет от пропасти страну, которая и так уже стоит на грани мятежа, то, вмешиваясь в ход событий, мы подвергнем себя большой опасности.

— Ты боишься гнева богов?

— Я боюсь, как бы нас подспудно не использовали, Икарий: сами боги или их слуги. Кровь и хаос — это ведь излюбленные яства богов. Ну, для большинства из них, по крайней мере. Особенно для тех, что любят вмешиваться в дела смертных. И я совершенно не желаю им помогать.

— Я тоже, друг мой, — сказал ягг, со вздохом поднимаясь со стула. — Тем не менее я бы хотел увидеть подобное действо. Интересно, каким обманом возможно вырвать душу из лап Худа? Я слыхал о разных ритуалах воскрешения, но за это всякий раз неизбежно приходилось платить чудовищную цену. Даже если бог Смерти и отпускает душу, он всегда обставляет дело так, чтобы остаться в выигрыше.

Маппо прикрыл глаза и наморщил широкий, покрытый шрамами лоб: «Друг мой, что мы здесь делаем? Я вижу твое отчаяние, ты готов пойти любой тропой, в надежде обрести откровение. Если бы я мог говорить с тобой напрямую, то предостерег бы тебя от поисков истины».

— Это древняя страна, — тихо произнес трелль. — Мы даже гадать не можем, какие силы поколение за поколением вкладывались тут в камень, песок и землю. — Он встревоженно поднял глаза. — Всякий раз, когда мы ходили по окраинам Рараку, Икарий, я чувствовал, будто мы шагаем по тоненькой нити паутины, которая тянется от горизонта до горизонта. Древний мир лишь дремлет, и я ощущаю, как он беспокойно ворочается во сне — сейчас сильнее, чем прежде.

«Не буди эту землю, друг мой, иначе она разбудит тебя», — добавил он мысленно.

— Что ж, — сказал Икарий после долгих раздумий, — я отправлюсь туда в любом случае. Пойдешь ли ты со мной, Маппо?

Не отрывая глаз от каменных плит пола, трелль медленно кивнул.

Стена песка поднималась до самого охряного свода небес. Где-то внутри этого яростного, безумного вихря скрывалась священная пустыня Рараку. Скрипач, Крокус и Апсалар, сидевшие верхом на взмыленных лошадях, застыли у самого начала тропы, которая вела вниз по склону холма и уходила в пустыню. В тысяче шагов впереди мир попросту исчезал.

До них доносился слабый, шипящий рев.

— Я так понимаю, — тихо проговорил Крокус, — что это не самая обычная песчаная буря.

Он пребывал в дурном расположении духа с самого утра, когда, проснувшись, обнаружил, что Моби опять исчез. В обезьянке явно пробудились дикие инстинкты, и Скрипач сомневался, что они снова ее увидят.

— Когда я раньше слышал про Вихрь, — продолжил даруджийский вор, — то думал, что это… ну… в переносном смысле. Легенда там или суеверие. Так скажите мне, что мы сейчас такое видим? Неужто богиня и впрямь разгневалась?

— Как же восстание может зародиться в сердце такой бури? — спросила Апсалар. — Тут даже глаза открыть — сложное дело, не говоря уже о том, чтобы подготовить мятеж, который охватит весь континент. Если, конечно, это не просто стена, за которой все спокойно.

— Похоже на то, — согласился Крокус.

Скрипач хмыкнул:

— Выбора у нас все равно нет. Поедем вперед.

Преследователи отстали от беглецов всего на десять минут и продолжали подгонять своих столь же измученных коней. Воинов было не меньше двух десятков, и, даже учитывая сверхъестественные умения Апсалар и запас морантской взрывчатки в дорожном мешке Скрипача, перспектива сражаться с гралами выглядела малопривлекательной.

Сапер покосился на своих спутников. Ветер и солнце обожгли их лица, оставив в уголках глаз морщинки. Голодные, измученные жаждой, молодые люди едва держались в седлах от усталости, да и сам Скрипач наверняка выглядел не лучше. И даже, скорее всего, хуже, если учесть, что сил у него было значительно меньше, чем у этой юной парочки.

«А ведь Рараку уже отметила меня когда-то. Давным-давно. Я знаю, что ждет нас там».

Крокус и Апсалар как будто почувствовали колебания сапера и терпеливо ждали его решения, проявляя что-то вроде почтения, несмотря на топот копыт, который уже раздавался на тропе за спиной.

Наконец девушка заговорила:

— Я хочу узнать больше… об этой пустыне. Ее силе…

— Узнаешь, — проворчал Скрипач. — Лица прикройте. Поедем поприветствуем Вихрь.

Буря обняла их, как гигантское крыло. Летящий песок словно бы обладал собственной волей, он неуклонно пробивался через складки телабы, будто тысячи загрубевших пальцев царапали кожу. Широкие полы плащей и концы кушаков устремились вверх, хлопая в тревожном ритме. Рев наполнил воздух, в ушах стоял неумолчный гул.

Рараку пробудилась. Все, что Скрипач чувствовал, когда в прошлый раз ехал по этой пустыне, ощущал как подспудное беспокойство, призрачное обещание кошмара под тонким слоем песка, теперь вырвалось на волю и упивалось свободой.

Пригнув головы, лошади медленно ступали вперед, покачиваясь под порывами наполненного песком ветра. Под копытами открылась земля — плотно утрамбованная глина и каменное крошево, — когда-то их укрывал слой мельчайшего белого песка, но теперь он висел в воздухе, и вместе с этим покровом с пустыни слетело все то, что Рараку терпеливо укрывала веками.

Путники спешились, закутали головы лошадям, а затем повели их в поводу.

Под ногами захрустели кости. Появились проржавевшие части доспехов, колеса колесниц, останки коней и верблюдов, куски кожи, округлые камни, служившие некогда фундаментом стен. Ранее безликая, пустыня ныне обнажила свои кости, и земля была усыпана ими так щедро, что Скрипачу оставалось только дивиться.

Неожиданно путь преградил увенчанный камнями склон, который поднимался ступенями намного выше человеческого роста. Сапер надолго остановился, а затем покрепче взялся за узду лошади и начал подъем. Оступаясь и скользя по крутому склону, странники наконец забрались наверх и оказались… на дороге.

Она была вымощена искусно высеченными плитами так ровно и гладко, что между камнями едва можно было заметить тончайшие трещинки. Ошеломленный сжигатель мостов присел и стал разглядывать полотно дороги — это было нелегко, поскольку ветер нес по камням потоки мелкого песка. Определить возраст дороги сапер не смог. Он не сомневался, что даже под покровом песка на плитах должны были появиться следы износа, но не сумел их найти. Более того, инженерное искусство здесь намного превосходило все, что Скрипачу доводилось видеть в Семиградье.

В обе стороны дорога уходила вдаль — прямая, как стрела, насколько можно было увидеть, щурясь от ветра. Она возвышалась, словно огромный волнолом, неприступный даже для такой чародейской бури.

Крокус наклонился к Скрипачу.

— А я думал, в Рараку вообще нет дорог! — прокричал он, стараясь перекрыть пронзительный вой ветра. — Кто ее проложил?

Его спутник только покачал головой: ответа у него не было.

— Пойдем по ней? — спросил Крокус. — Тут ветер вроде бы не такой сильный…

Насколько мог судить Скрипач, дорога уводила на юго-запад, глубоко в сердце Рараку. С другого конца, на северо-востоке, она, видимо, лиг через десять достигала Пан’потсунских холмов, — если отправиться туда, можно выйти к ним примерно на пять лиг южнее того места, где спутники свернули в пустыню. Особого смысла в этом не было. Скрипач снова посмотрел на дорогу справа.

«Она ведет в самое сердце Рараку. Говорят, где-то там есть оазис. Скорее всего, именно в нем и устроили лагерь Ша’ик и ее мятежники. Сколько времени до него добираться? Можно ли найти по пути воду? Наверняка дорогу через пустыню прокладывали так, чтобы она проходила мимо источников пресной воды. Не дураки же были древние строители. Треморлор… если будет на то воля богов, этот путь приведет нас к легендарным воротам. Помнится, Быстрый Бен говорил, что у Рараку есть сердце. Треморлор, один из домов Азата».

Скрипач сел на гральского жеребца.

— Поедем по дороге! — прокричал он и указал рукой на юго-запад.

Его спутники без возражений забрались в седла. Подчинились приказу, понял Скрипач, потому что оба ничего не знают об этой земле. И полностью положились на него.

«Худов дух, они думают, будто я понимаю, что делаю. Может, сказать им сейчас, что идея найти Треморлор основана исключительно на вере, будто он вообще существует? И на том, что предположения Быстрого Бена обычно оказываются правильными, хотя он и не любит объяснять, откуда что узнал. А ведь эти юнцы и не подозревают, что мы, скорее всего, просто погибнем в пустыне — если не от жажды, так от рук Ша’ик и ее прихвостней-фанатиков…»

— Эй, Скрипач! — закричал Крокус и указал рукой на дорогу у себя за спиной.

Сапер обернулся и увидел, как группа гральских воинов взбирается по обочине не больше чем в пятидесяти шагах от их маленького отряда. Преследователи разделились, выказывая не больше страха перед колдовской бурей, чем сам Скрипач и его спутники. В следующий миг гралы вывели коней на плоскую вершину, увидели добычу и испустили еле слышный боевой клич.

— Бежим? — спросила Апсалар.

Гралы уже взлетели в седла и доставали короткие копья.

— На дружескую беседу они, похоже, не настроены, — пробормотал сапер. И добавил погромче: — Оставьте их мне! Скачите оба вперед!

— Что, опять? А какой в этом смысл? — Крокус соскользнул с коня.

Апсалар последовала его примеру. Она шагнула к Скрипачу и заглянула ему в глаза:

— Если ты погибнешь, то какие у нас шансы выжить в этой пустыне?

«Да примерно такие же, девочка, как и вместе со мной».

Сапер поборол желание сказать это вслух, просто пожал плечами и натянул арбалет.

— Я не собираюсь устраивать тут долгое сражение, — заявил он, укладывая на ложе стрелу с морантской «руганью».

Гралы развернули коней на дороге. Опустив копья, замолотили пятками по бокам скакунов и помчались вперед.

Скрипачу стало невыносимо жаль этих великолепных гральских коней, однако он прицелился и выстрелил. Стрела ударилась о каменное покрытие в трех шагах перед воинственными всадниками. Раздался оглушительный взрыв, волна багрового пламени разметала во все стороны летящий по ветру песок, смела гралов вместе с конями и, словно рука бога, отбросила их назад на дорогу. Фонтаном брызнула кровь, и покрасневший песок градом посыпался на землю. В следующий миг ветер сдул прочь пламя и дым, оставив лишь извивающиеся в агонии тела.

«Бессмысленная погоня, а теперь и бессмысленная смерть. Я ведь даже не грал. Стали бы вы за мной гнаться, если бы знали, что я только притворяюсь? Хотел бы я это у вас спросить, воины».

— Ну и жуткая вещь эта морантская взрывчатка, — проговорил Крокус. — Хотя она, конечно, уже дважды нас спасла.

Сапер молча зарядил еще одну стрелу, набросил кожаный ремешок на костяной спусковой рычажок, чтобы закрепить его, а затем закинул тяжелый арбалет за плечо. Взобравшись в седло, он собрал одной рукой поводья и сурово посмотрел на спутников.

— Не расслабляемся, — сказал Скрипач. — Мы можем внезапно напороться на другой отряд. Если вдруг так случится, попытайтесь пробиться через них.

Он легонько пришпорил жеребца и поехал вперед. Ветер ворвался в уши диким хохотом, в котором словно бы звучала некая первобытная радость при виде бессмысленного насилия.

«А ведь это еще только начало. Вихрь пробудился — эта богиня безумная, совсем сумасшедшая; кому же по силам ее остановить?»

Скрипач продолжал щуриться, вглядываясь в дорогу впереди, монотонную реку каменных плит, ведущую все дальше и дальше в охряную воющую мглу. В пустоту.

Сапер прорычал проклятие, пытаясь побороть чувство безысходности, завладевшее его мыслями. Нужно поскорее найти Треморлор — прежде чем Вихрь проглотит их целиком.

Апторианская демоница темной тенью маячила в тридцати шагах слева от Калама, легко и неутомимо шагала навстречу несущему песок ветру. Убийца уже почти радовался буре, служившей своего рода завесой: каждый раз, когда Каламу удавалось как следует разглядеть эту нежеланную спутницу, нервы его натягивались как струна. Прежде сжигатель мостов уже сталкивался с демонами: на поле боя и на объятых войной улицах городов. Нередко в битву их бросали малазанские маги, так что эти монстры, можно сказать, были союзниками, хотя и исполняли только приказы своих хозяев, не обращая внимания на все остальное. С демонами, которых призвал враг, убийца, к счастью, встречался значительно реже. В этом случае способ выжить был лишь один — сбежать. Демоны, как ни странно, тоже состояли из плоти и крови: Калам как-то убедился в этом, рассмотрев — даже слишком хорошо — внутренности одного чудовища, которого разорвала взрывчатка. Но лишь сумасшедшие могли вступить в противоборство со столь яростным и целеустремленным созданием.

«Обычно солдаты гибнут, — заметил как-то Скрипач, — по собственной глупости или же в силу невезения». Схватиться один на один с демоном было проявлением того и другого одновременно.

Даже сам вид аптори резал Каламу глаза, словно железный клинок, скребущий гранит. Стоило чуть дольше сосредоточить взгляд на демонице, и к горлу подкатывал тошнотворный ком. Убийца был совсем не рад подарку Ша’ик.

«Подарок… или соглядатай. Ша’ик разбудила Вихрь Дриджны, и теперь безумная богиня завладела ее сознанием. Так что какая уж там благодарность! Вдобавок столь мощный демон наверняка пригодился бы Ша’ик для охраны. А она отправила это страшилище со мной? Ох, неспроста это все, чует мое сердце. Выходит, милейшая Апт — пожалуй, я буду называть тебя так для простоты, — доверять тебе нельзя».

За последние несколько дней Калам пытался оторваться от монстра: бесшумно уходил из лагеря за час до рассвета, нырял в самое густое марево песчаной бури. Обогнать демоницу было невозможно — та могла дать фору в скорости и выносливости любому земному животному, и, несмотря на все усилия Калама, Апт шла за ним, словно хорошо натасканный пес за хозяином, — спасибо еще, что держалась на расстоянии.

Ветер впивался в каменистые холмы с ненасытной яростью, цеплялся за трещины и расселины, словно жаждал утащить в небо каждую крохотную песчинку. Гладкие округлые купола выжженного солнцем известняка, обрамлявшие неглубокую долину, по которой ехал убийца, буквально старели на глазах, покрываясь бесчисленными морщинами и шрамами.

Шесть дней тому назад Калам оставил позади холмы Пан’потсуна, пересек невидимую границу и оказался рядом с другой грядой холмов, которые назывались Анибаджскими. Земли столь далеко к югу от Рараку были уже не так хорошо известны сжигателю мостов. Иногда он забредал сюда по нахоженным торговым тропам, что огибали эти холмы с востока. Здесь не жило ни одно племя, хотя и ходили слухи про скрытые в холмах монастыри.

Прошлой ночью Вихрь выкатился из Рараку: затмевающая звезды приливная волна чародейства потрясла Калама, хотя он и ожидал неминуемого ее появления. Пробудившаяся Дриджна явила такую алчность, что даже бывалый убийца ужаснулся. Он уже опасался, что горько пожалеет о своей роли в этом деле, и каждый новый взгляд на Апт только усиливал тягостное предчувствие.

Никаких признаков жизни — открытой или тайной — в Анибаджских холмах Калам не замечал. Изредка попадались развалины крепостей, которые намекали, что прежде тут обитали люди, но ничего больше. Если аскеты и монахини действительно таились в этой пустоши, благословения богов, которым те поклонялись, надежно укрыли их всех от смертного ока.

И все же, сгорбившись в седле под неустанно бьющим в спину ветром, Калам не мог отделаться от чувства, что за ним следят. Смутное подозрение перешло в уверенность за последние шесть часов. Кто-то был там, за пределами видимости: человек или зверь каким-то сверхъестественным образом шел по следу. Калам знал, что запахи — его собственный и лошади — ветер несет исключительно вперед и наверняка развеивает уже в десяти шагах. И следы копыт на песке тоже существовали лишь несколько секунд. Если только преследователь не отличался невероятно острым зрением, в чем Калам сильно сомневался, то объяснение могло быть всего одно…

«Чародейство, Худ его дери! Только этого мне еще и не хватало».

Убийца покосился налево и различил грузную фигуру Апт, ее странную механическую походку, позволявшую не отставать от всадника. Демоница вроде как не выказывала признаков тревоги — «Хотя кто же ее разберет?» — но это совершенно не утешило сжигателя мостов. Напротив, в груди крепло тяжкое подозрение, что сей монстр приставлен к нему отнюдь не для защиты.

Ветер внезапно стих, рев сменился шипением опадающего песка. Крякнув от удивления, Калам натянул поводья и оглянулся через плечо. Граница бури стояла ровной стеной в пяти шагах позади. Из вихря летел песок и складывался в зубчатые дюны вдоль чуть изогнутого рубежа, уходившего к горизонту в обе стороны — на запад и на восток. Небо над головой посветлело и приобрело оттенок начищенной бронзы. Солнце висело в нем, словно шар литого золота: до заката оставалось около часа.

Путник проехал еще дюжину шагов, а затем снова остановился. Апт не вышла из-за стены бури. По телу Калама пробежал тревожный холодок, и он потянулся к арбалету, висевшему на луке седла.

Коня вдруг обуял страх, и животное дернулось вбок, подняв голову и прижав уши. Воздух наполнил резкий пряный запах. Калам скатился с седла в тот миг, когда что-то мелькнуло рядом с ним. Выпуская из рук незаряженный арбалет, убийца обнажил оба длинных ножа — в полете, еще до того как врезался правым плечом в мягкий песок. Он перекатился на спину и, пригнувшись, встал на ноги. Нападавший — громадный пустынный волк — не смог перебраться через отшатнувшуюся лошадь и теперь пытался спрыгнуть с перекошенного седла, не сводя с человека янтарных глаз.

Сжигатель мостов ринулся вперед, нанося удар узким клинком, который держал в правой руке. Слева на него прыгнул другой волк — тяжкая груда мускулов, разинутая пасть — и повалил Калама на землю. Левая рука оказалась прижата к земле весом зверя. Длинные клыки впились в кольчугу на плече. Звенья ее с треском разлетелись, зубы хищника коснулись плоти.

Калам вытянул правую руку и вогнал острие длинного ножа в бок волку. Пасть зверя распахнулась; взвизгнув, он попытался отскочить. Когда убийца попробовал высвободить клинок, то почувствовал, как лезвие уперлось в кость. Арэнская сталь согнулась… и сломалась.

Волк завыл от боли, отпрыгнул, выгнув спину, завертелся, словно пытаясь ухватить собственный хвост, и потянулся клыками к торчавшему из раны обломку.

Выплюнув изо рта песок, Калам откатился чуть в сторону и встал на ноги. Лошадь дико взбрыкнула и сбросила с себя первого волка. Тяжелое копыто угодило ему прямо в голову. Теперь хищник стоял, покачиваясь, в дюжине шагов от человека, истекая кровью.

Другие волки оставались где-то за стеной бури; их рычание, визг и лай слегка приглушил ветер. Они сражались с кем-то — это было понятно. Калам вспомнил, что Ша’ик говорила о д’иверсе, который напал на аптори — но отступил — несколько недель тому назад. Похоже, оборотень решил попробовать еще раз.

Убийца увидел, как его лошадь рванулась прочь по тропе, на юг. Он резко обернулся к двум волкам, но те уже исчезли, только два кровавых следа уводили обратно за стену бури. Внутри вихря все звуки боя стихли.

В следующий миг показалась Апт. Кровь струилась по ее бокам и капала с тонких, как иглы, клыков. Демоница повернула вытянутую голову и смерила человека взглядом.

Калам нахмурился:

— Я сильно рискую и без твоих проклятых свар, Апт. Не хватало еще разбираться с твоими врагами.

Демоница щелкнула челюстью, змеиный язык метнулся вперед, чтобы слизнуть кровь с зубов. Калам заметил, что бедняга дрожит: одна из ран на шее выглядела глубокой.

— Тобой займемся попозже, когда найдем мою лошадь, — со вздохом добавил убийца. Он потянулся к небольшой фляжке у пояса. — Но пока что я могу тебе хотя бы раны промыть. — Калам шагнул вперед.

Демоница отпрянула, угрожающе склонив голову. Сжигатель мостов остановился.

— Ну, как знаешь: нет так нет.

Он нахмурился. Было что-то странное в демонице, которая стояла на низком выбеленном валуне, склонив голову, раздувая ноздри и принюхиваясь. Калам нахмурился сильнее.

«До чего же неудачно вышло… — Через минуту он снова вздохнул, взглянув на сломанный нож в правой руке. Почти всю свою взрослую жизнь Калам носил парные клинки. Это казалось ему символичным: ведь он одновременно служил и Семиградью, и Малазанской империи. — Интересно, кого из них я только что потерял?»

Он смахнул пыль со своей телабы, подобрал арбалет, повесил его на плечо, а затем зашагал на юг по тропе, ведущей к дальней долине. Рядом, теперь уже ближе, двигалась Апт, низко склонив голову и взбивая единственной передней ногой тучки пыли, которая отливала красным в лучах закатного солнца.

Глава седьмая

Смерть станет мне мостом.

Тоблакайская поговорка

Дукер видел догорающие повозки, трупы лошадей, ослов и мулов, тела мужчин, женщин и детей, разбросанные обломки мебели, обрывки одежды и прочий хлам, укрывавший долину к югу от Хиссара, насколько хватало глаз. Повсюду возвышались горы трупов, словно курганы из плоти, — здесь произошло последнее, отчаянное сражение. Это была бойня без малейшего намека на милосердие, пленных не брали.

В нескольких шагах перед историком застыл сержант: молча, как и его солдаты, он с ужасом взирал на произошедшее. Место, где они сейчас находились, именовалось Вин’тильской впадиной, однако впоследствии это кровопролитное сражение войдет в историю как битва при Бат’роле — по названию деревушки, что располагалась менее чем в лиге отсюда.

Дукер перегнулся через седло и сплюнул.

— А раненый зверь-то показал клыки, — мрачно заметил он.

«Ну, молодчина, Колтейн! Теперь мятежники не раз задумаются, прежде чем схлестнуться с тобой вновь».

Трупы убитых принадлежали хиссарцам — даже детей бросили в пекло сражения. Черные изорванные шрамы пересекали поле битвы, как будто когти какого-то страшного божества опустились на эту землю, решив принять участие в побоище. Куски обгорелого мяса людей и животных — кто где, понять было абсолютно невозможно — заполняли эти шрамы. Накидочники олицетворением немого безумия шныряли над трупами туда-сюда. Воздух насквозь провонял чародейством: результаты столкновения магических Путей оседали повсюду жирным пеплом. Сердце историка настолько ожесточилось, что он уже не чувствовал ужаса, а, напротив, испытывал какое-то странное облегчение.

Где-то на юго-западе находились сейчас солдаты Седьмой армии, остатки верных хиссарцев и виканцы. И десятки тысяч малазанских беженцев, лишившихся своего имущества… но не жизней. Однако угроза мятежа никуда не делась. Уже сейчас войска Апокалипсиса начинали перегруппировку: поодиночке или небольшими отрядами уцелевшие повстанцы пробирались к оазису Мейла, где ожидали подкрепления из Сиалка и появления припозднившихся племен пустынных кочевников. Когда вновь начнется погоня, они все еще будут значительно превосходить числом измотанную армию Колтейна.

Один из людей сержанта вернулся из своей вылазки на запад.

— Камист Релой жив, — сообщил он. — Еще один высший маг ведет новую армию с севера. В следующий раз ошибки не будет.

Еще вчера эти слова прозвучали бы гораздо более убедительно.

Сержант кивнул, его губы сжались в тонкую линию.

— Значит, мы встретимся с остальными в оазисе Мейла. Поехали!

— Давайте без меня, — прохрипел Дукер.

Все посмотрели на него с явным неодобрением.

— Я обязательно догоню вас позже, — добавил историк, вглядываясь в поле битвы. — Сердце подсказывает мне, что я найду тело племянника… где-то здесь.

— Сначала поищи среди выживших, — заметил один из солдат.

— Нет. Предчувствие вряд ли меня обманывает. Скачите вперед. Я присоединюсь к вам до наступления сумерек. — Он тяжелым взглядом в упор посмотрел на сержанта.

Тот молча взмахнул рукой.

Дукер наблюдал, как бойцы уезжают на запад, и отчетливо понимал: если и увидит их снова, то лишь в качестве пленных Малазанской армии. И тогда разговор с ними будет уже совсем другой.

«Ну откуда эта вечная тяга к разрушению? — спрашивал себя Дукер. Будучи опытным воином, он частенько задавался вопросом: где находится та тонкая грань, перешагнув которую самый обычный человек становится убийцей? — И ведь с каждым разом отнимать чужую жизнь становится все проще и проще. А потом это и вовсе чуть ли не превращается в потребность».

Историк поскакал вперед, отчаянно желая догнать Седьмую армию. Не лучший момент для того, чтобы ехать одному в самом сердце недавнего сражения, где каждый обломок, каждый кусок обгорелой и изорванной плоти беззвучно вопит от ярости. Поля битв всегда сочились безумием, будто кровь, впитавшаяся в землю, помнила боль и многочисленные смерти.

Мародеров вроде как не было, только повсюду кишели мухи, накидочники, ризаны и осы — мириады крылатых духов Худа мелькали и гудели вокруг Дукера. В полумиле впереди двое всадников галопом промчались по южной гряде на запад. Телабы беспорядочно развевались у них за спинами.

К тому времени как историк достиг подножия невысокой гряды, всадники уже скрылись из виду. Пыльная дорога впереди была изрыта колеями повозок. Колонна, покинувшая поле сражения, уходила в боевом порядке, а ширина оставленного следа говорила о том, что она была просто огромной.

«Девять или даже десять повозок в ряд. Домашний скот. Запасные лошади… Королева Грез, ну и ну! И как, интересно, Колтейн надеется защитить все это? Целых двадцать тысяч беженцев, а возможно, даже и больше, и наверняка каждый требует персональную охрану для защиты себя, драгоценного, — да тут, пожалуй, и сам Дассем Ультор спасовал бы».

Далеко на юге небо окрасилось ржаво-коричневым. Как и Хиссар, Сиалк пылал. Но в этом городе находились лишь крепость и небольшой гарнизон военных моряков с тремя сторожевыми кораблями на пристани. Если была на то воля богов, они могли отступить и спастись, хотя, по правде говоря, Дукер мало надеялся на подобный исход. Скорее всего, они отправились защищать мирных жителей-малазанцев — и их трупы добавились к жертвам страшной бойни.

Было довольно легко идти по следу, оставленному армией Колтейна и беженцами: на юго-запад, вглубь материка, на Сиалк-одан. Ближайший город, где они могли получить помощь, Карон-Тепаси, располагался в шестидесяти лигах, а в окрестных степях кочевали враждебные кланы титтанцев.

«И Апокалипсис Камиста Релоя идет за ними по пятам».

Дукер знал, что если и догонит армию, то лишь затем, чтобы погибнуть вместе с ней.

Впрочем, восстание могли подавить и в другом месте. Ведь в Карон-Тепаси есть кулак, и в Гуране тоже. Если один из них или оба успешно справились с волнениями в своих городах, то у Колтейна появится еще одно подходящее убежище. И все же такое путешествие через одан займет не один месяц. Хотя пастбищ для домашнего скота здесь полным-полно, однако источников воды мало, а ведь засушливый сезон еще только начался.

«Нет, даже представить себе такой переход — верх отчаяния. Это же просто безумие».

Остается только… контратака. Стремительный, смертоносный штурм, взятие Хиссара. Или Сиалка. Даже в разрушенном городе возможностей для защиты гораздо больше, чем на бескрайних степных просторах. Да и, кроме того, малазанский флот смог бы прийти на выручку.

«Пормкваль, может, и глупец, но вот про адмирала Нока этого точно не скажешь».

Нельзя просто так бросить Седьмую армию на произвол судьбы, ведь без нее шансов быстро задушить восстание попросту не останется.

На данный момент, однако, было очевидно, что Колтейн ведет свою колонну к оазису, где находится родник Дридж, и, хотя кулак выступил в путь раньше, Дукер рассчитывал нагнать его еще до прибытия туда. Сейчас вода была для малазанцев первоочередной потребностью. Разумеется, Камист Релой тоже это знал. И наверняка готовил врагу ловушку: во всяком случае, ситуация была очень предсказуемой.

Историк ехал дальше. Он продолжал двигаться по каменистому следу. Солнце медленно клонилось к западу, и, глядя на величественное равнодушное светило, Дукер чувствовал собственную незначительность, все надежды и страхи казались ему бессмысленными. На обочине то и дело попадались брошенные трупы беженцев и солдат, умерших от ран. Тела раздулись под солнцем, кожа стала темно-красной, покрылась черными пятнами. Наверняка решение оставить тела непогребенными далось людям непросто. Дукер чувствовал привкус отчаяния в поступках отступающей армии.

За час до заката в полулиге от него вдруг поднялось облако пыли.

«Это титтанские наездники, — догадался историк, — мчатся во весь опор к роднику Дридж. Спокойного похода Колтейну и его людям ждать не приходится. Молниеносные атаки всадников на караульных; неожиданные набеги на лагерь с целью увести скот; горящие стрелы, летящие в повозки беженцев… ночи непреходящего ужаса — вот что ждет несчастных малазанцев».

Глядя, как титтанцы медленно вырываются вперед, Дукер подумал, не пустить ли измученную лошадь легким галопом. Наверняка наездники вели с собой запасных коней, историку же придется загнать свою кобылу в попытке добраться до Колтейна раньше их. А затем он только и сможет, что сообщить кулаку о неизбежном.

«К тому же Колтейн и так должен понимать, что его ожидает. Да он прекрасно все знает, ведь и сам когда-то шел в бой вместе с предводителем повстанцев и точно так же трепал отступающую имперскую армию на Виканской равнине».

Дальше историк ехал рысью, размышляя об опасностях предстоящей ночи: о том, как лучше миновать расположение врага и подобраться к разъездам Седьмой армии. Чем больше он думал об этом, тем призрачнее казались ему шансы дожить до утра.

Багровое небо потемнело внезапно, как бывает лишь в пустыне, и окрасило воздух в цвет подсохшей крови. За мгновение до того, как исчез последний свет, Дукер рискнул оглянуться. Он увидел зернистую тучу, устремившуюся на юг и расширявшуюся на глазах. Казалось, она сверкала сотнями тысяч блеклых отблесков, будто ветер трепал листву берез на опушке обширного леса. Накидочники, целые миллионы накидочников, оставив Хиссар позади, летели на запах крови.

Дукер внушал себе, что их вел безотчетный голод. Он говорил себе, что потеки, пятна и кляксы в этом клубящемся, заполнившем все небо облаке лишь случайно принимали очертания знакомого лица. Худу, в конце концов, вовсе не требовалось объявлять о своем присутствии. Да и не славился этот бог склонностью к мелодрамам. Надо же, какая ирония: повелитель Смерти имел репутацию чрезвычайно скромного божества. И поэтому то, что увидел сейчас историк, было вызвано заурядным страхом, простой человеческой потребностью находить символическое значение в бессмысленных событиях.

«Да, вот именно, и ничего более».

Дукер пустил лошадь галопом, снова устремив взгляд в разраставшуюся тьму впереди.

С гребня невысокого холма Фелисин наблюдала за бурлившей долиной. Похоже, волна безумия, выплеснувшаяся из городов, из умов мужчин и женщин, запятнала также и мир природы. С приближением сумерек, когда они со спутниками приготовились покинуть лагерь для ночного перехода, песок в долине вдруг начал дрожать и покрылся рябью, словно поверхность озера под дождем. Появились жуки — черные, размером с большой палец Бодэна, — они ползли единым мерцающим приливом, который вскоре захлестнул весь простор пустыни. Тысячи, сотни тысяч насекомых двигались как один, и в этом движении чувствовалась целенаправленность. Геборик, вечный ученый, ушел, чтобы выяснить, куда же они направляются. Фелисин смотрела, как он шагал по самой кромке армии насекомых, а затем исчез из виду за следующей грядой.

С тех пор уже прошло двадцать минут.

Рядом с ней, обхватив руками большой заплечный мешок, присел на корточки Бодэн. Разбойник щурился, вглядываясь в густеющий мрак. Девушка ощущала исходившее от него тягостное волнение, но решила, что не станет ничего с ним обсуждать, хотя сама в душе тоже сердилась на историка. Нашел время для научных изысканий! Временами Фелисин казалось, что этот странный старик становится для них обузой.

Отек на лице спал, теперь она могла нормально видеть и слышать, но боль никуда не делась. Может, личинки кровного слепня все-таки оставили внутри некий яд, который отравлял не только ее тело, но и душу? Сны Фелисин были наполнены видениями крови, непрекращающимся, алым потоком, который нес ее, словно разбитый корабль, от рассвета к закату. Со времени их побега из Черепка миновало уже шесть дней, а она с тех пор так ни разу толком и не выспалась.

Бодэн заворчал, увидев, что вдали вновь показался Геборик: он трусцой возвращался обратно вдоль края котловины. Приземистый, сгорбленный, старик был похож на уродливого огра — персонажа сказок, что рассказывают детям на ночь. Обрубки-культи на месте рук: вот сейчас старик их поднимет, и окажется, что они заканчиваются зубастыми ртами.

«Сказки, чтобы пугать ребятишек. Я и сама вполне могла бы сочинять такие страшилки. Мне даже и придумывать ничего не понадобится, хватит того, что я вижу вокруг. Геборик — покрытый татуировками калека, раскрашенный под вепря. И Бодэн, верзила с багровым шрамом вместо уха; волосы спутанные и жесткие, точно звериный мех, а кожа сморщенная. Такой колоритной парочки поневоле испугаешься».

Старик добрался до них и присел на корточки, чтобы надеть заплечный мешок.

— Невероятно, — пробормотал он.

— А обойти их можно? — снова заворчал Бодэн. — Я не собираюсь брести по колено в жуках, Геборик.

— Да, конечно, это довольно просто. Они просто мигрируют к соседней котловине.

— И ты считаешь это невероятным? — фыркнула Фелисин.

— Да, — подтвердил Геборик, ожидая, пока Бодэн подтянет ремни на его мешке. — Завтра ночью жуки двинутся дальше, вглубь песков. Понимаешь? Как и мы, они направляются на запад и тоже доберутся до моря.

— А потом что? — спросил Бодэн. — Поплывут?

— Не имею ни малейшего понятия. Вероятнее всего, жуки повернут обратно и отправятся на восток, к другому берегу.

Разбойник закрепил рюкзак и поднялся.

— Как мухи, ползущие по краешку стакана, — сказал он.

Фелисин покосилась на него, она вспомнила свой последний вечер с Бенетом. Тот сидел за столом в таверне Булы и наблюдал, как мухи ползают по ободку его кружки. Одна из немногих картин, которые она могла воскресить в памяти.

«Бенет, мой любовник, мушиный король на ободке Черепка. Бодэн оставил его тело гнить, поэтому теперь и не смотрит мне в глаза. Головорезы не умеют врать. Ничего, он поплатится за это — рано или поздно».

— Следуйте за мной, — бросил Геборик и двинулся вперед.

Историк увязал в песке, и казалось, будто и вместо ног у него тоже культи. Геборик всегда выходил в путь, выказывая бодрость, которая казалась Фелисин нарочитой, как будто он пытался отрицать то, что был старым и самым слабым из них. Последнюю треть ночи он будет тащиться за спутниками на расстоянии семи или восьми сотен шагов позади, с опущенной головой, едва волочить ноги, шатаясь под тяжестью заплечного мешка, сгибаясь почти вдвое.

Похоже, у Бодэна карта была прямо в голове; откуда бы разбойник ни черпал сведения, они оказывались правдивыми. И хотя пустыня представлялась Фелисин безжизненной, непреодолимой стеной мертвой земли, здесь встречалась вода. Наполняемые ручьями крохотные лужицы среди обнажений каменных пород, скопления жидкой грязи, окруженные следами пришедших на водопой животных, которых они никогда не видели. Словом, можно было найти живительную влагу, хотя и в скудных количествах.

Еды беглецы захватили из расчета на двенадцать суток, тогда как путь к побережью занимал десять дней. Так что запас, хотя и небольшой, у них был. Несмотря на это, путники слабели. Каждую ночь они преодолевали все меньшее расстояние. Месяцы, проведенные в Черепке, на изнурительных работах в душных шахтах, существенно подорвали их жизненные силы.

Все знали об этом, но вслух предпочитали не обсуждать. Теперь их преследовало время — самый терпеливый из слуг Худа, и каждую ночь они отставали все больше, становились все ближе к той точке, где воля к жизни уступит место всеобъемлющему спокойствию.

«Сладостное обетование таится в том, чтобы сдаться, но, дабы осознать это, нужно пуститься в путешествие. Духовное путешествие. Нельзя пешком прийти к вратам Худа, они просто окажутся перед тобой, когда туман рассеется».

— О чем задумалась, девочка? — спросил Геборик.

Они пересекли два хребта и очутились на иссохшем плоскогорье. Звезды железными шипами блестели над головой. Луна еще не взошла.

— Мы живем в густом тумане, — ответила она, — всю жизнь.

— Это дурханг в тебе говорит, — проворчал Бодэн.

— Не знал, что ты такой шутник, — окоротил его Геборик.

Бодэн ничего не ответил. Фелисин мысленно улыбнулась. Головорез теперь до конца ночи едва ли произнесет два слова. Не по душе парню, когда над ним смеются.

«Это стоит запомнить: пригодится, когда нужно будет в следующий раз его заткнуть».

— Прости меня, Бодэн, — сказал Геборик после недолгого молчания. — Слова Фелисин привели меня в раздражение, и я выместил его на тебе.

Разбойник молчал, словно бы и не слышал извинений.

— А насчет дурханга ты прав: он не скоро выветривается из сознания, — продолжил историк.

— Брось подлизываться, старик, — вздохнула Фелисин. — Охота тебе беседовать с человеком, чьему упрямству может позавидовать мул.

— Что ж, — хмыкнул Геборик, — хоть отек и сошел с твоего языка, но яд все же остался.

Она вздрогнула.

«Ох, знал бы ты, насколько прав».

Ризаны промчались по-над потрескавшейся поверхностью плоскогорья; теперь, когда жуки остались позади, летучие ящерицы были единственными спутниками людей. С тех пор как в ночь устроенного досийцами мятежа беглецы пересекли Утопное озеро, они не видели ни единой живой души. Поначалу опасались погони, но преследовать их никто не стал. Фелисин поняла, сколь ничтожными выглядели их судьбы на фоне всеобщей трагедии: они были всего лишь песчинками в огромной буре, гораздо большей, чем сами могли осознать. Эта мысль почему-то ей понравилась.

С другой стороны, имелись и причины для беспокойства. Если восстание перекинется на материк, беглецы дойдут до побережья только затем, чтобы умереть там в ожидании корабля, который никогда не прибудет.

Они добрались до низкого иззубренного кряжа голых скал, который в свете звезд отливал серебром и походил на скелет громадного змея. За ним раскинулась волнообразная ширь песка. Что-то вздымалось из дюн шагах в пятидесяти впереди — угловатое, словно упавшее дерево или мраморная колонна. Хотя откуда вдруг возьмется посреди пустыни колонна, тем более так странно искривленная?

Унылый ветер шуршал песком, извиваясь, как укушенный пауком танцор. Песчинки поглаживали икры ног. Покосившаяся колонна — или что это там было — находилась дальше, чем сперва показалось Фелисин. В пустыне ощущение пространства обманчиво: девушка тяжело вздохнула, сообразив, что дотуда не пятьдесят шагов, а, похоже, все пятьсот.

— Ну и ну! — прошептал Геборик, который тоже увидел странное сооружение.

Колонна стояла на холме, земля волнами расходилась в стороны от нее. От подобного зрелища у Фелисин закружилась голова.

К тому времени как они достигли монолита, серп луны взошел над южным горизонтом. В молчаливом согласии Бодэн и Геборик сбросили дорожные мешки. Головорез тут же уселся на песок, прислонившись спиной к своему мешку и более не обращая внимания на безмолвное сооружение, возвышавшееся над ним.

Геборик достал фонарь и коробку с огнивом, подул на выложенные угли, после чего поджег вощеный фитиль. Фелисин не дала себе труда помочь, с интересом наблюдая, как он справляется с задачей — невероятно ловко орудуя своими неуклюжими, покрытыми шрамами культями.

Просунув предплечье под ручку фонаря, старик поднялся и приблизился к темному монолиту.

Колонна была раз в десять выше человеческого роста и такой широкой, что ее, пожалуй, не смогли бы обхватить, взявшись за руки, даже пятьдесят мужчин. Она сперва шла прямо, а затем, примерно в трех пятых от основания, изгибалась.

Камень выглядел покоробленным и отполированным одновременно, темно-серым в мягком свете луны, однако, когда Геборик подошел ближе, в свете фонаря оказался зеленым.

Фелисин смотрела, как историк, запрокинув голову, внимательно разглядывал монолит. Потом старик шагнул вперед и прижал культю к поверхности колонны. Мгновением позже он отступил назад.

Рядом послышался плеск воды — это Бодэн пил из бурдюка. Фелисин протянула руку, и через мгновение он передал бурдюк ей. Заскрипел песок: вернулся Геборик. Бывший жрец присел на корточки.

Фелисин предложила ему воду. Старик отрицательно покачал головой, жабье лицо исказила обеспокоенная гримаса.

— Что, Геборик, небось никогда прежде не встречал таких гигантских сооружений? — спросила Фелисин. — Говорят, в Арэне есть колонна… высотой как двадцать человек, вырезанная в виде спирали снизу доверху. Бенет однажды мне про нее рассказывал.

— Как же, знаю, — проворчал Бодэн. — Не такая широкая, но, наверное, и впрямь выше. А из чего сделана эта, жрец?

— Из нефрита.

Бодэн флегматично хмыкнул, но девушка заметила, что глаза его слегка расширились.

— Ну, положим, видывал я и выше. Видывал и шире…

— Умолкни, Бодэн, — буркнул Геборик, обхватывая себя руками. Старик уставился на громилу из-под кустистых бровей и прохрипел: — Эта штука — вообще не колонна.

— Да ну? А что же тогда это такое?

— Палец.

Восход прокрался на небо, разбрасывая по земле тени. Детали резного нефритового пальца медленно вырисовывались в полутьме. Бугорки и складки кожи, узоры на подушечке, все стало видимым. Как и возвышение в песке прямо под ним — второй палец.

«Пальцы крепятся к ладони. Ладонь — к руке, а рука — к телу… Такую последовательность диктует логика, — подумала Фелисин, — но здесь ничего подобного нет. Только два пальца… Ну не странно ли?»

Геборик не проронил ни слова. Он неподвижно сидел, сгорбившись, а ночная темнота меж тем таяла. Культю, которой старик трогал нефритовое сооружение, он спрятал в рукав, как будто сама память об этом прикосновении несла боль. Разглядывая историка в нарастающем свете, Фелисин вновь подивилась его татуировкам: они как будто углубились и стали четче.

Бодэн наконец встал и принялся устанавливать две небольшие палатки неподалеку от основания пальца, там, где дневная тень продержится дольше всего. На возвышающийся монолит он не обращал внимания, словно тот был самым обычным стволом дерева: хлопотал себе вокруг палатки, вгоняя длинные тонкие шипы в песок сквозь медные петли краев.

Солнце поднялось выше, и небо окрасилось оранжевым. Фелисин никогда еще прежде не видела такого насыщенного оттенка. Девушка почти могла ощутить его вкус: горький, отдающий железом.

Когда Бодэн взялся за вторую палатку, Геборик наконец встал и запрокинул голову, принюхиваясь. Старик тревожно прищурился, глядя вверх.

— Худов дух! — прорычал он. — Только этого нам еще не хватало!

— Что такое? — требовательно вопросила Фелисин. — В чем дело?

— Буря принесла с собой отатараловую пыль, — пояснил бывший жрец.

Бодэн застыл у палаток. Провел рукой по своему плечу, потом ухмыльнулся, глядя на ладонь. И кивнул:

— Точно, оседает.

— Нам лучше укрыться…

Фелисин хмыкнула:

— Как будто это поможет! Мы вообще-то добывали эту дрянь на рудниках, если вы вдруг забыли. Как бы она на нас ни действовала, свое мы уже получили.

— В Черепке мы вечером могли вымыться, — возразил Геборик, просовывая руку под перевязь мешка с едой и оттаскивая его к палаткам.

Фелисин увидела, что старик все еще плотно прижимает к груди вторую культю, ту, которой прикоснулся к камню.

— Думаешь, есть разница? — бросила она. — Если так, то почему все маги, которые там работали, умерли или сошли с ума? Где логика, Геборик?

— Если ты такая умная, то и сиди тогда там, — отрезал историк, ныряя под полог первой палатки и втаскивая за собой дорожный мешок.

Девушка уставилась на Бодэна. Головорез лишь невозмутимо пожал плечами и продолжил устанавливать вторую палатку, особо не торопясь.

Фелисин вздохнула. Она порядком вымоталась, но спать пока не хотела. Если залезет в палатку, то, скорее всего, будет просто лежать с открытыми глазами, изучая узоры ткани над головой.

— Давай внутрь, — сказал Бодэн.

— Мне не хочется спать.

Он шагнул ближе, плавным, кошачьим движением наклонился к ней:

— Мне плевать, хочешь ты спать или нет. Если будешь сидеть под жарким солнцем, то потом выпьешь больше воды, а значит, нам меньше достанется. Так что лезь в эту треклятую палатку, девочка, пока я не надавал тебе по заднице.

— Если бы Бенет был здесь, он бы…

— Но этот ублюдок мертв! — прорычал Бодэн. — И Худ утащил его гнилую душонку в глубочайшую пропасть!

Девушка презрительно усмехнулась:

— Какой ты сейчас храбрый! При жизни Бенета небось не посмел бы бросить ему вызов.

Он оглядел ее как кровного слепня, угодившего в паутину.

— А вдруг все же посмел? — Разбойник лукаво ухмыльнулся, а затем отвернулся.

Фелисин внезапно прошиб холодный пот. Она смотрела, как головорез дошел до палатки, присел на корточки и залез внутрь.

«Меня не обманешь, Бодэн. Ты как был всего лишь жалким псом, шныряющим по улицам, так им и остался. Будь здесь Бенет, ты бы сейчас корчился в песке у его ног».

Она помедлила еще минуту — всем назло, а после укрылась в своей палатке.

Развернув спальный мешок, Фелисин улеглась. Отчаянное желание провалиться в сон не давало ей уснуть. Она тупо разглядывала темные узоры ткани. «Эх, сейчас бы шарик дурханга или кувшин вина». Тогда алая река снов вновь приняла бы ее в объятия, теплые, безопасные и дружеские. «Интересно, а куда течет эта река? Ведь есть же у нее какая-то цель?» Фелисин надеялась, что скоро обнаружит эту цель, и вместе с обретенным знанием ее мир изменится, станет намного больше и лучше, чем сейчас. Во сне ведь все иначе, чем в реальной жизни, где будущее исчисляется не десятилетиями, а днями. А разве так должно быть в юности, когда у человека все впереди? Фелисин горько ухмыльнулась: «Пожалуй, эту толстую потасканную девчонку можно назвать юной лишь в насмешку. А вот когда погрузишься в грезы…» Геборик наверняка сказал бы, что она хочет сбежать в сон от суровой действительности, счел бы подобное проявлением слабости. Этот знаток человеческой природы был невысокого мнения о Фелисин. Он безжалостно высмеял бы ее: этому цинику только дай повод выразить свое презрение. «Хотя… не то чтобы ему нужен был повод. Я ненавижу себя, а старик вообще ненавидит всех вокруг. Ну и кому из нас хуже?»

Она проснулась будто с похмелья, во рту чувствовались сухость и привкус ржавчины. Воздух был зернистым, бледно-серый свет проникал под полог. Снаружи Фелисин услышала звуки сборов: что-то коротко пробормотал Геборик, проворчал в ответ Бодэн. Девушка закрыла глаза, силясь снова окунуться в мерное течение реки, несшей ее сквозь сон, но реки этой больше не было.

Она села, морщась от дикой боли в каждом суставе. Она знала, что оба ее спутника мучаются точно так же. Причина в однообразном питании, предположил Геборик, хотя, на взгляд Фелисин, жаловаться было грех: у них имелись сушеные фрукты, полоски вяленого мяса мула и досийский хлеб, темный и твердый, как кирпич.

Она вылезла из палатки навстречу прохладному утреннему воздуху и потянулась. Двое мужчин сидели рядом и завтракали, перед ними были разложены узелки с припасами. Продуктов оставалось немного, за исключением хлеба — соленого, от которого невыносимо хотелось пить. Геборик пытался было объяснить, что хлеб следует съесть в первую очередь — в самом начале пути, — пока все трое еще достаточно сильны и нет особых проблем с водой, но ни она, ни Бодэн не послушались, а старик не стал настаивать. Помнится, Фелисин тогда еще подшучивала над ним: «Что, умник, неохота следовать собственному совету?»

А ведь совет-то был дельный. Что теперь ждет их впереди? Они достигнут усыпанного солью, смертоносного побережья, имея при себе лишь еще более соленый хлеб и крошечный запас воды, чтобы утолить жажду.

«Возможно, мы с Бодэном не послушались, поскольку в душе не верили, что вообще дойдем до побережья. Скорее всего, Геборик решил так же, а потому смирился после первой трапезы. Жаль, что я оказалась настолько недальновидной. Что касается Бодэна, то с него какой спрос: у преступников редко водятся мозги».

Фелисин присоединилась к завтраку, проигнорировав недовольные взгляды сотрапезников, которыми те наградили девушку, когда она сделала дополнительный глоток теплой воды, запивая копченое мясо.

Затем Бодэн принялся упаковывать еду.

— Ну и компания у нас подобралась! — вздохнул Геборик.

— Имеешь в виду, что мы не переносим друг друга на дух? — уточнила Фелисин, приподняв бровь. — Не стоит удивляться, старик, — продолжила она. — Если ты вдруг случайно не заметил, мы тут все в некотором роде ущербные. Разве нет? Боги свидетели, ты и сам не раз говорил, как низко я пала. А Бодэн и вовсе свободен от любых моральных принципов. Он бандит и, значит, трус по натуре… — Девушка оглянулась на разбойника: тот сидел на корточках возле мешков, со скучающим видом наблюдая за ней. Фелисин мило улыбнулась.

— Верно я говорю, Бодэн?

Он ничего не ответил, лишь чуть заметно улыбнулся, снисходительно и пренебрежительно.

Фелисин снова перевела взгляд на Геборика:

— Ну а твои изъяны и так достаточно очевидны, не стоит даже про них и упоминать…

— Не разоряйся попусту, девочка, — пробормотал бывший жрец. — Я не нуждаюсь в том, чтобы пятнадцатилетняя соплячка читала мне нотации.

— Интересно, а почему ты оставил жреческий сан, Геборик? Небось мошенничал с пожертвованиями, да? Вот тебе и отрубили руки, а после выбросили на помойку за храмом. В результате тебе ничего не оставалось, кроме как заделаться профессиональным историком.

— Пора идти, — сказал Бодэн.

— Но Геборик еще не ответил на мой вопрос…

— А как по мне, так ответил. Теперь умолкни. Сегодня второй мешок понесешь ты, а не старик.

— Решил меня наказать? Ничего не получится!

Бодэн встал, лицо его потемнело.

— Оставь девочку в покое, — велел старик, просовывая руки в заплечные ремни.

В полумраке Фелисин увидела культю, которой он накануне прикоснулся к нефритовому пальцу. Та была красной и опухшей, сморщенная кожа натянулась. Татуировки густо укрывали окончание запястья, делая его почти черным. А еще девушка заметила, что рисунок по всему телу углубился и вздулся, словно вены.

— Что это с тобой?

Он бросил взгляд через плечо:

— И сам хотел бы знать.

— Ты обжег запястье об эту статую?

— Не обжег, — поправил ее историк. — Хотя болит, как поцелуй самого Худа. Может ли прорасти магия из глубин отатаралового песка? Способен ли отатарал дать рождение магии? У меня нет ответов, девочка, ни на один из этих вопросов.

— Ну… — пробормотала она, — вообще-то, было довольно глупо прикасаться к этой штуковине. Так что ты сам виноват.

Бодэн двинулся вперед без предупреждения. Игнорируя Геборика, Фелисин отправилась за ним.

— Этой ночью нам попадется источник? — спросила она.

— Надо было спрашивать до того, как ты выпила больше, чем полагалось, — недовольно проворчал великан.

— Ну а я спрашиваю сейчас. Так попадется или нет?

— Мы потеряли вчера полночи.

— И что?

— А то, что никакой воды до завтрашнего вечера не предвидится! — Он на ходу оглянулся на нее. — Ты горько пожалеешь, что не сберегла того глотка.

Фелисин не удостоила его ответом. У нее не было намерения проявлять благородство, когда в следующий раз придет время пить.

«Великодушие для глупцов. Я не собираюсь совершать роковую ошибку и погибать из-за благородства, Бодэн. Даже и не надейся. Геборик, наверное, и так скоро умрет. Этот глоток воды будет потрачен на него впустую».

Бывший жрец тащился позади, звук его шагов становился все менее отчетливым: старик явно отставал. Скорее всего, решила Фелисин, только она и Бодэн дойдут до конца и увидят морское побережье. Слабые всегда остаются на обочине. Таков основной закон Черепка; и, кстати, это был первый урок, который Фелисин выучила на улицах Унты, по дороге на невольничьи корабли.

Тогда, по наивности, она осудила Бодэна за то, что он убил госпожу Гейсен, и страшно испугалась. Если бы он сделал то же самое сейчас — избавил Геборика от страданий, — девушка бы и глазом не моргнула.

«Ну до чего же длинное выдалось путешествие. Где и когда оно наконец закончится?» Фелисин думала об алой реке, и эта мысль согревала ее.

Прогноз Бодэна оказался верным: никакого источника за все время ночного перехода они так и не обнаружили. Местом для лагеря разбойник выбрал песчаный участок, окруженный иссеченными ветром выступами известняка. Выбеленные человеческие кости валялись на песке, но Бодэн просто отшвырнул их в сторону, когда ставил палатки.

Фелисин села, прижавшись спиной к камню, и стала ждать, пока фигура Геборика наконец-то появится у дальнего края плоской равнины, которую они только что пересекли. Историк никогда раньше не отставал настолько — равнина была не менее трети лиги в длину, — и, глядя, как рассветный румянец осветил горизонт, Фелисин поневоле призадумалась: «А не лежит ли уже где-то там его бездыханное тело?»

Бодэн присел рядом.

— Недаром ведь я велел тебе нести мешок с едой, — сказал он, щурясь и глядя на восток.

«Значит, дело не в сострадании к старику. Он просто боится лишиться провизии».

— Ну и как нам быть, девочка?

— Неужели непонятно? Теперь тебе придется отправиться на поиски Геборика. А я пока посижу здесь.

Бодэн выпрямился, пристально глядя на восток. Мухи жужжали вокруг него в неподвижном стылом воздухе.

Фелисин смотрела, как он шел, легко дыша, и сорвался на ровный бег, как только выбрался из камней. И вдруг впервые по-настоящему испугалась Бодэна.

«Ясное дело, этот тип потихоньку от нас запасся едой — и припрятал бурдюк с водой, — иначе он просто не смог бы сохранить столько сил».

Девушка с трудом поднялась на ноги и поплелась в палатку разбойника, намереваясь пошарить в его заплечном мешке.

«Так, ну-ка посмотрим, что там внутри».

В мешке обнаружились замотанный в тряпицу кошель, где хранились целебные снадобья, а также кремень и огниво, которых она не видела раньше, запасные, а также тщательно спрятанный, пришитый снизу к краю мешка, небольшой плоский сверток из оленьей кожи.

Бурдюка с водой не было, как и съестных припасов. Но как ни странно, это лишь еще больше напугало ее.

Фелисин уселась на мягкий песок рядом с мешком. Через мгновение она протянула руку к кожаному свертку, ослабила ремешки и развернула его. Ого, да это же целый арсенал воровских инструментов: набор добротных отмычек, небольшие пилы и напильнички, комки воска, маленький мешочек с мукой тонкого помола и два стилета без ножен; иглоподобные лезвия были окрашены в глубокий синий цвет и издавали горький, едкий запах, костяные рукояти отполированы и зачернены, а полые и утяжеленные металлические яблоки закреплены на свинцовых сердцевинах. Метательное оружие. Оружие убийцы. Назначение последнего предмета, спрятанного в свертке, девушка определить затруднилась. Прикрепленный к кожаной петле коготь какого-то животного, похоже огромной кошки, — гладкий, янтарного цвета — казался загадочным и зловещим. Дотронуться до него она побоялась: вдруг коготь покрыт невидимым слоем яда?

Фелисин упаковала сверток и положила его обратно в мешок. Она услышала звук тяжелых шагов, приближающихся с востока, и выпрямилась.

Бодэн возник между известняковых выступов; дорожный мешок висел у разбойника на плече, а на руках он нес Геборика. И при этом даже не запыхался.

— Ему нужна вода, — сказал Бодэн, заходя в лагерь и укладывая потерявшего сознание старика на мягкий песок. — Достань бурдюк, девочка, и побыстрее…

Фелисин даже не пошевелилась.

— Зачем ему вода? Нам с тобой она нужна больше, Бодэн.

Громила замер на один удар сердца, после чего снял с плеч мешок и притянул его к себе.

— А представь, если бы на его месте была ты? Вот что, красавица. Как только мы выберемся с этого проклятого острова, можем идти каждый своим путем. Однако сейчас мы нужны друг другу.

— Но Геборик умирает. Признай уже это.

— Мы все в равном положении. — Разбойник откупорил бурдюк и аккуратно вложил горлышко между потрескавшихся губ Геборика. — Пей, старик. Глотай.

— Это ты сейчас отдаешь ему свою порцию, — прошипела Фелисин, — на мою даже не рассчитывай.

— Ну ты и тварь! — ответил Бодэн, презрительно ухмыльнувшись. — Хотя, впрочем, чего еще ожидать от аристократов?! Только о том и думаете, как бы спасти собственную шкуру. Не удивительно, что в Черепке ты раздвигала ноги перед всеми подряд.

— Между прочим, это позволило нам всем остаться в живых, ты, ублюдок!

— Имеешь в виду, позволило тебе остаться толстой и ленивой? Да если хочешь знать, нас с Гебориком подкармливали досийские стражники, которым я оказывал кое-какие услуги. Бенет давал нам помои, чтобы ты была с ним паинькой. Знал, что мы тебе жаловаться не станем. Он смеялся над твоим так называемым благородным делом.

— Ты лжешь!

— Не хочешь, не верь, — пожал плечами Бодэн, продолжая ухмыляться.

Геборик кашлянул, его глаза открылись. Он заморгал от утреннего света.

— Ну и видок у тебя, старик, — обратился к нему Бодэн. — С расстояния пяти футов ты — одна сплошная татуировка, темная, как дал-хонский колдун. А вблизи видно каждую черточку, каждый волосок щетины вепря. Вот, выпей еще…

— Ах ты, мерзавец! — взорвалась Фелисин с ужасом наблюдая, как последние капли драгоценной воды утекли в рот историку.

«Он бросил Бенета умирать. А теперь пытается отравить и саму память о нем. Не получится. Я сделала все, чтобы эти двое выжили, и теперь оба они ненавидят меня за это. Вина разъедает их изнутри, вот Бодэн и выдумывает невесть что. Он затыкает собственную совесть, чтобы ничего не почувствовать, когда один из этих его ножей вонзится в меня. Подумаешь, еще одна никчемная аристократка вроде госпожи Гейсен».

И, поймав взгляд Геборика, девушка громко произнесла:

— Мне каждую ночь снится река крови. Она несет меня вперед. И вы оба тоже там, но лишь поначалу, а потом вы тонете в этой реке. Верьте во что хотите. Но я переживу все это всем назло. И спасусь. Лишь я одна.

С этими словами Фелисин развернулась и пошла к своей палатке, а обоим мужчинам только и оставалось, что молча смотреть ей вслед.

Следующей ночью, за час до восхода луны, путники нашли водоем. Он обнаружился на дне большой каменной впадины, где его, похоже, питал какой-то невидимый источник. Поверхность словно бы подернулась налетом сероватой пыли. Бодэн спустился вниз, но не спешил выдалбливать углубление, чтобы там выступила живительная влага. Вскоре Фелисин, у которой голова уже кружилась от слабости, сбросила с плеч мешок с едой и поплелась к лужице, встала на колени рядом с Бодэном.

Серая гладь слегка мерцала: всю поверхность покрывал ковер из дохлых накидочников с широко раскинутыми крыльями. Девушка потянулась, чтобы отодвинуть насекомых в сторону, но рука Бодэна метнулась вперед и сомкнулась на ее запястье.

— Воду пить нельзя, — сказал он. — Тут полно личинок накидочников, они кормятся телами родителей.

«Худов дух, только не личинки».

— Процеди воду через ткань, — предложила Фелисин.

Он покачал головой:

— Личинки испражняются ядом, наполняют им воду. Он действует не один месяц.

— А если я все-таки попробую выпить хоть чуть-чуть, Бодэн?

— Давай — и сразу умрешь. Мое дело предупредить.

Фелисин уставилась на серую жижу: мучительный огонь жег ее горло, ее разум.

«Как же так? Мы ведь умрем без воды».

Бодэн отвернулся. Появился Геборик; пошатываясь, он плелся по каменистому склону. Кожа старика была чернее ночи, но все же поблескивала серебром там, где прорехи в узоре кабаньей щетины отражали звездный свет. Опухоль на культе его правой руки заметно спала, оставив после себя гноящуюся сеть трещинок на коже. От них исходил странный запах дробленого камня.

Историк был похож на призрак из ночного кошмара, и, увидев его, Фелисин истерически расхохоталась:

— Помнишь ту площадь в Унте, Геборик? Аколита Худа, жреца, покрытого мухами… вернее, сплошь состоявшего из мух? У него еще было послание для тебя. А что же я вижу сейчас? Ковыляет, пошатываясь, другой жрец — только покрыт он не мухами, а татуировками. Разные боги, да послание все то же, вот что я вижу. Позволь Фэнеру говорить этими иссохшими устами, старик. Интересно, скажет твой бог то же самое, что и Худ? Ну же, Вепрь Лета, клыкастый Сеятель Войны, мы тебя слушаем!

Старик уставился на нее. Его рот открылся, но он не произнес ни слова.

— Что ты говоришь? — Фелисин приложила ладонь к уху. — Жужжание крыльев? Точно нет!

— Дура, — пробормотал Бодэн. — Давайте лучше найдем место для лагеря. Не здесь.

— Неужели разбойники тоже суеверны? Вот уж никогда бы не подумала.

— Побереги дыхание, девочка, — отрезал Бодэн, поворачиваясь к каменистому склону. — Не трать понапрасну силы.

— Теперь уже без разницы, — ответила она. — Мы все еще танцуем в уголке божьего глаза, но это ненадолго. Мы мертвецы, сколько бы ни трепыхались. Какой там в Семиградье символ у Худа? Они ведь там зовут его Клобуком, верно? Говори уже, Бодэн, что выгравировано на храме Повелителя Смерти в Арэне?

— Сдается мне, ты и так это знаешь, — сказал Бодэн.

— Накидочники — предвестники смерти, пожиратели гниющей плоти. Для них это нектар разложения, роза, разбухшая под солнцем. Худ одарил нас обетованием в Унте, и вот сейчас этот обет исполнился.

Бодэн взобрался на край впадины, ее слова летели ему вслед. Окрашенный оранжевыми лучами восходящего солнца, разбойник обернулся. И посмотрел на девушку сверху вниз.

— Вот тебе и река крови, — произнес он низким насмешливым голосом.

У нее закружилась голова. Ноги подкосились, и Фелисин резко села, больно ударившись копчиком о жесткие камни. Она обернулась и увидела Геборика, который свернулся калачиком на расстоянии вытянутой руки. Подошвы его мокасин протерлись насквозь, открыв истерзанную, покрытую волдырями плоть.

«Неужели старик умер? Все равно, что умер».

— Сделай что-нибудь, Бодэн.

Он промолчал.

— Как далеко до побережья?

— Сомневаюсь, что теперь это имеет значение, — ответил разбойник спустя мгновение. — Лодка должна будет дежурить три ночи, не дольше. А мы по меньшей мере в четырех днях пути от побережья и слабеем с каждым часом.

— А сколько еще до следующего источника?

— Часов семь пешком. В нашем состоянии, скорее, четырнадцать.

— Сам-то ты еще вовсю бегал вчера ночью! — прошипела она. — Как рванул за Гебориком! И на вид ты вовсе не такой иссушенный, как мы…

— Я пью свою мочу.

— Что?

Он хмыкнул:

— Что слышала.

— Я тебе не верю, — решительно заявила девушка, немного подумав. — Может, скажешь, ты еще и собственное дерьмо ешь? Это не объяснение. Признавайся, Бодэн, ты заключил договор с каким-то богом?

— По-твоему, сделать подобное проще простого? «Э-ге-гей, Королева Грез, пожалуйста, спаси меня, и я буду верно тебе служить!» Скажи, сколько твоих молитв услышали боги? Лично я ни во что и ни в кого, кроме себя самого, не верю.

— Так ты еще не сдался?

Фелисин решила, что он уже не ответит, но по прошествии долгой минуты, за которую она успела погрузиться в оцепенение, Бодэн привел ее в чувство резким «нет».

Он снял свой мешок, а потом заскользил вниз по склону. Внезапно душа Фелисин наполнилась ужасом.

«Называет меня пухленькой, вечно пялится на меня, но совсем не так, как Бенет, а скорее как на кусок мяса, словно бы разглядывает свою следующую пайку».

Ее сердце бешено колотилось, Фелисин боялась увидеть вспышку голода в его крошечных звериных глазках.

Но вместо того чтобы нападать, Бодэн опустился на корточки рядом с Гебориком, перевернул потерявшего сознание старика на спину. Наклонился ближе. Прислушался к дыханию, откинулся назад, вздохнул.

— Он умер? — спросила Фелисин. — Свежевать труп будешь ты. Я не стану есть татуированную кожу, насколько бы голодна ни была.

Бодэн на миг уставился на нее, но ничего не сказал и продолжил осматривать бывшего жреца.

— Скажи, что ты ищешь, — наконец не выдержала девушка.

— Он жив, и одно только это может спасти нас. — Бодэн помолчал. А затем припечатал: — Мне все равно, как низко ты падешь, девочка. Просто держи свои мысли при себе.

Она наблюдала, как Бодэн снимает с Геборика гниющую одежду, открывая под ней невообразимые переливы татуировок. Разбойник передвинулся так, чтобы его тень была позади, и лишь после этого нагнулся, дабы изучить темные узоры на груди бывшего жреца. Он явно что-то искал.

— Ощетинившийся загривок, — вяло произнесла девушка, — кончики шерстинок опущены вниз и почти соприкасаются, практически образуя круг. Он окружает пару клыков.

Бодэн внимательно посмотрел на нее, глаза его сузились.

— Священный знак самого Фэнера, — сказала она. — Это ведь его ты ищешь, не так ли? Геборика изгнали из храма, но Фэнер остается в нем. Это же очевидно. Стоит только взглянуть на эти ожившие татуировки.

— Священный знак, говоришь? — холодно спросил Бодэн. — Но откуда тебе вдруг известны такие вещи?

— Я ведь врала Бенету, что воспитывалась в монастыре, — объяснила Фелисин, пока разбойник продолжал осматривать густо расписанную плоть бывшего жреца. — И хотела, чтобы Геборик подтвердил мою ложь. Пришлось узнать подробные сведения об их культе. Он мне все рассказал. Ты хочешь призвать бога, да?

— Ага, нашел, — обрадовался Бодэн.

— И что теперь? Как, интересно, ты достучишься до чужого бога? В этом знаке нет замочной скважины, нет священного замка́, который ты мог бы вскрыть своей отмычкой.

Бодэн напрягся, заподозрив неладное, и начал буравить ее взглядом.

Однако Фелисин и глазом не моргнула, ничем себя не выдав.

— Как, по-твоему, Геборик потерял запястья? — спросила девушка невинным тоном.

— Он же когда-то был вором.

— Да, был. Но руки ему отрубили в храме. Понимаешь, ключ, вообще-то, прежде существовал. Татуировка на ладони правой руки, символизирующая магический Путь высшего жреца к своему богу. Ее прижимают к священному знаку на груди — ну, своего рода приветствие, что ли. Я много дней провалялась в постели после того, как Бенет меня избил, а Геборик все рассказывал и рассказывал, у него тогда рот просто не закрывался. Небось думал, что я забуду все это под воздействием дурханга. Однако дурханг обладает странным свойством: он подобен фильтру, который отсеивает действительно важное от второстепенного. Так что это я хорошо запомнила. У тебя ничего не выйдет, Бодэн.

Он поднял правое предплечье Геборика, внимательно осмотрел блестящую, покрасневшую в нараставшем свете дня культю.

— Пути назад нет, — сказала она. — Жрецы позаботились об этом. Геборик уже не тот, кем был прежде, и все тут.

С тихой злобой Бодэн развернул предплечье, чтобы прижать культю к священному знаку на груди.

Внезапно воздух содрогнулся от пронзительного воя. Страшный звук сшиб их с ног, отбросил вниз, заставил инстинктивно царапать камень — только бы уйти прочь… подальше от этой невыносимой боли. Прочь! Вопль был исполнен агонии, она нахлынула на них огнем. Небо почернело; из-под неподвижного тела Геборика вылезли и, ширясь во все стороны, заструились по камням трещины.

Фелисин силилась отползти прочь, вверх по трясущемуся склону; из ушей у нее шла кровь. А трещины — татуировки Геборика — расцвели на теле бывшего жреца, перескочили на камни и пронеслись под девушкой, оставляя на ладонях нечто гладкое и маслянистое.

Все вокруг затряслось. Даже небо, казалось, извивается, обрушиваясь в преисподнюю, как будто сонм невидимых рук протянулся сквозь незримые порталы, ухватив саму ткань мира в порыве холодной, разрушительной ярости.

Вопль был нескончаемым. Ярость и невыносимая боль схлестнулись, будто нити в натягивающейся веревке. И затянулись петлей на ее горле; невыносимый звук перекрыл окружающий мир, весь его воздух и свет.

А потом нечто ударилось оземь, почва содрогнулась, и Фелисин подбросило вверх. Она упала, сильно стукнувшись локтем. Кости руки завибрировали, как клинок. Свет солнца померк, девушка отчаянно силилась сделать вдох. Ее расширившиеся от страха глаза уловили за впадиной движение чего-то, тяжело встающего над равниной в обрамлении густой тучи пыли. Двупалое, отороченное щетиной копыто, слишком огромное, чтобы можно было поверить в его реальность, вздымалось, уходило в полуночную тьму.

Татуировка перетекла с камня прямо в воздух; чернильно-синяя паутина разрасталась сумасшедшими, дергаными узлами, двигаясь одновременно во всех направлениях.

Фелисин не могла дышать. Ее легкие горели огнем. Она умирала, ее втянула безвоздушная пустота, что была воплем божества.

А потом внезапно воцарилась тишина, только эхо еще звенело в ушах. Воздух влился в легкие, холодный и горький, но, кажется, ничего слаще Фелисин в жизни не знала. Кашляя и сплевывая желчь, она встала на четвереньки, осторожно подняла трясущуюся голову.

Гигантское копыто исчезло. Татуировка висела, как мираж через все небо, медленно выцветая. Девушка взглянула вниз, на Бодэна. Тот стоял на коленях, закрывая уши руками. Сейчас он медленно поднимался, кровавые слезы струились по его лицу.

Шатаясь, Фелисин встала на ноги, земля казалась ей удивительно тягучей. Девушка тупо моргала, глядя вниз, на мозаику известняка. Волнистые узоры меха на татуировке все еще дрожали, вырываясь из-под ее мокасин, когда Фелисин пыталась удержать равновесие.

«Трещины, татуировки… они спускаются вниз, все дальше и дальше. Как будто я стою на шляпках гвоздей в лигу длиной, и каждый гвоздь не падает только потому, что его окружают другие. Ты пришел из бездны, Фэнер? Правду ли говорят, что твой священный Путь граничит с самим хаосом? Фэнер, ты сейчас все еще среди нас?»

Она повернулась, чтобы встретиться взглядом с Бодэном. Его глаза помутнели от потрясения, но Фелисин смогла различить первые проблески страха, рвущегося наружу.

— Мы хотели божественного внимания, — сказала она. — Но не появления самого бога. — Ее била дрожь. Девушка обхватила себя руками, буквально заставляя произнести следующие слова: — И он не желал приходить!

Слабость разбойника была минутной. Бодэн то ли вздрогнул, то ли пожал плечами. И невозмутимо заметил:

— Так он ведь и ушел обратно, да?

— Ты в этом уверен?

Вместо ответа он отрицательно помотал головой, внимательно посмотрел на Геборика. И констатировал:

— Дыхание выровнялось. Старик уже не выглядит таким сморщенным и изможденным, как прежде. С ним явно что-то произошло.

Фелисин улыбнулась:

— Такова награда за то, что Геборик на волосок разминулся с божественным копытом.

Бодэн хмыкнул, его внимание вдруг приковало что-то другое.

Фелисин проследила за его взглядом. Вода исчезла, впиталась в почву, оставив после себя лишь ковер из дохлых накидочников. Девушка хрипло хохотнула:

— Похоже, нас всех спасли.

Историк медленно свернулся в калачик.

— Он здесь, — прошептал старик.

— Мы знаем, — кивнул Бодэн.

— В мире смертных… — продолжил бывший жрец после паузы, — он уязвим.

— Ты смотришь на это не с той стороны, — возразила Фелисин. — Бог, которому ты больше не поклоняешься, отобрал твои руки. И вот теперь ты вытащил его сюда. Вот так-то: не связывайся со смертными.

Похоже, ее холодный тон — или жестокие слова — каким-то образом придал Геборику сил. Он развернулся, поднял голову, потом сел. Нашел взглядом Фелисин.

— Устами младенца… — сказал он и улыбнулся, однако совсем даже не весело.

— Значит, он здесь, — пробормотал Бодэн, оглядываясь. — Но как бог может спрятаться?

Геборик встал.

— Я бы отдал остаток руки, чтобы только взглянуть сейчас на расклад Колоды Драконов. Представляю, какая буря поднялась среди Взошедших. Это вам не обсиженный мухами призрак, дергающий за ниточки власти. — Он нахмурился, глядя на культи. — Годы прошли, и вот — призраки вернулись.

— Какие еще призраки? — изумился Бодэн.

— Руки, которых больше нет, — объяснил Геборик. — Отголоски былого. Одного этого вполне достаточно, чтобы свести человека с ума. — Он встряхнулся и прищурился, глядя на восток. — Я чувствую себя гораздо лучше.

— Похоже на то, — кивнул Бодэн.

Жара нарастала. Через час она станет просто нестерпимой.

Фелисин нахмурилась.

— Стало быть, ты исцелен богом, которого отверг, — заключила девушка. — Ладно, все это хорошо, но если мы сейчас останемся в палатках, то потом слишком ослабнем, чтобы предпринять на закате хоть что-то. Мы должны идти сейчас. К следующему источнику воды. Если не пойдем, погибнем.

«Но я все равно переживу тебя, Бодэн. Ровно настолько, чтобы всадить в тебя нож».

Разбойник взвалил на плечи мешок. Сияя лучезарной улыбкой, Геборик вдел культи в лямки мешка, который до этого несла Фелисин. Встал легко, хотя и пошатнулся, чтобы удержать равновесие, когда выпрямлялся.

Бодэн показывал дорогу. Девушка шла за ним.

«Бог шествует по миру смертных, однако шагает в страхе. Его власть невообразима, но он вынужден прятаться. И каким-то образом Геборик нашел в себе силы противостоять случившемуся. Казалось бы, это должно было сломать его душу. Но он не ломается, а гнется. Сможет ли стена цинизма долго противостоять этому натиску? И что же, интересно, он такое натворил, что лишился рук?»

Фелисин нужно было справиться со смятением. Голова просто раскалывалась от самых противоречивых мыслей. Девушка все еще предвкушала убийство Бодэна, но в то же время испытывала некое смутное чувство единения со своими спутниками. С одной стороны, ей хотелось сбежать: Фелисин казалось, что общество этих двоих подобно воронке, засасывающей ее в водоворот безумия и смерти; но с другой стороны, она прекрасно знала, что зависит от них.

— Мы непременно доберемся до побережья, — заговорил позади Геборик. — Я чувствую запах воды. Уже совсем близко. А когда мы наконец окажемся там, Фелисин, ты обнаружишь, что ничего не изменилось. Совершенно ничего. Понимаешь, что я имею в виду?

Она ощущала в его словах тысячи смыслов, но ни один из них не был ей понятен.

Впереди раздался удивленный возглас Бодэна.

Мысли Маппо унеслись далеко: почти на восемь сотен лиг на запад и на двести лет назад. Трелль видел себя идущим в лучах закатного солнца по равнине, покрытой высокой, по самую грудь, травой. Но трава эта оказалась примята к земле, покрыта чем-то липким, и, когда он шел, сама земля разъезжалась под его кожаными сапогами. К тому времени он прожил уже не одно столетие, повенчанный с войной, само существование его превратилось в неизменную круговерть набегов, схваток и кровавых жертвоприношений богам. Он давно устал от честолюбивых игр, которые вдохновляют лишь в юности. Тем не менее Маппо ничего не собирался менять, потому что привык к заведенному порядку вещей, как привыкаешь к окружающему тебя пейзажу. Поразительно, чего только не вытерпишь, оказавшись в объятиях привычки. Он достиг той стадии, когда все странное и незнакомое пугало. Но, в отличие от собратьев, Маппо не суждено было и дальше плыть по течению…

В юности Маппо покинул родной город. Тогда многие его ровесники так поступали, не приемля рутины, атмосферы гнилого застоя трелльских городов. Молодежь возмущало, что старые воины превратились в торговцев бхедеринами, козами да овцами и теперь вспоминали о сражениях лишь за столами в бесчисленных тавернах. Маппо подался в глушь, к кочевникам, и присоединился к одному из дальних кланов, который еще сохранил традиционный уклад жизни.

Цепи его убеждений держались сотни лет и были разрублены однажды таким способом, которого Маппо никак не мог предвидеть.

Его воспоминания оставались четкими, и мысленно он сейчас снова шел по равнине. Показались развалины торгового города, в котором он родился. Минул уже месяц со времени его разрушения. Тела пятнадцати тысяч убитых — те, что не сгорели в яростном пламени, — давно были обглоданы равнинными падальщиками. Маппо возвращался домой, к голым костям, обрывкам одежды и потрескавшимся от жара кирпичам.

Древняя вещунья из приютившего его клана увидела произошедшее, гадая по жженым плоским костям, а за несколько месяцев до этого трагедию предсказали Безымянные. И хотя живущие в городах трелли давно стали для кочевников чужими, они как-никак все же приходились им родней.

Маппо и его земляки уже настроились на возмездие, однако все оказалось не так, как они это себе представляли. Ответный удар должен был нанести лишь один-единственный уроженец уничтоженного города. Так решили Безымянные, которым была ведома высшая мудрость.

Маппо до сих пор не понимал, почему избрали именно его. Он считал, что ничем не отличается от своих собратьев-воинов. Месть питала его. Больше, чем мясо и вода: она была причиной, по которой он ел и пил. Но для осуществления миссии следовало пройти особый ритуал, которому надлежало очистить его, уничтожить все то, чем он был прежде.

«Ты станешь чистым пергаментом, нетронутым рисунком, Маппо. Будущее преподнесет собственные письмена, все полностью перепишет и создаст твою историю заново. То, что было сделано с городом наших соплеменников, не должно повториться. Ты позаботишься об этом. Понимаешь?»

Трудно сказать, согласился бы трелль на такое, если бы речь не шла о городе, в котором он родился.

Он оказался на опустевшей главной улице, укрытой буйным ковром сорняков, увидел блеск выбеленных солнцем костей у своих ног.

Возле рыночной площади он нашел Безымянную, которая ждала, стоя посреди прогалины. Ветер прерий трепал блекло-серые одеяния, капюшон был отброшен назад, открывая худое женское лицо. Взгляд выцветших глаз встретился с его взглядом, когда Маппо подошел ближе. Посох в ее руке словно бы извивался под пальцами.

«Мы прозреваем не на года», — прошипела она.

«Но на столетия», — отозвался Маппо.

«Хорошо. Теперь, воин, ты должен научиться поступать так же. Это прикажут твои старейшины».

Трелль медленно огляделся, щурясь на руины.

«Больше похоже на последствия набега, — говорят, есть такая армия головорезов к югу от Нэмила…»

Маппо удивился нескрываемому презрению, проскользнувшему в ее снисходительной усмешке.

«В один прекрасный день он вернется к своему дому, как вернулся и ты сам сейчас. До тех пор ты должен…»

«Проклятье! Да почему именно я?!»

Ответом стало лишь легкое пожатие плечами.

«А если я воспротивлюсь?»

«Даже это, воин, потребует от тебя терпения». Затем женщина воздела посох кверху, и этот жест привлек его взгляд. Извивающееся, податливое дерево, казалось, жадно устремилось к треллю, прорастая во все стороны и заполняя собой окружающий мир, пока Маппо не затерялся в его истерзанном лабиринте…

— Как удивительно, что земля, по которой ты никогда не ступал прежде, может выглядеть столь знакомой.

Маппо моргнул, воспоминания рассеялись от звука этого мягкого дружеского голоса. Он поднял взгляд на Икария.

— Еще более удивительно, как далеко и быстро может странствовать наш мысленный взор — и при этом в одно мгновение возвращаться обратно.

Ягг улыбнулся:

— Таким взором можно окинуть целый мир.

— А то и вовсе сбежать из него. — Икарий прищурился, теперь он разглядывал каменистый простор пустыни внизу. Они взобрались на тель[6], чтобы лучше рассмотреть дорогу. — Твои воспоминания меня завораживают, ибо своих у меня почти нет. К сожалению, ты не слишком охотно ими со мною делишься.

— Я вспоминал свой клан, — сказал Маппо, пожимая плечами. — Поразительно, по каким обыденным вещам может скучать человек. Я вспоминал, как в пору приплода стад мы по молчаливому соглашению отдавали наиболее слабое потомство степным волкам… — Он улыбнулся. — А знаешь, какую славу я обрел, когда однажды ночью потихоньку проник в лагерь врагов и сломал острия клинков всем воинам, а потом выбрался оттуда, ухитрившись никого не разбудить… — Маппо вздохнул. — Я носил эти острия в мешочке, привязанном к боевому поясу, много лет.

— И что с ними стало?

— Их украла одна более хитрая воительница. — Улыбка Маппо стала шире. — Представь, как она гордилась собой!

— А больше она ничего не похитила?

— О, оставь мне хоть немного тайн, друг мой. — Трелль встал, стряхнул песок и пыль с кожаных штанов. — Как бы то ни было, — сказал он после недолгого раздумья, — песчаная буря выросла на треть с тех пор, как мы остановились.

Уперев руки в бедра, Икарий вглядывался в темную стену, разделившую равнину.

— Мне кажется, она приблизилась, — заметил ягг. — Рождена магией, возможно — самим дыханием богини, и сила этой бури лишь растет. Я чувствую, как она тянется к нам.

— Угу, — кивнул Маппо, подавляя дрожь. — Удивительно, учитывая, что Ша’ик ведь и вправду мертва.

— Ее гибель, возможно, была необходима, — рассудил Икарий. — В конце концов, разве сумеет смертная плоть повелевать такой силой? Можно ли остаться живой, будучи вратами между Дриджной и этим миром?

— Думаешь, Ша’ик стала Взошедшей? И таким образом отринула плоть и кости?

— Не исключено.

Маппо притих. Всякий раз, когда они обсуждали Ша’ик, Вихрь и пророчества, возникали все новые и новые предположения. Ох, как бы они с Икарием не погрязли в собственных заблуждениях!

«И кому бы это могло быть на руку?»

Ухмыляющееся лицо Искарала Прыща возникло перед его мысленным взором. Маппо с шипением выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

— Нами манипулируют, — проворчал он. — Я это нюхом чую.

— Я заметил, что у тебя шерсть дыбом встала, — хмуро улыбнулся Икарий. — Что до меня, то я давно стал глух к подобным предчувствиям, — всю жизнь ощущаю, будто мною манипулируют.

Трелль встряхнулся, пытаясь скрыть дрожь.

— И кто же, — вкрадчиво спросил он, — мог бы это делать?

Ягг лишь пожал плечами, а затем посмотрел на спутника, приподняв бровь:

— Я давным-давно перестал задавать эти вопросы, друг мой. Ну что, будем есть? Урок, который стоит в данном случае выучить, состоит в том, что баранья похлебка на вкус превосходит сладкое любопытство.

Маппо внимательно смотрел в спину Икарию, пока воин спускался к лагерю.

«А как насчет сладкой мести, дружище?»

Они ехали по древней дороге, подгоняемые дикими завываниями песчаной бури. Даже гральский жеребец спотыкался от усталости, но у Скрипача не было выбора. Он понятия не имел, что происходит, но чувствовал: останавливаться точно нельзя.

Где-то справа в непроницаемых волнах песка кипела битва. Она была совсем близко, ее звуки раздавались рядом, но путники не видели даже тени бойцов. А спускаться и проверять, что там происходит, Скрипач не собирался. Он панически боялся покидать дорогу, поскольку не сомневался: лишь оставаясь здесь, они смогут выжить. Если сделают хоть шаг в сторону, их мигом разорвут на части.

В звуках сражения не было слышно ни звона стали, ни предсмертных криков людей. Скорее это было нечто звериное: рев, клацанье зубов, рык, душераздирающий вой, яростные завывания. Ничего человеческого. В принципе, в пустыне вполне могли водиться волки, однако, судя по всему, в невидимой битве участвовали не только они: бешено ревели медведи, мяукали большие кошки, шипели змеи, хлопали крыльями птицы, верещали обезьяны.

«Демоны? Оборотни? Что за жуткий лай — да сами Худовы кошмары не могут быть хуже».

Скрипач ехал, отпустив поводья, обеими руками сжимая изъеденное песком ложе своего арбалета. Арбалет был взведен, стрела-«огневик» установлена на место с тех пор, как все началось, еще десять часов назад. Сплетенная из жил тетива за это время наверняка уже ослабла. О том же говорили и разошедшиеся в стороны плечи арбалета. Стрела не полетит далеко, и удар окажется смазанным. Но «огневику» не нужны ни точность, ни дальность. Всякий раз, когда оружие слегка скользило в его ноющих от боли и мокрых от пота руках, сапер с ужасом думал, что, если вдруг случайно уронит арбалет, бушующее пламя тут же поглотит их с конем.

Долго он так не продержится. Один-единственный взгляд через плечо — Апсалар и Крокус все еще с ним, лошадей уже не спасти, но теперь они будут бежать из последних сил, пока не свалятся замертво. Осталось совсем недолго.

Гральский жеребец заржал и подался вбок. Горячая жидкость хлынула на Скрипача. Моргая и ругаясь, он утер глаза.

«Кровь, Худ вас всех раздери, горячая кровь. — (Она хлестнула потоком из непроницаемой стены песка и ветра. Что-то подобралось совсем близко. Что-то другое отчаянно пыталось его остановить.) — Благословенная Королева Грез, да что же такое здесь происходит?»

Крокус закричал. Скрипач оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как юноша спрыгивает с падающего коня. Передние ноги животного подкосились, лошадь ударилась мордой о камни дороги, оставляя на них след из крови и пены. Она резко дернула головой в последней попытке подняться, потом перевернулась, конвульсивно молотя ногами воздух, но через мгновение обмякла и застыла неподвижно.

Сапер с трудом снял руку с арбалета, подобрал поводья и остановил жеребца. Развернул спотыкающееся животное.

— Бросай палатки! — прокричал он Крокусу, который только-только поднялся на ноги. — Это самая свежая из запасных лошадей. Быстрей, чтоб тебя!

К Скрипачу подъехала сгорбившаяся в седле Апсалар.

— Бесполезно, — проговорила она потрескавшимися губами. — Мы должны остановиться.

Сердито ворча, Скрипач вглядывался в колючую стену песка. Битва приближалась. Кто бы ни сдерживал ее, сейчас он явно сдавал позиции. Сапер заметил неясно вырисовавшуюся массивную фигуру, которая так же быстро исчезла из виду. Казалось, на ее плечах висели леопарды. С одной стороны возникли четыре приземистые фигуры: черные, низко припавшие к земле, они приближались в полном молчании.

Скрипач развернул арбалет и выстрелил. Стрела ударилась оземь в полудюжине шагов от четырех тварей. Волны пламени окутали их. Существа отчаянно завопили.

Не теряя времени на то, чтобы оглянуться, сапер наугад вытащил следующий «огневик» из тяжелого чехла, прикрепленного к седлу. Вначале у него была лишь дюжина стрел с морантской взрывчаткой. Сейчас осталось девять, из них — всего одна «ругань». Он покосился вниз, заряжая арбалет — еще один «огневик», затем продолжил внимательно наблюдать за стеной летящего песка, позволяя рукам работать по памяти.

Возникали силуэты, мелькая, словно зернистые призраки. Дюжина крылатых рептилий размером с собаку появилась на высоте двадцати футов, поднимаясь с потоком воздуха.

«Эсантан’эли! Худов дух, это же д’иверсы и одиночники!»

И тут какая-то громадная, словно бы облаченная в гигантский плащ фигура пронеслась над эсантан’элями, поглотив их.

Крокус с остервенением рылся в своем мешке в поисках короткого меча, который купил в Эрлитане. Апсалар сидела на корточках рядом с ним, наблюдая за дорогой, в ее руках тускло блестели кинжалы.

Скрипач уже хотел было крикнуть, что враг справа от нее, но в этот момент увидел то, на что смотрела девушка. Гральские охотники, плечом к плечу, гнали лошадей во весь опор менее чем в дюжине конских шагов от беглецов. Копья преследователей опустились.

Слишком близко для безопасного выстрела. Саперу ничего не оставалось, как только смотреть на приближавшихся воинов. Время, казалось, замедлилось, а Скрипач глядел на происходящее, не в силах вмешаться. Громадный медведь выпрыгнул из-за края дороги, столкнувшись с гральским всадником слева. Одиночник был размером с лошадь, которую повалил. Его челюсти без видимого усилия сомкнулись на талии человека, между ребрами и бедрами, клыки впились в тело, почти выступая с другой стороны. Желчь и кровь брызнули изо рта воина.

Апсалар прыгнула к двум оставшимся гралам, проскочила под наконечниками копий; оба кинжала метнулись вверх, как только девушка оказалась между конями преследователей. У гралов не было времени парировать удары. Словно бы отражаясь в зеркале, клинки синхронно взмыли вверх и скрылись в телах противников: левый достиг сердца, а правый пронзил легкое.

Потом девушка оказалась уже позади них, оставив оба клинка в ранах. Она ловко перекувырнулась, чтобы избежать удара копья четвертого всадника, которого Скрипач не заметил прежде. Одним плавным движением Апсалар снова оказалась на ногах, прыгнула с невероятной силой и вдруг появилась позади грала. Ее правая рука сомкнулась на его горле, левой девушка обхватила противника за голову, вонзив два пальца глубоко в глазницы, а потом резко дернула вверх. Как раз вовремя, чтобы внезапно возникший в ее правой руке маленький нож скользнул по незащищенному горлу воина.

Скрипач завороженно наблюдал за Апсалар, пока внимание его не отвлекло какое-то огромное и чешуйчатое существо: оно хлестнуло сапера по лицу, вышибло его из седла и выбило из рук арбалет. Вспышка боли пронзила Скрипача, когда он ударился о насыпь. Ребра хрустнули, обломки костей царапались и терлись друг о друга; он с трудом перекатился на живот. Все мысли о том, чтобы встать, отпали, когда жестокое сражение развернулось прямо над ним. Обхватив руками голову, сжигатель мостов сжался в комочек, страстно желая стать меньше. Костяные копыта топтали его, когтистые лапы оставляли отметины на кольчужной броне, терзали его бедра. Внезапный удар размозжил левую лодыжку, а затем жуткое создание развернулось и исчезло.

Сапер слышал, как захрипел его конь — не от боли, нет, но в приступе ужаса и ярости. Звук копыт жеребца, бьющих во что-то твердое, эхом раздался в затуманенной болью голове Скрипача, и он ненадолго испытал удовлетворение.

Громадное тело рухнуло на землю рядом с сапером, перекатилось, прижавшись к нему чешуйчатым боком. Он почувствовал, как конвульсии, сотрясавшие мышцы чудовища, откликались дрожью его собственного израненного тела.

А потом звуки битвы стихли. Остались только вой ветра да шорох песка. Скрипач попробовал было сесть, но обнаружил, что едва может поднять голову. Перед ним раскинулась сцена бойни. На расстоянии вытянутой руки стоял жеребец (он видел только его дрожащие ноги). С одной стороны валялся арбалет без «огневика»; должно быть, оружие выстрелило, ударившись оземь, и направило смертоносный заряд в глубину бури. Прямо впереди лежал грал с пробитым легким и кашлял кровью. Над ним, поигрывая острым ножом, в задумчивости стояла Апсалар. В дюжине шагов за ней возвышалась коричневая спина медведя-одиночника. Спина подрагивала, когда зверь отрывал куски мяса от поваленной лошади. Показался Крокус: он наконец-то нашел свой короткий меч, однако пока что не успел вынуть его из ножен. Скрипач ощутил, как его охватывает волна сочувствия: достаточно было взглянуть на лицо парня, чтобы сообразить, как тому плохо.

Сапер протянул руку за спину, застонав от усилия. Его пальцы коснулись чешуйчатой шкуры. Конвульсии прекратились.

Медведь вдруг тревожно зарычал и встрепенулся. Скрипач извернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как зверь стрелой умчался прочь.

«Да кто же его так напугал?..»

Дрожь в ногах жеребца усилилась, Скрипач вдруг потерял их из виду, но потом понял: конь вовсе не сбежал, а прошел вперед, чтобы защитить всадника от приближавшейся угрозы. От такого проявления преданности сердце сапера сжалось.

Он попытался было прогнать жеребца прочь, но не преуспел в этом.

Апсалар отступала в его сторону. Крокус стоял неподвижно, забыв про меч, который выпал у него из рук.

«Проклятье, да кто же там такой?!»

Сапер наконец-то увидел их нового врага. Вернее, новых врагов. Бурлящим, бугрящимся черным ковром на дорогу хлынула волна крыс-д’иверсов.

«Да это же д’иверс, единый в обличье крыс: сотне, нет даже тысяч этих тварей. Ох, Худ побери, а ведь я его знаю!»

— Эй, Апсалар!

Девушка отрешенно посмотрела на него.

— В моей седельной сумке… — сказал сапер. — «Ругань»…

— Этого недостаточно, — холодно ответила она. — Да и поздно уже.

— Не для них. Для нас.

В ответ она медленно моргнула, потом подошла к жеребцу.

— Гриллен! — раздался сквозь вой ветра незнакомый голос.

«Да, все правильно: имя этого д’иверса Гриллен, а еще его называют Волной Безумия. Сбежал из пылающего Й’гхатана. Проклятье, все возвращается на круги своя!»

— Эй, Гриллен! — снова прогремел голос. — Покинь это место, д’иверс!

Перед ним появились укутанные в шкуры ноги. Скрипач посмотрел вверх и увидел необычайно высокого сутулого человека в выцветшей таннойской телабе. Его кожа была серо-зеленого оттенка; в длиннопалой руке незнакомец сжимал натянутый лук; увитая рунами стрела лежала на тетиве. На длинных седых волосах были заметны следы черной краски, так что вся грива казалась теперь пятнистой. Сапер заметил зазубренные кончики клыков, выступавшие из-под тонкой нижней губы.

«Ягг. Кто бы мог подумать, что они заходят так далеко на восток. Интересно, что все это значит?»

Ягг подошел еще на шаг к копошащейся крысиной массе, которая сейчас покрывала останки убитых медведем лошади и всадника, и положил руку на спину жеребца. Тот сразу прекратил дрожать. Апсалар шагнула назад, с опаской изучая незнакомца.

Скрипач не верил своим глазам: Гриллен колебался. Он снова взглянул на ягга. Еще одна фигура возникла рядом с высоким лучником. Его спутник был низкорослый, коренастый и смахивал на таран, которым пробивают стены во время осады крепости. Кожа его имела коричневый оттенок, глубокий и теплый, а в черные волосы было вплетено множество талисманов. Клыки у него были еще больше и казались значительно острее.

«Трелль. Ягг и трелль. Ну и парочка. Это все наверняка очень важно, я бы, пожалуй, даже разобрался, что к чему, если бы только смог одолеть боль и спокойно подумать».

— Твоя добыча сбежала, — сказал ягг Гриллену. — А эти люди тебе не нужны: они не идут по Тропе Ладоней. Более того, сейчас путники находятся под моей защитой.

Недовольный писк крыс перешел в оглушительный рев, а затем грызуны вдруг устремились по дороге в их сторону. Пепельно-серые глаза блеснули в мареве бури.

— Не стоит, — медленно проговорил ягг, — испытывать мое терпение, Гриллен.

Тысячи тел дружно вздрогнули. Волна засаленного меха отхлынула. Мгновением позже крысы исчезли.

Трелль присел на корточки рядом со Скрипачом:

— Ну что, солдат, жить будешь?

— Да уж придется, — ответил сапер, — хотя бы только для того, чтобы разобраться, что тут сейчас произошло. Я ведь должен понять, кто вы оба такие, верно?

Трелль пожал плечами:

— Встать можешь?

— Сейчас поглядим.

Скрипач оперся на руку, приподнялся было на дюйм и тут же провалился в беспамятство.

Глава восьмая

Говорят, что в ночь возвращения в город Келланведа и Танцора Малаз стал ареной напряженного противоборства, включая и различные проявления чародейства. Неудивительно, что обстоятельства их убийства выглядят чрезвычайно запутанными, ибо все зависит от точки зрения, а таковые представляются нам весьма субъективными…

Геборик. Заговоры в Малазанской империи

Колтейн удивил всех. Оставив пехотинцев Седьмой армии в оазисе, чтобы охранять родник Дридж, сам он отправился во главе виканцев в Одан. Через два часа после заката титтанские воины, которые вели лошадей в поводу, чтобы дать животным роздых, вдруг обнаружили, что прямо на них полукругом несутся вооруженные всадники. Мало кто из титтанцев успел сесть в седло, не говоря уж о том, чтобы развернуть боевое построение. И хотя местные превосходили виканцев числом в пропорции семь к одному, они дрогнули, побежали и заплатили сотнями жизней за каждого павшего воина Колтейна. Спустя два часа бойня была окончена.

Дукер ехал по южной дороге к оазису и смотрел, как далеко справа догорают повозки титтанцев. Вообще-то, он, честно говоря, не сразу понял, что именно видит. О том, чтобы поскакать к зареву, не могло быть и речи. Виканцы отправились на смертный бой, они убили бы его, даже не задумываясь. Поэтому историк пустил лошадь легким галопом на северо-запад и скакал до тех пор, пока не встретил первого из бегущих кочевников, от которого и узнал все подробности.

«Виканцы — сущие демоны! Они дышат огнем, — в ужасе рассказывал тот. — Их стрелы заколдованные: выпустят одну, а та в воздухе сразу превращается в сотню. Даже кони у них отличаются недюжинным умом и дерутся с невероятным коварством. Кто-то призвал Взошедшего мезлана и послал его против Семиградья, где он теперь схлестнулся с богиней Вихря. Виканцы бессмертны, их невозможно убить. Солнце погасло, рассвета больше не будет».

Дукер предоставил титтанца его судьбе и вернулся на дорогу, чтобы продолжить путь к оазису. Он потерял два часа, зато сумел выловить среди причитаний перепуганного дезертира воистину бесценные сведения.

Покачиваясь в седле, историк подумал, что это отнюдь не предсмертные конвульсии смертельно раненного зверя. Колтейн явно с самого начала смотрел на происходящее совсем иначе: для него это война, а не паническое бегство.

«Вождям Апокалипсиса стоило бы поскорее изменить ход своих мыслей, чтобы оставалась хоть какая-то надежда вырвать клыки у этого змея. Да вдобавок им еще нужно в зародыше подавить слухи о том, что виканцы — не люди, а сущие демоны. Хотя сделать это теперь будет ой как непросто».

У Камиста Релоя еще оставался численный перевес, но важнейшим преимуществом виканцев была боевая выучка. Солдаты Колтейна сохраняли железную дисциплину даже в пылу битвы, недаром новый командующий усиленно муштровал Седьмую армию. Вероятнее всего, малазанцев все-таки рано или поздно уничтожат; если в других местах дела обстоят так же плачевно, то у отрезанной от всех прочих армии Колтейна, отягченной к тому же тысячами беженцев, надежды мало.

«Такими маленькими победами войну не выиграть — Релой может призвать в свое войско сотни тысяч новых рекрутов, если только Ша’ик осознает угрозу, которую представляет Колтейн, и пошлет за ним свои силы».

Когда Дукер увидел небольшой оазис вокруг родника Дридж, он был потрясен: почти все пальмы срубили. Стволы исчезли, остались одни только пеньки. В воздухе клубился дым, призрачный на фоне бледнеющего неба. Дукер привстал в стременах, высматривая костры, частоколы, шатры лагеря.

«Ничего… Может, на другой стороне?..»

Чем больше историк углублялся в оазис, тем гуще становился дым. Лошадь осторожно выбирала дорогу среди изрубленных пней. Знаки недавнего пребывания армии встречались здесь повсюду: сперва рвы, вырытые в песке под частоколами, затем глубокие колеи там, где фургоны выстроили в оборонительную линию. В очагах остался только дымящийся пепел.

Дукер был ошеломлен до глубины души и вдруг почувствовал невыносимую усталость. Он позволил лошади вольно бродить по оставленному лагерю. Глубокая воронка за ним оказалась источником — его вычерпали почти досуха, и озерцо только-только начинало наполняться вновь: маленькая буроватая лужа, окруженная грязными обрывками пальмовой коры и гниющими листьями. Даже рыбу выловили всю подчистую.

К тому времени, когда виканцы истребляли титтанцев, солдаты Седьмой армии и беженцы уже покинули оазис. Историк пытался представить себе эту картину: беженцы с покрасневшими глазами; детишки, набившиеся в фургоны; тяжелые взгляды старых солдат, прикрывавших отступление. Колтейн не давал им отдыха, времени, чтобы справиться с потрясением, примириться с тем, что произошло, что сейчас происходило. Они просто-напросто пришли, забрали из оазиса всю воду и вообще все, что только может пригодиться, и тут же ушли.

«Но куда?»

Дукер поехал вперед. Вскоре он оказался на юго-западном краю оазиса, вглядываясь в широкий след, оставленный фургонами, лошадьми и скотом беженцев. Вдалеке на юго-востоке вздымались выветренные вершины Ладорских холмов. На западе раскинулись Титтанские степи.

«Но там нет ни одного источника воды до самой реки Секалы, а до нее слишком далеко, чтобы Колтейн даже задумался об этом. Если они двинулись на северо-запад, значит пошли к деревне Манот, а затем в Карон-Тепаси, что на берегу Карасского моря. Однако дотуда почти так же далеко, как и до Секалы. След вел строго на запад, в степи. Худов дух, но там же ничего нет!»

Похоже, пытаться предугадать действия кулака-виканца просто бессмысленно. Историк развернул лошадь, двинулся обратно к источнику и там неуклюже спешился, морщась от ноющей боли в бедрах и пояснице. Ехать дальше он бы все равно не смог, да, впрочем, и его лошадь тоже уже падала от усталости. Обоим был нужен отдых — и мутная вода на дне воронки.

Дукер снял с седла спальный мешок и бросил его на усыпанный пальмовыми листьями песок. Отстегнув подпругу, стащил с мокрой от пота спины лошади резное седло. Взявшись за узду, историк повел животное на водопой.

Источник заложили камнями, поэтому он и наполнялся так медленно. Дукер снял шарф и через ткань нацедил воды в свой шлем. Сначала он напоил лошадь, а затем снова взялся за самодельный фильтр, чтобы утолить жажду и наполнить флягу.

Историк накормил кобылу зерном из подсумка, затем хорошенько вытер ее, прежде чем взяться за обустройство собственного лагеря. Он уже сомневался, что сумеет догнать Колтейна с армией. А вдруг он давно уже гонится за призраками посреди ожившего ночного кошмара?

«Кто их разберет: может, они и вправду демоны».

Усталость явно брала свое.

Дукер развернул одеяло, затем натянул над ним самодельный тент из телабы. Без защиты пальм солнце быстро выжжет оазис — годы уйдут на восстановление, если он вообще снова оживет. Прежде чем сон сморил его, историк долго думал о грядущей войне в пустыне. Источники воды здесь важнее, чем крепости, поэтому армии в первую очередь станут захватывать оазисы — этакие острова в океане песка. У врагов Колтейна всегда будет преимущество: все его возможные пути известны заранее, ко всякому его броску можно заблаговременно подготовиться…

«Камист Релой запросто сумеет добраться до них первым, кто ему помешает? Ему-то не надо охранять тысячи беженцев. Несмотря на все неожиданные тактические ходы, руки у Колтейна связаны».

В вопросе, которым историк задался, прежде чем погрузиться в сон, звучало глухое отчаяние: как долго сможет Колтейн оттягивать неизбежный конец?

Дукер проснулся на закате и через двадцать минут уже вновь ехал по следу — одинокий всадник под широким плащом накидочников, таким густым, что крылья насекомых затмевали звезды.

Прибой накатывался на рифы в четверти мили от берега, буруны слегка мерцали, словно призрачная лента под затянутым тучами небом. До рассвета оставался еще час. Фелисин застыла на поросшем травой обрыве, под которым раскинулась белесая песчаная отмель. Минуты тянулись, а она все стояла, чуть пошатываясь от головокружения.

Никакого корабля или лодки видно не было; похоже, на этом участке берега вообще не ступала нога человека. Плавник и груды мертвых водорослей обозначали полосу прилива. Повсюду копошились песчаные крабы.

— Что ж, — раздался рядом голос Геборика, — по крайней мере, пищей мы обеспечены. Если они, конечно, съедобны. И существует лишь один способ это выяснить.

Она смотрела, как старик извлек из сумки кусок мешковины, а затем начал спускаться к берегу.

— Только берегись их клешней, — бросила Фелисин ему вслед. — Ты же не хочешь остаться без пальца, верно?

Бывший жрец расхохотался и продолжил спускаться. Девушка видела, где он, только благодаря одежде. Его кожа теперь стала совершенно черной, белые полоски едва можно было различить даже при дневном свете. Внешние изменения сопровождались и внутренними, менее заметными.

— Ты уже не сможешь сделать ему больно, — заявил Бодэн, присевший рядом с другим мешком, — что бы ни говорила.

— Тогда и молчать никакого смысла тоже нет, — ответила Фелисин.

Воды у них осталось на день, может на два. Тучи над проливом обещали дождь, но девушка не верила этому обещанию, поскольку знала, что им все равно не спастись. Она снова огляделась.

«Здесь и останутся лежать наши кости, кучками на песке. А затем и эти следы исчезнут. Мы добрались до моря, но здесь нас ждет лишь Худ — больше никто. Странствие не только духа, но и плоти подошло к концу. И признаться, я даже рада этому».

Бодэн уже поставил палатки, а теперь собирал дрова для костра. Вернулся Геборик, сжимая между культями мешковину.

— От этого мы либо умрем, либо измучаемся от жажды — не знаю даже, что хуже.

Последний источник пресной воды остался в одиннадцати часах позади — влажная прогалина в небольшом углублении. Им пришлось выкопать яму в сажень глубиной, чтобы добраться до солоноватой влаги с сильным привкусом железа; пить ее было почти невозможно.

— Ты все еще веришь, что Дукер где-то неподалеку — плавает туда-сюда вдоль берега? На сколько мы уже опоздали? Дней на пять?

Геборик присел на пятки и положил сверток на землю.

— Дукер еще много лет назад прекратил научные изыскания. Так чем же ему еще заниматься в свободное время?

— Думаешь, зубоскальство — пристойный способ встретить Худа?

— Я и не знал, что существует «пристойный» способ, девочка. Даже если бы я был уверен, что смерть придет за мной в самом ближайшем будущем — а лично я в этом сомневаюсь, — что ж, каждый из нас волен встречать ее по-своему. В конце концов, даже сами жрецы Худа спорят о том, как именно следует приветствовать этого бога.

— Если бы я знала, что нарвусь на лекцию, держала бы рот на замке.

— А ты, как я погляжу, застряла в подростковом возрасте, да?

Увидев ее гримасу, он радостно рассмеялся.

«Самые любимые шутки Геборика — непреднамеренные. Насмешка — лишь патина ненависти, и всякий смех — злой. — У девушки не было сил продолжать перепалку. — Ничего. Мы еще посмотрим, кто посмеется последним. Это будешь не ты, Геборик. И уж точно не Бодэн».

Крабов испекли на углях. Эти упрямые твари все пытались выбраться из костра, так что пришлось заталкивать их обратно палочками, пока они не прекратили отчаянное сопротивление. Белое мясо оказалось потрясающе вкусным, но солоноватым. Роскошное пиршество и бесконечный запас яств, которые могут оказаться смертоносными.

Бодэн взялся собирать плавник, чтобы развести на берегу большой костер — самодельный маяк на ночь. Пока же солнце поднималось над восточным горизонтом, а разбойник навалил в костер влажных водорослей и с удовлетворением посмотрел на столб густого белого дыма, который поднялся в воздух.

— Ты что, весь день собираешься этим заниматься? — спросила Фелисин.

«Лег бы лучше поспать. Ты мне нужен спящим, Бодэн».

— А почему бы и нет? — ответил он.

— Не вижу смысла, если пойдет дождь.

— Ну, тучи ведь пока еще далеко, верно? Если уж на то пошло, они, скорее, откатятся обратно к материку.

Фелисин смотрела, как ее спутник возится с костром. Она вдруг заметила, что в движениях Бодэна появилась неловкость, выдававшая крайнюю степень усталости, слабость, которая проступила, когда они добрались до побережья. Теперь беглецы утратили всякую власть над своей судьбой.

«Бодэн говорил, что верит только в себя самого. А теперь, как и мы, он зависит от других. Неужели все было напрасно? Может, все-таки стоило рискнуть и пойти в Досин-Пали?»

Крабовое мясо вызвало отчаянный приступ жажды, а потом у Фелисин скрутило желудок, который давно уже отвык от сытости.

Геборик спрятался в своей палатке, ему тоже явно было худо.

В следующие двадцать минут девушка только беспомощно лежала, корчась от боли и впиваясь пальцами в песок, смотрела на Бодэна и от всей души желала ему таких же страданий. Но если разбойник и мучился, то ничем этого не выдавал. Теперь Фелисин стала бояться его еще больше.

Колики прошли, но жажда никуда не исчезла. Тучи над заливом отступили, солнце принесло с собой жару. Бодэн бросил последнюю охапку водорослей в костер и направился к палатке.

— Иди в мою, — сказала Фелисин. Он резко обернулся и подозрительно прищурился. — Я к тебе скоро присоединюсь.

Разбойник продолжал пристально на нее смотреть.

— А почему бы и нет? — резко бросила девушка. — Какие тут у нас еще радости? Если, конечно, ты только не дал обет… — При этих ее словах он вздрогнул, почти незаметно. А Фелисин продолжала: — …Какому-нибудь богу, презирающему плотские утехи. Взошедшему. Кто бы это мог быть? Может, Худ? Вот это был бы сюрприз! Хотя нет; когда занимаешься любовью, то всегда как бы переживаешь маленькую смерть…

— Значит, ты это так называешь? — хмыкнул Бодэн. — Заниматься любовью? — (Она пожала плечами.) — Я не служу ни одному богу.

— Ты это уже говорил. Интересно, почему ты никогда мною не пользовался, Бодэн? Предпочитаешь мужчин? Мальчиков? Положи меня на живот и не заметишь разницы.

Разбойник выпрямился, не сводя с нее глаз. По его лицу ничего нельзя было прочесть. Затем он пошел к палатке. К палатке Фелисин.

Она улыбнулась про себя, подождала сотню ударов сердца, а затем присоединилась к нему.

Его руки касались ее тела неуклюже, словно великан старался быть нежным, да сам не знал, как это делается. На то, чтобы избавиться от лохмотьев, служивших обоим одеждой, потребовались считаные мгновения. Бодэн потянул ее вниз, и вот Фелисин уже лежала на спине, глядя в его мужественное, заросшее бородой лицо. Глаза — по-прежнему холодные и бездонные, а сильные руки сжали ее груди, сдвинув их вместе.

Однако стоило ему оказаться внутри нее, как вся выдержка испарилась. Бодэн почти перестал быть человеком, превратился в животное. Он был груб, но совсем не так, как Бенет или бо́льшая часть его подручных.

Он быстро кончил и навалился на нее всем весом своего тела, тяжело и хрипло дыша в ухо. Фелисин даже не попыталась подвинуть любовника; она полностью сосредоточилась на его дыхании, на том, как расслабились мускулы, когда Бодэна сморил сон. Девушка не ожидала, что он отключится так быстро, не предвидела столь откровенной беспомощности.

Рука Фелисин скользнула в песок рядом с одеялом и нащупала рукоятку кинжала. Усилием воли она заставила себя дышать ровно, хотя и ничего не могла поделать с бешено бьющимся сердцем. Бодэн безмятежно спал, даже не шелохнулся.

Она вытащила из песка клинок, взяла его так, чтобы удобно было нанести удар. Глубоко вдохнула и задержала дыхание.

Его рука моментально перехватила запястье Фелисин. Одним плавным, текучим движением Бодэн поднялся и вывернул ей руку, так что девушка вынуждена была перекатиться на живот. Придавил ее своим немалым весом.

Бодэн сдавливал запястье, пока кинжал не выпал у нее из пальцев.

— Думаешь, я не проверяю свои вещи, девочка? — прошептал он. — Считаешь, ты меня ловко провела? Да кому бы еще пришло в голову украсть один из моих горлотыков!

— Ты бросил Бенета на верную смерть. — Девушка не могла видеть лица Бодэна, но сама этому обрадовалась, когда он ответил:

— Да ничего подобного. Я этого ублюдка собственноручно прикончил. Шею ему свернул, как тростинку. Следовало его подольше помучить, действовать помедленнее, но на это у меня не было времени. Так что этот мерзавец все же получил снисхождение, хотя и не заслужил его.

— Да сам ты мерзавец! А ну отпусти меня!

— Я никогда не пользовал ни мужчин, ни мальчиков. Но почему бы не попробовать отыметь тебя сзади. Коли уж ты сама предложила.

— Я сейчас закричу…

— Геборик спит так, что его хоть тряси — не разбудишь. Видит сны. Я ему пощечину отвесил, но он все равно не проснулся. Так что кричи на здоровье. Возмущайся. Не думал, что ты еще способна на возмущение, Фелисин.

Она почувствовала, как по всему телу ее растекается безнадежность.

«Сейчас он меня убьет. Сколько раз я уже испытывала боль. И даже научилась в конце концов превращать ее в удовольствие. Ничего, я потерплю».

Бодэн вдруг отпустил ее и поднялся. Фелисин резко перевернулась на спину и посмотрела на него. Он подобрал свой кинжал и отодвинулся к выходу. Улыбнулся.

— Прости, если разочаровал, но я нынче не в настроении.

— Тогда зачем…

— Чтобы проверить, что ты все еще та, чем была. — (Она ожидала продолжения, но его не последовало.) — Иди-ка лучше поспи, девочка.

Оставшись в одиночестве, Фелисин свернулась клубочком на подстилке. Все тело наполнило онемение.

«„Чтобы проверить, что ты все еще та, чем была…“ Бодэн, выходит, с самого начала вел свою игру. Ты-то в простоте душевной считала, будто используешь его, а на самом деле вышло наоборот. Он знал, что́ ты задумала. Пусть это послужит тебе уроком. Вот так-то, подруга».

Худ, этот жнец истерзанных душ, явится из волн. Довольно он ждал, страдания несчастных беглецов уже перестали его забавлять. Настало время им пройти через врата Смерти.

Фелисин сидела лицом к проливу и чувствовала себя такой же иссушенной и блеклой, как плавник вокруг. Над водой клубились тучи, молнии плясали под рокочущий барабан грома. Над линией рифа ярилась пена, взлетая в темноту бело-голубыми взрывами.

Час назад Геборик и Бодэн вернулись с прогулки вдоль берега, волоча за собой нос лодки. Старой и разбитой. Но они говорили о том, как построить плот. Это был самый настоящий самообман: ни у кого из троих не было сил на такое предприятие. К рассвету они начнут умирать, и все это знали.

Девушка не сомневалась, что Бодэн продержится дольше остальных. Геборик умрет вторым, если только его бог не вернется, чтобы забрать своего блудного сына. Фелисин наконец поверила, что будет первой. Не отомстив никому: ни Бодэну, ни сестрице Таворе, ни проклятой Малазанской империи.

Странная молния мелькнула за разбивавшимися о риф валами. Она катилась, подпрыгивая и сверкая, словно бы обернулась вокруг невидимого бревна в лигу длиной и футов тридцать шириной. Трескучие копья разили пену с оглушительным шипением. По-над берегом раскатился гром, так что земля затряслась. Молния устремилась прямо к ним.

Рядом вдруг оказался Геборик. Его жабье лицо перекосилось от страха.

— Это колдовство, девочка! Беги!

Она хрипло рассмеялась. И даже не пошевелилась.

— Куда, старик? Так я по крайней мере умру быстро!

Ветер выл все громче.

Геборик обернулся к наступавшей волне. Прошипел проклятие, которое унес прочь рокочущий рев бури, а затем встал перед Фелисин, заслоняя ее от магии. Бодэн присел рядом, его лицо подсветил голубоватый отблеск молнии, которая достигла берега, а теперь катилась прямо на них.

Она разбилась о Геборика, как будто тот был каменной скалой. Старик пошатнулся, его татуировки стали на миг огненным кружевом, которое ярко вспыхнуло и исчезло.

Чары рассеялись. Несмотря на видимую мощь, они быстро истаяли на берегу.

Геборик осел на песок, опустился на колени.

— Вот так сюрприз, — проговорил он во внезапно наступившей тишине. — Ну разумеется, дело не во мне: это сработал отатарал. Нам нечего бояться. Совсем нечего.

— Смотрите! — закричал Бодэн.

Баркас каким-то образом преодолел риф и теперь быстро шел к ним. Единственный парус его полыхал огнем. Магические чары разили корабль, словно смертоносные гадюки, но стихли и рассеялись, когда судно приблизилось к берегу. В следующий миг оно заскребло дном о песок и остановилось, покосившись набок. Две фигуры тут же оказались у тросов, перерезали их, освободив пылающий парус. Ткань скользнула вниз, точно огненное крыло, и тотчас потухла, коснувшись воды. Незнакомцы спрыгнули за борт и по колено в воде двинулись к берегу.

— Который из них Дукер? — спросила Фелисин.

Геборик покачал головой:

— Его здесь нет. Но вон тот, слева — маг.

— Откуда ты знаешь?

Старик не ответил.

К ним быстро подошли двое мужчин, оба едва не падали с ног от усталости. Чародей, краснолицый коротышка в обожженном плаще, заговорил первым — по-малазански:

— Слава богам! Нам нужна ваша помощь.

Где-то по ту сторону рифа их ждал неведомый маг — абсолютно никак не связанный с восстанием, незнакомец, пойманный в ловушку собственного кошмара. Ждал в центре яростного шторма, который зародился в морских глубинах на второй день путешествия «Рипаты». Никогда прежде еще Кальп не чувствовал такой необузданной мощи. Пожалуй, только ее дикость и спасла их, поскольку владевшее чародеем безумие рвало и терзало его магический Путь. Тот распахивался ранами, из которых хлестала, стремительно утекая, сила, а в завываниях ветра слышались мучительные крики самого колдуна.

«Рипату» носило по морю, как кусок коры в горном водопаде. Поначалу Кальп пытался отбиваться иллюзиями, думая, что ярость мага по какой-то причине направлена на его спутников, но очень скоро стало очевидно: безумный чародей вообще не знает о них и сражается на совершенно другой войне. Кальп свернул собственный магический Путь защитной раковиной вокруг «Рипаты», а затем присел у борта, чтобы сдержать напор, пока Геслер и его подчиненные пытались выровнять корабль.

Спущенные с цепи чары инстинктивно гнались за ними, и никакие иллюзии не могли обмануть силу, столь откровенно бессознательную. «Рипата» стала для них магнитом, атаки сыпались без конца, одна за другой, и чрезвычайно различались по силе. Они неустанно терзали защиту Кальпа два дня и две ночи подряд.

Корабль сносило на запад, к отатараловому берегу. Сила мага безуспешно накатывалась на побережье, и Кальп начал кое-что понимать: сознание несчастного, видимо, было разрушено отатаралом. Скорее всего, это какой-нибудь сбежавший каторжник, военнопленный, который преодолел все стены только затем, чтобы понять, что унес темницу с собой. Он потерял контроль над своим магическим Путем, и тот овладел чародеем. Теперь Путь кипел силой большей, чем все, что мог и умел сам колдун.

От этой мысли Кальп пришел в ужас. Если шторм выбросит «Рипату» на берег, не ждет ли и его самого такая же судьба?

Только выучка Геслера и его команды не позволила судну налететь на рифы. Целых восемь часов им удавалось вести баркас вдоль линии острых как бритва скал, скрытых под пенными бурунами.

На третью ночь Кальп ясно почувствовал: что-то изменилось. Берег справа, который он до сих пор ощущал как непроницаемую стену, этакое бескровное присутствие отатарала, вдруг… смягчился. Там укрылась некая сила: она противилась воле антимагической руды, отторгала ее.

В стене рифа открылся просвет. Кальп решил, что это их единственный шанс. Поднявшись со своего места посреди палубы, он закричал, обращаясь к Геслеру. Капрал мгновенно понял, что имеет в виду чародей, и принял это — с облегчением отчаяния. Они медленно проигрывали борьбу — усталости, неодолимой подавленности, ибо моряки видели, как защитный полог Кальпа слабеет с каждой новой волной враждебной магии.

Очередной удар настиг корабль в тот самый миг, когда он проходил меж зазубренных скал, — и этот удар сломил сопротивление Кальпа. Пламя охватило штормовой стаксель, лини, парус. Если бы их одежда не промокла насквозь, моряки тоже неминуемо вспыхнули бы. Но сейчас магические чары лишь прокатились по ним волной шипящего пара, а затем помчались дальше, хлынули на берег и там угасли.

Кальп был готов поверить, что странный, смягченный эффект отатарала на этом участке побережья каким-то образом вызван человеком, которого ему поручили найти, и потому не удивился, увидев, как из сумрака на берегу выступили три фигуры. Несмотря на смертельную усталость, маг встревожился, разглядев, как эти трое держатся друг с другом. Обстоятельства свели их вместе, но дружбой тут даже и не пахло. Однако дело было не только в этом…

Кальп уже порядком отвык от неподвижной земли под ногами, и сейчас у него от неожиданности закружилась голова. Когда взгляд мага остановился на безруком старце, сердце вздрогнуло от облегчения, поэтому в просьбе о помощи не было ни капли иронии или преувеличения.

Бывший жрец в ответ только хрипло расхохотался.

— Дай им воды, — приказал маг Геслеру.

Капрал с трудом оторвал взгляд от Геборика, затем кивнул и резко развернулся. Истин спрыгнул за борт и начал высматривать, нет ли в корпусе «Рипаты» каких повреждений, а Ураган неподвижно сидел на носу, не выпуская из рук арбалет. Капрал рявкнул, приказав вытащить один из бочонков с пресной водой. Истин проворно забрался обратно, чтобы достать его.

— А где Дукер? — спросил Геборик.

Кальп нахмурился:

— Точно не скажу. Мы разошлись в разные стороны у деревеньки к северу от Хиссара. Апокалипсис…

— Мы знаем. Досин-Пали был охвачен пожаром той ночью, когда мы бежали с копей.

— Ага, ну да.

Кальп внимательно осмотрел двух других беглецов. Лишившийся одного из ушей здоровяк спокойно ответил взглядом на его взгляд. Несмотря на явные признаки пережитых лишений, этот человек сохранял такое самообладание, что Кальпу стало не по себе. Это явно был отнюдь не обычный портовый головорез, за которого маг его принял поначалу.

Юная девушка беспокоила Кальпа ничуть не меньше, хотя он и сам не смог бы объяснить, по какой причине. Маг вздохнул: «Ладно, об этом ты будешь волноваться позже. Сейчас есть более насущные проблемы».

Подошел Истин с бочонком, Геслер отстал от него на шаг.

Трое беглецов завороженно наблюдали за молодым матросом, который откупорил бочонок, а затем взял привязанную к нему оловянную кружку и набрал воды.

— Не спешите, — сказал Кальп, — пейте не залпом, а маленькими глоточками.

Глядя, как они пьют, чародей потянулся к своему Пути. Тот казался скользким, неверным, но Кальп сумел ухватиться и вытянуть силу, чтобы обострить свои чувства. Когда он вновь взглянул на Геборика, то чуть не вскрикнул от удивления. Татуировки бывшего жреца жили своей собственной жизнью: мерцающие волны силы катились по его телу и сливались слева в призрачную ладонь, хотя обе руки жреца оканчивались культями. Этот призрачный кулак, коснувшийся некоего магического Пути, был крепко сжат, будто вцепился в невидимые оковы.

Совершенно другая сила пульсировала на правой культе, пронизанной жилами — зелеными и отатаралово-красными, словно бы две змеи переплелись в смертельной схватке. Но лишь от зеленых колец исходило смягчающее воздействие, оно катилось во все стороны с решимостью, за которой, казалось, можно было почувствовать сознательную волю. То, что воля эта достаточно сильна, чтобы отбросить прочь мощь отатарала, было просто поразительно.

Целители Пути Дэнул часто говорили, будто видят болезни как силы, ведущие войну на поле битвы, которым служит плоть. Кальп подумал, что, возможно, и сам сейчас наблюдает нечто подобное.

«Но это не болезнь. Битва Путей: один от Фэнера, за которого держится призрачная рука, а другой опутан отатаралом, но все равно прирастает — этот магический Путь я не могу узнать, тут даже зацепиться не за что».

Чародей моргнул. Геборик смотрел на него с широкой улыбкой.

— Да что же такое с тобой случилось, старик? — выдохнул Кальп.

Бывший жрец в ответ лишь пожал плечами:

— Я бы и сам хотел это знать.

Теперь к историку подошли трое моряков.

— Я — Геслер, — с грубоватым почтением представился капрал. — Мы — все, что осталось от культа Вепря.

Улыбка старика поблекла.

— Это ровно на трех человек больше, чем нужно.

Он отвернулся и зашагал прочь по берегу, чтобы забрать два заплечных мешка. Геслер с каменным лицом смотрел ему вслед.

«Быстро же старик оправился».

Истин ахнул, услышав такие суровые слова от человека, которого считал жрецом своего бога. Кальп почувствовал, как внутри юноши словно бы что-то надломилось: это было видно по его светло-голубым глазам. Во взгляде Урагана вихрились темные тучи, благодаря которым он, вероятно, и получил свое имя. Моряк успокаивающе положил руку на плечо Истина, но ничего не сказал насчет Геборика. А вместо этого повернулся к одноухому.

— У тебя в рукавах припрятаны кинжалы. Мне это не нравится, — хрипло прорычал он, перехватывая арбалет.

— Так это же Бодэн, — встряла девушка. — Он людей убивает. Старух, соперников… Руки у него по локоть в крови. Верно, Бодэн? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Я — Фелисин, последняя из дома Паранов. Вот только не позволяйте себе обмануться на сей счет. — Последнее заявление она пояснять не стала.

Геборик вернулся, на каждом плече он нес по мешку. Старик положил их на землю, а затем подошел ближе к Кальпу:

— У нас вряд ли хватит сил, чтобы помочь вам, но после того, как мы перешли эту треклятую пустыню, мысль о смерти в воде кажется удивительно привлекательной. — Историк отвернулся и посмотрел на бушующие волны. — Что там такое?

— Вообрази себе ребенка, который держит поводок, привязанный к ошейнику Гончей Тени. Ребенок — маг, пес — его Путь. Я бы предположил, что бедняга слишком долго пробыл в копях, прежде чем сбежать. Нам нужно отдохнуть, перед тем как попытаемся снова преодолеть его магический шторм.

— А насколько плохи дела на материке?

Кальп пожал плечами:

— Не знаю. Мы видели, как горел Хиссар. Дукер хотел догнать Колтейна и Седьмую армию — у этого старика случился такой приступ оптимизма, что впору лечиться. Я бы сказал, что от Седьмой армии уже осталась только история, как и от Колтейна с его виканцами.

— Значит, без Колтейна все-таки не обошлось. Когда меня приковали на дне расселины за дворцом Ласин, я почти ожидал, что он окажется моим соседом. Худ свидетель, компания там подобралась более чем достойная. — Он помолчал, а затем покачал головой. — Колтейн наверняка жив, маг. Такие люди легко не погибают.

— Если это правда, то мой долг требует к нему присоединиться.

Старик кивнул.

— Геборика отлучили от храма, — громко заявила Фелисин. Оба обернулись и увидели, что Геслер сверлит взглядом девушку. А та продолжила: — Более того, он — проклятие для собственного бога. Вашего бога, как я понимаю. Берегитесь жрецов-расстриг. Придется, ребятки, вам самим возносить молитвы Фэнеру, и я от души советую вам делать это почаще.

Бывший жрец снова повернулся к Кальпу и вздохнул:

— Ты открыл свой магический Путь, чтобы взглянуть на меня. И что, интересно, увидел?

Чародей нахмурился.

— Я увидел, — проговорил он через некоторое время, — ребенка, который волочет пса размером с Худову гору. Одной рукой.

Лицо Геборика напряглось.

— А другой?

— Извини, — ответил Кальп, — тут простого ответа нет.

— Я бы выпустил его…

— …Если бы смог.

Геборик кивнул. А маг очень тихо добавил:

— Если Геслер поймет…

— Он и сам выпустит…

— Тебе — кишки.

— Вижу, мы друг друга поняли, — произнес с кислой улыбкой Геборик.

— Не совсем, но я пока что шум поднимать не буду.

Бывший жрец в ответ только снова кивнул.

— Ты сам выбрал таких спутников, Геборик? — спросил Кальп, недоуменно косясь на Бодэна и Фелисин.

— Ну, в общем-то, да. Более или менее. Что, трудно поверить?

— Давай-ка прогуляемся по берегу, — предложил маг и отошел в сторону.

Покрытый татуировками беглец последовал за ним.

— Расскажи мне о них, — попросил Кальп, когда оба оказались достаточно далеко.

Геборик пожал плечами.

— Чтобы выжить в копях, приходится идти на сделки, — пояснил он. — И то, что один человек будет ценить выше жизни, другой продаст в первую очередь. Причем дешево. Это они теперь стали такими. А кем были прежде… — Старик снова пожал плечами.

— Ты им доверяешь?

Широкое лицо историка рассекла ухмылка.

— А ты мне, Кальп? Я знаю, чтобы узнать человека, нужно время. Ну, скажем так: Бодэн будет нам помогать, пока это в его интересах.

— А девушке ты доверяешь?

Старик долго молчал, прежде чем ответить:

— Нет.

«Такого я не ожидал. То ли еще будет. Ох, до чего же все сложно!» — подумал Кальп. Но вслух сказал лишь:

— Ясно.

— А как насчет твоих спутников? Этих дурачков, приверженцев глупого культа?

— Суровые слова в устах жреца Фэнера…

— Отлученного и изгнанного жреца. Девочка сказала правду. Теперь моя душа принадлежит мне самому, а вовсе не Фэнеру. Я забрал ее обратно.

— Не знал, что такое возможно.

— Может, и нет, я и сам толком не пойму. Прошу тебя, маг, давай вернемся, мне не по силам идти дальше. Наша дорога была… тяжелой.

«И не только ваша, старик».

На обратном пути они молчали. Вопреки всем передрягам, которые пришлось пережить в море, Кальп ожидал, что осуществить эту часть плана будет сравнительно просто. Баркас придет к острову. Они высадятся. Найдут друга Дукера… или не найдут. И он еще отмахнулся от дурных предчувствий, когда имперский историк впервые явился к нему с просьбой о помощи. Идиот. Что ж, ладно, придется забрать их с этого треклятого острова, высадить на материк — и дело с концом. Ведь его просили только об этом.

Поднималось солнце, магический шторм отступил от берега, но продолжал бушевать над проливом черно-лиловым маревом.

С «Рипаты» принесли еду. Геборик присел рядом со своими спутниками, чтобы разделить трапезу, безмолвную и напряженную. Кальп подошел к Геслеру, который стоял на страже, охраняя двух своих спящих подчиненных: все трое расположились под квадратным куском парусины, натянутым между четырьмя жердями.

Изрезанное шрамами лицо капрала скривилось в иронической ухмылке.

— Ну и шуточки у Фэнера, — проворчал он.

Кальп присел на корточки рядом с капралом:

— Рад, что ты оценил юмор бога-Вепря.

— Вообще-то, смешного мало. Знаешь, маг, что странно? Я… готов поклясться, что Владыка Лета был… здесь. Ну да, сидел, будто ворона, на плече у этого жреца.

— Ты уже испытывал касание Фэнера, Геслер?

Солдат покачал головой:

— Меня судьба подобными дарами не балует. И никогда не баловала. Просто чувство такое, вот и все.

— По-твоему, Фэнер и сейчас здесь?

— Да вроде бы нет. Не знаю. Не важно.

— Как там Истин?

— Тяжело пришлось бедняге: нашли жреца Фэнера, а тот вдруг взял да и отвернулся, отрекся от нас. Ну ничего, все будет в порядке, мы за парнем присмотрим — я да Ураган. Теперь твой черед отвечать. Как же мы обратно на материк-то возвращаться будем? Этот треклятый колдун в море ведь никуда не делся, верно?

— Жрец нас проведет.

— Это каким же образом?

— Долго объяснять, капрал, а у меня уже глаза от усталости закрываются. Ты подежурь пока, а потом я тебя сменю. — Кальп поднялся и пошел прочь, чтобы приготовить себе в тени место для отдыха.

Фелисин лежала без сна, обхватив себя руками, и смотрела, как маг натягивает полог, а затем забирается в тень, чтобы вздремнуть. Она покосилась на моряков и испытала приступ насмешливого презрения.

«Последователи Фэнера? Вот умора! Бог-Вепрь: уши есть, а между ними — пусто. Эй, дурачье, Фэнер где-то здесь, прячется в мире смертных. Достойная добыча для всякого охотника с острым копьем. Мы видели его копыто. За это можете поблагодарить старика. Поблагодарить так, как считаете нужным».

Бодэн спустился к воде, чтобы помыться. Теперь он вернулся, стряхивая капли с бороды.

— Что, Бодэн, небось испугался? — спросила Фелисин. — Посмотри на того солдата, который стоит на карауле. Он явно тебе не по зубам. А тот, с арбалетом, в два счета тебя раскусил, да? Крепкие мужики — покрепче тебя будут…

— Уже и с ними переспать успела? — протянул Бодэн.

— Ты меня использовал…

— И что с того, девочка? Ты сама выбрала такой образ жизни — отдаваться другим.

— Худ тебя побери, ублюдок!

Стоя над ней, Бодэн по-своему рассмеялся — хмыкнул:

— Ты не собьешь меня с толку. Главное, что мы выжили и наконец-то уберемся с этого проклятого острова. Болтай что хочешь, а настроение мне все равно не испортишь, даже и не надейся.

— А что означает тот коготь, Бодэн? — (Он смотрел на нее с таким видом, словно бы понятия не имел, о чем речь.) — Ну помнишь, тот, что ты припрятал вместе с воровским снаряжением?

Невыразительный взгляд головореза внезапно оторвался от Фелисин. Она повернулась и увидела в нескольких шага позади Геборика. Бывший жрец не сводил глаз с Бодэна.

— Я правильно расслышал? — спросил он.

Одноухий бандит молчал.

Фелисин заметила, как по лицу Геборика пробежала гримаса понимания, старик перевел взгляд на нее, затем обратно на Бодэна.

— Неплохо, — сказал жрец. — Во всяком случае, пока что неплохо.

— Ты полагаешь? — спросил Бодэн и отвернулся.

— В чем дело, Геборик? — требовательно вопросила Фелисин.

— Тебе следовало уделять больше внимания урокам истории, девочка.

— Объясни.

— Больно надо! — Он заковылял прочь.

Фелисин, крепче обхватив себя руками, повернулась лицом к проливу.

«Мы живы. Я опять смогу быть терпеливой. Выжидать».

Ей было приятно сознавать, что материк охвачен огнем восстания против Малазанской империи. Вдохновляющая мысль. Может, в нем они все и сгорят — империя, сама императрица… и ее адъюнктесса. А потом воцарится долгожданный мир.

«Настанет конец притеснениям, и тогда я смогу отомстить. В тот день, когда ты лишишься своих телохранителей, сестрица Тавора, я приду, чтобы предъявить тебе счет. Клянусь в этом всеми богами и владыками демонов, какие только есть и были на свете».

А пока что нужно использовать людей вокруг, перетянуть их на свою сторону. Нет, не Бодэна с Гебориком — тут уже слишком поздно. Остальных. Мага, солдат…

Фелисин поднялась.

Капрал сонным взглядом следил за тем, как она подходит.

— Когда ты последний раз был с женщиной? — спросила Фелисин.

Ответил ей, впрочем, не Геслер. Из тени под парусиновым навесом прозвучал голос арбалетчика по имени Ураган:

— Как раз ровно год и один день прошел с тех пор, как я переоделся канийской шлюхой, — целый час Геслеру голову дурил. Учти, он был пьян в стельку. Да и сам я тоже.

Капрал хмыкнул:

— Вот такие они, солдафоны. Настолько тупые, что даже не видят разницы.

— И настолько пьяные, что плевать на это хотели, — добавил арбалетчик.

— Это точно, Ураган. — Тяжелый взгляд Геслера скользнул к Фелисин. — Игры свои затевай в другом месте, девочка. Без обид, но у нас хватает опыта, чтобы почуять, когда тебе в подарок предлагают сыр из мышеловки. Да и не выйдет у тебя купить то, что не продается.

— Я же предупредила вас насчет Геборика, — заметила Фелисин. — А ведь могла и смолчать.

— Слышишь, Ураган? Девочка-то, оказывается, нас пожалела.

— Опасайтесь Геборика: он предатель и презирает вас всех за то, что вы поклоняетесь Фэнеру.

Парнишка по имени Истин при этих словах аж сел.

— Уходи, — приказал ей Геслер. — Не мешай людям отдыхать.

Фелисин перехватила взгляд ярко-голубых глаз Истина и увидела в них только наивность. Она послала ему воздушный поцелуй и улыбнулась, когда краска залила лицо юноши.

— Ты осторожней, а то уши сгорят, — добавила она.

— Худов дух! — буркнул Ураган. — Давай, парень, не теряйся. Она же так хочет, аж подскакивает. Задай ей жару.

— Вот еще не хватало! — фыркнула Фелисин. — Я, да будет вам известно, сплю только с мужчинами.

— С болванами, ты хотела сказать, — поправил Геслер, и в его голосе прозвенела стальная нотка.

Фелисин побрела к берегу, зашла в воду по колено. Осмотрела «Рипату». Пятна гари покрывают корпус широкими, хаотически разбросанными полосами. Фальшборт на полубаке блестит, словно его изрешетило градом из кварца. Канаты все измочаленные и распущены там, где их перерезали ножами.

Солнце ослепительно сверкало на волнах. Фелисин закрыла глаза, выбросила из головы все мысли и просто наслаждалась теплой водой, плескавшейся возле ног. Ее одолела усталость, причем не только физическая. Девушка ненавидела всех вокруг, и это разрушало душу.

«Должен же быть какой-то способ преодолеть это. Ну почему я презираю каждого, кого вижу? В чем причина?»

— Я надеюсь, что вплетенный в тебя отатарал сможет отогнать безумного мага, — сказал Кальп. — Иначе нас ждет очень опасное плавание.

Истин зажег фонарь и теперь, присев на треугольном полубаке, ждал, когда они двинутся к рифу. Желтоватый свет вспыхнул на татуировках Геборика, когда тот поморщился, услышав слова Кальпа.

Геслер сидел, облокотившись на рулевое весло. Как и все остальные, он ждал, что ответит бывший жрец. Это давало им хотя бы крошечную надежду.

Магический шторм ярился за рифом, безумные молнии высвечивали над пенным морем небо, затянутое бурлящими черными тучами.

— Ну, если ты так думаешь… — протянул в конце концов Геборик.

— Это не то, что я хочу услышать… Мне необходимо твое добровольное согласие.

— Иного ответа все равно не дождешься, — огрызнулся старик. Он поднял культю и ткнул ею в Кальпа. — Ты видишь то, чего я даже не чувствую, маг!

Чародей обернулся к Геслеру:

— Ну что, капрал, рискнем?

Старый вояка пожал плечами:

— А у нас есть выбор?

— Все не так просто, — сказал Кальп, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы сохранять спокойствие. — Теперь, когда Геборик на борту, я даже не уверен, что сумею открыть свой магический Путь — из-за вкраплений отатарала. Без Пути я не смогу отражать чары. А значит…

— Мы поджаримся с корочкой, — заключил, кивнув, Геслер. — Пошевеливайся, Истин! Выходим в море!

— Ох, капрал, напрасно вы поклоняетесь Фэнеру, — произнес Геборик.

— Так и знал, что ты это скажешь. А теперь все — не вертитесь под ногами: нам с Ураганом и этим парнем надо делом заняться.

Хоть Кальп и сидел на расстоянии вытянутой руки от старика, он чувствовал свой магический Путь. Казалось, тот сам рвется наружу. И это пугало чародея. Меанас — Путь Тени и Иллюзий. Все знакомые Кальпу последователи описывали его одинаково: холодный, отвлеченный, ироничный разум. Да, маги торжествовали победу, когда получалось ловко обмануть глаз, но даже этот триумф казался лишенным эмоций, в нем царило лишь бесстрастное удовлетворение. Всякий раз, обращаясь к своему магическому Пути, Кальп чувствовал, будто отвлекает по пустякам некую силу, занятую другими делами, не в пример более важными и значительными.

И сейчас Кальпа тревожила неожиданная готовность Пути. Тот явно и сам хотел вступить в игру. Маг понимал, что попадает в ловушку, начинает думать о Меанасе как о сущности, безликом божестве: в этом случае открытие было служением, а успех — наградой за веру. Однако на самом деле все обстоит совершенно не так: колдун — не жрец, а магия — не божественное вмешательство. Чародейство может стать лестницей к Восхождению — средством достижения цели, однако никак не предметом поклонения.

Ураган поднял небольшой квадратный парус: вполне подходящий, чтобы управлять судном, но не такой большой, чтобы штормовой ветер сломал расшатанную мачту. «Рипата» скользнула вперед, подчиняясь силе берегового бриза. Истин вытянулся вдоль бушприта, рассматривая буруны впереди. Разрыв в рифе, через который корабль вошел в залив, оказалось не так-то легко найти. Геслер рявкнул команду, и моряки повели баркас вдоль рифа.

Кальп покосился на Геборика. Бывший жрец сидел, прислонившись левым плечом к мачте, и щурился, глядя в темноту. Магу отчаянно хотелось открыть свой Путь — посмотреть на призрачную руку, оценить извив отатаралового змея, — но он сдержался: нельзя же идти на поводу у собственного любопытства.

— Вон там! — закричал Истин, указывая во тьму.

— Вижу! — взревел Геслер. — Давай, Ураган!

«Рипата» развернулась носом к бурунам… и проходу, который Кальп еле-еле смог разглядеть. Сильный ветер наполнил парус.

За рифом бешено вертелись тучи, сливаясь в уходившую вверх воронку. Из волн вырвалась молния и подсветила ее пламенным светом. «Рипата» проскользнула мимо рифа и устремилась прямо к центру вихря.

Кальп не успел даже закричать. Его магический Путь открылся сам и сцепился в яростной схватке с некоей мощью, исполненной демонической ярости. Сверху обрушились копья воды, которые моментально разорвали парус в клочья. Они врезались в палубу, словно арбалетные стрелы, пробивая доски насквозь. Кальп увидел, как одна из струй прошила бедро Урагану, пригвоздив вопящего моряка к палубе. Другие разбились о сгорбленную спину Геборика, который прикрыл собой девочку — Фелисин, чтобы защитить ее от водяных копий. Татуировки его полыхали огнем цвета тусклого золота.

Бодэн скрючился на полубаке, свесив одну руку за борт. Истина нигде видно не было.

Внезапно копья исчезли. «Рипата» накренилась, словно катилась с гигантской волны, так что корма судна задралась вверх. Над головой бешено сверкало небо, изрешеченное и освещенное взрывами магической силы. Кальп посмотрел наверх, и его глаза беспомощно распахнулись — в самом сердце шторма он разглядел какую-то крохотную фигурку: она беспорядочно размахивала руками, обрывки плаща метались вокруг нее, словно изорванное крыло. Чародейство швыряло фигурку по небу, словно она была лишь соломенной куколкой. Кровь хлынула во все стороны, едва лишь сверкающая волна накрыла это жалкое безвольное создание. Когда волна схлынула, человечек завертелся и покатился следом, оставляя за собой паутину крови, похожую на широкую рыбацкую сеть. А затем начал падать.

Мимо Кальпа проскочил Геслер.

— Держи весло! — прокричал он, перекрывая рев ветра.

Маг с трудом двинулся на корму.

«Надо вести судно. А по чему, интересно, оно сейчас плывет?»

Кальп был уверен, что баркас несет уже отнюдь не вода. Корабль провалился внутрь Пути безумного чародея. Маг сжал обеими руками рулевое весло и почувствовал, как его собственный Путь просачивается в древесину и закрепляется в ней. Качка ослабла. Кальп закряхтел. Удивляться не было ни времени, ни сил: колдуна охватили ужас и смятение.

Геслер добрался до носа и схватил Бодэна за лодыжки, когда тот уже начал переваливаться за борт. Вытащив его, капрал увидел, что каторжник одной рукой намертво вцепился в пояс Истина. По руке струилась кровь, а лицо Бодэна побелело от боли.

Невидимая волна под судном внезапно спала, и «Рипата» устремилась в зону мертвого штиля. Наступила тишина.

Геборик придвинулся к Урагану. Моряк неподвижно лежал на палубе, из его пробитого бедра хлестала кровь. Напор ее на глазах становился все слабее.

И тогда Геборик сделал единственное, что мог. Во всяком случае, так потом думал Кальп. Однако в тот миг чародей закричал от ужаса — но было уже слишком поздно: бывший жрец погрузил измазанную глиной призрачную руку прямо в открытую рану.

Ураган судорожно дернулся и коротко вскрикнул от боли. Татуировки потекли с запястья Геборика и замерцали сложным узором на бедре солдата.

Когда старик отвел руку, рана закрылась, линии татуировки стянулись, точно швы. Геборик отшатнулся, его глаза широко распахнулись от потрясения.

Сквозь сжатые, искаженные болезненной гримасой губы Урагана с шипением прорвался воздух. Моряк сел — дрожащий, мертвенно-бледный. Кальп заморгал. Он увидел, как с руки Геборика в тело Урагана скользнуло нечто большее, чем просто сила исцеления. Нечто заразное и отравленное безумием.

«Ладно, после будешь об этом беспокоиться — парень-то живой, верно? А это сейчас главное».

Кальп перевел взгляд на нос баркаса, где Геслер и Бодэн стояли на коленях рядом с неподвижным телом Истина. Капрал перевернул юношу на спину и ритмично давил обеими руками ему на грудь, чтобы освободить легкие от воды. Вскоре Истин закашлялся.

«Рипата» тяжело кренилась набок. Над головой раскинулось низкое небо, ровное и серое, укрытое призрачным сиянием. Вокруг царил мертвый штиль. Единственным звуком был плеск текущей в трюм воды.

Геслер помог Истину сесть. Бодэн продолжал стоять на коленях, прижимая к животу сжатую в кулак правую руку. Кальп увидел, что все пальцы его были выбиты из суставов, а кожа потрескалась и кровоточила.

— Геборик, — прошептал маг.

Старик резко повернул голову. Он быстро и заполошно хватал ртом воздух.

— Помоги Бодэну этим своим целебным касанием, — тихо проговорил Кальп. «Не будем пока думать о последствиях». — Если можешь…

— Нет! — прорычал Бодэн, настороженно глядя на историка. — Не хочу, чтобы твой бог меня лапал, старик!

— Нужно вправить вывихи, — сказал Кальп.

— Геслер вправит. По-простому.

Капрал поднял глаза на громилу, затем кивнул и подошел к нему.

— Где мы? — подала голос Фелисин.

Кальп пожал плечами:

— Точно не скажу. Но похоже, мы идем ко дну.

— В трюме пробоины, — пояснил Ураган. — В четырех, а то и в пяти местах. — Солдат уставился на татуировки, которые теперь покрывали его левое бедро, и нахмурился.

Девушка с трудом поднялась на ноги, вытянула вперед руку, чтобы ухватиться за обугленную мачту. Корабль накренился еще больше.

— Судно может перевернуться, — добавил Ураган, продолжая рассматривать татуировки. — В любой момент.

Путь Кальпа закрылся. Маг тяжело сгорбился от внезапно нахлынувшего изнеможения. В воде он долго не протянет.

Бодэн приглушенно зарычал, когда Геслер вправил ему указательный палец на правой руке. Занявшись следующим, капрал велел:

— Ураган, если можешь ходить, притащи сюда бочонки с пресной водой. Фелисин, бери провизию — в сундуке на этой стороне полубака. — Бодэн застонал, когда и второй палец встал на место. — Истин, можешь раздобыть бинт?

Юноша, который к тому времени уже закончил извергать из себя воду, медленно приподнялся, встал на четвереньки и пополз на корму.

Кальп покосился на Фелисин. В ответ на приказ Геслера она даже не шелохнулась.

— Эй, девочка, — проговорил, поднимаясь, Кальп, — ты о чем задумалась? Не слышала, что тебе велели?

Опасения Урагана не подтвердились: судно не опрокинулось. Крен заметно уменьшился, когда «Рипата» набрала воды. Та заполнила трюм и теперь просачивалась через люк — густая бледно-голубая жижа.

— Худов дух, — пробормотал Ураган, — да никак мы тонем в козьем молоке.

— Пополам с рассолом, — добавил Геслер. Он уже закончил возиться с рукой Бодэна. К ним вернулся Истин с лекарской сумкой.

— Вообще-то, спасение совсем рядом, — сказала Фелисин, глядя куда-то в сторону правого борта.

Кальп подошел к ней и увидел то, на что смотрела девушка. В густой воде менее чем в пятидесяти саженях от них неподвижно застыл большой корабль. Два ряда весел безвольно свисали с бортов. Рулевое колесо и три мачты: на фок- и грот-мачтах обрывки прямых парусов, на бизани — изодранный в клочья косой, треугольный. И никаких признаков жизни.

Сзади подошел Бодэн с перебинтованной рукой, капрал отстал от него на шаг. Одноухий разбойник хмыкнул:

— Да это же квон-талийский дромон[7]. Построенный давно, еще в доимперские времена.

— Кто бы мог подумать, что ты разбираешься в кораблях, — пробормотал Геслер и пристально посмотрел на Бодэна.

Тот лишь пожал плечами:

— Двадцать лет назад мне довелось быть на каторжных работах в гавани Квон-Тали. Мы тогда топили корабли, на которых Дассем тренировал своих моряков…

— Я в курсе, — сказал Геслер, который, судя по тону, знал об этом не понаслышке.

— А не слишком ли ты молод, чтобы принимать в этом участие? — заметил Ураган, который сидел между бочонками с водой. — Сколько тебе тогда было — лет десять? Пятнадцать?

— Где-то так, — согласился Бодэн. — А как я там оказался — это не твое дело, солдат.

Последовало долгое молчание, затем Геслер встряхнулся:

— Ты закончил, Ураган?

— Так точно, все готово.

— Ладно, давайте перебираться на другое судно, пока наша красавица не пошла ко дну и нас с собой не утащила.

— Ох, не нравится мне этот корабль, — проговорил Ураган, разглядывая дромон. — Взялся из ниоткуда, словно бы вышел прямо из легенды, которые моряки друг другу на ночь глядя рассказывают. Может, это вестник самого Худа… А может, про́клятое судно или же зачумленное…

— Ну, выбора-то у нас все одно нет, — отрезал Геслер. — Не дрейфь, Ураган. Только подумай, какие истории будешь сам потом травить по тавернам. Ведь все с перепугу в штаны наложат и наперегонки побегут в ближайший храм, чтобы получить благословение. Да и выпивать ты тоже станешь на дармовщинку. Лично я ничего не боюсь.

— Ну, это, положим, не от большого ума…

Капрал ухмыльнулся:

— Давайте-ка все в воду! Говорят, благородные дамы золотом платят, лишь бы только принять молочную ванну. Верно, девочка?

Фелисин не ответила.

Кальп покачал головой.

— Ты чего это так развеселился? — спросил он у Геслера.

— Разве непонятно? Счастлив, что жив остался!

Вода оказалась холодноватой и маслянистой — плыть по ней было трудно. Позади оседала «Рипата», вода уже заливала палубу. А потом мачта накренилась, замерла на миг и исчезла. Несколько секунд спустя баркас полностью скрылся из виду.

Через полчаса, задыхаясь от изнеможения, они добрались до дромона. Забраться наверх по рулевому веслу на корму сумел только Истин. Вскоре вниз скатилась, разматываясь в воздухе, лестница из толстой пеньковой веревки.

Им пришлось нелегко, но в конце концов все оказались на борту; под конец Геслер и Ураган подняли на корабль сундук с припасами и бочонки с водой.

С высоты юта Кальп окинул взглядом палубу. Корабль явно покидали в спешке. Всюду валялись кольца каната и завернутые в тюленью кожу припасы вперемешку с брошенными доспехами, мечами и поясами. Все было покрыто густым слоем сероватой, жирной пыли.

Остальные встали рядом и тоже молча осматривали судно.

— Кто-нибудь заметил название? — поинтересовался наконец Геслер. — Я смотрел, но…

— «Силанда», — ответил Бодэн.

— Тогговы титьки! — проворчал Ураган. — Да не было там никакой надписи…

— И не надо, чтобы узнать этот корабль, — отрезал Бодэн. — Груз там внизу — явно с Дрейфующего Авалия. Только у «Силанды» было разрешение на торговлю с тисте анди. Она как раз отправилась на этот остров, когда войска императора захватили Квон-Тали. Да так и не вернулась обратно.

Воцарилось молчание, которое нарушил тихий смех Фелисин:

— Ох, Бодэн, не слишком ли много ты знаешь для простого головореза? Или твоя банда и по библиотекам тоже работала?

— А кто-нибудь обратил внимание на ватерлинию? — поинтересовался Геслер. — Это судно уже много лет не двигалось с места. — Он бросил последний испытующий взгляд на Бодэна и спустился на палубу. — Так что мы тут, считай, на твердой скале, по колено в птичьем дерьме, — заключил капрал, останавливаясь рядом с одним из мешков из тюленьей кожи.

Он присел, развернул его и, прошипев проклятие, отпрянул. Мешок упал на палубу так, что стало видно содержимое: отрубленная голова. Она покатилась с сумасшедшей скоростью, а затем с глухим звуком остановилась, ударившись о край люка, который вел в трюм.

Кальп прошел мимо застывшего без движения Геборика, спустился на палубу и двинулся к носу. Открыл свой магический Путь. И замер.

— Что ты видишь? — спросил его бывший жрец.

— Ничего хорошего, — ответил чародей, сделал еще шаг и присел на корточки. — Это тисте анди. — Он бросил через плечо взгляд на Геслера. — Вам вряд ли понравится то, что я сейчас предложу, но…

Белый как мел, капрал кивнул.

— Ураган, — позвал он, оборачиваясь к другому свертку. — Помоги мне.

— Что надо делать?

— Считать головы.

— Храни меня Фэнер! Геслер, я не могу…

— Возьми себя в руки. Зато потом будешь такие истории в тавернах рассказывать. В каждом деле необходим опыт, постепенно ко всему привыкаешь. Спускайся сюда, солдат, и не бойся запачкаться.

На палубе лежали десятки свертков. В каждом — аккуратно отрезанная голова. Большинство принадлежало тисте анди, но нашлось и несколько человеческих. Геслер начал складывать их у подножия грот-мачты, сооружая жуткую пирамиду. Капрал быстро оправился от потрясения: на службе Малазанской империи он явно и не таких ужасов навидался. Ураган тоже постепенно преодолел отвращение, но оно сменилось суеверным страхом — работал он с неимоверной скоростью, и вскоре все головы оказались уложены в зловещий курган в центре палубы.

Кальп перевел глаза на люк, ведущий вниз, в гребной отсек. Вокруг него мерцала слабая аура магии, которую его взгляд, усиленный чарами Пути, распознавал как расходящиеся в недвижном воздухе волны. Кальп долго не решался подойти ближе.

Все, кроме мага, Геслера и Урагана, оставались на юте и в немом потрясении следили за происходящим.

— Готов посмотреть, что внизу? — обратился к Кальпу капрал.

— Абсолютно не готов.

— Однако придется. Давай, вперед! — с напряженной ухмылкой сказал Геслер. Он обнажил меч.

Кальп посмотрел на клинок. Капрал пожал плечами:

— Других вариантов нет.

Тихо ругаясь себе под нос, Кальп направился к люку. Темнота внизу ничего не скрыла от его взора. Все вокруг было окутано колдовством — каким-то желтушным, пульсирующим свечением. Держась обеими руками за перила, маг спустился по прогнившим ступеням, за ним неотступно следовал Геслер.

— Видишь что-нибудь? — спросил капрал.

— Ага.

— Чем это здесь пахнет?

— Если у терпения есть запах, — проговорил Кальп, — то это именно он.

Чародей направил волну света по центральному проходу между рядами банок, раздвинул его в стороны да так и оставил.

— Да уж… — сдавленно прохрипел Геслер. — Есть во всем этом определенная логика, верно?

На веслах сидели обезглавленные трупы — по трое на каждой скамье. Все свободное пространство занимали свертки из тюленьей кожи. Еще одна безголовая фигура, огромная и мускулистая, возвышалась у кожаного барабана, сжимая в обеих руках странные, похожие на тыквы-горлянки палочки. На телах не было и следа разложения. На шеях поблескивали белые кости и алая плоть.

Долгое время оба молчали, затем Геслер откашлялся, но это не помогло: слова все равно давались ему с трудом.

— Ты сказал «терпение», Кальп?

— Угу.

— Значит, я не ослышался.

Чародей покачал головой:

— Кто-то захватил корабль, обезглавил всех на борту… а затем посадил за работу.

— Неужели в таком порядке?

— Да, именно в таком.

— И как давно это было?

— С тех пор прошли годы. А может, и десятилетия. Мы на магическом Пути, капрал. Никто не скажет, как здесь работает время.

Геслер что-то невразумительно пробурчал себе под нос. А затем предложил:

— Давай-ка проверим каюту капитана. Может, там сохранился бортовой журнал?

— И свисток, по которому работали гребцы на веслах.

— Ага. Знаешь, а давай спрячем этого барабанщика, а вместо него посадим сюда Урагана, чтобы ритм отбивал.

— Ну и шуточки у тебя, Геслер.

— Просто понимаешь, маг, в чем дело: Ураган травит ужасно скучные морские байки. Надо слегка добавить перцу. То-то будет подарок всякому, кто станет пить с ним в будущем.

— Только не говори, что ты это серьезно.

Капрал вздохнул.

— Нет, конечно, — сказал он секунду спустя. — Не хватало еще, чтобы наши парни тронулись умом. Я никому такого не пожелаю.

Когда спутники вернулись на верхнюю палубу, остальные молча уставились на них. Геслер пожал плечами.

— Только не спрашивайте о подробностях. Зрелище там такое, что запросто свихнуться можно, — сказал он.

— Чего и следовало ожидать, — мрачно заключила Фелисин.

Кальп направился к дверце в каюту. Капрал вложил меч в ножны и поспешил за ним. Спустившись на две ступени, они оказались на камбузе. В центре стоял большой деревянный стол. Напротив виднелась еще одна дверка, ведущая в узкий коридор с койками по обеим сторонам. На дальнем конце его находилась дверь в капитанскую каюту.

Койки были пусты, но рядом лежало множество вещей, которые уже никогда не понадобятся владельцам.

Дверь в каюту распахнулась с громким скрипом.

Даже по сравнению со всем, что они уже видели, сцена была ужасной. Четыре трупа: три замерли в причудливых позах, наверняка погибли внезапно и мгновенно. Никаких признаков разложения, но и крови тоже не видно. То, что убило их, переломало все кости, однако при этом не повредило кожу. Единственным исключением был мертвец, который восседал в капитанском кресле, во главе стола с картами, словно бы руководил жутким собранием, посвященным Худу. Торчавшее из его груди копье пробило насквозь тело и спинку кресла. Кровь блестела на животе и коленях. Она уже не текла, однако казалась влажной.

— Тисте анди? — шепотом спросил Геслер.

— Похожи, — тихо ответил Кальп, — но не слишком. — Он вошел в каюту. — Кожа у них серая, а не черная. И выглядят не такими… утонченными.

— Говорят, тисте анди с Дрейфующего Авалия были настоящими варварами… Хотя, конечно, никто из чужаков на этом острове не бывал.

— Никто живым оттуда не вернулся, во всяком случае, — поправил его Кальп. — Но эти одеты в шкуры, причем едва выделанные. И посмотри только на их украшения…

Все четыре мертвеца носили костяные фетиши, клыки и когти зверей, отполированные морские раковины. Ничего похожего на изысканные украшения тисте анди, которые Кальпу доводилось видеть в прошлом. Более того, у всех четверых волосы, свисавшие нечесаными жирными космами, оказались каштанового цвета, тогда как у тисте анди они были либо серебристо-белыми, либо черными, как небо полуночи.

— Да кого же мы видим, Худ побери? — спросил Геслер.

— Я думаю, тех, кто убил тисте анди и моряков из Квон-Тали, — отозвался Кальп. — Затем они вошли на этот магический Путь. Быть может, по своему выбору, а быть может, и нет. И наткнулись здесь на что-то еще более злобное, чем они сами.

— Полагаешь, остальные члены экипажа спаслись?

Кальп пожал плечами:

— Если ты способен при помощи магии повелевать обезглавленными моряками, нужна ли тебе многочисленная команда?

— А все одно похожи на тисте анди, — сказал капрал, внимательно разглядывая фигуру в капитанском кресле.

— Нужно привести сюда Геборика, — решил Кальп. — Может, он читал что-нибудь такое, что прольет свет на эту загадку.

— Жди здесь, — коротко буркнул Геслер.

Корабль начал поскрипывать: остальные спустились с юта и теперь ходили по верхней палубе. Кальп слушал, как шаги капрала удаляются по коридору. Маг оперся обеими руками о стол и изучил разложенные на нем бумаги. Среди них была карта, изображавшая землю, которую Кальп опознать не сумел: изрезанное побережье; фьорды, украшенные грубыми изображениями сосен. В глубине белой краской был намалеван лед или снег. Курс был проложен на восток от изрезанных берегов, а затем через океан — на юг. Малазанцы гордились тем, что обладают подробнейшими картами всего мира, но такой земли маг ни на одной из них не видел. Имперские претензии на всевластие вдруг показались ему жалкими.

Когда Геборик вошел в каюту, Кальп даже не оторвался от изучения карт.

— Посмотри на них внимательно, — сказал маг.

Старик пробрался мимо Кальпа, присел рядом с креслом, вгляделся в лицо капитана и нахмурился. Высокие скулы, угловатые глазницы и высокий рост делали его похожим на тисте анди. Историк потянулся к нему…

— Стой! — рыкнул Кальп. — Поосторожнее! Думай хорошенько, чего касаешься. И какой рукой.

Геборик раздраженно зашипел и опустил руку. Через минуту он выпрямился.

— Мне только одно приходит в голову. Это тисте эдур.

— Кто-кто?

— Помнишь рукопись под названием «Блажь Готоса»? Там упоминается, что из иного мира пришли три народа, принадлежавшие к расе тисте. Всем хорошо известны тисте анди, но были еще и тисте эдур. Третий народ Готос вообще не называет. Так вот, у них кожа серая, а не черная. Тисте эдур — отпрыски нежеланного союза Матери Тьмы со Светом.

— Нежеланного?

Геборик поморщился:

— Тисте анди сочли это падением непорочной Тьмы и источником всех своих последующих бедствий. Как бы там ни было, только в «Блажи Готоса» и есть о них упоминание. Оно относится к глубокой древности.

— Готос ведь был яггутом, верно?

— О да, и самым ядовитым и мрачным писателем из всех, кого я имел неудовольствие читать. Скажи, Кальп, а что сейчас открывает твой магический Путь?

— Ничего.

Геборик удивленно покосился на чародея:

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Но только посмотри на мертвецов: похоже, время для них остановилось — кровь еще влажная.

— Согласен.

Геборик указал на предмет, висевший на шее у капитана:

— А вот и свисток, если, конечно, мы решимся использовать обитателей нижней палубы.

— Выбора у нас нет. В противном случае придется просто сидеть тут и ждать голодной смерти. — Кальп шагнул к трупу капитана. Длинный костяной свисток висел на кожаном ремешке очень близко от древка копья. — Я не чувствую, чтобы от этой костяной трубочки исходила какая-то сила. Она, может, и вовсе не работает.

Геборик пожал плечами:

— Я возвращаюсь наверх, к тому, что тут выдают за свежий воздух. Копье, кстати, принадлежало баргасту.

— Уж больно оно длинное, — возразил Кальп.

— Знаю, но мне все равно так кажется.

— Нет, копье слишком большое.

Геборик ничего не ответил и скрылся в коридоре. Кальп раздраженно посмотрел на копье.

«Какие уж там баргасты!»

Затем он протянул руку и осторожно снял свисток с шеи трупа.

Выбравшись на верхнюю палубу, маг снова посмотрел на свисток. И крякнул. Теперь в нем ожило колдовство.

«Там, в каюте, магии помешало дыхание отатарала! Неудивительно, что защитные чары не сработали».

Кальп огляделся. Ураган расположился у руля, держа за спиной наготове верный арбалет. Бодэн стоял рядом, нянчил перебинтованную руку. Фелисин прислонилась к планширю у грот-мачты, скрестила на груди руки и казалась чудовищно спокойной, несмотря на груду отрезанных голов у своих ног. Геборика нигде видно не было.

Подошел Геслер.

— Истин полез в «воронье гнездо» на мачте, — сказал он. — Ну что, забрал свисток?

Кальп кивнул и подбросил костяной предмет на ладони.

— С курсом определились?

— Посмотрим, что там Истин выяснит, тогда и решим.

Маг запрокинул голову и прищурился, глядя, как юноша ловко взбирается вверх по снастям. Через пять вздохов Истин уже оказался на наблюдательном пункте и скрылся из виду.

— Фэнеровы копыта! — Прозвучавшее сверху проклятие привлекло всеобщее внимание.

— Эй, Истин! Ну что там?

— Приближается буря!

Геслер и маг бросились к правому борту. Бесформенный горизонт набухал темным пятном, внутри которого поблескивали молнии.

— Этот проклятый чародей погнался за нами! — прошипел Кальп.

Капрал резко развернулся:

— Эй, Ураган! Проверь, что там осталось от парусов.

После чего сунул свисток в рот и дунул в него. В ответ раздался хор голосов, дружно воющих погребальную песнь. Этот вопль душ, истерзанных превыше всякой муки, морозом прошил воздух и стал постепенно стихать, когда Геслер резко опустил свисток.

По обеим сторонам заскрипело дерево: это обезглавленные мертвецы приготовили весла. Из люка неуклюже выбрался Геборик, его татуировки светились, как фосфор. Глаза старика были широко раскрыты от изумления. Он резко обернулся к Геслеру:

— Теперь у тебя есть команда, капрал.

— Проснулись, — пробормотала Фелисин, отступая на шаг от грот-мачты.

Кальп увидел, что именно привлекло ее внимание. Отрезанные головы открыли глаза и синхронно, словно были частью какого-то чудовищного механизма, устремили взгляды на Геслера.

Капрал вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Вот бы мне такой свисток пригодился, когда я был армейским сержантом, — с натянутой улыбкой пошутил он.

— Твой барабанщик там, внизу, уже готов, — объявил Геборик, заглядывая на гребную палубу.

— Про паруса можно забыть, — доложил Ураган. — Прогнили насквозь.

— Становись у руля, — приказал ему Геслер. — На три нагеля влево. Ничего другого нам не остается, только бежать отсюда.

Он снова поднял свисток к губам и выдал трель, быструю и ритмичную. Внизу так же быстро начал бить барабан. Весла крутанулись, лопасти, лежавшие прежде горизонтально, развернулись, а затем вошли в маслянистую воду и потянули корабль вперед.

«Силанда» застонала, освобождаясь от толстой корки, образовавшейся вокруг киля за время долгой стоянки. Судно пришло в движение и медленно развернулось так, что приближавшиеся тучи оказались точно за кормой. Весла неутомимо врезались в мутную воду, действуя с невероятной слаженностью.

Геслер повесил ремешок со свистком на шею.

— А покойному императору эта старая посудина наверняка пришлась бы по вкусу, а, Кальп?

— От твоих восторгов меня уже подташнивает, капрал.

Тот расхохотался.

Два ряда весел погнали «Силанду» вперед, сохраняя хорошую скорость. Барабан стучал в яростном ритме, словно бешено колотящееся сердце. Звук его отдавался в костях Кальпа болью. Магу не нужно было спускаться вниз, чтобы убедиться: мускулистый труп колотит своими палочками-тыквами по коже барабана, гребцы неустанно налегают на весла, а освященное Худом колдовство огнем пляшет в душном трюме. Чародей отыскал взглядом Геслера: тот стоял на юте рядом с Ураганом. А эти суровые моряки намного крепче, чем он мог себе вообразить. Черный солдатский юмор — холодный, как сердце ледника, — проник в их души глубже, чем казалось возможным.

«Что это: озлобленная самоуверенность… или фатализм? Вот уж не думал, что Фэнерова щетина может быть настолько черной».

А шторм безумного чародея по-прежнему нагонял их: медленнее, чем прежде, но столь же неумолимо. Маг подошел к Геборику:

— Это Путь твоего бога?

Старик поморщился:

— Я больше не поклоняюсь Фэнеру. Да и в любом случае он тут ни при чем. Один Худ знает, в какой части бездны мы очутились, и сдается мне, от этого кошмара не так-то легко будет проснуться.

— Ты вложил тронутую богом руку в рану Урагана.

— Да. Случайно. С тем же успехом мог вложить и другую.

— Скажи, что ты в этот миг почувствовал?

Геборик пожал плечами:

— Что-то прошло через меня. Ты это тоже понял, не так ли? — (Кальп кивнул.) — Думаешь, то был сам Фэнер?

— Не знаю. Вряд ли. Хотя я в религиозных делах не большой знаток. На Урагана это вроде бы не повлияло… если не считать чудесного исцеления. Не знал я, что Фэнер раздает такие дары.

— Да какие уж там дары! — пробормотал бывший жрец, и глаза его затуманились, когда он обернулся, чтобы взглянуть на двух моряков. — Фэнер ничего не делает безвозмездно, уж можешь мне поверить.

Фелисин сидела поодаль от остальных, в компании пирамиды глазеющих голов. Они ее не слишком беспокоили, поскольку продолжали неотрывно пялиться на Геслера — человека, на груди которого висел костяной свисток. Девушка опять вспомнила площадь в Унте и того странного жреца, сотканного из мух. Тогда Фелисин впервые столкнулась с колдовством. Несмотря на все многочисленные истории о магии и злобных чародеях, о волшебном пламени, в котором горели целые города во время войн на границах Малазанской империи, она никогда прежде не видела, как действуют такие силы. Те редко являлись простым смертным, хотя, слушая подобные истории, можно было бы подумать, что это происходит сплошь и рядом. Оказывается, встречи с магией оставляют в душе шрамы: чувство абсолютной беспомощности перед лицом смертоносного могущества, которое ты не способен понять. Это делало мир вокруг пугающим и мрачным, заставляя чувствовать себя обреченной. В тот день, в Унте, изменилось ее место в картине мироздания, какой ее себе представляла Фелисин. И с тех пор она неизменно ощущала неуверенность, все никак не могла восстановить душевное равновесие.

«Но может, причина совсем даже не в этом. Вдруг все дело в том, что́ я пережила по пути к галерам, в той буре ненависти и бессмысленной ярости, охватившей толпу, в той жажде безнаказанно причинять боль, которая столь отчетливо проступала на прежде таких обыкновенных, заурядных лицах. Может быть, это люди вывели меня из равновесия».

Фелисин покосилась на отрезанные головы. Глаза не моргали. Они подсыхали, покрывались корочкой, словно яичный белок, который пролили на раскаленную мостовую.

«Как и мои собственные глаза. Они слишком много видели. Да, слишком много».

Пожалуй, если бы сейчас из моря поднялись демоны, Фелисин не испытала бы потрясения, только удивилась, почему они явились так поздно, и попросила: «Не могли бы вы закончить это все побыстрее? Пожалуйста».

Ловко, как обезьяна, Истин спустился по снастям и, легко спрыгнув на палубу, остановился рядом с девушкой, чтобы стряхнуть с одежды пыльные волокна от канатов. Он был на несколько лет старше Фелисин, но казался ей совсем желторотым юнцом.

«Кожа еще чистая, гладкая. Бородка только-только пробивается, глаза слишком ясные. Конечно, чему удивляться, ты ведь не глушил себя вином и не травил дурхангом. Не знаешь тяжести вонючих тел, не представляешь, каково это — обслуживать мерзавцев, которые только и ждут своей очереди, чтобы войти в тебя. Да, мое лоно поначалу было уязвимым, но вскоре я отгородилась от всего по-настоящему реального, всего действительно важного. Этим ублюдкам казалось, что они овладели мною, но это была всего лишь иллюзия. Ох, Истин, можешь ли ты понять, о чем я говорю?»

Юноша заметил, что Фелисин смотрит на него, и робко улыбнулся.

— Он там, в облаках, — проговорил матрос ломающимся голосом.

— Кто?

— Тот безумный чародей. Как сорвавшийся с лески воздушный змей, носится туда-сюда, оставляя за собой ленты крови.

— Да ты поэт, Истин. Лучше становись снова моряком.

Он покраснел и отвернулся.

— Парень слишком хорош для тебя, поэтому ты и злишься, — прозвучал позади голос Бодэна.

— Тебе-то откуда знать? — не оборачиваясь, фыркнула Фелисин.

— Я не очень-то хорошо разбираюсь в женщинах, — признал он. — Но кое-что понимаю, я же не дурак.

— Ты просто выдаешь желаемое за действительное. И кстати, дай знать, когда рука начнет гнить. Не хочу пропустить момент, когда тебе ее будут отрезать.

Плеск весел перекликался с грохотом барабана.

С судорожным вздохом их нагнал ветер, а за ним надвигался магический шторм.

Скрипач пришел в себя оттого, что лица его коснулось что-то жесткое. Он открыл глаза и увидел ощетинившуюся метлу, которая тут же отодвинулась, чтобы на ее месте появилось человеческое лицо, сморщенное и черное. Незнакомец некоторое время критически разглядывал сапера, а затем недовольно скривился:

— Пауки в бороде… или что похуже. Я не вижу, но знаю, о да, знаю, что они где-то там.

Сжигатель мостов глубоко вздохнул и тотчас поморщился от глухой боли в сломанных ребрах.

— А ну отстань от меня! — зарычал он.

Режущая боль в бедрах напомнила о когтях, которые его изодрали. Левая щиколотка была туго перебинтована — ступни Скрипач вообще не чувствовал, и это его обеспокоило.

— Не могу, — ответил старик. — Спасенья нет. Сделки заключены, все подготовлено. Об этом Колода Драконов говорит ясно. Жизнь, данная за жизнь отнятую, и даже более того.

— Все понятно, ты — дал-хонец, — проворчал Скрипач. — Где я?

Лицо незнакомца рассекла широкая ухмылка.

— В обители Тени! Хи-хи-хи!

— Отойди, верховный жрец, — произнес чей-то голос за спиной у странного старика. — Бедный солдат едва выкарабкался, а ты пристаешь к нему со всякими глупостями.

— Это вопрос торжества справедливости! — огрызнулся жрец, но отступил. — Даже твой закаленный спутник преклоняет колени перед этим алтарем, не так ли? Детали сии чрезвычайно важны для понимания. — Он отодвинулся еще на шаг, и в поле зрения Скрипача замаячила массивная фигура.

— Ага, — вздохнул Скрипач. — Трелль. Память возвращается. А где твой спутник… ягг?

— Развлекает твоих друзей, — сообщил трелль. — Признаться, без особого успеха. За все эти годы Икарий так и не научился хорошим манерам, которые сделали бы его приятным собеседником.

— Ягг, по имени Икарий… неужели тот самый создатель машин, преследователь времени?..

Трелль широко и криво ухмыльнулся, показав клыки:

— О да, и еще владыка песчинок — хотя эту поэтическую аллюзию мало кто понимает, да и мне самому она никогда не нравилась.

— А ты, наверное, Маппо?

— И снова в точку. А тебя твои друзья называют Скрипачом, хотя ты и невесть почему вырядился гральским воином.

— Ну, значит, я разоблачен, поскольку, очнувшись, выпал из роли, — заметил сапер.

— За этот промах, солдат, мы не будем тебя наказывать. Пить хочешь? Есть?

— Спасибо, не откажусь. Но прежде всего объясни: где мы?

— В храме, который высекли в скалах. За пределами Вихря. В гостях у верховного жреца Тени, которого ты уже видел, — его зовут Искарал Прыщ.

— Неужели Прыщ?

— Представь себе.

Старик снова подобрался к постели Скрипача.

— Ты никак насмехаешься над моим именем, солдат?

— Что ты, верховный жрец, как можно? Тебе показалось.

— Ну то-то, смотри у меня. — Искарал Прыщ хмыкнул, поудобнее перехватил метлу и заковылял прочь из комнаты.

Скрипач осторожно сел, двигаясь медленно, как столетний дед. Ему очень хотелось спросить у Маппо, насколько тяжелы его раны, особенно на лодыжке, но он решил ненадолго отложить знакомство с новостями, которые, скорее всего, ему не понравятся.

— Откуда же этот Прыщ взялся?

— Не уверен, что даже он сам это знает.

— Я очнулся оттого, что он тыкал мне в лицо метлой.

— Ну, признаться, я этим нимало не удивлен.

Присутствие трелля успокаивающе подействовало на Скрипача. Но тут он кое-что вспомнил.

«Маппо! Имя этого воина цепями приковано к другому. А уж слухов об обоих ходит столько, что хватит на толстый том. И если хоть часть этих слухов правдива…»

— Значит, Икарий отпугнул д’иверсов?

— Репутация у него, прямо скажем, весомая.

— А насколько заслуженная, Маппо? — Едва задав этот вопрос, Скрипач понял, что лучше бы ему было прикусить язык.

Трелль вздрогнул и чуть отодвинулся:

— Принесу-ка я тебе лучше поесть-попить.

Маппо вышел из комнатки, двигаясь, несмотря на огромные габариты, совершенно бесшумно. Это невольно напомнило Скрипачу Калама.

«Где ты сейчас, старый друг, сумел ли опередить бурю?»

Искарал Прыщ осторожно прокрался обратно в каморку.

— Зачем ты здесь? — прошептал он. — Знаешь зачем? Нет, не знаешь, но я тебе скажу. Тебе и больше никому. — Старик наклонился к саперу и вцепился обеими руками в редкие завитки своих волос. — Треморлор!

Увидев выражение лица гостя, жрец расхохотался и завертелся на месте, выкидывая диковатые коленца, а потом снова склонился к саперу так, что их лица разделяли считаные дюймы.

— Тобою движут слухи о Тропе, о пути домой. Маленький такой слух-червячок, даже меньше личинки, крохотнее, чем шляпка гвоздя. Всего лишь густая, неровная масса, опутавшая то, что может оказаться истиной. Или ложью. Хи-хи-хи!

Это было уже слишком. Морщась от боли, Скрипач схватил старика за воротник и хорошенько встряхнул. На лицо ему брызнула слюна; глаза жреца завертелись, как шарики в чашке.

— Что? Опять? — сумел выговорить Искарал Прыщ.

Сжигатель мостов грубо оттолкнул его.

Старик зашатался, кое-как выпрямился и принял позу оскорбленного достоинства.

— Почему он так отреагировал? Неожиданное стечение обстоятельств. Слишком долго прожил вдали от людей… и все такое прочее. Нужно заняться своими манерами и, более того, совершенствованием собственной личности. — Он склонил голову набок. — Искренний. Прямолинейный. Забавный. Обходительный и удивительно цельный. Что ж! В чем же тогда дело? Солдаты грубы. Жестоки и бессердечны. Вспыльчивы. Скажи на милость, а знаешь ли ты про так называемую Собачью цепь? — обратился он к Скрипачу.

Тот ошеломленно заморгал, словно только что вышел из транса:

— Что?

— Она уже начала формироваться, только про нее пока еще никому не известно. Анабар Тай’лэнд. «Собачья цепь» на малазанском наречии. Солдаты напрочь лишены воображения, а потому им легко преподносить удивительные сюрпризы. Есть вещи, которые даже Вихрь не может отшвырнуть со своего пути.

Вернулся трелль Маппо с подносом:

— Опять изводишь нашего гостя своими глупостями, Искарал Прыщ?

— Пророчества, рожденные Тенью, — пробормотал верховный жрец, холодно и оценивающе разглядывая Скрипача. — Шторм вызывает волны на поверхности озера. Река крови, поток слов от скрытого сердца. Все разбито и расколото. Пауки притаились в каждом углу. — Старик резко развернулся и, печатая шаг, удалился.

Маппо смотрел ему вслед:

— Не стоит обращать на него внимания, да? Просто несет всякий бред?

Трелль обернулся, его тяжелые брови приподнялись.

— Как бы не так! Будь очень внимателен к его словам, Скрипач.

— Я боялся, что ты так скажешь. Этот жрец упомянул про Треморлор. Выходит, он знает правду.

— Он знает то, что неведомо даже твоим спутникам, — кивнул Маппо, подавая саперу поднос. — Ты ищешь знаменитый дом Азата в пустыне.

«Да, и врата, которые, как клянется Быстрый Бен, в нем скрыты…»

— А ты? — спросил Скрипач. — Тебя-то что привело в Рараку?

— Я следую за Икарием, — ответил трелль. — Его поискам нет конца.

— И ты посвятил жизнь тому, чтобы помогать яггу в поисках?

— Нет, — вздохнул Маппо. А затем прошептал, не глядя Скрипачу в глаза: — Я, напротив, стараюсь сделать их бесконечными. Вот, угощайся. Ты пролежал без сознания двое суток. У твоих друзей полно вопросов, они жаждут поговорить с тобой.

— М-да, выхода, похоже, нет — придется отвечать на их вопросы.

— Да, и когда ты немного поправишься, мы сможем отправиться в путь… — Трелль осторожно улыбнулся. — Чтобы найти Треморлор.

Скрипач нахмурился:

— Когда я немного поправлюсь? Да у меня лодыжка разбита — я, если хочешь знать, ниже колена вообще ничего не чувствую. Похоже, ступню придется отрезать.

— У меня есть некоторый опыт в целительстве, — возразил Маппо. — В этом храме когда-то жили монашки, которые как раз и занимались врачеванием, от них тут много чего осталось. И как ни странно, Искарал Прыщ тоже выказал в лечебном деле немалые таланты, хотя за ним нужен глаз да глаз. Когда его одолевает рассеянность, он путает снадобья с ядами.

— Он — одна из ипостасей Престола Тени, — прищурившись, сказал сапер. — Или Узла, Котильона, Покровителя Убийц, — между ними особого различия нет.

Трелль пожал плечами:

— Искусство убийцы требует также и познаний в целительстве. Это две стороны одной и той же монеты. Как бы там ни было, Искарал Прыщ прооперировал твою ногу — не бойся, я за ним наблюдал. И должен признаться, многому научился. По сути, верховный жрец заново выстроил тебе лодыжку. Склеил осколки некоей мазью: ничего подобного я прежде не видел. Так что ты поправишься — и очень скоро.

— Руки посвященного Тени пробрались ко мне под шкуру?! Худов дух, только этого еще не хватало!

— Ну, в противном случае ты бы остался без ноги. А еще у тебя было пробито легкое. Тут я оказался бессилен, но верховный жрец сумел вывести из легкого кровь, а затем заставил тебя вдохнуть лечебный порошок. Так что ты теперь по гроб жизни должник Искарала Прыща.

— Так ведь именно об этом я и толкую! — недовольно пробормотал Скрипач.

Снаружи послышались голоса, затем на пороге возникла Апсалар, а за ней — Крокус. За два дня, проведенные в укрытии, оба пришли в себя, словно и не было жестокой песчаной бури.

Крокус присел рядом с кроватью сапера и прошипел:

— Мы должны немедленно отсюда убраться!

Сжигатель мостов покосился на Маппо и заметил, как тот медленно отступает с кривой ухмылкой на губах.

— Успокойся, парень. Что тебя так испугало?

— Этот жрец — он же прислужник культа Тени, Скрипач. Ты что, не понимаешь? Апсалар…

У сапера внутри вдруг все похолодело.

— Вот проклятье! — прошептал он. — Понимаю. — Он поднял глаза, когда девушка подошла к изножью кровати, и тихо спросил: — Этот Прыщ пока еще к тебе не подбирался?

— Коротышка хорошо со мной обходится, — ответила она, пожимая плечами.

— Хорошо? — взорвался Крокус. — Как с вернувшей блудной дочерью, ты хотела сказать! Что мешает Котильону снова сделать тебя одержимой?

— Об этом можно спросить у его слуги, — произнес возле двери незнакомый голос.

В проеме стоял, прислонившись к косяку и сложив руки на груди, Икарий. Он не сводил серых глаз с чего-то в дальнем углу комнаты.

Из теней выступила фигура. Искарал Прыщ, сидевший на причудливой формы кресле, заерзал и гневно воззрился на ягга:

— Меня не должны были видеть, глупец! Какой толк от дара Теней, если ты легко прозришь, что́ они скрывают? Тьфу! Теперь я уничтожен!

Тонкие губы Икария слегка изогнулись.

— Почему бы не ответить гостям, Искарал Прыщ? Не успокоить их?

— Успокоить? — Это слово явно показалось верховному жрецу совершенно неуместным. — Какой в этом прок? Нужно подумать. Спокойные. Расслабленные. Не видят пут. Беспечные. Да, конечно! Отличная идея. — Старик помолчал, а затем обернулся к Скрипачу.

Сапер увидел, как по морщинистому лицу расплывается улыбка, маслянистая, натянутая и насквозь фальшивая.

— Все в порядке, друзья мои, — промурлыкал Искарал Прыщ. — Успокойтесь. Котильон более уже не желает подчинить себе эту юную деву. Угроза Аномандера Рейка все еще остается в силе. Кто же захочет, чтобы этот грубый варвар, провозвестник хаоса и разрушений, вломился в двери храма? Уж точно не Престол Тени. И не Покровитель Убийц. Так что ваша Апсалар по-прежнему находится под защитой. К тому же Котильон не видит никакого смысла впредь использовать ее, хотя остаточные следы его талантов в ней и могут стать причиной для беспокойства… — Лицо старика исказилось. — Нет! Лучше эту мысль не высказывать! — Он снова заулыбался. — Изысканная беседа проведена с хитроумием и ловкостью, достойными искреннего восхищения. Только взгляни на них, Искарал Прыщ! Ты покорил их, всех до единого.

Наступила долгая тишина.

Маппо откашлялся.

— У верховного жреца редко бывают собеседники, — сказал он.

Скрипач вздохнул, он вдруг почувствовал сильную усталость, откинулся назад и прикрыл глаза:

— А что мой конь? Он выжил?

— Да, — ответил Крокус. — О нем позаботились, как и об остальных — о тех, на кого у Маппо нашлось время, я имею в виду. А еще тут где-то есть слуга верховного жреца. Мы, правда, его не видели, но он исправно трудится.

— Скрипач, расскажи нам о Треморлоре, — попросила Апсалар.

В воздухе повисло напряжение. Сапер почувствовал его даже сквозь пелену сна, которая пыталась окутать его, обещая временное спасение. Однако через несколько секунд он усилием воли преодолел дремоту и со вздохом открыл глаза.

— Быстрый Бен знает о священной пустыне… ну, в общем, много. Когда мы в последний раз ехали по ней — выбирались из Рараку, собственно говоря, — он рассказывал об исчезнувших дорогах. Вроде той, что мы с вами нашли: древняя дорога спит под песками и появляется только время от времени — если ветер дует подходящий. Ну и… одна из этих дорог ведет в Треморлор…

— А что это такое? — вмешался Крокус.

— Дом Азата.

— Вроде того, что вырос в Даруджистане?

— Да. Такие дома существуют — по слухам, по крайней мере, — практически на всех континентах. Никто не знает их цели, хотя, кажется, они магнитом притягивают чародейскую силу. Есть легенда о том, что император и Танцор…

«Ох, Худов дух, Келланвед и Танцор, Амманас и Котильон, возможная связь с Тенью… этот храм…»

Скрипач подозрительно посмотрел на Искарала Прыща. Жрец живо улыбнулся, глаза его заблестели.

— Хм, легенда гласит, что Келланвед и Танцор жили когда-то в одном из таких домов, в городе Малазе…

— В Мертвом доме, — добавил Икарий от дверей. — Легенда говорит правду.

— Ага, — пробормотал Скрипач, а затем встряхнулся. — Я тоже слышал что-то в этом роде. В любом случае Быстрый Бен считает, что все подобные дома связаны друг с другом — через какие-то врата. И можно путешествовать между ними — практически мгновенно перемещаясь из одного в другой…

— Простите! — Икарий вдруг шагнул в комнату, явно заинтересовавшись. — Я никогда прежде не слышал такого имени — Быстрый Бен. Что же это за человек, который претендует на обладание столь сокровенными тайнами Азатов?

Сапер поежился под немигающим вздором ягга, затем нахмурился и выпрямился.

— Взводный маг, — ответил Скрипач так, чтобы стало ясно: больше ничего он объяснять не намерен.

Взгляд Икария вдруг стал очень тяжелым.

— Ты настолько доверяешь мнению взводного мага?

— Да, доверяю.

— То есть, — заговорил Крокус, — ты хочешь найти Треморлор, чтобы использовать его врата и через них добраться до города Малаза. Попасть в этот самый Мертвый дом. И тогда нам останется…

— …Полдня пути по морю до Итко-Кана, — сказал Скрипач, глядя в глаза Апсалар. — И до дома твоего отца.

— Ее отца? — переспросил Маппо и нахмурился. — Что-то вы совсем меня запутали.

— Мы везем Апсалар домой, — объяснил Крокус. — К семье. Она ведь была одержима Котильоном, который похитил ее у отца, украл ее жизнь…

— А кем Апсалар была прежде? — осведомился Маппо.

— Рыбачкой.

Трелль промолчал, но Скрипач догадался, о чем тот думает: «Неужели вы считаете, будто после всего, что девушка пережила, она вернется к простой жизни в рыбачьей деревушке?»

Сама Апсалар ничего не сказала.

— Жизнь, данная за жизнь отнятую! — воскликнул Искарал Прыщ. Он спрыгнул с кресла и начал вертеться на месте, вцепившись обеими руками в свою редкую шевелюру. — Такое терпение кого угодно сведет с ума! Но только не меня! В пустыне возле старого камня песок утекает под взглядом солнца! А время тянется, растягивается все сильнее и сильнее: то бессмертные игроки сражаются в бесконечной партии. Да будет вам известно, что в зове стихий есть нечто поэтическое. Ягг понимает. Ягг ищет секреты: он есть камень, который забывает, хотя одновременно и знает вечное сейчас, и именно в этом скрыта истина Азатов. Но постойте! Я тут разбрасываюсь сокровеннейшими мыслями и вовсе не слушаю, что говорят другие! — Старик резко замолчал и вернулся в кресло.

Взгляд, которым Икарий наградил верховного жреца, оставил бы след и на самом прочном камне. Скрипач изумленно наблюдал за происходящим. Все мысли о сне испарились.

— Я, вообще-то, отнюдь не уверен во всех этих деталях, — протянул он, чем привлек всеобщее внимание, — но у меня такое чувство, будто я марионетка, которая вот-вот начнет отплясывать сложный и хитроумный танец. Но кто тянет за веревочки и какую цель он при этом преследует?

Тут все посмотрели на Искарала Прыща. Верховный жрец еще некоторое время сохранял на лице сосредоточенное выражение, а затем моргнул:

— Никак вопрос сей адресован моей скромной персоне? А если я принесу извинения, то их, очевидно, сочтут неискренними? Великий и сложный разум подвержен рассеянности. Вопрос твой, солдат, следовало задавать не мне. — Он склонил голову и улыбнулся теням в углу. — Обмануты ли эти люди? Скрытые истины, смутные намеки, случайный выбор слов в бессмысленном отзвуке эха — с чем же им довелось столкнуться? Они не знают. Купайся же в их трепете с широко распахнутыми невинными глазами! О-о, как изысканно!

— Что ж, ты ответил нам вполне внятно, — заявил верховному жрецу Маппо.

— Да? Это плохо. То есть я хотел сказать: как мило с моей стороны. Пожалуйста, не благодарите меня. Я прикажу слуге подготовить ваш отряд для странствия в знаменитый Треморлор, где все истины сойдутся с ясностью обнаженных клинков и оскаленных клыков; где Икарий обретет свое утраченное прошлое; некогда одержимая рыбачка найдет то, о чем еще и сама не подозревает, что вообще ищет сие; где юноша узнает цену, которую надо заплатить за то, чтобы стать мужчиной, — или не узнает; где злополучный трелль сделает то, что должен; а усталый сапер наконец-то получит благословение своего императора. О да! Если, конечно, — добавил он, прижав палец к губам, — Треморлор не миф, а достижение всех упомянутых целей — не бессмысленная трата времени.

Верховный жрец, продолжая прижимать палец к губам, снова уселся в свое странное кресло. Тени сомкнулись вокруг него. В следующий миг он исчез вместе с креслом.

Скрипач вдруг понял, что бессмысленно пялится в пустой угол, словно бы пребывая в глубоком трансе. Он потряс головой, потер лицо и посмотрел на остальных, но они вели себя точно так же — будто всех их одновременно опутали чары, незаметные и соблазнительные. Сапер тяжело вздохнул.

— Неужели одни только слова тоже могут таить в себе магию? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

Ему ответил Икарий:

— Причем такую магию, солдат, которая способна поставить на колени самих богов.

— Мы должны поскорее отсюда убраться, — пробормотал Крокус.

На этот раз все согласно кивнули.

Глава девятая

Малазанские саперы — люди особые: своенравные и любящие крепкое словцо, строптивые, скрытные и упрямые. Они — краеугольный камень Малазанской армии…

Сэнжалль. Войска Малазанской империи

Как только Калам спустился на просторы Орбала-одана, он увидел первые признаки того, что там орудовали мятежники. Группа малазанских беженцев попала в засаду, когда двигалась по сухому руслу реки. Нападавшие выскочили из густой травы, что росла вдоль берегов, и сначала принялись стрелять из луков, а затем набросились на беспомощных малазанцев.

Три фургона подожгли. Калам неподвижно сидел на коне, разглядывая курившиеся груды обугленного дерева, пепла и костей. Из всех пожитков жертв остался только маленький сверток с детской одеждой — крошечное цветное пятнышко в десяти шагах от дымящихся обломков фургонов.

Калам еще раз оглянулся, чтобы высмотреть демоницу, — Апт поблизости видно не было, хотя убийца чувствовал: она где-то рядом, — и спешился. Судя по следам, скот малазанцев увели нападавшие. Все мертвые тела принадлежали тем, кто сгорел в фургонах. Осмотр показал, что были и выжившие — небольшой отряд, который покинул место засады и бежал на юг через одан. Их, похоже, не преследовали, но Калам знал: на этой равнине у беглецов мало шансов спастись. До города Орбала пришлось бы идти дней пять или шесть, но он, скорее всего, уже в руках восставших, поскольку гарнизон там всегда был укомплектован не полностью.

Калам призадумался, откуда здесь вообще беженцы. На многие лиги вокруг почти не было поселений.

Топая по песку, словно по кожаному барабану, вверх по пересохшему руслу поднялась Апт. Раны чудовища более или менее затянулись, оставив на черной шкуре лишь сморщенные шрамы. После нападения д’иверсов прошло пять дней. Не было никаких признаков того, что оборотень по-прежнему преследует демоницу, и Калам надеялся, что охотник ранен настолько, чтобы отказаться от своих изначальных замыслов.

Тем не менее за ними шел… некто. Сжигатель мостов чувствовал это нутром. Калам даже подумывал, а не устроить ли засаду, но он был один, а преследователей могло оказаться много. Более того, убийца не был уверен, что Апт поддержит его в бою, — откровенно говоря, он сильно в этом сомневался. Единственным преимуществом оставалась скорость передвижения. После сражения он без особого труда отыскал своего коня, и тот, похоже, неплохо справлялся с тяготами пути. Калам начал подозревать, что между жеребцом и демоницей зародилось своего рода соперничество: видимо, конь чувствовал стыд за то, что сбежал с поля боя, и теперь пытался восстановить утраченную иллюзию превосходства.

Калам снова забрался в седло. Апт нашла след беглецов и вовсю принюхивалась, покачивая из стороны в сторону узкой вытянутой головой.

— Это не наша забота, — бросил ей Калам, поправляя за поясом единственный оставшийся длинный нож. — У нас и своих бед по горло, Апт. — Он пришпорил коня и поехал туда, где его путь наверняка не пересечется с беженцами.

В быстро сгущавшихся сумерках Калам скакал по травянистой равнине. Несмотря на внушительные размеры, демоница будто бы растворилась в полумраке.

«Это чудовище рождено во Владениях Тени — так чему же удивляться?»

Впереди раскинулся овраг — еще одно пересохшее русло реки. Когда убийца подъехал ближе, из укрытия у ближнего берега поднялись две фигуры. Ругаясь вполголоса, Калам придержал коня и поднял обе руки ладонями вперед.

— Я — мекралиец, обарии! — сказал Калам. — Скачу вместе с Вихрем!

— Тогда подъезжай ближе, — ответил один из незнакомцев.

Не опуская рук, Калам пришпорил жеребца, направив его к краю оврага.

— И точно — мекралиец, — проворчал тот же голос. Из высокой травы выступил мужчина с обнаженным тальваром в руке. — Раздели с нами трапезу, всадник. Ты принес нам новости с севера?

Калам расслабился и спешился.

— Новости мои месячной давности, обарий. Я уже много недель ни с кем не говорил — лучше послушаю, что ты мне скажешь.

Незнакомец оказался самым обычным разбойником, который откровенно мародерствовал, прикрываясь тем, что якобы участвует в благородном деле — освобождении Семиградья. Он ухмыльнулся путнику, сверкнув немногочисленными зубами:

— Мы вершим месть против мезланов, мекралиец. Воздаем им за все, и чувство сие сладостное, как ключевая вода.

— Так Вихрь не знает поражения? Мезланские армии не смогли ничего сделать?

Ведя коня в поводу, Калам вместе с разбойниками спустился к их лагерю и, осмотревшись, подумал, что опытные солдаты разбили бы его совсем иначе. А эти недоумки навалили такую кучу хвороста, что, когда костер разожгут, его будет видно на пол-одана. Небольшое стадо волов заперли в самодельном краале с подветренной стороны: еще одна ошибка.

— Проклятые мезланы передохли, — с ухмылкой ответил главарь. — Говорят, только одна их армия и осталась, далеко на юго-востоке. Ведет ее виканец с сердцем из черного камня.

Калам хмыкнул. Разбойник протянул ему бурдюк с вином, и убийца, благодарно кивнув, сделал большой глоток.

— Сольтанское, отобрали у мезланов.

«Оно, наверное, из тех самых фургонов, которые я видел. И волы оттуда же».

— На юго-востоке, говоришь? Наверное, где-то на побережье?

— Ага, около Хиссара. Но Хиссар уже в руках Камиста Релоя. Как и все прочие города, кроме Арэна, да ведь и внутри Арэна сидит джистал. Виканец бежит по суше, скованный тысячами беженцев: они просят у него защиты, камнем висят у него на шее и лакают его же кровь.

— Видать, не такой уж он и бессердечный, — пробормотал Калам.

— Точно. Ему бы бросить их на поживу армии Релоя, но он небось боится гнева безмозглых дураков, которые командуют в Арэне, — хотя и им дышать осталось уже недолго.

— А как зовут этого виканца?

— Колтейн. Сказывают, у него вороньи крылья и столько смешного он находит в бойне, что частенько хохочет в бою. Долгая, медленная смерть ждет его: в том поклялся Камист Релой.

— Да пожнет Вихрь все заслуженные награды, — проговорил убийца и снова отхлебнул вина.

— Красивый у тебя конь, мекралиец.

— И норовистый. Ни за что не даст чужому на себя сесть. — Калам понадеялся, что это предупреждение прозвучит для разбойника достаточно прозрачно.

Но главарь банды в ответ лишь пожал плечами:

— Всякую лошадь можно укротить.

Убийца вздохнул и положил бурдюк на землю.

— А вы, часом, не предали Вихрь? — спросил он.

Все вокруг замерли. Слышно было, как слева от Калама сухие дрова трещат в языках разгорающегося пламени.

Главарь развел руками и скорчил оскорбленную гримасу:

— Это же была просто похвала, мекралиец! Чем мы заслужили такие подозрения? Мы ведь не воры и не убийцы, дружище. Мы — правоверные! На твоего прекрасного коня никто не посягает, хотя у меня и есть золото…

— Он не продается, обарий.

— Ты даже не выслушал моего предложения!

— Да хоть бы за все Семь Святых Сокровищ — не продам, — прорычал Калам.

— Тогда не будем больше об этом говорить. — Разбойник подобрал бурдюк и снова предложил его гостю.

Тот принял вино, но на этот раз лишь намочил губы.

— Печальны времена, — продолжил главарь, — когда доверие — редкость между братьями-воинами. Мы ведь все верные всадники Ша’ик. У всех нас один ненавистный враг. Ночи — такие, как эта, когда выдалась минута мира под звездами среди священной войны, — созданы для празднества и братства, друг.

— Своими словами ты выразил всю красоту нашей борьбы, — сказал Калам.

«Слова так легко летят по-над ужасами, жестокостью и страхом, что вообще удивительно, как еще хоть кто-то кому-то доверяет».

— А теперь ты отдашь мне своего коня и этот прекрасный клинок, который я вижу у тебя за поясом.

Смех убийцы был похож на тихий рокот прибоя.

— Я насчитал семерых: четверо передо мной, трое где-то за спиной. — Он помолчал, глядя главарю в глаза, в которых отражались языки пламени. — Битва предстоит нелегкая, но, поверь, я уж побеспокоюсь о том, чтобы тебя убить первым, друг.

Разбойник смешался, затем ответил с улыбкой:

— Эх, приятель, да ты, как я погляжу, шуток не понимаешь. Видно, слишком давно странствуешь один, раз отвык от солдатских подначек и розыгрышей. Ты голоден, дружище? Нынче утром мы нашли отряд мезланов, и они очень щедро оделили нас своими припасами и прочим имуществом. На рассвете собираемся снова туда заглянуть. Среди них, кстати, есть и женщины.

Калам нахмурился:

— Стало быть, это такую войну против мезланов вы ведете? У вас ведь есть оружие и лошади — так почему бы не присоединиться к армиям Апокалипсиса? Камисту Релою нужны воины вроде вас. Я еду на юг, чтобы поспеть к осаде Арэна, которая наверняка скоро начнется.

— И мы тоже хотим войти в распахнутые врата Арэна! — пылко отозвался разбойник. — Более того, мы ведем с собой скот, чтобы накормить своих братьев по оружию! Ты что же, предлагаешь отпустить богатых мезланов, которые нам попались, на все четыре стороны?

— Одан убьет их и без нашей помощи, — сказал убийца. — А их волы теперь у вас.

«„Распахнутые врата Арэна… а внутри сидит джистал“. Что это значит? „Джистал“. Незнакомое слово, явно не из наречий Семиградья. Может, фаларское?»

Услышав ответ Калама, главарь помрачнел.

— Нет уж, мы сами уничтожим их на рассвете. Ты с нами, мекралиец?

— Говоришь, мезланы к югу отсюда?

— Точно. Меньше часа езды.

— Я все равно направляюсь в ту сторону, так что присоединюсь к вам.

— Отлично!

— Ты упомянул, что среди них есть и женщины. Но мы ведем священную борьбу, а в изнасиловании нет ничего священного, — проворчал Калам.

— Священного, может, и нет. — Бандит ухмыльнулся. — Зато это справедливо.

Выехали ночью, под сияющими звездами. Один из разбойников остался в лагере — охранять волов и прочую добычу, так что с Каламом отправились шестеро. У каждого за плечом был лук с двойным изгибом, но стрел явно не хватало: ни в одном колчане убийца не заметил больше трех, да и те — с сильно истрепанным оперением. Толку от них мало, только если стрелять с близкого расстояния.

Борду, так звали главаря разбойников, сказал Каламу, что всего малазанских беженцев пятеро: один солдат, две женщины и два маленьких мальчика. Борду не ожидал особого сопротивления, поскольку был уверен, что военного ранили во время первого боя.

— Сначала надо убить мужчину. А потом вволю потешимся с женщинами и мальчиками… Может, ты передумаешь, мекралиец, и тоже к нам присоединишься.

Калам в ответ лишь хмыкнул. Он знал этот тип людей. Храбрились они, только пока числом превосходили жертв, а возможность задавить и запугать беспомощных полагали доблестью. Подобных уродов в мире было полно, и, когда в стране началась война, для них наступило раздолье. Такова оборотная сторона всякой благородной борьбы. По-эрлитански их называли «э’птарх ле’джебран» — «стервятники насилия».

Впереди иссохшая кожа прерии растрескалась. Сутулые гранитные глыбы поднимались над травой на склонах нескольких невысоких холмов. Слабый свет костра освещал одну из таких скал. Калам покачал головой. Подобная беспечность на враждебной земле недостойна солдата.

Борду поднял руку и остановил свой небольшой отряд примерно в полусотне шагов от гранитной глыбы.

— Отводите глаза от огня, — прошептал он остальным. — Пусть лучше эти дурни будут слепы в темноте, а не мы. А теперь расходимся. Мы с мекралийцем зайдем с другой стороны. А вы ждите: досчитайте до пятидесяти, затем нападайте.

Калам прищурился, глядя на главаря. Интересно, это он серьезно сказал насчет того, чтобы зайти с другой стороны? Неужели не понимает, что во время боя рискует поймать стрелу-другую от своих же?

Однако сжигатель мостов возражать не стал и послушно поехал бок о бок с Борду.

— Твои люди хорошо стреляют из луков? — поинтересовался он через несколько минут.

— Жалят, как гадюки, мекралиец.

— Ага, и с такого же расстояния, — пробормотал Калам.

— Они не промахнутся.

— Не сомневаюсь.

— Что, мекралиец, неужто боишься? Ты — такой здоровый, сильный. И ясно как день, что бывалый воин. Я удивлен.

— Сейчас удивишься еще больше, — сказал Калам и резко провел клинком по горлу Борду.

Хлынула кровь. Главарь издал булькающий звук и повалился назад в седле, так что рана на шее жутко хлюпнула.

Сжигатель мостов спрятал нож. Подъехал поближе как раз вовремя, чтобы подхватить тело, выровнять его в седле и удержать одной рукой за спину.

— Проедемся еще немного вместе, — проговорил Калам. — И да сдерут Семь Святых шкуру с твоей неверной души.

«Как, несомненно, поступят они и с моей собственной — когда придет срок».

Впереди показался дрожащий огонь костра. Крики вдалеке ознаменовали нападение на лагерь беженцев. Копыта лошадей застучали по твердой земле. Калам пустил жеребца легким галопом. Конь Борду не отставал, тело главаря болталось из стороны в сторону, голова свалилась набок, так что ухо прижалось к плечу.

Они добрались до склона холма: с этой стороны он оказался пологим, и взобраться по нему было легче. Калам уже видел нападавших: разбойники въехали в круг света, стрелы полетели в укрытые одеялами фигуры у огня.

По звуку сжигатель мостов мгновенно понял, что тел под одеялами нет. А солдат-то оказался толковый: устроил западню. Убийца ухмыльнулся. Он толкнул тело Борду на переднюю луку седла и сильно шлепнул коня по крупу. Тот помчался к свету.

Калам быстро дернул поводья и соскользнул с жеребца на землю, оставаясь в темноте за пределами круга света, а затем беззвучно двинулся вперед.

Послышался звонкий щелчок арбалета. Один из разбойников вылетел из седла и рухнул на землю. Остальные натянули поводья, они явно растерялись. Что-то похожее на маленький мешочек полетело к костру и упало прямо в огонь, выбросив сноп искр. В следующий миг ночь осветил целый каскад языков пламени, так что четко выступили силуэты четверых разбойников. Из темноты снова разрядили арбалет, потом другой. Два бандита вскрикнули, каждый изогнулся, пытаясь дотянуться до стрелы в спине. Затем они застонали и обмякли, а лишившиеся всадников лошади испуганно пошли по кругу.

Калама вспышка не осветила, но глаза его уже ничего не различали во тьме. Тихо ругаясь, он двинулся вперед, сжимая в правой руке длинный нож, а в левой — обоюдоострый кинжал.

Убийца услышал доносившийся из темноты стук копыт. Оба разбойника развернули лошадей, чтобы встретить нападавшего. На свет выскочил конь и остановился. В седле никого не было.

Яркое пламя в костре начало угасать.

Нервы Калама вдруг словно бы зазвенели, он замер на месте и пригнулся. Конь без всадника бесцельно подошел к разбойникам справа и вскоре оказался рядом с одним из нападавших. Текучим, изящным движением на его спину взлетела фигура — женщина, которая все это время пряталась сбоку, держась за одно стремя. Она тут же с размаху ударила ближайшего бандита мясницким тесаком. Тяжелое лезвие вошло ему в шею и застряло между позвонками.

Женщина обеими ногами стояла на седле. Разбойник еще только падал на землю, а она уже переступила на его лошадь, выхватила из седельного чехла сулицу и ударила ею, как копьем, второго противника.

Тот прошипел проклятие, но отреагировал в полном соответствии с правилами военной науки. Вместо того чтобы откинуться назад в безнадежной попытке уклониться от острого наконечника, он вонзил каблуки в бока лошади и пригнулся так, чтобы сулица прошла мимо. Его лошадь грудью врезалась в бок коня, принадлежавшего женщине. Та вскрикнула, потеряла равновесие и тяжело рухнула на землю.

Разбойник спрыгнул с седла, обнажая тальвар.

Кинжал Калама вошел ему в горло в трех шагах от ошеломленной беженки. Брызгая от ярости слюной, бандит вцепился обеими руками в шею и упал на колени. Калам подошел вплотную, чтобы добить его.

— Ни с места! — прошипел голос у него за спиной. — На тебя нацелен арбалет. Бросай свою ковырялку. Живо!

Убийца пожал плечами и позволил оружию выпасть из руки.

— Я из Второй армии, — сказал он. — Воинство Дуджека Однорукого…

— Ага, которое находится в полутора тысячах лиг отсюда. Расскажи кому другому.

Женщина, которой при падении явно вышибло воздух из легких, начала приходить в себя. Она встала на четвереньки, длинные черные волосы прикрыли лицо.

Последний разбойник наконец умер, испустив тихий булькающий стон.

— Ты местный, из Семиградья, — проговорил голос за спиной у Калама.

— Да, но одновременно и солдат Малазанской империи. Слушай, ну подумай сам: я приехал с другой стороны, вместе с главарем разбойников. И убил мерзавца прежде, чем конь вынес его к вашему костру.

— А почему это солдат вдруг носит вместо формы телабу и путешествует в одиночку? Ясное дело: ты дезертир. А за это полагается смерть.

— Да ты сам-то хорош, — раздраженно прошипел Калам. — Явно решил защищать семью, а не сражаться в рядах роты, к которой приписан. Так что ты нарушил свой воинский долг, солдат. — (В этот момент малазанец вошел в поле зрения убийцы, продолжая направлять на него арбалет.)

Мужчина едва держался на ногах. Невысокий, полный, в изорванной форме роты охраны — светло-серый кожаный колет, темно-серый нарамник. Его лицо и руки покрывала сеть шрамов и царапин. Глубокая рана зияла на щетинистом подбородке, а затенявший глаза шлем был помят. Пряжка на плаще указывала на чин капитана.

Глаза Калама удивленно распахнулись.

— Хотя капитан-дезертир — это редкое явление…

— Он не дезертир, — возразила женщина, которая уже полностью оправилась и начала изучать оружие мертвых разбойников.

Она подобрала легкий тальвар и, сделав несколько взмахов, проверила, насколько он хорош. В свете костра Калам разглядел незнакомку: довольно красивая и стройная, глаза пронзительно-серые, в волосах пробивается седина. Женщина подняла железный обруч-ножны и прицепила к поясу.

— Мы выступили из Орбала, — проговорил капитан, и в его голосе явственно звучала боль. — Вся рота, и под нашей защитой — беженцы, наши семьи. Напоролись прямо на армию мятежников во время марша на юг.

— Только мы в живых и остались, — добавила незнакомка, оборачиваясь, чтобы указать во тьму.

Вторая женщина — очень похожая на первую, но моложе и тоньше, — держа за руки двоих детей, боязливо вышла на свет и остановилась за плечом капитана.

Тот продолжал направлять на Калама подрагивающий арбалет.

— Сэльва, моя жена, — сказал он, указывая на женщину рядом. — А это наши дети. И сестра Сэльвы, Минала. Теперь расскажи о себе.

— Капрал Калам, Девятый взвод… Сжигатели мостов. Ну что, теперь понимаешь, почему я не в форме, капитан?

Малазанец усмехнулся:

— Ваше подразделение объявили вне закона. Так отчего же ты не с Дуджеком? Если только не вернулся на родину, чтобы поддержать Вихрь.

— Это твой конь? — спросила Минала.

Убийца обернулся и увидел, что его жеребец спокойно подошел к лагерю.

— Да.

— А ты знаешь толк в лошадях, — заметила она.

— Он обошелся мне в кругленькую сумму. Я решил: если уж такой дорогой, значит наверняка хороший. Это все, что я знаю о лошадях.

— Ты нам до сих пор так и не объяснил, зачем явился сюда, — пробормотал капитан, но Калам заметил, что тот уже слегка успокоился.

— Почуял, что в воздухе запахло бунтом, — ответил убийца. — Малазанская империя принесла мир в Семиградье. Ша’ик хочет вернуть былые времена: тираны, войны на границах, резня. Я еду в Арэн. Там высадится малазанское подкрепление, и, если повезет, я к ним присоединюсь, может — предложу свои услуги в качестве проводника.

— Тогда поедешь с нами, капрал, — сказал малазанец. — Если ты и вправду сжигатель мостов, то хорошо знаешь солдатское ремесло. Продемонстрируй мне его по дороге в Арэн, и я позабочусь, чтобы тебя без особого шума приняли обратно в ряды Малазанской армии.

Калам кивнул:

— Можно мне теперь подобрать оружие, капитан?

— Валяй.

Убийца присел, потянулся к своему длинному ножу и замер.

— Да вот еще что, капитан…

Малазанец уже бессильно оперся на плечо жены. Он посмотрел на Калама мутными глазами:

— Ну?

— Лучше мне изменить имя… в бумагах, официально. Не хотелось бы попасть на виселицу в Арэне, если меня вдруг узнают. Спору нет, Калам — не самое редкое имя, но всегда есть шанс, что кто-то сообразит…

— Так ты и есть тот самый Калам? Говоришь, Девятый взвод, да? Худов дух! — Если капитан и собирался еще что-то сказать, то не успел. Колени у малазанца подломились, жена с тихим всхлипом уложила его на землю, а затем в испуге уставилась на сестру и Калама.

— Не беспокойтесь, девочки, — сказал убийца, выпрямляясь. — Со мной не пропадете.

Два мальчика — одному на вид было лет семь, а другому года четыре — пугливо подошли к потерявшему сознание отцу. Мать раскинула руки, и оба бросились в ее объятия.

— Беднягу здорово покалечили, — объяснила Минала. — Один из разбойников тащил его за своим конем целых шестьдесят шагов, прежде чем удалось перерезать веревку.

Женщины в гарнизоне обычно были либо шлюхами, либо женами солдат — по поводу Миналы у Калама сомнений не возникало.

— Твой муж тоже был в этой роте?

— Да, он ею командовал. Но он погиб.

Минала произнесла это таким тоном, словно бы говорила о погоде. Калам почувствовал в этой женщине стальной стержень.

— А капитан, стало быть, твой свояк?

— Его зовут Кенеб. Мою сестру Сэльву ты уже знаешь. Старшего мальчика зовут Кесен, а младшего — Ванеб.

— Ты из Квон-Тали?

— Да, но давно оттуда уехала.

«А дамочка не из болтливых».

Убийца покосился на Кенеба:

— Как думаешь, он выживет?

— Не знаю. У него голова постоянно кружится. Теряет сознание.

— Перекошенное лицо, невнятная речь?

— Нет.

Калам подошел к своему коню и собрал поводья.

— Куда это ты собрался? — резко спросила Минала.

— Там еще один разбойник остался: стережет еду, воду и скот. Надо забрать, нам это пригодится.

— Ладно, тогда поехали все вместе.

Калам начал было возражать, но женщина подняла руку:

— Ну подумай сам, капрал! У нас есть кони разбойников. Все мы сможем ехать верхом. Мальчишки научились сидеть в седле прежде, чем ходить. А кто нас защитит, когда ты уедешь? Что случится, если этот последний разбойник вдруг ранит тебя? — Минала развернулась к сестре. — Кенеба положим на седло. Договорились, Сэльва?

Та кивнула.

Убийца вздохнул:

— Только разбойника предоставьте мне.

— Хорошо. Судя по реакции Кенеба, он немало слышал о тебе.

— Интересно, плохое или хорошее?

— Думаю, это он расскажет, когда очнется.

«Надеюсь, что нет. Чем меньше вы обо мне знаете, тем лучше».

До рассвета оставался еще час, когда Калам поднял руку, чтобы остановить свой отряд.

— Вон там старое русло реки, — прошептал он, указывая на темную полосу в тысяче шагов впереди. — Вы все ждите здесь. Я быстро.

Калам снял с седла лучший из разбойничьих луков и выбрал две наименее потрепанные стрелы.

— Заряди арбалет, — велел он Минале. — На случай, если что-то вдруг пойдет не так.

— А как я об этом узнаю?

Убийца пожал плечами:

— Нутром почуешь.

Он покосился на Кенеба. Капитан висел на седле, так и не придя в сознание. Плохо дело. Ранения в голову — самые непредсказуемые.

— Он еще дышит, — тихо сказала Минала.

Калам хмыкнул, затем побежал трусцой через равнину.

Свет костра он увидел задолго до того, как добрался до высокой травы на берегу. Поразительная беспечность. Ну что же, ему это только на руку. И тут Калам вдруг услышал голоса. Ну вот, только этого еще не хватало. Он опустился на землю и пополз на животе по укрытой росой траве.

К костру прибыл второй отряд разбойников. Да еще и с трофеями. Калам разглядел неподвижные тела пяти женщин. Каждую изнасиловали и убили. Кроме подельника Борду, у огня сидели еще семеро. Все были хорошо вооружены и одеты в доспехи из вываренной кожи.

Подельник Борду тарахтел как заведенный:

— …чтобы коней зря не томить. Вот пленники пешком и пойдут. Две женщины. Два мальчика. Точно говорю. Борду такое всегда наперед продумывает. А уж конь у него какой, ну просто королевский. Сами увидите…

— Борду подарит нам коня, — прорычал один из новоприбывших. Это не был вопрос.

— Само собой! И одного мальчика. Наш Борду — щедрый, командир. Очень щедрый…

«Командир? Значит, это настоящие воины Вихря».

Калам подался назад и ненадолго замешкался. Но затем взгляд его упал на убитых женщин, и сжигатель мостов беззвучно выругался.

Тихий щелчок прозвучал у него над самым плечом. Калам сперва окаменел, а потом очень медленно повернул голову. Рядом с ним сидела, пригнувшись, Апт, с клыков ее свисала нитка слюны. Демоница, как ему показалось, многозначительно подмигнула.

— Ну что, поможешь? — прошептал Калам. — Или просто посмотреть пришла?

Апт ничего не ответила. Она вообще никогда не вступала в беседу.

Калам положил на тетиву лучшую из двух стрел, послюнил пальцы и провел ими по оперенью. Не было никакого смысла выдумывать хитроумный план. Надо просто убить восьмерых бандитов.

Прячась в высокой траве, он приподнялся, а затем присел на корточки, набрал в легкие побольше воздуха и натянул лук. Надолго задержал тетиву и дыхание.

Выстрел получился что надо. Стрела вонзилась командиру отряда точно в левый глаз, и железный наконечник с хрустом пробил череп. Голова дернулась так, что с нее слетел шлем.

Калам уже вновь натянул тетиву и на этот раз прицелился в того, кто отреагировал быстрее всех, высокого солдата, который сидел спиной к убийце.

Стрела прошла слишком высоко — подвело кривое древко. Наконечник ударился в правую лопатку и отскочил от кости прямо под ободок шлема. Но Каламу снова повезло, воин замертво рухнул в костер. Тело притушило пламя, вверх взметнулись искры. Темнота плащом окутала овраг.

Убийца бросил лук на землю и быстро подскочил к орущим, перепуганным солдатам. В правой руке Калам держал пару ножей. Он выбрал цели. Левая рука рассекла тьму, посылая в полет первый нож. Один воин закричал. Другой заметил убийцу.

Калам обнажил длинный нож и кинжал для ближнего боя. Противник попытался снести ему голову тальваром. Сжигатель мостов пригнулся, шагнул ближе и вогнал клинок противнику под подбородок. Поскольку кинжал не встретил на своем пути твердой кости, Калам успел выдернуть его, чтобы парировать выпад сулицей, сделать еще шаг и воткнуть острие длинного ножа прямо в горло врагу.

По плечам Калама прошлось лезвие тальвара, удар оказался скользящим, так что не смог рассечь кольчугу под телабой. Убийца развернулся и, перехватив нож поудобнее, распорол мятежнику щеку и нос.

Когда воин отшатнулся, он отбросил его прочь ударом ноги. Три остальных бойца и подельник Борду отступили, чтобы перестроиться. Похоже, они вообразили, будто на них напал целый взвод. Калам воспользовался тем, что противники в панике озирались, высматривая в тенях врагов, и добил воина с раскроенным лицом.

— Рассредоточиться! — прошипел один из повстанцев. — Эй, Джелем, Ханор, берите арбалеты…

Дожидаться, пока дело дойдет до арбалетов, было глупо. Калам бросился на солдата, который взялся командовать. Тот отчаянно отступал, тальвар в его руке метался туда-сюда, пытаясь предвосхитить сложные финты и обманные выпады убийцы и распознать, который из них станет настоящим ударом. В конце концов воин доверился интуиции и сам перешел в нападение.

Именно этого момента Калам и ждал. Он парировал направленный сверху вниз удар, полоснув мятежника по запястью. В результате воин насадил руку на клинок, завопил от боли и выронил оружие.

Сжигатель мостов вогнал длинный нож в грудь противнику, пригнулся и отскочил в сторону, чтобы уклониться от удара подельника Борду. Он никак не ожидал от разбойника такой храбрости и в результате чуть было не погиб. Спасло его только то, что он успел выпрямиться и вонзить врагу кинжал точно над поясной пряжкой. Горячая жидкость хлестнула на запястье. Разбойник вскрикнул, согнулся вдвое, прижав своим телом кинжал и руку Калама.

Сжигатель мостов выпустил оружие и шагнул так, чтобы оказаться позади противника.

Двое оставшихся воинов пригнулись в двадцати футах от него и спешно заряжали арбалеты — малазанские, армейского образца. По обоим солдатам было видно, что они совершенно не привыкли к такому оружию и толком не разобрались в зарядном механизме. Сам Калам управился бы с подобным арбалетом за четыре секунды.

Он не дал врагам даже этого времени и одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние. Один мятежник еще пытался подцепить тетиву рычагом, но с перепугу все испортил: стрела выскочила с ложа и упала на землю. Второй воин с рычанием отшвырнул арбалет и выхватил тальвар, так что сумел встретить натиск Калама. Вообще-то, солдат Апокалипсиса находился в более выгодной позиции, но он не воспользовался своим преимуществом, поскольку внезапно окаменел от страха и лишь прошептал:

— Пощади меня…

Это были его последние слова, потому что Калам, не растерявшись, отбил в сторону тальвар и крест-накрест вскрыл противнику горло длинным ножом. Клинок пронзил кожаный нагрудник, плоть и скользнул между ребер в легкое. Воин захрипел и повалился. Сжигатель мостов добил его еще одним колющим ударом.

А затем, если не считать стонов подельника Борду, вокруг воцарилась тишина. Из рощицы в тридцати шагах вниз по ходу пересохшего русла послышались первые трели пробуждавшихся с рассветом птиц. Калам опустился на одно колено, набрав полную грудь свежего, прохладного воздуха.

Он услышал, как по южному склону в русло спускается лошадь, обернулся и увидел Миналу. Арбалет в ее руках метался с одного трупа на другой, пока женщина не осмотрела весь лагерь. Затем она заметно расслабилась и огромными глазами посмотрела на Калама:

— Да их тут восемь.

Убийца, который все еще не мог отдышаться, только кивнул. Он наклонился и вытер лезвие и рукоять своего длинного ножа о телабу последней жертвы, а затем проверил остроту клинка, прежде чем вложить оружие обратно в ножны на поясе.

Подельник Борду наконец затих.

— Ага, восемь. Как там наш капитан?

— Очнулся. Но очень вялый. Кажется, у него жар.

— Примерно в сорока шагах на восток отсюда есть подходящее место, — сказал Калам. — Предлагаю разбить там лагерь на день. Мне надо выспаться.

— Хорошо.

— Нужно ликвидировать следы их стоянки… И убрать трупы…

— Этим займемся мы с Сэльвой. Не думай, нас не так-то просто напугать. Мы в последнее время такого насмотрелись…

Убийца с кряхтением поднялся и начал собирать остальное свое оружие. Минала наблюдала за ним.

— Там, вообще-то, были еще двое, — сказала она.

Калам остановился и изумленно воззрился на нее:

— Что?

— Стерегли лошадей. Они… — Минала замялась, затем мрачно продолжила: — Их разорвали на куски. И еще я видела следы укусов.

Убийца снова закряхтел и медленно поднялся.

— Наверное, бурый медведь напал, — продолжала женщина. — Они попадаются на равнинах. Воспользовался моментом, чтобы задрать двух караульных. Слышал, как ржали кони?

— Не помню. — Калам внимательно посмотрел в ее лицо, гадая, что же скрывается за этими почти серебряными глазами.

— Я не слышала, но криков было много, попробуй разберись. В любом случае подобное объяснение сгодится, как думаешь?

— Похоже на то.

— Хорошо. Я сейчас поеду за остальными. Скоро вернусь.

Минала развернула лошадь, не касаясь поводьев, поскольку по-прежнему держала в руках арбалет. Калам не совсем понял, как ей это удалось. Он вспомнил, как эта женщина висела у бока лошади на стремени несколько часов назад, а потом запросто переступила с седла на седло.

«Да уж, верхом она ездить умеет».

Когда Минала выбралась наверх, сжигатель мостов оглядел полный мертвецов лагерь.

— Ну что же, — заключил он, — теперь можно и отдохнуть.

— Подумать только: тот самый Калам, который вместе со Скворцом прошел через всю священную пустыню Рараку… — Капитан Кенеб изумленно покачал головой и снова пошевелил угли в костре.

Наступили сумерки. Сжигатель мостов совсем недавно очнулся от глубокого, долгого сна. Первые часы после пробуждения всегда были для него мучительными. Ныли суставы, болели старые раны: возраст обычно догонял Калама во сне. Сэльва заварила крепкий чай и налила ему чашку. Он смотрел на угасающее пламя.

— Никогда бы не поверила, что один человек может за считаные минуты убить восьмерых, — заметила Минала.

— Между прочим, Калама приняли в когти уже во взрослом возрасте, — сказал Кенеб. — Редкий случай: обычно они набирают детей, чтобы потом учить их…

— Учить? — фыркнул убийца. — Скажи лучше, мозги промывать. — Он поднял глаза на Миналу. — Напасть на группу воинов не так сложно, как ты думаешь. Если нападающий один, то некому больше сделать первый ход. А восемь-десять человек… ну, нет бы им всем скопом наброситься на меня и порубить на куски. Только они медлят, все ждут подходящего момента и в результате теряют время. А мое дело — постоянно двигаться: так, чтобы они не успевали такими моментами воспользоваться. Но учти: опытные солдаты умеют работать сообща.

— Значит, тебе просто повезло, что попались такие.

— Ага, повезло.

И тут подал голос старший мальчик, Кесен:

— А вы можете научить и меня так ловко драться, господин?

Калам недовольно заворчал:

— Думаю, отец для тебя приглядел жизнь получше, парень. Драться — удел тех, кто потерпел неудачу во всем остальном.

— Но быть солдатом вовсе не значит просто драться, — уточнил Кенеб.

— Это верно, — согласился сжигатель мостов, чувствуя, что задел капитана за живое. — Настоящие солдаты заслуживают уважения. Быть солдатом — значит, стоять как скала, когда приходит время сражаться. Так что, парень, если хочешь научиться драться, научись сперва быть солдатом.

— Иными словами, слушайся во всем папу, — заключила Минала, сухо улыбаясь Каламу.

Сестры переглянулись, после чего Сэльва поднялась и увела сыновей собираться в дорогу.

Как только они вышли за пределы слышимости, Кенеб сказал:

— До Арэна, выходит, три месяца пути? Худов дух, капрал, должен же остаться поблизости хоть один город или форпост под контролем малазанцев.

— Какие новости я ни слышал, все были дурными, — возразил Калам. — К югу отсюда лежат земли кочевников — до самой реки Ватар. На берегу ее стоит Убарид, но думаю, что этот важный порт уже захватили приверженцы Дриджны. Идти в Арэн безопаснее, поскольку, полагаю, почти все местные племена покинули эти земли, чтобы влиться в войско Камиста Релоя.

Кенеб вытаращил глаза:

— Камиста Релоя?

Калам нахмурился:

— Разбойники говорили, что он где-то к юго-востоку отсюда…

— Скорее к востоку, чем к югу. Релой гонится за кулаком Колтейном и Седьмой армией. Даже если он уже и разбил малазанцев, то все равно находится где-то к востоку от Секалы, ведь именно эту территорию ему и поручили удерживать.

— Ты об этом знаешь куда больше, чем я, — проговорил убийца.

— У нас были слуги-титтанцы, — объяснила Минала. — Весьма преданные.

— И они заплатили за свою верность жизнями, — добавил капитан.

— Так есть к югу отсюда армия Апокалипсиса?

Кенеб кивнул:

— Да, и она готовится к походу на Арэн.

Калам помрачнел:

— Скажи, капитан… ты когда-нибудь слыхал слово «джистал»?

— Нет, это явно не из наречий Семиградья. А почему ты спрашиваешь?

— Разбойники говорили, что в Арэне «джистал сидит внутри». Будто это карта, спрятанная в рукаве. — Некоторое время Калам молчал, затем вздохнул. — А кто командует местными повстанцами?

— Этот ублюдок, Корболо Дом.

Калам изумленно сощурился:

— Корболо Дом? Но он ведь кулак, военный наместник…

— Был кулаком, пока не женился на местной девушке, которая совершенно случайно оказалась дочерью последнего святого защитника Халафа. Так что теперь он стал предателем. Казнил половину собственного легиона, когда солдаты отказались ему подчиняться. А вторая половина сняла имперскую форму и объявила себя независимым отрядом наемников, который тут же поступил на службу к Корболо Дому. Именно они и напали на нас под Орбалом. Называются теперь легионом Вихря или что-то в этом роде. — Кенеб вскочил и пнул ногой угли, так что те разлетелись во все стороны. — И мы ведь сперва даже ничего не заподозрили. Эти мерзавцы приехали под видом союзников.

Убийца почувствовал, что капитан рассказал ему далеко не все.

— Я помню Корболо Дома, — пробормотал Калам.

— Так я и думал. Он ведь замещал Скворца, верно?

— Некоторое время. После Рараку. Превосходный командир, только, по-моему, слишком уж кровожадный. Ласин он тоже не по вкусу пришелся, потому она и назначила его в такую дыру, как Халаф.

— И повысила Дуджека, — рассмеялся капитан, — которого теперь объявила вне закона.

— Вот про эту черную несправедливость я тебе как-нибудь отдельно расскажу, — произнес Калам, вставая. — Пора выдвигаться. У налетчиков могут оказаться поблизости друзья.

Он почувствовал на себе взгляд Миналы и сильно забеспокоился. Муж ее погиб меньше суток назад. Она утратила надежную опору. И тут вдруг появляется незнакомец, который вроде как берет на себя командование, хоть и уступает чином ее свояку. Она, должно быть, в первый раз за все это время подумала, что благодаря Каламу у них есть шанс выжить. Такой ответственности он вовсе не был рад.

«Да, мне всегда нравились сильные женщины. Но она ведь только-только потеряла мужа, а на мертвом стебле цветок не распустится. Да и не способен я на серьезные отношения. Так что лучше держаться подальше от красавицы, для ее же собственной пользы».

— Капрал Калам, — позвала Минала.

Он обернулся:

— Что?

— Я думаю, мы должны похоронить тех убитых женщин.

Сжигатель мостов заколебался, затем принялся снова подтягивать подпругу.

— Времени нет, — проворчал он. — Лучше о живых беспокойся, а не о мертвых.

Ее голос прозвучал жестко:

— Вот именно. Здесь два мальчика, которым нужно напомнить об уважении к жизни.

— Не сейчас. — Калам снова обернулся к ней. — Уважение не поможет ребятишкам, если их убьют или сделают с ними что похуже. Проследи, чтобы все были готовы, и сама садись на лошадь.

— Приказы здесь отдает капитан, — бледнея, процедила Минала.

— Он ударился головой и продолжает думать, что у нас тут пикник. Присмотрись к свояку, когда он приходит в себя: в глазах у бедняги плещется страх. А ты хочешь еще и это на него взвалить? Да его ведь любое потрясение может загнать в беспамятство — уже навсегда. И какой от него тогда будет прок? Лучше делай, что тебе велено.

— Ладно, — прошипела Минала и резко отвернулась.

Калам посмотрел на Сэльву и Кенеба. Те стояли рядом со своими лошадьми, слишком далеко, чтобы расслышать слова, но достаточно близко, чтобы заметить: между сжигателем мостов и Миналой пробежала черная кошка.

В следующий миг подъехали дети — вдвоем на одной лошади: старший мальчик гордо сидел впереди, а младший крепко обнимал брата руками. Оба казались внезапно повзрослевшими.

«Напомнить об уважении к жизни. Это верно, с одной стороны. Но им предстоит усвоить и другой урок: как дешево может стоить жизнь. Возможно, это две стороны одной и той же монеты».

— Я готова, — холодно бросила Минала.

Калам обернулся в седле. Вгляделся в быстро густевшую темноту. «Держись рядом, Апт. Но не подходи слишком близко».

Они выехали из оврага на поросшую травой пустошь. Калам скакал впереди. К счастью, оказалось, что демоница ему попалась стеснительная.

Огромная волна ударила в корабль с левого борта — липкая, мутная; она, казалось, перепрыгнула через планширь и обрушилась на палубу, словно лавина грязи. Вода мгновенно схлынула, так что Фелисин и остальные остались по колено в зловонном перегное. Пирамида голов превратилась в бесформенную кучу.

Геборик подполз к ней, лицо его приобрело цвет бледной охры.

— Какой странный ил! — пропыхтел старик, закашлявшись и сплевывая изо рта жижу. — Нет, ты только посмотри!

Фелисин не особенно хотелось вступать в разговоры, но она опустила руку и набрала целую пригоршню зеленоватой массы.

— Тут полно семян, — сказала девушка. — И гниющих растений…

— Да! Гниющая трава и семена степных растений — понимаешь, девочка, что это значит? Там не дно моря. А прерия, залитая водой. Этот магический Путь затопило! Причем совсем недавно.

Фелисин фыркнула, разделять его восторг было глупо.

— Ну и чему ты радуешься? По прерии на корабле не покатаешься.

Геборик вдруг прищурился:

— А ведь ты права, Фелисин.

Грязь у щиколоток казалась странной — ползучей, беспокойной. Не обращая внимания на бывшего жреца, девушка двинулась к юту. Туда волна не добралась. Геслер и Ураган оба вцепились в рулевое весло, в четыре руки удерживая судно на курсе. Рядом стоял Кальп, готовый подменить того, кого первым покинут силы. И ждал он уже так долго, что становилось ясно: ни Геслер, ни Ураган не хотели уступать друг другу. Фелисин окончательно в этом убедилась, увидев, как моряки напряженно ухмыляются.

«Кретины! Достукаются до того, что оба свалятся одновременно, и тогда магу придется управляться с рулем одному».

Небо по-прежнему ярилось над головой, рассыпая во все стороны пригоршни молний. Поверхность моря сопротивлялась воющему ветру, тяжелая от ила вода приподнималась, набухала волнами, которые словно бы и не желали никуда катиться. Обезглавленные гребцы продолжали мерно работать, и, хотя дюжина весел сломалась, растрескавшиеся обломки продолжали двигаться в одном ритме с теми, что загребали воду. Барабан по-прежнему рокотал, с размеренным, неумолчным терпением отвечая небесному грому.

Фелисин добралась до лестницы, вылезла из грязи и остановилась, удивленная. Ил стек с ее кожи, словно живое существо, покатился с ног, чтобы воссоединиться с зыбкой массой на верхней палубе.

Сгорбившийся рядом с грот-мачтой Геборик вдруг закричал, не сводя глаз с дрожащего ила:

— Осторожно! Внутри что-то есть!

— Идите сюда! — завопил Истин с лестницы бака, протягивая к бывшему жрецу руку. Бодэн крепко удерживал юношу за другую руку. — Быстрей! Оттуда что-то выбирается!

Фелисин поднялась на ступеньку выше.

Грязь менялась буквально на глазах: сжималась, извивалась, превращалась в фигуры. Возникли кремневые мечи: одни серые, другие — халцедоново-красные. Мокрый мех встопорщился на широких костистых плечах. Костяные шлемы вспыхнули золотым и коричневым — черепа диковинных животных, которых Фелисин и представить себе не могла. Показались длинные космы грязных волос, преимущественно черных или каштановых. Грязь не столько отступила, сколько изменилась. Эти создания были с глиной единым целым.

— Т’лан имассы! — завопил ухватившийся за бизань-мачту Кальп. — Да это же Логросовы т’лан имассы!

Их было шестеро. Все облачены в меха, кроме одной фигуры — последней, самой невысокой. Она была укрыта птичьими перьями, маслянистыми и разноцветными, а в седине волос пробивались рыжие пряди. С прогнившей кожаной рубахи свисали украшения из кости, ракушек и оленьего рога, но оружия видно не было.

Лица т’лан имассов оказались сухими, кожа плотно облегала мощные кости. В глазницах плескалась тьма. На подбородках еще оставались клочковатые бороды. Безбородой была только фигура с серебряными волосами, которая теперь обернулась к Кальпу.

— Отойди прочь, служитель Скованного! Мы пришли за своими родичами и за тисте эдур. — Голос принадлежал женщине, и говорила она по-малазански.

Другой т’лан имасс повернулся к своей спутнице. Он был заметно крупнее остальных. Мех на его плечах когда-то принадлежал медведю, а в волосах поблескивало серебро.

— Смертные прислужники — сами по себе зло, — устало проговорил он. — Их мы тоже должны убить.

— Убьем непременно, — заверил его соплеменник. — Но прежде всего осуществим свою цель.

— Здесь нет ваших родичей, — потрясенно сказал Кальп. — А тисте эдур мертвы. Посмотрите сами. Они в капитанской каюте.

Женщина кивнула. Двое т’лан имассов пошли к люку. Затем женщина обернулась к Геборику, который стоял у планширя на баке.

— Призови вниз мага, что связан с тобой. Он подобен ране, которая становится все шире и расходится в стороны. Это надлежит прекратить. Более того, скажи своему богу, что подобные игры подвергают его великой опасности. Мы не потерпим таких разрушений магических Путей.

Фелисин расхохоталась, пожалуй, чуть истерично.

Все как один т’лан имассы посмотрели на нее. Девушка задрожала под этими безжизненными взорами, но затем глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

— Может, вы бессмертны и так сильны, что способны угрожать богу-Вепрю, — сказала она, — но кое-чего пока так и не уяснили.

— Объяснись, — приказала женщина.

— Спроси у того, кому не все равно, — бросила Фелисин, встречая ее бездонный взгляд, и сама удивилась, что не испугалась и не отвела глаз.

— Я больше не жрец Фэнера, — возразил Геборик, поднимая обе культи. — Если бог-вепрь ныне среди нас, то я об этом не знаю, да и знать не хочу. Чародей, летящий в магической буре, преследует нас и жаждет уничтожить. Почему? Сие мне неведомо.

— Причина в безумии отатарала, — пояснила женщина.

Оба т’лан имасса вернулись из трюма. И хотя вслух не прозвучало ни слова, она кивнула им.

— Значит, тисте эдур и впрямь мертвы. А наши родичи ушли. Нам следует продолжить охоту. — Женщина опять посмотрела на Геборика. — Я возложу на тебя руки.

Фелисин снова рассмеялась:

— Вот тогда он точно исцелится.

— Заткнись, девчонка! — прорычал Кальп, проталкиваясь мимо нее, чтобы спуститься на палубу. — Мы не служители Скованного, — заявил он. — Худов дух, да кто вообще такой этот ваш Скованный? Ладно, не важно. Не хочу знать. Мы оказались здесь, на корабле, случайно, а не по злому умыслу…

— Мы никак не ждали, что сей магический Путь будет затоплен, — сказала женщина.

— Говорят, вы умеете пересекать океаны, — пробормотал чародей и нахмурился.

Фелисин видела: Кальп не совсем понимает, о чем говорят т’лан имассы. Как и она сама.

— Мы можем переходить через водные пространства, — подтвердила женщина. — Но обрести форму способны только на суше.

— Значит, как и мы, вы пришли на этот корабль, чтобы ног не замочить…

— И исполнить свое задание. Мы преследуем сородичей-предателей.

— Если они и были здесь, то давно ушли, — заявил Кальп. — Прежде, чем мы поднялись на борт. Ты, как я понимаю, заклинательница костей?

Женщина склонила голову:

— Я Хентос Ильм из Логросовых т’лан имассов.

— А Логрос уже больше не служит Малазанской империи. Рад видеть, что вы не сидите без дела.

— Почему?

— Не важно. — Кальп посмотрел на небо. — А безумный маг сбавил обороты.

— Он чувствует нас, — сказала Хентос Ильм. И вновь обернулась к Геборику. — Твоя левая рука пребывает в равновесии, это верно. Отатарал и еще другая сила, которой я не знаю. Если тот чародей внутри бури станет дальше набирать силу, то отатарал победит, и ты тоже познаешь его безумие.

— Я хочу от этого избавиться, — простонал Геборик. — Пожалуйста!

Хентос Ильм пожала плечами и подошла к бывшему жрецу:

— Мы должны уничтожить того, кто летит по небу. Затем мы должны закрыть рану магического Пути.

— Иными словами, — заметила Фелисин, — возиться с тобой недосуг, старик.

— Заклинательница, — подал голос Кальп. — Что это за Путь?

Хентос Ильм помолчала, по-прежнему глядя на Геборика.

— Это древний магический Путь. Куральд Эмурланн.

— Я слышал лишь о Куральде Галейне — Пути тисте анди.

— Это Путь тисте эдур. Ты удивляешь меня, маг. Твой собственный Путь, Меанас Рашан, есть ответвление Куральда Эмурланна, доступное смертным людям. Можно сказать, его родное дитя.

Кальп нахмурился, глядя в спину заклинательнице костей.

— Ничего не понимаю. Меанас Рашан — это ведь Путь Тени. Владение Амманаса, Котильона и Гончих Тени.

— Да, но прежде Престола Тени и Котильона, — проговорила Хентос Ильм, — были тисте эдур. — Заклинательница протянула руку к Геборику. — Я все-таки коснусь тебя.

— Милости прошу, — сказал он.

Фелисин смотрела, как Хентос Ильм приложила иссохшую ладонь к груди старика. В следующий миг она отступила, будто забыла о нем, и заговорила с т’лан имассом в медвежьей шкуре:

— У тебя нет клана, Легана Брид.

— У меня нет клана, — подтвердил тот.

Она указала на Кальпа:

— Маг! Ничего не делай.

— Постой! — воскликнул Геборик. — Что ты почувствовала во мне?

— Ты отсечен от своего бога, хотя он и продолжает тебя использовать. Я не вижу другой цели в твоем существовании.

Фелисин проглотила язвительный комментарий, вертевшийся у нее на языке.

«Не сейчас, потом можно будет вволю потешиться над стариком».

Она увидела, как обвисли плечи Геборика, будто саму жизнь вырвали из его груди и та теперь, пульсируя, истекала капавшей на палубу кровью. Видать, в душе он крепко держался за что-то, а заклинательница сейчас объявила, что это нечто мертво.

«Кажется, я уже ничем не сумею его задеть. Ну и ладно, может, хоть перестану пытаться».

Хентос Ильм запрокинула голову, а затем начала растворяться в воздухе, превращаясь в маленький смерч праха. В следующий миг он взмыл вверх и скрылся в бурлящих над головой низких тучах.

Треск близкой молнии болью ожег уши Фелисин. Девушка закричала и упала на колени. Остальным пришлось не лучше, если не считать т’лан имассов, которые продолжали стоять — неподвижно и равнодушно. «Силанда» накренилась. Грязная пирамида отрубленных голов под грот-мачтой рассыпалась. Головы покатились, отскакивая от палубы.

Т’лан имассы вдруг развернулись к мачте — с оружием наготове.

В облаках зарокотал гром. Воздух вновь задрожал.

Легана Брид нагнулся и поднял одну из голов за длинные черные волосы. Она принадлежала женщине, тисте анди.

— Она еще жива! — В словах воина прозвучало легкое удивление. — Куральд Эмурланн, великое чародейство заперло души в телах.

Слабый крик донесся из-за туч, в нем слились отчаяние и — вопреки ему — облегчение. Тучи разошлись во все стороны, рассыпались на тонкие струйки. Буря пропала, как и сам безумный маг.

Фелисин инстинктивно пригнулась, когда что-то пролетело мимо нее, оставляя за собой затхлый, мертвый запах. Когда она подняла глаза, Хентос Ильм уже снова стояла на палубе, глядя на Легану Брида. Оба не шевелились: видимо, беззвучно разговаривали.

— Худов дух! — прохрипел рядом с Фелисин Кальп.

Она обернулась. Маг смотрел на небо, лицо его побледнело. Девушка тоже запрокинула голову.

В янтарном небе зияла окаймленная огненно-красным свечением дыра размером с полную луну. То, что текло через нее, словно бы просочилось внутрь Фелисин сквозь зрачки, как будто одного взгляда было достаточно, чтобы подхватить заразу, некую болезнь, которая быстро распространится по всему телу.

«Как яд кровного слепня».

Она невольно всхлипнула, а затем поспешно отвела глаза.

Маг продолжал смотреть, лицо его стало совсем белым, а челюсть безвольно отвисла.

— Эй, Кальп!

Он не откликнулся. Фелисин ударила его.

Внезапно рядом оказался Геслер. Моряк быстро прикрыл рукой глаза чародею:

— Чтоб тебя, маг! Кончай с этим!

Кальп затрепыхался, затем расслабился. Фелисин заметила, как он кивнул.

— Можешь его отпустить, — сказала она капралу.

Как только Геслер убрал руку, маг уставился на Хентос Ильм. Его хриплый голос дрожал:

— Это и есть та рана, о которой ты говорила? Она растет… я чувствую, как раковая опухоль…

— Душа должна скрепить ее, — произнесла заклинательница костей.

Легана Брид двинулся вперед. Все смотрели, как он подошел к юту, поднялся по ступеням и остановился перед Ураганом. Покрытый шрамами моряк даже не шелохнулся.

— Ну, — пробормотал он, — неужели выбор пал на меня? — Ураган криво ухмыльнулся. — За что же такая честь?

Т’лан имасс поднял свой серый кремневый меч.

— Стой! — зарычал Геслер. — Если тебе нужна душа, чтобы заткнуть эту рану… бери лучше мою.

Легана Брид повернул голову.

Геслер сцепил зубы и кивнул.

— Нет, не годится, — провозгласила Хентос Ильм.

Легана Брид снова повернулся к Урагану.

— Я — последний из своего клана, — пророкотал он. — Л’эккей Шаин прекратит существовать. Это оружие — наша память. Владей им, смертный. Узнай его тяжесть. Камень всегда жаждет крови. — Он протянул моряку четырехфутовый клинок.

Ураган принял его с каменным лицом. Фелисин увидела, как напряглись мышцы на запястьях, когда моряк ощутил вес меча и с трудом удержал тяжелое оружие.

— Пора, — сказала Хентос Ильм.

Легана Брид отступил на шаг и рассыпался в столб праха. Он начал извиваться, причудливо изогнулся, воздух со всех сторон задрожал, а затем устремился внутрь новорожденного вихря. В следующий миг ветер стих, а Легана Брид исчез. Оставшиеся т’лан имассы обернулись и подняли взгляды к небу.

Фелисин так и не смогла понять, была то игра воображения или же она вправду увидела, что т’лан имасс принял прежний облик за миг до того, как врезаться в самое сердце раны, — ничтожная, крошечная фигурка, которую мгновенно поглотила чернильная тьма. В следующий миг границы раны вздрогнули, наружу покатились призрачные волны. Затем дыра начала исчезать.

Хентос Ильм продолжала смотреть вверх. Наконец она кивнула:

— Достаточно. Рана затянулась.

Ураган медленно опустил острие кремневого меча, пока оно не уперлось в палубу.

«Надо же, этот бывалый солдат, прожженный циник, явно потрясен. Ну и ну».

— А теперь мы уйдем, — провозгласила Хентос Ильм.

Ураган встряхнулся:

— Заклинательница, подожди!

— Ну чего тебе еще? — В ее голосе прозвучало откровенное презрение. — Легана Брид воспользовался своим правом.

Но моряк не собирался отступать.

— Это исцеление раны… скажи, это очень больно?

Вместо ответа Хентос Ильм пожала плечами, так что кости ее звонко хрустнули.

— Ураган… — начал было Геслер, но его друг покачал головой и спустился на палубу. Когда он двинулся к заклинательнице костей, другой т’лан имасс шагнул вперед и преградил ему дорогу.

— Эй, солдат! — рявкнул Геслер. — Назад!

Но Ураган подался назад только для того, чтобы освободить место для удара занесенного над головой кремневого меча.

Т’лан имасс одним неуловимо быстрым движением снова сблизился с Ураганом, вытянул руку и сжал пальцы на его шее.

Геслер с проклятиями рванулся мимо Фелисин, нащупывая рукоять собственного меча. Капрал остановился, когда стало понятно, что т’лан имасс просто удерживает Урагана. А сам моряк неподвижно замер. Между ними текли беззвучные слова. Затем древний воин разжал пальцы и отступил. Гнев Урагана улетучился. Он так ссутулился, что невольно напомнил Фелисин Геборика.

Все пятеро т’лан имассов начали рассыпаться.

— Стойте! — завопил маг и рванулся вперед. — Объясните, во имя Худа, как нам отсюда выбраться?

Но было слишком поздно. Т’лан имассы уже исчезли. Геслер подбежал к Урагану:

— Что этот ублюдок тебе сказал?

Когда бывалый воин обернулся к капралу, Фелисин была потрясена, увидев в его глазах слезы.

— Ураган… — изумленно прошептал Геслер.

— Он сказал, что это великая боль, — пробормотал моряк. — Я спросил: «Как долго это будет длиться?» И он ответил: «Вечно». Зато рана исцелилась, видишь? Заклинательница не могла ему приказать, понимаешь? Не могла отправить его на такое. Легана Брид сам вызвался… — Голос Урагана пресекся. Он отвернулся и побежал к люку, а затем скрылся в трюме.

— Лишенный клана, — проговорил с бака Геборик, — это все равно что бесполезный. Бессмысленное существование…

Геслер пнул ногой одну из голов так, что она покатилась по палубе. Глухие удары гулко разнеслись в недвижном воздухе.

— Ну, кому еще хочется жить вечно? — прорычал капрал и сплюнул.

И тут заговорил Истин.

— А вы это заметили? — дрожащим голосом спросил он. — Заклинательница не увидела: уверен, что она не обратила внимания…

— Что ты несешь, парень? — буркнул Геслер.

— Этот т’лан имасс. Он ведь ее привязал к поясу. За волосы. Прикрыл плащом из медвежьей шкуры.

— Да про что ты толкуешь?

— Он забрал одну голову. Вы разве не заметили?

Геборик отреагировал первым. С дикой ухмылкой он спрыгнул на палубу и побежал к люку. Однако когда жрец еще только был у входа, Кальп уже скрылся из глаз, спустившись на нижнюю гребную палубу.

Тянулись минуты.

По-прежнему хмурый Геслер решил присоединиться к Урагану и бывшему жрецу.

Потом Кальп вернулся:

— Один из гребцов абсолютно мертв.

Фелисин хотела спросить его, что все это значит, но внезапно на нее навалилась такая смертельная усталость, что ей стало все равно. Девушка огляделась и нашла глазами Бодэна. Тот стоял на носу судна, спиной ко всем… и ко всему. Откуда такое равнодушие? Наверное, от нехватки воображения. Эта мысль заставила ее губы скривиться в усмешке. Фелисин подошла к нему.

— Это все для тебя слишком, да, Бодэн? — Она облокотилась на изогнутый планширь рядом с ним.

— От т’лан имассов вечно одни только беды, — сказал разбойник. — Что бы они ни делали — всякий их поступок палка о двух концах. И это еще в лучшем случае. Скрытых смыслов может быть около сотни.

— Не слишком ли глубокомысленные рассуждения для простого разбойника?

— Ну до чего же ты любишь навешивать ярлыки, девочка. Понятно, почему люди все время тебя удивляют.

— Удивляют? Я давно уже ничему не удивляюсь, да будет тебе известно. Даже тому, что мы здесь застряли. А дальше будет только хуже, так что даже не ломай голову над тем, как найти выход. Надо смириться.

Бодэн хмыкнул:

— Наконец-то слышу от тебя мудрые слова.

— Я не собираюсь с тобой мириться, — заявила девушка. — Просто слишком устала, чтобы язвить. Дай мне поспать хотя бы пару часов, и я снова стану прежней Фелисин.

— Опять начнешь изобретать способы, чтобы меня убить?

— Это меня развлекает.

Бодэн долго молчал, не сводя глаз с безликого горизонта, а затем повернулся к собеседнице:

— А тебе никогда не приходило в голову, что ты сама себя загнала в ловушку, хотя и считаешься жертвой стечения обстоятельств? Как ни крути, милая, а от себя все равно не сбежишь.

В его маленьких звериных глазках мелькнул сардонический блеск. Фелисин растерянно заморгала:

— Я тебя не понимаю, Бодэн.

Он улыбнулся:

— Да нет, девочка. Все ты прекрасно понимаешь.

Глава десятая

Одно дело — вдохновлять собственным примером полдюжины солдат. И совсем другое, когда за спиной их у тебя — десять тысяч.

Дукер. Жизнеописание Дассема Ультора

С тех пор как Дукер нашел следы беженцев из Карон-Тепаси, прошла неделя. Их явно гнали на юг, чтобы они влились в передвижной «город» Колтейна и осложнили тому жизнь, — так, во всяком случае, считал сам историк. На этих бескрайних пустошах никаких поселений не было. Лето вовсю вступило в свои права; солнце, светившее с безоблачного неба, выжигало травы так, что они на вид и на ощупь стали походить на хрупкую проволоку.

День шел за днем, а Дукер по-прежнему не мог нагнать кулака и его армию. Несколько раз он замечал на горизонте массивную тучу пыли, но титтанские разъезды Камиста Релоя не позволяли историку подобраться ближе.

Каким-то образом Колтейну удавалось заставлять свои силы двигаться, постоянно двигаться к реке Секале.

«А что потом? Куда он направится оттуда? Или же полководец даст последний бой, развернувшись спиной к древнему броду?»

Об этом оставалось только гадать. Пока же Дукер ехал по следам гигантской колонны. Вещей и следов беженцы оставляли все меньше, но те, что попадались, заставляли сердце болезненно сжиматься. Крохотные детские могилки на краю стоянки; рядом валяются губчатые кости лошадей и коров; не раз уже чиненная, но наконец брошенная ось (саму повозку разобрали на запчасти). И вдобавок еще повсюду клубящиеся тучи мух над испускающими зловоние выгребными ямами.

Те места, где случались стычки, рассказывали совсем о другом. Среди раздетых догола трупов титтанских всадников торчали сломанные древка виканских копий, причем наконечники отсутствовали. С мертвых титтанцев снимали все, что можно было использовать: кожаные шнурки и подвязки, штаны и ремни, оружие, даже срезали косы. Туши дохлых коней утаскивали целиком, оставляя полосы примятой и залитой кровью травы.

Дукер уже перестал удивляться, что бы ни увидел. Как и титтанские воины, с которыми он иногда разговаривал при встречах, историк начинал подозревать, что Колтейн — сверхчеловек. Мало того, он также превратил своих солдат и беженцев в существа, для которых нет ничего невозможного. Но, несмотря на это, надежды на победу не было. Войско Апокалипсиса под командованием Камиста Релоя, состоявшее из армий четырех городов и дюжины более мелких поселений, бесчисленных кочевых племен и орды мятежных крестьян, было безбрежным, как море. И эта армия приближалась, пока что лишь следуя за Колтейном к реке Секале. Все ручейки стекались туда. Предстояла страшная битва, в которой уцелеют немногие.

Дукер ехал весь день напролет, уставший, голодный, опаленный солнцем и иссушенный ветром. Одежда его давно уже превратилась в лохмотья. Воин, отбившийся от крестьянской армии; старик, полный решимости присоединиться к последней битве. Титтанские конники узнавали его издалека и почти не обращали внимания, разве только приветствовали иногда взмахом руки. Каждые два-три дня Дукера нагонял какой-нибудь отряд, воины делились с ним едой, водой и кормом для коня. Сам того не желая, он стал для повстанцев своеобразным символом, вдохновляющим других примером: посмотрите, даже такие старики поднялись на борьбу за освобождение Семиградья. В подобные моменты историк чувствовал угрызения совести, но принимал подарки с искренней благодарностью — только щедрость кочевников и позволяла выжить ему самому и лошади.

Но, несмотря на это, верная кобыла буквально выбивалась из сил. Каждый день Дукер все дольше и дольше вел ее под уздцы.

Приближались сумерки. Далекий столб пыли продолжал двигаться вперед до тех пор, пока, по мнению историка, авангард Колтейна не достиг реки. Кулак, конечно, будет настаивать, чтобы вся колонна продолжала движение ночью и добралась до стоянки, которую уже начал готовить авангард. Если у Дукера и остался шанс догнать их, то сделать это нужно сегодня ночью.

Брод он видел только на картах, да и те помнил весьма смутно. Река Секала достигала пяти сотен шагов в ширину и текла на север, к Карасскому морю. В ложбине меж двумя холмами, в нескольких сотнях шагов к югу от самого брода, стояла маленькая деревушка. Еще там, кажется, была какая-то заводь.

Умирающий день раскинул по равнине длинные тени. Самые яркие звезды уже зажглись в стремительно темнеющем небе. Крылышки накидочников, словно черные комочки сажи, взлетали от жара, что шел от раскалившейся за день земли.

Дукер вновь забрался в седло. Небольшой разъезд титтанцев показался на гребне холма в полумиле к северу. Историк предположил, что находится по меньшей мере в лиге от реки. И чем ближе подберется к броду, тем больше вокруг будет конных патрулей. Ну и что говорить, если его вдруг задержат?

Дукер бо́льшую часть дня вел лошадь в поводу, чтобы дать ей роздых перед тяжелой ночью. Сегодня кобыле понадобятся все ее силы, но вот выдержит ли бедняга? Историк поехал рысью.

Разъезд титтанцев не обратил на старика никакого внимания и вскоре скрылся с глаз. С колотящимся сердцем Дукер пришпорил кобылу и поскакал легким галопом.

Ветер коснулся его лица. Историк вознес молитвы всем богам, которых сумел припомнить. Столп пыли впереди начал расступаться.

Небо потемнело.

Кто-то закричал в нескольких сотнях шагов слева. Дюжина всадников, с копий свисают полоски меха. Титтанцы. Дукер приветствовал кочевников поднятым кулаком.

— Дождись рассвета, старик! — прокричал один из воинов. — Тебе что, жить надоело?

— Скачи лучше в лагерь Релоя! — завопил другой. — Поворачивай на северо-запад, папаша! Ты же едешь прямо на врагов!

В ответ Дукер стал размахивать руками, как сумасшедший. Он слегка приподнялся в седле, что-то прошептал на ухо кобыле, чуть сдавил ее бока коленями. Голова животного наклонилась вперед, удила натянулись.

Оказавшись на гребне низкого холма, историк наконец увидел брод. Лагерь титтанских копейщиков располагался впереди и справа: тысяча или даже больше кожаных шатров, свет от множества костров. Конные разъезды непрестанно сновали между шатрами, опасаясь врагов, которые окопались у брода. Слева от стоянки титтанцев раскинулось около двадцати тысяч самодельных палаток — армия крестьян. Над необъятным полем лачуг и навесов пепельным плащом стелился дым. Повстанцы готовили ужин. Внешние укрепления состояли из рвов и частоколов, направленных к реке. Между двумя лагерями оставался коридор шириной не более двух повозок, он тянулся вниз к пойме реки и земляным валам Колтейна.

Дукер направил лошадь прямо в этот коридор, погнал ее галопом. Титтанский разъезд, впрочем, за ним не последовал, однако историка заметили караульные, охранявшие лагерь. Теперь они приближались к старику, хотя и без особой спешки… пока что.

Оставив позади справа стоянку кочевников, а слева — крестьян, Дукер увидел насыпные валы, ровные ряды палаток, дежуривших у частоколов солдат, — у орды восставших имелась дополнительная защита. Историк разглядел два знамени: Сиалка и Хиссара, регулярная пехота. На звук копыт его лошади обернулись головы в шлемах, да еще и позади раздавались встревоженные крики опомнившихся титтанцев. Это насторожило воинов.

Кобыла выбивалась из сил. До укреплений Колтейна оставалось не меньше пяти сотен шагов, но расстояние будто и не сокращалось. Дукер услышал позади топот копыт — погоня. На малазанском валу появились фигуры с луками. Историк молился, чтобы среди солдат, к которым он ехал, оказался хоть кто-нибудь сообразительный. И выругался, когда увидел, что луки дружно поднялись, а затем натянулись.

— Да не в меня стреляйте, ублюдки! — заорал он по-малазански.

Луки распрямились. Стрелы полетели вперед, невидимые во тьме.

Позади отчаянно заржали кони преследователей. Новый залп стрел. Дукер бросил опасливый взгляд назад и увидел, что титтанцы пытаются отступить за пределы досягаемости лучников. На земле бились в агонии лошади и лежали трупы всадников.

Он чуть удержал кобылу, поехал легким галопом, а затем, приблизившись к земляным валам, перешел на рысь. Лошадь уже была вся в мыле, ноги ставила нетвердо, водила головой из стороны в сторону.

Дукер въехал в толпу синекожих виканцев — из клана Куницы, — которые лишь молча смотрели на старика. Оглядевшись по сторонам, историк решил, что попал в подходящую компанию: равнинные воины с северо-востока Квон-Тали были бледны, как призраки, а их лица выглядели не менее истощенными и измученными, чем у него самого.

За лагерем клана Куницы виднелись стандартные армейские шатры и два знамени. Первое принадлежало хиссарским гвардейцам, которые сохранили верность присяге. А вот второго флага Дукер не знал, однако, разглядев в центре стилизованное изображение арбалета, заключил, что это малазанские военные моряки.

Дукеру помогли спуститься с седла. Молодые и старые виканцы собрались вокруг, со всех сторон успокаивающе гудели голоса. Один из стариков ухватил историка за руку:

— Мы позаботимся о твоей лошади, отважный незнакомец.

— Боюсь, ей конец, — проговорил Дукер и почувствовал, как в сердце поднимается волна горечи.

«Боги, как же я устал!»

Заходящее солнце вдруг пробилось сквозь тучи на горизонте и окрасило все вокруг золотым сиянием.

Старик покачал головой:

— Наши знахари искусны в таких вещах. Она еще будет скакать. А вот и офицер — иди к нему.

Подошел капитан неизвестной роты моряков. Это был фаларец, борода и длинные вьющиеся волосы — огненно-рыжие.

— В седле ты сидел как малазанец, — сказал он, — а одет словно проклятый досий. А ну-ка быстро объясни, кто ты такой.

— Дукер, имперский историк. Я пытался догнать вашу колонну с самого Хиссара.

Глаза капитана округлились.

— Целых сто шестьдесят лиг — думаешь, я в это поверю? Колтейн ушел из Хиссара почти три месяца назад.

— Я знаю. Где Бальт? Кальп нагнал Седьмую армию? И между прочим, сам ты мне не представился.

— Моя фамилия Сон, я капитан сиалкских военных моряков, Картеронская эскадра, Сахульский флот. Кстати, Колтейн как раз собрал всех на совещание — лучше тебе тоже туда пойти, историк.

Оба быстро зашагали через лагерь. То, что Дукер увидел, повергло его в ужас. За наспех сооруженными укреплениями моряков раскинулось широкое поле, по которому шла единственная извилистая дорога. Справа скопились сотни повозок с ранеными. Колеса телег глубоко увязли в пропитанной кровью земле. В освещенном факелами воздухе кружили и бешено кричали птицы, — похоже, они распробовали вкус крови. Слева тянулся огромный загон для скота: животные стояли впритык, а над их неспокойным морем вились ризаны — крылатые ящеры вовсю пировали, пожирая безбрежные тучи мух.

Впереди поле переходило в болотистый участок, укрепленный деревянными настилами. Лужи и озерца воды там блестели красным. За ними в пойме реки виднелся островок, на котором в тесноте расположились беженцы — тысячи и тысячи шатров и палаток.

— Худов дух, — пробормотал историк, — нам что, придется идти через этот лагерь?

Капитан покачал головой и указал на большой деревянный дом слева от дороги:

— Нам туда. По приказу Колтейна клан Ворона стережет южную сторону, вдоль холмов, чтобы скот не разбежался и не достался местным, — на другой стороне есть деревня.

— Ты сказал, Сахульский флот? А почему вы не с адмиралом Ноком в Арэне, капитан?

Рыжий воин скривился:

— Мы бы с радостью последовали за адмиралом. Но отстали от флота и остановились в Сиалке для починки: кораблю нашему семьдесят лет, и он уже на втором часу пути от Хиссара начал набирать воду. Бунт случился ровно в ту же ночь, так что мы оставили судно, собрали всех, кто остался из местных моряков, а затем сопровождали исход из Сиалка.

Дом был крепкий и просторный, хозяева его явно сбежали от подступавшей армии Колтейна. Выстроен на каменном фундаменте, стены из цельных бревен, щели замазаны высохшей на солнце глиной. Перед крепкой дубовой дверью стоял на страже солдат Седьмой армии. Он кивнул капитану Сну, а затем прищурился, глядя на Дукера.

— Не обращай внимания на одежду, — сказал ему Сон, — это один из наших. Ну что, кто уже пришел?

— Все, кроме Колтейна, колдунов и командира саперов.

— Ну, про последнего можно забыть, — буркнул Сон. — Он еще ни на одно совещание не явился.

— Так точно. — Солдат стукнул кулаком в латной рукавице по двери, а затем толчком раскрыл ее.

Наружу потянулся дым. Дукер и капитан вошли внутрь. Бальт и двое офицеров из Седьмой армии сгорбились у массивного каменного очага в дальнем конце помещения и переругивались, судя по всему, из-за забитого дымохода.

Сон расстегнул перевязь с мечом и повесил оружие на крюк у двери.

— Какого Худа вы вообще взялись разводить огонь? — возмутился он. — Как будто тут и так недостаточно жара и вони. — Он указал рукой на клубы дыма.

Один из офицеров Седьмой армии обернулся, и Дукер узнал этого человека: он стоял рядом с Колтейном, когда виканцы высадились в Хиссаре. Их взгляды встретились.

— Тогговы пятки, да это же имперский историк! — воскликнул офицер.

Бальт выпрямился и тоже посмотрел на вновь прибывшего. Шрам и губы его одновременно растянулись в ухмылке.

— А ведь Сормо И’нат был прав: он тебя унюхал еще несколько недель назад, сказал, что ты следуешь за нами. Добро пожаловать, Дукер!

У Дукера от усталости подкашивались ноги, и он сел в одно из отодвинутых к стене кресел.

— Рад видеть вас, дядюшка, — сказал он, откинулся на спинку и поморщился от боли в мышцах.

— Мы как раз собирались заварить травяного чаю, — сообщил виканец. Глаза у него были красные и слезились. Старый воин сильно похудел и был бледен от усталости.

— Вот только этого еще не хватало! Да здесь и так дышать нечем! — буркнул Сон. — А где же сам кулак? Очень хочу услышать, какой безумный план он придумал, чтобы мы смогли выбраться из этой западни.

— Вообще-то, пока у него все получалось, — заметил Дукер.

— Против одной армии — да, — возразил Сон, — но теперь-то нам противостоят целых две…

Историк поднял голову:

— Как две?

— На подмогу Камисту Релою подошли так называемые освободители Гурана, — объяснил знакомый Дукеру капитан. — Не помню, представляли нас друг другу или нет. Моя фамилия Ченнед. А это капитан Сульмар.

— И что, кроме вас, офицеров в Седьмой армии больше не осталось?

Ченнед ухмыльнулся:

— Боюсь, что так.

Капитан Сульмар фыркнул:

— Не совсем. Есть еще командир саперов.

— Который никогда не ходит на наши совещания.

— Это точно. — Сульмар выглядел мрачно и сутулился так, словно на его плечах лежал непомерный груз. Но Дукер подозревал, что это обычное его состояние: есть такие люди, которые вечно всем недовольны. Капитан был невысок и темнокож; судя по всему, в жилах его текла кровь уроженцев Итко-Кана и Дал-Хона. — Не знаю только, с чего этот ублюдок так задается и ставит себя выше всех прочих. Проклятые саперы ничего толком не делают, лишь чинят повозки, собирают камни да мешаются под ногами.

— В сражениях нами командует Бальт, — сказал капитан Ченнед.

— Я всего лишь исполняю приказы кулака, — пророкотал виканец.

Судя по звукам, снаружи остановились лошади; затем раздалось позвякивание доспехов и, наконец, одиночный стук. Дверь распахнулась.

Дукеру показалось, что Колтейн за то время, что они не виделись, совершенно не изменился: прямой как копье; узкое лицо обветрилось так, что кожа, кажется, задубела; плащ, украшенный черными перьями, раздувался, когда кулак решительно зашагал к центру большой комнаты. Позади него появились Сормо И’нат и еще полдюжины виканских подростков, которые как попало расселись на оставшейся мебели и прямо на полу, привалившись к стенам. Историку они напомнили стаю портовых крыс в Малазе, захвативших крошечный участок земли.

Сормо И’нат подошел прямо к Дукеру и обеими руками взял его за запястья. Их взгляды встретились.

— Наше терпение вознаграждено. Ты молодец, Дукер.

Мальчик сейчас казался бесконечно старым, бессчетные годы сплетались в его полуприкрытых глазах.

— Отдохнешь позже, историк, — вместо приветствия произнес Колтейн, быстро, но внимательно оглядывая каждого из присутствующих в комнате. — Я, кажется, отдал четкий приказ, — добавил он, оборачиваясь к Бальту. — Где капитан саперов?

Бальт пожал плечами:

— Ему послали весточку. Однако попробуй-ка разыщи этого типа.

Колтейн нахмурился:

— Капитан Ченнед, докладывай.

— Третья и Пятая роты перешли реку вброд и окапываются на том берегу. Сам брод длиной в четыреста двадцать шагов, не считая отмелей по обеим сторонам, — там будет еще около двадцати шагов. Средняя глубина — полторы сажени. Ширина на большей части пути — четыре-пять, кое-где пошире, иногда поуже. Дно: на два пальца ил, ниже твердый камень.

— Клан Дурного Пса пойдет к твоим ротам на другую сторону, — сказал Колтейн. — Если гуранцы попытаются захватить ту сторону брода во время переправы, вы их остановите. — Кулак обернулся к капитану Сну. — Вы с кланом Куницы будете охранять эту сторону, пока не перейдут раненые и беженцы. Я стану удерживать позицию на юге, перекрою дорогу к деревне, пока путь не освободится. Вопросы есть?

Капитан Сульмар откашлялся:

— Я хотел сказать относительно порядка перехода, господин кулак. Совет аристократов наверняка начнет возмущаться…

— Мне все равно. Первыми пойдут повозки с ранеными. Затем скот, за ним — беженцы.

— Может, лучше чередовать отряды? — продолжал настаивать Сульмар, на лбу у него заблестел пот. — Пустим сначала сотню голов скота, потом сотню благородных…

— Благородных? — уточнил Бальт. — Ты, наверное, имел в виду беженцев.

— Конечно…

Капитан Сон презрительно ухмыльнулся, глядя на Сульмара:

— Что, к обеим сторонам пытаешься подольститься? А я-то думал, что ты — солдат Седьмой армии.

Лицо Сульмара потемнело.

— Переходить по очереди — самоубийство, — сказал Ченнед.

— Это точно, — проворчал Бальт, разглядывая Сульмара с таким отвращением, будто тот вдруг превратился в кусок подгнившего мяса.

— У нас есть долг перед… — начал было капитан, но Колтейн перебил его резким проклятием.

Этого хватило, чтобы в помещении воцарилась тишина. Снаружи донесся скрип колес повозок.

Бальт хмыкнул:

— Так, одного глашатая им показалось мало.

В следующий миг дверь открылась, и вошли двое мужчин. На первом был щегольской парчовый кафтан небесно-голубого цвета. Если в юности этот человек и мог похвастаться мускулами, то сейчас все они утонули в жире, хотя тот и подтаял за три месяца отчаянного бегства. Его лицо больше напоминало смятый кожаный мешок, но все равно сохраняло изнеженное выражение, к которому в данную минуту примешивались возмущение и обида. Его спутник тоже носил дорогую одежду, но пыль и пот превратили ее в бесформенный балахон, который мешком висел на его худой фигуре. Этот мужчина был лыс, и кожа на темечке несла следы многочисленных солнечных ожогов. Он покосился на собравшихся, быстро моргая водянистыми глазками.

— Весть об этом совещании с опозданием достигла нашего слуха. Никто даже не удосужился поставить в известность Совет аристократов… — заговорил первый представитель знати.

— Вообще-то, это не вашего ума дело, — сухо пробормотал Бальт.

Дворянин продолжил после коротенькой паузы:

— Таковые обсуждения по большей части, видимо, касаются военных вопросов, и упаси небеса Совет вмешиваться в эти сложные материи. Тем не менее, как представители почти тридцати тысяч беженцев, мы составили список вопросов… вернее, требований… который и хотели бы вам предъявить.

— Ты представляешь всего лишь несколько тысяч аристократов, — заявил капитан Сон, — и беспокоишься только о своих Худом проклятых интересах, Нэттпара. А список требований прибереги для сортира.

Нэттпара сделал вид, что вообще не услышал замечания капитана. Он не сводил глаз с Колтейна и ждал ответа.

Но кулак ничем не показывал, что собирается отвечать.

— Найди саперов, дядя, — сказал он Бальту. — Переправа начнется через час.

Старый виканец медленно кивнул.

— Мы думали, что ночью сможем отдохнуть, — хмуро проговорил Сульмар. — Все уже еле на ногах стоят от усталости…

— Через час, — прорычал Колтейн. — Первыми идут повозки с ранеными. Я хочу, чтобы к рассвету на той стороне оказались по меньшей мере четыре сотни.

Нэттпара вновь подал голос:

— Прошу тебя, кулак, пересмотри порядок переправы. Сердце мое болит по раненым солдатам, однако твой долг — защищать беженцев. Более того, если скотина перейдет реку прежде, чем безоружные граждане Малазанской империи, многие в Совете аристократов сочтут сие за смертельное оскорбление.

— А если мы потеряем скот? — спросил Сон. — Можно, наверное, будет насадить на вертел беззащитных сироток, чтобы накормить вас?

Нэттпара терпеливо улыбнулся.

— Да, кстати, сокращение пайков тоже входит в список вопросов, которые нас беспокоят. Из достоверных источников нам стало известно, что солдатам Седьмой армии, в отличие от беженцев, рационы не урезали. Возможно, стоит пересмотреть порядок распределения провианта? Так тяжело видеть, насколько исхудали бедные детки.

— Мясца на них маловато осталось, да? — Сон аж побагровел от едва сдерживаемого гнева. — Неужели не понятно, что если между вами и титтанцами не будет кордона из хорошо накормленных солдат, то тебе скоро уже вообще никакой провиант не понадобится?

— Убрать их отсюда, — распорядился Колтейн.

Второй аристократ откашлялся:

— Хотя Нэттпара говорит от имени большинства в Совете, его взгляды не получили единодушной поддержки. — Не обращая внимания на яростный взгляд, которым его пронзил спутник, старик продолжил: — Сам я пришел сюда всего лишь из любопытства, не более того. Позвольте кое-что уточнить. Вот, например, повозки с ранеными, — похоже, у нас намного больше пострадавших, чем я думал: все обозы набиты под завязку, а их ведь три с половиной сотни. Два дня назад мы везли семьсот солдат в ста семидесяти пяти повозках. С тех пор произошли лишь две небольшие стычки, однако пострадавших у нас оказалось вдвое больше. Да еще вдобавок саперы так и вьются вокруг них и отгоняют всех остальных, вплоть до того, что не подпускают к повозкам костоправов. Ну и как прикажете сие понимать? Что именно здесь планируется?

Все молчали. Дукер заметил, как капитаны обменялись озадаченными взглядами. На обескураженного Сульмара было почти забавно смотреть: детали, которые сообщил старик, явно с трудом укладывались у него в голове. Только виканцы даже и бровью не повели.

— Мы равномерно распределили раненых, — сказал Бальт. — Укрепили боковые стенки повозок…

— Ну да, — проговорил аристократ и сделал паузу, чтобы промокнуть слезящиеся глаза серым носовым платком. — Я и сам поначалу так подумал. Но почему же тогда колеса настолько глубоко уходят в грязь?

— Ну хватит уже, Тамлит! — с раздражением проворчал Нэттпара. — Никому, кроме тебя, не интересны технические подробности. Мы обсуждали позицию Совета по жизненно важным вопросам. Совершенно ни к чему отвлекаться на всякие глупости, ибо…

— Дядя, — выразительно произнес Колтейн.

Ухмыляясь, Бальт взял обоих аристократов за руки и решительно повел к двери.

— Вот именно, — сказал он. — У нас тут серьезное совещание, и совершенно ни к чему отвлекаться на всякие глупости.

— Но я еще хотел обратить ваше внимание на каменотесов и салотопов… — не сдавался Тамлит.

— Пошли вон, оба! — Бальт толкнул их вперед.

Нэттпара благоразумно распахнул дверь, и аристократы неуклюже вывалились наружу.

Бальт кивнул стражнику, и тот закрыл за ними дверь.

Сон расправил плечи под тяжестью кольчуги:

— Мы чего-то не знаем о ваших планах, господин кулак?

Когда всем стало ясно, что отвечать на этот вопрос Колтейн не собирается, голос подал Ченнед:

— Меня беспокоит глубина брода. Переход будет невероятно медленным. Течение не то чтобы очень сильное, но под ногами проклятый ил, да еще воды там четыре с половиной фута — быстро никто не переправится, даже на лошади. — Он покосился на Сна. — Отступать с боем будет несладко.

— Свои позиции и задачи вы знаете, — сказал Колтейн. Он обернулся к Сормо И’нату и прищурился, разглядывая сперва колдуна, а затем ребятишек, которые столпились у него за спиной. — При каждом из вас будет чародей. Любые сообщения посылать только через них. Все свободны.

Офицеры и дети вышли, остались лишь Бальт, Сормо И’нат, Колтейн и Дукер.

Маг будто из ниоткуда извлек кувшин и протянул кулаку. Колтейн глотнул и передал его Дукеру. Глаза командующего заблестели.

— Историк, ты должен нам кое-что рассказать. Ты ведь был с магом Седьмой армии, Кальпом. Уехал вместе с ним за несколько часов до начала восстания. Сормо И’нат не может его найти… вообще нигде. Он мертв?

— Не знаю, — честно ответил Дукер. — Мы разделились. — Он отпил из кувшина и страшно удивился: «Холодный эль, откуда же Сормо И’нат мог его добыть?»

Историк перевел взгляд на колдуна:

— Ты искал Кальпа через свой магический Путь?

Подросток скрестил руки на груди.

— Несколько раз, — ответил он. — Но не в последнее время. Пути стали… труднопроходимыми.

— И в этом нам повезло, — вставил Бальт.

— Что-то я не понимаю.

Сормо И’нат вздохнул:

— Помнишь, что произошло под Хиссаром, историк? Нашествие д’иверсов и одиночников? Теперь они пробрались на все магические Пути — по меньшей мере, на этом континенте. Все ищут легендарную Тропу Ладоней. Мне пришлось взяться за древние обряды, призвать на помощь чары Земли, духов Жизни и тотемных животных. Наш враг, высший маг Камист Релой, не обладает древним знанием. Потому не решается использовать свою магию против нас. Вот уже несколько недель.

— Без чародейства, — заметил Колтейн, — Релой всего лишь умелый полководец. Далеко не гений. Тактика у него весьма примитивная. Он самоуверенно полагается на численное преимущество своей армии и недооценивает силу и волю противника.

— На своих ошибках он тоже не учится, — добавил Бальт.

Дукер внимательно посмотрел на Колтейна:

— А куда вы ведете эту колонну, господин кулак?

— В Убарид.

Историк заморгал: «Дотуда два месяца пути, не меньше».

— Значит, мы все еще удерживаем этот город?

Все молчали.

— Вы и сами этого не знаете, — догадался Дукер.

— Да, — подтвердил Бальт, забрал у него кувшин и сделал добрый глоток.

— А теперь, Дукер, — велел Колтейн, — расскажи нам о своем путешествии.

Историк не собирался раскрывать свои планы касательно спасения Геборика Легкой Руки. Впрочем, он сообщил присутствующим версию, которая была довольно близка к правде. Они с Кальпом поехали в прибрежный городок, чтобы встретиться там со старыми друзьями, которые служили в береговой охране. К несчастью, именно в эту ночь начался мятеж. Дукер решил, прикинувшись досием, поехать на лошади по суше и заодно собрать по дороге важные сведения. Кальп же присоединился к морякам и попытался вместе с ними уплыть на юг от Хиссара. Пока историк говорил, снаружи послышался скрип повозок, зашевелившихся на островке в излучине реки.

Звуки были достаточно громкими, чтобы солдаты Камиста Релоя их расслышали и поняли: переправа началась. Дукер гадал, как отреагирует на это полководец армии Апокалипсиса.

Когда историк начал рассказывать, что именно он увидел среди врагов, Колтейн остановил его, подняв руку.

— Если все твои сочинения такие же скучные, неудивительно, что никто их не читает, — пробормотал он.

Дукер с улыбкой откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза:

— Ах, господин кулак, в этом и заключается проклятие исторической науки: те, кому следовало бы внимательно прочесть хроники, никогда этого не делают. К тому же я устал.

— Дядя, найди этому старику шатер и одеяло, — приказал Колтейн. — Пусть поспит пару часов. Я хочу, чтобы он отдохнул и потом внимательно наблюдал за всем, что произойдет на переправе. Пусть события этого дня будут записаны, чтобы урок истории не погиб для грядущих поколений.

— Два часа на отдых? — промямлил Дукер. — Не могу обещать, что сохраню четкие воспоминания, если, конечно, вообще доживу до того, чтобы записать все, чему стал свидетелем.

Кто-то потряс его за плечо. Дукер открыл глаза. Оказывается, он уснул прямо в кресле. Его укрыли виканским одеялом, дурно пахнущим и подозрительно грязным. Перед ним стоял молоденький капрал.

— Господин историк, вам приказано вставать.

Все кости ныли. Дукер поморщился:

— Как тебя зовут, капрал?

— Лист, господин историк. Пятая рота.

«Ах да. Тот самый Лист, который раз за разом „умирал“ во время учений».

Только теперь Дукер обратил внимание на многоголосый гул, доносившийся снаружи. Он сел.

— Худов дух! Там что, началась битва?

Капрал Лист пожал плечами:

— Нет еще. Это погонщики и скот переправляются. На другой стороне были стычки — подошла армия гуранцев. Но мы пока держимся.

Дукер отбросил одеяло и поднялся. Лист протянул ему мятую жестяную кружку:

— Осторожно, господин историк, горячо.

Старик уставился на темно-коричневую жидкость:

— Что это?

— Не могу знать. Вроде какое-то виканское снадобье.

Дукер пригубил обжигающий напиток и скривился: на вкус тот был горьким.

— Где Колтейн? Я вчера забыл кое-что ему рассказать.

— Уехал с кланом Ворона.

— Который час?

— Скоро рассвет.

«Уже почти рассвело, а скот еще только начал переправляться?»

Дукер почувствовал прилив бодрости, снова посмотрел на кружку и опять пригубил напиток.

— Небось какое-то варево Сормо И’ната? У меня от него нервы только что не звенят.

— Мне его передала какая-то старуха, господин историк. Вы готовы?

— Тебя приставили ко мне, Лист?

— Так точно.

— Тогда первое задание, капрал. Укажи мне путь к отхожему месту.

Они вышли наружу, навстречу хаосу, который там творился. Скот покрывал весь островок, огромная масса животных сплошным потоком медленно двигалась вперед под крики погонщиков. Другой берег Секалы скрылся в туче пыли, которая уже начала клубиться над рекой.

— Сюда, господин историк. — Лист указал на траншею за домом.

— Прекрати уже через каждое слово вставлять «господин историк», — проговорил Дукер, когда они направились к выгребной яме. — И найди мне вестового. Солдатам на той стороне грозит большая опасность.

— В каком смысле?

Дукер остановился у края выгребной траншеи. Приподнял край телабы и замер.

— Да тут в яме кровь.

— Так точно, господин историк. А что такое на том берегу реки?

— Это мне титтанцы рассказали, — объяснил историк, опорожняя мочевой пузырь. — Семаки пришли на юг. Думаю, они встанут на сторону гуранцев. У этого племени есть могущественные чародеи, а их воинов боятся сами титтанцы, так что, полагаю, ребята они не слишком приятные. Хотел Колтейна об этом вчера предупредить, да забыл.

В этот момент мимо дома проезжал отряд всадников. Капрал Лист бросился обратно, чтобы перехватить их.

Облегчившись, Дукер догнал своего помощника. И замедлил шаг, с первого взгляда узнав штандарт отряда. Лист тихо передавал сообщение командиру. Историк отбросил сомнения и подошел:

— Кого я вижу! Барья Сэтрал.

Командир «красных клинков» окинул Дукера холодным взглядом. Рядом глухо заворчал его брат Мескер.

— Похоже, удача вас не покинула, — сказал историк.

— И тебя тоже, — пророкотал Барья. — Эх, жаль, нигде не видать того беловолосого мага. Я надеялся украсить его шкурой наше знамя. Откуда ты взял вести про семаков, старик?

— Это мне титтанцы рассказали.

Мескер лающе расхохотался и ухмыльнулся:

— Что, подружился с ними по пути сюда? — Он обернулся к брату. — Все это ложь.

Дукер вздохнул:

— И какой мне смысл обманывать?

— Мы скачем на помощь передовым частям Седьмой армии, — сказал Барья. — Так и быть, передадим твое предупреждение.

— Это ловушка…

— Заткнись, братец, — окоротил его Барья, не сводя глаз с Дукера. — Предупреждение и есть. Если семаки и впрямь подойдут, мы будем готовы. Если нет, значит пустые слухи. В любом случае ничего не теряем.

— Спасибо, командир, — поблагодарил его Дукер. — Рад, что мы теперь на одной стороне.

— Лучше поздно, чем никогда, — проворчал Барья. В его пропитанной маслом бороде мелькнул намек на улыбку. — Прощай, историк.

Он поднял затянутый в перчатку кулак и разжал его. По этому знаку «красные клинки» легким галопом поскакали к броду, один только Мескер задержался, чтобы бросить на Дукера мрачный взгляд.

Бледный рассвет осветил край долины. Непроглядная туча пыли над Секалой шевельнулась под легким ветром, опустилась к самому броду и зависла там. Весь брод был плотно укрыт завесой из пыли. Дукер хмыкнул:

— Ловко придумано.

— Это Сормо И’нат постарался, — пояснил капрал Лист. — Говорят, он пробудил местных духов Земли и Неба от векового сна. Даже пустынные племена уже оставили эти обряды, а у него получилось. Кстати, иногда этих самых духов можно… почуять.

Историк покосился на юношу:

— Почуять?

— Ну да, впечатление такое, будто перевернул большой камень. Поднимается характерный запах — холодный и затхлый. — Он пожал плечами. — Если вы понимаете, о чем я говорю.

Дукер вдруг представил, каким Лист был в детстве. Любопытный мальчишка, который любил переворачивать камни. Исследовать окружающий мир. А вокруг царил полный покой, никаких тебе мятежей и сражений. И всего-то несколько лет с тех пор прошло. Историк улыбнулся:

— Да, мне знаком такой запах, Лист. Скажи, а эти духи — насколько они сильны?

— Сормо И’нат говорит, что они довольны тем, что их разбудили. Хотят поиграть.

— Ох, недаром есть пословица: «Игры духов — кошмар для людей». Что ж, будем надеяться, что в данном случае они станут действовать нам во благо.

Многочисленных беженцев, как заметил Дукер, продолжая оглядывать брод, оттеснили с островка на другую сторону дороги, к южному склону и болотистой пойме у излучины. Места для такой массы людей не хватало, он увидел, что толпа уже вскарабкалась на холмы с края долины. Другие же оказались в реке и медленно двигались в воде.

— Кто занимается беженцами?

— Колтейн поручил их своим виканцам из клана Ворона — беженцы боятся их не меньше, чем воинов Апокалипсиса.

«И вдобавок виканцы неподкупны».

— Смотрите, господин историк! — Лист указал куда-то на восток.

В лагерях врагов, между которыми Дукер проехал прошлой ночью, началось движение. Пехотинцы из Сиалка и Хиссара расположились справа, хиссарские конные копейщики — на левом фланге, а титтанские всадники заняли центр. Две группы кавалерии устремились к укреплениям клана Куницы. Им навстречу выехали виканские конники — лучники в сопровождении копейщиков. Но это был обманный маневр: хиссарцы и титтанцы откатились на запад еще до того, как завязался бой. Однако командиры повстанцев перестарались, виканские лучники успели выехать на подходящее расстояние. В воздух полетели стрелы. Кони и всадники повалились на землю.

Затем пришел черед виканских копейщиков, они рванулись вперед и быстро заставили врагов отступить на прежние позиции. Дукер пораженно наблюдал за тем, как копейщики остановились, некоторые из них спешились под прикрытием лучников. Раненых врагов добили, а амуницию забрали. Виканцы достали веревки и через несколько минут поехали обратно к укреплениям, волоча за собой конские туши и гоня впереди нескольких раненых животных, которых удалось собрать вместе.

— Виканцы сами себе добывают пропитание, — сказал Лист. — У них все пойдет в дело: и шкуры, и кости, и хвосты, и гривы, и зубы, и…

— Я понял, — перебил его Дукер, скривившись.

Вражеская пехота продолжала неторопливо наступать. Хиссарские и титтанские всадники уже оправились от предыдущего удара и снова начали приближаться, теперь уже медленнее и осторожнее.

— На острове есть старая стена, — сказал Лист. — Можем на нее забраться, оттуда открывается хороший обзор обоих берегов. Если только… вы не против того, чтобы идти по спинам скота. Это не так трудно, как кажется, нужно просто не останавливаться. Мы запросто переберемся, вот увидите.

Дукер недоверчиво приподнял бровь.

— Честное слово, господин историк.

— Ладно, капрал. Веди.

Они двинулись по извилистой дороге к броду. Через старую излучину навели мост из деревянных досок на новых сваях, которые установили саперы Седьмой армии. Вообще-то, этот путь предназначался для передвижения вестовых, но, как и повсюду, сейчас тут царил хаос. Дукер постарался держаться ближе к капралу, который размахивал руками, отчаянно пытаясь выбраться на мост. За досками горбился остров и волновалась тысячеглавая масса скота.

— Откуда у вас такое огромное стадо? — спросил историк, когда они выбрались на мост.

— Скот, по большей части, купили, — пояснил Лист. — Колтейн и его кланы заявили права на землю вокруг Хиссара и стали приобретать у местных лошадей, волов, мулов, коз — да вообще все, что удалось найти.

— И давно это началось?

— Да, считайте, со дня прибытия, — ответил капрал. — Когда грянул мятеж, бо́льшая часть клана Дурного Пса уже была со стадами — титтанцы хотели угнать скот, но вместо этого получили по носу.

Когда они приблизились к стаду, рев стал оглушительным: кричали погонщики, лаяли собаки — мускулистые, полудикие звери, которых разводили на Виканских равнинах, — мычали коровы и неумолчно грохотали широкие копыта. В укрывшей реку туче пыли было невозможно что-либо различить.

Дукер недоверчиво покосился на массу скота:

— Как-то не нравится мне твоя идея, капрал: животные нервничают. Нас за секунду в лепешку растопчут.

И тут внимание спутников привлек раздавшийся позади крик. К ним скакала виканская девочка.

— Это Бездна, — произнес Лист.

Что-то в его голосе заставило Дукера обернуться и посмотреть на юношу: лицо того под шлемом побледнело.

Девочка — на вид ей было лет девять или десять, не больше — остановила коня рядом с ними. Темнокожая, влажные черные глаза, волосы острижены очень коротко. Историк вспомнил, что видел ее вчера среди подопечных Сормо И’ната.

— Вы хотите забраться на стену, чтобы осмотреться? — спросила она. — Я очищу вам дорогу.

Лист кивнул.

— На другой стороне — совершенно особая магия, — пояснила Бездна, глядя на Дукера. — Путь, где нет ни д’иверсов, ни одиночников. Он принадлежит какому-то одинокому богу.

— Богу семаков, — догадался историк. — Я предупредил командира «красных клинков», что они появятся. — Он замолчал, осознавая значение ее слов, равно как и важность присутствия Бездны на вчерашнем совещании.

«Одна из перерожденных колдуний. Сормо И’нат ведет клан детей, в которых — сила нескольких жизней».

— Ничего, я встречу их, — заявила девочка. — Духи Земли старше любого бога.

Она объехала мужчин, а затем вдруг пронзительно закричала. Животные мычали от страха и жались по сторонам, образовывая проход.

Бездна поехала по этому коридору. Вскоре за ней поспешили Лист и Дукер, бегом, чтобы не отставать. Едва ступив на тропу, оба сразу почувствовали, как дрожит под ногами земля — и то было отзвуком не бессчетных копыт, а чего-то более весомого и мускулистого.

«Мы как будто шагаем по спине огромного змея… Земля пробудилась и жаждет показать свою силу».

В пятидесяти шагах впереди замаячила древняя увитая плющом стена. Приземистая и мощная, она явно была когда-то частью старинных укреплений и достигала в высоту человеческого роста. Тропа, которую создала Бездна, касалась ее, а затем уходила вниз, к реке.

Девочка, не оглядываясь, поскакала дальше. В тот же миг Лист с Дукером добрались до каменной кладки и взобрались на неровную, но широкую вершину стены.

— Посмотрите на юг! — воскликнул капрал.

Над гребнем холмов за волнующимся морем беженцев поднималось золотистое марево пыли.

— Колтейн и его клан Ворона сражаются, — проговорил Лист.

Дукер кивнул:

— Если не ошибаюсь, по другую сторону холмов ведь находится деревенька, да?

— Так точно. Называется Л’энбарл. Стычка, похоже, случилась на дороге, которая ведет оттуда к броду. Мы не видели кавалерию Сиалка, так что Релой, наверное, послал ее, чтобы напасть с фланга. Колтейн говорит, что его действия всегда предсказуемы.

Дукер взглянул на север. Другая сторона острова заросла спартиной[8], которая заполнила даже излучину. На другом берегу возвышалось несколько мертвых деревьев, за ними широкий склон поднимался к крутому холму, чья слишком правильная форма подсказывала, что это тель. На его плоской вершине расположилась армия; оружие и доспехи блестели в утреннем свете. Тяжелая пехота. Темные знамена реяли среди шатров позади двух заградительных линий титтанских лучников. Титтанцы начали спускаться по склону.

— Это Камист Релой и его отборные войска, — пояснил Лист. — Он пока еще не бросал их в бой.

На востоке продолжалась игра между всадниками клана Куницы и их титтанскими и хиссарскими противниками: ложные атаки и вылазки. Пехотинцы из Сиалка и Хиссара тем временем медленно, но неуклонно подбирались к укреплениям виканцев. Чуть дальше колыхалось море крестьянской повстанческой армии.

— Если вся эта орда решится атаковать, — проговорил Дукер, — нашим ее не удержать.

— Непременно решится, — мрачно заявил Лист. — Но если нам повезет, они будут выжидать слишком долго, и в результате мы получим пространство для отступления.

— Именно такой риск и любит Худ, — пробормотал историк.

— Сама земля у них под ногами шепчет о страхе. Некоторое время они двигаться не будут.

— Издали кажется, будто ситуация полностью под контролем малазанцев. Скажи, так оно и есть? Или же это только иллюзия?

Лицо капрала слегка дрогнуло.

— Иногда это одно и то же.

— В каком смысле?

— Я имею в виду результаты. Единственное различие — так, по крайней мере, говорит Колтейн — заключается в том, что, когда дело доходит до кровопролития, иллюзии распадаются на куски, а настоящее, неподдельное впитывает удар.

Дукер покачал головой:

— Кто бы мог предположить, что виканский полководец еще и философ? А ты, капрал, никак стал его учеником?

Юноша смутился:

— Я же постоянно «умирал» на учениях. Было много времени, чтобы торчать рядом и подслушивать.

Скот теперь двигался быстрее, волна за волной скрывалась под тучей пыли, защищавшей брод. Дукеру показалось даже, что животные перемещаются слишком быстро.

— Четыре с половиной фута глубины, четыреста шагов в длину… да они должны еле-еле ползти по броду. К тому же как удержать скот на мелководье? Собакам придется плыть, погонщиков будут сталкивать на глубину, а разве в такой густой пыли кто-нибудь вообще хоть что-то увидит?

Лист промолчал.

На другой стороне реки загрохотал гром, ему вторила быстрая барабанная дробь. Столбы дыма взметнулись вверх, а в воздухе разлилось лихорадочное напряжение.

«Чародейство. Семакские маги-жрецы. И против них — всего одна девочка».

— Слишком долго! — взорвался Дукер. — Какого Худа у Колтейна вся ночь ушла на то, чтобы переправить только повозки? Стемнеет, а беженцы еще даже не начнут двигаться.

— Наступают, — сказал Лист. Его лицо было потным и грязным.

На востоке пехотинцы из Сиалка и Хиссара добрались до внешних укреплений. Воздух потемнел от стрел. Конники клана Куницы дрались на два фронта: с титтанскими копейщиками спереди и с вооруженной пиками пехотой на правом фланге. Виканцы пытались отступить. Земляные валы удерживали моряки капитана Сна, виканские лучники и разрозненные вспомогательные подразделения. Они уступили первую линию закаленной в боях пехоте. Орда кочевников вскипела на склонах за первым рядом валов.

На севере два легиона титтанских лучников ринулись вперед, чтобы укрыться среди деревьев. Оттуда они начнут обстреливать скот. И некому будет их разогнать.

— Похоже, нам крышка, — мрачно проговорил Дукер.

— А вы ничем не лучше Релоя, господин историк.

— Что ты имеешь в виду?

— Слишком рано делаете выводы. Погодите паниковать: чай, это не первый наш бой.

Из рощи на берегу донеслись слабые крики. Дукер прищурился, силясь что-то разглядеть сквозь завесу пыли. Титтанские лучники выли, метались, пропадали в высокой траве под мертвыми деревьями.

— Да что, Худ побери, там с ними такое творится?

— Это пробудился древний голодный дух, господин историк. Сормо И’нат пообещал ему «день теплой крови». Всего лишь один последний день. Прежде чем он умрет, угаснет — или что там происходит с духами.

Лучники обратились в бегство и снова оказались на склоне у подножия теля.

— Ну вот и последние, — заметил Лист. — Теперь все.

Сначала Дукер подумал, что капрал говорил об отступающих титтанских лучниках, но затем с удивлением понял, что речь идет о скоте. Он резко обернулся, чтобы посмотреть на брод, проклиная густые клубы пыли.

— Слишком быстро, — пробормотал историк.

Теперь двинулись беженцы, потоки людей спешили через излучину на остров. Не было даже и намека на порядок, никто бы не смог удержать в узде тридцать тысяч донельзя измотанных и перепуганных людей. Вот-вот они захлестнут стену, на которой стоят Дукер и капрал.

— Нам пора уходить, — сказал Лист.

Историк кивнул:

— И куда же?

— Ну… на восток?

Туда, где клан Куницы теперь прикрывал моряков и пехотинцев, которые оставляли один земляной вал за другим так быстро, что должны были оказаться у нового моста в считаные минуты.

«А потом? Они же упрутся спиной в толпу орущих беженцев. Проклятье! Что же дальше?»

Лист будто прочел его мысли.

— Наши удержат мост, — заверил он Дукера. — Должны удержать. Идемте!

Им пришлось пройти перед первыми рядами беженцев. Пробудившаяся земля дрожала под ногами, от нее поднимался пар, воняющий грязью и потом. А затем земля вдоль восточной кромки острова вдруг разверзлась. Дукер даже споткнулся на бегу и чуть не упал. Из недр тут и там выбирались странные фигуры: скелеты в старинных, изъеденных временем и покрытых коркой плесени бронзовых доспехах; на головах — мятые шлемы с оленьими рогами; по плечам рассыпались длинные спутанные волосы, окрашенные охрой. Внезапно раздался звук, от которого историк похолодел.

«Смех. Радостный смех. О Худ, ты ведь сейчас, наверное, извиваешься от возмущения и ярости?»

— Это Нихил придумал, — выдохнул Лист. — Мальчик-колдун, брат-близнец Бездны. Сормо И’нат сказал, что здесь уже была прежде битва: дескать, остров в излучине не природный… Ох, Королева Грез, еще один виканский кошмар!

Древние воины, продолжая кровожадно хохотать, выбирались из-под покрова земли по всей восточной оконечности острова. Справа и позади Дукера беженцы завопили от ужаса, многие остановились и замерли на месте, когда среди людей поднялись чудовищные создания.

Воины клана Куницы и пехотинцы выстроились плотными рядами по эту сторону моста. Теперь их строй изгибался и расступался там, где восставшие мертвецы проталкивались вперед, поднимая свои тесаки — на клинки налипло столько земли и грязи, что они казались почти бесформенными, — и устремлялись на кишащую массу хиссарских и сиалкских пехотинцев. Жуткий смех сменился гортанной боевой песнью.

Дукер и Лист оказались посреди опустевшего участка берега, изрытого ямами; беженцы позади них снова бросились к броду, а заслон пехоты впереди смог наконец передохнуть, когда воинственная нежить врезалась в ряды врагов.

Мальчишка по имени Нихил, брат-близнец Бездны, разъезжал туда-сюда вдоль строя на огромном чалом коне. Сжимая в одной руке какую-то украшенную перьями округлую дубинку, он вертел ею над головой. Мертвые воины, что оказывались рядом с ним, ревели и потрясали оружием в знак приветствия — или благодарности. А мальчик, подумать только, смеялся вместе с ними.

Регулярная пехота Релоя под напором нежити обратилась в бегство и столкнулась с крестьянской ордой, которая подоспела сзади.

— Но как такое возможно? — спросил Дукер. — Путь Худа — это ведь Путь Смерти…

— Может, некромантия тут ни при чем? — предположил Лист. — Просто очередная иллюзия…

Историк покачал головой:

— Не думаю. Слышишь смех? И эту песню — узнаешь язык? Души древних воинов пробудились. Их, должно быть, удерживал дух этого острова, не отпуская во владения Худа. Ох, капрал, мы за это еще заплатим. Все до единого.

Отовсюду из земли поднимались новые фигуры: женщины, дети, собаки. Многие псы все еще были опутаны кожаной упряжью и тащили за собой обломки саней. Женщины прижимали ребятишек к груди и стискивали костяные рукояти широких бронзовых ножей, которыми сами же и пронзили несчастных малышей. Древняя, давно забытая трагедия открылась их глазам: целое племя было уничтожено руками каких-то неведомых врагов…

«Сколько же тысяч лет назад это произошло, сколько времени потом эти несчастные души цеплялись за сей ужасный миг? И что дальше? Неужели они обречены вновь и вновь переживать эту вечную муку?»

— Благослови их, Худ, — прошептал Дукер. — Пожалуйста, забери их. Прими теперь к себе.

Женщины были полностью погружены в чудовищный смертельный ритуал. Историк видел, как они вонзали ножи в детей, видел, как те дергались и замирали, слышал короткие вскрики. Наблюдал за тем, как бедные матери падали, их головы раскалывались под ударами невидимого оружия — воспоминаний, которые лишь они сами могли лицезреть… и почувствовать. Безжалостная бойня все продолжалась и продолжалась.

Нихил развернул своего чалого коня и подъехал поближе. Несмотря на густой загар, мальчик был болезненно бледен. Что-то подсказывало Дукеру: юный колдун видит больше, чем все прочие, точнее, больше, чем остальные среди живых. Голова Нихила поворачивалась туда-сюда, его глаза неотрывно следили за призрачными убийцами. От каждого смертельного удара он вздрагивал.

На негнущихся, деревянных ногах историк заковылял к мальчику. Потянулся и взял поводья из его безвольной руки.

— Нихил, — тихо спросил старик, — что ты видишь?

Колдун заморгал, затем медленно обернулся к Дукеру:

— Что?

— Кто их убил?

— Кто? — Он провел дрожащей рукой по лбу. — Сородичи. Клан разделился, два вождя-соперника схватились в битве за Рогатый трон. Да, историк, представь себе, их лишили жизни не какие-то там неведомые враги. Родные и двоюродные братья, дядья и племянники…

Что-то внутри Дукера надломилось, когда он услышал от Нихила эти слова. И историк отчаянно взмолился в душе: «Пожалуйста, пусть эти убийцы окажутся… яггутами, форкрул ассейлами, к’чейн че’маллями… кем угодно, но только не представителями человеческой расы».

— Просто уму непостижимо, — проговорил он.

Глаза Нихила — юные, но такие древние — твердо смотрели на собеседника, мальчик не отводил взгляда.

— Почему же? — спросил колдун. — Такое уже бывало, и не раз. Среди тех же виканцев, например. Поколение назад наши кланы враждовали между собой.

— Но ведь теперь все закончилось.

— Закончилось? — Нихил криво улыбнулся. — Ну да, поскольку император, наш общий враг, объединил виканцев. Тем, что смеялся над нашими маленькими войнами, нашим бессмысленным соперничеством. Даже не просто смеялся, а насмехался. Он устыдил нас презрением, историк. Когда он встретился с Колтейном, наш союз против малазанцев уже трещал по швам. Келланвед с издевкой сказал, что ему всего-то и нужно — подождать, пока мы сами себя не погубим. Этими словами он заклеймил наши души. Этими словами и предложением объединиться он даровал виканцам мудрость, заставив нас благодарно преклонить перед ним колени, и таким образом заслужил нашу верность. Когда-то ты хотел знать, как император Келланвед завоевал наши сердца. Теперь знаешь.

Решимость врагов окрепла, когда проржавевшие клинки древних воинов начали ломаться и рассыпаться от ударов по современным железным лезвиям. Полуразложившиеся тела тоже не выдерживали. Во все стороны летели куски костей, призрачные фигуры спотыкались, а затем падали, не в силах подняться вновь.

— Неужели эти несчастные должны были во второй раз пережить свое поражение? — спросил Дукер.

Нихил пожал плечами:

— Они дали нам миг передышки, позволили закрепиться. Не забывай, историк, если бы эти воины победили в первый раз, они сделали бы то же самое с семьями своих врагов. — Юный колдун медленно покачал головой. — К сожалению, в людях мало добра. Ох, как же его мало!

Странно было слышать подобное заявление из уст мальчика.

«Однако не следует забывать, что в этом ребенке таится мудрость старика».

— Однако добро все-таки встречается, — возразил Дукер. — Да, достаточно редко, но тем выше его ценность.

Нихил забрал у историка поводья.

— Здесь ты ничего подобного не найдешь, — сурово сказал он. — Виканцы известны своим безумием — его демонстрирует древний дух острова. Сохранились воспоминания: дела наши были столь темны и ужасны, что обожгли саму землю. Не закрывай глаза, — добавил он, разворачивая коня так, чтобы обозреть битву, которая вновь закипела у моста, — мы еще не закончили. Так что продолжай наблюдать, историк.

Дукер промолчал, глядя, как юный колдун скачет к рядам солдат.

Вопреки всем ожиданиям, путь перед беженцами был открыт, и они начали переправляться. Старик взглянул на небо. Солнце еще только поднималось к зениту. Надо же, а ему показалось, что прошло уже куда больше времени. Дукер вновь посмотрел на окутанную пыльным облаком реку и представил себе, сколь ужасной будет переправа: глубокие, опасные воды по обе стороны; вопли детей, стариков и женщин, слишком слабых, чтобы устоять, — эти люди поскользнутся на иле и навсегда скроются под волнами. Даже криков их никто не услышит в бурном водовороте.

Конники из клана Ворона скакали по краям плотной перепуганной толпы, будто гнали тысячеголовое стадо неразумного скота. Орудуя длинными тупыми жердями, виканцы не давали людям разбежаться и рассыпаться по берегу, нещадно лупили их по ляжкам и коленям, хлестали по лицу. Где бы ни появились всадники, беженцы дружно отшатывались.

— Господин историк, — проговорил рядом с ним Лист. — Нам нужно найти лошадей.

Дукер покачал головой:

— Нет, пока рано. Ведь битва еще продолжается. Я не уйду, пока не увижу все до конца…

— Ваше желание мне понятно, господин историк. Но видите ли, в чем дело. Когда начнется отступление, моряков подхватят виканцы — по одному на каждого всадника. А затем к ним присоединится Колтейн со своим кланом. Они будут удерживать эту сторону брода, чтобы дать арьергарду переправиться. В общем, боюсь, головы наши окажутся на пиках, если мы прямо сейчас не раздобудем себе коней.

Через некоторое время Дукер кивнул:

— Ладно, займись этим.

— Слушаюсь. — И с этими словами молодой солдат пошел прочь.

Строй защитников у излучины извивался змеей. Регулярная пехота врага расправилась с последними из древних воинов и теперь усилила натиск. Мужество и ловкость, с которой действовали моряки, вдохновили остальных, и солдат Апокалипсиса продолжали дружно теснить. Всадники клана Куницы разделились на отряды поменьше — смешанные группы лучников и копейщиков. Они быстро присоединялись к бою там, где ряды защитников грозили сломаться.

Виканцами командовал колдун Нихил, его пронзительные крики и приказы перекрывали грохот и рев битвы. Казалось, он заранее чувствовал, которое из звеньев вот-вот ослабеет, и вовремя посылал туда подмогу, благодаря чему противнику никак не удавалось прорвать строй.

На севере Камист Релой наконец привел в движение свои отборные силы, которые берег на крайний случай. Под прикрытием переднего ряда лучников тяжелая пехота стройными рядами маршировала за спинами титтанцев. Они не решились идти через мертвую рощу и болото, а развернулись к востоку, чтобы обойти их стороной.

Крестьянская армия теперь подпирала сзади пехоту Хиссара и Сиалка, десятки тысяч бойцов рвались вперед неудержимым потоком.

Дукер встревожено посмотрел на юг. Где же Колтейн? Из-за холмов поднимались пыль и дым: это полыхала деревушка Л’энбарл. Битва была в самом разгаре. И если Колтейн и остатки его клана Ворона не смогут быстро выйти из боя, они окажутся в ловушке на этой стороне реки. Историк заметил, что это беспокоило не только его. Голова Нихила тоже то и дело оборачивалась к холмам. Затем Дукер наконец понял, что юный колдун таким образом общался с другими магами из отряда Колтейна.

«Интересно, он и впрямь знает обо всем, что творится вокруг?»

Подъехал Лист, ведя в поводу кобылу Дукера. Историк забрался в свое старое потертое седло и от души возблагодарил виканских знахарей, которые с такой любовью позаботились о его лошади. Животное казалось бодрым и полным жизни.

«Эх, жаль, что со мной они не могут сотворить ничего подобного!»

Арьергард армии Колтейна вновь начал отступать, оставляя старую излучину под упорным натиском врага. Тяжелая пехота Камиста Релоя будет готова обрушиться на северный фланг примерно через пять минут.

— Дело плохо, — проговорил Дукер.

Капрал Лист подтянул ремень шлема и промолчал, но историк заметил, как дрожат руки юноши.

Всадники из клана Куницы теперь скакали прочь от линии обороны с ранеными солдатами на седлах. Они мчались мимо Дукера — покрытые кровью и пылью призраки; испещренные татуировками тела и лица делали виканцев похожими на демонов. Историк проводил их взглядом вплоть до кипящей толпы беженцев. Гражданских на этой стороне реки стало заметно меньше, с тех пор как он смотрел туда в последний раз.

«Слишком быстро. Они, наверное, запаниковали на переправе. Тысячи людей утонули в реке. Да это же настоящая катастрофа!»

— Нам пора, господин историк, — сказал Лист.

Арьергард сдавал позиции, поток раненых рос, почти все скачущие мимо кони несли на себе двух, а иногда и трех бойцов. Линия обороны сжалась, фланги отступили к центру. Через считаные минуты их окружат. А затем перебьют. Дукер увидел, как капитан Сон, громко выкрикивая команды, пытается выстроить своих подчиненных в каре. Боеспособных солдат осталось ужасно мало.

И в этот миг, уже, считай, находясь на пороге победы, мятежники вдруг замешкались непонятно почему. С фланга к ним подоспела тяжелая пехота, две фаланги — пятьдесят человек в длину и двадцать в ширину, а по сторонам расположились отряды лучников.

А клан Куницы продолжал вывозить раненых пехотинцев. Каре капитана Сна растворялось сзади, превращаясь в треугольник.

— Последние беженцы уже в воде, — проговорил Сон. Капитан тяжело дышал, крепко сжимая руками поводья. — Мы должны скакать…

— Да где же, Худ его подери, Колтейн? — воскликнул Дукер.

В дюжине шагов от него в клубящейся туче пыли остановился Нихил:

— Больше не ждем! Таков приказ кулака! Скачи, историк!

Всадники подобрали последних людей Сна, несмотря на то что в этот момент враги с оглушительным ревом бросились в атаку. Между полками пехоты открылись проходы, в которые наконец-то выплеснулась безумная ненависть крестьянской орды.

— Господин Дукер! — В крике Листа прозвучала отчаянная мольба.

Выругавшись, историк развернул лошадь и всадил каблуки в бока кобылы. Они помчались вслед за виканскими конниками.

Обезумевшая орда устремилась за ними, чтобы занять эту сторону брода. Воины из Сиалка и Хиссара и тяжелая пехота Камиста Релоя их не сопровождали, сохраняя строй.

Виканские всадники на полном скаку ныряли в тучи пыли впереди.

«На такой скорости они врежутся в задние ряды беженцев, которые еще наверняка на середине переправы. А потом их настигнет армия крестьян, и река окрасится красным».

Дукер остановил лошадь и закричал, чтобы привлечь внимание Листа. Капрал обернулся, на его лице отразилось потрясение. Юноша натянул поводья, так что конь попятился и едва не упал на скользком глинистом берегу.

— Господин Дукер!

— Поедем на юг, вдоль берега! — заорал историк. — Лошади переплывут реку. Вперед нельзя: там только хаос и смерть!

Лист отчаянно затряс головой.

Не дожидаясь ответа, старик развернул кобылу налево. Если скакать быстро, они пересекут островок прежде, чем разъяренная орда достигнет брода. Он пришпорил кобылу, и та рванулась вперед.

— Господин Дукер!

— Скачи, тебе говорят, если не хочешь тут умереть!

В сотне шагов по берегу виднелось заболоченное устье, поросшее густым камышом, который каким-то чудом избежал кровавых событий этого дня. За ним вздымались скрывавшие Л’энбарл холмы.

«Если Колтейн сможет выйти из боя, он поступит умно — двинет прямо в реку. Даже если течение снесет их к броду, воины получат преимущество в расстоянии. Несколько сотен наверняка утонут, но это лучше, чем три тысячи убитых».

И как раз в этот миг, словно бы затем, чтобы окончательно сбить историка с толку, на гребне холма появились виканские всадники и устремились вниз по склону. Впереди скакал Колтейн, черный плащ развевался у него за спиной. Копья опущены, лучники вдоль флангов на скаку натягивают луки. Конники летели прямо на Дукера.

Ошалевший историк с трудом заставил кобылу вновь развернуться.

— Ох, проклятье, да никак сам Худ ведет их в эту безнадежную атаку! — Он увидел, что Лист тоже поворачивает; лицо капрала под пыльным шлемом было мертвенно-бледным.

Они врежутся во фланг крестьянской армии, но толку будет немного: это все равно как всадить перочинный нож в бок киту.

«Сущее самоубийство! Даже если мы выйдем на брод, то не разберем пути в воде. Лошади попадают, часть людей утонет, а остальных нагонят крестьяне, чтобы добить».

Но историк с капралом продолжали скакать вперед. Дукер увидел, как всадники из клана Куницы вновь появились из клубов пыли.

«Контратака? Да это же совершенное безумие!»

По обе стороны от историка на всех парах промчались всадники из клана Ворона. Дукер обернулся, услышав крик Колтейна, яростный и в то же время исполненный дикой радости.

Засвистели стрелы. Фланг крестьянской армии смешался, откатился назад. Атака виканцев пришлась прямо в густую, плотную толпу тел. Но в последний момент они развернулись и поскакали вдоль берега.

«Выходит, „кита“ не ножом пырнули, а скорее уж полоснули саблей».

Крестьяне умирали. В паническом бегстве многие падали, их топтали обезумевшие лошади. Весь фланг стал красным, когда дикие клинки виканцев прошлись по нему.

Мятежники у брода рассеялись под ударом всадников из клана Куницы. Затем первые конники из клана Ворона оказались на северной оконечности переправы.

Ряды крестьян просто таяли на глазах у Дукера. Он теперь скакал вместе с кланом Ворона, бок о бок с бойцами. Кровь с поднятых клинков брызгала на руки и лицо. Впереди всадники из клана Куницы расступились, чтобы прикрыть сородичей, которые на полном скаку уходили в тучу пыли над бродом.

«Вот теперь-то и начнется настоящий ад».

Каким бы страшным ни был удар конницы Колтейна, впереди лежала река. Раненые солдаты, беженцы — одному Худу ведомо, что с ними станется.

Историк глубоко вздохнул, как ему казалось, в последний раз, прежде чем нырнуть в позолоченную солнцем пыль.

Его кобыла с плеском вошла в воду, но не замедлила шага. Путь, представлявший собой странно бурлящий мутный поток, был свободен. Остальных всадников впереди было почти не разглядеть, их кони скакали галопом. Дукер чувствовал, что копыта кобылы бьют по твердой поверхности. Да тут никак не четыре с половиной фута глубины, а, пожалуй, вдвое меньше. И внизу камень, а не илистое дно. Старик ничего не понимал.

Рядом с историком появился капрал Лист вместе с отрядом конников из клана Ворона. Один из виканцев ухмыльнулся:

— Ну что, хороша дорога Колтейна? Его воины, как призраки, летят над рекой!

И тут Дукер вспомнил вчерашнее совещание.

«А ведь этот аристократ — как его, Тамлит? — подметил кое-что странное. Слишком тяжелые повозки, якобы с ранеными. Саперы, которые никого к ним не подпускали. Повозки эти двинулись первыми, и на их переправу ушла почти вся ночь. Раненых просто уложили поверх замаскированных каменных плит. Ушлые саперы выстроили тут дорогу!»

Все это казалось абсолютно невероятным, но вот же они, доказательства: Дукер сейчас скакал по камням. По краям дороги вкопали жерди, перевязанные веревкой из волос титтанцев. В ширину — чуть больше десяти футов, но зато можно быстро преодолеть расстояние в четыреста шагов до другого берега. Теперь глубина брода составляла менее трех футов, так что скот и беженцы явно справились с задачей без особого труда.

Пыль впереди чуть рассеялась, и историк понял, что они почти добрались до западного берега реки. Он услышал раскаты магического грома.

«Эта битва еще далеко не закончена. Мы лишь временно оторвались от одной вражеской армии, но только затем, чтобы упереться во вторую. Как говорится, оказались между молотом и наковальней. Ну и что дальше?»

Они выбрались на мелководье и поспешно преодолели двадцать шагов по берегу, чтобы вырваться из-под пелены пыли.

Дукер испуганно закричал, да и спутники историка тоже судорожно натянули поводья. Прямо перед ними обнаружился взвод саперов, которые на полной скорости бежали к броду. Сейчас они рассыпались в стороны, награждая всех отборными проклятиями и ловко уворачиваясь от спотыкающихся, храпящих коней. Один из них — здоровяк с обожженным солнцем, чисто выбритым лицом, — обнажив лысину, сорвал с головы помятый шлем и швырнул в ближайшего виканца, да так, что тот лишь чудом его не задел.

— С дороги — вы, недоумки! Мы еще не закончили свою работу!

— Ага! — зарычал другой, которому копытом отдавило ногу. — Вот же принесла вас нелегкая! Нам надо пробку выдернуть!

Не обращая внимания на их вопли, Дукер развернул лошадь к броду. Чары, которые удерживали пыль над переправой, рассеялись. Тучу уже снесло шагов на пятьдесят вниз по течению. А так называемую дорогу Колтейна заполнила вопящая масса вооруженных крестьян.

Второй сапер в этот момент забрался в неглубокую яму на глинистом берегу рядом с бродом.

— Погодь пока, Спрут! — приказал верзила, не сводя глаз с тысяч врагов: первые из них уже добрались до середины переправы. Он упер могучие руки в бока и словно бы не замечал того, с каким пристальным вниманием взирали на него подчиненные, а также Дукер, Лист и полдюжины виканских всадников.

— Пущай подойдут поближе, — пророкотал сапер. — Не только ублюдки-виканцы знают толк в том, чтобы выбрать правильный момент.

Первые ряды мятежников с оружием наперевес, словно гигантская змея, чья пасть сияла стальными клыками, преодолели уже три четверти пути. Историк мог разглядеть отдельные лица: выражения страха и кровожадной ненависти, из которых и складывается лик битвы. Короткий взгляд назад: столбы дыма и магические вспышки сосредоточились на правом фланге укреплений Седьмой армии. Оттуда донесся далекий боевой клич семаков: этот пронзительный звук словно бы когтями раздирал кожу. У первых валов разгорелся жестокий рукопашный бой.

— Ладно, Спрут, — протянул здоровяк. — Давай уже, рви волосок.

Дукер снова перевел взгляд на сапера в яме; тот поднял, сжимая в руках, длинный черный шнур, который уходил вниз к воде. Измазанное грязью лицо Спрута исказила злобная гримаса, он зажмурился. Затем дернул. Шнур безвольно обвис.

Ничего не случилось.

Историк воззрился на здоровяка. Тот заткнул пальцами уши, но глаза не закрыл, наоборот пристально смотрел на реку. Вдруг Дукер все понял — ровно в тот момент, когда Лист закричал: «Берегись!»

Земля словно бы на дюйм ушла из-под ног. Вода в месте брода вздыбилась, и гигантская волна с молниеносной скоростью покатилась по всей длине дороги Колтейна. Страшный взрыв с силой огромного кулака огрел мятежников. Крестьяне в реке просто исчезли. И вновь появились удар сердца спустя, но только теперь это были уже не люди: алые, розовые и желтые пятна, куски плоти и костей, оторванные конечности, волосы, обрывки одежды — вода поднимала это все выше и выше и разбрасывала в стороны мутным, жутким туманом.

Кобыла Дукера отшатнулась, испуганно замотала головой. Взрыв был таким оглушительным, что, кажется, весь окружающий мир вздрогнул. Виканский всадник свалился с седла и теперь извивался на земле, прижимая руки к ушам.

Река начала опускаться, жутко вспениваясь телами и обрубками, клубившийся над водой пар снесло внезапным порывом ветра. Голова гигантской змеи исчезла. Сгинула. Вместе с третью длины ее тела — все, кто успел войти в воду, пропали.

Верзила-сапер стоял совсем рядом, но его слова звучали едва слышно сквозь звон в ушах Дукера:

— Пятьдесят пять штук «ругани» — многолетний запас взрывчатки. И вместо брода теперь — траншея. Ха! — Удовлетворенная гримаса вдруг покинула его лицо. — Худовы пяточки, это что же, нам теперь опять лопатами махать придется?

Кто-то потянул историка за рукав. Лист наклонился поближе и прошептал:

— Куда нам теперь деваться?

Историк посмотрел вниз по течению реки, туда, где красная вода бурлила и несла прочь то, что еще совсем недавно было людьми.

«Ну и глупость спросил Лист. „Куда нам теперь деваться?“ Как будто где-то сейчас можно найти безопасное укрытие. Повсюду лишь кровь, смерть, отчаяние».

— Господин историк, вы меня слышите?

— Да, капрал. Поехали к месту сражения, посмотрим, как там обстоят дела.

Быстрое появление Колтейна и всадников из клана Ворона на западном фланге титтанских копейщиков изменило ход битвы. Дукер и Лист еще издали увидели, как титтанцы дрогнули и отступили, оставив пеших семаков без прикрытия. Стрелы виканских конных лучников градом посыпались на лохматых кочевников.

В центре сражения, сдерживая безумный натиск семаков, стояли основные силы Седьмой армии, а в сотне шагов на севере тяжелая пехота гуранцев все еще ждала возможности схлестнуться с ненавистными малазанцами. Но у их командира уже явно возникли сомнения, что до этого нынче дойдет. Камист Релой и его армия на другой стороне реки оказались отрезаны от союзников. Если не считать потрепанных моряков арьергарда и воинов клана Куницы, войско Колтейна почти не понесло потерь.

В пяти сотнях шагов на запад, на широкой каменистой равнине, клан Куницы преследовал остатки гуранской кавалерии.

Дукер заметил в самой гуще сражения ало-золотое полотнище — Барья Сэтрал со своими «красными клинками». Семаки явно жаждали схватиться с малазанскими прихвостнями и заплатили за это немалую цену. Однако и отряд Сэтрала тоже казался обескровленным: от него осталось меньше двадцати человек, едва ли половина.

— Я хочу подъехать поближе, — объявил Дукер.

— Как прикажете, господин историк, — отозвался Лист. — Вон с того холма, — он указал рукой, — открывается хороший обзор. Правда, там нас смогут достать вражеские лучники.

— Что ж, придется рискнуть.

Оба поскакали к укреплениям Седьмой армии. Запыленный армейский штандарт одиноко стоял на невысоком холме за линией обороны. Его охраняли три седых ветерана. Судя по трупам семаков на склонах, утром за эту высоту пришлось изрядно побороться. Все трое, похоже, получили легкие раны.

Когда историк и капрал проезжали мимо, Дукер заметил, что солдаты присели вокруг павшего товарища. На чумазых щеках виднелись следы слезы. Историк подъехал ближе и медленно спешился.

— Этот памятный день войдет в летописи, — проговорил он низким голосом, чтобы перекрыть грохот и вопли битвы, развернувшейся в тридцати шагах к северу.

Один из старых воинов поднял глаза и прищурился.

— Клянусь Худом, да это же историк старого императора! Я видел его в Фаларе, а может, на Виканских равнинах…

— Я был и там, и там. За штандарт шел бой, как я понимаю. Вы потеряли друга, защищая его.

Солдат заморгал, обернулся и посмотрел на знамя Седьмой армии. Древко накренилось, изодранная материя выцвела на палящем солнце.

— Худов дух! — проворчал бывалый воин. — Думаешь, мы бы стали драться за кусок ткани на деревяшке? — Он указал рукой на тело, возле которого сидели его друзья. — Нордо поймал две стрелы. Мы удерживали взвод семаков, дабы он успел спокойно умереть. Эти треклятые дикари утаскивают раненых, чтобы потом пытать. Теперь, хвала богам, ничего такого Нордо не грозит.

Долгое время Дукер молчал.

— Хочешь, чтобы я так и поведал эту историю потомкам, солдат?

Тот вновь прищурился, затем кивнул:

— Именно так, историк. Мы теперь уже не просто малазанские солдаты. Мы — армия Колтейна.

— Но он служит империи.

— Он — хитрый сукин сын. — Воин ухмыльнулся. — Но мы — его солдаты и пойдем за ним в огонь и в воду.

Улыбнувшись, Дукер поднялся в седло и осмотрел линию укреплений. В битве однозначно наступил перелом. Семаки были морально сломлены: они гибли десятками, тогда как три легиона союзников просто стояли на склонах позади и ничего не делали. Боевой запал семаков и их желание биться за святое дело явно иссякли. Дукер подумал, что нынче вечером в лагере врагов будут звучать взаимные проклятия и жестокие обвинения.

«Вот и хорошо, пускай они там все между собой перессорятся».

Прошел еще один день, который не принес славы Вихрю.

Колтейн даже не дал своей победоносной армии передохнуть, хотя день клонился к вечеру. Он велел строить новые укрепления и чинить старые. Повсюду копали рвы, возводили частоколы. Беженцев перевели на каменистую равнину к западу от брода, их шатры расположили большими группами, так чтобы оставить между ними широкие проходы. Туда загнали повозки с ранеными, и лекари с костоправами принялись за работу.

Скот перегнали на юг, к травянистым склонам Барловых холмов — выветренной гряде блеклого камня, поросшей искривленными черными соснами. Стада охраняли погонщики с помощью всадников из клана Дурного Пса.

Когда солнце село за горизонт, Колтейн собрал в своем шатре командиров, желая выслушать их доклады.

Дукер, за плечом которого неотлучно маячил капрал Лист, устало сидел на походном стуле и, слушая рапорты, испытывал все большее отчаяние. Сон потерял ровно половину своих моряков, а отрядам гвардейцев, которые его поддерживали, пришлось еще хуже. Клан Куницы тяжко пострадал во время отступления, и больше всего бойцов теперь беспокоила нехватка коней. Что же касается Седьмой армии, то капитаны Ченнед и Сульмар долго зачитывали списки раненых и убитых — казалось, конца-краю этому не будет. И не удивительно, ведь их люди приняли на себя основной удар утром — прежде чем прибыло подкрепление в лице «красных клинков» и клана Дурного Пса. Многие говорили о подвиге Барьи Сэтрала и его воинов. Они сражались яростно, как демоны, и, удержав линию обороны, своими жизнями купили время для перегруппировки остальной пехоты. «Красные клинки» проявили недюжинную отвагу, которая даже удостоилась похвалы самого Колтейна.

Сормо И’нат потерял в битве против семакских жрецов двух детей-колдунов, но Нихил и Бездна выжили.

— Нам повезло, — сказал он, сообщив о гибели соратников голосом холодным и безучастным. — Бог семаков — злобный Взошедший. Он использует чародеев, чтобы направлять свою ярость, не щадя их смертной плоти. Те, кто неспособен выдержать мощь своего бога, просто рассыпаются, превращаются в прах.

— Зато так их становится меньше, — хмыкнул Сон.

— Бог просто изберет себе новых жрецов, — возразил Сормо И’нат. Теперь он повадками все больше походил на старика: Дукер увидел, как юнец прикрыл глаза и прижал костяшки пальцев к векам. — Поэтому нам следует предпринять более суровые меры.

Некоторое время все молчали, пока Ченнед не решился наконец выразить общее недоумение:

— Что это значит, колдун?

— Слова, рожденные дыханием, может услышать… мстительный, подозрительный бог, — пояснил Бальт. — Но если другого пути нет, Сормо, то позволь мне говорить от твоего имени.

Колдун медленно кивнул.

Через некоторое время Бальт громко вздохнул, а затем приложился к бурдюку и произнес:

— Камист Релой двинулся на север. Он переправится в устье реки, где стоит город Секал, — там есть каменный мост. Но на это он потратит дней десять, может быть, даже одиннадцать.

— С нами останется пехота Гурана, — сказал Сульмар. — И семаки. Им даже не придется нас атаковать. Мы обескровлены, и враги возьмут нас измором.

Губы Бальта сжались в тонкую линию.

— Колтейн объявил завтрашний день днем отдыха. Скот забьют, вражеских коней разделают и приготовят. Оружие и доспехи починят.

Дукер поднял голову:

— Мы по-прежнему направляемся в Убарид?

Никто ему не ответил.

Историк рассматривал военачальников. Выражения их лиц были безнадежными.

— Город пал, — догадался он.

— Так сказал титтанский вождь, — кивнул Сон. — Он ничего не терял, когда сообщил нам это, — все равно умирал. Бездна утверждает, что он не обманул. Малазанский флот оставил Убарид. Теперь десятки тысяч беженцев враг гонит на северо-восток.

— Новая порция крикливых аристократов сядет на шею Колтейну, — с кривой ухмылкой бросил Ченнед.

— Но как же быть? — продолжал расспросы Дукер. — Если нельзя идти в Убарид, то куда же мы направимся?

— Остался только один город, — сказал Бальт. — Арэн.

Историк выпрямился:

— Безумие! До него две сотни лиг!

— Двести тридцать, если быть точным, — осклабился Сон.

— Может, Пормкваль придет на помощь? Выступит на север, чтобы встретить нас на полпути? Он вообще знает, что мы живы?

Бальт не сводил глаз с Дукера.

— Знает ли об этом Пормкваль? Думаю, что да, историк. Захочет ли он нам помочь? — Старый воин пожал плечами. — Весьма сомнительно.

— Я по дороге сюда встретил отряд саперов, — сказал капитан Сон. — Они все как один рыдали.

— Почему? — удивился Ченнед. — Неужто их неуловимый командир лежит на дне Секалы с полной глоткой ила?

Сон покачал головой:

— У них закончилась «ругань». Осталась только пара ящиков шрапнели да «горелок». Уж так бедняги убивались, как будто все разом осиротели.

Воцарилось молчание, которое наконец нарушил Колтейн:

— Саперы просто молодцы.

— Это точно, — кивнул Бальт. — Эх, жаль, я не был там в тот момент, когда переправа взлетела на воздух.

— Мы там были, — сказал Дукер. — Ох и жуткое было зрелище! Победа слаще на вкус, если ее не портит горечь воспоминаний. Так что не жалейте, Бальт.

Дукер проснулся в своем шатре оттого, что его плеча коснулась маленькая мягкая ладошка. Он открыл глаза в темноте.

— Вставай, историк, — произнес тонкий голос.

— Бездна? Как долго я проспал? Сколько сейчас времени?

— Около двух ночи, — ответила она. — Колтейн приказывает тебе идти со мной. Немедленно.

Дукер сел. Он слишком устал вечером, так что просто бросил свой спальный мешок на землю. Одеяло было мокрым от пота и росы. Историк задрожал от холода.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Пока что. Но ты должен это видеть. Быстрей, историк. У нас мало времени.

Он вышел наружу и понял, что лагерь тихо постанывает в ночной темноте. Тысячи голосов сливаются в один жуткий, леденящий звук. Мучительные раны тревожат сон бойцов, тихо вскрикивают те, кому пытаются помочь лекари и костоправы, мычит скот, стучат конские копыта. А где-то на равнине к северу раздается далекий вой: то мятежники оплакивают своих мертвецов.

Следуя за юркой, облаченной в шерстяной плащ фигуркой Бездны, Дукер погрузился в печальные мысли. Мертвые ушли во врата Худа. Живым осталась только боль потери. Будучи историком, он обладал знаниями о многих народах и их обычаях, включая самые разнообразные ритуалы скорби.

«Кто бы в каких богов ни верил при жизни, в конце концов всех нас примет в свои объятия один лишь Худ, единый в тысяче обличий. Когда дыханье его врат касается нас, мы все непременно кричим, чтобы отогнать эту вечную тишину. Сегодня мы слышим причитания семаков. И титтанцев. Они оплакивают погибших просто, без лишних обрядов. Кому нужны храмы и жрецы, когда горе само по себе уже свято?»

— Скажи, Бездна, а почему виканцы не скорбят сегодня?

Девочка слегка обернулась, не сбавляя шаг:

— Колтейн запретил.

— Но почему?

— Спроси об этом его. Мы не оплакивали погибших с самого начала пути.

Дукер долго молчал, а затем поинтересовался:

— Но здесь целых три виканских клана. Неужели никто ему не возражал?

Бездна в ответ лишь пожала плечами:

— Колтейн приказывает. Мы повинуемся.

Они подошли к границе лагеря. За последними шатрами протянулась так называемая мертвая полоса шириной, наверное, шагов в двадцать, за ней возвышались наспех сооруженные плетни, из которых на уровне конской груди торчал частокол заостренных бамбуковых жердей. Всадники из клана Куницы постоянно патрулировали укрепления, не сводя глаз с темной равнины.

На «мертвой полосе» виднелись две фигуры: одна повыше, а другая пониже, но обе худые, точно призраки. Бездна подвела к ним Дукера. Сормо И’нат и Нихил.

— Неужели только вы из всех колдунов и остались? — спросил историк, обращаясь к Сормо. — Ты же говорил Колтейну, что потерял лишь двоих.

Подросток кивнул:

— Остальные слишком неопытны и нуждаются в отдыхе. Мы трое — самые сильные, поэтому мы здесь. — Маг шагнул вперед. От него исходило лихорадочное возбуждение, в голосе звучала просьба о чем-то таком, чего историк ему дать не мог. — О Дукер, чьи глаза отыскали мои сквозь марево призрака Вихря в шатре торговцев, услышь мои слова. Ты ощутишь в них звенящий страх. Ты сам не чужд песне этого темного хора. Знай же, что сегодня ночью меня терзают сомнения.

— Объясни мне, колдун, — тихо проговорил Дукер, когда Бездна шагнула вперед, чтобы встать по правую руку от Сормо, и развернулась, так что все трое теперь смотрели на историка, — что здесь происходит?

В ответ Сормо И’нат воздел руки.

Все вокруг вдруг изменилось. Дукер увидел за спинами трех колдунов каменистые склоны и насыпи, темное небо над головами словно бы пульсировало чернотой. Земля под мокасинами Дукера была влажной и холодной. Он посмотрел вниз и заметил тонкую корочку льда, которой схватились лужи мутной воды. Безумные узоры на льду блестели мириадами цветов, будучи отражением невидимого источника света.

Дыхание холодного ветра заставило его обернуться. Из глотки сам собой вырвался гортанный крик удивления. Объятый ужасом, историк отступил на шаг. Испещренный зазубринами, залитый кровью лед складывался перед ним в неровный утес; перекошенные обвалившиеся глыбы у его подножия лежали меньше чем в десяти шагах. Стена утеса уходила выше и выше — пока не терялась в тумане.

Во льду виднелись тела: перекрученные человеческие фигуры, лишенные плоти. Кишки и прочие внутренние органы были свалены у основания утеса, словно на гигантской скотобойне. Медленно тающие куски пропитанного кровью снега породили озерцо, из которого, словно липкие островки, торчали части тел.

Обрывки плоти уже начали разлагаться, превращаться в бесформенные студенистые холмики, сквозь которые можно было рассмотреть кости.

За спиной раздался голос Сормо И’ната:

— Он пока еще внутри, но уже близко.

— Кто?

— Бог семаков. Древний Взошедший. Он не смог справиться с чародейством, а потому его пожрали вместе с остальными. Однако бог не умер. Чувствуешь его гнев, историк?

— По-моему, я уже ничего не чувствую. Какая же магия сотворила такое?

— Яггутская. Чтобы сдержать волны вторгшихся к ним людей, они возводили стены льда. Иногда быстро, иногда медленно, следуя своему плану. Где-то лед поглотил целые континенты, уничтожив все, что противостояло ему. Цивилизации форкрул ассейлов, огромные механизмы и причудливые машины к’чейн че’маллей и, конечно, убогие домишки тех, кому было суждено затем унаследовать мир. То были высочайшие из ритуалов Омтоза Феллака — а такая магия никогда не умирает, историк. Ее Пути появляются, исчезают, а затем возникают опять. Даже сейчас один из них рождается заново в далекой земле, и видения наполненных льдом рек пришли в мои сны, ибо им суждено принести великие изменения и бесчисленные смерти.

В словах Сормо И’ната звучал ритм древности, безжалостный холод веков, сменявших друг друга снова и снова, пока историку не начало казаться, что каждый камень, каждый утес, каждая гора движутся в вечном танце, словно бы лишенные сознания чудовища. Кровь застыла у него в жилах, и Дукер задрожал.

— Подумай о сокровищах, что сокрыты в таких ледовых крепостях, — продолжал Сормо И’нат. — Грабители могил охотятся за богатствами, но мудрые люди ищут… лед.

— Они начали собираться, — подала голос Бездна.

Дукер наконец смог оторвать взгляд от истерзанного, наполненного плотью льда. Бешено извивающиеся, пульсирующие энергией магические вихри окружили трех колдунов. Одни медленно наливались яркой силой, другие быстро расцветали и гасли в судорожном ритме.

— Это духи Земли, — пояснил Сормо И’нат.

Нихил беспокойно переминался с ноги на ногу, словно бы едва сдерживая желание пуститься в пляс. На детском лице появилась мрачная улыбка.

— Плоть Взошедшего несет в себе великую силу. Все они хотят получить кусочек ее. Если мы поднесем им такой дар, то они станут служить нам в дальнейшем.

— Историк. — Сормо И’нат подошел ближе, протянул худенькую руку и положил ее на плечо Дукеру. — Сколь тонок этот слой милосердия? Вся эта ярость, весь гнев… закончатся. Их разорвут на куски и каждый кусок пожрут. То будет не смерть, но своего рода рассеяние…

— А что ждет семакских чародеев-жрецов?

Колдун вздрогнул:

— Знание. И с ним — великая боль. Мы должны вырвать сердце семаков. И сердце это даже не каменное, но еще хуже. То, что он творит плотью смертных… — Сормо И’нат покачал головой. — Поверь, решиться на подобное непросто. Но Колтейн приказывает.

— А вы подчиняетесь?

Сормо И’нат кивнул.

Дюжину ударов сердца Дукер молчал, а затем вздохнул:

— Я услышал твои сомнения, колдун.

На лице Сормо И’ната отразилось невероятное облегчение.

— Закрой глаза, историк. Это будет… некрасиво.

Позади Дукера с трескучим ревом разломился лед. Алый дождь могучим валом налетел на старика, так что тот едва устоял на ногах.

За спиной у него раздался дикий вопль.

Духи Земли рванулись вперед, кувыркаясь и вертясь, проскользнули мимо Дукера. Он обернулся как раз вовремя, чтобы разглядеть фигуру, которая вылезала из грязного талого снега: плоть, сгнившая до черноты, по-обезьяньи длинные руки.

Духи быстро добрались до нее, заклубились вокруг. Взошедший испустил еще один пронзительный вопль, прежде чем его разорвали на куски.

К тому времени, когда они вернулись на «мертвую полосу», горизонт на востоке уже окрасился алым. Лагерь просыпался, жизнь брала свое, вновь наваливаясь повседневными заботами на изможденные души. Установленные на повозках горны разжигали, свежие шкуры скоблили, кожу растягивали и кроили или вываривали в огромных почерневших котлах. Хотя малазанские беженцы и были закоренелыми горожанами, им волей-неволей пришлось приспособиться к существованию в полевых условиях.

Дукер и три колдуна были мокрыми от крови, к одежде их прилипли обрывки плоти. Однако, несмотря ни на что, они все-таки вернулись, и виканцы встретили их протяжным криком, который прокатился по становищам всех кланов. В этом звуке сливались горечь и триумф — вполне подходящая погребальная песнь для погибшего бога.

А в далеком лагере семаков на севере, напротив, воцарилась зловещая тишина.

От земли поднимался утренний пар, и Дукер чувствовал, шагая по «мертвой полосе» к становищу виканцев, темные отзвуки силы духов Земли. Три колдуна покинули его, когда они подошли к краю лагеря.

Отзвук силы нашел себе голос лишь несколько мгновений спустя, когда все собаки в огромном лагере одновременно завыли. Вой этот был до странности безжизненным и холодным, как железо, но в нем звучало обещание.

Дукер замедлил шаг.

«Обетование. Век всепоглощающего льда…»

— Эй, историк!

Он поднял глаза и увидел, что к нему подходят трое. Двоих Дукер узнал — Нэттпару и Тамлита. С ними был еще один аристократ — низкорослый и толстый, закутанный в расшитый золотом парчовый плащ, который хорошо смотрелся бы на человеке значительно более высоком и менее грузном. Так что выглядел незнакомец скорее нелепо, чем внушительно.

Нэттпара запыхался от спешки, его обвисшие щеки и подбородки дрожали.

— Имперский историк Дукер, мы желаем говорить с тобой.

Дукер этой ночью толком не выспался, да и вообще ему столько всего в последнее время пришлось пережить, что любой потеряет терпение. Однако он сделал над собой усилие и сумел вежливо ответить:

— Давайте лучше не сейчас, а как-нибудь в другой раз…

— Ну уж нет, именно сейчас! — возмутился коротышка. — Опять хотите нас отшить? Это просто возмутительно, никакого уважения к Совету аристократов! Колтейн считает, что поскольку он держит в руке меч, то может безнаказанно оскорблять нас своим варварским равнодушием. Но мы найдем способ вручить ему свою петицию — так или иначе!

Дукер посмотрел на него и изумленно заморгал.

Тамлит сконфуженно откашлялся и потер слезящиеся глаза.

— Историк, позволь представить тебе высокородного Ленестро, до недавнего времени — жителя Сиалка…

— Не просто жителя! — взвизгнул толстяк. — Единственного представителя канского семейства Ленестро в Семиградье. Я владелец самого крупного торгового предприятия по экспорту дубленой верблюжьей кожи. И между прочим, старшина гильдии, удостоенный чести первенства в Сиалке. Не один наместник в прошлом склонялся передо мной, а вот теперь я вынужден стоять тут и униженно выпрашивать аудиенцию у какого-то измазанного нечистотами жалкого книжника…

— Ленестро, пожалуйста, подбирай слова! — раздраженно воскликнул Тамлит. — Ты не приносишь пользы нашему делу! Держи себя в руках!

— Держать себя в руках? После того как потомственный аристократ получил пощечину от вонючего невежественного дикаря, которого императрица должна была посадить на кол еще много лет назад? Уверяю вас, она горько пожалеет о своей снисходительности, когда весть об этом ужасном бесчинстве достигнет ее ушей!

— О каком же именно ужасном бесчинстве идет речь, Ленестро? — тихо спросил Дукер.

Этот вопрос застал коротышку врасплох, так что он налился краской, замер с открытым ртом и только брызгал слюной. Отвечать взялся Нэттпара:

— Дело в том, историк, что Колтейн забрал на работы наших слуг. Даже не удосужился попросить нас об одолжении. Его виканские псы попросту увели их. Более того, когда один из наших почтенных коллег запротестовал, его ударили, так что он упал на землю. С тех пор мы так их и не видели. Живы ли наши слуги? Вернут ли их хозяевам? Какое чудовищное самоубийственное задание им уготовано? У нас нет ответов, историк.

— Вы беспокоитесь о благополучии своих слуг? — уточнил Дукер.

— Ну разумеется! Кто будет готовить нам еду? — вмешался Ленестро. — Чинить одежду, ставить шатры, греть воду для ванны? Это возмутительно!

— Их благополучие более всего беспокоит меня, — произнес Тамлит с грустной улыбкой.

И Дукер ему поверил.

— Хорошо, я наведу справки.

— Причем сделать это надо немедленно! — взвизгнул Ленестро. — Прямо сейчас!

— Когда будет время, — сказал Тамлит.

Историк кивнул, отвернулся и зашагал прочь.

— Эй, стой! Мы с тобой не закончили! — заорал ему вдогонку Ленестро.

— Закончили, — услышал Дукер голос Тамлита.

— Кто-то должен заткнуть этих псов! Они же воют и воют без конца!

«Лучше уж пусть воют, чем кусают тебя за пятки», — подумал историк и пошел дальше.

Ему нестерпимо хотелось вымыться. Брызги крови и остатки плоти на его одежде и коже начали подсыхать. Когда Дукер шагал по проходу между шатрами, многие взгляды обратились к нему. Руки суеверных людей поднимались, чтобы сотворить защитные знаки у него за спиной. Историк боялся, что невольно стал предвестником дурных событий и нес обетование судьбы столь же ледяной, сколь бездушным был пронзительный вой собак.

А по небу кровавой полосой растекался утренний свет.

Книга третья. «Собачья цепь»

Когда пески

Заплясали слепо,

Она появилась из лика

Богини яростной.

Бидитал. Ша’ик

Глава одиннадцатая

Если ищешь раскрошившиеся кости т’лан имассов, набери в ладонь песка из священной пустыни Рараку.

Неизвестный автор. Священная пустыня

Кальп чувствовал себя мышью в большой комнате, битком набитой великанами: сколько ни прячься в тени, тебя все равно того и гляди растопчут. Никогда прежде, выходя на Меанас, он не чувствовал на магическом Пути такой… тесноты.

Сюда определенно явились чужие, захватчики, силы столь враждебные этому Пути, что сам воздух стал вязким. Та сущность мага, которая прорвалась сквозь завесу, съежилась в крохотное боязливое создание. И все же Кальп ощущал лишь несколько петляющих следов, указывающих, где именно прошли незваные гости. Все чувства его кричали, что он — по крайней мере, сейчас — один на этой широкой безжизненной равнине. Однако маг трепетал от страха.

Он потянулся призрачной рукой сознания, коснулся того места, где осталось его физическое тело, почувствовал ритмичный ток крови в венах, надежный вес плоти и костей. Кальп сидел, скрестив ноги, в капитанской каюте «Силанды» под присмотром обеспокоенного и настороженного Геборика, а остальные ждали на палубе, вглядываясь в ровный, безжалостно пустынный горизонт.

Нужно найти выход отсюда. Весь древний магический Путь, на котором они очутились, представлял собой вязкое, неглубокое море. Гребцы могут гнать «Силанду» вперед тысячу лет, дерево сгниет под мертвыми руками, весла переломятся, сам корабль начнет разваливаться, а барабан все еще будет рокотать, спины — сгибаться и разгибаться.

«А мы к тому времени уже давно умрем, обратимся в прах. Чтобы спастись, нужно найти способ перейти на другой магический Путь».

Кальп проклинал ограничения Меанаса. Будь он приверженцем Серка, Дэнула или Д’рисса — да практически любого другого Пути, открытого людям, — уже давно отыскал бы то, что нужно.

«Но на Меанасе все обстоит иначе. Там нет ни морей, ни рек, ни даже, Худ ее дери, лужи!»

Со своего Пути Кальп пытался создать проход в мир смертных… и пока что не преуспел.

Они попались в ловушку хитроумных правил, законов природы, которые будто решили поиграть с принципом причинно-следственной связи. Если бы спутники ехали в повозке, магический Путь, несомненно, повел бы их по суше. Изначальные стихии диктовали нерушимое постоянство между Путями: земля к земле, воздух к воздуху, вода к воде.

Кальп слыхал рассказы о высших магах, которые — якобы — придумали способы обмануть законы, преодолеть беспредел. Вполне возможно, что таким знанием обладали боги и другие Взошедшие. Но эти уловки были так же недоступны обычному кадровому магу, как орудия великанской кузни — дрожащей в уголке крысе.

С другой стороны, его тревожил сам масштаб задачи. Протащить нескольких спутников через свой магический Путь было бы тяжело, но посильно.

«А целый корабль?! — Чародей надеялся, что вот-вот обретет отгадку, словно гром с ясного неба вдруг явится решение, простое и элегантное. — Изящное, как поэзия. Разве не сказал когда-то сам Рыбак Кельтат, что поэзия и магия суть разные стороны лезвия одного клинка в сердце всякого человека? Ну и где же тогда поэзия Меанаса?»

Как ни печально, но приходится признать, что он оказался недостаточно искусным.

«Искусство иллюзий — сама элегантность. Должен, непременно должен быть какой-то способ… хитростью выбраться из ловушки. Совместимы ли иллюзии и высшие силы? Можно ли саму реальность убедить в существовании нереального?»

И тут Кальп почувствовал, что он уже не один. Густой, разбухший воздух магического Пути Меанаса — где сами тени наполнялись плотностью матового стекла, а скользить по ним было наслаждением — вдруг выгнулся, словно бы приближалось нечто огромное и толкало этот воздух перед собой. Но что бы это ни было, двигалось оно очень быстро.

В мозгу чародея внезапно блеснула мысль. Сумасшедшая, но… такая заманчивая.

«Тогговы пятки, а вдруг получится? Нарастающее давление, поток, течение. Это не вода, конечно, но очень похоже! Надеюсь, что похоже. Можно пристроиться к волне и двигаться следом».

Кальп увидел, как Геборик подпрыгнул от неожиданности и ударился головой о низкую балку потолка. Маг скользнул обратно в свое тело и хрипло вздохнул:

— Скоро двинемся, Геборик. Прикажи всем готовиться!

Старик потирал культей затылок:

— К чему готовиться, чародей?

— Да ко всему. Теперь может произойти все что угодно.

Кальп снова ускользнул, устремившись к своему «якорю» на Пути Меанас.

Незваный гость приближался, и сила его была такова, что сам воздух лихорадочно дрожал. Маг увидел, как ближайшие к нему тени завибрировали, словно готовы были вот-вот рассеяться. Он ощутил: ярость клубится в воздухе, просачивается в глинистую почву под ногами. Незваный гость явно привлек внимание… кого-то — Престола Тени, Псов… а может, магические Пути и вправду сами по себе живые. В любом случае неизвестный двигался дальше, самонадеянно не обращая внимания на гнетущую угрозу.

Кальп вдруг вспомнил ритуал Сормо И’ната, который бросил их на магический Путь т’лан имассов на окраинах Хиссара.

«Ох, Худ, кажется, одиночник или д’иверс… Но какая мощь! Кто же, во имя Бездны, обладает такой силой?»

На этот вопрос у мага нашлось два варианта ответа: Аномандер Рейк, Сын Тьмы, и Озрик. Оба — одиночники, оба — невероятно высокомерны. Если бы существовали на свете равные этим двум, то сказания об их делах наверняка достигли бы ушей Кальпа. Воины говорят о героях, а маги — о Взошедших. Так что он бы точно знал.

Но Рейк сейчас в Генабакисе, а Озрик, по слухам, еще около века назад отправился в далекие южные земли. Хотя он, разумеется, вполне мог и вернуться. Ладно, так или иначе все скоро выяснится.

Маг почувствовал близкое присутствие чужака. И, прижавшись духовным телом к мягкой земле, задрал голову.

Дракон летел низко. Он не был похож ни на одно изображение драконов из тех, что Кальпу доводилось видеть прежде. Это определенно не Рейк и не Озрик. Огромные кости, шкура — как высушенная акулья кожа, размах крыльев больше, чем даже у самого Сына Тьмы (в жилах которого течет кровь драконьей богини), а крылья лишены изящества и гладкости; безумный рисунок косточек, словно раздробленное крыло летучей мыши, суставы так и выпирают из-под натянутой, потрескавшейся шкуры. Голова квадратная и приплюснутая, как у гадюки, однако глаза посажены высоко на черепе. И что самое удивительное, никакого выпуклого лба: основание черепа просто переходит в челюсть, а та сливается в одну линию с шеей.

Грубое, угловатое создание, окутанное аурой изначальной древности. И к тому же, как вдруг потрясенно понял Кальп, когда прочувствовал все эманации дракона, он — нежить.

Маг ощутил, что дракон его заметил, пролетая в каких-то жалких двадцати саженях над головой Кальпа. Насторожился было, но недолгая вспышка внимания быстро сменилась равнодушием.

Вслед за драконом явился резкий ветер. Чародей перекатился на спину и прошипел несколько слов древнего заклинания, дарующего власть над Меанасом. Ткань магического Пути разошлась — в дыру такого размера едва пролезла бы лошадь. Однако пролом вел в пустоту, в вакуум, и свист ветра сменился ревом.

Продолжая парить между мирами, Кальп с восторгом увидел, как покрытый коркой грязи нос «Силанды» вошел в разрыв. Ткань разошлась шире, затем еще шире. Внезапно корабль показался ему невероятно громадным. Восторг сменился страхом, а затем — ужасом.

«О, я это и вправду сделал. Но что же дальше?»

Молочно-белая пенистая вода вскипела вокруг корпуса судна. Портал все шире раскрывался по обе стороны «Силанды» — огромная масса воды устремилась в проход.

Морской вал обрушился на Кальпа и в следующий миг уничтожил «якорь», разрушил его духовное присутствие на Пути. Маг рывком вернулся в капитанскую каюту, где все уже ходило ходуном. Геборик почти выпал из двери в коридор и теперь лежал на пороге, а гигантская волна несла «Силанду» вперед.

Бывший жрец бросил на Кальпа мрачный взгляд:

— Скажи мне, что ты все так и задумал! Скажи, что у тебя все идет по плану, чародей!

— Конечно, идиот! Разве не видно? — Он пробрался через завал из опрокинувшейся мебели и в дверях перешагнул через Геборика. — Держи оборону, старик, мы на тебя рассчитываем!

Геборик прошипел вслед Кальпу несколько забористых ругательств, но маг уже карабкался на верхнюю палубу.

Если присутствие незваного гостя колдовские силы Меанаса еще терпели и не противились ему открыто, то разрыв ткани магического Пути сорвал все ограничения. Это было разрушение воистину космического масштаба, рана, которую, быть может, никогда не удастся залечить.

«Кажется, я только что уничтожил собственный магический Путь. Но это если реальность нельзя обмануть. Однако ее, разумеется, можно обмануть — я ведь все время только этим и занимаюсь!»

Кальп выбрался на палубу и поспешил на ют. Геслер и Ураган стояли у руля; оба ухмылялись, как идиоты, и пытались удерживать курс. Геслер указал вперед. Маг обернулся и увидел смутный, призрачный облик дракона; его узкий костистый хвост ритмично извивался, как у ползущей по песку змеи. А затем показалась квадратная голова — жуткое создание обратило взгляд черных, мертвых глазниц на корабль.

Геслер потрясенно ахнул.

Кальп встряхнулся, с трудом пошел против ветра и вцепился обеими руками в планширь на корме.

«Разлом остался далеко позади — но его все еще видно, а значит… Ох, проклятье!»

Ревущим потоком вода лилась внутрь под напором могучего ветра, который, словно след, оставлял за собой дракон-одиночник. Разрыв не расходился во все стороны только потому, что плотная масса теней бросалась на его края — и исчезала. Но являлись все новые и новые тени. Задача заткнуть дыру была непомерной, невозможно было даже приблизиться к разлому, чтобы исцелить саму рану.

«Престол Тени! И всякий другой Взошедший ублюдок, который меня слышит! Может, я и не слишком верю в вас, но вам самим лучше поверить в меня. Причем немедленно! Иллюзия — мой дар, и я демонстрирую его здесь и сейчас. Ну же, давайте!»

Не сводя глаз с разлома, Кальп пошире расставил ноги, а затем отпустил планширь и поднял обе руки.

«Сейчас рана закроется… исцелится!»

Размытый образ перед ним заколебался, задрожал, разрыв сомкнулся, словно бы его заштопали. Течение воды замедлилось. Кальп усилил давление, приказав иллюзии стать реальностью. Руки и ноги мага дрожали. Пот градом катился по его телу, насквозь пропитал одежду.

Реальность сопротивлялась. Иллюзия дрогнула. Колени у Кальпа подломились. Бедняга ухватился за планширь, чтобы не упасть. Он терпел поражение.

«Не осталось сил. Я проигрываю. Умираю…»

Нечто вонзилось в него сзади, словно бы его с размаху ударили по затылку. В глазах потемнело, в поле зрения судорожно вспыхнули звезды. Через Кальпа текла чуждая сила, которая буквально вздернула мага на ноги. Руки его широко раскинулись, он почувствовал, что стопы оторвались от накренившейся палубы. Сила держала его в воздухе, а чужая воля, холодная как лед, заполнила его плоть.

Это была сила нежити. Воля дракона. Слегка раздраженно, нехотя, тот все же постиг смысл нелепых чародейских ухищрений Кальпа… и дал ему всю нужную мощь. И даже больше того.

Маг страшно закричал, боль пронзила его ледяным огнем.

Драконам неведомы ограничения смертного тела: теперь, когда кости Кальпа пылали, он крепко-накрепко усвоил этот урок.

Далекий разрыв сомкнулся. И в тот же миг через мага потекли и другие силы. Взошедшие, уловив возмутительное намерение Кальпа, со зловещим весельем вступили в игру.

«Вечно вы со своими играми. Будьте вы прокляты, ублюдки! Все как один! Я отказываюсь от своей молитвы! Слышите? Худ вас всех побери!»

Чародей вдруг понял, что боль исчезла, дракон-одиночник отвлекся, как только другие силы приготовились занять его место. Но Кальп продолжал болтаться в нескольких футах над палубой, содрогаясь в конвульсиях, — охватившие его силы играли со смертным телом. Это было не равнодушие нежити, а ехидная насмешка. И еще неизвестно, что хуже.

Внезапно Кальп упал, врезавшись коленями в грязную палубу.

«Орудие, которое использовали и выбросили…»

Рядом появился Ураган и помахал перед носом чародея бурдюком с вином. Кальп выхватил его и жадно приложил к губам, рот наполнился терпкой жидкостью.

— Идем в фарватере дракона, — сообщил моряк. — Только уже не по воде. Дырка закрылась плотно, как задний проход сапера. Что бы ты там ни сделал, маг, все получилось.

— Пока еще не все, — пробормотал Кальп, пытаясь совладать с дрожащими руками и ногами. Он сделал очередной глоток.

— Тогда поосторожнее с вином, — с ухмылкой сказал Ураган. — В голову ударяет будь здоров…

— Я разницы не замечу — у меня в голове и так уже каша.

— Ты там синим огнем горел, маг. Ничего подобного в жизни не видел. Славная получится байка, чтобы рассказывать ее потом в тавернах.

— Ну, тогда я наконец-то обрету бессмертие. Назло Худу!

— Встать сам можешь?

Кальп не стал артачиться и позволил солдату помочь ему.

— Дай мне пару минут, — попросил он. — А потом я попробую вывести нас с этого магического Пути… обратно в наш мир.

— Дорожка будет такая же крутая?

— Надеюсь, что нет.

Фелисин стояла на баке, глядя, как маг и Ураган передают друг другу бурдюк с вином. Она почувствовала присутствие Взошедших, их холодное внимание по отношению к кораблю и всем его пассажирам. Хуже всех был дракон — ледяной и отстраненный.

«Он считает нас кем-то вроде блох в чешуе: мы значим для него не больше».

Девушка обернулась. Положив забинтованную руку на планширь, Бодэн рассматривал огромное крылатое чудовище, которое прорезало путь впереди. То, по чему плыл корабль, — вода? Да нет, непохоже — оно катилось под ними с тихим шелестом. Весла по-прежнему поднимались и опускались с беспощадным терпением, хотя было ясно, что «Силанда» двигалась куда быстрее, чем могли бы толкать ее вперед мускулы гребцов — даже мертвые мускулы.

«Вот так компания подобралась! — подумала Фелисин. — Сплошь неудачники, и судьба вновь загнала нас в ловушку: мы неспособны даже совершить следующий шаг в этом безумном путешествии. А что у нас вообще есть? У Кальпа — магия, у старого солдата — каменный меч, у двух других — вера в бога-Вепря. У Геборика… у Геборика нет ничего. А у меня — только оспины да шрамы. Вот и все богатство».

— Зверь готовится…

Девушка покосилась на Бодэна.

«Ах да, я совсем забыла про головореза. У него есть свои секреты, если они вообще хоть чего-то стоят».

— К чему готовится? Ты что, еще и по драконам специалист?

— Нечто открывается впереди — небо изменилось. Видишь?

А ведь и правда. Непроглядная серая завеса окрасилась прямо по курсу цветом меди, и яркое пятно становилось все больше.

«Надо бы сказать магу, наверное…»

Но стоило Фелисин развернуться, как пятно вдруг расцвело, заполнив собой половину неба. Откуда-то сзади послышался вой, проникнутый холодной яростью. Тени летели к ним со всех сторон, расступившись, когда киль «Силанды» врезался в них. Дракон подогнул крылья и исчез в сверкающем зареве багрового пламени.

Бодэн резко повернулся, обхватил Фелисин сильными руками и повалил на палубу, прикрыв своим телом, — и тотчас корабль охватило пламя. Она услышала, как головорез закряхтел, когда до них добрался огонь.

«Дракон нашел магический Путь… который выжжет блох на его шкуре!»

Фелисин вздрогнула, когда пламя лизнуло защищавшего ее Бодэна. Она почуяла запах горелого: вспыхнула кожаная рубаха на спине разбойника, затем его волосы. Каждый вздох наполнял ее легкие мукой.

Затем Бодэн побежал, легко понес ее вниз по трапу на верхнюю палубу. Вокруг кричали люди. Фелисин на миг увидела Геборика — его татуировки извивались в черном дыму, — тот пошатнулся, ударился о планширь слева, а затем упал за борт.

«Силанда» горела.

Продолжая бежать, Бодэн обогнул грот-мачту. Рядом возник Кальп, схватил головореза за руку, попытался что-то прокричать, но ревущее пламя унесло слова прочь. От боли Бодэн превратился в неразумное животное. Он взмахнул рукой, и маг отлетел в пламя.

Молодой человек взревел и в слепом, безнадежном порыве рванулся вперед, на ют. Моряки исчезли — то ли сгорели дотла, то ли умирали где-то под палубой. Фелисин даже не пыталась бороться. Она видела, что спасения нет, и почти с радостью ждала укусов огня, языки которого теперь касались ее все чаще.

Однако Бодэн не сдавался: он донес девушку до планширя на корме и прыгнул.

Они падали…

От удара о твердый песок из легких вышибло весь воздух. Бодэн так и не разомкнул рук, оба покатились по крутому склону и остановились среди груды гальки. Багровое пламя исчезло.

Вокруг опускалась пыль. Фелисин подняла глаза на яркое солнце. Где-то поблизости жужжали мухи. Этот звук оказался таким обыденным, что она задрожала, будто последние защитные стены внутри ее рушились.

«Мы вернулись. Домой». — Она вдруг поняла это нутром.

Бодэн застонал. С трудом отодвинулся, галька под ним заскользила и затрещала.

Фелисин посмотрела на разбойника. Волосы его полностью сгорели, лысый череп обтягивала обожженная кожа цвета старой бронзы. Кожаная рубаха превратилась в клочья, которые свисали со спины, будто обугленные нити паутины. Повязка с руки тоже исчезла, обнажив распухшие пальцы и посиневшие суставы. Как ни странно, кожа не растрескалась; наоборот, казалось, будто ее позолотили. Закалили.

Бодэн поднялся — медленно, превозмогая боль, но каждое движение его было невероятно точным. Он моргнул, глубоко вздохнул. Затем удивленно осмотрел себя.

«Не этого ты ждал. Боль уходит — по лицу вижу, что от нее осталось лишь воспоминание. Ты выжил, но все… кажется другим. Ты это чувствуешь. Неужто ничто не способно убить тебя, Бодэн?»

Он покосился на Фелисин и нахмурился.

— Мы живы, — сказала девушка.

А затем последовала примеру Бодэна и поднялась. Они оказались посреди узкого сухого русла реки, оврага, где ливневый паводок сошел с такой силой, что забил дно камнями размером с череп. Овраг был не больше пяти шагов в ширину, стены высотой в два человеческих роста открывали разноцветные слои песка.

Жара стояла невыносимая. Пот ручьем стекал у Фелисин по спине.

— Посмотри, как нам отсюда выбраться! — попросила она.

— Чуешь запах отатарала? — пробормотал в ответ Бодэн.

Девушка похолодела.

«Мы вернулись на остров…»

— Нет. А ты?

Он покачал головой:

— Я тоже. Просто пришло в голову.

— Хватит болтать глупости! — прошипела она. — Давай лучше искать выход.

«Надеешься, что я стану благодарить тебя за то, что спас мне жизнь? Ждешь хотя бы слова или, может, взгляда, намека в глазах? Не дождешься, головорез».

Они пошли по дну забитого камнями оврага под стройное гудение роя мух и эхо собственных шагов.

— Я стал… тяжелее, — сказал Бодэн через несколько минут.

Фелисин остановилась и обернулась.

— Что? В каком смысле?

Он пожал плечами:

— Тяжелее. — Он потрогал больную руку здоровой. — Тверже. Не могу объяснить. Но что-то изменилось.

«Что-то изменилось».

Фелисин пристально смотрела на него, и сердце ее сжималось от страха, которому не было названия.

— И неудивительно — после всего, что произошло. У меня только что кости не оплавились, — добавил Бодэн и нахмурился еще сильнее.

— А вот я совершенно не изменилась, — заявила девушка, развернулась и пошла дальше. Вскоре позади послышались его шаги.

Они нашли приток, расселину, где поток воды вливался в основное русло, пробившись сквозь песчаник. Этот проход вывел их наверх примерно через двадцать футов. Спутники оказались у подножия гряды пологих холмов, которые возвышались над широкой потрескавшейся долиной. На противоположной стороне виднелись другие холмы — более высокие и крутые. Сквозь жаркое марево они казались нечеткими.

В пяти сотнях шагов на равнине стояла фигура. Рядом лежало обмякшее тело.

— Геборик, — прищурившись, сказал Бодэн. — Тот, который стоит.

«А кто второй человек? И жив он или мертв?»

Бок о бок они направились к бывшему жрецу, который, в свою очередь, уже заметил спутников. Его одежда тоже сильно обгорела и превратилась в обугленные лохмотья. Но плоть под вязью татуировок осталась нетронутой.

Когда они подошли, Геборик культей показал на свою лысину и, сухо усмехнувшись, произнес:

— А тебе идет, Бодэн.

— Ну, вы двое теперь прямо как родные братья, — саркастически заметила Фелисин.

Возле ног старика лежал маг.

— Кальп мертв? — спросила она.

— Нет, — ответил Геборик. — Будет жить, просто сильно ударился обо что-то, когда падал за борт.

— Так поднимай его! — приказала Фелисин. — Я не собираюсь ждать тут на жаре, пока он выспится. Мы снова в пустыне, старик, если ты вдруг не заметил. А у нас нет ни воды, ни еды — вообще ничего. И к тому же мы понятия не имеем, где очутились…

— На материке, — перебил Геборик. — В Семиградье.

— Откуда ты это знаешь?

Бывший жрец пожал плечами:

— Просто знаю.

Кальп застонал и сел. Осторожно трогая синяк под левым глазом, недоумевающе огляделся. И помрачнел.

— Седьмая армия стоит лагерем прямо вон там, — сообщила Фелисин.

На миг он поверил, затем устало улыбнулся:

— Очень смешно. — Маг поднялся на ноги, внимательно осмотрел горизонт, прежде чем склонить голову набок и принюхаться.

— А почему у тебя волосы не сгорели? — заинтересовалась Фелисин. — Ты даже не обжегся.

— На какой магический Путь нас вывел дракон? — вмешался Геборик.

— Понятия не имею, — признался Кальп, проводя рукой по копне седых волос, словно хотел убедиться, что они по-прежнему на месте. — Какой-то из Путей хаоса, наверное. А может, они соединились и в результате возникла буря… В общем, остается только гадать. Никогда прежде ничего подобного не видел. Хотя, с другой стороны, я ведь все-таки не Взошедший…

— Это уж точно, — пробормотала Фелисин.

Маг покосился на нее:

— Оспины у тебя на лице блекнут.

На этот раз оторопела она.

Бодэн хрюкнул. Фелисин резко обернулась к нему:

— И что в этом смешного?

— Да то, что красивее это тебя не делает.

— Довольно пререкаться! — вмешался Геборик. — Сейчас полдень, значит скоро будет еще жарче. Нам нужно найти укрытие.

— А куда подевались моряки? — спросил Кальп.

— Погибли, — ответила Фелисин. — Они побежали в трюм, но корабль как раз загорелся. Ну и ладно. Меньше голодных ртов.

На это никто не сказал ни слова.

Кальп повел их вперед, приняв за ориентир дальнюю гряду холмов. Остальные молча последовали за магом.

Через двадцать минут чародей остановился.

— Нужно ускорить шаг. Чую, приближается буря.

Фелисин фыркнула:

— А я чую только запах пота — ты слишком близко стоишь, Бодэн, уходи.

— Уверен, он бы с радостью ушел, если бы мог, — сочувственно пробормотал Геборик. И тут же осекся, словно не собирался произносить эту мысль вслух. Его жабье лицо обескураженно перекосилось.

Фелисин насторожилась и обернулась к головорезу.

Маленькие глазки Бодэна были похожи на тусклые монетки, прочесть по ним ничего не получалось.

— Стало быть, телохранитель, — проговорил Кальп и медленно кивнул.

Затем маг обратился к Геборику, и в голосе его чувствовался холод:

— Говори правду, старик. Я хочу знать, кто наш спутник и кому он верен. Раньше я не докучал вам расспросами, поскольку рядом были Геслер и его солдаты. Но теперь все иначе. У этой девочки есть телохранитель — почему? Признаться, не могу вообразить, чтобы кого-то заботила судьба столь жестокосердного создания. Значит, преданность Бодэна купили. Кто она такая, Геборик?

Бывший жрец поморщился:

— Младшая сестра адъюнктессы Таворы, маг.

Кальп заморгал:

— Неужто адъюнктессы?! Так какого же Худа девчонка оказалась на рудниках?

— Тавора сама меня туда отправила, — сказала Фелисин. — Слышал про Великую чистку? Я просто попала в Унте под указ императрицы.

Маг был явно потрясен, он повернулся к Бодэну:

— Ты ведь коготь, не так ли? — Воздух вокруг Кальпа будто замерцал: Фелисин поняла, что он открыл свой Путь. Чародей оскалился. — Воплощенное раскаяние адъюнктессы.

— Бодэн не коготь, — возразил Геборик.

— А кто же он тогда?

— Чтобы объяснить это, придется провести небольшой урок истории…

— Приступай!

— Между Танцором и Стервой, как прежде звали Ласин, издавна существовало соперничество, — начал бывший жрец. — Для ведения военных кампаний Танцор создал специальное тайное подразделение. Он назвал своих невидимых воинов перстами: явная отсылка к государственному гербу Малазанской империи — когтистая рука, сжимающая хрустальный шар. Стерва, скажем так, использовала ту же самую модель, когда создавала организацию когтей. Персты были силой внешней, а когти — внутренней, тайной полицией, сетью шпионов и убийц.

— Но ведь когтей тоже используют в секретных военных операциях, — сказал Кальп.

— Это теперь. Когда Стерва в отсутствие Келланведа и Танцора стала регентом, она натравила своих когтей на перстов. Поначалу предательство было незаметным: просто череда ужасных неудач и провалов. А потом кто-то дал маху, и игра вышла наружу. Две силы скрестили кинжалы и дрались до последнего.

— И в результате когти победили.

Геборик кивнул:

— Ну а дальнейшее известно: Стерва меняет имя и становится императрицей Ласин. Когти сидят на горе черепов, как сытые вороны.

— А что персты?

— Персты же последовали за Танцором. Погибли, исчезли… или, как некоторые полагают, ушли в такое глубокое подполье, что кажутся исчезнувшими. — Бывший жрец ухмыльнулся. — Как и сам Танцор, быть может.

Фелисин внимательно посмотрела на Бодэна.

«Перст. Что может быть общего у моей сестры и какой-то подпольной секты возрожденцев, цепляющихся за память об императоре и Танцоре? Почему было просто не использовать когтя? Если только Тавора не хотела, чтобы задание осталось тайной для всех остальных».

— Все это было с самого начала слишком жестоко, — продолжал Геборик. — Наравне с прочими послать родную сестру на каторгу. Новая адъюнктесса явно хотела таким образом продемонстрировать свою верность императрице…

— Не только свою, — поправила его Фелисин. — Дома Паранов. Наш брат переметнулся в Генабакисе на сторону Дуджека Однорукого. Это сделало нас… уязвимыми.

— Однако все пошло не так, как было задумано, — проговорил историк, пристально глядя на Бодэна. — Фелисин не должна была так долго пробыть в Черепке, верно?

Молодой человек покачал головой:

— Нельзя вытащить с каторги человека, который сам не хочет сбежать. — Он пожал плечами, будто эти его слова все объясняли, и больше ничего не добавил.

— Значит, остались еще персты, — заметил Геборик. — И кто же вами командует?

— Никто, — ответил Бодэн. — Я попал в их ряды, поскольку мой отец был членом этой тайной организации. А так перстов осталась лишь жалкая горстка — старики, или сумасшедшие, или и то и другое сразу. Несколько старших сыновей унаследовали… тайну. На самом деле Танцор не погиб. Он стал Взошедшим вместе с императором Келланведом — мой отец видел это своими глазами в Малазе, в Ночь Темной Луны.

Кальп фыркнул, но Геборик только задумчиво кивал.

— Я близко подошел к истине в своих догадках, — изрек бывший жрец. — Как выяснилось, слишком близко по меркам Ласин. Она подозревает — или даже точно знает, не так ли?

Бодэн пожал плечами и хмыкнул:

— Спрошу в следующий раз, когда будем с ней болтать.

— Мне больше не нужен телохранитель, — сказала Фелисин. — Убирайся прочь с глаз моих, Бодэн. Катись с заботой моей сестрицы прямо в Худовы врата.

— Но, девочка…

— Заткнись, Геборик. Я ведь все равно попытаюсь тебя убить, Бодэн. Как только представится возможность. Тебе придется меня прикончить, чтобы спасти свою шкуру. Так что лучше проваливай. Немедленно.

И тут великан снова ее удивил. Он ничего не сказал в ответ, а просто повернулся и пошел прочь.

«Вот и все. Бодэн уходит. Вон из моей жизни, без единого слова».

Она посмотрела ему вслед и удивилась тому, как сжалось вдруг сердце.

— Будь ты проклята, Фелисин! — зарычал бывший жрец. — Нам он нужен гораздо больше, чем мы ему.

— Послушай, Геборик, — заговорил Кальп. — А давай и мы с тобой отправимся вслед за Бодэном. А эту дрянную ведьму бросим здесь.

— Ну и пожалуйста, плакать не стану! — с вызовом бросила Фелисин.

Маг не обратил на нее внимания.

— Я взялся спасти твою шкуру, Геборик, и собираюсь это сделать, потому что обещал помочь Дукеру. Теперь решение за тобой.

Старик обхватил себя руками:

— Я обязан ей жизнью…

— А я уж думала, ты об этом забыл, — глумливо заявила Фелисин.

Он покачал головой. Кальп вздохнул:

— Ладно. Подозреваю, что Бодэну без нас будет, во всяком случае, легче. Пошли, пока я не расплавился от жары. И может, ты объяснишь мне, с чего взял, что Танцор еще жив, Геборик? Любопытно было бы узнать…

Фелисин перестала их слушать.

«Это ничего не меняет, дорогая сестрица. Твой любезный подручный убил моего любовника, единственного человека в Черепке, который обо мне заботился. Бодэн-то ведь просто выполнял задание, ничего больше. Кстати, он показал себя неумелым, бестолковым, непробиваемым дурнем. Тоже мне член тайной организации, наследник великих традиций! Я тебя найду, Тавора. И за все отомщу сполна. Можешь даже не сомневаться…»

— …чародейство.

Это слово вывело ее из оцепенения. Фелисин подняла глаза на Кальпа. Колдун ускорил шаг, лицо его было бледным.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Я сказал, что буря, которая нас нагоняет, имеет магическую природу, вот что.

Фелисин обернулась. Сумрачная стена песка рассекла долину: холмы, с которых спустились они с Бодэном, скрылись из виду. Стена катилась на них, словно левиафан.

— Пора бежать, я полагаю, — прохрипел рядом с ней Геборик. — Если мы сможем добраться до холмов…

— Я знаю, где мы! — закричал Кальп. — В священной пустыне Рараку! Это же Вихрь Дриджны!

Впереди, примерно в сотне шагов, высились зазубренные каменистые склоны холмов. Между ними залегали глубокие ущелья, словно оттиски гигантских ребер.

Все трое помчались вперед, зная, что все равно не успеют добраться до холмов вовремя. Бьющий в спину ветер завывал, как обезумевшее животное. В следующий миг их настиг песок.

— По правде говоря, мы искали труп Ша’ик.

Скрипач нахмурился, глядя на сидевшего напротив трелля:

— Труп? Значит, она умерла? Но как? И когда?

«Неужели это твоя работа, Калам? Поверить не могу…»

— Искарал Прыщ утверждает, что ее убил отряд «красных клинков» из Эрлитана. Так ему, во всяком случае, нашептали карты Фатида.

— Вот уж не знал, что Колода Драконов может выражаться с такой точностью.

— Согласен. Мне это тоже кажется сомнительным.

Они сидели на каменных скамьях в погребальном чертоге, двумя этажами ниже излюбленных мест жреца Тени. Скамьи шли вдоль грубо отесанных стен, которые когда-то закрывала цветная плитка, а выемки под ними ясно указывали, что это скорее своего рода пьедесталы, на которых лежали тела умерших.

Скрипач вытянул ногу, наклонился и потрогал костяшками пальцев распухшую плоть над сросшейся костью.

«Эликсиры, мази… чудесное исцеление, однако все равно болит».

Настроение у него было мрачное: вот уже несколько дней подряд верховный жрец находил то один, то другой повод, чтобы отложить их уход; сегодня, например, он заявил, что у них недостаточно провизии. Каким-то странным образом Искарал Прыщ напоминал саперу взводного мага — Быстрого Бена. Бесконечная череда планов внутри других планов. Скрипач безуспешно пытался разобраться в его хитроумных интригах и добраться до основного замысла. Однако вполне возможно, что ушлый старикашка меняет свои планы прямо на ходу и просчитывает сразу несколько вариантов развития событий.

Словом, от верховного жреца у него кружилась голова.

«Ничем не лучше Быстрого Бена, который тоже, словно клещ, вцепился в этот проклятый Треморлор. Дом Азата — это, наверное, что-то вроде Мертвого дома в городе Малазе. Да только что они такое собой представляют? Кто-нибудь знает? Хоть кто-нибудь способен толком объяснить?»

До сих пор он слышал на сей счет лишь досужие сплетни да невразумительные предостережения, причем и тех и других было немного.

«Большинство людей предпочитали делать вид, будто и не замечают никакого Мертвого дома — жители Малаза, кажется, принципиально желали оставаться в неведении. „Просто заброшенный дом, — говорили они. — Так, ничего особенного, ну, может, несколько привидений водятся во дворе“. Но при этом они упорно отводили глаза. Треморлор, дом Азата. Нормальный человек такое место искать не станет».

— О чем задумался, солдат? — тихо спросил его коротышка Маппо. — Я уже видел у тебя на лице столько выражений, что хватило бы для украшения целой стены в храме Дэссембрея.

«Дэссембрей. Приверженцем этого культа был Дассем Ультор».

— Похоже, я только что сказал нечто неприятное для твоих ушей, — продолжил Маппо.

— Рано или поздно любой человек доходит до точки, когда все воспоминания становятся неприятными, — скривился Скрипач. — Думаю, со мной как раз это сейчас и произошло, трелль. Я чувствую себя старым и разбитым. Прыщ явно что-то задумал: мы все — составляющие его грандиозного плана, который, вероятнее всего, быстро отправит нас на тот свет. Раньше я бы это сразу почуял. У меня на опасности такой нюх был, будь здоров. Но на этот раз не могу разобраться. Он меня сбил с толку — вот так-то.

— Думаю, все дело в Апсалар, — сказал через некоторое время Маппо.

— Ага. И это меня очень сильно беспокоит. Девчонка и так хлебнула лиха.

— Икарий ищет ответ на вопрос, — проговорил трелль, глядя на потрескавшиеся камни, которыми был выложен пол. Масло в фонаре заканчивалось, так что чертог постепенно погружался во мрак. — Должен признаться, я и сам гадал, уж не задумал ли верховный жрец силой навязать Апсалар ту роль, для которой она, кажется, предназначена…

— Это какую такую роль?

— Пророчество Ша’ик говорит о перерождении…

Сапер побледнел, затем негодующе замотал головой:

— Нет! Не хватало еще впутывать сюда Апсалар! Это не ее земля, богиня Вихря ничего для нее не значит. Пускай Прыщ хоть наизнанку вывернется, девочка на такое ни за какие коврижки не согласится — попомни мои слова. — Скрипачу вдруг стало настолько не по себе, что он вскочил и начал расхаживать по чертогу. — Раз Ша’ик умерла — значит умерла. Худ бы побрал все эти невнятные пророчества! Апокалипсис пошипит да потухнет, Вихрь снова упокоится в земле, чтобы проспать еще тысячу или сколько там осталось до следующего года Дриджны…

— Однако Прыщ, похоже, придает большое значение этому восстанию, — заметил Маппо. — Оно далеко не закончено — так наш жрец, во всяком случае, полагает.

— Сколько же богов и Взошедших играют в эту игру, трелль? — Скрипач помолчал, разглядывая древнего воина. — И потом, разве Апсалар внешне похожа на Ша’ик?

Маппо пожал огромными плечами:

— Я видел провидицу Вихря всего один раз, да и то с большого расстояния. По мне, так уж больно она светлокожая для уроженки Семиградья. Черноглазая, среднего роста, фигура не очень внушительная. Говорят, вся ее власть таится — вернее, таилась — в глазах. Темных и жестоких. — Он опять пожал плечами. — Ша’ик намного старше Апсалар. Наверное, вдвое. Вот волосы у них практически одинаковые. Однако, Скрипач, когда речь заходит о вере и пророчествах, детали не важны. Главное, что переродившаяся Ша’ик должна сыграть определенную роль.

— С какой стати девочке мстить Малазанской империи? — прорычал сапер и снова начал расхаживать по комнате.

— А как же тот бог Тени, которым она когда-то была одержима?

— Он оставил ее в покое, исчез, — буркнул Скрипач. — Остались только воспоминания, да и тех, к счастью, мало.

— Но с каждым днем она вспоминает все больше. Верно?

Скрипач промолчал. Окажись здесь Крокус, стены бы уже дрожали от его возмущенных воплей: парень проявлял крутой нрав, когда речь заходила об Апсалар. Крокус был еще совсем юным и не отличался жестокостью, но сапер был уверен, что даруждиец не задумываясь попытается убить Искарала Прыща, если только заподозрит, что жрец хочет использовать Апсалар.

«И тем самым подпишет себе самому смертный приговор. Дергать жреца за бороду в его собственном храме всегда опасно».

Постепенно девочка вспоминала все больше и больше, это верно. И воспоминания эти пугали ее совсем не так сильно, как ожидал, точнее, надеялся Скрипач. Еще один тревожный знак. Хотя сапер и заявил Маппо, что Апсалар откажется от подобной роли, он неохотно признался себе, что на самом деле отнюдь в этом не уверен.

Ибо с воспоминаниями к ней приходила память о былой силе и власти.

«И что уж греха таить, мало найдется таких людей — в этом мире или в любом другом, — кто отвернется от обещания великой власти. Искарал Прыщ прекрасно это знает и найдет нужные слова. Небось начнет соловьем разливаться: „Прими эту роль, девочка, — и сможешь ниспровергнуть великую империю!“ Заманчиво, что и говорить…»

— Не исключено, конечно, — произнес Маппо, облокотившись о стену и тяжело вздыхая, — что на самом деле мы идем совсем не по тому… — он медленно выпрямился и нахмурился, — следу.

Скрипач прищурился, глядя на трелля:

— Что ты имеешь в виду?

— Тропу Ладоней. Схождение одиночников и д’иверсов, — полагаю, Искарал Прыщ с ним как-то связан.

— Объясни.

Маппо указал мясистым пальцем на камни под ногами:

— На самых нижних этажах этого храма есть чертог. Его пол вымощен резными плитами. На них выбито что-то вроде изображений, украшающих Колоду Драконов. Ни я, ни Икарий ничего подобного прежде не видели. Если это и вправду Фатиды, то древнейшего извода. Там не дома, но обители, стихии, силы более грубые и примитивные.

— А как это связано с оборотнями?

— Прошлое подобно заплесневелой старой книге. Чем ближе к началу, тем сильнее истрепаны и изорваны страницы. Они буквально рассыпаются в руках, и ты остаешься только с горсткой слов — большинство из них на языке, которого ты не понимаешь. — Маппо надолго закрыл глаза и погрузился в молчание. А затем снова посмотрел на Скрипача и продолжил: — Где-то среди этих несвязных слов скрывается повесть о сотворении оборотней — силы эти, кои суть одиночники и д’иверсы, просто невероятно древние, Скрипач. Они были старыми даже в начале времен. И существовали задолго до появления четырех коренных рас: яггутов, форкрул ассейлов, имассов и к’чейн че’маллей. Все оборотни на дух не переносят друг друга — при обычных обстоятельствах, разумеется. Есть исключения, но о них сейчас нет нужды говорить. Но все они испытывают голод, скрытый так же глубоко в их естестве, как сама их звериная лихорадка. Желание властвовать, командовать. Повелевать всеми иными оборотнями, собрать армию таких созданий — рабов, покорных твоей воле. А затем и основать целую империю. Империю жестокости, какой еще не видывал свет…

Скрипач хмыкнул:

— Ты полагаешь, что империя, созданная одиночниками и д’иверсами, окажется более жестокой и преданной злу, чем любая другая? Я удивлен, трелль. Мерзость растет, как опухоль, в любом сообществе — человеческом или каком-либо другом, это тебе хорошо известно. Беда в том, что к злу легче привыкнуть, чем искоренить его.

В ответ Маппо горько улыбнулся:

— Верно подмечено, Скрипач. Когда я говорил о жестокости, то имел в виду миазмы хаоса, ибо самая жестокая человеческая империя все-таки стремится к определенному порядку. — Он в третий раз пожал плечами, потянулся и сел прямо. — Оборотни собираются, чтобы найти обетованные врата, за которыми смогут обрести Восхождение. Стать богом одиночников и д’иверсов — заветная мечта любого оборотня, и ради ее достижения он ни перед чем не остановится. Скрипач, я думаю, что эти врата лежат там, внизу, и полагаю, что Искарал Прыщ сделает все возможное, дабы не позволить оборотням их найти, — вплоть до того, чтобы прокладывать в пустыне ложные тропы и подделывать след из ладоней, который ведет к вратам.

— И для вас с Икарием Прыщ тоже подобрал какую-то роль?

— Вероятно, — согласился Маппо. Он вдруг побледнел. — Мне кажется, что он знает о нас — об Икарии то есть. Он знает…

«Что именно?» — хотелось спросить Скрипачу, однако он прекрасно понимал, что трелль все равно ничего ему не расскажет. Имя Икария было хорошо известно: за этим вечным странником, яггутом-полукровкой, тянулись черным плащом страшные слухи — о разрушенных городах и государствах, чудовищных убийствах и истреблении целых народов. Сапер мысленно покачал головой. Тот Икарий, с которым он познакомился, оказался совсем иным: щедрым, отзывчивым, добросердечным. Если слухи хотя бы частично правдивы, речь идет о давних, старых преступления. В конце концов в юности все мы склонны к крайностям. Нынешний Икарий был слишком мудр, нес на себе слишком много шрамов, чтобы кинуться в кровавую реку власти. Какую же силу Искарал Прыщ надеялся выпустить на волю при помощи двух этих друзей?

— Возможно, — предположил Скрипач, — вы с Икарием — последняя линия защиты для верховного жреца, если Тропа Ладоней все же приведет эту публику сюда.

«Разумеется, не позволить оборотням добраться до врат — дело благое, да вот только это может закончиться смертью… или даже чем-то похуже».

— Не исключено, что и так, — невесело согласился Маппо.

— Ну, вы ведь можете в любой момент уйти.

Трелль поднял глаза и криво усмехнулся:

— Боюсь, Икарий руководствуется своими собственными соображениями, он ведь тоже ведет поиски. Потому мы останемся.

Сапер прищурился:

— Вы оба попытаетесь защитить врата, так? Как я понимаю, Искарал Прыщ именно на это и рассчитывает. Он сыграл на вашем чувстве долга и чести.

— Хитроумная уловка. И главное, действенная. Имей в виду, солдат, что Искарал Прыщ способен воспользоваться ею вновь — против вас троих.

Скрипач поморщился:

— Ему придется сильно постараться, чтобы затронуть в моей душе подобные струны. Для солдата, конечно, честь и долг — не пустой звук, да только он мне не командир. Что до Крокуса, то парень способен на любые жертвы исключительно ради Апсалар. А сама она… — Сжигатель мостов осекся и замолчал.

— Вот именно. — Маппо положил руку на плечо саперу. — Теперь я понимаю, что тревожит тебя, Скрипач. И от души сочувствую.

— Ты сказал, что вы проводите нас до Треморлора.

— Да. Путешествие туда опасно. Икарий решил вас вести.

— Значит, Треморлор и вправду существует.

— Очень на это надеюсь.

— Думаю, нам пора возвращаться к остальным.

— Собираешься поделиться с друзьями тем, что мы сейчас обсуждали?

— Худов дух, конечно же нет!

Трелль кивнул и поднялся на ноги. Скрипач пробормотал себе под нос проклятие.

— В чем дело? — спросил Маппо.

— Фонарь погас. Давно уже. Мы оказались в темноте, трелль.

Храм Искарала Прыща с самого начала угнетал Скрипача. Невысокие, мощной кладки стены на нижних этажах кренились и давили, будто прогибаясь под весом камня наверху. В некоторых местах из стыков на потолке щедро сыпалась пыль, оставляя на плитах пола следы и складываясь в пирамиды. Сапер хромал вслед за Маппо по винтовой лестнице, которая вела их обратно к остальным.

Полдюжины бхок’аралов следили за ними, каждый держал ветку с листьями, которыми они постоянно трясли и подметали пол. Сейчас саперу было не до смеха, но вообще-то эти твари, достигшие таких высот в подражании Искаралу Прыщу с его одержимостью пауками, вплоть до яростной сосредоточенности на маленьких морщинистых личиках, выглядели очень забавно.

Маппо объяснил, что бхок’аралы были необычайно преданы верховному жрецу, но не так, как собаки хозяину, а, скорее, словно аколиты, поклоняющиеся своему богу. Подношения, замысловатые символы и странные жесты определяли их диковинные ритуалы. Многие из этих обрядов были почему-то связаны с экскрементами.

«Ну, у каждого свои понятия о священных дарах. Да и что взять с этих безмозглых тварей?»

Маленькие создания доводили Искарала Прыща до белого каления. Он всячески проклинал их, начал даже носить с собой мешок с камнями, которые швырял в бхок’аралов при всякой возможности.

Однако крылатые существа собирали это богоданные предметы с явственным почтением — нынче утром верховный жрец обнаружил, что мешок его заново наполнили. И впал в безумную ярость.

Маппо споткнулся о связку факелов в коридоре и чуть не свалился на пол. Тьма — погибель для теней. А Прыщ вознамерился призвать в храм как можно больше этих служительниц своего бога. Сапер и трелль зажгли каждый по факелу, хотя толку от них было не слишком много. Правда, Маппо неплохо видел и без света, но пожалел Скрипача, который в темноте вынужден был передвигаться на ощупь, крепко держась за кожаную перевязь на груди спутника.

Добравшись до лестницы, они задержались. Бхок’аралы столпились в коридоре в десяти шагах позади, тихонько и пискляво из-за чего-то переругиваясь.

— Недавно здесь проходил Икарий, — сказал Маппо.

— Твои чувства обострились под влиянием магии? — заинтересовался Скрипач.

— Не думаю. Просто мы совместно странствуем вот уже несколько веков…

— И между вами возникла связующая нить.

— Скорее цепь, — проворчал трелль. — И не одна — тысяча.

— То есть эта дружба для тебя обременительна?

— Бывает, солдат, что самое тяжкое бремя принимают с радостью.

Скрипач помолчал, а потом спросил:

— А правду говорят, что Икарий одержим мыслями о времени?

— Ага.

— И что он мастерит странные механизмы, чтобы отмерять время, расставляет свои машины по всему миру?

— Да, так оно и есть.

— Икарий чувствует, что близок к цели, верно? Вот-вот найдет ответ на свой вопрос — а ты, напротив, пойдешь на все, чтобы только этого не допустить. В этом твой зарок, Маппо? Удерживать ягга в неведении?

— В неведении о прошлом, да. Исключительно о его прошлом.

— Это меня пугает, Маппо. Ибо без прошлого нет и будущего…

— Не стану спорить.

Сапер вновь замолчал. Больше он ничего не осмеливался сказать вслух.

«Столько боли в этом огромном воине. Столько печали. Неужели Икарий никогда не задумывался о том, что же стоит за этим их давним товариществом? И что, интересно, есть дружба для самого ягга? Жизнь без памяти о прошлом — это иллюзия, соглашение, которое принимают на веру и подпитывают одной только верой. Да как же из такого могло родиться нынешнее великодушие Икария?»

Оба пошли дальше, взбираясь по истертым ступеням. Бхок’аралы еще немного поспорили ожесточенным шепотом, но затем притихли и последовали за спутниками.

Выбравшись на центральный этаж, Маппо и Скрипач сразу же окунулись в грубое эхо криков, которое катилось по коридору от алтарного помещения.

Сапер поморщился:

— Это, похоже, Крокус.

— И он там явно не молится, как я понимаю.

Молодой даруджийский вор был не на шутку разозлен. Он схватил Искарала Прыща за грудки и прижал к стене за пыльным каменным алтарем. Ноги жреца болтались в десяти дюймах над полом и слабо подрагивали. Поодаль стояла, скрестив руки на груди, Апсалар и безучастно наблюдала за происходящим.

Сапер подошел к юноше и положил руку ему на плечо:

— Эй, Крокус, поосторожнее! Ты же задушишь его до смерти…

— Он именно этого и заслуживает!

— Не спорю, но, если ты не заметил, сгущаются тени.

— Скрипач прав, — сказала Апсалар. — А ведь я предупреждала тебя, Крокус: ты очень близок к тому, чтобы самому пройти во врата Худа.

Даруджиец заколебался, затем с разочарованным рыком отбросил Искарала Прыща в сторону. Верховный жрец, задыхаясь, сполз по стене, а потом поднялся и начал поправлять свое одеяние. После чего хрипло заговорил:

— Ах, опрометчивый юнец! Невольно вспоминаются мои собственные выходки в те годы, когда я, будучи совсем еще крошкой, бегал во дворе тетушки Туллы. Как я мучил бедных цыплят за то, что они отказались носить соломенные шапочки, которые я столько часов плел для них. Увы, создания сии оказались неспособны оценить изысканный узор моего собственного изобретения. Я был глубоко оскорблен. — Он склонил голову набок и ухмыльнулся, глядя на Крокуса. — А, кстати, девочке будет к лицу моя новенькая, улучшенной модели соломенная шляпка…

Скрипач вовремя перехватил взбешенного Крокуса и вцепился в юношу мертвой хваткой. Чтобы оттащить его в сторону, потребовалась помощь Маппо, а верховный жрец тем временем убрался подальше, продолжая хихикать.

Хихиканье прервалось приступом кашля, от которого Прыщ вдруг зашатался, как пьяный. Словно слепой, он нащупал рукой соседнюю стену и медленно осел под ней. Когда кашель наконец прекратился, Искарал Прыщ вытер глаза и посмотрел на остальных.

— Он хочет заставить Апсалар… — возмущенно начал Крокус.

— Мы знаем, — перебил его Скрипач. — Догадались уже. Нас это тоже не слишком радует, парень. Но, как ни крути, решать-то ей самой, верно?

Маппо удивленно воззрился на сапера. Тот пожал плечами.

«Долгонько же я шел к этой мудрости, но все-таки добрался».

— Меня уже однажды использовал Взошедший, — сказала Апсалар. — И я никогда по собственной воле не соглашусь на такое снова.

— Никто не собирается тебя использовать, — зашипел Искарал Прыщ, пускаясь в странный танец, — ты будешь вести за собой! Командовать! Повелевать! Диктовать условия! Станешь творить что вздумается, сможешь исполнить любой свой каприз, вести себя как избалованная девчонка, а тебя за это будут лишь боготворить! — Он вдруг пригнулся, помолчал, а затем прошептал: — О, какие уловки, какие приманки! Любые моральные принципы бледнеют и тают, когда тебя манят неограниченные возможности и привилегии! Она колеблется: видно по глазам!

— Да ничего подобного, — холодно заявила Апсалар.

— Ах! Какая сила восприятия таится в этой девчонке, она читает мои мысли, будто слышит их! Тень Узла скрывается в ней, связь неоспоримая! О боги, я — гений!

Апсалар презрительно фыркнула и вышла из комнаты.

Искарал Прыщ потрусил за ней. Скрипач удержал даруджийца, который хотел было погнаться за жрецом.

— Она и сама с ним прекрасно справится, Крокус, — сказал сапер. — Неужели ты до сих пор этого не понял?

— Здесь скрыто больше загадок, чем ты думаешь, — проговорил Маппо, хмуро глядя вслед верховному жрецу.

Они услышали снаружи голоса, затем на пороге возник Икарий в своем плаще из оленьей кожи. Его темно-зеленую кожу укрывал слой пыли с пустоши. В глазах Маппо ягг прочел вопрос и пожал плечами:

— Он покинул храм, я прошел по его следу до самой границы бури.

— О ком вы говорите? — не понял сапер.

— О слуге, — объяснил Маппо, нахмурился еще сильнее и покосился на Крокуса. — Мы думаем, что он — отец Апсалар.

Юноша ошеломленно распахнул глаза:

— Но разве этот человек однорукий?

— Нет, — ответил Икарий. — Но слуга Искарала Прыща — рыбак. Мы, кстати, обнаружили его лодку на нижнем этаже этого храма. И к тому же он говорит по-малазански…

— Отец Апсалар потерял руку при осаде Ли-Хена, — сказал Крокус, качая головой. — Он был среди восставших, которые обороняли стену, за это его руку сожгли, когда армия Малазанской империи вновь захватила город.

— Когда в дело вмешивается бог… — проговорил Маппо, затем пожал плечами. — Одна из его рук выглядит… э-э-э… моложе, чем другая, Крокус. После того как мы привели вас сюда, слуге приказали прятаться. Искарал Прыщ явно скрывал его от вас. Зачем?

— Не забывайте, — заговорил Икарий, — что Апсалар подчинил своей воле Престол Тени. Вселившись в дочь, Котильон потом вполне мог завладеть и отцом тоже. Мы вряд ли способны угадать, какими мотивами руководствовался Владыка Тени, печально известный своим коварством. Тем не менее согласитесь, что определенная логика в этом есть.

Крокус побледнел. Его взгляд метнулся к двери.

— Это же способ повлиять на Апсалар, — прошептал он.

Скрипач мгновенно понял, что имел в виду даруджиец. И обернулся к яггу:

— Ты сказал, что след слуги уходит в Вихрь. А есть какое-то конкретное место, где должна возродиться Ша’ик?

— Жрец говорит, что тело провидицы не убирали оттуда, где она пала от рук «красных клинков».

— Внутри Вихря?

Ягг кивнул.

— Наверняка именно это Искарал Прыщ ей сейчас и говорит, — простонал Крокус и сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — «Переродись — и воссоединишься с отцом».

— «Жизнь, данная за жизнь отнятую», — пробормотал Маппо. Трелль посмотрел на сапера. — Ты достаточно окреп, чтобы отправиться в погоню?

Скрипач кивнул:

— Я могу скакать верхом, идти пешком… или ползти, если придется.

— Значит, собираемся в дорогу.

В небольшой кладовой, куда сложили припасы и походные принадлежности, Маппо сгорбился над собственным мешком. Он порылся между свернутыми одеялами и полотняным шатром, и его рука наконец нащупала завернутый в кожу твердый предмет, который искал трелль. Маппо вытащил его, развернул вощеную лосиную кожу и увидел трубчатую кость длиной в полтора своих предплечья. Кость была отполирована до блеска и пожелтела от времени. С одного конца обмотана полосками кожи — этакий ремешок, позволяющий держать ее обеими руками. На другом укреплено металлическое кольцо, украшенное отполированными острыми зубами, каждый размером с большой палец.

Ноздри Маппо уловили запах полыни. Чародейская сила оружия не ослабла. Заклятия семи трелльских ведьм не поддаются напору времени. Эту кость когда-то давно его соплеменники обнаружили в горном ручье. Богатая минералами вода сделала ее твердой, как железо, и столь же тяжелой. Нашлись также и другие кости странного, неведомого животного, но все они остались в клане — то были предметы поклонения и почитания, наделенные магической силой.

Лишь однажды Маппо видел все части скелета собранными вместе: загадочный зверь, верно, был вдвое тяжелее степного медведя; на верхней и нижней челюстях его красовались ряды грубо смыкающихся клыков. Берцовая кость, которую трелль сейчас держал в руках, была похожа на птичью, только значительно крупнее и раза в два толще. Тут и там на ней виднелись выступы, к которым, по-видимому, крепились массивные мышцы.

Его руки задрожали под весом оружия.

Позади раздался голос Икария:

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь пользовался этим, друг мой.

Маппо не хотелось оборачиваться к яггу, и он лишь кивнул, прикрыв глаза:

— Да.

«Ты много чего не помнишь».

— Не устаю удивляться, — продолжил Икарий, — сколько всего тебе удается втискивать в этот старый мешок.

«Еще один подарочек от ведьм клана — свой собственный миниатюрный магический Путь, скрытый за неприметными тесемками. Заклятие не могло продержаться так долго. Они говорили — месяц, может два. Но уж никак не века. — Взгляд трелля снова упал на оружие, которое он сжимал в руках. — С самого начала в этих костях таилась сила: ведьмы просто наложили несколько заклятий, чтобы скрепить отдельные части вместе, уберечь от разрушения и тому подобного. Может быть, кость каким-то образом питает магический Путь внутри мешка… или это делают те надоедливые ребята, которых я засунул внутрь, потеряв терпение. Интересно, куда они там попали?..»

Маппо вздохнул и снова завернул оружие, положил его обратно в мешок и крепко затянул тесемки. Затем выпрямился и обернулся, чтобы улыбнуться Икарию.

Ягг собрал собственное оружие.

— Похоже, наше странствие к Треморлору придется на некоторое время отложить, — произнес он, пожимая плечами. — Апсалар ушла вслед за отцом.

— И таким образом ее приведут туда, где ждет своего часа мертвая Ша’ик.

— Мы должны догнать девчонку, — сказал Икарий. — Быть может, нам удастся обойти ухищрения Искарала Прыща.

— Боюсь, что не только Прыща, но и самой богини Вихря, которая, похоже, с самого начала стоит за всем этим.

Ягг нахмурился. Маппо снова вздохнул:

— Ну подумай сам, дружище. Ша’ик была провозглашена провидицей Апокалипсиса вскоре после рождения. Сорок с лишним лет она провела в Рараку, где готовилась к наступлению этого года… Рараку — суровая обитель, а сорок лет в пустыне вымотают даже избранную богами. Возможно, уделом и призванием провидицы была всего лишь подготовка — а сама война требует новой, свежей крови.

— Но ведь солдат сказал, что Котильон отпустил девушку лишь под влиянием Аномандера Рейка, испугавшись его угроз. Она должна была оставаться одержимой куда дольше, чтобы суметь подобраться ближе к самой императрице…

— Так все считают, — сказал Маппо. — Искарал Прыщ — верховный жрец Тени. Думаю, разумно предположить, что, каким бы коварством ни отличался Прыщ, Престол Тени и Котильон гораздо коварнее его. Одержимая Апсалар никогда бы не добралась до Ласин: когти унюхали бы подмену, не говоря уж об адъюнктессе и ее отатараловом клинке. А вот теперь другое дело. Что ж… Котильон позаботился о том, чтобы она не вернулась к прежней жизни простой рыбачки, не так ли?

— План внутри плана. Ты говорил об этом со Скрипачом?

Маппо покачал головой:

— Я могу ошибаться. Возможно, повелители Тени просто увидели возможность получить преимущество от схождения — так сказать, наточить кинжал, а затем бросить его в самую гущу. Мне любопытно, почему память возвращается к Апсалар так быстро… и так безболезненно.

— А нам в этом хитроумном плане тоже предназначена определенная роль?

— Этого я не знаю.

— Апсалар становится Ша’ик. Ша’ик побеждает малазанские легионы, освобождает Семиградье. Ласин вынуждена сама вступить в борьбу, она прибывает с армией, призванной покорить бунтовщиков в этой стране.

— Но Ша’ик, вооруженная умениями и познаниями Котильона, убивает Ласин. Малазанская империя рушится…

— Рушится? — Брови Икария поползли вверх. — Скорее уж обретает нового императора или императрицу, ставленника богов Тени…

Маппо хмыкнул:

— Весьма пугающая перспектива.

— Почему?

Трелль поморщился:

— Да просто я представил себе на миг в роли правителя Искарала Прыща… — Он встряхнулся, поднял мешок и забросил его за плечи. — Думаю, пока что нам стоит держать эти соображения при себе, друг мой.

Икарий кивнул. Он помолчал, а затем сказал:

— У меня есть один вопрос, Маппо.

— Да?

— Я чувствую, что скоро узнаю… кто я. Сейчас я ближе к ответу… чем когда-либо прежде. Утверждают, что Треморлор тесно связан со временем…

— Да, так говорят, хотя никто и не знает толком, что именно это подразумевает.

— Надеюсь, что ответы. Для меня. Для всей моей жизни.

— Так о чем ты хотел спросить, Икарий?

— Если я узнаю свое прошлое, Маппо, то как это изменит меня?

— Но почему ты решил, будто я знаю ответ на этот вопрос?

Икарий из-под полуприкрытых век посмотрел на Маппо и улыбнулся:

— Да потому, друг мой, что внутри тебя живут мои воспоминания, которые ты не готов мне открыть.

«Вот мы и пришли к этому разговору… снова».

— То, каков ты на самом деле, Икарий, не зависит ни от меня, ни от моих воспоминаний. Что толку пытаться уподобиться чужим представлениям? Я сопровождаю тебя, дружище, в твоих поисках. Если тебе суждено найти истину, ты найдешь ее сам.

Икарий согласно кивал, ибо разговор вновь пошел по наезженной колее…

«Но ничего больше, ради всех древних богов, ничего больше, пожалуйста…»

— Однако что-то подсказывает мне, Маппо, что ты — часть этой скрытой истины.

Сердце трелля сковал лед.

«Раньше он так далеко не заходил — неужели близость Треморлора открывает прежде запертые двери?»

— Значит, когда наступит время, тебе придется принять решение.

— Я полагаю, придется.

Они обменялись взглядами, и при этом в глазах у одного плескался невинный вопрос, а у другого — скрывалось губительное знание.

«А между нами висит на волоске странная дружба, которой ни один из нас толком не понимает».

Икарий протянул руку и взял Маппо за плечо:

— Пойдем к остальным.

Оседлав гральского жеребца, Скрипач присоединился к компании, ожидавшей у подножия утеса. По фасаду храма ползали бхок’аралы, пищали и пыхтели, спуская вниз вьюки и различные припасы. Хвостик одного из забавных созданий запутался в веревке, и бхок’арал жалобно выл, опускаясь все ниже и ниже вместе с вещами. Искарал Прыщ до пояса высунулся из окна в башне и швырял камни в незадачливое существо — но ни разу не попал в цель.

Сапер покосился на Икария и Маппо. Хотя друзья вроде как и продолжали трудиться вместе с привычной легкостью, он почувствовал, что в их отношениях появилось нечто новое: между ними словно бы воцарилось напряжение. Возможно, причиной этого была некая недосказанность.

«Похоже, всех нас ожидают перемены».

Скрипач посмотрел на Крокуса, который нервно гарцевал на доставшейся ему в наследство запасной лошади. Недавно сапер застал юношу за тренировкой: тот отрабатывал приемы ближнего боя. Несколько раз прежде Скрипач уже видел, как парень использует кинжалы, и всегда в его технике сквозило своего рода отчаяние: Крокус был достаточно умелым бойцом, но ему не хватало хладнокровия.

«Сейчас это прошло, наш приятель явно повзрослел», — подумал Скрипач, глядя, как юноша повторяет последовательность ударов. Получать ранения необходимо, чтобы наносить смертельные удары. Драться ножами — дело небезопасное. Теперь в движениях Крокуса проглядывала холодная решимость — отныне парень будет уже не только защищаться. И не станет легкомысленно швырять клинки в цель, если только в складках телабы не будут ждать своего часа запасные.

«А они там скоро появятся, нутром чую».

Предвечернее небо подернулось охряной дымкой, мелкой пылью Вихря, который по-прежнему ярился в сердце Рараку, менее чем в десяти лигах отсюда. От этой удушающей мглы жара становилась просто невыносимой.

Маппо освободил запутавшегося бхок’арала и был жестоко укушен последним за свою доброту. Неблагодарное создание взлетело по склону вверх, осыпая своего спасителя писклявыми оскорбительными возгласами.

— Поезжайте первыми! — предложил Скрипач треллю.

Маппо кивнул, и они с Икарием двинулись вперед по тропинке.

Сапер обернулся и увидел, как два десятка бхок’ралов на прощание машут им ручками с утеса, а Искарал Прыщ чуть не выпал из окна, пытаясь достать метлой ближайшего зверька. Зрелище это не слишком его порадовало.

Армия бунтовщиков Корболо Дома расположилась на поросших травой холмах, окаймлявших южный край равнины. На каждой вершине стояли штабные шатры под знаменами различных племен и самопровозглашенных батальонов ополчения. Между палаточными городками паслись огромные стада скота и табуны лошадей.

Вдоль частоколов возвышались три ряда распятых пленников. Коршуны, ризаны и накидочники вились вокруг мертвых тел.

Самый дальний ряд крестов высился над валами и рвом менее чем в пятидесяти шагах от укрытия, где затаился Калам. Он лежал на пожелтевшей траве, от иссушенной земли поднимался жар, пропитанный запахами пыли и полыни. По ладоням и предплечьям убийцы бездумно ползали насекомые. Калам не обращал на них внимания, не сводя глаз с ближайшего к нему распятого малазанца.

Совсем еще мальчик — лет двенадцати или тринадцати, не больше. Накидочники облепили его руки от плеч до запястий, так что несчастный казался крылатым. Ризаны кишели бесформенными сгустками на ладонях и ступнях, там, где шипы пробили кости и плоть. У ребенка не было ни глаз, ни носа — лицо его представляло собой одну ужасную рану, — но он еще оставался жив.

Эта картина запечатлелась в сердце Калама, как след кислоты на бронзе. Руки и ноги похолодели, словно его собственная жизнь тоже висела на волоске.

«Я не могу его спасти. Я не могу даже проявить милосердие, даровав несчастному быструю смерть. Я не в силах помочь ни этому мальчику, ни кому-либо другому из сотен пленных малазанцев. Я вообще ничего не могу сделать».

Это знание было сродни шепоту безумия. Если Калам чего и боялся, то одной лишь только беспомощности. Нет, речь шла не о плене или пытках — и то и другое не было ему внове, и убийца знал, что пытки могут сломить каждого… Калама приводило в ужас ощущение собственной ничтожности, неспособности на что-либо повлиять, изменить мир за пределами собственной плоти.

Именно такое чувство он сейчас и испытывал.

«Я ничего не способен сделать. Совсем ничего».

Через пространство в непреодолимые пятьдесят шагов Калам смотрел в невидящие глазницы мальчика, и расстояние это с каждым вздохом словно бы уменьшалось, пока он наконец не почувствовал, будто может коснуться губами обожженного солнцем лба несчастного ребенка. Прошептать слова утешения: «Ты умираешь, как герой! Не желаешь сдаваться, даже будучи безоружным! Тебя не забудут! Ты не один, малыш!» Да ведь это ложь. Мальчик как раз-таки один, умирает, брошенный всеми. А потом тело его станет трупом, упадет на землю и сгниет вместе с прочими. И тогда он будет забыт. Еще одна безликая жертва. Одна среди бесчисленного множества других.

Малазанская империя отомстит — если сможет, — и тогда число жертв вырастет. Их политика испокон веку была такой: «Разрушения, которые ты принесешь нам, мы вернем тебе в десятикратном размере». Если Каламу удастся убить Ласин, быть может, у них получится возвести на трон человека, который сумеет проявлять гибкость и править более мудро. У Быстрого Бена даже есть на примете подходящий кандидат. Но даже если все пойдет по плану, для этих людей все уже кончено: слишком поздно.

Сжигатель мостов медленно выдохнул и только теперь понял, что лежит на муравейнике, а его обитатели самым недвусмысленным образом предлагают чужаку убираться.

«Я вломился в их мир, словно бог, и муравьям это не по нутру. У нас с ними куда больше общего, чем все думают. — Калам отполз назад по траве. — Ладно, надо успокоиться. Это не первая страшная картина, какую я видел в жизни. Солдат должен привыкнуть к ужасам войны. Но разве можно воспринимать подобное как должное? О боги, не думаю, что смогу сохранить рассудок, когда наступит долгожданный мир!»

Эта мысль отозвалась холодком в сердце, растеклась слабостью по рукам и ногам, но Калам уже добрался до дальнего склона холма, так что теперь уже не видел несчастных. Убийца оглядел окрестности, высматривая признаки присутствия Апт, но демоница как сквозь землю провалилась. Тогда Калам встал и, пригнувшись, двинулся обратно в осиновую рощу, где его ждали остальные.

Когда он приблизился к невысокой поросли, окружавшей сребролистые деревья, из укрытия поднялась Минала с арбалетом в руках.

Калам покачал головой. Молча они скользнули между чахлыми стволами и вернулись к своим.

Кенеба снова свалил приступ лихорадки. Сэльва склонилась над ним, плотно сжав губы; на лице ее ясно проступали признаки страха, почти паники. Она промокала лоб мужа влажной тканью и тихо что-то бормотала, пытаясь унять его судороги. Дети, Ванеб и Кесен, тоже были рядом, крутились возле лошадей.

— Насколько все плохо? — спросила Минала, аккуратно спуская с боевого взвода арбалет.

Некоторое время Калам не отвечал, сосредоточенно стряхивая с себя муравьев, а затем вздохнул:

— Нам их не обойти. Я видел знамена западных племен — причем лагеря их быстро растут, а значит, в одане на западе будет людно. На востоке мы упремся в деревни и городки, захваченные мятежниками. Там весь горизонт затянут дымом.

— Если бы ты был один, то как-нибудь пробрался бы, — заметила Минала, отбрасывая с лица прядь черных волос и пронзая его пристальным взгляд светло-серых глаз. — Притворился бы воином Апокалипсиса, напросился на дежурство у южного частокола, а потом ночью потихоньку ускользнул.

Калам хмыкнул:

— Не так все просто, как ты думаешь. В лагере есть маги.

«А еще я держал в руках священную книгу — да меня бы там мигом узнали…»

— А с какой стати тебе их опасаться? — удивилась Минала. — Ты же не Взошедший.

Убийца в ответ лишь пожал плечами. Он выпрямился, подобрал свой мешок и начал в нем рыться.

— Ты мне не ответил, капрал, — продолжила Минала, не сводя с него глаз. — Откуда вдруг такое самомнение? Ты не похож на человека, склонного к самообману, значит что-то от нас скрываешь. Нечто очень важное.

— У меня есть кое-что магическое, — пробормотал Калам, вытаскивая из мешка небольшой предмет. — Я получил это от Быстрого Бена. — Он поднял предмет повыше и криво усмехнулся.

— Да это же простой камень.

— Ага. Согласен, выглядело бы посолиднее, если бы это был граненый самоцвет, какой-нибудь бриллиант или изумруд. Но чародеи не настолько глупы, чтобы наделять магическими свойствами драгоценности. К чему понапрасну рисковать? А так вряд кому-то придет в голову украсть булыжник.

— Я слышала другие легенды…

— Нет, само собой, встречаются магические драгоценные камни или другие сокровища — все они, кстати, прокляты так или иначе. Большинство из них используется чародеями как шпионские устройства: чтобы наблюдать за человеком, отслеживать его местоположение. У когтей, например, такие сплошь и рядом имеются. — Калам подбросил камень в воздух, поймал, затем вдруг посерьезнел. — Вообще-то, Бен предупредил, что прибегнуть к его помощи следует только в самом крайнем случае…

«Во дворце в Унте, если быть точным».

— А как этот камень действует?

Сжигатель мостов пожал плечами и недовольно скривился.

«Понятия не имею. Быстрый Бен ведь ничего даже толком не объяснил. „Это твоя карта в рукаве, Калам. С нею сможешь без труда войти прямо в тронный зал“. Вот и все, что сказал этот старый ублюдок».

Убийца осмотрелся и приметил неподалеку невысокий плоский валун.

— Скажи всем, чтобы приготовились выступать.

Калам присел рядом с этим плоским валуном, положил на него булыжник, затем подобрал камень, размером с кулак. Взвесил его на руке, после чего с размаху обрушил на магический талисман.

К его потрясению, тот даже не на куски разлетелся, но буквально расплескался в стороны, словно жидкая глина.

И моментально все вокруг окутала тьма. Калам поднял глаза, медленно встал.

«Проклятье, я должен был догадаться».

— Где мы? — тонким, напряженным голосом воскликнула Сэльва.

— Мамочка! А почему так темно?

Убийца обернулся и увидел, что Кесен и Ванеб по колено утопают в пепле. Пепле, смешанном с обгоревшими костями. Лошади испуганно мотали головами и шарахались от сероватого праха, который поднимался вверх, словно дым.

«Худов дух! Да мы же на имперском Пути!»

Калам обнаружил, что стоит на широком круглом возвышении, этаком диске из серого базальта. Небо сливалось с землей в один бесформенный, бесцветный морок.

«Шею бы тебе за это свернуть, Быстрый Бен!»

До убийцы доходили слухи о том, что такой Путь был создан, и описание совпадало в точности, но, судя по рассказам, которые он слышал в Генабакисе, этот магический Путь был еще новорожденным и тянулся не больше чем на несколько сот лиг — если лиги здесь вообще имеют какое-то значение — вокруг Унты.

«А на самом деле он, выходит, дотянулся аж до Семиградья. И Генабакиса? Почему бы и нет? Эх, Быстрый Бен, а вдруг сюда сейчас забредет какой-нибудь коготь…»

Дети успокоили коней и уже сидели в седлах, в стороне от жуткого холма пепла. Калам обернулся и увидел, что Сэльва с Миналой привязывают к седлу Кенеба.

Убийца подошел к собственному жеребцу. Конь возмущенно фыркнул, когда он взлетел в седло и натянул поводья.

— Мы ведь на магическом Пути, да? — спросила Минала. — А я-то всегда считала, что россказни о других мирах — просто хитроумные выдумки чародеев и жрецов, которые вечно норовят заморочить голову простому человеку.

Калам хмыкнул. Ему самому не раз пришлось побывать на магических Путях, да и с другими проявлениями чародейства он сталкивался постоянно. Однако Минала напомнила ему, что для большинства людей это было чем-то очень далеким и сомнительным, если вообще реальным.

«Наверное, так им легче жить»

— Я так понимаю, что здесь Корболо Дом со своими мятежниками нам не страшен?

— Очень на это надеюсь, — пробормотал убийца.

— Но как нам сориентироваться? Тут ведь нет ни указателей, ни дорог…

— Быстрый Бен сказал, что надо просто сосредоточиться на своей цели, и магический Путь сам выведет тебя к ней.

— И куда же мы направляемся?

Калам нахмурился и долго молчал. Затем вздохнул:

— В Арэн.

— А насколько тут безопасно?

«Безопасно? Да мы влезли прямиком в осиное гнездо!»

— Поживем — увидим.

— Словом, полная неопределенность и сплошной риск! — проворчала Минала.

Образ распятого малазанского мальчика снова встал перед мысленным взором Калама. Он покосился на детей Кенеба.

— Иной раз риск намного лучше определенности, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду?

Сжигатель мостов покачал головой:

— Хватит болтать. Мне нужно сосредоточиться и представить себе город Арэн…

Лостара Йил подвела своего коня к зияющему провалу и, хотя никогда прежде ничего подобного не видела, сразу поняла, что это портал, ведущий на один из магических Путей. Он уже начал блекнуть по краям, будто рана затягивалась.

Лостара колебалась. Калам решил облегчить себе дорогу, проскользнуть мимо армии бунтовщиков, которая стояла между ним и Арэном. Воительница «красных клинков» понимала, что у нее нет выбора, придется последовать за ним, иначе к тому времени, когда она доберется до города долгим путем, след остынет. Да и к тому же прорываться через заслоны Корболо Дома может оказаться весьма рискованным: хотя Лостара теперь и носила простые доспехи без знаков отличия, в ней наверняка сразу узнают «красного клинка».

Но все равно Лостара Йил колебалась.

Ее конь отшатнулся и заржал: из портала появилась странная фигура. Мужчина в сером одеянии, серая кожа, даже волосы серые. Он выпрямился, необычными светящимися глазами огляделся по сторонам, а затем улыбнулся и произнес с певучим малазанским акцентом:

— Вот в такую дыру я никак не рассчитывал провалиться. Прошу прощения, если напугал. — Незнакомец изящно поклонился, так что с его одежды взвились тучи пыли.

«Да это же пепел, серый пепел», — поняла Лостара. На самом деле кожа на худом лице мужчины оказалась темной.

Он многозначительно посмотрел на женщину.

— У тебя есть при себе тайная печать. Но ты ее прячешь.

— Что? — Рука Лостары потянулась к мечу.

Незнакомец заметил это движение, и его улыбка стала шире.

— Ты из «красных клинков», причем не рядовой боец. А значит, мы союзники.

Она подозрительно сощурилась:

— А ты сам-то кто такой будешь?

— Зови меня Жемчуг. Итак, похоже, ты собиралась войти на имперский Путь. Давай продолжим беседу внутри. Нам обоим следует поторопиться, портал вот-вот закроется.

— А разве ты не можешь удерживать его открытым, Жемчуг?

— Интересно, каким это образом?

— Ну, в конце концов, ты же через него пришел…

Мужчина хмыкнул, а потом насупился:

— Увы, это дверь там, где никакой двери в принципе быть не должно. Правда, не стану отрицать, к северу отсюда на имперском Пути появились… скажем так, незваные гости… но они проникают туда способами куда более… примитивными, даже грубыми. Не стану вдаваться в подробности. Однако, поскольку этот портал явно не твоих рук дело, я бы предложил нам обоим безотлагательно воспользоваться преимуществом его существования.

— Но не раньше, чем я узнаю, кто ты такой, Жемчуг.

— Я — коготь, разумеется. Кому еще дарована привилегия путешествовать по имперскому Пути?

Лостара кивнула на портал:

— Кое-кто сам себе даровал такую привилегию.

Глаза Жемчуга вспыхнули.

— И об этом ты мне подробно расскажешь, «красный клинок».

Некоторое время она молча размышляла, затем кивнула:

— Ладно. Я пойду с тобой.

Жемчуг сделал шаг назад и, взмахнув затянутой в перчатку рукой, поманил спутницу за собой.

Лостара Йил слегка пришпорила коня.

Магический путь Быстрого Бена не закрывался дольше, чем кто-либо мог ожидать. Вот уже семь часов миновало с тех пор, как воительница «красных клинков» и коготь вошли внутрь, звезды замерцали на безлунном небе, а портал по-прежнему стоял открытым, только красное мерцание по краям его выцвело и стало розовым.

Вдали от поляны звучали крики, отголоски паники, воцарившейся в лагере Корболо Дома. Во все стороны скакали отряды всадников с факелами. Чародеи рискнули обратиться к своим Путям, чтобы при помощи магии отыскать следы беглецов.

Шутка ли, тринадцать сотен малазанских детей исчезли, а их освободителей не видели ни караульные, стоявшие возле частоколов, ни конные патрули. Косые деревянные кресты пустовали, только потеки крови, мочи и остатки экскрементов свидетельствовали о том, что недавно на них бились в агонии несчастные ребятишки.

Во тьме по равнине скользили до странности живые, лишенные видимого источника тени, они летели и текли по недвижной траве.

Апт бесшумно вышла на поляну, ее кинжально-острые клыки сверкали в довольной ухмылке. Пот поблескивал на черной шкуре, а жесткая, колючая щетина была мокрой от росы. Демоница стояла на задних лапах, прижимая единственной передней конечностью к груди обмякшее тело мальчика. С его рук и ног капала кровь, а лицо было ужасно изуродовано: глаза выклеваны, вместо носа — зияющая красная дыра. Судорожные, лихорадочные вздохи вырывались из губ ребенка призрачными облачками, которые одиноко поднимались над поляной.

Демоница присела на корточки и стала ждать.

Тени собирались, текли, словно жидкость, между деревьями и парили у портала.

Апт склонила голову набок и раскрыла пасть, будто зевающая собака.

Смутная фигура обрела форму среди теней. По бокам от нее мерцали глаза сторожевых псов.

— Я-то уже думал, что потерял тебя, — прошептал Престол Тени, обращаясь к демонице. — Так долго ты пробыла в плену у Ша’ик и ее обреченной богини. Но нынче ночью вернулась, причем не одна — о нет, не одна, аптори. Ты сильно изменилась с тех пор, как была всего лишь наложницей владыки демонов, начала проявлять инициативу. Скажи, дорогая моя, что же мне делать с умирающими смертными, которых больше тысячи?

Псы Тени смотрели на Апт так, словно демоница была для них желанным угощением.

— Разве я костоправ? Или целитель? — Престол Тени все сильнее повышал голос. — Разве Котильон — добродушный дядюшка? Разве мои Гончие — деревенские шавки, которые будут нянчиться с сиротками? — Тень бога яростно всколыхнулась. — Ты что, совсем обезумела?

Апт быстро заговорила на своем языке, состоящем из гортанных щелчков и шипения.

— Разумеется, Калам хотел их спасти! — завопил Престол Тени. — Но он ведь знал, что это невозможно! Можно было лишь отомстить, это совсем другое дело! А что теперь? Теперь мне придется тратить силы на исцеление тысячи с лишним искалеченных детей! И ради чего?

Аптори ответила ему.

— Слуги? А сколько же их вообще поместится в цитадели Тени, однорукая идиотка?!

Демоница ничего не сказала, лишь ее шиферно-серый фасетчатый глаз поблескивал в звездном свете.

Вдруг Престол Тени ссутулился и обхватил себя руками, поплотнее завернувшись в призрачный плащ.

— Армия слуг, — прошептал он. — Слуг. Покинутых Малазанской империей, оставленных на произвол судьбы в руках кровожадных головорезов Ша’ик. Да уж… подобное не забывается… их изломанные души станут для нас благодатным материалом… — Бог поднял взгляд на аптори. — Пожалуй, из твоего опрометчивого поступка, демоница, можно и впрямь извлечь немалые преимущества. Повезло тебе!

Апт зашипела и защелкала.

— Хочешь получить того, которого держишь? А если ты и вправду снова станешь хранительницей Калама, то как, интересно, собираешься совместить одно с другим?

Демоница ответила.

Престол Тени зашипел:

— Какая поразительная наглость! Не удивительно, что владыка аптори прогнал тебя! — Он замолчал, а затем вдруг перетек вперед и наклонился над изувеченным ребенком. — Исцеление при помощи магической силы имеет цену, — прошептал Престол Тени. — Да, плоть излечивается, но сознание корчится в воспоминаниях о боли, изнывая от беспомощности. — Бог положил скрытую рукавом одеяния ладонь на лоб несчастного. — Имей в виду, этот ребенок, с которым ты собралась нянчиться, будет… непредсказуемым. — Он с шипением захохотал, когда новая плоть начала расти на изуродованном лице мальчика. — Какие же глаза ты хочешь ему подарить, дорогая моя?

Апт ответила.

Престол Тени вздрогнул, затем снова расхохотался, на этот раз — грубо и холодно.

— «Глаза — зеркало любви», не так ли? Собираешься выдавать его за родного сыночка? Ну-ну, милая!

Голова мальчика резко откинулась, кости черепа меняли форму, пустые глазницы сливались в одну — побольше, прямо над переносицей, которая разошлась в стороны. Из колеблющейся тени сформировался единственный глаз — такой же, как у демоницы.

Престол Тени отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

— Так, — прошептал он. — И кто теперь ныне глядит на меня? Нетрудно догадаться! — Бог резко обернулся и посмотрел на портал. — Очередная хитрость Быстрого Бена — узнаю его происки. Этот негодяй бы мог далеко пойти под моим покровительством…

А малазанский мальчишка уже вскарабкался на спину Апт и уселся сразу за ее узкой, выступающей лопаткой. Его маленькое тельце дрожало от потрясения: еще бы, сперва он чуть ли не целую вечность провел в муках на кресте, а затем подвергся исцелению при помощи магической силы. Однако на лице ребенка возникла чуть ироничная улыбка — в точности похожая на ухмылку демоницы.

Аптори подошла к порталу. Престол Тени взмахнул рукой:

— Что ж, отправляйся по следу тех, что ищут сжигателя мостов. Солдаты Скворца всегда отличались верностью, насколько я помню. Калам не собирается целовать Ласин в щечку, когда найдет ее, уж в этом я уверен.

Апт заколебалась, затем снова заговорила на своем языке.

Судя по голосу бога, его невидимое лицо исказила гримаса.

— Этот верховный жрец тревожит и меня самого. Если ему не удастся обмануть охотников на Тропе Ладоней, то мои драгоценные владения — которые, кстати, в последнее время и так уже повидали довольно незваных гостей — станут воистину очень оживленным местом… — Престол Тени покачал головой. — А ведь задание-то было совсем простенькое. — Он начал таять в тенях вместе с Гончими. — Похоже, что в наши дни вообще невозможно найти надежного и толкового помощника!

В следующий миг тени рассеялись, и Апт осталась одна.

Портал начал сужаться, рана между мирами постепенно затягивалась. Демоница издала пощелкивание, утешая ребенка. Мальчик кивнул.

И они скользнули на имперский Путь.

Глава двенадцатая

Века обнажили пустыню,

Что морем была когда-то,

Охряным морем Рараку…

Стояла она под ветром

На самой вершине мира,

Невозмутимо взирая

На флотилии древних:

Корабли из костей,

Паруса из блеклых волос

По волнам несутся

Туда, где воды уходят

В песок, который однажды

Станет священной пустыней.

Неизвестный автор. Священная пустыня

Несколько диких белых коз выстроились в ряд на вершине теля, известного под названием Самон; их силуэты четко выделялись на фоне поразительно голубого неба. Будто высеченные из мрамора боги-животные, они смотрели, как огромная колонна движется по извилистому пути через долину, поднимая тучу пыли. Коз было ровно семь — и Дукер, который скакал на южном фланге вместе с разъездом всадников из клана Дурного Пса, счел это предзнаменованием.

В девяти сотнях шагов позади историка маршировали пять рот Седьмой армии, чуть меньше тысячи солдат, и на таком же расстоянии за ними скакал другой разъезд, куда входило две с половиной сотни виканцев. Эти три подразделения защищали с юга основную колонну: почти пятьдесят тысяч беженцев плюс многочисленные стада скота. С севера ее прикрывал такой же отряд. По краям колонны растянулись сохранившие верность Малазанской империи хиссарские пехотинцы и военные моряки — они шли бок о бок с беспомощными гражданскими.

Арьергард из тысячи виканцев от каждого клана двигался в густом облаке пыли почти в двух третях лиги от Дукера. Несмотря на то что всадники разделились на маленькие отряды по дюжине человек и меньше, задача перед ними стояла невыполнимая. Титтанские воины неустанно теребили хвост колонны, заставляли виканцев, не прекращая отступления, ввязываться в бесчисленные стычки: этакая кровоточащая рана, которой не давали затянуться.

В авангарде двигались остатки кавалерии Седьмой армии — всего около двухсот всадников. Перед ними ехала малазанская знать в каретах и фургонах, прикрытая по бокам десятью ротами пехотинцев. Еще около тысячи солдат Седьмой армии — способные самостоятельно идти раненые — служили аристократам дополнительным защитным кордоном, а перед ними катились повозки с лекарями и тяжелоранеными. Впереди всей колонны скакал Колтейн с тысячей всадников из своего клана Ворона.

Но беженцев было слишком много, а боеспособных воинов — слишком мало, и, несмотря на все усилия малазанцев, отряды Камиста Релоя, словно гадюки, постоянно жалили колонну со всех сторон. Их действия были слаженными и прекрасно скоординированными между собой. В армии Релоя явно появился весьма толковый новый командир, военный вождь титтанцев, которому и было поручено ни днем ни ночью не давать покоя силам Колтейна. Колонна с трудом продвигались на запад — окровавленной, израненной змеей, которая все никак не хотела умирать, — и этот безымянный воин теперь представлял для кулака самую серьезную угрозу.

«Неспешная, хорошо рассчитанная бойня. С нами просто играют, словно кошка с мышкой».

От бесконечной пыли у историка постоянно саднило горло, так что даже глотать было невыносимо больно. Воды оставалось в обрез, и Дукер с тоской вспоминал реку Секалу. По вечерам теперь забивали все больше овец, свиней и коз: их избавляли от мучений, а затем разделывали и бросали в огромные котлы, где варилась овсяная каша с мясом и костным мозгом, которая нынче стала главным блюдом в рационе всех малазанцев. Каждый вечер лагерь превращался в скотобойню, оглашался криками умирающих животных; в воздухе вились тучи ризанов и накидочников. От этого чудовищного рева нервы у Дукера — да и не только у него одного — натягивались до предела. Безумие следовало за всеми по пятам днем и ночью, неотступно, как Камист Релой со своей огромной армией.

Капрал Лист в подавленном молчании ехал рядом с историком. Он ссутулился, буквально уперся подбородком в грудь. Юноша словно бы состарился на глазах у Дукера.

Да и весь окружающий мир как будто сжался.

«А мы ковыляем по его краям — видимым и невидимым. Мы истощены и измотаны до предела, но не сдаемся. Потеряли счет времени. Лишь бесконечное движение, которое прерывает только кратковременный отдых: звук рогов, знаменующих конец дневного перехода. И пока пыль не уляжется, никто не шелохнется. Не поверит, что миновал новый день, а мы все еще живы».

Ночами Дукер бродил по лагерю беженцев, хаотическому лабиринту палаток, навесов и крытых фургонов, вглядываясь во все с каким-то противоестественным равнодушием.

«Историк, вернее, теперь свидетель, наблюдатель, обманутый иллюзорной верой в то, что сам он выживет. Проживет хотя бы столько, чтобы успеть записать все на пергамент, в слабой надежде на то, что истина и впрямь достойное сохранения сокровище. Что рассказанное станет уроком, который услышат. В слабой надежде? Да какое там! Нет, пора уже признать: это откровенная ложь, безумный бред самого худшего толка. Уроки истории никого и ничему не учат».

У беженцев умирали дети. Дукер присел рядом с несчастной женщиной, положив руку на плечо матери, и вместе с ней смотрел, как жизнь медленно покидает младенца, которого она держит на руках.

«Словно пламя масляного светильника становится все более и более тусклым, вспыхивает и гаснет. В тот миг, когда борьба за жизнь уже проиграна, маленькое сердечко начинает стучать все медленнее, а затем замирает в немом удивлении. Вот так.

А затем боль наполняет души живых, уничтожая все, чего касается, яростью и гневом, которые неизбежно возникают при виде подобной несправедливости.

Что можно противопоставить слезам матери?»

Историк пошел дальше. Неприкаянный, вымазанный грязью, потом и кровью, он стал чем-то вроде живого призрака. Вопреки недвусмысленному приказу Колтейна Дукер перестал ходить на совещания, которые проводились каждый вечер. В сопровождении верного Листа днем он скакал с виканцами на флангах и в арьергарде, шагал вместе с солдатами Седьмой армии, хиссарскими пехотинцами и военными моряками, саперами, аристократами и грязнокровками — так именовали себя беженцы низкого происхождения.

Говорил Дукер мало, и все уже так привыкли к его присутствию, что не испытывали при нем ни малейшей неловкости. Его удивляло, что, какие бы лишения люди ни пережили, у них всегда оставались силы на то, чтобы посудачить.

Чего только не услышал историк!

— Колтейн — на самом деле демон, вот такую злую шутку сыграла с нами Ласин.

— Да нет, он в сговоре с Камистом Релоем и Ша’ик, все это восстание — маскарад, ибо Худ явился, чтобы объять все земли смертных. Мы склонились перед Господином Черепов, а в обмен на всю пролитую кровь Колтейн, Ша’ик и Ласин станут Взошедшими.

— Худ является нам в полете накидочников: открывает свое лицо вновь и вновь, каждый закат приветствует голодной усмешкой на темнеющем небе. Присмотритесь хорошенько и сами увидите!

— Виканцы заключили договор с духами Земли, которую нам предстоит удобрить своими телами…

— Ну, это ты загнул, дружок. Слышал звон, да не знаешь, где он. На самом деле мы — добыча для богини Вихря. Это расплата за наши грехи. Вот так-то.

— А аристократы, оказывается, едят детей.

— С чего это ты взял?

— Говорят, кто-то случайно наткнулся вчера на их жуткую трапезу. Они только строят из себя благородных, а на самом деле поклоняются темным древним богам…

— Но детей-то зачем есть?

— Ясное дело, чтобы жирок свой сохранить. Каждую ночь злые духи бродят по лагерю и выискивают ребятишек — мертвых или таких, которые вот-вот концы отдадут: эти, разумеется, малость посочнее будут.

— Да ты совсем сдурел! Надо же выдумать такой бред…

— Может, он и прав, приятель! Я нынче утром своими глазами видел обглоданные кости: целые горы — черепов нет, а кости на человечьи походят, только махонькие. Ты бы небось и сам не отказался сейчас от жареного младенчика, а? Ну до чего же надоела эта бурая баланда, которой нас потчуют!

— Говорят, войско Арэна всего в нескольких днях пути от нас и ведет его лично Пормкваль. А с ним — легион демонов…

— Ша’ик-то сдохла! Слыхали, как семаки выли той ночью? Да еще и с ног до головы жирным пеплом измазались: это у них принято так делать, в знак скорби. Один знакомый солдат из Седьмой армии сказал мне, что столкнулся с этими бестиями лицом к лицу, когда они вчера в засаду попали — ну, возле пересохшего колодца. Говорит, мол, у семака не глаза, а бездонные ямы, блеклые, точно пыльный камень. Даже когда солдат его своим мечом проткнул, ничегошеньки в тех глазах не отразилось. Говорю тебе, померла Ша’ик.

— Убарид уже освободили. Мы на юг повернем буквально на днях — сами увидите, — других вариантов просто не существует. На запад отсюда ничего нет. Вообще ничего…

«Вообще ничего…»

— Эй, историк! — хрипло окрикнул его кто-то с фаларским акцентом.

Дукер обернулся и увидел покрытого с ног до головы пылью всадника, который подвел своего коня поближе, чтобы ехать рядом. Из-под шлема сальными космами торчат длинные рыжие волосы. Капитан Сон из Картеронской эскадры.

Старый солдат ухмыльнулся:

— А я уж тебя потерял. Все думал: куда это наш дедуля запропастился?

Дукер пожал плечами.

— Я двигаюсь вместе с колонной, — с трудом проговорил он, смахивая разъедающий глаза песок.

— У титтанцев появился новый толковый полководец, которого непременно нужно поскорее найти и уничтожить, — сказал Сон, прищурившись. — Сормо И’нат и Бальт составили перечень тех, кому надлежит этим заняться.

— Я со всем почтением внесу их имена в свой «Список павших».

Капитан с шипением выпустил воздух через сжатые зубы:

— Типун тебе на язык, дедуля! С какой стати ты хоронишь их раньше времени? И кстати, ты тоже входишь в число этих людей. Я как раз и искал тебя, чтобы сообщить тебе новость. Выступаем сегодня вечером, как только пробьет десятый колокол. Сбор у костра Нихила на час раньше.

— Я вынужден отклонить это предложение, — ответил Дукер.

Сон снова заухмылялся:

— Да какое там предложение: это приказ командующего. И мне поручено проследить, чтобы ты не ускользнул куда-нибудь по своему обыкновению.

— Худ тебя побери, ублюдок!

— Не беспокойся, дедуля, скоро он и впрямь меня заберет.

«За девять дней надо дойти до реки П’аты. Мы из сил выбиваемся, чтобы достичь малых промежуточных целей, есть в этом какой-то скрытый смысл. Колтейн ставит перед нами едва выполнимые задачи, чтобы обманом заставить осилить невыполнимую. Дойти в конце концов до самого Арэна. Но вопреки его воле, мы дотуда не дойдем. Это просто выше человеческих сил».

— Если даже мы и убьем этого титтанского вождя, то его место наверняка займет другой, — пробормотал через некоторое время Дукер.

— Да, но вот только, скорее всего, он уже не будет ни настолько одаренным, ни таким храбрым. В душе он будет знать: если действовать посредственно, мы его не тронем, а если блестяще — то убьем.

«О да, это вполне в духе Колтейна. Он мастер рассылать стрелы страха и неуверенности. И ведь еще ни разу не промахнулся. Покамест он справляется, но так не может продолжаться вечно. В тот день, когда он поскользнется, выкажет хоть малейшее несовершенство, наши головы покатятся в пыль. Девять дней до реки. Убейте титтанского вождя — и мы доберемся до воды. Пусть враги дрожат при каждой победе, облегченно вздыхают при каждом поражении — Колтейн дрессирует людей, как собак, а они этого даже не понимают».

Капитан Сон перегнулся через луку седла:

— Эй, капрал Лист, ты там живой?

Юноша вскинул голову и растерянно заозирался по сторонам.

— Чтоб тебя, историк! — зарычал Сон. — У парня же лихорадка началась от жажды!

Взглянув на капрала, Дукер увидел на запавших щеках Листа под потеками грязи нездоровый румянец, да и к тому же глаза его блестели слишком ярко.

— Вроде еще утром он был в порядке…

— Ага, одиннадцать часов тому назад!

«Неужели прошло одиннадцать часов?»

Капитан развернул коня и принялся звать лекаря так громко, что его голос перекрыл неумолчный гул колес, копыт и бесчисленных шагов, который сопровождал движение колонны.

«Стало быть, уже вечер?»

В клубах пыли наметилось движение. Вернулся Сон, а рядом с ним скакала Бездна. Девочка казалась совсем крошечной на спине своего мускулистого чалого жеребца. Капитан подобрал поводья лошади Листа и передал их Бездне. Дукер смотрел, как виканка уводит капрала прочь.

— Надо бы ее попросить потом и тобой тоже заняться, — проворчал Сон. — Худов дух, когда ты в последний раз воду пил?

— Какую воду?

— У нас остались бочонки для солдат. Каждое утро рядом с повозками для раненых выдают бурдюк. На закате его надо вернуть обратно.

— Но в каше ведь тоже есть вода?

— Только молоко и кровь.

— С солдатами понятно. А что же пьют остальные?

— Все, что они сами смогли унести от Секалы, — ответил Сон. — Мы защитим гражданских, но нянчиться с ними не намерены. Вода уже превратилась в валюту, и спрос на нее высокий.

— Но ведь дети умирают.

Сон кивнул:

— По мне, так это самая точная и краткая характеристика человечества. Кому нужны толстые книги и пространные рассуждения? «Дети умирают» — вся несправедливость мира скрывается в этих двух словах. Процитируй меня, Дукер, и этим выполнишь свой долг историка.

«А ведь он прав. Экономика и мораль, войны и игры богов — все это ничего не стоит по сравнению с тем, что умирают дети, вот где подлинная трагедия. Я тебя процитирую, солдат, можешь не сомневаться. Твое заявление подобно старому мечу: зазубренный, затупившийся и погнутый, он тем не менее бьет в самое сердце».

— Ты меня пристыдил, капитан.

Сон фыркнул и передал Дукеру бурдюк с водой:

— Сделай пару глотков. Только не спеши, а то захлебнешься.

Историк криво улыбнулся.

— Я так понимаю, — продолжил капитан, — ты все еще регулярно ведешь этот свой «Список павших»?

— Не совсем, я… к сожалению, несколько сбился в последнее время.

Сон коротко кивнул.

— Как у нас дела, капитан?

— Так себе. Громят нас сильно. Каждый день по два десятка убитых, вдвое больше раненых. Как гадюки в пыли — появляются из ниоткуда, летят стрелы, солдаты умирают. Мы посылаем в погоню отряд виканцев, но они попадают в засаду. Отправляем второй, в результате ввязываемся в крупную драку и обнажаем оба фланга. Беженцев убивают, погонщиков протыкают копьями, скот угоняют — если, конечно, рядом нет виканских собак. С этими злобными тварями шутки плохи. Но учти, их тоже становится все меньше.

— Иными словами, долго мы не протянем.

Сон ухмыльнулся, на фоне подернутой проседью рыжей бороды его зубы блеснули белым.

— Вот почему нам непременно нужна голова этого искусного военного вождя. Когда доберемся до реки П’аты, снова будет полномасштабная битва. И лучше, если это произойдет уже без него.

— Опять предстоит сложная переправа?

— Нет, речка там глубиной по колено, а к середине лета она и вовсе обмельчает. А вот на другой стороне нам придется петлять по пересеченной местности. Там-то мы и столкнемся с трудностями. Ну да что толку загадывать далеко вперед? В любом случае либо мы сейчас пробьемся и обеспечим себе возможность маленько отдышаться, либо наши трупы станут вялиться на солнце.

Завыли рога виканцев.

— Ага, на сегодня все, — сказал Сон. — Отдохни, дедуля, — найди себе местечко в лагере Дурных Псов. Я тебя разбужу через пару часов, когда выдадут еду.

— Хорошо, капитан, — не стал спорить историк.

Свора виканских собак, которая дралась за что-то невидимое в высокой траве, отвлеклась от своего занятия, когда Дукер и Сон проходили шагах в двадцати от них. Историк нахмурился, глядя на жилистых пятнистых псов.

— В глаза им лучше не смотри, — предупредил Сон. — Ты не виканец, и они это чуют.

— Интересно, что они там едят?

— Лучше тебе этого не знать.

— Ходили слухи о разрытых детских могилках…

— Повторяю: тебе лучше этого не знать, историк.

— Между прочим, кое-кто из крепких беженцев вызвался охранять за плату эти могилы…

— Если в их жилах нет виканской крови, они об этом горько пожалеют.

Когда мужчины прошли мимо, собаки снова начали шумно драться.

В лагере горели костры. Последняя линия защиты охватывала его по периметру. Старики и дети, сидевшие возле круглых кожаных шатров, смотрели на капитана и историка с тем же мрачным настороженным вниманием, что и собаки.

— Что-то мне подсказывает, — пробормотал Дукер, — что желание защищать беженцев в ваших людях гаснет…

Сон поморщился, но промолчал.

Спутники зашагали дальше, петляя среди шатров. В воздухе, пропитанном густым дымом, висел смешанный запах конской мочи и вываренных костей — едкий, но странно сладковатый. Дукер задержался, когда они оказались рядом со старухой, которая возилась с одним из железных котлов с костями. Плоской деревянной лопаткой женщина собирала с поверхности густой жир и костный мозг и запихивала все в кишку, которую затем перекрутят и превратят в сосиски.

Старуха заметила историка и протянула ему деревянную лопатку — будто предлагала несмышленому малышу дочиста ее вылизать. В жире виднелись кусочки полыни — эту приправу Дукер когда-то любил, но теперь возненавидел, поскольку, кроме полыни, в одане почти ничего не росло. Он улыбнулся и покачал головой.

Когда историк догнал капитана, тот пробормотал:

— Тебя тут знают, дедуля. Говорят, ты бродишь в мире духов. Та старая знахарка не предложила бы еду кому попало — мне уж точно нет.

«В мире духов? Да, я там бывал. Однажды. Больше не хочу».

— Если дед в лохмотья одет…

— …Значит богами отмечен дед. Да, именно так простые люди и рассуждают. Но лучше не смейся над ними, когда-нибудь это может спасти тебе жизнь.

Костер Нихила отличался от всех остальных тем, что над ним не висел котел и не вялилось на распорках мясо. В небольшом очаге из камней горел голубоватым бездымным огнем кизяк. У костра примостился юный колдун, его руки ловко свивали из полосок кожи что-то вроде плетки.

Неподалеку сидели на корточках четверо военных моряков из подразделения капитана Сна: трое мужчин и одна женщина. Они в последний раз проверяли свое оружие и доспехи. Штурмовые арбалеты наново зачернили, а затем обсыпали жирной пылью, чтобы не блестели.

С первого взгляда Дукеру стало ясно, что это закаленные и опытные солдаты, участники многих кампаний: их движения были ловкими, уверенными и отработанными. Ни один из бойцов не заговорил и даже не поднял взгляда, когда подошел их капитан.

Историк присел напротив Нихила, который приветливо кивнул ему.

— Ночь обещает быть холодной, — сказал мальчик.

— Ты узнал, где находится этот вождь?

— Не слишком точно. Но приблизительно знаю. Возможно, он использует слабые маскирующие чары; когда подойдем ближе, они ему не помогут.

— Как же можно найти человека, который нам известен только своим умением, Нихил?

Юный колдун пожал плечами:

— Он оставил… и другие знаки. Мы его найдем, это наверняка. А потом — дело за ними… — Нихил кивнул в сторону моряков. — За последние месяцы на этой равнине я кое-что понял, историк.

— И что же?

— Хорошо обученный малазанский солдат — самое смертоносное оружие, какое мне только доводилось видеть. Если бы у Колтейна была парочка полноценных армий, а не три пятых одной-единственной, он бы покончил с этим восстанием еще до конца года. Причем сделал бы это так убедительно, что Семиградье уже никогда бы не взбунтовалось вновь. Он мог бы разгромить Камиста Релоя даже сейчас… если бы не беженцы, которых мы поклялись защищать.

Дукер согласно кивнул.

В звуках лагеря звучала приглушенная иллюзия обыденности, она окружала историка со всех сторон и выводила его из равновесия. Дукер с горечью осознал, что теряет способность расслабляться. Он подобрал небольшую ветку и бросил ее в костер.

Нихил перехватил деревяшку в воздухе.

— Сюда ничего кидать нельзя, — сказал он.

Подошел другой юный колдун, его тонкие изящные руки были покрыты крестовидными шрамами от запястий до плеч. Он присел рядом с Нихилом и сплюнул в огонь.

Шипения не последовало.

Нихил выпрямился, отбросил в сторону кожаный ремешок и посмотрел на капитана Сна и его бойцов. Те были готовы.

— Что, пора? — спросил Дукер.

— Да.

Нихил и второй колдун повели отряд через лагерь. Мало кто из виканцев смотрел им вслед, и только через несколько минут историк понял, что небрежное равнодушие членов клана было показным, — возможно, именно так у них принято выражать уважение.

«Или же тут кроется что-то совсем иное. Ведь когда смотришь на другого человека, невольно касаешься его своим духом».

Они вышли на северную границу лагеря. На равнине между защитными плетнями клубился туман. Дукер нахмурился.

— Враги поймут, что он не естественного происхождения, — пробормотал историк.

Сон хмыкнул:

— С учетом этого мы и приготовили отвлекающий маневр. Три взвода саперов уже вышли в поле с полными мешками сюрпризов…

В этот миг где-то на северо-востоке прогремел взрыв, вслед за которым из тьмы послышались крики и вой. Затем ночной воздух разорвала грохочущая череда новых взрывов.

Туман поглотил вспышки, но Дукер уловил хорошо узнаваемый треск шрапнели и глухое шипение огневиков. Снова крики, затем быстрый топот копыт животных, двинувшихся на северо-восток.

— Подождем, когда все успокоится, — сказал Сон.

Шли минуты, крики вдали стихали.

— А Бальту удалось наконец разыскать капитана саперов? — вдруг спросил историк.

— Ну, в лицо я его до сих пор не знаю, и ни на одном совещании, если ты говоришь об этом, он так и не появлялся. Но командир саперов определенно где-то тут. Рядом. Даже Колтейн уже смирился с тем, что этот парень чрезвычайно стеснительный.

— Стеснительный?

Сон пожал плечами:

— Это шутка, историк. Солдатский юмор.

Нихил наконец обернулся к ним.

— Ну все, — произнес капитан. — Хватит болтать.

Полдюжины виканцев выдернули колья, на которых держался один из плетней, и положили его плашмя. Сверху раскатали толстую шкуру, чтобы приглушить неизбежный скрип и треск, когда по нему пойдут солдаты.

Туман на равнине начал таять и сбиваться в неровные комки. Одно из таких облаков подплыло ближе, окутало весь отряд и продолжало двигаться с нужной скоростью, когда солдаты выбрались на равнину.

Дукер пожалел, что не задал больше вопросов раньше. Сколько идти до вражеских укреплений? Как пробраться за них незамеченными? Куда отступать, если вдруг что-то пойдет не так? Историк положил руку на рукоять короткого меча у бедра и даже испугался, насколько непривычным оказалось это ощущение: много времени утекло с тех пор, когда он в последний раз брался за оружие.

Давным-давно покойный император буквально выдернул Дукера с передовой, приказав солдату заниматься совсем другим делом. Останься он там, вряд ли бы дожил до преклонных лет. А так даже старых шрамов не осталось.

«Никто из тех, кто вырос среди книг и свитков, не сможет правдиво описать происходящее, — сказал ему однажды Келланвед. — Поэтому я назначаю тебя имперским историком, солдат».

«Но, ваше величество, я ведь даже ни читать, ни писать не умею».

«Вот и прекрасно, мне как раз и нужен незасоренный разум! Ток-старший будет учить тебя в течение следующих шести месяцев — он тоже мозговитый солдат. Но учти, только полгода. Не больше».

«Осмелюсь заметить, ваше величество, мне кажется, что Ток-старший лучше подойдет на эту роль, чем я…»

«У меня на него другие планы. Делай, что я говорю, солдат, а не то прикажу повесить тебя на городской стене».

Келланвед и в лучшие времена отличался весьма своеобразным чувством юмора. Дукер вспомнил, как проходили те давние уроки: он, солдат тридцати с лишним лет, больше половины жизни провоевавший, и рядом — сын самого Тока, вечно простуженный малец: рукава его рубахи всегда были покрыты коркой засохших соплей. На обучение ушло больше шести месяцев, но под конец в роли учителя выступал уже Ток-младший.

«Император любил уроки смирения. Если только их не пытались преподать ему самому. Что же случилось с Током-старшим? Бесследно исчез после убийства Келланведа и Танцора: лично я всегда думал, что это дело рук Ласин… А Ток-младший не захотел провести жизнь среди свитков и книг… и теперь сгинул где-то в огне Генабакисской кампании…»

Рука в латной рукавице легла на плечо историку и крепко сжала его. Дукер увидел перед собой изможденное лицо капитана и кивнул.

«Надо сосредоточиться, сейчас не время предаваться воспоминаниям».

Отряд остановился. Впереди поднимался из тумана ощерившийся заостренными кольями земляной вал. Отблески огней за укреплениями окрашивали туман оранжевым светом.

«И что теперь?»

Два колдуна вышли на пять шагов вперед и опустились на колени. Затем оба замерли, застыли совершенно неподвижно.

Они ждали. Дукер услышал приглушенные голоса с другой стороны вала. Звуки медленно перемещались слева направо, а потом совсем смолкли, когда патруль титтанцев пошел дальше. Нихил обернулся и взмахнул рукой.

Вперед скользнули моряки со взведенными арбалетами в руках. За ними последовал историк.

Перед колдунами открылся в земле вход в тоннель. Почва слегка дымилась, камни и гравий потрескивали от жара. Проход этот будто вырыла огромная когтистая рука — откуда-то снизу.

Дукер поморщился. Он ненавидел тоннели. Вернее сказать, даже до смерти их боялся.

«Почему? Да потому, что тоннель может обвалиться. И людей завалит заживо. Очень даже оправданное опасение — так что ничего сверхъестественного в этих моих страхах нет, все вполне логично».

Впереди пошел Нихил, нырнул под землю и скрылся из вида. За ним двинулся второй колдун. Сон обернулся к историку и жестом показал, что теперь его черед.

Дукер замотал головой.

Капитан указал на него, а затем на черную дыру в земле, после чего одними губами прошептал: «Живо!»

Историк прошипел проклятие и шагнул вперед. Стоило Дукеру оказаться рядом со Сном, как тот вцепился спереди в пыльный подол его телабы и потащил беднягу вглубь тоннеля.

Только недюжинным усилием воли историку удалось не закричать, когда капитан бесцеремонно затолкал его под землю. Он отчаянно забился, сопротивляясь. Почувствовал, что попал каблуком во что-то позади.

«Сну небось в челюсть угодил. Так ему и надо, ублюдку!»

От злости сразу стало легче. Дукер пробрался по норе вперед и оказался в объятиях теплого материкового грунта. «Ничего, авось и не обвалится, обойдется как-нибудь», — твердил он про себя. Тоннель уходил все глубже, теплый камень стал влажным и скользким. Теперь историка пугала перспектива захлебнуться и утонуть.

Дукер застыл на месте и не двигался, пока острие меча не прижалось к его подошве, проткнув кожу и ужалив плоть. Всхлипнув, Дукер пополз дальше.

Тоннель выровнялся. Он весь сочился водой, которая капала из трещин по обеим сторонам. Историк вынужден был преодолеть холодный ручей, который попался ему на пути. Задержался, осторожно глотнул воды и почувствовал сильный привкус железа и песка. Но в целом ничего, пить можно.

А подземный ход все тянулся и тянулся дальше. Ручей становился глубже с пугающей скоростью. Дукер вымок до нитки, одежда теперь тяжелым грузом тянула его вниз, но историк полз вперед, несмотря на мертвенную усталость и дрожь в мускулах. Двигаться его заставляло только то, что сзади кто-то кашлял и отплевывался.

«Они там сзади уже тонут! И я — следующий!»

Тоннель наконец начал забирать вверх, и Дукер впился пальцами в жидкую грязь и крошащуюся землю, чтобы ползти дальше. Впереди замаячила неровная сфера серого тумана — выход!

Чьи-то руки подхватили историка, вытащили наверх, откатили в сторону, и Дукер с облегчением растянулся среди стеблей жесткой травы. Он лежал и потихоньку ловил ртом воздух, глядя на низкий свод тумана над головой. Историк едва заметил, как моряки выбрались из тоннеля и выстроились в защитную линию. Они тяжело дышали, а с оружия капала грязная вода.

«Тетива на арбалетах растянется, если только ее заблаговременно не вымочили в масле и не покрыли воском. Ну разумеется, они это сделали — солдаты ведь не идиоты. Как говорится, будь готов к любой неожиданности, даже к тому, чтобы плыть по ручью под пыльной равниной. Я, помнится, видел, как один боец нашел в пустыне применение рыбацкой снасти. Что делает малазанских солдат такими опасными? Да то, что им позволено думать».

Дукер сел.

Сон говорил с моряками на сложном языке жестов. Те споро отвечали командиру, а затем скользнули в туман. Нихил и второй колдун змеями поползли по траве в направлении костра, который казался сквозь мглу багровым.

Со всех сторон зазвучали голоса, гортанное наречие титтанцев; негромкие шепотки накатывались на них волнами, так что Дукер уже поверил, будто в шаге позади устроился взвод врагов, которые спокойно обсуждают, где бы лучше сделать дырку, вогнав копье ему в спину. Какую бы роль здесь ни играл туман, историк подозревал, что Нихил с товарищем магически усилили эффект, так что скоро жизни их всех будут зависеть от того, насколько успешным окажется этот звуковой обман.

Капитан Сон коснулся плеча Дукера и указал вперед, туда, где скрылись колдуны. Туман здесь был непроглядный, сам историк видел не дальше вытянутой руки. Поморщившись, он лег на живот, перетянул перевязь так, чтобы ножны с мечом очутились на спине, и пополз туда, где их ждал Нихил.

Костер был большой, пламя грозно пылало сквозь завесу тумана. Вокруг сидели и стояли шестеро титтанцев. Все они почему-то кутались в меха. Дыхание вырывалось из их уст клубами пара.

Остановившись рядом с Нихилом, Дукер присмотрелся и разглядел на земле тонкую пленку изморози. Нежданный порыв ночного ветра окутал их ледяным воздухом.

Историк толкнул в бок колдуна, кивнул на изморозь и вопросительно приподнял брови.

Нихил в ответ только едва заметно пожал плечами.

Воины чего-то ждали; они тянули выкрашенные красной краской руки к огню, чтобы согреться. Еще около двадцати вздохов ничего не менялось, а затем сидевшие поднялись, и все дружно посмотрели куда-то влево от Дукера.

В круг света вошли две фигуры. Впереди — мужчина, огромный и сильный, как медведь; впечатление усиливалось благодаря тому, что широкие плечи воина украшала шкура этого зверя. У бедер висела пара метательных топоров. Кожаная рубаха от середины груди не была зашнурована, так что виднелись внушительные мускулы и спутанные волосы. Боевая раскраска выдавала в нем военного вождя. Каждая алая полоска на щеке означала недавнюю победу, и, судя по количеству этих полос, малазанцам по его милости приходилось ох как несладко.

Позади этого великана стоял семак.

«Любопытно. Очевидно, заклятая ненависть племени семаков ко всем инородцам отступила перед почтением к богине Вихря. А точнее, перед жаждой уничтожить Колтейна».

Семак был пониже ростом, но вида ничуть не менее воинственного, чем титтанский вождь. Его тело покрывал столь густой слой волос, что нужды в медвежьей шкуре не возникало. Из одежды на нем были только меховая набедренная повязка да пара поясов, туго затянутых на животе. Кожа измазана жирным пеплом, косматые черные волосы свисают толстыми прядями, а в бороду вплетены амулеты из фаланговых косточек. Губы семака кривились в вечной пренебрежительной ухмылке.

Последнее, что Дукер разглядел, когда кочевник подошел ближе к огню, было то, что рот воина зашили леской из кишки.

«Худов дух! А эти ребята серьезно отнеслись к обету молчания!»

Воздух стал уже попросту ледяным. Дукер почувствовал нарастающую тревогу и потянулся, чтобы снова толкнуть в бок Нихила.

Но прежде чем историк успел дотронуться до колдуна, щелкнули арбалеты. Две стрелы вонзились в грудь титтанского вождя, и еще двое воинов со стонами повалились на землю. Пятая стрела глубоко вошла в плечо семаку.

Земля под костром вдруг взорвалась, к небу взмыли угли и горящие ветки. Наружу выбралось многорукое чудовище со смоляной кожей и испустило пробирающий до костей вопль. Монстр бросился на оставшихся титтанцев, одинаково легко разрывая когтями доспехи и плоть.

Вождь упал на колени, непонимающе глядя на кожаное оперенье торчащих из груди стрел. Он закашлялся так, что брызнула кровь, а затем содрогнулся и рухнул лицом вниз на пыльную землю.

«Ошибка! Не тот…»

Семак выдернул стрелу из плеча, словно это был плотницкий гвоздь. В воздухе вокруг него взвился белый вихрь. Воин впился темными глазами в духа Земли, а затем прыгнул на чудовище.

Нихил рядом с историком не шевелился. Дукер обернулся, чтобы встряхнуть его, и увидел, что молодой колдун потерял сознание.

Второй юный виканец еще стоял на ногах, но шатался и отступал под невидимыми чародейскими ударами. Брызнула кровь, плоть колдуна полетела во все стороны — и через миг от его лица остались только кости и хрящи. Увидев, как взорвались глаза мальчика, Дукер инстинктивно отвернулся.

Со всех сторон к костру бежали титтанцы. Оттаскивая Нихила, историк заметил, как капитан Сон и один из его моряков почти в упор выпускают стрелы в спину семака. Из тьмы вылетела сулица и отскочила от кольчуги на спине бойца. Оба солдата развернулись, отбросили арбалеты и обнажили длинные ножи, чтобы встретить первых нападавших.

Дух Земли теперь выл, три его оторванные лапы уже извивались на траве. Семак крушил врага безмолвно, не обращая никакого внимания на стрелы в спине, вновь и вновь бросаясь на духа Земли. От семака волнами исходил ледяной холод. Дукер узнал этот характерный мороз: бог семаков — часть его выжила и теперь управляет одним из избранных воинов…

На юге послышались взрывы. Шрапнель. Ночь огласилась криками. Малазанские саперы пробивали проход через укрепления титтанцев.

«А я-то уже решил, что это было задание для самоубийц».

Дукер продолжал тащить Нихила на юг, в ту сторону, откуда слышались взрывы, и тихо молился, чтобы саперы не приняли его в суматохе за врага.

Поблизости раздался топот копыт. Зазвенело железо.

Женщина-морячка, одна из бойцов капитана Сна, вдруг возникла рядом. По щеке ее текла кровь, но женщина отбросила меч, приняла колдуна из рук историка и безо всякого усилия перебросила тело через плечо.

— Доставай свой треклятый меч и прикрой меня! — прорычала она и рванулась вперед.

«Без щита? Худ нас всех забирай, нельзя же драться коротким мечом без щита!»

Но клинок уже оказался в его руке, будто по своей воле выпрыгнув из ножен. Тусклый железный меч казался смехотворно коротким, когда историк выставил его перед собой и начал пятиться вслед за воительницей.

Дукер зацепился каблуком за что-то мягкое, споткнулся и с проклятьем упал.

Женщина обернулась:

— Встать, чтоб тебя! За нами гонятся!

Дукер споткнулся о тело: титтанский копейщик, которого протащил по земле конь, прежде чем изуродованная левая рука выпустила наконец узду. Глубоко в шею воина вошла метательная звездочка — оружие когтя. Историк удивленно моргнул, поднимаясь на ноги. Новый невидимый помощник? Сквозь туман катились звуки сражения, будто рядом развернулась полномасштабная битва.

Дукер снова принялся прикрывать воительницу, которая продолжала двигаться на юг; обмякшее тело Нихила мешком болталось у нее на плече.

В следующий миг из тумана выскочили трое титтанцев, размахивая тальварами.

От их первого натиска историка спасла старинная выучка. Он низко пригнулся и сошелся с воином справа, крякнув, когда прикрытое кожаным наручем предплечье конника обрушилось на его левое плечо; ахнул, когда сжатый в руке тальвар опустился — титтанец вывернул кисть — и глубоко рассек левую ягодицу Дукера. В тот миг, когда тело обожгла боль, историк вогнал свой короткий меч прямо под ребра противнику, так что клинок пронзил тому сердце.

Выдернув оружие из раны, Дукер отпрыгнул вправо. Падающее тело оказалось между ним и двумя оставшимися врагами, которым к тому же не повезло быть правшами. Удары тальваров прошли на расстоянии вытянутой руки от историка.

Ближний воин взмахнул оружием с такой силой, что оно вошло в землю. Дукер с размаха наступил на тыльную сторону клинка, так что тальвар буквально вырвался из рук титтанца. Историк нагнал его диким ударом, который пришелся между шеей и плечом неприятеля и переломил ему ключицу.

Дукер метнулся за спину покачнувшегося воина, чтобы схватиться с третьим титтанцем, но увидел, как тот падает лицом вниз, — между лопаток врага торчал метательный нож с серебряным навершием.

«Шип когтя — такое оружие я где угодно узнаю!»

Историк остановился и огляделся, но никого не увидел. Вокруг клубился густой туман, пахло пеплом. Неразборчивый шепот воительницы заставил его обернуться. Женщина присела за частоколом у рва и жестом приказала ему догонять ее.

Дукер вдруг покрылся потом и задрожал от холода, но быстро добрался до нее.

Женщина усмехнулась:

— А ты удивительно хорошо владеешь мечом, старик, хоть я и не разглядела, как ты прикончил последнего.

— Ты больше никого не видела?

— А разве тут кто-то еще был?

Пытаясь отдышаться, Дукер только покачал головой. Он посмотрел на Нихила, который неподвижно лежал у земляного вала.

— Что с ним?

Воительница пожала плечами. Ее бледно-голубые глаза продолжали оценивающе разглядывать историка.

— Не хочешь поступить в моряки? — спросила она. — Ты бы нам пригодился.

— Что я потерял в скорости, то наверстал опытом, и опыт мне подсказывает, что не стоит ввязываться в такие передряги. Эти игры не для стариков.

Женщина добродушно усмехнулась:

— И не для старух. Пошли, бой уже переместился к востоку — ров перелезем без проблем.

Она снова легко подняла Нихила и положила на плечо.

— Вы не того вождя продырявили.

— Ага, я уже поняла. Этот семак — одержимый, верно?

Оба уже карабкались вверх по склону, пробираясь между заостренными кольями. В лагере титтанцев горели шатры, теперь к туману примешивался густой дым. Крики и звон оружия эхом отдавались вдали.

— Видела, чтобы кто-то еще выбрался оттуда? — спросил Дукер.

Женщина покачала головой.

Они наткнулись на два десятка тел — патруль титтанцев, который попал под шрапнель. Мелкие кусочки железа, скрытые в гранате, раскроили плоть с чудовищной аккуратностью. Кровавые следы указывали, в каком направлении отступили выжившие.

На подходе к позициям виканцев туман быстро поредел. Отряд копейщиков из клана Дурного Пса, который охранял частокол, приметил их и поскакал навстречу.

Воины не сводили глаз с Нихила.

— Он живой, но лучше побыстрей найдите Сормо И’ната, — велела воительница.

Двое всадников развернулись и легким галопом устремились обратно в лагерь.

— Есть вести об остальных моряках? — спросил Дукер у ближайшего всадника.

Виканец кивнул:

— Капитан и еще один боец вернулись.

Из тумана вынырнул взвод саперов. Они двигались ленивой трусцой и перешли на шаг, как только заметили собравшихся.

— Две шрапнели! — изумленно, словно бы не веря своим собственным словам, проговорил один из подрывников. — А этот ублюдок потом взял и встал на ноги.

Дукер шагнул вперед:

— Какой еще ублюдок, солдат?

— Да этот волосатый семак…

— Ну, теперь он уже не волосатый, — поправил его другой сапер.

— Наша задача была все зачистить, — объяснил с ухмылкой первый солдат. — Так называемый топор Колтейна: вы — лезвие, ну а мы — обух. Мы этого гада хорошенько приложили, да только все без толку…

— Сержант стрелу поймал, — добавил второй сапер. — Легкое пробито…

— Да ведь одно только, и то — дырочка совсем махонькая, — вмешался раненый и сплюнул. — Второе-то в полном порядке.

— Кровью дышать — дурное дело, сержант…

— Помнится, когда я с тобой в одной палатке спал, то вот чем уж там только ни надышался.

Взвод двинулся дальше, саперы продолжали переругиваться и выяснять, нужно ли сержанту немедленно искать целителя, или нет. Воительница смотрела им вслед, качая головой. Затем обернулась к историку:

— Ты уж сам поговори с Сормо И’натом, ладно?

Дукер кивнул:

— Двое твоих друзей не вернулись…

— Зато третий вернулся. Когда решу в следующий раз поупражняться с мечом, найду тебя, если ты не против.

— Да из меня уже песок сыплется. Тебе придется меня палками со всех сторон подпирать.

Женщина осторожно положила Нихила на траву и пошла прочь.

«Будь я лет на десять моложе, набрался бы храбрости ее пригласить… ну да ладно. Не хватало еще, чтобы солдаты потешались надо мной у костра на привале…»

Вернулись всадники. Они ехали по бокам телеги, в которую запрягли громадную, грозного вида собаку. Когда-то давно голову ей явно проломило конское копыто; кости срослись криво, так что псина, казалось, постоянно скалилась. Общее мрачное впечатление дополнял хищный блеск в глазах.

Всадники спешились и аккуратно уложили Нихила на телегу. Презрительно взглянув на свой эскорт, зверюга двинулась обратно в виканский лагерь.

— Вот так уродина, — пробормотал за спиной у историка капитан Сон.

Дукер хмыкнул:

— Живое доказательство того, что в голове у них одни кости, а мозга нет.

— Все ворчишь, дедуля?

Историк нахмурился:

— Почему ты не сказал мне, что у нас будут тайные помощники, капитан? Чьи они люди? Пормкваля?

— Да о чем ты, к Худовой бабушке, толкуешь? Какие еще помощники?

Дукер обернулся:

— Когти. Кто-то явно прикрывал наш отход. Использовал звездочки и шипы, ходил невидимый, как Худово дыхание, у меня за спиной! — (Глаза Сна изумленно распахнулись.) — Да сколько же еще деталей своих замыслов Колтейн нам не сообщает?!

— Об этом Колтейн точно ничего не знает, Дукер, — проговорил капитан Сон, качая головой. — Если ты и впрямь уверен в том, что видел, — а, похоже, так оно и есть, — кулаку нужно обо всем сообщить. Причем немедленно.

Впервые за все время, что Дукер его знал, Колтейн выглядел ошарашенным. Он замер совершенно неподвижно, словно не был уверен, что за спиной его не стоит кто-то невидимый, готовый в любой момент нанести смертельный удар своими клинками.

Из горла Бальта раздалось низкое рычание:

— Да у тебя небось от жары в голове помутилось, историк!

— Ничего подобного, дядюшка. Я прекрасно знаю, что видел. И что при этом почувствовал.

Последовало долгое молчание, воздух в шатре был спертый и недвижный.

Вошел Сормо И’нат и остановился на пороге, когда Колтейн пронзил его взглядом. Плечи колдуна сгорбились, словно он больше не мог нести бремя, которое волок на себе все эти месяцы. Возле глаз его залегли усталые тени.

— У Колтейна будут к тебе вопросы, — сказал Бальт. — Но потом.

Юноша пожал плечами:

— Нихил очнулся. У меня есть ответы.

— Другие вопросы, — с мрачной ухмылкой уточнил старый воин.

— Объясни, что произошло, колдун, — велел Колтейн.

— Бог семаков не умер, — заявил Дукер.

— Я тоже так считаю, — пробормотал Сон. Он сидел в углу на складном походном стуле; расстегнутые наручи на коленях, ноги вытянуты. Капитан поймал взгляд историка и подмигнул ему.

— Вы не совсем правы, — возразил Сормо И’нат. Он помолчал, затем глубоко вздохнул и продолжил: — Бог семаков был уничтожен. Разорван на куски и съеден. Иногда кусочек плоти может быть исполнен такого зла, что оно порабощает пожирателя…

Дукер резко наклонился вперед и тут же поморщился от резкой боли в наскоро исцеленной ягодице.

— Стало быть, дух Земли…

— Да, один из них пожелал удовлетворить свои тайные амбиции, внезапно преисполнившись великой силы. Другие духи… ничего не подозревали.

Бальт скривился от отвращения:

— Выходит, мы сегодня потеряли семнадцать солдат, только чтобы убить горстку титтанских вождей и сорвать маску с духа-предателя?

Историк вздрогнул. Он только теперь услышал, каково общее число жертв.

«Первый провал Колтейна. Ох и потешаются же над ним Опонны!»

— Это знание, — тихо объяснил Сормо И’нат, — позволит нам спасти жизни в будущем. Духи чрезвычайно встревожены: они все гадали, почему не могут предвидеть налеты и засады. Зато сейчас знают. Кто же думал, что врага нужно искать среди своих. Теперь они свершат собственное правосудие, в свое время…

— Так что же — налеты будут продолжаться и впредь? — Казалось, старый воин сейчас плюнет от досады. — А твои духи-союзники смогут нас предупреждать — как раньше, когда они столь успешно это делали?

— Усилия предателя будут ослаблены.

— Сормо, — заинтересовался Дукер, — а зачем семаку зашили рот?

Колдун криво улыбнулся.

— И не только рот, историк. Этому созданию зашили все отверстия. Иначе пожранное вырвется наружу.

Дукер покачал головой:

— Какая странная магия.

Сормо И’нат кивнул.

— Древняя, — сказал он. — Так называемое чародейство костей и кишок. Это знание существовало в былые времена, когда еще не появились Пути. — Он вздохнул. — Тогда магию искали внутри, а не вовне.

Еще год назад Дукер, услышав подобное замечание, так бы весь и загорелся любопытством и немедленно принялся бы осыпать колдуна вопросами. Теперь же слова Сормо И’ната, словно эхо, угасли в бесконечной пещере усталости. Историк хотел только одного — спать, но знал, что впереди еще как минимум двенадцать часов бодрствования: лагерь за стенами шатра уже пробуждался к жизни, хотя до рассвета оставалось около часа.

— Если все в этом дело, — протянул Сон, — почему же проклятый семак не взорвался, как надутый пузырь, когда мы проткнули его стрелами?

— Пожранное прячется глубоко. Скажи мне, что защищало живот одержимого семака?

Дукер крякнул:

— Ремни. Из толстой кожи.

— Вот видишь.

— А что случилось с Нихилом?

— События застали его врасплох, и он воспользовался тем самым знанием, которое мы пытаемся вспомнить. Когда на него обрушился магический удар, Нихил ушел в себя. Чары преследовали его, но он ускользал, пока зловредная сила не иссякла. Таким образом мы учимся.

Перед глазами Дукера пронеслась картина ужасной смерти второго колдуна.

— Но цена слишком высока, — заметил он.

Сормо И’нат ничего не сказал, лишь в глазах его на миг блеснула боль.

— Нужно ускорить продвижение, — объявил Колтейн. — Отныне каждому солдату будем выдавать в день на один глоток меньше воды…

Дукер выпрямился:

— Но у нас есть вода.

Все с изумлением уставились на историка. Он криво улыбнулся Сормо И’нату:

— Я так понимаю, что Нихил забыл упомянуть об этом в своем отчете? Духи создали для нас тоннель, который проходил через материковый грунт. Капитан может подтвердить, что камень там сочится влагой.

Сон ухмыльнулся:

— Худов дух, а ведь дедуля прав!

Сормо И’нат пораженно смотрел на историка:

— Как хорошо, что ты оказался таким наблюдательным!

Колтейн сразу как будто весь наполнился новой силой и довольно ухмыльнулся, чуть оскалив зубы.

— У тебя, — сказал колдуну кулак, — есть ровно один час, чтобы напоить сто тысяч глоток.

Из камня, который выветренными пластами выходил из земли среди прерии, потекли сладостные слезы влаги. По приказу Колтейна выкопали огромные ямы. Над лагерем звенели радостные песни. Среди животных, наоборот, воцарилась блаженная тишина. И за всем этим чувствовалось что-то удивительно теплое. Впервые духи Земли принесли дар, которого не коснулась смерть. Дукер, который стоял у северной оконечности лагеря, наблюдая за происходящим, буквально физически ощущал радость духов.

Капрал Лист снова был рядом, лихорадка отступила.

— Воду пускают недостаточно медленно: животы с непривычки взбунтуются, и самые нетерпеливые могут заболеть и даже умереть…

— Да, во всем нужна осторожность.

Дукер поднял голову, вглядываясь в северный край долины. Там выстроились в ряд титтанские конники, которые взирали на их лагерь, как показалось историку, с боязливым изумлением. Он не сомневался, что армия Камиста Релоя тоже страдает от жажды, несмотря на то что она захватила все известные источники воды в одане.

В этот момент историк увидел, как вдали мелькнуло что-то белое: сорвалось со склона на краю долины, а затем скрылось из глаз. Дукер хмыкнул.

— Вы что-то заметили, господин историк?

— Да так, дикие козы… — пробормотал он. — Перешли на другую сторону…

Яростный ветер вырыл глубокие норы в склонах разбросанных вдоль долины холмов с плоскими вершинами: сначала углубления, затем пещерки и, наконец, целые тоннели, которые, вполне возможно, шли насквозь и выходили с другой стороны гребня. Словно жадные черви, вгрызающиеся в старое дерево, ветра пожирали склоны, выцарапывая одну дыру за другой, истончая стены между ними так, что часть пещер обвалилась, а тоннели все расширялись. Однако наносное плато стояло — огромной каменной шапкой на быстро тающем основании.

Кальп никогда еще не видел ничего подобного.

«Будто вихрь его осознанно терзает. Но зачем кому-то брать в осаду камень?»

Ветер завывал в тоннелях, причем в каждом — на свой особый лихорадочный лад, порождая неистовый хор. У основания утеса мелкий, как пыль, песок кружился под ветром и взлетал ввысь. Кальп обернулся, чтобы взглянуть туда, где его ждали Геборик и Фелисин — две едва различимые фигурки, сгорбившиеся под неумолимой яростью песчаной бури.

Вихрь не оставлял путникам никакого убежища вот уже три дня кряду, с тех самых пор, как настиг их. Ветер хлестал со всех сторон.

«Как будто безумная богиня специально нас выбрала. — На первый взгляд, это могло показаться невероятным, но маг допускал такую возможность, ибо физически ощущал злонамеренную волю. — Мы ведь, в конце концов, вторглись в ее владения. Богиня Вихря всегда сосредотачивала свою ненависть именно на пришельцах извне. Не повезло Малазанской империи вступить прямо в готовый миф о восстании против чужаков…»

Чародей добрался до остальных. Ему пришлось наклониться поближе, чтобы перекричать бесконечный рев:

— Там пещеры! Только ветер ломится прямо в них — подозреваю, он холм насквозь пробил!

Геборик дрожал, с самого утра его одолела лихорадка: силы старика были на исходе.

«Впрочем, как и у нас с Фелисин».

До заката оставалось недолго — небо цвета охры темнело у них над головами, — и, по прикидкам мага, за последние двенадцать часов путники прошли немногим более лиги.

У них не было ни воды, ни пищи. Худ следовал за ними по пятам.

Фелисин ухватилась за изорванный плащ Кальпа и притянула его поближе. Губы у нее потрескались, в уголках рта скопился песок.

— Все равно попробуем! — прохрипела она.

— Не знаю даже, насколько это разумно. Весь холм может обрушиться…

— В пещеры! Идем в пещеры!

«Не все ли равно, где умирать: там или здесь? Пещеры хотя бы станут для нас гробницей».

Чародей коротко кивнул.

Геборика им пришлось чуть ли не тащить на себе. Ветер сделал утес впереди похожим на соты, поэтому потенциальных укрытий оказалось множество: выбирай не хочу. Да вот только сил ни на что уже не было, и они просто ступили в первый же попавшийся проход: широкий, до странности ровный тоннель, который, похоже, шел строго прямо — по крайней мере, поначалу.

Ветер бил в спину, словно подгоняя путников. Спотыкаясь, все трое вошли внутрь, и их сразу окутала тьма.

На полу вихрь вытесал выступающие гребни, так что передвигаться было тяжело. Через пятнадцать шагов они наткнулись на пласт кварца или какого-то другого минерала, который сопротивлялся выветриванию. Однако в любом случае они наконец-то обрели убежище от безжалостного напора вихря — впервые за последние семьдесят часов.

Геборик обмяк на руках у спутников. Они уложили старика в доходящий до щиколоток слой песка у основания пласта.

— Я хочу поглядеть, что там впереди! — прокричал Кальп Фелисин, чтобы перекрыть вой ветра.

Она кивнула и опустилась на колени.

Еще через тридцать шагов маг оказался в просторной пещере. Вокруг высились залежи кварца, в которых отражалось слабое сияние, идущее с пятнадцатифутового потолка, будто выложенного битым стеклом. Кварц здесь вздымался вертикальными жилами, сияющими колоннами, которые будто обрамляли естественную галерею: картина была поразительно прекрасной, несмотря даже на завывания песчаной бури. Кальп шагнул вперед. Пронзительный вой ослаб в бесконечной пещере.

Ближе к центру высилась груда камней — слишком аккуратная, чтобы быть последствием естественного обвала. Блестящий материал, точно такой же, как и на потолке, покрывал камни в некоторых местах. Кальп присел и провел ладонью по пыльной грани, а затем наклонился еще ниже.

«Худов дух, да это же и правда стекло! Разноцветное, разбитое и спрессованное…»

Он поднял глаза. В потолке зияла большая дыра, ее края светились каким-то причудливым холодным светом. Кальп заколебался, но затем все же открыл свой магический Путь. И ахнул.

«Ничего сверхъестественного. Ох, Королева Грез, никакой магии — это все земное».

Низко согнувшись и ступая против ветра, чародей вернулся обратно к товарищам. Оба не то спали, не то потеряли сознание. Кальп осмотрел их, похолодев от страшного предчувствия: уж слишком безучастными и неподвижными выглядели их изможденные обезвоживанием лица.

Словно бы почувствовав его присутствие, Фелисин открыла глаза. В них вспыхнуло внезапное понимание.

— Не надейся, так легко ты от нас не отделаешься, — проговорила девушка.

— Этот холм — погребенный город, а мы сейчас находимся прямо под его обломками.

— И что?

— Ветер пробился в один из залов — по крайней мере, очистил его от песка.

— Предлагаешь перебраться в тихую гробницу?

— Звучит не ахти как. Но выбора у нас нет.

— Ладно, пошли.

— Имеется один нюанс. — Кальп не двинулся с места. — Вход примерно в пятнадцати футах над нашими головами. Там есть кварцевая колонна, но забраться наверх по ней будет нелегко, особенно в нашем состоянии.

— Так покрути своим магическим Путем.

— Что?

— Открой проход туда.

Маг изумленно уставился на Фелисин:

— Это не так просто, как ты думаешь.

— А умирать просто?

Он заморгал:

— Давай для начала поставим старика на ноги.

Опухшие веки Геборика были плотно сомкнуты, из-под них сочились полные мелкого песка слезы. В себя он приходил медленно и явно не сразу понял, где очутился. Широкий рот бывшего жреца растянулся в жутковатой ухмылке.

— Они ведь попробовали здесь, так? — спросил он, оглядываясь по сторонам, пока спутники помогали ему идти вперед. — Попробовали и поплатились за это, о да, память воды, столько загубленных жизней…

Все трое добрались до зала с обвалившимся потолком. Фелисин положила руку на ближайшую к дыре кварцевую колонну.

— Придется лезть так, как досии лазают на кокосовые пальмы.

— И как они это делают? — спросил Кальп.

— Нехотя, — проворчал Геборик, склонив голову набок, будто прислушивался к какому-то голосу.

Фелисин покосилась на мага:

— Мне понадобится твой ремень.

Кальп с недовольным кряхтением начал снимать кожаный пояс.

— Странное ты выбрала время, чтобы посмотреть на меня без штанов, девочка.

— Нам всем не помешает посмеяться, — парировала она.

Маг передал Фелисин ремень и увидел, как она привязывает его концы к лодыжкам. И поморщился от того, как сильно девушка затянула узлы.

— А теперь давай свой плащ.

— А чем плоха твоя туника?

— Я не собираюсь ее снимать, чтобы ты тут бесплатно пялился на мои сиськи. К тому же ткань у плаща крепче.

— А потом пришло воздаяние, — проговорил Геборик. — Началась чистка, методичная и бесстрастная.

Снимая исхлестанный песком плащ, Кальп хмуро покосился на бывшего жреца:

— О чем ты говоришь, Геборик?

— Первая империя — город над нами. Они явились и все исправили. Бессмертные хранители. Такое фиаско! Даже с закрытыми глазами я вижу свои руки — они щупают слепо, о как же слепо! Удручающая пустота. — Он вдруг осел на землю, словно бы пораженный горем.

— Не обращай внимания, — сказала Фелисин, подходя поближе к зазубренной колонне. — Старый хрыч лишился своего бога и оттого свихнулся.

Кальп промолчал.

Фелисин обвила руками колонну и перехватила концы туго скрученного в жгут плаща с другой стороны. Ремень на ногах обнял «ствол» с этой стороны.

— Ага-а, — протянул Кальп. — Понимаю. Ну и хитрецы же эти досии.

Она забросила плащ так высоко, как только сумела дотянуться, а затем резко откинулась назад и подпрыгнула, раздвинув колени, в результате чего ремень врезался в колонну. Маг увидел, как девушка дернулась от боли, когда кожа ремня впилась ей в щиколотки.

— Странно, что у досиев еще остались ступни, — сказал Кальп.

Задыхаясь, она процедила:

— Кажется, я упустила какую-то мелкую деталь.

В глубине души маг не верил, что она сделает это. До потолка еще оставались две сажени — полный человеческий рост — а по ногам у Фелисин уже струилась кровь. Она дрожала от напряжения, но не сдавалась.

«Вот так характер! Девчонка сильнее духом нас обоих, вместе взятых, и уже в который раз демонстрирует это. — Тут он невольно вспомнил о Бодэне: изгнанник, должно быть, бредет сейчас в одиночестве посреди безжалостной песчаной бури. — Тоже крепкий орешек, упрямый и жесткий человек. Как ты там, перст?»

Фелисин наконец оказалась рядом с зазубренным краем дыры. И остановилась.

«Ага, и что теперь?»

— Эй, Кальп! — Ее голос отозвался в пещере жутковатым эхом, которое быстро унес ветер.

— Я здесь.

— Сколько от тебя до моих ног?

— Где-то сажени три. А что?

— Прислони Геборика к основанию колонны. Заберись ему на плечи…

— Зачем, Худа ради?

— Тебе нужно дотянуться до моих щиколоток, а затем вскарабкаешься по мне — я не могу отпустить колонну, сил вообще не осталось!

«О, боги, я ведь не такой крепкий, как ты, девочка…»

— Давай, пошевеливайся! У нас нет выбора!

Кальп тяжело вздохнул и обернулся к историку:

— Старик, ты меня слышишь? Эй, Геборик!

Бывший жрец выпрямился, не переставая ухмыляться.

— Помнишь ту каменную руку? Палец? Прошлое — чуждый мир. О, там властвуют невообразимые силы. Коснуться рукой — значит призвать чужие воспоминания, настолько отличные от своих собственных, что за ними последует безумие.

«Какая еще каменная рука? Да бедняга бредит».

— Мне нужно забраться к тебе на плечи, Геборик. Ты должен стоять крепко. Когда вскарабкаемся наверх, свяжем люльку, чтобы поднять тебя к нам, хорошо?

— Ко мне на плечи. Каменные горы, и каждая высечена, обтесана жизнью, давно уже ушедшей к Худу. Сколько же страстей, желаний, секретов? Куда все уходит? Невидимая энергия мыслей жизни есть пища богов, ты знал это? Поэтому они должны — вот именно, должны — быть переменчивы!

— Эй, маг! — заорала сверху Фелисин. — Давай уже!

Кальп зашел за спину старику и положил руки ему на плечи.

— А теперь стой смирно…

Но вместо этого Геборик обернулся. Он свел культи вместе так, что между ними остался промежуток, на том месте, где должны были быть кисти.

— Встань сюда. Я тебя подброшу прямо к Фелисин.

— Но Геборик… у тебя же нет рук, так каким же образом…

Ухмылка старика стала еще шире.

— Не спорь. Просто сделай так, как я говорю.

Кальп онемел от потрясения, когда его ступня в мокасине и впрямь встала в стремя из сплетенных невидимых пальцев. Он снова положил руки на плечи бывшему жрецу.

— Сейчас прямо наверх полетишь, — пообещал Геборик. — Вот только я ослеп от песка. Направь меня, маг.

— Шаг назад, еще чуть-чуть. Ага, вот так.

— Готов?

— Да.

Но он оказался вовсе не готов к тому, с какой неимоверной силой невидимые руки подняли его и без всякого усилия подбросили прямо вверх. Кальп инстинктивно попытался уцепиться за Фелисин, но промахнулся — как оказалось, к счастью, потому что пролетел мимо нее, угодив прямо в дыру на потолке. И чуть не упал обратно вниз. В панике маг изогнулся, скрючился и грохнулся на край провала, испытав сильную боль. Камень застонал и просел под ним.

Отчаянно цепляясь пальцами за невидимую кладку, чародей выбрался на пол.

— Эй, маг! Ты где? — прозвучал снизу голос Фелисин.

Чувствуя, как на лице его застывает чуть истерическая ухмылка, Кальп ответил:

— Наверху. Сейчас я тебя вытащу, девочка.

При помощи невидимых рук Геборик быстро вскарабкался по наскоро сплетенной из ремня и ткани веревке, которую Кальп сбросил ему через десять минут. Сидя рядом с ним в маленьком мрачном помещении, Фелисин молча смотрела на старика, чувствуя, как в душе нарастает страх.

Все тело ее было наполнено болью, стопы саднило. Мелкая белесая пыль покрывала кровь на лодыжках и царапины, которые оставили на запястьях острые грани колонны. Девушку била крупная дрожь.

«Старик того и гляди умрет. Однако слова его, как выяснилось, не были пустыми бреднями. В них крылось знание, поразительное знание. А теперь еще и его призрачные руки стали настоящими».

Фелисин покосилась на Кальпа. Маг хмуро разглядывал обрывки своего плаща. Затем вздохнул и перевел пристальный взгляд на Геборика, который, казалось, вновь погрузился в лихорадочное оцепенение.

Кальп сотворил неяркое магическое мерцание, которое осветило голые каменные стены комнаты. У одной из стен истертая множеством ног лестница вела к крепкой на вид двери. У противоположной стены на полу виднелись круглые выбоины такого размера, что в них хорошо поместились бы бочонки. В дальнем конце помещения с потолка свисали на цепях ржавые крюки. Фелисин вся картина казалась какой-то смазанной; то ли все вокруг было до странности изношенным, то ли такое впечатление создавал чародейский свет.

Она потрясла головой, обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

— А ловко ты забралась наверх, девочка, — заметил Кальп.

Она хмыкнула:

— Только смысла в этом, как выяснилось, не было.

«А теперь я, скорее всего, из-за этого умру. Для того чтобы вскарабкаться сюда, мне понадобилась не только физическая сила. Я чувствую себя… абсолютно опустошенной, вообще ничего не осталось, чтобы восстановить утраченное».

Внезапно девушка рассмеялась.

— Что такое?

— Похоже, мы выбрали себе в качестве гробницы кладовую.

— Я вообще-то пока еще не собираюсь умирать.

— Ну, тогда тебе проще.

Фелисин смотрела, как маг поднимается на ноги.

Он внимательно огляделся и произнес.

— Эта комната была когда-то затоплена водой, которая текла, словно река.

— Откуда и куда?

В ответ Кальп лишь пожал плечами, после чего шаркающей походкой с трудом подошел к лестнице.

«Выглядит так, будто ему сто лет. Я себя на столько же чувствую. Скоро перегоним по возрасту Геборика. Ну, я хотя бы учусь ценить иронию».

Через несколько минут Кальп наконец добрался до двери. Потрогал ее рукой.

— Бронзовая обивка: я прямо ощущаю удары молотка мастера, который тут трудился. — Он постучал по темному металлу костяшками пальцев. Внутри что-то тихо зашелестело. — А дерево под ней совсем прогнило.

Щеколда сломалась у него в руках. Маг тихо выругался, а затем уперся плечом в дверь и толкнул ее.

Бронза треснула и начала осыпаться. В следующий миг дверь рухнула прямо на Кальпа, обдав его густым облаком пыли.

— Преграды не всегда так крепки, как мы думаем, — изрек Геборик, когда улеглось эхо. Он стоял, вытянув перед собой культи. — Теперь я это понимаю. Для слепого все тело — призрак. Он его чувствует, но не видит. Я поднимаю невидимые руки, переставляю невидимые ноги, набираю полную грудь невидимого воздуха. Точно так же я вытягиваю пальцы, затем сжимаю кулаки. Я настоящий всюду — и всегда был таким, вопреки обману, которому поддались мои собственные глаза.

Фелисин отвела взгляд от бывшего жреца. И ехидно заметила:

— Может, если я оглохну, ты исчезнешь.

Геборик в ответ расхохотался.

На площадке наверху Кальп уныло застонал, дышал он хрипло и с трудом. Магу явно требовалась помощь. Фелисин заставила себя встать, покачнулась, когда боль железными тисками сжала ей лодыжки. Скрежеща зубами, девушка заковыляла к лестнице.

Преодолев одиннадцать ступеней, она уже чуть не падала с ног от усталости. Фелисин опустилась на колени рядом с магом и долго ждала, пока выровняется дыхание.

— Эй, ты как? Цел?

Кальп поднял голову:

— Кажется, нос себе сломал.

— Судя по тому, как ты теперь гундосишь, это правда. Зато, как я понимаю, жить будешь.

— Ага, долго и счастливо. — Он поднялся на четвереньки, лицо все в потеках крови. — Видишь, что впереди? Я еще не успел посмотреть.

— Там темно. И как-то странно пахнет.

— Чем?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Побелкой? В смысле, известью.

— Да ну? А не пудрой, которая в ходу у аристократок? Я удивлен.

Шаги на лестнице предупредили их о приближении Геборика.

Магическое сияние медленно поднялось наверх, и из теней постепенно выступало, вырисовываясь, все помещение. Фелисин окаменела.

— Что это ты вдруг так насторожилась, девочка? — поинтересовался Кальп, который по-прежнему не хотел поднимать голову. — Скажи, что ты увидела?

— Последствия рокового ритуала, вот что она увидела, — донесся с середины лестницы голос Геборика, — Застывшие воспоминания о древней трагедии.

— Там статуи, — проговорила Фелисин. — Разбросаны по полу зала. Очень большого зала — свет не достает до дальнего его конца…

— Постой-ка. Статуи, говоришь? Какие?

— Люди. Причем вырезаны так искусно, что я сперва подумала, будто они настоящие…

— А это точно не так?

— Ну… — Девушка поползла вперед.

До ближайшей статуи было около дюжины шагов: обнаженная пожилая женщина лежала на боку, словно бы уснула. Камень, из которого ее вытесали, был тускло-белым, раскрашенным пятнами плесени. Художник передал каждую морщинку на ее иссохшем теле, не упустил ни единой детали. Фелисин посмотрела на умиротворенное лицо старухи и невольно вспомнила госпожу Гейсен.

«Эта женщина вполне могла бы быть ее сестрой».

Фелисин протянула руку.

— Только ничего не трогай, — буркнул Кальп. — У меня перед глазами по-прежнему пляшут звездочки, но волосы на загривке встали дыбом; значит, в этом зале действует магия.

Она отшатнулась и села.

— Это самые обычные статуи…

— На пьедесталах?

— Мм, нет, просто на полу.

Свет вдруг стал ярче, заполнил весь зал. Фелисин обернулась и увидела, что Кальп поднялся на ноги и прислонился к косяку разбитой двери. Чародей близоруко щурился, оглядывая сцену.

— Думаешь, это скульптуры, девочка? — проворчал он. — Как бы не так. Тут прокатился магический Путь.

— Некоторые врата никогда не следует отпирать, — беззаботно заметил Геборик. Он уверенно подошел к Фелисин, остановился и улыбнулся, склонив голову набок. — Ее дочь избрала Тропу одиночников, довольно тяжкое странствие. И таких было много, поскольку сия кривая дорожка считалась хорошей альтернативой Восхождению. Говорили, что она… ближе к земле. И более древняя, а на закате Первой империи подобное ценили высоко. — Бывший жрец замолчал, внезапно его лицо скривилось от горя. — Можно понять старейшин тех дней, они стремились облегчить дорогу своим детям. Хотели сотворить новый извод старой, опасной Тропы — ибо она истерлась, раскрошилась, стала зловредной. Слишком много юных чад империи сбились с пути — и плевать им было на войны на западе…

Кальп положил руку на плечо Геборику. Легкое прикосновение словно бы отрезвило старика. Бывший жрец поднес к лицу призрачную руку и вздохнул:

— Слишком легко сбиться с пути…

— Нам нужна вода, — сказал маг. — Есть в ее памяти такое знание?

— Это был город ручьев и фонтанов, бань и каналов.

— Теперь все они, наверное, уже погребены под песком, — предположила Фелисин.

— А может, и нет, — заметил Кальп, поглядывая по сторонам покрасневшими глазами. Сломанный нос сильно распух, да и все лицо его было расцарапано. — Этот зал только недавно осушился — чувствуешь, как до сих пор дрожит воздух?

Фелисин посмотрела на статую у своих ног:

— Значит, когда-то она была настоящей. Живой.

— Да, все они были такими.

— Алхимические эликсиры замедляли старение, — проговорил Геборик. — Горожане жили долго, по шесть, семь столетий каждый. Пока всех их не сгубил этот роковой ритуал…

— А затем город залила вода, — добавил Кальп. — Богатая минералами.

— И обратила в камень не только кости, но и плоть. — Геборик поежился. — Потоп был порожден другими событиями — бессмертные хранители к тому времени уже пришли и ушли.

— Какие еще бессмертные хранители, старик?

— Мне кажется, остался один родник, — пробормотал бывший жрец, проигнорировав ее вопрос. — Неподалеку.

— Веди же нас, слепец, — сказала Фелисин.

— Я хочу еще кое о чем тебя спросить, — заявил Кальп.

Геборик улыбнулся:

— Позже. Наш путь к воде сам по себе многое объяснит.

Окаменевшие обитатели зала все до одного были пожилыми, а количество их исчислялось сотнями. Постигшая этих людей смерть, похоже, была мирной, и это слегка тревожило Фелисин.

«Не всякий конец — пытка. Худу плевать на средства. Так, во всяком случае, говорят жрецы. Но самый обильный урожай ему приносят войны, эпидемии и голод. Вот уже не одно тысячелетие подряд буйные толпы осаждают врата Худа, и часто это сопровождается невыносимыми страданиями. Однако вкус смерти, оказывается, может быть совсем иным».

Фелисин постоянно чувствовала рядом присутствие Худа, она уже начала думать о нем как о возлюбленном, и это странным образом успокаивало.

«Надо же, теперь я боюсь только Геборика и Кальпа. Говорят, боги боятся смертных больше, чем друг друга. Не в этом ли источник моего страха? Может, я уловила в своем сердце отзвуки Худа? Богу смерти наверняка снятся кровавые реки. Может, я принадлежала ему все это время? Тогда я благословенна».

Геборик вдруг обернулся, словно хотел посмотреть на нее обожженными солнцем, опухшими, плотно закрытыми глазами.

«Да ты никак научился читать мои мысли, старик?»

Широкий рот Геборика дрогнул в кривой ухмылке. Затем он отвернулся и пошел дальше.

На другом конце зала их ждала арка, под которой начинался тоннель с низким сводом. Древние потоки воды отполировали и разгладили камень по обе стороны. Кальп поддерживал магический, лишенный источника свет, чтобы спотыкающиеся путники видели, куда им идти.

«Ковыляем, точно ожившие трупы, обреченные на странствие без конца. — Фелисин улыбнулась. — Избранники Худа».

Тоннель оказался бывшей улицей, узкой и кривой, мостовая на ней просела и вздыбилась. Под мутным сводом из спрессованного стекла обнаружились невысокие жилые дома. Вдоль всех стен шли узкие полосы подобного материала, как будто отмечали уровни воды или слои песка, который прежде заполнял здесь все пространство.

На улице тоже лежали тела, но в их судорожных, искривленных позах уже не было ни капли умиротворения. Геборик остановился, склонив голову набок:

— А вот и совершенно другие воспоминания.

Кальп присел рядом с одной из фигур:

— Одиночник, умер в момент превращения. В какую-то… рептилию.

— Одиночники и д’иверсы, — проговорил бывший жрец. — Ритуал высвободил силу, и она потекла во все стороны. Словно моровое поветрие, оборотничество заразило тысячи людей — не желавших того, без всякого посвящения… Многие обезумели. Смерть шагала по городу, по всем его улицам, была в каждом доме. Оборотни разрывали на куски своих родных. — Старик вздрогнул от ужаса и прошептал: — Все заняло лишь несколько часов.

Кальп не сводил глаз с другой фигуры, едва заметной под грудой окаменевших трупов.

— Да тут не только д’иверсы и одиночники.

Геборик вздохнул:

— Да уж.

Фелисин подошла к телу, которое столь заинтересовало мага. Она увидела крепкие конечности орехово-коричневого цвета — руку и ногу. Только они и уцелели, остались прикрепленными к обезглавленному торсу. Сухая кожа прикрывала толстые кости.

«Я уже видела такие. На „Силанде“. Это же т’лан имасс».

— Значит, это и есть твои бессмертные хранители? — пробормотал Кальп.

— Верно.

— Они понесли потери.

— И еще какие, — согласился Геборик. — Просто ужасные потери. Существует связь между т’лан имассами и д’иверсами с одиночниками, некое таинственное родство, о котором даже и не подозревали жители этого города, хотя они и гордо именовали себя Первой империей. Т’лан имассов наверняка разозлило то, что люди так нагло присвоили себе почетное звание, которое по праву принадлежало им самим. Но сюда их привела необходимость навести порядок, когда эти создания узнали про ритуал.

Опухшее лицо Кальпа помрачнело.

— Мы уже сталкивались с одиночниками… и с имассами тоже. Скажи, что начинается здесь сызнова, Геборик?

— Не знаю, маг. Возвращение к древним вратам? Новый прорыв древней силы?

— Дракон-одиночник, за которым мы плыли… он был нежитью.

— Это был т’лан имасс, — сообщил бывший жрец. — Заклинатель костей. Быть может, это хранитель древних врат, которого вновь призывает надвигающаяся беда. Ну что, пойдем дальше? Я чую запах воды: родник еще не пересох.

Это был даже не родник, а целый пруд, раскинувшийся посреди сада. Бледная растительность пробилась между камнями, которыми была выложена тропинка: бело-розовые листья, словно обрывки плоти, бесцветные плоды на лозах, что обвивали каменные колонны и окаменевшие стволы деревьев. Этот сад расцвел во мраке.

В пруду мелькали белесые безглазые рыбы, искавшие убежища от магического света.

Фелисин упала на колени, опустила дрожащую руку в прохладную воду. Это ощущение наполнило ее восторгом.

— Остатки алхимических эликсиров, — проговорил у нее за спиной Геборик.

Девушка обернулась:

— О чем ты?

— Испив этого нектара, мы можем получить некоторые… преимущества.

— А плоды съедобные? — поинтересовался Кальп, срывая один из белесых шаров.

— Были съедобными, когда еще оставались ярко-красными, девять тысяч лет тому назад.

Позади в воздухе неподвижно висел густой пепел, — насколько видел Калам, расстояние на имперском Пути определить было сложно. След их казался прямым, как древко копья. Убийца нахмурился еще больше.

— Мы все-таки заблудились, — объявила Минала, откидываясь в седле.

— Все лучше, чем умереть, — пробормотал Кенеб, желая хоть как-то поддержать сжигателя мостов.

Калам чувствовал на себе суровый взгляд серых глаз Миналы.

— Выводи нас с этого Худом проклятого магического Пути, капрал! Мы хотим есть и пить, мы не знаем, где оказались. Выводи уже давай!

«Я сделал все как следует: ясно представил себе Арэн, выбрал место — укромный уголок в конце Беспомощного проулка… в самом сердце Отстойника, квартала бедных малазанских эмигрантов, рядом с рекой. Все до последнего булыжника под ногами представил. Так почему же мы туда не попали? Что нас держит?»

— Имей терпение, — сказал Калам. — До Арэна быстро не доберешься, даже по магическому Пути.

«Логично ведь звучит? Вполне. Тогда почему же на сердце у меня так тревожно?»

— Что-то не так, — настаивала Минала. — Я это по твоему лицу вижу. Мы должны были уже прибыть на место.

Вкус и запах пепла давно проникли внутрь, стали его частью, и Калам знал, что другие чувствуют то же самое. Безжизненный прах, казалось, просочился во все его мысли. Калам подозревал, откуда взялся этот пепел — груда костей, на которую они наткнулись у входа, была далеко не единственной, — но инстинктивно пытался гнать подобные мысли: уж больно жуткими они были.

Кенеб хмыкнул, затем вздохнул:

— Что ж, капрал, поедем дальше?

Калам покосился на капитана. Лихорадка, охватившая его после ранения в голову, уже прошла, но едва заметная неуверенность в движениях и то, как он медленно подбирал слова, свидетельствовали о том, что Кенеб еще не поправился полностью. Сжигатель мостов понимал, что в бою на него рассчитывать не приходится. И поскольку Апт, похоже, пропала, спину ему прикрыть будет некому. Минала явно не слишком доверяет Каламу, так что и на нее полагаться нельзя: она сделает все, чтобы защитить сестру и племянников, но не более того.

«Легче было бы, если бы я ехал один».

Калам пустил жеребца вперед. Вскоре и остальные последовали за ним.

На имперском Пути в принципе не существовало ни дня, ни ночи, лишь вечные сумерки, тусклый свет лился, словно бы из ниоткуда, — здесь не было теней. Время путешественники измеряли, ориентируясь на естественные потребности тела: желание есть, пить, спать. Но когда ноющий голод и неудовлетворенная жажда сделались вечными их спутниками, а от сильного изнеможения каждый следующий шаг выглядел подвигом, само понятие времени утратило смысл и стало казаться чем-то из области фантазии.

«„Время делает нас верующими, а безвременье — атеистами“. Весьма популярный афоризм из „Речей шута“, еще одно хитроумное изречение мудрецов моей родины. Чаще всего его используют, чтобы отмахнуться от прецедента, насмешливо поглумиться над уроками истории. А ведь на самом деле истинные мудрецы призывают не верить ничему. И эта же самая заповедь как нельзя более актуальна для наемных убийц.

Убийство разрушает лживое постоянство. Постоянен лишь занесенный кинжал, а свобода выбирать, кого и когда этим кинжалом пронзить, — сущий обман. Убийца — это вырвавшийся на волю хаос. Но следует помнить, что занесенный кинжал может погасить пожар так же легко, как и разжечь его…»

Однако через все мысли Калама тянулась прямая и четкая, точно вырезанная острием кинжала, линия — тропинка, которая непременно приведет его к Ласин. Все остальное уже не суть важно.

«И хотя путь клинка проходит через Арэн, кажется, будто бы что-то неведомое отталкивает меня от него, удерживает на этой пепельной равнине».

— Я вижу впереди тучи, — сказала Минала, которая ехала рядом с Каламом.

Равнину там рассекали крест-накрест гряды низко висящей пыли. Сжигатель мостов прищурился.

— Четко, как отпечаток ноги в глине, — пробормотал он.

— Что?

— Оглянись: за нами остается такой же след. Мы не одни на имперском Пути.

— А нам никакие спутники не нужны, — заметила женщина.

— Это точно.

Когда они добрались до первой пепельной колеи, Калам встревожился еще больше.

«Он тут не один. Это зверь. Никто из слуг Малазанской империи не оставил бы таких следов…»

— Смотри, — сказала Минала, указывая в сторону.

В тридцати шагах впереди виднелось нечто похожее на воронку или темное пятно на земле. Висящий пепел обрамлял яму неподвижной полупрозрачной завесой.

— Это только мне кажется, — протянул за спиной Кенеб, — или в этом Худом проклятом воздухе и впрямь появился новый запах?

— Будто духи́ на древесной смоле, — подтвердила Минала.

Волосы на загривке Калама встали дыбом, он вытянул из крепления у седла арбалет и положил стрелу на ложе. Почувствовал, как Минала буравит его глазами, и не удивился, когда она заговорила:

— Этот странный запах знаком тебе, да? И встречал ты его не в лавке какого-нибудь торговца пряностями. Скажи, капрал, чего нам ждать?

— Да чего угодно, — ответил он и пустил коня шагом.

Яма была по меньшей мере в сотню шагов в поперечнике, а по краям ее кое-где возвышались груды отвала. Из этих насыпей выглядывали обожженные кости.

Жеребец Калама остановился в нескольких ярдах от края. Не выпуская из рук арбалета, убийца перебросил ногу через луку седла, затем спрыгнул вниз и приземлился в облаке серой пыли.

— Лучше оставайтесь здесь, — сказал он остальным. — Никто не знает, насколько крепки склоны.

— Тогда зачем вообще подходить? — поинтересовалась Минала.

Не отвечая, Калам двинулся вперед. Он оказался в двух шагах от края, отсюда уже можно было разглядеть, что лежало на дне ямы, хотя поначалу его внимание привлекла другая сторона карьера.

«Теперь я точно знаю, по чему мы ходим, хотя и старался об этом не задумываться. Худов дух!»

Пепел тянулся вниз плотными слоями, по которым было видно, как изменялись температура и ярость пламени, испепелившего эту землю и все, что на ней находилось. Слои также разнились и толщиной. Один из самых толстых был около сажени в глубину и, казалось, состоял исключительно из спрессованных обломков костей. Под ним располагался слой потоньше — красноватый, словно кирпичная пыль. В других слоях были только обожженные кости, пересыпанные черными вкраплениями с белым ободком. Судя по размеру, все они были человеческими. Стена напротив уходила вниз по меньшей мере на шесть саженей.

«Мы идем по древнему могильнику, по останкам… миллионов».

Взгляд Калама медленно спустился ко дну ямы. Там виднелись какие-то проржавевшие, искореженные механизмы, хотя и разбросанные в разные стороны, но абсолютно одинаковые. Каждый из них был размером с фургон торговца, сходство дополняли мощные колеса с железными спицами.

Сжигатель мостов долго смотрел на них, а затем развернулся и пошел обратно к остальным, разряжая на ходу арбалет.

— Ну что? — спросила Минала.

Убийца пожал плечами, забираясь обратно в седло.

— На дне какие-то старые разбитые механизмы. Довольно странной конструкции: я видел нечто в этом роде всего один раз, в Даруджистане, в храме, где стоит Колесо Веков Икария, которое, говорят, измеряет течение времени.

Кенеб хмыкнул. Калам покосился на него:

— Что такое, капитан?

— Да так, ходили слухи. Примерно месяц тому назад.

— И о чем же?

— Да говорят, Икария видели. — Он вдруг нахмурился. — Что ты знаешь о Колоде Драконов, капрал?

— Знаю достаточно, чтобы держаться от нее подальше.

Кенеб кивнул:

— Примерно тогда же к нам заехал провидец. Ребята из моего взвода заказали ему гадание, но у него случился затык, и он в результате вернул им деньги назад. Ну никак дальше первой карты дело не шло — и, как я припоминаю, сам он ничуть тому не удивился. Сказал, что так уже несколько недель подряд, причем не только у него, а и у всех остальных прорицателей тоже.

«Увы, мне так не повезло, когда я в последний раз заглянул в Колоду Драконов».

— И какая же, интересно, выпала карта?

— Что-то из Независимых. Напомни, какие они там бывают?

— Держава, Престол, Скипетр, Обелиск…

— Во, точно — Обелиск! Провидец утверждал, что это дело рук Икария, будто бы их с треллем видели в Пан’потсуне.

— Это вообще важно? — раздраженно спросила Минала.

«Обелиск… прошлое, настоящее, будущее. Время, а у времени-то у союзников в обрез…»

— Скорее всего, нет, — ответил Калам.

Они поскакали дальше, объехав на безопасном расстоянии яму. Их маршрут пересекли еще несколько пыльных дорожек, и только на одной следы казались человеческими. Сложно было сказать наверняка, но выглядело так, будто все следы вели в направлении, прямо противоположном тому, которое избрал Калам.

«Если мы и вправду едем на юг, значит все д’иверсы и одиночники дружно рванули на север. С одной стороны, это утешет. Но с другой, если прошли еще не все оборотни, мы рискуем наткнуться прямо на них».

Примерно через тысячу шагов они выбрались на засыпанную пеплом дорогу шириной приблизительно в шесть саженей. Пепел клубился в воздухе над мостовой, так что ее трудно было разглядеть, но крутые насыпи по краям не осели. Калам спешился, привязал длинную тонкую веревку к луке седла, а затем, держась за другой конец, начал спускаться. К своему удивлению, он не проваливался в пепел. Подошвы заскрипели. Насыпь каким-то образом стала твердой. И достаточно пологой, чтобы по ней прошли кони.

Убийца посмотрел на остальных:

— Эта дорога, насколько я понимаю, ведет в том направлении, в котором мы двигались — более или менее. Предлагаю ехать по ней — так будет быстрее.

— Ага, быстрее доберемся в никуда, — фыркнула Минала.

Калам ухмыльнулся.

Когда все спустились вниз вместе с лошадьми, капитан предложил:

— Может, ненадолго разобьем тут лагерь? Нас не видно, и воздух здесь чуть-чуть почище.

— И прохладнее, — добавила Сэльва, обнимая своих что-то слишком уж притихших детей.

— Ладно, — согласился сжигатель мостов.

Бурдюки с водой для коней стали зловеще легкими: животные, конечно, протянут несколько дней на одном корме, но будут сильно страдать.

«Времени у нас мало».

Пока Калам расседлывал, кормил и поил лошадей, Минала и Кенеб развернули одеяла и вынули припасы для скудной трапезы. Все приготовления к ужину проходили в полной тишине.

— Не могу сказать, что это место мне сильно по душе, — заметил за едой Кенеб. — Подмести тут не мешало бы.

Калам хмыкнул: его обрадовало, что к капитану вернулось чувство юмора.

Минала отпила немного воды и отложила бурдюк.

— С меня хватит, — заявила она, вставая. — Можете спокойно болтать о погоде, а лично я ложусь спать.

Оба проводили ее взглядами. Сэльва упаковала оставшиеся припасы и увела детей.

— Сегодня моя очередь нести вахту, — напомнил капитану Калам.

— Я не устал…

Убийца хохотнул:

— Ага, рассказывай. Все мы устали. Беда в том, что тут толком не отдохнешь. Я, например, просто лежу без сна и пялюсь туда, где должно быть небо, а вместо него висит что-то вроде савана. Горло горит от пыли, в легкие словно бы серной кислоты плеснули, а глаза сухие. Короче говоря, надо нам поскорее отсюда выбираться…

Кенеб кивнул. Он покосился на расстеленные на земле одеяла, со стороны которых уже послышался храп, и заговорил тише:

— Ты хоть примерно представляешь, когда это случится, капрал?

— Нет.

Капитан долго молчал, затем вздохнул:

— Так вышло, что ты скрестил клинки с Миналой. Это не слишком удачный поворот для нашей маленькой компании, верно?

Калам промолчал. Через некоторое время Кенеб продолжил:

— Полковник Трас хотел иметь тихую, покорную жену — птичку-невеличку, которая сидела бы на жердочке и чирикала по его команде…

— И выбрал себе в спутницы жизни Миналу? Наблюдательностью он не отличался, да?

— Ага, зато отличался упрямством. Всякую лошадку можно объездить, такая у него была философия. Этим-то Трас и решил заняться.

— А полковник был человек умный?

— Ну, не слишком.

— Зато Минала — женщина умная. Худов дух, о чем она, интересно, только думала?

Кенеб прищурился и посмотрел в глаза Каламу. Затем пожал плечами.

— Она любит свою сестру. Откажи Минала полковнику, тот бы отыгрался на мне.

Калам с грустной усмешкой отвел глаза:

— Ну и нравы в офицерском корпусе!

— Вообще-то, Трас недолго собирался пробыть в нашем глухом гарнизоне. Он лелеял честолюбивые замыслы. Ему, кстати, всего неделя оставалась до нового назначения, его должны были перевести в самый центр.

— В Арэн?

— Да.

— Ты бы тогда получил пост командира гарнизона.

— И дополнительно еще десять империалов в месяц к жалованью. Хватило бы, чтобы нанять для Кесена и Ванеба хороших учителей вместо того старого пьянчуги с дрожащими руками, которым приходилось довольствоваться.

— Минала сломленной не выглядит, — заметил Калам.

— С какой стати Минале сильно горевать по мужу, который постоянно поднимал на нее руку? И ведь как хитро придумал, мерзавец: заставлял взводного лекаря регулярно исцелять жену при помощи магии. Одно дело — избить супругу до бесчувствия, а потом ждать месяц или больше, чтобы повторить упражнение. И совсем другое, когда взводный целитель проигрался тебе в карты и отрабатывает должок: сегодня перед завтраком можешь супруге хоть все кости переломать, а на следующее утро она уже готова для новой порции истязаний.

— А ты куда смотрел, капитан? Почему не вмешался?

Кенеб вздрогнул и отвел глаза:

— Трудно поверить, но мы с женой были не в курсе, капрал. Если бы я хоть заподозрил… — Он покачал головой. — Чужая жизнь — потемки. Это Сэльва случайно узнала. От прачки, которая стирала белье в доме полковника. Она заметила кровь на простынях и все такое. Когда жена мне сказала, я сразу отправился к свояку в гарнизон. — Капитан скривился. — Восстание мне помешало: попал на полпути в засаду, а потом уж единственной моей заботой было, чтобы мы все остались в живых.

— И как же умер добрый полковник?

— А вот и ты нашел закрытую дверь, капрал.

Калам улыбнулся:

— Подумаешь, секреты. Некоторые вещи я отлично вижу и через закрытые двери.

— Значит, тогда говорить больше ничего и не надо.

— И все-таки, глядя на Миналу, сложно поверить, что она безропотно терпела побои, — проговорил убийца. — Она ведь сильная женщина, вполне могла защитить себя.

— Разная бывает сила, я так думаю. А защита ее направлена на других. Минала всегда была близка с Сэльвой и племянниками. А теперь обернулась вокруг них, словно броня — такая же холодная и твердая. Семья для нее все. А вот с тобой, Калам, у нее отношения явно не сложились. Видимо, проблема в том, что она считает тебя чужаком.

«Злится, что я взял на себя защиту ее близких, а сама она в результате чувствует себя ненужной? Похоже, именно так и считает Кенеб».

— Беда в том, капитан, что твоя свояченица мне не доверяет.

— Но почему же?

«Потому что я держу за спиной кинжалы. И она прекрасно это знает».

Калам пожал плечами:

— Судя по тому, что ты мне рассказал, сомневаюсь, чтобы Минала вообще легко доверилась хоть кому-то.

Кенеб ненадолго призадумался, а затем вздохнул и поднялся:

— Ну ладно, хватит об этом. Попробую-ка я лучше вздремнуть.

Калам смотрел, как капитан отошел в сторону и устроился на одеяле рядом с Сэльвой. Сжигатель мостов вздохнул, медленно и глубоко.

«Думаю, смерть твоя была быстрой, полковник Трас. Сделай одолжение, милый Худ, выплюнь этого ублюдка обратно. Я с наслаждением снова убью его и — клянусь! — уж на этот раз торопиться не стану».

Скрипач так неосторожно сполз на животе вниз по каменистой насыпи, что оцарапал костяшки пальцев, в которых сжимал заряженный арбалет.

«Ну и куда подевался этот ублюдок — слуга Искарала Прыща? Небось уже переваривается в желудках нескольких хищников. Или голову его насадили на пику, а уши болтаются на поясе у какого-нибудь кочевника».

Всех недюжинных умений Икария и Маппо едва хватало на то, чтобы сохранить путникам жизнь. Несмотря на свою ярость, Вихрь уже не был безлюдной бурей, катившейся по мертвой земле. След слуги вел маленький отряд в самое сердце кровавого хаоса.

Еще одна сулица вылетела из-за вертевшейся завесы охряного смерча и с треском покатилась по земле в десяти шагах от того места, где залег сапер.

«Гнев твоей богини слепит тебя так же, как и нас, идиот!»

Они оказались в холмах, кишевших пустынными воинами Ша’ик. Было что-то роковое в этом случайном стечении обстоятельств.

«Вот уж воистину Схождение. Приверженцы Дриджны ищут женщину, за которой поклялись следовать. Но им не повезло, ибо здесь же пролегает и другой магический Путь».

Вдали за гортанным воем ветра послышались крики.

«Ого, да в этих холмах полно диких зверей. И притом весьма злобных».

За последний час Икарий трижды вел их в обход одиночников и д’иверсов. В этом чувствовалось какое-то взаимное согласие — оборотни тоже не хотели связываться с яггом.

«А вот что касается фанатиков Ша’ик… ну, эти ребята сами напросились. Нам же лучше».

Однако в любом случае, по прикидкам Скрипача, шансов на то, что слуга жив, оставалось крайне мало. Он волновался за Апсалар и с некоторым удивлением понял, что надеется: девушке хватит доставшихся от бога умений, дабы постоять за себя.

Впереди показались двое пустынных воинов в кожаных доспехах: оба с невероятной поспешностью в панике улепетывали вниз по склону.

Скрипач прошипел ругательство. Он прикрывал фланг отряда с этой стороны — если они проскользнут мимо него…

Сапер поднял арбалет.

Внезапно какие-то черные плащи опустились на обоих воинов. Те закричали. Да это же пауки — такие гигантские, что даже издали их можно было разглядеть во всех подробностях. У Скрипача аж мурашки побежали по коже.

«Мётлы надо было брать с собой, ребята».

Сапер выбрался из расселины, в которую залег, свернул направо и двинулся вдоль склона.

«И если я срочно не вернусь под крыло Икария, то и сам горько пожалею, что не прихватил в дорогу метлу».

Крики кочевников оборвались: то ли Скрипач отошел уже достаточно далеко, то ли их мучения прекратились — он надеялся на последнее. Прямо впереди высилась гряда, по которой до сих пор шел след Апсалар и ее отца.

Пока сжигатель мостов карабкался наверх, ветер несколько раз чуть не сбил его с ног. Взобравшись, он сразу увидел остальных — не более чем в десяти шагах впереди. Все трое склонились над какой-то неподвижной фигурой.

Скрипач похолодел.

«Ох, проклятье, только бы это оказался кто-то чужой…»

Так и есть, незнакомец. Молодой человек, кожа слишком бледная, чтобы заподозрить в нем одного из воинов Ша’ик. Горло перерезано так, что виден позвоночник. Крови нет.

Когда Скрипач неторопливо присел на корточки рядом, Маппо поднял глаза на сапера.

— Одиночник, как нам кажется, — сообщил он.

— Это работа Апсалар, — сказал Скрипач. — Узнаю ее характерный почерк: я такое уже видел раньше…

— Значит, она жива, — заключил Крокус.

— Как я и говорил, — проворчал Икарий. — И ее отец тоже.

«Вот и хорошо».

Скрипач выпрямился.

— Крови нет, — заметил он. — Интересно, как давно его убили?

— Не больше часа назад, — ответил Маппо. — Что же до крови… — Он пожал плечами. — Богиня Вихря очень кровожадная.

Сапер кивнул:

— Я, пожалуй, теперь буду держаться поближе, если вы не против. Интуиция подсказывает, что нам стоит опасаться воинов Ша’ик.

— Между прочим, — заметил Маппо, — сейчас мы сами идем по Тропе Ладоней.

«И как это нас угораздило сюда забрести, хотел бы я знать?»

Отряд двинулся дальше. Скрипач размышлял о тех воинах пустыни, которых за последние двенадцать часов видел полдюжины раз. Отчаянные люди, не поспоришь. Рараку была сердцем Апокалипсиса, но восстание обезглавлено, вот уже некоторое время лишено вожака. Что происходит за кольцом холмов священной пустыни?

«Судя по всему, там воцарился сущий хаос. Бойня и безумие. Ледяные сердца и милосердие холодной стали. Даже если поддерживается иллюзия присутствия Ша’ик — командиры отдают приказы от ее имени, — провидица не повела свою армию в бой, что наверняка поубавило бунтовщикам энтузиазма. Некрасиво получается: Ша’ик провозгласила восстание, но сама его не возглавила…»

У Апсалар будет много забот, если она примет на себя эту роль. Умения профессионального убийцы помогут ей сохранить жизнь, но ведь этого мало. Командовать армией довольно просто: на это работают сами ее традиционные структуры, как доказали не слишком компетентные кулаки Малазанской империи, а вот вести ее за собой — совсем другое дело. И для этого нужна особая притягательность, которую образно называют магнетизмом.

Помимо самой Ша’ик, Скрипач знал всего нескольких людей, обладавших таким магнетизмом.

«Дассем Ультор, князь К’азз Д’Авор из Багровой гвардии, Каладан Бруд и Дуджек Однорукий. Рваная Снасть, если бы захотела, то, пожалуй, тоже смогла бы справиться. Ну и еще, разумеется, Скворец».

Апсалар, по мнению сапера, при всех ее достоинствах не была сильной личностью. Да, она, несомненно, обладала профессиональными навыками и отличалась спокойной уверенностью.

«Но девочка явно предпочитает наблюдать, а не вмешиваться — по крайней мере, до тех пор, пока не настанет пора обнажить клинок. Убийцы не учатся искусству убеждения — зачем им это нужно? Стало быть, на этот случай у нее под рукой всегда должны быть верные люди…»

Тут Скрипач сам на себя разозлился. Получается, он уже смирился с тем, что Апсалар согласится принять на себя роль, которую ей так упорно навязывают.

«А зачем же тогда мы упорно пробиваемся сквозь Вихрь? Неужели затем только, чтобы явиться в последний миг и увидеть предсказанное перерождение?»

Щурясь от летящего в глаза песка, сапер покосился на Крокуса. Юноша шагал в полудюжине шагов перед ним, чуть позади Икария. Даже в позе его — в том, как молодой воришка низко склонился под шквальным ветром, — сквозило что-то хрупкое, тревожное.

«Парень так беспокоится за Апсалар, а она ему даже ничего не сказала перед уходом — отмахнулась от него столь же легко, как и от всех остальных. Искарал Прыщ подсунул ей в качестве приманки давно потерянного отца. Однако все это часть хитроумного замысла. Выходит, старик добровольно стал соучастником верховного жреца. Будь я на месте этой девочки, у меня бы возникло несколько весьма неудобных вопросов к вновь обретенному папаше…»

Со всех сторон завывал Вихрь, и в реве его саперу слышался язвительный хохот.

Синюшное пятно имело форму двери, а высотой было примерно в два человеческих роста. Жемчуг расхаживал перед ним туда-сюда и что-то бормотал себе под нос, а Лостара Йил наблюдала за ним с усталым равнодушием.

Наконец коготь обернулся, словно бы вспомнив о ее присутствии:

— Возникли некоторые осложнения, дорогая моя. Я… буквально разрываюсь на части.

Воительница «красных клинков» посмотрела на портал:

— Убийца покинул магический Путь? Эти врата не похожи на предыдущие…

Жемчуг вытер со лба пепел, так что на коже появилась грязная полоса.

— Нет-нет! Всего лишь… небольшое изменение маршрута. Я ведь, в конце концов, последний оставшийся здесь в живых коготь. Императрица терпеть не может бездельников… — Он криво усмехнулся, а затем пожал плечами. — Увы, беспокоит меня не только это. За нами следят.

От этих слов Лостара Йил похолодела.

— Нужно быстро вернуться. Устроить засаду…

Жемчуг ухмыльнулся и взмахнул рукой:

— Милости прошу — подбери нам подходящее для засады место.

Лостара огляделась по сторонам. Плоская равнина тянулась до самого горизонта во всех направлениях.

— А как насчет холмов, которые мы недавно проезжали?

— Забудь о них, — буркнул коготь. — Туда возвращаться нельзя. Охотник выжидает на безопасном расстоянии и не приближается.

— Тогда — яма…

— Торчать среди бесполезных механизмов? Не думаю, дорогая моя, что это разумно. Боюсь, пока что нам лучше не обращать внимания на того, кто идет за нами…

— А если это Калам?

— Это точно не он. Благодаря тебе мы не упускаем его из виду. Мысли нашего убийцы блуждают, и, как следствие, блуждает по Пути он сам. Постыдный недостаток дисциплины для такого значительного человека. Вынужден признать, я в нем разочаровался. — Жемчуг обернулся к порталу. — В любом случае мы уже довольно сильно отклонились от маршрута. Нам придется кое-кому помочь — это не займет много времени, позволь тебя заверить. Императрица согласна с тем, что путешествие Калама предполагает… э-э-э… некоторый личный риск для нее, а значит, становится делом первостепенной важности. Тем не менее…

Коготь снял свой короткий плащ и аккуратно сложил его, прежде чем опустить на землю. На груди у Жемчуга красовалась перевязь с метательными звездочками. Из-под левой руки торчали рукояти двух кинжалов. Он привычно проверил оружие.

— Мне ждать здесь? — спросила женщина.

— Как пожелаешь. Если отправишься со мной, не могу обещать тебе безопасность. Мне предстоит схватка.

— А кто враги?

— Приверженцы Дриджны.

Лостара Йил обнажила свой тальвар.

Жемчуг ухмыльнулся, словно ожидал от нее именно такой реакции.

— Когда выйдем наружу, там будет ночь. Вокруг густой туман. Наши враги — семаки и титтанцы, а союзники…

— Союзники? Значит, сражение уже началось?

— О да! Так вот, помогать мы будем виканцам и морякам из Седьмой армии.

Лостара оскалила зубы:

— То есть Колтейну.

Ухмылка Жемчуга стала шире.

— Весьма желательно, — добавил он, натягивая пару тонких кожаных перчаток, — чтобы нас никто не увидел.

— Почему?

— Если помощь пришла один раз, они потом будут ждать ее всегда. Я не хочу, чтобы Колтейн расслаблялся, учитывая, что ему предстоит в грядущие недели.

— Я готова.

— Есть еще кое-что, — протянул коготь. — На стороне семаков сражается демон. Держись от него подальше, ибо демоны, как известно, отличаются скверным характером… да и вообще, от этих тварей всего можно ожидать.

— Я буду следовать за тобой, — сказала Лостара.

— Гм, пожалуй, не надо. Лучше, как выйдем, поворачивай налево. А я пойду направо. Ни к чему вертеться друг у друга под ногами.

Портал озарился магическим светом. Жемчуг молниеносным движением скользнул вперед и исчез. Лостара пришпорила своего скакуна. Лошадь прыгнула в портал, и…

…Ее копыта застучали по твердой земле. Вокруг бешено вихрился туман, тьма полнилась криками и звуками взрывов. Лостара тотчас потеряла из виду Жемчуга, но это мало обеспокоило женщину, поскольку в зону ее видимости ввалились четыре пеших титтанца.

Их уже порядком потрепала шрапнель, и бойцы не были готовы к тому, что на них обрушится, размахивая тальваром, воительница из числа «красных клинков». Враги бросились врассыпную, но раны помешали им двигаться достаточно быстро. Лостара без труда догнала двух кочевников и убила их. После чего развернула кобылу, чтобы снова атаковать.

Однако двое оставшихся воинов уже исчезли, туман сомкнулся, словно медленно колыхавшееся одеяло. Шум слева заставил ее опять направить лошадь в другую сторону — как раз вовремя, чтобы увидеть пробегающего мимо Жемчуга. Он обернулся и на ходу послал себе за спину блеснувшую звездочку.

Огромный дикарь, который вынырнул из тумана вслед за когтем, резко запрокинул голову: звездочка глубоко вошла ему в лоб. Однако это не остановило чудовище.

Лостара издала боевой клич, выпустила тальвар, который повис на петле, обернутой вокруг запястья, и вытащила арбалет.

Стрела прошла низко и вонзилась в тело под грудиной, точно над странными кожаными ремнями, которые прикрывали живот врага. Семак замычал и упал, а Лостара потрясенно заметила, что его рот и ноздри зашиты.

«Он не дышит! Наверное, это и есть тот самый демон?»

Воин поднялся, вытянув перед собой руки. Сила, которая хлынула из них, была невидима, но Жемчуга и Лостару отбросило назад так, что оба закувыркались в воздухе. Лошадь жалобно ржала в предсмертной агонии под аккомпанемент ломающихся костей.

Лостара упала на правое бедро, кость хрустнула, отозвавшись во всем теле треснувшим колоколом. Волны боли когтями впились в ногу. Мочевой пузырь выпустил наружу содержимое, заливая белье горячим потоком.

Рядом с ней на землю опустились ноги в мокасинах. Жемчуг вложил в ее ладонь рукоять кинжала:

— Возьми на всякий случай! Смотри, вот он!

Стиснув зубы, Лостара Йил перевернулась.

Семакийский демон был всего в десяти шагах от нее — огромный, неудержимый. Жемчуг, стоявший между ними, пригнулся, сжимая кинжалы, на которых мерцал красный огонь. Лостара поняла, что он уже считает себя мертвецом. И тут вдруг…

Создание, которое внезапно появилось слева от демона, было просто кошмарным. Черное, трехногое; выпяченная лопатка горбом вздымается за длинной шеей; ухмыляющаяся пасть полна острых клыков; единственный черный глаз влажно поблескивает.

Еще страшнее выглядела человекообразная фигура, которая сидела у монстра на спине: лицо — чудовищная пародия на морду жуткой твари; губы приподнялись, открывая ряд кинжальных клинков длиной с палец ребенка; единственное око сверкает.

Страшилище врезалось в семака, словно сорвавшаяся со склона боевая колесница. Единственная передняя лапа вытянулась вперед, ударила демона в живот, а затем отдернулась так, что во все стороны брызнули внутренности. В когтях черная тварь сжимала некий предмет, от которого во все стороны расходились ощутимые волны ярости. Воздух стал ледяным.

Жемчуг отступал, пока не споткнулся о Лостару, а затем опустил руку, не отрывая взгляда от обоих чудовищ, и ухватил ее за перевязь.

Тело семака будто сложилось вдвое, он зашатался и отступил. Монстр попятился, продолжая яростно стискивать влажный кусок плоти.

Всадник потянулся было к нему, но тварь зашипела и вывернула лапу так, чтобы он ее не достал. Затем швырнула ужасный предмет куда-то в туман.

Семак заковылял вслед за ним.

Вытянутая голова чудовища с жуткой ухмылкой обернулась к Лостаре и Жемчугу.

— Спасибо, — прошептал он.

Вокруг когтя и Лостары вспыхнул портал.

Женщина изумленно заморгала, глядя в сумрачное, пепельное небо. Все звуки исчезли, теперь слышно было только их дыхание. Спаслись. В следующий миг Лостара потеряла сознание: бесчувствие укрыло ее, словно саван.

Глава тринадцатая

В полном соответствии с характером своих хозяев виканские пастушьи собаки отличаются жестокостью и непредсказуемостью. Представители этой породы небольшие, но очень сильные, а особенно они славятся своим упрямством и свободолюбием.

Илем Траут. Жизнь покоренных

Когда Дукер вошел в проход между большими просторными шатрами, впереди раздались громкие крики. В следующий миг перед ним возник виканский пес — низко склонив голову, этот сгусток мускулов мчался прямо на историка.

Дукер неуклюже схватился за меч, понимая: уже слишком поздно. Однако в последний момент огромный зверь ловко проскочил мимо историка, и тот увидел, что пес держит в зубах маленькую комнатную собачонку, — в ее глазах плескался ужас.

Пес побежал дальше, проскользнул между шатрами и скрылся из виду.

Впереди появились люди, вооруженные большими камнями и, как ни странно, канскими зонтиками. Все они были разряжены так, словно собирались на прием к императрице, хотя на их лицах Дукер прочел лишь ярость.

— Эй, старик! — повелительно закричал один из них. — Ты случайно не видел здоровенного пса?

— Да, пробегал тут один, — тихо ответил историк.

— С бесценным хэнским тараканоловом в зубах?

«Собака, которая ест тараканов?!» — изумился про себя историк. А вслух сказал:

— Неужто бесценным? Я бы за него и медяка не дал.

Аристократы поутихли, все дружно посмотрели на Дукера.

— Неподходящее время ты выбрал для шуток, старик! — прорычал предводитель.

Он был моложе остальных, медвяная кожа и большие глаза выдавали уроженца Квон-Тали. Аристократ был строен, двигался с уверенностью записного дуэлянта, о том же свидетельствовала и рапира с гардой-чашкой у пояса. Более того, что-то в глазах этого человека недвусмысленно говорило Дукеру, что он любит убивать.

Развязной походкой аристократ приблизился к историку:

— А ну проси прощения, мужлан. Я его великодушно дарую, но от порки тебя это не спасет, впрочем, по крайней мере останешься жив…

Сзади галопом подлетел всадник.

Дукер заметил, как глаза бретера метнулись куда-то к нему за плечо.

Капрал Лист натянул поводья, не обращая на аристократа никакого внимания.

— Прошу прощения, господин имперский историк, — сказал он. — Меня задержали в кузнице. Где ваша лошадь?

— Отпустил ее попастись вместе с табуном, — ответил Дукер. — Несчастная скотина уже давно заслужила день отдыха.

Для простого капрала Лист отлично изобразил холодное презрение, когда наконец удосужился взглянуть на аристократа.

— Если мы опоздаем, господин имперский историк, — сказал он Дукеру, — Колтейн потребует объяснений.

Старик обратился к аристократу:

— Полагаю, у вас все?

Дуэлянт коротко кивнул и процедил:

— Пока что да.

В сопровождении ехавшего верхом капрала Дукер продолжил путь по лагерю знати. Когда он прошел около дюжины шагов, Лист склонился в седле:

— Алар, похоже, был готов вызвать вас на дуэль, господин историк.

— Так ты его знаешь?

— Ну как же, Пуллик Алар — личность известная. Этого типа хлебом не корми, дай только ввязаться в драку…

— Что ж, не повезло ему.

Лист ухмыльнулся.

Они оказались на центральной площадке и увидели, что там идет показательная порка. Толстый коротышка, который сжимал в опухшей от жары руке кожаную плетку-девятихвостку, оказался их старым знакомым Ленестро. Жертвой был один из слуг. Еще трое слуг, стоявших рядом, смущенно отводили глаза. Поодаль несколько аристократов столпились вокруг рыдающей женщины и бормотали слова утешения.

Расшитый золотом плащ Ленестро потерял прежний блеск, а сам он — раскрасневшийся от ярости, с плеткой в руках — казался бешеной обезьяной из «Зеркала короля», известного фарса, который традиционно показывали на сельских ярмарках.

— Кажется, знать радуется возвращению своих слуг, — сухо заметил Лист.

— Думаю, инцидент связан с похищенной собачкой, — пробормотал историк. — В любом случае этому пора положить конец.

Капрал покосился на Дукера:

— Он просто продолжит, когда мы уйдем.

Историк промолчал.

— Интересно, кому пришло в голову красть собачонку? — недоумевал Лист, шагая вместе с Дукером к Ленестро. Теперь он спешился и вел лошадь в поводу. — Вот уж глупость несусветная!

— Не такая уж и глупость! У нас есть вода, но с едой туго, а тут все-таки мясо. Так или иначе, один из виканских псов додумался до этого первым.

— Животные вообще отличаются сообразительностью, господин историк.

Ленестро заметил новоприбывших и остановился; дышал он тяжело, и грудь его раздувалась, как кузнечные мехи.

Не обращая внимания на аристократа, Дукер подошел к слуге. Несчастный старик стоял на четвереньках, прикрывая руками голову. Красные рубцы украшали его пальцы, шею и всю костлявую спину. Под ними виднелись следы более старых шрамов. В пыли рядом валялся украшенный драгоценными камнями сломанный ошейник с поводком.

— Да что это вы тут такое творите?

— Не лезь не в свое дело, историк, — буркнул Ленестро.

— Эти слуги выстояли под напором титтанцев у Секалы, — произнес Дукер. — Да ты обязан им жизнью, Ленестро.

— Колтейн украл нашу собственность! — завизжал аристократ. — И обязан выплатить нам компенсацию! Так постановил Совет! Мы составили соответствующую петицию!

— Можете подтереться своей петицией, — скривился Лист.

Ленестро развернулся к капралу и уже занес было плетку.

— Предупреждаю, — сказал Дукер, выпрямляясь. — Если ты ударишь солдата Седьмой армии — или его лошадь, — тебя за это повесят.

Ленестро явно пытался совладать с яростью, поднятая рука его дрожала.

Вокруг собирались другие представители знати, они определенно сочувствовали Ленестро. Тем не менее историк не думал, что дело дойдет до насилия. При всем своем высокомерии и глупости самоубийцами аристократы точно не были.

— Капрал, — громко произнес Дукер, — мы заберем этого человека и доставим к целителям Седьмой армии.

— Так точно, господин имперский историк, — отчеканил Лист.

Как выяснилось, бедный слуга к этому времени уже потерял сознание. Вместе они подтащили его к лошади и уложили спиной вверх поперек седла.

— Слугу следует вернуть мне, как только целители закончат свою работу, — заявил Ленестро.

— Чтобы ты его снова избил? Ну уж нет, более он к тебе не вернется.

«И плевать я хотел на тебя и твоих дружков, можете возмущаться сколько влезет».

— Ни одно нарушение малазанских законов не останется незамеченным! — завизжал толстяк. — Вы за все заплатите! Причем с процентами!

Тут уж Дукер не выдержал. Он резко шагнул вплотную к Ленестро, схватил его обеими руками за ворот плаща и встряхнул так, что у коротышки щелкнули зубы. Плетка упала на землю. Глаза аристократа наполнились ужасом — точь-в-точь как у той собачонки, которая болталась в зубах у виканского пса.

— Ты, наверное, думаешь, — прошептал Дукер, — что я сейчас начну рассказывать тебе о том, в каком положении мы все находимся. Но совершенно очевидно, что это бесполезно. Ты безмозглый отморозок, Ленестро. Предупреждаю: если вякнешь хоть слово — будешь свиной навоз жрать и радоваться.

Историк еще раз встряхнул аристократа и отпустил его.

Ленестро упал на землю.

Дукер хмуро посмотрел на лежащее тело.

— Он сознание потерял, господин историк, — без всякого сочувствия сообщил Лист.

— Ну и поделом ему.

«Старика, значит, испугался? Вот ведь жалкий слизняк!»

— Ну зачем же так? — жалобно проговорил знакомый голос. Из толпы вынырнул Нэттпара. — Наша очередная петиция и так уже разрослась, а теперь к списку жалоб добавится еще и личное оскорбление. Как тебе не стыдно, историк…

— Прошу прощения, — вмешался Лист, — но вам лучше знать — прежде чем вы продолжите бранить господина имперского историка, — что этот человек достаточно поздно встал на ученую стезю, а до этого сражался в рядах Первой армии. Вы найдете его имя на Колонне победителей в Унте. И если бы вы чуть раньше подоспели сюда, то увидели бы, каков нрав у старого солдата. Поверьте, только невероятная выдержка позволила господину Дукеру вцепиться в плащ Ленестро и встряхнуть его, а не обнажить свой верный меч, дабы проткнуть мерзавца насквозь.

Нэттпара сморгнул заливавший глаза пот.

Дукер медленно повернулся к Листу.

Капрал заметил смятение на лице старика и подмигнул ему, сказав:

— Нам лучше поспешить, господин историк.

Толпа на площадке сохраняла гробовое молчание и взорвалась возмущением, только когда оба они скрылись в проходе между шатрами.

Лист шагал рядом с историком и вел свою лошадь в поводу.

— Все-таки меня поражает, как упорно аристократы верят, что мы переживем этот поход.

Дукер удивленно посмотрел через плечо на спутника:

— А ты никак в этом уже разуверился, капрал?

— Нам не дойти до Арэна, господин историк. А эти дураки составляют петиции, пишут жалобы — на тех самых людей, которые спасают им жизнь.

— В любом случае, Лист, очень важно поддерживать иллюзию порядка. Во всех нас.

Юноша насмешливо скривился:

— Ага, я заметил, как вы к этому стремились.

— Это особый случай, капрал.

Они покинули лагерь знати и вошли туда, где тропки хаотично вились между повозками с ранеными. Голоса вокруг сливались в неумолчном хоре боли. Дукер похолодел. Этот походный госпиталь на колесах был насквозь пропитан страхом, воплями отчаянной борьбы за жизнь и молчанием смирения, которое сопровождало поражение. Многочисленные утешительные покровы жизни здесь были сорваны, а под ними обнаружились раздробленные кости, внезапное осознание смерти, пульсирующее, как обнаженный нерв.

Пожалуй, жрецы в своих храмах могли только мечтать о столь благоговейном понимании и откровении, какие воцарились здесь, посреди бескрайней степи.

«Страх перед божеством — это страх смерти. Там, где люди умирают, боги уже не стоят между ними и вечностью. Там заканчивается благословенное заступничество. Они отходят назад, через врата, и ждут с другой стороны. Смотрят и ждут».

— Нужно было идти другой дорогой, — пробормотал Лист.

— Даже если бы у нас не было раненого на лошади, капрал, — заметил Дукер, — я бы настоял, чтобы мы прошли здесь.

— Я уже выучил этот урок, — напряженным голосом ответил юноша.

— Похоже, он отличается от того, что усвоил я сам.

— Неужели это место вдохновляет вас, господин историк?

— Оно делает меня сильнее, капрал, хотя признаю: это холодная и жестокая сила. Здесь забываешь об играх Взошедших и понимаешь, кто же мы есть на самом деле. Тут нет места иллюзиям, включая и ложные представления о собственной важности. Одна лишь бесконечная борьба без прикрас. И пусть каждый из нас ведет свою битву, мы едины, капрал. Здесь все равны: вот он, самый главный урок. И мне кажется, неслучайно толпе безумных аристократов в золоте и бархате приходится идти вслед за этими повозками с ранеными и умирающими.

— Однако немного же этих кровоточащих откровений запятнали умы знати.

— Да неужели? А я так почувствовал в них отчаяние, капрал.

Тут Лист заприметил целительницу, и они передали бесчувственного слугу в заботливые руки женщины.

Солнце коснулось горизонта прямо перед ними, когда Дукер и Лист добрались до главного лагеря Седьмой армии. Легкий дымок от горящих кизяков позолоченной вуалью висел над строгими рядами палаток. Рядом два взвода взялись тягаться в поясник, используя вместо мяча кожаный подшлемник. Вокруг столпились, подбадривая игроков криками, болельщики. В воздухе звенел смех.

Дукер припомнил слова старого моряка, которые слышал еще в бытность свою солдатом: «Иногда нужно просто ухмыльнуться и плюнуть Худу в рожу». Бойцы сейчас делали именно это, вопреки близости смерти и собственной усталости, прекрасно зная, что издали на них смотрят титтанцы.

До реки П’аты оставался один день пути, и закат полнился обещанием грядущей битвы.

У входа в шатер Колтейна стояли на страже два моряка Седьмой армии, и одного из караульных — вернее, одну из них — Дукер сразу узнал.

Женщина кивнула ему:

— Рада видеть тебя, историк.

Было во взгляде ее бесцветных глаз что-то такое — словно бы невидимая рука прижалась к груди, и Дукер вдруг онемел, смог только улыбнуться в ответ.

Как только они оказались внутри, за пологом шатра, Лист пробормотал:

— А вы, оказывается, не промах!

— Ни слова больше, капрал, — буркнул Дукер.

Ему очень хотелось обернуться, чтобы суровым взглядом пронзить ухмылявшегося капрала, однако он не стал этого делать.

«Не хватало еще на старости лет обсуждать женщин с юнцом, который годится мне во внуки. К тому же в этом ее взгляде наверняка было больше жалости, нежели чего другого, что бы там ни нашептывало мне сердце. Не забивай себе голову глупостями, безумец».

Колтейн стоял у центральной опоры шатра, и вид у него при этом был самый мрачный. Появление Дукера и Листа прервало оживленный разговор. Бальт и капитан Сон с одинаково хмурыми лицами сидели рядом на складных стульях. Сормо И’нат, закутавшись в шкуру антилопы, застыл у дальней стенки шатра; его глаза скрывала тень. Чувствовалось, что атмосфера в целом была напряженная и давящая.

Бальт откашлялся.

— Сормо рассказывал нам про семакского божка, — сообщил он. — Духи говорят, что кто-то его ранил, причем сильно. В ночь нашего налета на землю вышел демон. И ступал он легко, как я понимаю, так что след его унюхать очень непросто. В общем, демон сей явился, хорошенько отдубасил семака и исчез. Похоже, историк, у когтя был могучий спутник.

— Полагаю, вмешался имперский демон?

Бальт пожал плечами и перевел взгляд маленьких невыразительных глаз на Сормо И’ната.

Колдун, похожий на черную ворону, нахохлившуюся на заборе, чуть шевельнулся.

— Бывали такие прецеденты, — признал он. — Но Нихил считает иначе.

— Почему? — осведомился Дукер.

Прежде чем ответить, Сормо И’нат долго молчал.

— Когда Нихил ушел в себя той ночью… нет, точнее, он считал, что укрылся в собственном сознании от чародейства семака… — Было ясно, что колдуну трудно подобрать слова. — Таннойские духовидцы этой земли, как говорят, могут странствовать по скрытому миру — это не истинный магический Путь, но некое пространство, где души свободны от плоти и костей. Похоже, Нихил случайно попал как раз в такое место, а там столкнулся лицом к лицу с… кем-то другим. Поначалу он подумал, что это было лишь одно из воплощений его самого, чудовищное отражение…

— Чудовищное отражение? — переспросил Дукер.

— Мальчик того же возраста, что и Нихил, но с лицом демона. Нихил считает, что он связан с тем монстром, который напал на божка семаков. У имперских демонов редко встречаются люди-прислужники.

— Тогда кто же послал его?

— Возможно, никто.

«Теперь понятно, почему у Колтейна такой встрепанный вид».

Через несколько минут Бальт громко вздохнул и вытянул вперед свои кривые ноги.

— Камист Релой приготовил нам встречу на другом берегу П’аты. А мы не можем его обойти. Поэтому придется идти напролом.

— Ты поскачешь вместе с моряками, — сообщил Дукеру Колтейн.

Историк покосился на капитана Сна. Рыжебородый вояка ухмыльнулся.

— Похоже, ты заслужил место среди лучших из лучших, дедуля.

— Худов дух! Я и пяти минут не протяну в боевом строю. Да у меня чуть сердце не разорвалось после схватки, которая длилась едва ли три вздоха…

— А мы и не будем на передовой, — сказал Сон. — Слишком нас мало осталось. Если все пойдет по плану, не придется даже мечи доставать.

— Ну тогда ладно. — Дукер обернулся к Колтейну. — Возвращать слуг знати было ошибкой, — произнес он. — Похоже, аристократы решили, что вы не заберете их обратно, если они не смогут стоять на ногах.

— Эти слуги хорошо себя показали во время переправы через Секалу, — заметил Бальт. — Правда, они только щиты держали, но ведь удержали.

— Дядя, а у тебя еще остался тот свиток с требованием компенсации? — спросил Колтейн.

— Да.

— Там, если не ошибаюсь, указано, сколько стоит каждый слуга?

Бальт кивнул.

— Тогда забери у знати всех слуг и заплати сполна. Золотыми джакатами. Понял?

— Да. Однако аристократам тяжеловато будет нести столько золота.

— Лучше решить этот вопрос раз и навсегда.

Сон откашлялся. И осторожно поинтересовался:

— Деньги-то ведь пойдут из солдатского жалованья, да?

— Империя всегда платит по счетам, — прорычал Колтейн.

Это его заявление явно относилось не только к капризным аристократам, и воцарившееся в шатре молчание подсказало Дукеру, что не он один это понял.

Лик луны затмили полчища накидочников. Дукер сидел у тускло мерцающих в золе углей костра. Нервное возбуждение подняло историка с походного одеяла. Вокруг спал лагерь — словно изможденный город. Даже животные притихли.

В темном воздухе над кострищем мелькали ризаны, выхватывая в полете насекомых. Тихий хруст панцирей не прерывался ни на миг.

Рядом с Дукером возникла темная фигура, молча присела на корточки.

— Главнокомандующий должен хоть иногда отдыхать, — сказал Дукер через некоторое время.

Колтейн тихо фыркнул в ответ:

— А историк?

— Историки никогда не дремлют.

— Нам всем сейчас не до отдыха, — заметил Колтейн.

— Ничего, на том свете отоспимся.

— Историк, да ты шутишь как виканец.

— Научился у Бальта.

— Я так и понял.

Некоторое время оба молчали. Дукер не осмелился бы утверждать, что знает этого человека. Если кулака и терзали сомнения, он ничем этого не показывал, да и не показал бы. Не пристало командиру демонстрировать свою слабость. Однако Колтейну такую выдержку диктовало не только положение. Сам Бальт иногда ворчал, что его племянник слишком скрытный даже для виканца.

Колтейн никогда не обращался к воинам с речами, и, хотя солдаты часто его видели, кулак никогда не делал из этого события, как другие полководцы. И тем не менее бойцы были беззаветно ему преданы и верили как самим себе.

«Что будет, если однажды эта вера рухнет? А вдруг от этого момента нас отделяют считаные часы?»

— Враг выслеживает наших разведчиков, — сказал Колтейн. — Мы не знаем, что для нас приготовлено в долине реки.

— А разве союзники Сормо И’ната не могут помочь?

— Духи заняты.

«Ага, все никак с божком семаков не разделаются».

— Кан’эльды, дебральцы, титтанцы, семаки. — Он перечислил названия четырех племен. — Карон-Тепаси, Халаф, Убарид, Хиссар, Сиалк и Гуран.

«А это шесть городов, откуда набраны легионы. Неужели я слышу в этом голосе сомнение?»

Кулак сплюнул на угли:

— В долине нас ждет одна из двух армий, которые удерживают юг.

«Откуда он это знает, Худ бы меня побрал?!»

— Значит, Ша’ик уже покинула священную пустыню Рараку?

— Нет. И в этом ее ошибка.

— Что же ей мешает? Или восстание на севере подавлено?

— Подавлено? Нет, напротив, мятежники там полностью все захватили. Что же до Ша’ик… — Колтейн помолчал, расправляя свой плащ из перьев. — Быть может, видения открыли ей будущее. Вероятно, она знает, что Вихрь падет, что уже сейчас адъюнктесса императрицы собирает легионы: в гавани Унты теснятся грузовые корабли. Успехи Дриджны окажутся недолгими, первая кровь принесла победу лишь из-за слабости имперцев. Ша’ик понимает… дракон пробудился, движется он пока еще медленно, но, когда придет час гнева, испепелит эту землю от моря до моря.

— А вторая армия… та, которая на юге… как далеко она от нас?

Колтейн выпрямился:

— Я собираюсь дойти до Ватара, опередив ее на два дня.

«Он получил вести о том, что Убарид пал, как и Деврал, и Асмар. Ватар — третья и последняя река на нашем пути. Если мы переправимся через Ватар, откроется прямая дорога на юг, в Арэн — через самую гибельную пустыню на этом Худом проклятом континенте».

— Но, господин кулак, до реки Ватар еще месяцы пути. А что ждет нас завтра?

Командующий оторвал взгляд от углей и удивленно взглянул на собеседника.

— Завтра мы разобьем армию Камиста Релоя, разумеется. Чтобы преуспеть, нужно уметь планировать далеко вперед, историк. Уж ты-то должен это понимать.

И Колтейн пошел прочь.

Дукер смотрел на умирающий костер и чувствовал на языке горький привкус.

«Это вкус страха, старик. Нет у тебя непробиваемой брони Колтейна. Ты не способен увидеть ничего, кроме ближайших нескольких часов: ждешь рассвета и думаешь, что он вполне может стать для тебя последним, а значит, нельзя его пропустить. Колтейн требует невозможного, хочет, чтобы мы разделяли его непоколебимую уверенность. Разделяли его безумие».

На сапог историка приземлился ризан, устроился поудобнее, поджав крылья. В зубах летающий ящер держал молодого накидочника; бедное насекомое продолжало отчаянно бороться, несмотря на то что хищник уже методично его пережевывал.

Дукер подождал, пока тварь доест, а затем пошевелил ногой, так что ящер рванул в небо. Историк поднялся. Со стойбищ виканцев послышались первые утренние звуки. Дукер отправился к ближайшему лагерю.

Конники из клана Дурного Пса уже собрались, чтобы приготовить оружие и доспехи при свете вкопанных в землю факелов. Дукер подошел ближе. Он увидел украшенную броню из вываренной кожи, расцвеченной в темные, глухие оттенки красного и зеленого. Толстые, подбитые тканью доспехи были историку незнакомы. На коже выжжены виканские руны. Броня казалась старой, но, похоже, никогда еще не бывала в бою.

Дукер подошел к ближайшему воину, розовощекому юноше, который втирал топленое сало в кожаный щиток на лошадиной сбруе.

— Слишком массивные доспехи для виканцев, — заметил историк. — И для виканских лошадей тоже.

Юноша спокойно кивнул, но ничего не сказал.

— Вы никак превращаетесь в тяжелую кавалерию?

Парнишка в ответ лишь пожал плечами.

Рядом заговорил боец постарше:

— Вождь приказал изготовить их во время восстания… а потом вышел мир с императором. Так и не успели применить.

— И с тех пор вы возили доспехи с собой?

— Да.

— Почему же вы не использовали эту броню у Секалы?

— Не было нужды.

— А теперь?

Ухмыляясь, старый воин поднял железный шлем с прилаженным наносником и боковыми щитками:

— Орда Релоя еще не сталкивалась с тяжелой кавалерией, так ведь? Их ждет сюрприз!

«Одной лишь толстой брони мало, чтобы стать тяжелой кавалерией. Ох, дурни, вы хоть тренировались в подобной экипировке? Можете идти галопом и сохранять ровный строй? А разворачиваться? А как скоро ваши кони, непривычные к такому весу, выдохнутся?»

— Выглядеть будете внушительно, — заметил историк.

Виканец уловил в его голосе скептические нотки и заухмылялся еще шире.

Молодой воин отложил конский доспех и начал затягивать перевязь с мечом. Он выдвинул из ножен клинок: четыре фута вороненого железа, острие скруглено и затуплено. Меч казался тяжелым, слишком большим в руках юноши.

«Худов дух, да ты им один раз взмахнешь — и мигом из седла вылетишь».

Старый воин хмыкнул.

— Разомнись-ка, Темул, — сказал он по-малазански.

Темул немедленно принялся выполнять сложную последовательность ударов и выпадов, так что клинок в его руках превратился в размытое пятно в воздухе.

— Вы собираетесь спешиться, когда доедете до врага?

— Тебе надо выспаться, дедуля, авось станешь лучше соображать.

«Ладно, парень, я тебя понял».

И Дукер зашагал прочь. Он всегда ненавидел последние часы перед битвой. Ни один из приготовительных ритуалов ему не помогал. На то, чтобы проверить оружие и снаряжение, у опытного солдата редко уходило больше двадцати ударов сердца. Историк никогда не мог заставить себя бездумно повторять эти действия снова и снова, как многие другие воины. Занять руки, пока сознание медленно соскальзывает в особый мир, где чувства обострены до предела, цвета кажутся особо насыщенными, понимаешь все с какой-то болезненной ясностью, а тело и душу уже охватывает жажда крови.

«Одни воины готовятся выжить, другие — умереть; однако попробуй угадай, кого из них какая ждет судьба. Не исключено, что этот парень, Темул, исполнил сейчас свой последний танец. Треклятый меч, возможно, никогда больше не выпрыгнет из его ножен и не запоет в руке».

Небо на востоке светлело, холодный ветер стал теплее. На небосводе не было ни облачка. На севере летела клином стая птиц, так далеко, что черные точки казались почти неподвижными.

Оставив позади стоянку виканцев, Дукер вошел в стройные ряды палаток лагеря Седьмой армии. Разные подразделения стояли вместе, и глаз историка легко распознавал их. Средняя пехота, составлявшая основу армии, расположилась ротами, которые разбивались на когорты, а те, в свою очередь, на взводы. Солдаты пойдут в бой с ростовыми бронзовыми щитами, пиками и короткими мечами. Пехотинцы облачились в бронзовые чешуйчатые доспехи, наголенники и рукавицы, а также в шлемы, укрепленные железными полосами поверх бронзовых шишаков. Шею и плечи воинов прикрывала кольчужная бармица. Остальное войско состояло из моряков и саперов. А есть еще тяжелая пехота и так называемая ударная часть — изобретение старого императора, не имеющее аналогов за пределами Малазанской империи. Моряки были вооружены арбалетами, а также короткими и длинными мечами. Доспехами им служили вороненые кольчуги, прикрытые сверху серой кожей. Каждый третий солдат нес большой круглый щит из толстой мягкой древесины, которую за час до битвы специально вымачивали в воде. Этими щитами малазанцы вырывали из рук врагов оружие — от мечей до кистеней. Их отбросят через несколько минут после начала битвы, и, как правило, каждый щит к тому моменту уже будет утыкан жутковатым набором режущего и колющего оружия. Подобная тактика Седьмой армии оказалась весьма эффективной против семаков: у солдат это называлось «вырывать зубы».

Саперы обычно ставили свои палатки в стороне от остальных — от греха подальше, поскольку у них ведь имелась морантская взрывчатка. Дукер пока еще их не нашел, но хорошо знал, что именно следует искать.

«Как только увидишь самую беспорядочную группу палаток, где мерзко воняет и тучей вьются комары да мошкара, это и будут малазанские саперы: трясущиеся как осиновый лист солдаты, с точечными ожогами на лицах, обгорелой шевелюрой и мрачным, лихорадочным блеском в глазах».

Капрал Лист ждал вместе с капитаном Сном на дальнем конце стоянки военных моряков, рядом с лагерем верной хиссарской стражи, — воины там готовили свои тальвары и круглые щиты в суровом молчании. Колтейн полностью им доверял, а уроженцы Семиградья вновь и вновь оправдывали его доверие, с такой фанатичной яростью, будто они приняли на себя бремя позора и вины, которое могли сбросить, лишь перебив всех до единого сородичей-бунтовщиков.

Когда историк подошел ближе, капитан Сон улыбнулся:

— Эй, дедуля, есть у тебя какая-нибудь тряпка, чтобы прикрыть лицо? А то мы сегодня пыли наглотаемся досыта.

— Мы пойдем в задней части клина, — чуть разочарованно сообщил Лист.

— Я лучше проглочу пригоршню пыли, чем ярд холодного железа, — заметил Дукер. — Мы уже знаем, с кем будем драться, Сон?

— Изволь обращаться ко мне «капитан».

— Как только прекратишь называть меня «дедулей», тут же вспомню про твой чин.

— Я шучу, Дукер, — сказал капитан Сон. — Зови меня как угодно, можешь именовать хоть «свинорылым ублюдком», если тебе так больше нравится.

— О, неплохая идея.

Капитан Сон обиженно скривился:

— Что, небось так и не поспал сегодня? — Он обернулся к Листу. — Если старый хрыч начнет клевать носом, разрешаю тебе приложить его прямо по шлему, капрал.

— Если только я сам не усну, капитан. Признаться, всеобщий энтузиазм меня здорово утомляет.

Капитан Сон поморщился и взглянул на Дукера:

— А парень-то показывает характер.

— Похоже на то.

На горизонте ярко пылало солнце. Светлокрылые птицы скрылись за пологими холмами на севере. Дукер посмотрел на свои сапоги. Утренняя роса просочилась сквозь изношенную кожу. Носки украшали поблескивающие узоры из спутанной паутины.

«Осенняя паутина… хитроумная ловушка. А я просто прошел мимо и бездумно уничтожил труды всей ночи. Не будут ли теперь из-за меня голодать пауки?»

— Не стоит зацикливаться на предстоящем сражении, — проговорил Сон.

Дукер улыбнулся, посмотрел в небо. И осведомился:

— В каком боевом порядке мы выступаем?

— Моряки Седьмой армии — острие копья. По обе стороны от них всадники из клана Ворона — шипы. Дурные Псы — они теперь, видите ли, превратились в тяжелую кавалерию — подпирают моряков сзади. За ними — раненые, их со всех сторон прикрывает пехота. В хвосте — хиссарская стража и кавалерия Седьмой армии.

Дукер не сразу понял, а затем удивленно моргнул и вопросительно посмотрел на капитана.

Сон кивнул:

— Да, беженцы и стада остаются на этой стороне долины, чуть южнее, на плоской полосе земли, которую на карте именуют просто низиной, а к югу от нее — гряда холмов. Их охраняет клан Куницы. Так безопаснее: члены этого клана стали мрачными и жестокими после Секалы. Не поверишь, но все их всадники до одного подпилили себе зубы.

— Стало быть, в эту битву мы идем налегке, — проговорил историк.

— Если не считать раненых, то да.

Из лагеря пехоты появились капитан Сульмар и капитан Ченнед. Жестикуляция и выражение лица Сульмара выдавали возмущение и ярость. Ченнед, напротив, насмешливо улыбался, хотя и выглядел слегка ошарашенным.

— Кровь и кишки! — прошипел Сульмар так, что его намасленные усы встопорщились. — Треклятые саперы и их Худом деланный капитан на этот раз доигрались!

Ченнед поймал вопросительный взгляд Дукера и покачал головой:

— Колтейн аж побелел, когда про это услышал.

— Да про что же он услышал?

— Саперы сбежали прошлой ночью! — прорычал Сульмар. — Худ побери этих трусов! Пусть Полиэль благословит их чумой, пометит все их безродное потомство своим гнойным поцелуем! Пусть Тогг растопчет их командира в…

Ченнед пораженно расхохотался:

— Капитан Сульмар! Что бы сказали твои друзья из Совета аристократов, если бы услышали, как ты ругаешься? Следует помнить о хороших манерах!

— Заткнись, Ченнед! Какие там еще манеры?! Я в первую голову солдат, будь ты проклят! И знаю, насколько заразительно дезертирство…

— Да нет никакого дезертирства, — сказал Сон, поглаживая грубыми пальцами бороду. — Саперы вовсе не сбежали. Сдается мне, они просто что-то задумали. Разумеется, нелегко управляться с такой немытой, разудалой братией, тем паче что даже командира их отыскать невозможно, но я не думаю, что Колтейн повторит ошибку.

— У него и возможности такой не будет, — пробормотал Сульмар. — Червяки заползут нам в уши еще до заката. Вот уж они на славу попируют, попомните мои слова.

Сон приподнял бровь:

— Если лучше подбодрить перед боем ты не умеешь, мне жаль твоих солдат, Сульмар.

— Жалость для победителей, Сон.

Одинокий рог протрубил свою печальную ноту.

— Ну, началось, — с заметным облегчением произнес Ченнед. — Будете погибать, господа, оставьте и мне кусочек земли.

Дукер изумленно смотрел вслед двум уходившим капитанам Седьмой армии. Подобного напутствия он не слышал уже очень давно.

— Отец Ченнеда служил у Дассема, был у него первым мечом, — объяснил Сон. — Так говорят, во всяком случае. Даже когда чьи-то имена исчезают из официальной истории, прошлое все равно показывает свое лицо. Верно я говорю, а, дедуля?

Дукер был не в настроении обмениваться подначками.

— Пора и мне, пожалуй, снаряжение проверить, — сказал он и отвернулся.

Окончательное построение войск затянулось до полудня. Беженцы чуть было не взбунтовались, когда осознали, что основные силы собираются переправиться без них. Колтейн опять выказал верный расчет — поставил охранять беженцев клан Куницы. Эти воины теперь и вправду являли собой жуткое зрелище: покрытые шрамами лица, черные татуировки, подпиленные зубы. Правда, всадники из клана Куницы чуть не перегнули палку, бросая кровожадные насмешки в лица тем самым людям, которых поклялись защищать. Наконец относительный порядок был восстановлен, вопреки усилиям обезумевшего от страха Совета аристократов. Дукера поражала неисчерпаемая способность знати в любой ситуации составлять ноты протеста и строчить жалобы.

Когда основные силы выстроились, Колтейн дал команду выступать.

День выдался обжигающе жарким; как только трава поникла под копытами коней и сапогами солдат, от иссушенной земли стали вздыматься тучи пыли. Вообще слова капитана Сна по поводу пыли оказались печально пророческими. Дукер снова поднес висевшую у него на поясе оловянную флягу к губам, чтобы вода хоть немного смочила пересохшую глотку.

Слева от него шагал капрал Лист, лицо его покрывала белая корка, а шлем то и дело сползал на блестящий от пота лоб. Справа маршировала та самая вчерашняя воительница — имени ее Дукер не знал и спрашивать не собирался. Страх перед грядущей битвой распространялся по всему телу историка, словно заразная болезнь. Мысли лихорадочно крутились в голове, и он вдруг понял, что нет ничего хуже… знания.

«Знакомые имена и лица, сплетаясь между собой, словно две змеи, грозят нам самыми болезненными укусами, ибо напоминают о человечности. Я никогда не вернусь к своему „Списку павших“, потому что теперь понимаю: безымянный солдат — это дар. Солдат поименованный — мертвый, расплавленный воск — требует ответа у живых… ответа, который никто не может дать. Имена — не утешение, а требование ответить на вопросы, которые в принципе не имеют ответа. Почему умер именно этот человек, а не другой? Почему выжившие остаются забытыми — словно бы попадают под проклятие забвения, — а мертвых чтят и помнят? Почему мы цепляемся за то, что потеряли, и не ценим то, что еще имеем?

Не называй имен павших, ибо тогда они будут стоять рядом с нами вплоть до самой нашей смерти. Пусть я лучше умру бесславно и погибну забытым и неизвестным. Лишь бы никто не мог сказать, что я вошел в сонм мертвых, чтобы укорять живых».

Река П’ата рассекала дно пересохшего озера, протянувшегося на две тысячи шагов с востока на запад и на четыре с лишним тысячи — с севера на юг. Когда авангард добрался до восточной гряды и начал спускаться в долину, перед Дукером открылась панорама будущего поля битвы.

Камист Релой и его армия уже поджидали малазанцев: широкая полоса ярко блестевшего под утренним солнцем железа; штандарты городов и вымпелы племен безжизненно висели над морем островерхих шлемов. Ряды солдат дрожали и покачивались, словно бы под напором невидимого течения. Число врагов было просто ужасающим.

Река казалась тонкой, узкой полоской в шести сотнях шагов впереди, в русле ее виднелись валуны, а берега ощетинились колючими кустами. Торговая дорога вела к традиционному месту переправы, а на другой стороне сворачивала на запад — туда, где прежде находился пологий склон. Но саперы Релоя не сидели без дела: они насыпали земляной вал, подрыли естественный склон с обеих сторон, так что образовался довольно крутой обрыв. К югу от озерной котловины открывался запутанный лабиринт русел речушек, пересыхавших в жаркое время года, батолитов, каменистых осыпей и выступов; на севере возвышалась зазубренная гряда холмов — они белели под солнцем, как кости. Камист Релой позаботился о том, чтобы неприятелю оставался лишь один выход — на запад, где на вершине выстроились его отборные войска.

— Худов дух! — пробормотал капрал Лист. — Этот ублюдок восстановил Гэлорову гряду! Нет, вы только взгляните на юг, господин историк… Видите столб дыма? Там у нас был гарнизон, в Мельме.

Дукер прищурился и увидел кое-что другое, заметно ближе. На вершине нависавшего над юго-восточным краем озера утеса стояла крепость.

— Что это? — спросил он вслух.

— Монастырь, — ответил Лист. — Если верить единственной карте, на которой он обозначен.

— И какому именно божеству он посвящен?

Лист пожал плечами:

— Наверное, одному из Семи Святых.

— Если там еще остались монахи, они смогут хорошенько полюбоваться оттуда всем происходящим.

Камист Релой расставил свои силы ниже и по флангам от элитных полков, так чтобы перегородить долину со всех сторон. На юге виднелись штандарты Силака, Халафа, Дебрала и титтанцев, а на севере развевались знамена Убарида. Любая из этих армий заметно превосходила числом силы Колтейна. В рядах мятежников Апокалипсиса зародился рев, подкрепленный ритмичными ударами оружия о щиты.

Моряки шли к переправе в молчании. Грохот и крики неприятеля катились им навстречу, как волна. Но Седьмая армия даже не дрогнула.

«О боги нижнего мира, что же сейчас будет?»

Река П’ата представляла собой медленный поток чуть теплой воды глубиной по щиколотку и меньше дюжины шагов в ширину. Гальку и камни на дне покрывал слой водорослей. Валуны побольше испещрил белыми пятнами птичий помет. В воздухе гудели насекомые. Прохладное дыхание реки исчезло, как только Дукер ступил на противоположный берег; раскаленный жар сразу накрыл его, словно плащ.

Пот пропитал стеганый поддоспешник под кольчугой, грязными ручейками стекая в рукавицы, на ладони историка. Он покрепче взялся за ремень щита, а другую руку положил на меч. Во рту вдруг пересохло, но Дукер подавил желание немедленно отхлебнуть из фляги. Воздух полнился вонью солдат, за которыми он шел, — запахами пота и страха. Ко всему этому примешивалось странное чувство, будто наступление армии сопровождалось… некоей меланхолией.

Дукер уже испытывал это ощущение — много лет назад, в бытность свою бойцом. Нет, это не предчувствие поражения, не отчаяние. Грусть таилась где-то очень глубоко и отдавала философией…

«Мы идем, чтобы причаститься смерти. И в эти мгновения, прежде чем обнажатся клинки, прежде чем кровь напоит землю, а крики всколыхнут воздух, нас одолевает чувство тщетности. Не будь на нас брони, мы бы все, наверное, сейчас плакали. Как иначе ответить на неминуемое обетование неисчислимых потерь?»

— Да уж, мечи мы сегодня сильно затупим, — проговорил рядом Лист хриплым, ломающимся голосом. — Как по вашему, господин историк, что хуже: пыль или грязь?

Дукер хмыкнул:

— Пыль душит. Пыль ослепляет. Но грязь выдергивает мир у тебя из-под ног.

«И грязи у нас тут вскоре будет довольно, когда достаточное количество крови, желчи и мочи прольется на землю. И тогда, парень, обоих несчастий окажется поровну».

— Нынче твой первый бой?

Лист скривился:

— Ну да, я ведь был приписан к вам, а потому не мог участвовать в прежних сражениях.

— Нашел о чем жалеть.

Капрал промолчал, но Дукер его хорошо понял. Все другие солдаты уже прошли через первую кровь: это было испытание, которого боялись, но и с нетерпением ждали. Воображение рисовало ложные картины, и развеять иллюзии мог лишь опыт.

Тем не менее историк предпочел бы более удаленную точку обзора. Маршируя в рядах солдат, он ничего не видел за спинами соратников.

«Зачем Колтейн поставил меня сюда? Можно сказать, отнял у меня глаза, будь он проклят!»

До укрепленного склона оставалось около ста шагов. Всадники пронеслись перед рядами врагов на флангах, убедившись, что целостность строя не нарушена. Грохот щитов и крики требовали крови, долго их не удержать.

«Тогда на нас насядут с трех сторон да еще захотят отрезать от пехоты Седьмой армии, которая попытается защитить раненых. Релой мигом отсечет змею голову, если только сможет».

По обе стороны от моряков конники из клана Ворона готовили к бою луки и сулицы, не сводя глаз с позиций врага. Рог протрубил приказ брать на изготовку щиты; передние ряды сомкнулись, а центральные и задние подняли свои щиты над головами. На вершине насыпи показались лучники.

Неподвижный воздух был тяжелым. Ни ветерка.

Наверное, врагов на флангах удержало недоумение. Колтейн вообще никак не отреагировал на расположение и силу противника; Седьмая армия просто шагала вперед, а оказавшись под насыпью, без малейших задержек начала на нее подниматься.

Склон был мягким: валуны да песок — осознанно подобранная предательская почва. Солдаты начали оступаться.

Внезапно в воздух взвились стрелы — и градом посыпались вниз. Ужасный рокот прокатился над головой Дукера: стрелы ломались, скользили по поднятым щитам, некоторые пробились вниз, чтобы отскочить от шлемов и доспехов, а некоторые — пронзили плоть. Под панцирем «черепахи» послышались глухие вскрики. Под ногами сыпался мелкий камень. Но строй продолжал неуклонно подниматься вверх.

У историка невольно согнулась рука, когда стрела сильно ударила в щит. За ней последовали еще три — эти прошли уже вскользь, стрелы с треском покатились по соседним щитам.

Воздух под щитами стал душным и спертым, насквозь пропитанным потом, мочой и нарастающим гневом. Атака, на которую невозможно ответить, — сущий кошмар для всякого солдата. Решимость добраться до вершины, где завывали семаки и тяжелая пехота Гурана, обжигала, как лихорадка. Дукер понимал, что моряки уже буквально выходят из себя. Первое столкновение будет подобно взрыву.

Насыпь с обеих сторон примыкала к холму, крутому и высокому, с широкой плоской вершиной. Воины племени, которое Дукер не мог опознать — может, кан’эльды? — начали собираться на перемычках и готовить короткие роговые луки.

«Будут стрелять в нас с обеих сторон, когда мы сойдемся с гуранцами и семаками. Вести продольный огонь».

Бальт скакал вместе с конниками из клана Ворона на фланге, историк явственно различал голос старого воина, выкрикивающего команды. Подняв тучу пыли, всадники развернулись и устремились к перемычкам. Полетели стрелы. Кан’эльды, не ожидавшие такой прыти от виканцев, побежали. С насыпи покатились тела. Воины из клана Ворона проехали вдоль рва, осыпая высокие перемычки убийственным огнем. В считаные мгновения на них вообще не осталось живых врагов.

Второй выкрик заставил всадников натянуть поводья, передние были уже всего в дюжине шагов от ощетинившихся рядов семаков и гуранцев. Эта внезапная остановка подтолкнула вперед диких семаков. Через разделяющее противников пространство полетели метательные топоры. В ответ засвистели стрелы.

Первые моряки ринулись вперед, увидев беспорядок в авангарде врагов. Всадники из клана Ворона пришпорили коней и высоко поднялись в седлах, чтобы не оказаться между сходившимися пехотинцами и не помешать атаке моряков. Они успели отойти даже с некоторым запасом времени.

Клин малазанцев вступил в ближний бой.

Через щит мощь столкновения достигла Дукера отдающимся в костях грохотом. Со своего места он не видел почти ничего, кроме кусочка синего неба над головами других солдат: там вверх взлетели обломок пики и шлем, ремешки которого, кажется, удерживали бородатую голову; затем пыль укрыла все непроницаемым занавесом.

— Господин историк! — Кто-то потянул его за левую руку. — Вам нужно повернуться!

«Зачем?» Дукер недоуменно посмотрел на Листа.

Капрал развернул историка кругом:

— Так вам будет видно, что происходит…

Оба стояли в предпоследнем ряду строя. Коридор в десять шагов отделял моряков от облаченных в странные доспехи конников из клана Дурного Пса, которые застыли неподвижно, положив тяжелые мечи поперек седел. За ними раскинулась долина: со своего места на высокой насыпи историк мог видеть весь ход остальной битвы.

На юге стояли плотными рядами титтанские лучники и поддерживающая их дебральская кавалерия. К востоку от них, справа, маршировали халафские пехотинцы и рота тяжелой сиалкской пехоты. Дальше к востоку двигались лучники и еще один отряд кавалерии.

«Словно бы две гигантские челюсти: одна на севере, а другая — на юге. Теперь они неумолимо смыкаются».

Дукер взглянул на север. Легионы из Убарида — не меньше трех — вместе с кавалерией из Сиалка и Карон-Тепаси отделяло от пехоты Седьмой армии не больше пятидесяти шагов. Среди убарийских штандартов историк заметил черно-серые вымпелы.

«Местное ополчение, обученное в свое время малазанскими моряками. Какая ирония, злая шутка судьбы!»

К востоку от реки, насколько можно было судить по густым клубам пыли, кипел яростный бой. Клан Куницы не упустил своего. Историк призадумался, кто же из сил Камиста Релоя сумел их обойти.

«Мятежники сейчас не только истребляют скот, но и устроили настоящую бойню среди беженцев. Держитесь, „куницы“, от нас вы помощи не дождетесь».

Движение солдат вокруг привлекло внимание Дукера к тому, что происходило рядом. Звон оружия и крики на насыпи становились громче, клин постепенно сплющивался о наковальню жесткого, дисциплинированного отпора. По рядам прокатились первые волны обратного движения.

«Три маски войны Тогга: ужас, ярость и боль. Еще до заката мы примерим их все. Ох, не взять нам эту насыпь…»

Из долины позади послышался низкий рев. Историк быстро развернулся. «Челюсти» сомкнулись. Защитные ряды Седьмой армии вокруг раненых смешались, извиваясь, точно окруженный муравьями червяк. Дукер смотрел на эту картину, и в груди его поднималась волна ужаса: он уже ждал, что сейчас строй защитников рассыплется, разорвется под яростью нападавших.

Но Седьмая армия устояла, хотя это и казалось в принципе невозможным. Со всех сторон враги откатывались назад, словно бы гигантские челюсти сомкнулись на ядовитых шипах и инстинктивно разжались. Возникла пауза, нутряной холод разделил две стороны — пространство между ними усыпали тела убитых и умирающих, — а затем произошло нечто неожиданное. В тишине, от которой у историка волосы на загривке встали дыбом, малазанские солдаты, опустив пики, устремились вперед, и квадратный строй превратился в овал.

Ряды врагов смешались, разрушились от внезапного удара.

«Стойте! Слишком далеко! Да и строй слишком редкий! Стойте же!»

Овал натянулся, замер, а затем сжался обратно с размеренной точностью, которая казалась почти зловещей, — словно бы Седьмая армия разом превратилась в какой-то бездушный механизм.

«И они сделают это снова. Уже не столь внезапно, но эффект окажется не менее смертоносным».

Внимание Дукера привлекло движение среди клана Дурного Пса. Перед строем появились Нихил и Бездна, которая вела в поводу виканскую кобылу. Животное высоко подняло голову, вздернуло уши. Рыжеватые бока блестели от пота.

Колдуны замерли по обе стороны от кобылы. Бездна отпустила поводья, и оба подростка положили ладони на бока лошади.

В следующий момент Дукер чуть не упал, потому что задние ряды клина двинулись вперед, вверх по насыпи, будто их потянул туда вдох какого-то великана.

— Готовь ближнее оружие! — рявкнул неподалеку сержант.

«Ох, проклятье…»

— Ну вот, так я и знал, — проговорил рядом капрал Лист; голос его звучал как натянутая тетива.

Времени на ответ у Дукера не осталось, потому что внезапно они оказались среди врагов. Историк успел лишь разглядеть кусочек картины впереди. Солдат с проклятием спотыкается, шлем сползает ему на глаза. Выбитый меч взлетает в воздух. Вопящего семака оттаскивают назад за косу, вопль прерывает острие короткого меча, которое вырывается из его тела чуть ниже грудины вместе со скользкой массой внутренностей. Какая-то женщина-морячка резко уворачивается от атаки, обрызгав собственной мочой сапоги. И всюду… три маски Тогга и какофония криков, из глоток вырываются звуки совершенно противоестественные, хлещет кровь, умирают люди — повсюду умирают люди.

— Осторожно, справа!

Дукер узнал голос — та самая безымянная воительница — и развернулся как раз вовремя, чтобы парировать выпад копьем, его короткий меч скользнул по обитому жестью древку. Историк шагнул вперед и воткнул клинок в лицо женщине из племени семаков. Обливаясь кровью, она рухнула на землю. Дикий крик боли разорвал воздух, однако принадлежал он историку — душу его будто пронзило насквозь. Дукер отшатнулся и упал бы, если бы не уперся спиной в крепкий щит. Голос безымянной морячки прозвучал рядом с его ухом:

— Я тебя сегодня так объезжу, что будешь просить пощады, дедуля!

И вот по странной прихоти человеческого ума Дукер вдохновился этими словами — не из похоти, а так, как утопающий хватается за сваю. Он всхлипнул, судорожно вздохнул, оттолкнулся от щита и шагнул вперед.

Впереди бились первые ряды моряков, их осталось до ужаса мало, и солдаты отступали шаг за шагом под неумолимым натиском гуранской тяжелой пехоты. Клин грозил вот-вот развалиться.

Семаки бесновались в гуще моряков, буквально исходили дикой, безумной яростью, и задние ряды подтянули именно для того, чтобы справиться с ними.

Выполнение этого задания не заняло много времени: суровая дисциплина много значила против воинов-одиночек, которые даже и строй толком не держали, не прикрывали друг друга и не слышали иных голосов, кроме собственных сумасшедших боевых кличей.

Несмотря на видимое облегчение, моряки начали отступать.

Рог протрубил три быстрые, блеющие ноты: принятый в малазанской армии сигнал разойтись в стороны. Дукер ахнул, оглянулся в поисках Листа, но капрала нигде видно не было. Он заметил свою знакомую воительницу и, пошатываясь, подошел к ней:

— Отступление — четыре, был или нет четвертый сигнал? Я вроде слышал только…

Она оскалилась:

— Три, дедуля. Разойтись! Ну же!

Женщина двинулась вбок. Сбитый с толку Дукер последовал за ней. Склон стал труднопроходим: пропитанная кровью и желчью жидкая грязь поверх неверных камней. Оба добрались до остальных солдат по эту сторону насыпи — южную, — отошли к краю, спустились в узкий ров и остановились по щиколотку в потоке крови.

Гуранская тяжелая пехота задержалась, неприятель почуял ловушку — какой бы невероятной она ни казалась в такой ситуации. Затем враги сделали четыре шага вниз от гребня. Блеющий сигнал бараньего рога заставил их неуклюже вернуться на вершину.

Дукер обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как в семидесяти шагах внизу по склону двинулась вперед тяжелая кавалерия клана Дурного Пса: всадники объезжали Нихила и Бездну, которые продолжали стоять по обе стороны неподвижной кобылы, прижимая ладони к ее бокам.

— Божьи уши… — выругалась женщина рядом с Дукером.

«Они собираются скакать в атаку по насыпи, через трупы, грязь и камни. По крутому склону, где всадники вынуждены будут пригнуться к шеям коней, — и тогда весь вес придется на передние ноги. Колтейн их отправил в атаку. Против тяжелой пехоты…»

— Нет! — прошептал историк.

Сверху в ров посыпались песок и мелкие камни. Укрытые шлемами головы вокруг Дукера с тревогой обернулись — кто-то был сверху, над насыпью. Вновь посыпался песок.

Сверху полился поток отборной малазанской ругани, а затем над краем появилась голова в шлеме.

— Да это же сапер! — ахнул один из моряков.

Чумазое лицо наверху растянулось в ухмылке.

— Угадайте, что черепахи делают зимой? — прокричал солдат вниз, а затем исчез из виду.

Дукер снова обернулся к всадникам из клана Дурного Пса. Они приостановились, как будто не знали, чего ждать. Виканцы задрали головы и смотрели на верхние перешейки по обе стороны от насыпи.

Тяжелая гуранская пехота и оставшиеся в живых семаки тоже не сводили глаз с боковых отрогов.

Несмотря на пыль, которая полетела в ров, Дукер прищурился и воззрился на северный склон. По нему двигались саперы; как были, со щитами на спинах, они начали спрыгивать с насыпи на усыпанное телами пространство.

Вновь протрубил рог, и всадники из клана Дурного Пса опять пришли в движение: пустили коней сперва рысью, а затем — легким галопом. Однако путь к гребню им преградил отряд саперов.

«Черепаха закапывается, когда приходит зима, — вот что она делает. Эти ублюдки прокрались ночью на боковины насыпи — прямо под носом у Релоя — и закопались. Но, проклятье, зачем же, с какой целью?!»

Саперы, не снимая щитов, топтались на месте, готовили оружие и другое снаряжение. Один из них шагнул в сторону и взмахом руки показал виканцам, что можно скакать дальше.

Насыпь задрожала.

Облаченные в доспехи кони стрелой взлетели по крутому склону, это произошло значительно быстрее, чем казалось возможным историку. Тяжелые мечи поднялись к небу. В своей диковинной, темной броне виканцы сидели в седлах, словно демоны верхом на столь же жутких скакунах.

Саперы обрушились на ряды гуранцев. Полетели гранаты, за ними последовали взрывы и предсмертные крики.

Вся взрывчатка, какая только еще осталась у саперов, сейчас взмывала в небо и летела в самую гущу тяжелой пехоты. Шрапнель, «горелки», «огневики»… Плотный строй элитных солдат Релоя рассыпался.

На полном скаку «дурные псы» нагнали саперов, попа́давших под копыта коней, которые, отбивая ужасный ритм, с грохотом скакали по щитам.

В суматошную толпу, всего несколько секунд назад бывшую строем тяжелой пехоты, вломились виканские конники; они расчистили гребень и принялись размахивать тяжелыми клинками: началась кровавая бойня.

Грохот сражения перекрыл новый сигнал рога.

Женщина рядом с Дукером ткнула его в грудь рукой в латной рукавице:

— Вперед, дедуля!

Он сделал было один шаг, но затем остановился.

«Да, солдатам и впрямь пора идти вперед. Но я — историк, я должен все видеть, стать свидетелем происходящего, и Худ побери все стрелы!»

— Не сейчас, — сказал Дукер, обернулся и начал карабкаться на боковину насыпи.

— Увидимся вечером! — прокричала она ему вслед, прежде чем присоединиться к остальным морякам, которые уже бежали дальше.

Дукер подтянулся и вылез наверх, набрав по пути полный рот песка. Кашляя и отплевываясь, он поднялся на ноги и осмотрелся.

Плоская поверхность вала была изрешечена скошенными ямами. В некоторых из отверстий, размером с человека, валялись раскрытые парусиновые коконы. Историк еще какое-то время смотрел на них, не веря своим глазам, а затем перевел взгляд на насыпь.

Атаке моряков помешало отступление попавших под лошадиные копыта саперов. Переломанных костей было в достатке, но щиты — которые теперь превратились в бесполезные куски мятого металла — и погнутые шлемы по большей части уберегли этих безумцев от смерти.

За гребнем, на западной равнине, всадники из клана Дурного Пса преследовали остатки хваленых пехотинцев Релоя, которые обратились в паническое бегство. Личный шатер самого военачальника, стоявший на невысоком холме в сотне шагов от гребня, погрузился в клубы дыма и языки пламени. Дукер заподозрил, что бунтовщик, будучи высшим магом, прежде чем убраться туда, куда вел его Путь, сам вызвал этот огонь, дабы уничтожить все, что могло пригодиться Колтейну.

Историк обернулся, оглядывая долину.

Внизу по-прежнему кипела битва. Защитное кольцо солдат Седьмой армии вокруг повозок с ранеными пока еще держалось, хотя и прогнулось с северной стороны под настойчивым натиском тяжелой пехоты Убарида. Сами повозки катились на юг. Кавалерия из Карон-Тепаси и Сиалка наседала на арьергард, где верные хиссарцы отважно сражались… и гибли десятками.

«Но битва не закончена. И мы еще можем проиграть».

Двойной рев рогов с холма призвал «дурных псов» обратно. Дукер увидел на гребне Колтейна — чей плащ из вороньих перьев посерел от пыли — верхом на боевом коне. Историк разглядел, как кулак жестом приказал своим подчиненным трубить, и рога взвыли снова, на этот раз быстрее: «Вы нам нужны!»

«Да вот только кони измотаны. Они и так уже совершили невозможное. Взлетели вверх по насыпи, двигаясь все быстрее и быстрее, с такой скоростью, какой я никогда прежде не видел».

Историк нахмурился и развернулся.

Нихил и Бездна по-прежнему стояли по бокам одинокой кобылы. Легкий ветерок трепал ее гриву и хвост, но в остальном животное не шевелилось. Дукер вдруг похолодел.

«Да что же они такое с ней сделали?»

Раздавшийся вдалеке вой привлек внимание старика. Через реку двигался большой конный отряд, но с такого расстояния знамена было не различить. Затем Дукер разглядел маленькие бурые точки, которые мчались впереди всадников.

«Виканские собаки. Это клан Куницы».

Как только воины выбрались из реки, они пустили коней галопом.

Кавалерию Сиалка и Карон-Тепаси виканцы захватили врасплох: сперва на них накатилась волна злобных псов, которые не обращали внимания на лошадей и бросались на всадников — шестьдесят фунтов сплошного рычания, клыков и мускулов стаскивали солдат с седел, — а затем подоспели и сами виканцы. Они заявили о своем прибытии на поле боя, швырнув перед собой отрубленные головы, а потом испустили жуткий крик, от которого кровь стыла в жилах, и обрушились с фланга на вражеских конников.

Пару десятков ударов сердца спустя кавалерия из Сиалка и Карон-Тепаси перестала существовать: всадники были убиты или гибли, спасаясь бегством. Всадники из клана Куницы лишь на миг задержались, чтобы перестроиться, прежде чем легким галопом рвануть вместе со своими пятнистыми собаками на убарийцев.

Враги смешались, бросились бежать — и вовремя.

Конники из клана Дурного Пса уже катились вниз по насыпи, объезжая с обеих сторон колдунов и неподвижную кобылу, а затем поскакали на юг — преследовать отступавших сиалкских и халафасских пехотинцев и титтанских лучников.

Дукер опустился на колени, силы вдруг покинули его, внутри все кипело от горя, гнева и ужаса.

«Только не будем сегодня говорить о победе. Нет, лучше вообще помолчать».

Кто-то, запыхавшись, выбрался на вал. Шаги послышались совсем рядом, а затем рука в латной рукавице тяжело легла на плечо историка. Голос, который Дукеру не сразу удалось узнать, проговорил:

— Знаешь, дедуля, а они ведь насмехаются над нашими аристократами. Придумали для них прозвище, которое в переводе с дебральского означает «собачья цепь». «Собачья цепь» Колтейна. Он ведет, но и его ведут, он тянет вперед, но его осаживают назад, он скалит зубы, но его сзади кусают за пятки. А кто? Да те, кого он поклялся защищать. А ведь есть в таком прозвище второе дно, как ты думаешь?

Голос принадлежал капитану Сну, но звучал как-то странно. Дукер поднял голову и посмотрел в лицо человеку, который присел рядом с ним. Единственный голубой глаз поблескивал среди массы изорванной плоти. Мощный удар палицы покорежил боковой щиток шлема, сломал скулу, выдавил глаз и оторвал нос. Жуткая кровавая маска, которая теперь служила капитану лицом, дрогнула в чем-то похожем на улыбку.

— Повезло мне, историк. Смотри, ни одного зуба не выбили — не шатаются даже.

Количество жертв стало надрывающей душу литанией, свидетельствующей о бессмысленности войны. По мнению историка, сегодня лишь Худ мог бы улыбнуться с триумфом.

Клан Куницы ждал титтанских копейщиков и военачальника, который вел их. Духи Земли, устроив засаду, напали на семака и растерзали его плоть на куски, чтобы вырвать из нее и пожрать останки древнего бога. Затем «куницы» задействовали собственную ловушку: она была по-своему ужасна, ибо приманкой там служили беженцы и сотни их были убиты или ранены, пока малазанцы хладнокровно осуществляли эту военную хитрость.

Вожди клана Куницы могли бы заявить в свое оправдание, что враги превосходили их числом в четыре раза; и да, некоторых из тех, кого они поклялись защищать, пришлось принести в жертву, но затем лишь, чтобы спасти остальных. Все это было правдой и могло бы послужить извинением их действиям. Однако вожди ничего не сказали, и, хотя их молчание вызвало у гражданских ярость (особенно в Совете аристократов, члены которого буквально взбесились), Дукер видел все в ином свете. Виканцы презирали любые объяснения: сами никогда не опускались до оправданий, не принимали их от других и насмехались над теми, кто пытался это делать. Поэтому в данном случае они предпочитали помалкивать. Дукер подозревал, что это вовсе не от высокомерия или эгоизма: они чтили погибших — как малазанцев, так и своих родичей, — но попытаться выразить свои чувства словами было, с их точки зрения, настоящим кощунством.

К несчастью, беженцы этого не понимали. Для них молчание виканцев само по себе было знаком презрения, пренебрежения к трагически оборвавшимся жизням.

Тем не менее клан Куницы иным образом воздал честь погибшим беженцам: после разгрома в долине титтанских лучников это равнинное племя фактически прекратило свое существование. На этом «куницы» не остановились: они нашли крестьянскую орду Камиста Релоя, которая с опозданием шла на битву с востока. Виканцы устроили настоящую бойню, сотворив с ними именно то, что сами титтанцы, если бы им улыбнулась удача, собирались сделать с малазанцами. Однако, увы, этого урока беженцы тоже не поняли.

Дукер был уверен, что ни одному мудрецу на свете не под силу найти логическое объяснение того, какими темными путями движутся человеческие мысли в преддверии грандиозного кровопролития. Историк с содроганием вспомнил, как, спустившись с насыпи, оказался рядом с Нихилом и Бездной и понял, что их вспотевшие ладони касаются боков дохлой кобылы: именно потому она и стояла неподвижно. Юным колдунам пришлось принести в жертву одно животное, чтобы даровать неистовую мощь почти пяти тысячам других. По большому счету это было делом достойным и благородным.

«Но ведь глупая тварь вплоть до самого конца не понимала, что погибает во имя жизни под любящими руками двух убитых горем детей…»

Горизонт на имперском Пути тянулся во все стороны серым саваном. Каждая деталь унылого пейзажа казалась смазанной под вуалью неподвижного, густого воздуха. Никакого ветра тут не было и в помине, но эхо смерти и разрушения оставалось, будто разлитое в самом времени.

Калам чуть откинулся в седле, не сводя глаз с картины перед собой.

Пепел и пыль осели на выложенном плиткой куполе. В одном месте он провалился, так что стали видны грани бронзовых пластин кровли. Над проломом висела серая дымка. По изгибу купола было понятно, что на поверхности осталась едва ли его треть.

Убийца спешился. Задержался, чтобы потеребить шарф, который прикрывал его нос и рот, сбить корку пепла и пыли. Обернулся, дабы взглянуть на спутников, и пошел к зданию.

Где-то внизу, под ногами, стоял дворец или храм. Добравшись до купола, сжигатель мостов наклонился и смахнул пепел с бронзовых пластин. Показался глубоко врезанный в металл символ.

От внезапного узнавания Калам похолодел: он видел это стилизованное изображение короны во время войны на другом континенте, когда отчаявшиеся враги призвали на помощь союзников.

«Каладан Бруд и Аномандер Рейк, рхиви и Багровая гвардия, — несмотря на явные противоречия между ними, все они объединились, чтобы бросить вызов захватническим планам Малазанской империи. Вольные города Генабакиса погрязли тогда в распрях и предательстве. Алчные правители и вороватые торговцы больше всех скулили о том, что свобода под угрозой… — Мысли Калама унеслись за тысячу лиг, и он рассеянно коснулся вырезанного в металле знака. — Чернопсовый лес… мы воевали с москитами и пиявками, ядовитыми змеями и кровососущими ящерицами. Линии снабжения перерезали, моранты отступили именно тогда, когда были больше всего нам нужны… и этот знак я помню — видел его на рваном знамени отборных воинов Бруда.

Как там называл себя этот ублюдок? Верховный король? Каллор… Верховный король без королевства. Если легенды не врут, ему уже тысячи, а то и десятки тысяч лет. Он утверждает, что некогда повелевал государствами, в каждом из которых Малазанская империя была бы не больше провинции. А затем якобы сам, лично разрушил их по собственной воле, уничтожил до основания. Каллор хвастался, что он, дескать, опустошал целые миры, так что там вообще не оставалось ничего живого…

И сейчас этот человек стал правой рукой Каладана Бруда?! А ведь когда я уходил, Дуджек, сжигатели мостов и вновь сформированная Пятая армия готовились заключить союз с Брудом.

Ох, Скворец… Быстрый Бен… будьте настороже, друзья. Угораздило же вас связаться с безумцем…»

— Эй, капрал, о чем замечтался?

— Больше всего я ненавижу в этом месте то, — проговорил Калам, — что пепел скрадывает шаги.

Пронзительно-серые глаза Миналы подозрительно прищурились над шарфом, который прикрывал нижнюю половину ее лица.

— Ты, похоже, чем-то напуган.

Калам поморщился, обернулся к остальным и громко произнес:

— Мы сейчас покинем этот магический Путь.

— Да неужели? — фыркнула Минала. — Что-то я не вижу никаких врат!

«Их и нет, но я это чувствую. Мы уже довольно прошли, и я наконец понял: сила размышления нужна не для того, чтобы странствовать, а затем, дабы прибыть на место».

Калам закрыл глаза, решительно выбросил из головы Миналу и всех остальных, чтобы полностью очистить разум.

«Надеюсь, я прав».

В следующий миг рядом открылся портал. А затем раздался треск, и он сделался шире.

— Ах ты, тупоголовый ублюдок! — осознав происходящее, взорвалась Минала. — Давно мог бы это сделать, только время понапрасну тянул. Один лишь Худ знает, что ты задумал, капрал.

«Да ты зришь в самый корень, женщина. Полагаю, Худ действительно это знает».

Калам открыл глаза. Врата висели в воздухе непроницаемым черным пятном всего лишь в дюжине шагов от него. Убийца поморщился.

«Вот так просто. Калам, да ты и впрямь тупоголовый ублюдок. Запомни: страх может заставить сосредоточиться даже самую бестолковую тварь».

— Не отставайте, — сказал сжигатель мостов, чуть выдвигая из ножен длинный кинжал, прежде чем шагнуть в портал.

Его мокасины скользнули по присыпанной песком мостовой. Стояла ночь, звезды ярко сверкали над головой в узкой щели между двумя высокими кирпичными зданиями. Проулок уходил вперед извилистой тропой, которую Калам сразу узнал. Рядом никого не было.

Убийца сдвинулся к стене слева. Появилась Минала, она вела в поводу коней — своего и того, что принадлежал Каламу.

Женщина растерянно заморгала, завертела головой:

— Эй, капрал? Ты где?..

— Здесь.

Она вздрогнула, а затем раздраженно прошипела:

— Три вздоха в городе не провел, а уже спрятался.

— Привычка.

— Не сомневаюсь. — Минала отвела коней подальше. В следующий миг появились Кенеб и Сэльва, а вслед за ними — дети.

Капитан в недоумении оглядывался, пока не заметил Калама.

— Это Арэн?

— Да. А что, непохоже?

— Слишком уж тут тихо.

— Мы в переулке, который проходит через некрополь.

— Как мило! — заметила Минала. Она указала на угрюмые строения. — Но это же трущобы, а не склепы.

— Они предназначены для… мертвых. В Арэне бедняк остается бедняком даже после смерти.

— А как далеко отсюда до гарнизона? — спросил Кенеб.

— Примерно три тысячи шагов, — ответил Калам, снимая с лица шарф.

— Нам нужно помыться, — сказала Минала.

— Мы пить хотим, — протянул Ванеб, не слезая с лошади.

— И кушать, — добавил Кесен.

Калам вздохнул, затем кивнул.

— Надеюсь, — произнесла Минала, — прогулка по кладбищенской улице не станет для нас дурным предзнаменованием.

— Вокруг некрополя стоят таверны для плакальщиков, — пробормотал сжигатель мостов. — Так что далеко идти не придется.

Не исключено, что таверна «Слеза» знавала и лучшие дни, однако Калам в этом сильно сомневался. Пол в главном зале просел настолько, что накренившиеся внутрь стены пришлось подпирать деревянными балками. Гниющие объедки и дохлые крысы с неумолимым терпением сползали к центру, и в результате образовалась целая зловонная куча — будто приношение какому-то непотребному божеству.

Столы и стулья на искусно подпиленных ножках стояли вокруг ямы, но в первом зале обнаружилось лишь двое посетителей, причем один из них уже здорово принял на грудь. Второй зал, выглядевший чуть поприличнее, позволял более почтенной публике перекусить в относительном покое, и именно там Калам устроил свой маленький отряд, велев подать обед, пока в запущенном саду готовили лохань с водой. Затем убийца вернулся в главный зал и уселся напротив единственного, пока еще относительно трезвого посетителя, напанца.

— Что, решил отведать местной еды? — проговорил тот, как только сжигатель мостов занял свое место.

— Я слышал, она тут лучшая в городе.

— Ага, совет тараканов за это проголосовал.

Калам смотрел, как синекожий мужчина поднес кружку к губам, как заходил его огромный кадык. И заметил:

— А тебе, похоже, нужно выпить еще.

— Это точно.

Убийца чуть повернулся на стуле, перехватил мутный взгляд толстухи, которая прислонилась к балке рядом с бочонком эля, и поднял два пальца. Та вздохнула, отлепилась от опоры, поправила заткнутый за пояс фартука острый нож-«крысорез» и отправилась на поиски двух кружек.

— Попробуешь ее облапать — мигом руку сломает, — предупредил незнакомец.

Калам откинулся на спинку стула и внимательно рассмотрел напанца. Трудно сказать, сколько тому лет: может, тридцать, а может, и все шестьдесят — в зависимости от того, насколько тяжелая была у него жизнь. Под обильно побитой сединой бородой проглядывала задубевшая кожа. Темные глаза постоянно бегали туда-сюда и до сих пор так ни разу и не остановились на собеседнике. Одет мужчина был в какие-то бесформенные лохмотья.

— А позволь поинтересоваться, — проговорил убийца, — кто ты таков и откуда?

Незнакомец чуть выпрямился:

— Думаешь, я вот так и стану про себя рассказывать — каждому встречному-поперечному?

Калам ждал.

— Ну да, — вздохнул напанец. — На самом деле отнюдь не каждому. Некоторые грубияны не хотят меня слушать.

Упившийся до беспамятства посетитель за соседним столом наконец свалился со стула, его голова с отвратительным хрустом ударилась о каменный пол. Калам, напанец и хозяйка, которая только что вернулась с двумя оловянными кружками, смотрели, как пьяница сползает по жидкой грязи и блевотине в самый центр, к куче отбросов.

Тут же выяснилось, что одна из крыс только притворялась мертвой, она живо вскарабкалась на забулдыгу и зашевелила усами.

— Ну и картинка! — фыркнул напанец.

Толстуха принесла им эль. Она передвигалась странной походкой: видно, привыкла постоянно ковылять по перекошенному полу. Внимательно разглядывая Калама, женщина сказала по-дебральски:

— Представляешь, твои друзья в том зале попросили мыла.

— И что же тут удивительного?

— Но у нас давно уже нет мыла.

— Ага, это заметно.

Хозяйка зашаркала прочь.

— А вы недавно в городе, как я посмотрю, — заметил напанец. — Наверное, через Северные ворота вошли?

— Ну да.

— Сложновато небось было карабкаться на такую высоту, да еще и с лошадьми.

— Что ты имеешь в виду?

— Да то, что Северные ворота закрыты.

— Неужели?

— Заперты наглухо, как и все остальные. Может, вы по морю приплыли?

— Допустим.

— Брось заливать, приятель. Гавань тоже закрыта.

— Сам ты заливаешь. Как это можно закрыть Арэнскую гавань?

— Ну ладно, не закрыта.

Калам отхлебнул эля и поморщился.

— Да уж, дрянь редкостная, — кивнул напанец.

Убийца поставил кружку обратно на стол. Некоторое время помолчал, а затем попросил:

— Расскажи мне последние новости.

— Это еще с какой стати?

— Ну, я же поставил тебе выпивку.

— В знак благодарности, что ли? Худов дух, ты же сам только что попробовал это пойло!

— Вообще-то, я не всегда такой терпеливый.

— А-а, ну, это, конечно, существенно меняет дело, что же ты сразу не сказал? — Напанец допил первую кружку и принялся за вторую. — Бывает, что к элю привыкаешь, а у нас другой случай: эль привыкает к тебе. Твое здоровье, уважаемый. — Он залпом осушил кружку.

— Хватит уже выпендриваться. Я и не таким, как ты, глотки перерезал, — сообщил убийца.

Напанец помолчал, окинув быстрым взглядом Калама. Его глаза на миг блеснули. Затем он отставил кружку и произнес:

— Ну какие у нас тут новости? Вчера Корнобола жена домой не пустила — так бедолага слонялся по улицам, пока патруль не загреб его за нарушение комендантского часа. Теперь такое частенько происходит. Так что бабам в городе надо впредь быть поумнее. Что еще? Нормальные продукты нынче не купишь: на улицах, там, где раньше были рынки, сплошные калеки, которые просят милостыню. Какого предсказателя ни спроси, у всех результат гадания одинаковый: в расклад непременно влезет Вестник Худа. Как ты думаешь, а правду говорят, будто бы первый кулак чужую тень отбрасывает? Хотя какая там вообще тень, если прячешься во дворце в какой-то каморке! Ох и жизнь настала! В этом городе не только рыба скользкая, вот что я тебе скажу. Да что там — меня за последние два дня целых четыре раза арестовывали: пришлось долго объяснять, кто я такой, даже пропуск имперский показывать. Не поверишь — всю мою команду замели. Хорошо хоть я вовремя отыскал ребят в одной местной каталажке. Если Опонны мне улыбнутся, вытащу их завтра — надо же кому-то палубу драить, хватит уже этим выпивохам без дела болтаться. Хуже другое: как только люди видят мой пропуск и узнают, что я капитан имперского судна, так сразу начинают осаждать меня просьбами: всем, видите ли, срочно надо попасть в столицу. Правда, для тебя, уважаемый, я сделаю исключение. Если ты сейчас вдруг спросишь меня: «Капитан, как бы мне добраться до Унты?» — то я отвечу: «Боги улыбнулись тебе, приятель! По случайному совпадению я через два дня выхожу в море с двадцатью матросами, казначеем первого кулака и половиной богатств Арэна на борту — но местечко для тебя у нас найдется. Добро пожаловать на борт!»

Калам молчал еще дюжину ударов сердца, а затем сказал:

— Вот уж и правда, боги мне улыбнулись.

Капитан кивнул и уточнил:

— Боги не боги, но один человек и впрямь замолвил за тебя словечко. Так что я окажу тебе самый теплый прием.

— И кого же мне за это благодарить? Кто мой благодетель?

— Сказал, дескать, твой друг, только вы с ним никогда не встречались — однако предупредил, что ты окажешься на борту моей «Затычки» через два дня.

— И как его звали?

— Салк Элан.

— Интересно, и откуда же он узнал, что я зайду именно в эту таверну? Я сам еще час назад даже и не подозревал о ее существовании.

— Догадался. Объяснил, что это, мол, первое заведение, которое ты увидишь, когда выйдешь из ворот некрополя. Зря ты вчера не пришел, друг, тут было даже еще тише, чем сегодня. Правда, лишь до тех пор, пока эта проклятая баба не выловила крысу из бочки с элем. Не повезло вам с друзьями — пропустили нынче завтрак.

Калам захлопнул за собой покосившуюся дверь и остановился, чтобы успокоиться.

«Неужели это дело рук Быстрого Бена? Вряд ли подобное возможно…»

— Что случилось? — Минала сидела за столом с ломтиком дыни в руке.

Судя по голосам, доносившимся со двора, родители взялись купать детей, а те упорно сопротивлялись.

Сжигатель мостов ненадолго зажмурился, а затем открыл глаза и вздохнул:

— Теперь, когда мы попали в Арэн, пойдем каждый своей дорогой. Передай Кенебу, чтобы сам нашел патруль, прежде чем его задержат. Пусть явится к командиру городской стражи, но про меня в докладе никак не упоминает…

— Но его же непременно спросят, как мы попали в город. И как он это объяснит?

— Все очень просто. Скажете, что рыбак вас довез.

— И ты вот так уйдешь? Даже не попрощаешься с Кенебом, Сэльвой и детьми? Не позволишь им поблагодарить себя за спасение жизней?

— Если сможешь, Минала, увези родных из Арэна — возвращайтесь в Квон-Тали… А мне надо уходить.

— Не делай этого, Калам.

— Так безопаснее. — Убийца поколебался, но затем сказал: — Я был бы рад, если бы все было… иначе.

Кусок дыни врезался ему в щеку. Калам быстро вытер лицо, затем поднял свои седельные сумки и перебросил через плечо.

— Жеребца моего забери себе, Минала.

Вернувшись в главный зал, Калам подошел к столу капитана:

— Ну, я готов.

В глазах напанца мелькнуло что-то вроде разочарования, затем он вздохнул и поднялся:

— Ладно, как скажешь. До пристани, где стоит «Затычка», идти омерзительно долго: если повезет, мне всего дюжину раз придется предъявить свой пропуск. А чего еще ждать, когда в городе расквартирована армия?

— Лохмотья тебе не очень помогут, капитан. Думаю, пора сменить костюм.

— О чем ты говоришь? Какие там еще лохмотья? Это моя счастливая рубашка!

Лостара Йил прислонилась к стене маленькой каморки и, сложив на груди руки, смотрела, как Жемчуг расхаживает туда-сюда возле окна.

— Детали, — пробормотал он, — все дело в деталях. Не зевай, а то упустишь суть.

— Я должна явиться с докладом к командиру «красных клинков», — сказала Лостара. — Затем вернусь сюда.

— А Орто Сэтрал тебе позволит?

— Я не оставлю эту погоню… если только ты сам мне не запретишь.

— Боги упасите! Мне чрезвычайно приятна твоя компания.

— Издеваешься?

— Ну что ты, просто шучу. Боюсь, с чувством юмора у тебя не очень. Однако мы ведь вместе прошли через удивительные приключения, не так ли? Зачем же расставаться?

Лостара поглядела на свою капитанскую форму. Кожаная броня, которую она носила для маскировки, была отвратительной, и женщина с радостью рассталась с ней, после того как коготь исцелил ее раны.

Жемчуг даже не попробовал найти объяснение внезапному появлению демона во время схватки на равнине, но Лостара прекрасно видела, что это загадочное происшествие до сих пор беспокоит ее спутника.

«И меня тоже. Но это дело прошлое. Главное, что мы добрались до Арэна и не потеряли след убийцы. А все остальное несущественно».

— Подождешь меня здесь? — спросила она.

Улыбка Жемчуга стала шире.

— Хоть до конца света, дорогая.

— Так долго вовсе ни к чему. Вполне хватит и до рассвета.

Коготь галантно поклонился:

— Буду считать мгновения до новой встречи.

Лостара вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Коридор вел к деревянной лестнице, которая спускалась в переполненный зал таверны. До окончания комендантского часа посетители не могли разойтись по домам, однако настроение тут царило отнюдь не праздничное.

Лостара нырнула под лестницу и прошла через кухню. Повар и его помощники проводили ее глазами до задней двери, которую, как обычно, оставили приоткрытой, чтобы кухня проветривалась. К таким настороженным взглядам Лостара давно привыкла: «красных клинков» очень боялись.

Она толчком распахнула дверь и вышла в проулок.

Дыхание реки, смешанное с соленым ветром бухты, прохладным касанием пробежало по ее лицу.

«Надеюсь, мне никогда больше не придется ступать на имперский Путь».

Громко топая сапогами, она вышла на главную улицу.

Патруль, состоявший из дюжины солдат, остановил ее на первом же перекрестке по дороге к гарнизону. Сержант недоуменно взглянул на Лостару.

— Добрый вечер, капитан «красных клинков», — сказал он.

Лостара приветливо кивнула ему и поинтересовалась:

— Я так понимаю, что первый кулак ввел комендантский час? Скажи, а «красные клинки» тоже патрулируют улицы?

— Вовсе нет, — ответил сержант.

Солдаты смотрели на нее напряженно-выжидательно, и это слегка обеспокоило Лостару.

— Значит, они заняты чем-то другим?

— Я полагаю, да, — осторожно произнес патрульный. — Судя по твоим словам и… другим признакам, рискну предположить, что ты недавно попала в город.

Лостара кивнула.

— И как же именно?

— Через магический Путь. У меня был… спутник.

— Наверняка это очень интересная история, — проговорил сержант. — А теперь сдай оружие.

— Что-о?

— Ты ведь хочешь присоединиться к другим «клинкам», да? Переговорить с вашим командиром Орто Сэтралом?

— Конечно.

— По приказу первого кулака, оглашенному четыре дня назад, «красные клинки» помещены под арест.

— Что?!

— И ожидают суда за измену Малазанской империи. Прошу сдать оружие.

Лостара Йил была настолько поражена, что даже не оказала сопротивления, когда солдаты разоружили ее. Она не сводила глаз с сержанта.

— Но что произошло? С какой стати вдруг в нашей верности… усомнились?

— Думаю, твой командир лучше объяснит тебе, в чем дело, — без всякой злобы ответил ей солдат.

— Калам ушел.

У Кенеба отвисла челюсть.

— Ну и ну! — только и смог сказать капитан через некоторое время. Нахмурившись, он смотрел, как свояченица собирает свои вещи. — Что ты делаешь?

Она резко обернулась:

— Думаешь, я позволю ему просто так взять и улизнуть?

— Минала…

— Тихо, Кенеб! Детей разбудишь.

— Вообще-то, ты сама кричишь.

— Расскажи своему командиру все, понимаешь меня? Все, без утайки — но только не про Калама.

— Я отнюдь не дурак, что бы ты там про меня ни думала.

Ее взгляд смягчился.

— Я знаю. Извини.

— Лучше у сестры своей прощения попроси. И у Кесена с Ванебом.

— Обязательно попрошу.

— Скажи, как ты собираешься преследовать человека, который этого не хочет?

Ее лицо озарилось мрачной усмешкой.

— Ты об этом женщину спрашиваешь?

— Ох, Минала…

Она погладила свояка по щеке:

— Не надо слез, Кенеб.

— Это все проклятая сентиментальность, — с усталой улыбкой заметил он. — Ладно, будем надеяться на лучшее. А теперь иди и попрощайся с сестрой и племянниками.

Глава четырнадцатая

Богиня вздохнула, и все замерло…

Геруланн. Апокалипсис

— Нам нельзя здесь оставаться.

Фелисин с подозрением посмотрела на мага.

— Почему это? Буря снаружи нас погубит. Укрыться от нее можно только здесь, где есть вода… еда…

— Да потому, что за нами охотятся, — бросил Кальп, обнимая себя руками.

Сидевший у стены Геборик рассмеялся и поднял свои невидимые руки:

— Попроси меня показать смертного, за которым не идет охота, и я покажу тебе труп. Всякий охотник — добыча; всякий разум, познавший себя, имеет преследователей. Мы гонимся, и за нами тоже гонятся. Неведомое преследует невежду, истина наседает на каждого ученого, которому хватает мудрости признать собственное невежество, ибо в нем — значение непостижимых истин.

Сидевший на бортике фонтана Кальп поднял взгляд, из-под тяжелых век внимательно посмотрел на бывшего жреца.

— Довольно иносказаний. Я говорил буквально, — произнес маг. — В этом городе есть живые оборотни — даже самый легкий ветерок доносит их запах. И между прочим, он становится все сильнее.

— Почему бы нам просто не сдаться? — спросила Фелисин.

Маг презрительно ухмыльнулся:

— Беспечность — не мой недостаток. Мы в Рараку, в обители Вихря. В сотне лиг вокруг мы не увидим ни одного дружеского лица — да и вряд ли сумеем уйти так далеко.

— А лица рядом — вообще нечеловеческие, — добавил Геборик. — Все маски срываются, и знайте: д’иверсы с одиночниками, скорее всего, пришли сюда отнюдь не по зову Вихря. Трагическое совпадение — год Дриджны и это их Схождение, будь оно неладно…

— Дурак ты, если и вправду так думаешь, — буркнул Кальп. — Уж это точно не совпадение. У меня такое чувство, что кто-то намеренно подтолкнул оборотней к Схождению и сделал это именно из-за восстания. Или наоборот: богиня Вихря подтасовала пророчество таким образом, чтобы на время Схождения пришелся год Дриджны, — с целью создать хаос на магических Путях.

— Интересные соображения, чародей, — медленно кивая, проговорил Геборик. — Разумеется, именно этого и следовало ожидать от того, кто практикует Меанас — магический Путь, где обман разрастается, словно сорняки, и неизбежно искажает правила игры… но только тогда, когда это выгодно.

Фелисин молчала, глядя на мужчин.

«Все эти слова, что лежат на поверхности, — лишь маскировка. На самом деле где-то там, в глубине, эти двое ведут совсем другой разговор. Бывший жрец и маг играют в какую-то хитроумную игру, переплетая подозрение со знанием. Геборик увидел тайные связи, почерпнув в призрачных жизнях нужные сведения, и теперь, кажется, намекает Кальпу, что тот гораздо ближе к пониманию, чем сам подозревает. Он словно бы говорит ему: „Ну же, последователь Меанаса, возьми меня за невидимую руку“…»

Фелисин решила, что с нее довольно.

— Что тебе известно, Геборик? Говори уже прямо!

Слепец в ответ лишь пожал плечами.

— Тебе-то какое дело, девочка? — проворчал Кальп. — Ты же предлагаешь сдаться: пускай нас найдут оборотни — нам ведь все равно не выжить.

— Я только спросила: зачем мы продолжаем бороться? Какой смысл уходить отсюда? В пустыне у нас тоже нет шансов.

— Так оставайся здесь, если хочешь! — воскликнул Кальп и поднялся. — Худ свидетель, пользы от тебя все равно никакой.

— А правду говорят, что и сам станешь оборотнем, если они тебя укусят?

Маг замер, затем медленно повернулся к Фелисин:

— Да ничего подобного. Это всего лишь распространенное заблуждение. От укуса может развиться лихорадка, сопровождающаяся приступами безумия, но и только.

— Тогда как же становятся оборотнями?

— Ими не становятся. Оборотнями рождаются.

Геборик поднялся на ноги:

— Если мы собираемся идти через мертвый город, то пошли. Голоса смолкли, и разум мой очистился.

— А нам-то с того какая польза? — хмыкнула Фелисин.

— Я могу провести нас по самому короткому пути, девочка. Иначе будем блуждать, пока нас не нагонят преследователи.

Они в последний раз напились из бассейна, а затем набрали столько бледных плодов, сколько способны были унести. Фелисин не могла не признать, что чувствует себя более здоровой — можно сказать, обновленной, будто память перестала кровоточить, остались только шрамы. Но вот подавленность, к сожалению, никуда не делась. Девушка давно уже потеряла надежду.

Геборик повел их по извилистым улицам и переулкам, мимо больших и маленьких зданий, и всюду спутники находили трупы: люди, оборотни, т’лан имассы, — перед ними словно бы вновь разворачивались древние сцены яростной битвы. Знания, которые сумел почерпнуть Геборик, улеглись в голове Фелисин дрожащим ужасом, который пробуждался при каждой новой картине смерти. Ей казалось, будто она вот-вот постигнет какую-то глубочайшую истину, которая станет ответом на все человеческие устремления от начала времен.

«Все мы слабые и неразумные создания, способные лишь слегка поцарапать древо жизни. Все чудовищные драмы многочисленных цивилизаций, проникнутые страстями, убеждениями и красивыми жестами, на самом деле ничего не значат и ни на что не влияют. Жизнь просто идет себе дальше. Неужели дар озарения и ясновидения не приносит ничего, кроме сокрушительного чувства бессмысленности существования? Только невежда выберет цель и будет цепляться за нее, ибо в этом кроется иллюзия собственной важности. Вера и политика, любовь и месть… все это цитадели глупцов».

Ветер выл за спиной, поднимал маленькие облачка пыли под ногами, шершавыми языками лизал кожу. И нес с собой слабый пряный запах.

Как показалось Фелисин, прошло около часа, прежде чем Геборик остановился. Спутники стояли у главного входа в какой-то храм, где толстым, массивным колоннам благодаря резьбе придали сходство с древесными стволами. Вдоль потрескавшегося, просевшего цоколя тянулся фриз. На каждой панели виднелось изображение, едва различимое в свете чародейского огня Кальпа.

Маг напряженно вглядывался в резьбу.

— Худов дух! — одними губами прошептал он.

Бывший жрец улыбался.

— Это же Колода Драконов, — проговорил Кальп.

«Еще одна жалкая попытка утвердить порядок».

— Причем очень древняя, — кивнул Геборик. — Здесь не дома, а обители. Владения. Можешь опознать Смерть и Жизнь? А Тьму и Свет? Видишь обитель Зверя? Кто сидит на Рогатом троне, Кальп?

— Он пуст, если, конечно, я смотрю на то, что ты имеешь в виду, — обрамление из разных созданий. По сторонам от престола — т’лан имассы.

— Да, это тот самый трон. И, говоришь, на нем никого нет? Любопытно.

— Почему?

— Потому что все отзвуки воспоминаний буквально кричат мне, что раньше трон не пустовал.

Кальп хмыкнул:

— Ну, по крайней мере, его не стесали: я вижу спинку трона, и она выглядит такой же старой, как и остальное изображение.

— Здесь должны быть и независимые карты — можешь их найти?

— Нет. Возможно, где-то по бокам храма или сзади?

— Не исключено. Среди них наверняка обнаружится оборотень.

— Извините, что прерываю вашу увлекательную беседу, — протянула Фелисин. — Я так понимаю, мы собираемся войти, поскольку ветер дует как раз туда?

Геборик улыбнулся:

— Да. На дальнем конце нас ждет выход.

Внутри храм больше напоминал тоннель: его стены, пол и потолок скрывали пласты спрессованного песка. Чем дальше они заходили, тем сильнее становился вой ветра. Через сорок шагов спутники начали различать впереди бледный охряный свет.

Тоннель сузился, ревущий вихрь отчаянно толкал их в спины, так что у самого выхода пришлось даже пригибаться, чтобы не упасть.

Геборик задержался у порога, чтобы пропустить вперед Кальпа, а затем Фелисин. Первым наружу вышел маг, за ним — девушка.

Они стояли на уступе, выход из пещеры располагался на высоком утесе. Ветер вцепился в них так, будто пытался столкнуть, сбросить с обрыва на острые камни в двухстах с лишним саженях внизу. Фелисин ухватилась за крошащуюся кромку входа в пещеру. Вид отсюда открывался такой, что у нее перехватило дыхание и чуть не подогнулись колени.

Вихрь бушевал не перед ними, но внизу, в обширной долине, которая была священной пустыней. Тонкая дымка мелкого песка плыла над землей, укрытой кипучими желто-оранжевыми тучами. Солнце висело на западе размытым шаром красного пламени и с каждым мгновением все больше наливалось кровью.

Через некоторое время Фелисин расхохоталась:

— Теперь нам всего-то и нужны крылья, чтобы спуститься.

— И снова я вам пригожусь, — с улыбкой заявил Геборик, который как раз вышел наружу и остановился рядом с ней.

Кальп резко повернул голову к старику:

— Что ты имеешь в виду?

— Привяжитесь к моей спине — оба. У меня есть пара призрачных рук, и я намерен ими воспользоваться. И даже слепота моя на сей раз окажется благом.

Чародей посмотрел вниз с обрыва.

— Ты собираешься слезать? Да тут же сплошь треклятые камни, старик… Даже уцепиться не за что.

— А мне и не придется цепляться, маг. К тому же — разве у вас есть выбор?

— Просто восхитительно, — проговорила Фелисин.

— Ладно, но я открою свой магический Путь, — заявил Кальп. — Упадем, конечно, но приземление будет мягче — вряд ли это поможет, однако все же какой-никакой шанс.

— Да ты маловер! — воскликнул Геборик, и лицо его исказилось от попыток сдержать смех.

— Очень весело! — иронически произнесла Фелисин.

«Как же далеко нас завели? Мы не просто идем к безумию, нас туда толкают, тянут и тащат».

И тут вдруг что-то горячее и твердое сжало ее плечо. Девушка обернулась. Геборик возложил на нее призрачную руку — ничего видно не было, но тонкая ткань ее рубашки прижалась к телу и теперь медленно темнела, пропитываясь по́том. Фелисин ясно чувствовала на плече вес ладони. Старик наклонился ближе:

— Рараку изменяет всех, кто входит в нее. Этой истине можешь верить. Не важно, чем ты была прежде, главное — чем будешь теперь. — Девушка презрительно фыркнула, но его улыбка стала только шире. — Дары Рараку суровы, это верно, — с сочувствием сказал бывший жрец.

Кальп готовил ремни, чтобы привязаться.

— Ремешки совсем прогнили, — заметил он.

Геборик подвинулся к нему:

— Тогда держись крепче.

— Это сущее безумие.

«Ну, ты прямо читаешь мои мысли, чародей! Я и сама хотела это сказать».

— Ты никак собрался ждать здесь д’иверсов и одиночников?

Маг скривился, но больше спорить не стал.

Тело Геборика на ощупь напоминало шишковатые древесные корни. Фелисин вцепилась в него до дрожи в мускулах, поскольку не доверяла кожаным ремням.

Она не сводила глаз с запястий бывшего жреца: невидимые ладони уходили в толщу камня. Было слышно, как ногами он снова и снова нащупывает упоры, но не находит. Старик нес вес всех троих на одних только ладонях и руках.

Утес купался в алом сиянии закатного солнца.

«Мы как будто спускаемся в огненный котел, во владения демонов. И это дорога в один конец: Рараку примет нас, проглотит. В песке будут погребены любые мечты об отмщении, желания и надежды. Все мы утонем здесь — в пустыне».

Ветер сперва придавил их к камню, а затем попытался оторвать, хлестнув плетью взвившегося песка. Спутники вновь оказались внутри Вихря. Кальп что-то закричал, но его слова заглушил рокочущий рев. Фелисин почувствовала, что ее отрывает от Геборика, так что тело девушки зависло горизонтально в лапах безумного, голодного ветра. Она согнула руку, чтобы импровизированным крюком уцепиться за правое плечо бывшего жреца.

Мускулы сводило от напряжения, суставы горели, словно уголья. Она почувствовала, как натягиваются кожаные ремни.

«Безнадежно. Боги насмехаются над каждым нашим шагом».

Геборик продолжал карабкаться вниз, в самое сердце урагана.

С расстояния в несколько дюймов Фелисин видела, как песок буквально начал вгрызаться в натянутую кожу над локтем. Чувство было такое, словно ее лижет кошка, но вот только кожа сходила слоями, исчезала на глазах.

Тело и ноги терзал ветер, и повсюду она ощущала прикосновения этого ужасного языка бури.

«Когда мы доберемся до дна, от меня останутся только кости и сухожилия, этакий бесплотный труп с вечной ухмылкой черепа. Фелисин, открывшаяся во всей своей славе…»

Геборик в конце концов все-таки отступился, и все трое дружно рухнули. Девушка закричала, когда камни и песок врезались в измочаленную кожу на спине. Она бездумно смотрела на утес, который то и дело проступал в разрывах между тучами песка. Ей показалось, будто на высоте пятидесяти саженей мелькнула какая-то фигура, но тут же снова скрылась в пелене бури.

Кальп дергал за ремни, отчаянно пытаясь высвободиться. Фелисин перекатилась на живот, встала на четвереньки.

«Что-то здесь есть… даже я это чувствую…»

— Поднимайся, девочка! — заорал маг. — Живо!

Всхлипнув, Фелисин заставила себя подчиниться. Порыв ветра снова бросил ее на землю, словно хлестнул плеткой. А затем ее коснулись теплые ладони, заключили в колыбель мускулистых рук и уверенно подняли.

— В жизни всегда так бывает, — проговорил Геборик. — Держись крепче.

Они бежали, пригнувшись под ярящимся ветром. Фелисин зажмурилась, боль молниями вспыхивала на истерзанной коже лица.

«Проклятье! Ну когда же это закончится?»

И в этот миг вокруг внезапно наступило затишье. Кальп удивленно пробурчал нечто невразумительное.

Фелисин открыла глаза и увидела неподвижную дымку тонкого песка, которая опоясывала небольшой участок посреди Вихря. Из мглы к ним приближалась огромная, пошатывающаяся тень. В воздухе разлился пьянящий цитрусовый аромат. Фелисин начала вырываться, и Геборик поставил ее на землю.

Четверо бледных мужчин в лохмотьях несли паланкин, в котором восседал под зонтом тучный человек в просторных шелковых одеждах каких-то странных, совершенно не сочетающихся между собой цветов. Узкие глазки выглядывали из покрытых бисеринками пота складок плоти. Толстяк поднял пухлую руку, приказывая носильщикам остановиться.

— О, здесь на каждом шагу подстерегают опасности! — взвизгнул он. — Присоединитесь же ко мне, незнакомцы, дабы избежать этих опасностей, ибо в здешней пустыне полным-полно зверей весьма неприятного нрава. Я предлагаю вам скромное убежище под защитой искусных чар, наложенных на сие кресло за огромные деньги. Вас терзает голод? Мучит жажда? Ах, лишь взгляните на раны этой несчастной девицы! Мне выпало счастье владеть целебными мазями, и я позабочусь, чтобы означенная аппетитная крошка вновь обрела гладкую кожу, присущую совершенству юности. Скажите, господа, а не рабыня ли она? Нельзя ли мне ее приобрести?

— Я не рабыня, — ответила Фелисин. «И больше не продаюсь», — добавила она про себя.

— От лимонного чада у меня слезятся слепые глаза, — прошептал Геборик. — Я чувствую алчность, но не злую волю…

— Я тоже, — пробормотал Кальп. — Но… носильщики у него — нежить, и выглядят они довольно странно… словно бы их обгрызли.

— Вижу, что вы пребываете в сомнениях, и, безусловно, приветствую столь похвальную осторожность. О да, слуги мои видали и лучшие дни, однако они безвредны, позвольте вас заверить.

— Но каким же образом, — воскликнул Кальп, — ты противостоишь Вихрю?

— Не противостою, господин! Я сам — скромный правоверный. Богиня Вихря облегчает мне путь, за что я постоянно приношу ей жертвы! Я всего лишь торговец, но товар мой — редкостный: чародейский, если сказать точнее. Я, видите ли, возвращаюсь в Пан’потсун после весьма прибыльного странствия в лагерь воинов Ша’ик. — Толстяк улыбнулся. — Конечно, я опознал в вас малазанцев и, значит, врагов великого восстания. Но жестокая месть не укоренилась в моем сердце, можете даже не сомневаться. Правду сказать, я был бы рад вашей компании, ибо эти мертвые слуги слишком поглощены собственной смертью и бесконечно жалуются.

По его знаку носильщики поставили паланкин на землю. Двое из них немедленно начали снимать со стойки за креслом лагерное снаряжение. Движения их были неловкими и не слишком аккуратными. Остальные помогли хозяину подняться на ноги.

— У меня есть очень сильное лекарство, — пропыхтел толстяк. — Вон в том сундуке, который несет Шишак. Эй, Шишак! Поставь его на землю, червяк недогрызенный! Шишак-червяк, хи-хи! Прекрати возиться с задвижкой: столь изощренные движения расплавят твои гниющие мозги. Ай-ай-ай! У тебя нет рук! — Глаза торговца впервые остановились на Геборике. — Кто же так искалечил тебя? Совершить подобное — что за преступление! Увы, ни одна из моих целебных мазей не способна исцелить подобное увечье.

— Прошу тебя, — ответил Геборик, — не расстраивайся из-за того, чего у меня нет, и даже из-за того, чего нет у тебя. Мне ничего не нужно, хотя за убежище от ветра я искренне благодарен.

— Наверняка за этим кроется некая трагическая история, о бывший жрец Фэнера, но я не буду доискиваться правды. А ты… — Толстяк обернулся к Кальпу. — Прошу прощения, уж не Меанас ли твой Путь?

— Ты явно не только продаешь чародейские побрякушки, — прорычал маг; лицо его потемнело.

— Я много времени провел рядом с колдунами, о добрый господин, — проговорил торговец и склонил голову. — Ничего больше, уверяю тебя. Я посвятил свою жизнь магии, но сам ее не практикую. Годы даровали мне некоторую… чувствительность, только и всего. Смиренно прошу извинить меня, если я чем-то тебя оскорбил. — Он протянул руку и задержал одного из слуг. — Эй ты, как там я тебя назвал?

Фелисин восхищенно смотрела, как покусанные губы трупа растянулись в кривой усмешке.

— Клещ. Хотя прежде я именовался Ирин Талар…

— Ох, заткнись, совершенно не важно, как там тебя раньше звали! Теперь ты Клещ.

— Я принял ужасную смерть…

— Заткнись! — завизжал хозяин, и его лицо внезапно потемнело.

Неживой слуга замолчал.

— А теперь, — пропыхтел толстяк, — найди нам фаларское вино! Давайте насладимся самыми изысканными дарами Малазанской империи.

Раб послушно заковылял прочь. Его стоявший рядом товарищ следил за ним сухими глазами.

— Твоя смерть была не такой ужасной, как моя…

— О Семеро Святых, сохраните нас! — прошипел торговец. — Умоляю тебя, маг, наложи заклятие молчания на сих неудачно выбранных ревенантов! Я заплачу тебе имперскими джакатами, и хорошо заплачу!

— К сожалению, я не умею этого, — пробормотал Кальп.

Фелисин с подозрением посмотрела на кадрового мага.

«Вот уж точно — ложь».

— Ну и ладно, — вздохнул толстяк. — Ох, боги нижнего мира! Я ведь не назвал вам свое имя! Позвольте представиться: Наваль Эбур, скромный негоциант из священного града Пан’потсуна. А какими именами вы сами предпочтете зваться?

«Предпочтете зваться? Какая странная формулировка!»

— Я — Кальп.

— Геборик.

Фелисин промолчала.

— А девица-то — скромница, — проговорил Наваль, и его губы изогнулись в самодовольной ухмылке.

Кальп присел рядом с деревянным сундуком, вынул задвижку и открыл крышку.

— Кувшин из белой глины, запечатанный воском, — подсказал торговец.

Ветер стал далеким стоном, охряная пыль постепенно оседала вокруг. Геборик, которому невидимое чутье по-прежнему позволяло обходиться без зрения, уселся на старый валун. Его широкий лоб прорезала хмурая морщинка, а татуировки скрылись под пеленой мелкого песка.

Кальп подошел к Фелисин с мисочкой в руках.

— Это целебная мазь, — подтвердил он. — И очень мощная.

— А почему ветер не разорвал тебе кожу, маг? У тебя-то нет защиты, как у Геборика…

— Не знаю, девочка. Я открыл свой Путь, — возможно, этого хватило.

— А почему ты не укрыл им меня?

Кальп отвел глаза.

— Я думал, что укрыл, — пробормотал он.

Мазь была прохладной и будто бы впитывала в себя боль. Под слоем прозрачного вещества кожа начала зарастать. Кальп намазал девушку там, где ей самой было не дотянуться, и, когда миска наполовину опустела, последние неприятные ощущения прошли. Фелисин внезапно почувствовала ужасную усталость и села на песок.

Перед ее лицом возникло вино в бокале с отломанной ножкой.

— Это укрепит тебя, о нежная дева, — заулыбался Наваль. — Мягкие волны унесут сознание прочь от страданий в куда более мирные воды жизни. Пей, милая, не стесняйся. Я чрезвычайно пекусь о твоем здоровье.

Фелисин приняла бокал.

— Но почему? — спросила она. — Почему ты вдруг обо мне так печешься?

— Человек моего достатка многое может тебе предложить, дитя. Все, что ты даруешь в ответ по доброй воле, будет мне наградой. И знай: я весьма нежен.

Фелисин пригубила терпкое, прохладное вино:

— В самом деле?

Наваль торжественно кивнул, его глазки заблестели в складках пухлой плоти.

— Даю слово.

«Худ свидетель, это не худший вариант. Богатство, все удобства, толстяк обеспечит мне покой и выполнит любые мои капризы. Дурханг и вино. Мягкие подушки…»

— Я чувствую в тебе мудрость, милая, — проворковал Наваль, — и не буду настаивать. Лучше, чтобы ты сама выбрала верный путь.

Слуги расстелили на земле одеяла. Один из живых мертвецов раздул походную печь, при этом обрывки рукава его рубахи вспыхнули и задымились, но все сделали вид, будто не заметили этого.

Вокруг быстро сгущалась тьма. Наваль приказал зажечь фонари и водрузить их на шесты по всему периметру вокруг лагеря. Один из живых трупов стоял за плечом у Фелисин и после каждого глотка заново наполнял ее бокал. Плоть мертвеца казалась погрызенной. Блеклые запястья покрывали маленькие бескровные ранки. Вдобавок у него выпали все зубы.

Фелисин взглянула на него, постаравшись не отшатнуться.

— А как ты умер? — заинтересовалась она.

— Моя гибель была ужасной.

— Но что именно с тобой произошло?

— Мне запрещено об этом рассказывать. Я умер ужасно, смертью, достойной кошмаров самого Худа. Она была долгой, но быстрой: вечность, пролетевшая в один миг. Весьма неожиданной, хотя я и знал об этом заранее. Боль малая, но великая, воистину ослепительная тьма…

— Ясно. Теперь я понимаю, что имел в виду твой хозяин.

— Пока что вряд ли, но еще непременно поймешь.

— Не увлекайся вином, девочка, — окликнул ее Кальп, сидевший у походной печи. — Лучше сохранять ясную голову.

— Зачем? Что мне это даст? — Из чувства противоречия Фелисин залпом осушила бокал и подняла его, чтобы раб вновь наполнил. Голова кружилась, руки и ноги стали ватными. Слуга расплескал вино по ее запястью.

Наваль вернулся в свое широкое мягкое кресло и с довольной улыбкой на устах наблюдал за тремя гостями.

— Компания смертных — ну до чего же это прекрасно! — Он аж повизгивал от восторга. — Я так счастлив, просто купаюсь в земном. Скажите, господа, куда же вы направляетесь? Что толкнуло вас на столь опасный поход? Восстание? Оно и вправду стало столь кровавым, как мне рассказывали? За такую несправедливость, увы, всегда воздается сторицей. Боюсь, этот урок мятежники не выучили.

— Мы идем в никуда, — сообщила Фелисин.

— Тогда, быть может, мне удастся уговорить вас сменить место назначения?

— А ты предлагаешь нам защиту? — спросила она. — Насколько надежную? Что будет, если мы столкнемся с разбойниками или еще с кем-нибудь похуже?

— Тебе ничего не грозит, милая. Человек, который торгует магией, имеет много средств для защиты своей плоти. Не раз во время странствий мне приходилось отделываться от подлецов и от глупцов. Иногда ко мне привязывались, угрожали, но все отступали, когда я даровал им мудрость. Милая, ты умопомрачительна — такая гладкая, загорелая кожа… ну просто бальзам для моих очей.

— А что, интересно, скажет твоя жена? — проворковала Фелисин.

— Увы, я вдовец. Моя благоверная прошла сквозь врата Худа почти год назад. И кстати, жизнь она прожила весьма счастливую — сие, признаться, меня очень утешает. Ах, если бы только дух ее мог восстать, чтобы уверить тебя в этом и успокоить, милая.

Над жаровней зашипело мясо на вертелах.

— Чародей, — проговорил Наваль, — ты открыл свой магический Путь. Скажи, что ты видишь? Неужели я дал тебе повод для недоверия?

— Нет, торговец, — ответил Кальп. — И я не вижу ничего подозрительного… но заклятия вокруг нас — это чары самого высшего уровня. Я просто поражен.

— Для того чтобы защитить себя, я всегда использую лишь все самое лучшее.

Земля вдруг задрожала, и что-то огромное, поросшее бурым мехом, вломилось извне и оказалось прямо напротив Фелисин. Огромный лохматый зверь почти три сажени в высоту. В следующий миг создание зарычало и отступило.

— Хищники! Они заполонили эту пустыню! Но не бойтесь — никто не сумеет одолеть мою защиту. Я призываю к спокойствию.

«Ну что же, я очень спокойна. Мы наконец-то в безопасности. Ничто не сможет добраться до нас…»

Когти длиной в палец прорвали полосы в мерцающей защитной стене, яростный рев сотряс воздух.

Наваль вдруг вскочил с удивительным проворством:

— Прочь, проклятый! Вон отсюда! Давайте по одному!

Фелисин изумленно заморгала. «Давайте по одному? Ну и как это понимать?»

Защитная стена замерцала сильнее там, где зарастали рваные дыры. Чудовище с другой стороны снова заревело, на этот раз явно от разочарования. Все его усилия оказывались тщетными, края дыр сходились вновь практически мгновенно. Тяжелое тело ударилось о магический барьер, отступило, попробовало снова.

— Мы в безопасности! — закричал Наваль, лицо его потемнело от ярости. — Этот зверь не преуспеет, сколь бы ни упрямился! Но как же мы будем спать под такой шум?

Кальп решительно двинулся к толстяку, который невольно отступил на шаг. Маг обернулся к настойчивому зверю за стеной.

— Это одиночник, — проговорил он. — Причем очень сильный…

Все, что произошло потом, слилось для Фелисин в один сплошной поток. Как только Кальп повернулся спиной к торговцу, Наваль будто расплылся под шелками, его кожа потемнела, превратилась в блестящий мех. Пряный запах хлынул горячим потоком и перекрыл цитрусовый аромат. Из шелка нарастающим потоком хлынули крысы.

Геборик закричал, но было уже поздно.

Крысы набросились на Кальпа, окутали его бурлящим плащом, их были даже не десятки, а сотни.

Вопль мага прозвучал глухо. В следующий миг холм крыс обвалился, когда Кальп рухнул на землю под их весом.

Четверо носильщиков стояли в стороне и с интересом наблюдали за происходящим.

Геборик бросился в самую гущу крыс, его призрачные руки теперь превратились в пылающие огненные перчатки: одна — нефритово-зеленая, а другая — ржаво-красная. Крысы испуганно отшатнулись. Те, кого он хватал, мгновенно сгорали, превращаясь в бесформенную массу изуродованной плоти и костей. Но стая откатилась назад; все больше и больше маленьких, беззвучных тварей налезали друг на друга, так что на земле появлялись холмики.

Крысы бросились врассыпную от того места, где лежал Кальп. Девушка заметила блеск влажных костей, разодранный плащ. И не поняла, откуда они там взялись.

Одиночник по ту сторону барьера с бешеной яростью наседал на стену. Рваные раны смыкались все медленнее. В один из разрывов просунулась лапа медведя — шириной с талию Фелисин.

Крысы поднялись извивающимся полумесяцем, чтобы наброситься на Геборика. Не переставая кричать, бывший жрец отскочил назад.

Кто-то схватил Фелисин за воротник сзади и вздернул на ноги:

— Хватай старика, девочка, и бегите!

Голова кружилась, она вывернулась и… уставилась в обветренное лицо Бодэна. В другой руке ее бывший телохранитель держал четыре фонаря.

— Да шевелись же! — Он сильно толкнул Фелисин к Геборику, который все еще отступал, хотя ползучая волна не отставала от него ни на шаг. Позади историка протискивались в щель многочисленные грызуны — две тонны бурой ярости.

Бодэн прыгнул куда-то за спину жреца и разбил один из фонарей о землю. Масло брызнуло во все стороны текучими языками пламени.

Крысы хором издали дикий вопль.

Четверо слуг разразились хриплым хохотом.

Живой полумесяц обрушился на Бодэна, но не смог повалить его, как Кальпа. Он взмахнул фонарями и разбил их. В следующий миг Бодэна и сотни крыс уже объяло пламя.

Фелисин добралась до Геборика. Старик был покрыт кровью, сочившейся из сотен маленьких ран. Его незрячие глаза будто вперились внутрь, созерцая некий ужас, отражавший страшную картину, что творилась вокруг. Девушка схватила его за руку и потащила за собой.

Голос торговца зазвучал у нее в голове: «За себя не бойся, милая. Богатство и покой, любые наслаждения, а я нежен с теми, кого выбираю, — о, как я нежен…»

Фелисин остановилась.

«Оставь мне этого толстокожего незнакомца и старика, а затем я разберусь с Мессрембом, этим вонючим, невоспитанным одиночником, который так меня не любит…»

Но в словах д’иверса Фелисин услышала боль, нотку отчаяния. Одиночник уже почти прорвался через барьер и зашелся оглушительным, раскатистым ревом.

Бодэн упорно сражался. Молодой человек убивал внутри ярящегося пламени одну крысу за другой, но они бросались на него снова и снова; постепенно этих тварей становилось все больше, а горящее масло начало гаснуть под массой крошечных тел.

Фелисин покосилась на одиночника, оценила его мощь и безудержную ярость. Она покачала головой:

— Нет. Я не верю тебе, д’иверс. — Фелисин снова подхватила Геборика и поволокла его к умирающему защитному барьеру.

«Милая! Постой! Ах ты, упрямый смертный, когда же ты сдохнешь?!»

Фелисин не удержалась от ухмылки.

«Ничего у тебя не получится — уж я-то знаю».

Вихрь снаружи тоже обрушился на магическую стену. Ветер хлестнул Фелисин по лицу песчаным смерчем.

— Стой! — прохрипел Геборик. — А где же Кальп?..

Фелисин похолодела.

«Он мертв, о боги, маг мертв! Его сожрали крысы. А я смотрела, пьяная, равнодушная — и ничего не заметила. „Давайте по одному“. Вот так, Кальп погиб».

Она подавила всхлип и протолкнула жреца через барьер в тот самый миг, когда магическая стена наконец рухнула. С торжествующим ревом одиночник бросился в самую гущу крыс. Фелисин не обернулась, чтобы посмотреть на сражение, не пожелала узнать, какая судьба постигла Бодэна. Волоча за собой Геборика, она помчалась сквозь сумерки вперед, в самую гущу бури.

Далеко они не ушли. Яростный ветер трепал их, безжалостно гнал вперед и наконец заставил укрыться под скальным выступом. Оба повалились на землю у его основания и прижались друг к другу. Теперь оставалось только ждать смерти.

От выпитого вина Фелисин погрузилась в сон. Она пыталась сопротивляться, но затем сдалась, сказав себе, что страшного конца все равно не избежать, а умереть во сне гораздо лучше.

«Нужно бы открыть Геборику истинную цену знания. Хотя теперь он и сам все узнает. Скоро. Уже совсем скоро…»

Фелисин проснулась в тишине. Вернее, не в полной тишине. Рядом кто-то чуть слышно плакал. Девушка открыла глаза. Вихрь утих. Небо над головой скрывала золотая вуаль мелкого песка, такого густого, что видно было едва ли на дюжину шагов. Но воздух был неподвижен.

«О боги, д’иверс вернулся…»

Но нет, повсюду наступило затишье.

Голова раскалывалась, во рту мучительно пересохло. Фелисин села.

Геборик стоял на коленях, призрачная фигура за лучезарной завесой. Невидимые ладони он прижал к лицу, так что кожа странно сплющилась, будто старик надел диковинную маску. Бывший жрец содрогался всем телом и раскачивался из стороны в сторону в бесконечном ритме горя.

«Ну конечно, Кальп!» Воспоминания нахлынули на Фелисин. Она почувствовала, что и сама сейчас разрыдается.

— Он должен был что-то заподозрить, — прохрипела девушка.

Геборик вздернул голову, его незрячие глаза покраснели и опухли.

— Ты про кого говоришь?

— Про мага, — буркнула она, обхватывая себя руками. — Этот ублюдок был д’иверсом.

«Кальп должен был это понять!»

— Ох, боги… Девочка, мне бы твою броню!

«А если я внутри нее истекаю кровью? Хотя ты этого не увидишь, старик. Никто ничего не увидит и не узнает».

— Если бы пришлось, — продолжил Геборик, — я бы остался с тобой, чтобы защитить, как смогу… хоть, пожалуй, и сам гадал бы, зачем я это делаю. Но непременно остался бы.

— Что ты несешь?

— Не обращай внимания, это бред. Меня лихорадит. Яд д’иверса проник в тело и теперь борется с другими чужаками в моей душе — я не знаю, смогу ли выжить, Фелисин.

Но она его уже не слушала. Ее внимание привлекло какое-то шарканье. Кто-то приближался, с трудом волоча ноги по камням. Фелисин резко вскочила, обернулась на звук.

Геборик замолчал и склонил голову набок.

Из охряного тумана вынырнула фигура, при виде которой когти безумия вонзились в ее душу. Девушка услышала, как из ее горла вырвался всхлип.

Бодэн! Ну и вид у него был: мало того что бедняга пострадал от огня, так еще и крысы обгрызли его. В некоторых местах плоть прогорела до кости, живот от жара раздулся, словно у беременной женщины, кожа треснула. От лица ничего не осталось: там, где должны были быть глаза, нос и рот, зияли рваные дыры. Но Фелисин все равно его узнала.

Бодэн подошел еще на шаг, затем медленно осел на землю.

— Что такое? — шепотом спросил Геборик. — На сей раз я действительно слеп — кто это пришел?

— Никто, — сказала девушка после долгого молчания.

Фелисин медленно подошла к существу, которое прежде было Бодэном. Она опустилась на теплый песок, приподняла его голову и положила себе на колени.

Он тоже узнал Фелисин, потянулся обожженной, покрытой коркой рукой к ее локтю, затем уронил руку на песок. Бодэн заговорил, каждое слово вырывалось наружу со скрипом натянутой веревки:

— Я думал… огонь… не причинит мне вреда.

— Ты ошибся, — прошептала она и почувствовала, что броня внутри вдруг начала рассыпаться, по панцирю побежали трещинки. А под ним обнаружилось нечто совсем иное.

— Я ведь дал клятву.

— Да, я знаю.

— Твоя сестра…

— Тавора.

— Она…

— Не надо, Бодэн. Ничего не говори о ней.

Он с хрипом вздохнул:

— Ты…

Фелисин ждала. Она отчаянно надеялась, что жизнь покинет это тело, прежде чем…

— Ты… оказалась… не такой… как я думал…

Когда броня развалится, может выясниться, что она укрывала все что угодно. Даже ребенка. Особенно ребенка.

Земля совершенно слилась с небом. Весь мир объяла золотая тишь. Когда Скрипач выбрался на гребень, по тропинке покатились камни, и их треск показался ему ужасно громким.

«Богиня затаила дыхание. И ждет. — Сапер вытер пот и пыль со лба. — Худов дух, ничем хорошим это не закончится».

Из мглы впереди вынырнул Маппо. От усталости великан стал шаркать даже больше, чем обычно. Веки вокруг глаз трелля покраснели, а морщины глубоко врезались в обветренную кожу у мощных клыков.

— Тропа уходит все вперед и вперед, — проговорил Маппо, присаживаясь рядом с сапером. — Думаю, девочка сейчас с отцом — они идут вместе. Скрипач… — Трелль помедлил. — Ты понимаешь, о чем я толкую?

— Да. Вихрь получил новую пророчицу…

— Я чую… в воздухе… ожидание.

Скрипач лишь фыркнул в ответ.

«Ожидание — это слишком мягко сказано».

— Ладно, — вздохнул через некоторое время Маппо, — пойдем-ка мы лучше к остальным.

Икарий отыскал плоский каменный выступ, окруженный большими валунами. Крокус сидел, прислонившись к одному из них спиной, и смотрел, как ягг раскладывает в центре «стола» еду. Взглянув на юношу, сапер невольно заметил, что за последнее время даруджиец резко повзрослел.

— Она не вернется, — сказал Крокус.

Скрипач промолчал, снял с плеча арбалет и поставил его рядом. Икарий откашлялся.

— Иди поешь, парень, — сказал он. — Дороги в этом мире пересекаются самым причудливым образом, и все возможно… в том числе неожиданное. Какой смысл горевать о том, что еще не произошло? Лучше подкрепиться, ведь никому из нас не пойдет на пользу, если у тебя не останется сил тогда, когда настанет пора действовать.

— Действовать уже слишком поздно, — пробормотал Крокус, но все равно поднялся на ноги.

— На этой дороге чересчур много загадок, чтобы с уверенностью утверждать хоть что-то, — ответил Икарий. — Дважды мы выходили на магические Пути, о которых мне ничего не известно. Они казались древними и расчлененными, вплетенными в самые камни Рараку. Однажды я даже услышал запах моря…

— И я тоже, — подтвердил Маппо, пожимая широкими плечами.

— Чем дальше заходит в священную пустыню Апсалар, — проговорил Крокус, — тем все более и более возможным становится ее перерождение. Я ведь прав в этом, да?

— Очень может быть, — согласился Икарий. — Но имей в виду, Крокус, в этом месте ничего нельзя утверждать наверняка. Учти это на будущее.

— Апсалар не пытается от нас убежать, — сказал Маппо. — Она ведет нас за собой. Как, по-вашему, о чем это свидетельствует? Благодаря божественным умениям она легко могла бы скрыть свой след — хотя нас с Икарием обмануть вряд ли получится.

— Нельзя исключать и другое объяснение, — пробормотал Скрипач. Все лица обернулись к нему. Сапер глубоко вздохнул, затем медленно заговорил: — Она знает про наши намерения, Крокус, — про наш с Каламом план, которому, насколько мне известно, мой друг до сих пор следует. Апсалар могла вообразить, что, приняв облик Ша’ик, сумеет… определенным образом… поддержать наши усилия. Действуя по своему собственному усмотрению, а не в духе того бога, которым когда-то была одержима.

Маппо криво усмехнулся.

— Ты многое скрыл от нас с Икарием, солдат.

— Дело касается империи, — бросил сапер, не встречаясь с треллем глазами.

— Но упомянутое дело выиграет от восстания на этой земле.

— Только в краткосрочной перспективе, Маппо.

— Став возрожденной Ша’ик, Апсалар не просто сменит костюм, Скрипач. Цели, которые преследует богиня, войдут в ее плоть и кровь. Она сама изменится самым кардинальным образом.

— Боюсь, подобной возможности девочка просто не учитывает.

— Это еще почему? Вообще-то, она далеко не дура! — возмутился Крокус.

— Я этого и не говорил, — ответил Скрипач. — Нравится тебе это или нет, приятель, но девочке не чужда божественная гордыня: я видел эту самонадеянность в Генабакисе, когда твою подругу еще звали Жалью, и замечаю ее следы в Апсалар. Взять, к примеру, хоть это ее последнее решение — уйти из храма Искарала одной, чтобы догнать отца.

— Иными словами, — заметил Маппо, — ты думаешь, будто Апсалар верит, что сможет противостоять влиянию богини, даже если примет на себя роль пророчицы и военачальницы.

Крокус нахмурился:

— У меня просто голова кругом идет. А вдруг бог убийц снова подчинит ее себе? Что будет, если восстание возглавят Котильон и — куда же без него — Амманас? Старый император вернулся, чтобы отомстить.

Наступила тишина. Скрипач грыз эту мысль, как одержимый пес — кость, вот уже несколько дней. Убитый император, который стал богом, теперь тянется из теней, чтобы занять свой трон, — перспектива, прямо скажем, не слишком приятная. Одно дело пытаться убить Ласин — это, в конце концов, всего лишь происки людей. А вот бог, который будет править империей смертных, — нечто совсем иное. Это привлечет других Взошедших, и в ходе подобного состязания могут погибнуть целые цивилизации.

Спутники доели обед в полном молчании.

Мелкая пыль все никак не желала оседать; она просто висела в воздухе — неподвижная, горячая и безжизненная. Икарий снова упаковал припасы. Скрипач подошел к Крокусу.

— Так или иначе, беспокоиться тут без толку, парень. Апсалар нашла отца спустя столько лет — это уже само по себе просто замечательно, правда?

Даруджиец криво улыбнулся:

— Да, я тоже об этом подумал, Скрипач. И я, конечно, рад за Апсалар, хоть и не доверяю ее папаше. Радость чудесной встречи сильно подпорчена Искаралом Прыщом. Уловками Тени. Все с самого начала пошло не так…

— Как бы ты себе ни представлял эту встречу, Крокус, окончательное решение все-таки за Апсалар. Согласен?

Юноша долго молчал, а затем кивнул.

Скрипач снова поднял арбалет и закинул его за плечо.

— По меньшей мере, нас больше не тревожили солдаты Ша’ик. И д’иверсы с одиночниками.

— Но куда же она ведет нас, Скрипач?

Сапер пожал плечами:

— Подозреваю, мы это скоро узнаем.

Высокий мужчина стоял на большом валуне и смотрел на пустыню Рараку. Тишина вокруг была абсолютной; он слышал стук собственного сердца, которое колотилось в груди в ритме ровном и бездумном. Мужчине стало не по себе.

За спиной покатились камешки, вскоре появился тоблакай и бросил на выжженный солнцем камень двух ящериц длиной с руку.

— Все твари выползли посмотреть, что происходит, — пророкотал молодой великан. — По крайней мере, сегодня на обед у нас будет приличное мясо.

Тоблакай выглядел исхудавшим. Приступы яростного нетерпения покинули его, и Леоман был этому рад, хотя и понимал, что виной всему недостаток сил. Он вспомнил, как несколько дней тому назад, когда Вихрь взвился с новой яростью, варвар прошептал: «Подождем, пока Худ не придет, чтобы забрать нас».

Леоману нечего было ответить на это. Его собственная вера рушилась. Укрытый тканью труп Ша’ик по-прежнему лежал между обтесанными ветром каменными столбами. Он ссохся. Парусиновый саван истрепался под бесконечным жестоким ветром, сквозь прорехи выпирали ее костлявые конечности. Волосы, которые продолжали расти еще несколько недель, выбились наружу и неустанно метались на ветру.

Но затем все изменилось. Богиня Вихря наконец задержала бессмертное дыхание. Пески пустыни, которые сорвались со своих каменных костей, отказывались оседать на землю.

Тоблакай увидел в этом смерть Вихря. Убийство Ша’ик вызвало длительную вспышку ярости, побежденная богиня бесновалась в бессильном гневе. И хотя восстание продолжало разворачивать свой кровавый плащ над Семиградьем, сердце его умерло. Армии Апокалипсиса превратились в конвульсивно дергающиеся конечности трупа.

Леоман, которого терзали рожденные голодом лихорадочные видения, тоже начал склоняться к этой мысли.

«Однако…»

— Эта трапеза, — проговорил тоблакай, — даст нам необходимые силы, Леоман.

«Необходимые, чтобы уйти. А куда нам идти? В оазис в центре Рараку, где армия до сих пор ждет провидицу, не зная, что та умерла? Неужели мы станем вестниками трагического поражения? Может, лучше вообще бросить соратников? Уйти в Пан’потсун, затем в Эрлитан, скрыться неузнанными?»

Воин обернулся. Его взгляд пробежал по земле и остановился на Книге Дриджны, которая ждала, не тронутая Вихрем, неприступная даже для песка, который пробивался всюду.

«В ней живет какая-то неугасимая сила. Когда я смотрю на эту книгу, то знаю, что попросту не смогу уйти…»

На память Леоману пришла последняя беседа с Ша’ик.

«Клинок в руке и в мудрости безрукой! Юность, соединившаяся со старостью. Одна жизнь полностью прожитая, а другая — незавершенная. И я восстану… обновленной».

Таился ли в этих ее словах какой-то скрытый смысл? Или он просто выдает желаемое за действительное? Неужели воображение сыграло с ним злую шутку?

Тоблакай присел рядом с мертвыми ящерицами, перевернул первую на спину и приставил кончик ножа к брюху.

— Я пойду на запад, — объявил он. — В Ягг-одан…

Леоман обернулся.

«В Ягг-одан, чтобы встретиться там лицом к лицу с другими великанами. С самими яггами. Треллями. Другими дикарями. Что ж, парень правильно рассудил: в тамошней глуши он будет чувствовать себя как дома».

— Но наше дело еще не закончено, — произнес воин.

Тоблакай оскалился, засунул пальцы в разрез на брюхе ящерицы и извлек оттуда комок липких внутренностей.

— Это самка. Говорят, икра ее помогает от лихорадки, верно?

— У меня нет лихорадки.

Великан промолчал, но Леоман заметил, как напряглись его плечи. Тоблакай принял решение.

— Забирай то, что осталось от твоей добычи, — сказал воин. — Тебе мясо понадобится больше, чем мне.

— Не дури, Леоман. Ты просто не видишь себя со стороны, как вижу я. Одни кожа да кости. Ты ведь уже собственные мускулы пожрал. Сквозь кожу просвечивает череп.

— Тем не менее я в здравом уме.

Тоблакай хмыкнул:

— Здоровый человек не сказал бы этого так уверенно. Не в этом ли тайное откровение Рараку? «Безумие — это лишь состояние сознания».

— Да какое там откровение? Это всего-навсего цитата из «Речей шута», — еле слышно пробормотал Леоман. — Весьма подходящее название.

В горячем неподвижном воздухе явственно разливалось напряжение. Воин почувствовал, как его сердце забилось чаще, сильнее.

Тоблакай выпрямился, его огромные руки были измазаны кровью.

Оба медленно повернулись к древним каменным воротам. Черные волосы, выбившиеся из-под савана Ша’ик, вздрогнули, кончики их затрепетали. Висевшая в воздухе пыль начала вихриться за столбами. В воронке поблескивали искры, словно самоцветы на охряном плаще.

— Что такое? — спросил тоблакай.

Леоман взглянул на священную Книгу Дриджны. Кожаный переплет ее блестел, будто покрылся потом. Воин сделал шаг к воротам.

Из песчаной мглы появились две фигуры. Они шли бок о бок, обнявшись, спотыкаясь, но направлялись при этом прямо к столбам — и трупу Ша’ик, лежавшему между ними.

«Клинок в руке и в мудрости безрукой…»

Старик. И с ним молодая женщина, совсем еще юная. Сердце бешено заколотилось в груди Леомана, когда воин внимательнее присмотрелся к ней.

«До чего же незнакомка похожа на Ша’ик. Темная угроза так и льется из нее. Боль, из которой рождается ярость».

Позади послышались глухой удар и треск камня. Леоман обернулся и увидел, что тоблакай упал на колени, смиренно склонившись перед приближающимися призраками.

Женщина подняла голову, увидела сперва завернутый в саван труп, а затем — Леомана и коленопреклоненного великана. Она остановилась, почти над самым телом, и ее черные волосы встали дыбом.

«Она гораздо младше Ша’ик. Но огонь внутри… прежний. А я-то, глупец, чуть было не утратил веру…»

Леоман опустился на одно колено.

— Ты возродилась, — сказал он.

В тихом смехе женщины прозвучал триумф.

— Да, возродилась, — кивнула она.

И подхватила одетого в лохмотья старика — голова его безвольно обвисла.

— Помогите мне, — приказала незнакомка. — Только будьте осторожны с его руками…

Книга четвертая. Врата Мертвого дома

Колтейн продвигается медленно

По горящей земле.

Ветер воет в костях

Одержимых ненавистью солдат.

Колтейн ведет цепь собак,

Норовящих укусить его за руку,

И кровью кропит он дорогу домой

Вдоль рек, где песок пропитался алым.

Сердца людей преисполнены

Злорадства и жестокой обиды.

Колтейн ведет цепь собак,

Норовящих укусить его за руку.

Колтейн. Походная песня охотников за костями

Глава пятнадцатая

Бог, идущий по смертной земле, оставляет кровавый след.

Тэни Бьюл. Речи шута

«Собачья цепь», стало быть? — злобно проворчал моряк. Атмосфера в трюме была гнетущей в прямом и переносном смысле. — Такого проклятия и злейшему врагу не пожелаешь. Сколько их там: тридцать тысяч голодных беженцев? Сорок? Да еще эти растреклятые аристократы туда затесались. При таком раскладе у Колтейна надолго сил не хватит, помяни мое слово.

Калам пожал плечами, продолжая в полумраке ощупывать руками влажные доски.

«Вот так: назовешь корабль „Затычкой“ — и течь начинается еще до того, как поднимешь якорь».

— Пока что Колтейн держится, — пробормотал сжигатель мостов.

Матрос отвлекся от сортировки груза:

— Ты только глянь, а? Три пятых трюма уже забили, а воду с припасами еще даже и грузить не начали. Корболо Дом подобрал Камиста Релоя и его армию — все вместе это сколько же выходит? Пятьдесят тысяч мечей? Шестьдесят? Предатель хорошенько дернет за эту самую «Собачью цепь», когда доберется до Ватара. А еще добавь сюда все племена, что зашевелились на юге, и, да хранит нас Беру, этому виканскому псу конец. — Моряк закряхтел, поднимая еще один парусиновый тюк. — Тяжелый, будто золото внутри… и это не пустые слухи, я тебе скажу. Этот вонючий пузырь ворвани, который именует себя первым кулаком, держит нос по ветру — смотри, повсюду его печати. Наверняка гнусный червяк собрался сбежать с награбленным добром. А иначе зачем имперскому казначею подниматься к нам на борт? Да еще и вместе с двадцатью охранниками…

— Может, ты и прав, — рассеянно проговорил убийца. Он пока так еще и не нашел ни одной сухой доски.

— Ты-то, выходит, конопатчик, да? Я слыхал, зазноба у тебя тут, в Арэне? Небось чего бы только не отдал, чтобы сбежать от опостылевшей бабы и уйти с нами в море? Но вот только на корабле уже и так не протолкнуться: помимо казначея, нам ведь навязали еще и двоих надушенных пижонов.

— Да неужели?

— Ага, я уж видел одного: поднялся на борт минут десять назад. Гладкий, что крысиная какашка, весь сверкает да благоухает, но сколько цветочным нектаром ни брызгай, а заднепроходца за лигу видно, если понимаешь, о чем я.

Калам в темноте ухмыльнулся.

«Не совсем, старый ты шлюп, но догадываюсь».

— А что второй пассажир? — поинтересовался убийца.

— Да тоже небось не лучше, правда его я еще не видел. Говорят, поднялся на борт вместе с капитаном. Не поверишь, он сам семиградских кровей. Это было еще до того, как капитан вытащил нас из портовой кутузки, — хотя, по большому счету, держать нас там было не за что. Худов дух, вот сам скажи: если тебя вдруг окружит взвод солдат и давай придираться, неужто ты их кулаком не погладишь, а? Мы и на десять шагов от трапа не отошли, как сразу патруль прицепился, — вот тебе и увольнение!

— А в какой последний порт вы перед этим заходили?

— В Фалар. Бабы там здоровые, рыжие да гладкие — все, как мне нравится. Эх, было времечко!

— С грузом?

— Ага, оружие привезли, чтобы успеть до прибытия флотилии адъюнктессы Таворы. По волнам скакали, словно зайцы, скажу тебе, — и точно так же доскачем до самой Унты. Зато деньги платят хорошие.

Калам разогнулся.

— Для полного ремонта времени не хватит, — проговорил он.

— Да времени у нашего хозяина никогда нет, но — благослови тебя Беру — сделай, что можешь.

Убийца откашлялся:

— Уж прости, приятель, но ошибочка вышла. Я не конопатчик.

Моряк застыл над одним из тюков:

— А кто?

Калам вытер руки о его плащ:

— Я — тот самый второй надушенный пижон.

В темноте трюма воцарилась тишина, матрос тихо выругался себе под нос, а затем вежливо произнес:

— Прошу прощения, сударь.

— Не стоит извиняться, — бросил сжигатель мостов. — Тебе и в голову не могло прийти, что один из пассажиров полезет сюда, чтобы осмотреть трюм. Я, признаться, человек осторожный, и то, что сейчас вижу, меня отнюдь не радует.

— Малость протекает, это правда, — сказал моряк, — но капитан велел трем надежным людям откачивать воду по часам, сударь. И любую волну наше судно удержит, уж много раз проверено. И между прочим, у нашего капитана есть счастливая рубашка!

— Да уж, видел я эту его рубашку, — проворчал Калам и зашагал вдоль ряда сундуков, украшенных печатями первого кулака. Он уже добрался до лестницы и положил руки на перекладины, но вдруг остановился. — А не знаешь, как там дела в Сахульском море? Не нарвемся на бунтовщиков?

— Там становится все горячее, сударь. И благослови всякий бог матросов, потому как с таким грузом мы даже и от плоскодонки не уйдем.

— А разве казначею не выделили эскорт?

— Пормкваль приказал флоту адмирала Нока удерживать гавань. Они нас прикроют в Арэнской бухте, вплоть до самого выхода в Криводожальское море.

Калам поморщился, но промолчал. Он поднялся по лестнице на верхнюю палубу.

«Затычка» тяжело покачивалась на волнах у имперской пристани. Грузчики и матросы были заняты работой, так что убийце оказалось непросто отыскать место, где бы он не путался у кого-нибудь под ногами. Наконец Калам нашел хорошую точку обзора на юте, около штурвала. На противоположной стороне широкого каменного причала был пришвартован большой малазанский транспортный корабль. Лошадей, которых он привез из Квон-Тали, выгрузили еще час назад. И теперь лишь несколько портовых рабочих возились с останками забитых животных, не переживших долгое плавание. Обычно конину в таких случаях засаливали, если только корабельный врач признавал мясо съедобным. Шкурам на борту находили самое разнообразное применение. В результате портовикам достались лишь головы да кости, на которые тем не менее нашлось множество покупателей: люди столпились у имперского поста в начале дока.

Капитана судна Калам не видел вот уже два дня — с того самого момента, когда они поднялись на борт. Капитан проводил пассажира в маленькую каюту, которую для него выкупил загадочный Салк Элан, и оставил одного, спешно отправившись вызволять свою команду из тюрьмы.

«Салк Элан… Ну и кто же, интересно, ты такой? Жду не дождусь свести с тобой знакомство…»

У трапа послышались голоса, и Калам увидел, что на палубу поднялся капитан «Затычки». Его сопровождал высокий сутулый мужчина средних лет с длинным, узким, болезненно худым лицом. По новейшей придворной моде он густо покрыл щеки светло-голубой пудрой и облачился в напанский морской костюм, который явно был ему велик. Рядом возвышались телохранители — крепкие, краснолицые, с густыми черными бородами и плохо расчесанными усами. На них были плоские шлемы с наносниками и плотные кольчужные рубахи, у поясов — широкие тальвары. Определить происхождение охранников Калам затруднился. Сами воины и их хозяин весьма неуверенно стояли на мягко покачивающейся палубе судна.

— Ага, — произнес за спиной у Калама чей-то тихий голос, — а вот и казначей Пормкваля.

Калам молниеносно обернулся и обнаружил, что говоривший стоит совсем рядом, на расстоянии выпада, облокотившись о планширь.

Мужчина улыбнулся:

— Ну здравствуй, Калам Мехар. А мне хорошо тебя описали.

Убийца внимательно рассмотрел незнакомца. Он был молод, строен, одет в свободного покроя шелковую рубаху ядовито-зеленого цвета. Лицо довольно симпатичное, хотя выражение его дружелюбным никак не назовешь. На длинных пальцах поблескивают кольца.

— И кто же меня описал? — резко спросил Калам, которого внезапное появление этого человека вывело из равновесия.

— Наш общий друг в Эрлитане. Будем знакомы: я — Салк Элан.

— У меня нет друзей в Эрлитане.

— Значит, я неудачно выразился. Один человек, который в долгу перед тобой и которому, в свою очередь, был должен я… В общем, мне поручили обеспечить твое отбытие из Арэна, что я, собственно, и сделал, избавившись таким образом от всяких других обязательств — и весьма вовремя, смею заметить.

Никакого оружия у собеседника Калам не увидел, и это говорило очень о многом. Убийца презрительно ухмыльнулся:

— Ох уж эти вечные игры!

Салк Элан вздохнул:

— Мебра передал тебе Книгу Апокалипсиса, которая была должным образом доставлена Ша’ик. Ты направлялся в Арэн; так, во всяком случае, заключил Мебра. Он также заподозрил, что, с учетом твоих, гм, талантов, ты решил принести священное дело Дриджны в самое сердце империи. Точнее говоря, во имя Апокалипсиса вонзить кинжал в одно конкретное сердце. Я хорошенько подготовился, в том числе сумел установить у врат имперского Пути… э-э-э… своего рода растяжку. Как только ты появился бы там, это сразу… скажем так, запустило бы цепь заранее спланированных событий. — Салк Элан откинул голову, глядя на крыши города. Его улыбка стала шире. — Однако, как выяснилось, мои возможности в Арэне в последнее время оказались несколько ограниченны, поэтому я столкнулся с определенными осложнениями. К тому же за мою голову была назначена награда — чудовищное недоразумение, уверяю тебя, однако я мало доверяю имперскому правосудию, особенно когда в деле замешана личная гвардия первого кулака. Поэтому я выкупил на корабле не одно место, а два: моя каюта находится как раз напротив твоей.

— Капитан не показался мне человеком, чья преданность обходится дешево, — проговорил Калам, пытаясь скрыть тревогу. «Если Мебра заподозрил, что я собираюсь убить императрицу, то кто еще мог догадаться? А этот Салк Элан, кем бы он ни был, жутко болтливый тип, явно не знает, когда надо заткнуться… Если, конечно, он намеренно меня не провоцирует. Кстати, классическая уловка. Нет времени проверять правдивость сказанного, когда тебя гонит страх…»

Высокий голос казначея взвился над палубой, осыпая разнообразными жалобами капитана. Тот если и отвечал, то делал это шепотом.

— О да, этот человек не из тех, кто продешевит, — согласился Салк Элан. — Что же касается преданности, то полагаю, ему это понятие попросту незнакомо.

Калам хмыкнул: подобное заявление совпадало с его собственной оценкой капитана «Затычки».

— Знаешь, что меня настораживает? — продолжил Элан. — Этот малый отличается незаурядным умом и, кажется, находит особое наслаждение в том, чтобы говорить загадками. Не сомневаюсь, что во время встречи с тобой в таверне он перегнул палку.

Калам невольно усмехнулся:

— Неудивительно, что капитан мне сразу понравился.

Элан рассмеялся — тихо, но понимающе:

— И разумеется, именно поэтому я с таким нетерпением жду обедов, которые мы каждый вечер на всем протяжении плавания будем вкушать за столом в его каюте. Всегда интересно побеседовать с незаурядным человеком.

Калам сдержал улыбку и проговорил:

— Второй раз я не подставлю тебе спину, Салк Элан, даже не надейся.

— Твое внимание отвлекли, разумеется, поэтому так и вышло, — невозмутимо ответил тот. — Я не ожидаю, что такая возможность повторится.

— Рад, что мы друг друга поняли, потому что в твоих объяснениях больше пробоин, чем в этом корабле.

— Рад, говоришь? Что касается меня, то не стану преуменьшать свои чувства! Лично я просто счастлив, что мы так хорошо поладили, Калам Мехар!

Сжигатель мостов отступил в сторону и бросил взгляд на палубу. Казначей продолжал за что-то вовсю отчитывать капитана. Матросы замерли, не сводя глаз с происходящего.

— Непростительное нарушение этикета, не так ли? — заметил Салк Элан.

— На судне хозяин — капитан, — пожал плечами убийца. — Если бы он захотел, то уже давно бы все это прекратил. Сдается мне, что капитан просто ждет, когда этот тип прекратит визжать.

— Тем не менее я бы предложил нам обоим вмешаться и положить конец безобразию.

Калам покачал головой:

— Это не наше дело, да и проку в том нет никакого. Однако не смею навязывать свое мнение.

— Ошибаешься, Калам, это очень даже наше дело. Неужели ты хочешь, чтобы команда возненавидела всех пассажиров? Ведь тогда матросы отыграются на нас. Быть может, конечно, тебе нравится, когда кок плюет в кашу…

«А ведь этот ублюдок прав».

Калам некоторое время наблюдал, как новый знакомый легко спускается на палубу, а затем быстро догнал его.

— Милостивый государь! — воскликнул Салк Элан.

Казначей и оба его телохранителя мгновенно обернулись.

— Полагаю, вам не стоит переоценивать терпение капитана, — продолжил он, подходя все ближе. — На всяком другом корабле вас и ваших изнеженных слуг уже давно бы выбросили за борт, как ненужный балласт, и по крайней мере двое камнем пошли бы на дно, — согласитесь, не слишком привлекательная перспектива.

Один из телохранителей недовольно зарычал и шагнул вперед, сжимая волосатый кулак на рукояти тальвара.

Лицо казначея под капюшоном из тюленьей кожи было до странности бледным, на нем не выступило ни капельки пота, несмотря на жару и тяжелый напанский плащ.

— Ах ты, жалкое подобие крабьего ануса! — взвизгнул казначей. — А ну катись в свою нору, вонючий поддонок, пока я не вызвал портового судью, чтобы заковать тебя в цепи! — Он взмахнул бледной длиннопалой рукой. — Эй, Мегара, избей этого наглеца до потери сознания!

Телохранитель, не убирая руки с тальвара, шагнул вперед.

— Отставить! — рявкнул капитан.

Полдюжины матросов мгновенно оказались между усатым телохранителем и Салком Эланом. В руках у моряков угрожающе покачивались заточки и ножи. Охранник замешкался, а затем попятился.

Капитан улыбнулся и упер руки в бока.

— А теперь, — проговорил он спокойным и деловым тоном, — мы со счетоводом продолжим беседу у меня в каюте. Моя команда тем временем поможет этим двум слугам снять Худом деланные доспехи и спрячет их в надежном месте. Затем эти двое должны помыться, и корабельный врач осмотрит их на предмет паразитов — которых я не терплю на борту «Затычки», — а когда осмотр будет закончен, они помогут погрузить остаток вещей своего хозяина, не считая скамьи свинцового дерева, которую мы подарим таможеннику, чтобы не затягивать отплытие. И наконец, предупреждаю на будущее: сквернословить на моем корабле — сколь угодно изобретательно — позволено только мне, и никому больше. Это все, господа.

Если казначей и собирался возмутиться, то не успел, поскольку внезапно рухнул на палубу: с ним случился обморок. Оба телохранителя обернулись, услышав глухой удар, и уставились на своего бесчувственного хозяина.

Через мгновение капитан заговорил снова:

— Хотя нет, похоже, не все. Отнесите счетовода вниз и снимите с него тюленью шкуру. У корабельного врача прибавилось работы, а мы ведь еще даже якорь не подняли. — Он обернулся к Салку Элану и Каламу. — А вас, господа, я приглашаю к себе в каюту.

Капитанская каюта оказалась ненамного больше той, что отвели Каламу, да и вещей в ней почти не было. Только через несколько минут капитан сумел отыскать три кружки, куда и налил из глиняного кувшина местного кислого эля. Не удосужившись провозгласить тост, он одним глотком ополовинил свою кружку и вытер губы тыльной стороной кисти. Глаза его постоянно бегали туда-сюда, он поочередно рассматривал обоих гостей.

— Правила поведения на судне простые, — сказал капитан, поморщившись. — Самое главное — держитесь подальше от казначея. Ситуация… э-э-э… весьма запутанная. Поскольку адмирал арестован…

Калам поперхнулся элем и прохрипел:

— Как арестован? По чьему приказу?

Капитан нахмурился, глядя на туфли Элана:

— Первого кулака, разумеется. Никак иначе флот бы в бухте просто не удержали.

— А императрица в курсе?

— Вряд ли. В городе уже много месяцев не было ни одного когтя. Почему? Этого никто не знает.

— А в их отсутствие, — проговорил Элан, — Пормкваль, как я понимаю, стал единовластным правителем.

— Ну да, похоже на то, — согласился капитан, который теперь перевел взгляд на потолочную балку. Он допил свой эль и налил еще. — В любом случае личный казначей первого кулака явился сюда с рескриптом, который наделяет его на время плавания неограниченными полномочиями. То есть получается, что ему дарована привилегия отменять мои приказы, если он того пожелает. Однако, с другой стороны, хотя у меня и имеется имперский пропуск, ни мой корабль, ни я сам вместе с экипажем формально не входим в состав малазанского флота… Поэтому, как я уже сказал, ситуация весьма запутанная.

Калам поставил кружку на единственный в каюте стол.

— Прямо напротив нас пришвартовано имперское транспортное судно, которое собирается отплыть в самом скором времени. Какого Худа Пормкваль не погрузил на него этого казначея и свои трофеи? Между прочим, тот корабль больше и лучше защищен…

— Что верно, то верно. Вообще-то, первый кулак его тоже реквизировал. Это судно отправится в Унту вскоре после нас, повезет домочадцев Пормкваля, а также его драгоценных племенных жеребцов, так что места там будет мало, а вони много. — Капитан пожал плечами так резко, будто чьи-то невидимые руки вздернули его руки вверх. Он нервно покосился на дверь, прежде чем перевести слегка смущенный взгляд обратно на балки потолка над головой. — «Затычка» может передвигаться быстро, когда нужно. Ладно, на этом все. Допивайте эль, господа, угощайтесь на здоровье. Я хочу, чтобы мы отчалили в течение часа.

Когда они вышли из капитанской каюты в коридор, Салк Элан покачал головой и пробормотал:

— Не мог же он сказать это всерьез.

Сжигатель мостов взглянул на него:

— О чем ты?

— «Допивайте эль, господа, угощайтесь на здоровье». Пойло было просто отвратительное!

Калам нахмурился:

— Как ты думаешь, а почему в городе не осталось ни одного когтя?

Элан слегка пожал плечами:

— Арэн, увы, уже не тот, что прежде. Город кишит толпами монахов, жрецов и солдат. Тюрьмы забиты невиновными, а фанатичные сторонники Ша’ик — в живых, разумеется, остались только самые хитрые — творят беззакония и убивают. Также говорят, что и магические Пути изменились, хотя, полагаю, об этом ты знаешь больше моего. — Салк улыбнулся.

— Это был ответ на мой вопрос?

— С чего ты взял, что мне известны замыслы когтей? Я не только никогда не сталкивался с этими ужасными головорезами, но и взял за правило не слишком ими интересоваться. — Он внезапно развеселился. — А может, казначей не очухается от солнечного удара? Вот было бы здорово!

Калам отвернулся и пошел в свою каюту. Он услышал, как Салк Элан тяжело вздохнул, а затем двинулся в противоположном направлении и поднялся по лестнице на верхнюю палубу.

Убийца закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

«Лучше угодить в ловушку, которую видишь, чем в ту, о которой даже не догадываешься».

Особого утешения эта мысль не принесла. Калам не был даже уверен, что ловушка вообще существует. Паутина Мебры раскинулась широко — это сжигатель мостов всегда знал и сам частенько дергал за нити, из которых она была сплетена. Вполне возможно, что эрлитанец не выдал его: Калам ведь честно передал священную Книгу Дриджны в руки Ша’ик.

Салк Элан, скорее всего, был магом и имел опыт боевых сражений. Он ведь даже не вздрогнул, когда телохранитель казначея двинулся к нему.

«Пожалуй, и то и другое меня не радует. — Убийца вздохнул. — И еще он явно привык пить хороший эль. Пойло, которым угощал нас капитан, ему, видите ли, не по вкусу…»

Когда племенных жеребцов первого кулака провели через ворота к пристани, поднялся самый настоящий переполох. Всхрапывающие кони нервно брыкались и толкали конюхов, портовых рабочих, солдат и чиновников всех мастей. Главный конюший с громкими воплями бегал туда-сюда, пытаясь навести порядок, однако не преуспел.

Женщина, которая держала в руках поводья великолепного жеребца, отличалась от остальных разве что необычайным спокойствием, и, когда конюший наконец-то сумел организовать погрузку, она среди первых повела своего подопечного по широкому трапу на имперское транспортное судно. И хотя главный конюх знал в лицо каждого из своих работников, а эту женщину, равно как и ее скакуна, видел впервые в жизни, он не насторожился: бедняге и без того хватало забот.

Два часа назад Минала наблюдала за тем, как «Затычка» отчалила сразу после того, как на борт ее поднялись два взвода хорошо вооруженных военных моряков. Торговый корабль отбуксировали из внутренней гавани, прежде чем позволили поставить паруса. По бокам от него шли две имперские галеры — эскорт на время прохода через Арэнскую бухту. Четыре таких же военных корабля ожидали транспортник в четверти лиги от порта.

На борту этого имперского судна оказалось полным-полно военных моряков — по меньшей мере, семь взводов. На Криводожальском море явно было неспокойно.

Жеребец Калама настороженно вскинул голову, едва ступив на верхнюю палубу. Огромный люк, ведущий в трюм, оказался настоящим лифтом, который поднимали и опускали на лебедках. Первых четырех лошадей уже завели на платформу.

Старый седой конюх, который стоял рядом с Миналой, сперва окинул взглядом ее саму, а затем внимательно осмотрел жеребца.

— Новейшее приобретение первого кулака? — спросил он.

Минала кивнула.

— Великолепное животное, — восхитился старик. — Хороший глаз у первого кулака.

«Пожалуй, это единственное его достоинство. Вообще у этого ублюдка ни стыда ни совести: показывает всему городу, что собрался бежать, и не скрывает, что, когда наконец уплывет, уведет с собой весь флот. Ах, Кенеб, куда же мы тебя привели?»

Калам посоветовал им поскорее покинуть Арэн. Минала и сама то же самое сказала Сэльве, когда прощалась с сестрой, но Кенеб теперь снова оказался в рядах армии. Поступил под командование Блистига, начальника городского гарнизона. Так что никуда они не уйдут.

Минала подозревала, что никогда больше не увидит родных.

«И все ради того, чтобы догнать мужчину, которого я даже толком не понимаю. И совсем не уверена, что испытываю к нему хоть какие-то чувства. Ох, подруга, — обратилась она к себе, — в твоем возрасте уже пора быть умнее…»

Полоса горизонта на юге казалась тонкой серо-зеленой нитью, колыхавшейся в горячих потоках воздуха над дорогой. Впереди раскинулась бесплодная земля, усыпанная валунами. По ней тянулась усеянная глиняными черепками торговая дорога, отделившаяся от Имперского тракта.

Всадники из авангарда остановились на перекрестке. К востоку и юго-востоку отсюда лежало побережье: там располагались деревни и поселки, а также священный город Убарид. Небо в том направлении было затянуто дымом.

Сгорбившись в седле, Дукер вместе с остальными слушал разглагольствования капитана Сульмара.

— …И в этом они абсолютно единодушны, господин кулак. У нас нет другого выхода, кроме как прислушаться к Нэттпаре и Пуллику. В конце концов, более всех пострадают беженцы.

Капитан Сон презрительно хмыкнул.

Было заметно, как побледнело под слоем дорожной пыли лицо Сульмара, но он упорно продолжал:

— Пайки им и так урезали до минимума, я уж не говорю про воду. Да, в Ватаре ее будет достаточно, но ведь потом-то начнется пустыня!

Бальт провел пальцами по бороде:

— Наши колдуны утверждают, что ничего не чувствуют, однако мы еще далеко: между нами и пустошами лежат лес и большая река. Быть может, духи Земли там просто глубоко спрятались — так сказал Сормо И’нат.

Дукер посмотрел на чародея. Тот молча сидел на коне, закутавшись в плащ старейшины, лицо его скрывалось в тени капюшона. Только теперь историк заметил, как дрожат на луке седла длинные пальцы Сормо И’ната. Нихил и Бездна все еще не оправились после испытания на Гэлоровой гряде и до сих пор не выходили из своего крытого фургона, так что историк даже усомнился, живы ли они вообще.

«У нас остались последние три мага, причем двое из них слишком слабы и измотаны, а третий стареет на десять лет за каждую неделю этого Худом проклятого похода».

— Тактические преимущества очевидны, господин кулак, — добавил Сульмар после короткого молчания. — Как бы ни были разрушены стены Убарида, они предоставят нам лучшую защиту, чем пустошь, где даже холмов не найти…

— Довольно уже, капитан! — вдруг рявкнул Бальт.

Сульмар замолк, его губы сжались в одну тонкую, бескровную линию.

Дукер поежился, и отнюдь не от медленно подступающей ночной прохлады.

«Ты занимаешь слишком высокий пост, Сульмар, чтобы хлопотать о беженцах. Виканцы тебя не поймут, это противоречит их представлениям. Что же ты за человек, капитан? Носишь чужую шкуру? Наверняка ты сбрасываешь ее, когда распиваешь вино вместе с Нэттпарой и Пулликом Аларом…»

Однако Колтейн не отчитал Сульмара. Он вообще не имел привычки распекать подчиненных. Намеки и претензии, порожденные аристократической заносчивостью и высокомерием, он встречал точно так же, как и все остальное, — с холодным безразличием. Может, это и производило должное впечатление на виканцев, но Дукер замечал, как расхрабрились вследствие подобной снисходительности Сульмар и ему подобные.

А капитан все никак не желал униматься.

— Нельзя исходить исключительно из интересов армии, господин кулак. Следует учитывать, так сказать, и гражданскую составляющую ситуации…

— Повысьте меня в звании, командор Бальт, — попросил Сон, — чтобы я мог хорошенько высечь этого мерзкого пса и вправить ему мозги. — Он оскалил зубы и посмотрел на защитника беженцев. — Вот что, пожалуй, нам с тобой нужно перемолвиться словечком в каком-нибудь тихом месте, Сульмар…

Тот ответил безмолвной ухмылкой.

— Да нет никакой гражданской составляющей, — заговорил наконец Колтейн. — Ситуация проста: если мы возьмем Убарид, то он окажется смертельной ловушкой. Невозможно устоять в двойной осаде — с суши и моря. Объясни все хорошенько Нэттпаре, капитан. Это последний приказ, который я тебе отдаю.

— Как это понимать, господин кулак?

Колтейн промолчал.

— Да так и понимать, — пророкотал Бальт. — Последний — значит, последний. Ты будешь разжалован и с позором изгнан из армии.

— Прошу прощения, господин кулак, но вы никак не можете этого сделать.

— Да неужели? Интересно почему? — Колтейн раздраженно повернул голову, и Дукер на миг заподозрил, что капитан все-таки сумел вывести командующего из себя.

Сульмар пожал плечами:

— Приказ о моем назначении был в свое время подписан верховным кулаком Малазанской империи. Исходя из этого, я имею право потребовать судебного разбирательства. Позволю себе заметить, что преимуществом малазанской армии всегда была не только железная дисциплина, но также и то, что каждый офицер может высказываться откровенно. Какие бы ни были отданы приказы — их я исполню в точности, — я намерен настаивать на том, чтобы моя точка зрения была задокументирована, причем дословно. Если нужно, могу процитировать соответствующие пункты устава, которые описывают мои права.

Все молчали, затем Бальт повернулся в седле к Дукеру:

— Историк, ты все понял?

— Не хуже вас, дядюшка.

— Будет его точка зрения «задокументирована дословно»?

— Да.

— И как я понимаю, судебное разбирательство потребует присутствия адвокатов, а также если не верховного, то хотя бы первого кулака, да?

Дукер кивнул.

— А где у нас ближайший первый кулак?

— В Арэне.

Бальт задумчиво кивнул:

— Значит, чтобы разобраться с капитаном, придется поспешить в Арэн. — Он обернулся к Сульмару. — Если, конечно, для тебя и впрямь важна карьера, капитан, а не то, что подумают о тебе в Совете аристократов.

— Взятие Убарида развяжет руки адмиралу Ноку, — сказал Сульмар. — Тогда он сможет быстро и безопасно перевезти нас в Арэн.

— Вообще-то, флот адмирала Нока уже в Арэне, — заметил Бальт.

— Так точно. Тем не менее, как только он узнает, что мы в Убариде, решение станет очевидным.

— Думаешь, его корабли поспешат нам на помощь? — Бальт картинно нахмурился. — Что-то ты меня совсем запутал, капитан. Давай рассуждать логически. Первый кулак сейчас вместе со своей армией в Арэне. Более того, там же он удерживает весь флот Семиградья. И никаких движений за несколько месяцев. У него была уйма возможностей направить нам помощь — по суше или по морю. Скажи, капитан, не доводилось ли тебе во время охоты в своих родовых угодьях видеть оленя, который попал в свет фонаря? Доводилось? Тогда вспомни, как он стоит, окаменевший, испуганный, не способный ничего сделать. Первый кулак Пормкваль сейчас чувствует себя приблизительно так же. Колтейн может подвести эту колонну совсем близко к Арэну, оказаться всего в каких-нибудь трех милях от города, но и тогда Пормкваль не выступит нам на помощь. Ты и правда думаешь, что, загнав нас в безвыходное положение в Убариде, ты разбудишь совесть первого кулака и тот начнет действовать?

— Я вообще-то больше говорил об адмирале Ноке…

— …который наверняка умер, тяжело захворал или попал в темницу. Иначе флот уже давно вышел бы в море. Арэном сейчас правит один-единственный человек. Скажи, ты доверишь ему свою жизнь, капитан?

Сульмар помрачнел.

— Похоже, мне в любом случае придется это сделать, командор. — Он натянул перчатки. — Я так понимаю, что мне больше не позволено высказывать свои взгляды…

— Высказывать свои взгляды тебе позволено, — сказал Колтейн. — Но только не забывай при этом, что ты солдат Седьмой армии.

Капитан вздернул голову:

— Господин кулак, прошу прощения за свою самонадеянность. Просто времена нынче наступили тревожные.

— Да неужели? Ладно, буду знать. А то меня ведь об этом никто даже и не предупредил, — с ухмылкой заметил Бальт.

Сульмар вдруг резко обернулся к Дукеру:

— Историк, а что ты об этом думаешь?

«Ага, непредвзятый наблюдатель тебе понадобился…»

— О чем именно, капитан?

Губы Сульмара изогнулись в улыбке.

— Меня интересует мнение гражданского лица, которое хорошо знакомо с проблемами беженцев. Ты действительно веришь, что они смогут выжить в таком тяжком походе? Как по-твоему, куда нам разумнее идти: в Убарид или же к реке Ватар, а затем в лес и на южные пустоши?

С минуту историк молчал, затем откашлялся и пожал плечами:

— Наибольшую угрозу, на мой взгляд, всегда представляла и представляет армия бунтовщиков. Победа при Гэлоровой гряде позволила нам выиграть время, чтобы зализать раны…

— Сомневаюсь, — перебил его Сульмар. — С тех пор нас только сильнее гонят вперед.

— Да, и на то есть веские основания. Теперь нас преследует Корболо Дом. Не забывай, что этот человек долгое время был кулаком, он весьма способный военачальник, хорошо знакомый с тактикой. Камист Релой — маг, а не полководец: он погубил свою армию, ибо полагался исключительно на численное превосходство. Корболо Дом такой ошибки не сделает. Если враг прибудет к реке Ватар прежде нас, то нам конец…

— Вот именно! Поэтому нужно удивить его и захватить Убарид!

— Это будет лишь кратковременная победа, — возразил Дукер. — В нашем распоряжении окажется в лучшем случае пара дней, чтобы наладить оборону города, прежде чем нас нагонит Корболо Дом. Ты сам сказал: я — гражданское лицо, а не стратег. Но даже я понимаю, что взятие Убарида станет для нас самоубийством, капитан.

Бальт заерзал в седле, картинно оглядываясь по сторонам:

— Давайте еще найдем собаку, чтобы выслушать независимое мнение. Сормо, где тот уродливый пес, который повсюду ходит за тобой хвостом? Кажется, солдаты прозвали его Кривым?

Колдун чуть приподнял голову.

— Ты и правда хочешь это знать? — Голос колдуна прозвучал хрипло.

Бальт нахмурился:

— Да, хочу, а почему бы и нет?

— Прячется в траве в семи шагах от тебя, командор.

Ясное дело, все, даже Колтейн, тут же начали оглядываться. Наконец Сон указал рукой, и, присмотревшись, Дукер различил среди высоких стеблей униолы рыжевато-коричневую шерсть.

«Худов дух!»

— Боюсь, — проговорил Сормо И’нат, — независимого мнения от него ждать не стоит, дядюшка. Куда пойдешь ты, туда и Кривой.

— Настоящий солдат, — одобрительно кивнул Бальт.

Дукер выехал на перекресток и развернул лошадь, окинув взглядом колонну, которая растянулась во всю длину к северу. Имперский тракт построили специально, чтобы обеспечить быстрое передвижение армии. Он был широкий и ровный, камни подогнаны друг к другу с геометрической точностью. Пятнадцать всадников могли бы ехать по нему в ряд. «Собачья цепь» Колтейна была в имперскую лигу длиной, а три виканских клана скакали по траве по обе стороны тракта.

— Обсуждение окончено, — объявил Колтейн.

Бальт кивнул и велел:

— Возвращайтесь к своим подразделениям, капитаны.

Добавлять: «Мы идем к реке Ватар» — было не нужно. На совещании все, включая и строптивого Сульмара, в преданности которого возникли сомнения, обозначили свои позиции. Поэтому теперь обсуждать уже больше было нечего.

Дукер даже почувствовал некоторую жалость к Сульмару, когда понял, какое давление оказывают на него Нэттпара и Пуллик Алар. Капитан все-таки происходил из благородной семьи и, будучи вынужден отстаивать интересы людей своего круга, оказался меж двух огней.

«Малазанская армия должна подчиняться единому уставу, — провозгласил император Келланвед во времена первой „чистки“ и „перестройки“ войск на заре своего правления, — и иметь одного-единственного главнокомандующего». Когда они с Дассемом Ультором осуществили реформу, в результате которой занимать руководящие посты могли только действительно достойные и способные люди, среди высших эшелонов имперской армии и флота разгорелась ожесточенная борьба за власть.

«Кровь пролилась на ступени дворца, и тут встряла Ласин со своей организацией всемогущих когтей. Ей надо было еще тогда извлечь из всего этого урок и с самого начала правления хорошенько прижать спесивых аристократов. Мы дождались второй „чистки“, но она пришла слишком поздно».

От размышлений Дукера отвлек капитан Сон:

— Поехали обратно со мной, дедуля. Хочу тебе кое-что показать.

— Ну что там еще такое?

Ухмылка на красном, изуродованном лице Сна выглядела жутко.

— Прошу тебя, прояви терпение.

— Чего-чего, этого добра мне не занимать, капитан.

«Жду смерти, причем уже давно, да все никак не дождусь».

Сон явно правильно истолковал замечание Дукера. Он прищурил единственный глаз, глядя на северо-запад, где находилась армия Корболо Дома: всего в трех днях пути отсюда, причем разрыв быстро сокращался.

— Это официальная просьба, историк.

— Хорошо. Тогда веди меня, куда хотел.

Колтейн, Бальт и Сормо И’нат съехали на торговую дорогу. В передовых частях Седьмой армии послышались крики: сержанты отдавали приказы, готовясь покинуть Имперский тракт. Дукер заметил, что перед тремя виканцами бежит Кривой.

«Куда они, туда и пес. „Собачья цепь“ — вот уж и вправду подходящее прозвище нам досталось».

— Как дела у капрала? — поинтересовался Сон, пока они скакали по узкой полосе к роте военных моряков.

Дукер нахмурился: капрал Лист был ранен на Гэлоровой гряде.

— Лечится. Целителям сейчас тоже тяжело приходится: они до предела измотаны, капитан.

— Да уж.

— Они столько взяли от своих магических Путей, что истощили собственные тела: я видел, как рука одного лекаря сломалась, будто веточка, когда он попытался поднять у костра котел. Признаться, это напугало меня больше, чем все, что я видел прежде.

Капитан теребил повязку, прикрывавшую его выбитый глаз.

— В этом ты не одинок, дедуля.

Дукер замолчал. Капитан Сон и сам едва не умер от заражения крови. Он сильно исхудал, хотя под доспехами это было не слишком заметно, а шрамы на лице придавали ему такое жуткое выражение, что даже привычные ко всему виканцы вздрагивали.

«Худов дух, если и есть лицо у „Собачьей цепи“, то это лицо капитана Сна».

Они скакали между отрядами солдат, улыбаясь в ответ на их приветственные выкрики и мрачные шуточки, хотя улыбка Дукера была натянутой. Хорошо, что боевой дух армии поднялся, отступила та странная меланхолия, которую принесла победа на Гэлоровой гряде, но призрак будущего маячил впереди с чудовищной неотвратимостью. Историк чувствовал, что и сам проваливается в отчаяние, ибо давно уже утратил способность утешаться слепой верой.

— Там, за рекой, лес. Ты что-нибудь о нем знаешь? — снова заговорил капитан.

— Знаменитые старые кедры, — ответил Дукер. — Предмет гордости корабельщиков Убарида. Когда-то лес покрывал оба берега реки Ватар, а теперь остался только на юге, но и там ближе к бухте его уже вырубили.

— Неужели эти идиоты не побеспокоились о том, чтобы высадить новые деревья?

— Вообще-то, было предпринято несколько попыток, когда угроза стала всем очевидна, но пастухи к тому времени уже захватили землю. Козы, капитан, это сущее проклятие. Они способны за несколько лет превратить райский сад в пустыню. Эти животные едят побеги, обдирают со стволов кору, чем губят деревья не хуже пожара. Но в верхнем течении лес еще довольно густой. Думаю, мы будем идти по нему целую неделю.

— Вот и славно, хотя бы маленько отдохнем в тени…

«Ага, неделю, если не больше. А скорее — вечность. Как, спрашивается, Колтейн собирается защищать огромную, длинную колонну в лесу, где засаду можно устроить в любом месте, а всадники не сумеют развернуться и ответить на удар быстро и слаженно? Как по мне, Сульмар совершенно зря боится пустошей за лесом. Интересно, я один так думаю?»

Они ехали между повозками с ранеными солдатами. Воздух здесь был насыщен вонью гниющей плоти, поскольку исцеление магической силой не всегда могло одолеть инфекцию. Солдаты бредили в лихорадке, жар распахивал перед их разумом бессчетные двери в другую реальность.

«Вот же бедняги: попадают из этого кошмарного мира в неисчислимое множество иных, таких же ужасных. И только Худ дарует несчастным облегчение…»

Слева по плоской равнине двигались в густых тучах пыли стада коров и коз.

По краям их стерегли виканские собаки и всадники из клана Куницы. Всех животных забьют у реки Ватар, поскольку на пустошах за лесом корма для них не будет. Там уже нет никаких духов Земли.

Глядя на стадо, историк призадумался. А ведь животные шли за ними шаг в шаг по этому гибельному пути. Месяц за месяцем терпели те же самые страдания.

«У нас с ними общее проклятие — желание жить. Судьба бессловесных тварей предрешена, но, к счастью, они об этом не знают. Но даже это изменится в последние мгновения. Даже самые глупые звери, похоже, предчувствуют близкую гибель. Худ дарует всякому живому существу понимание в самом конце. Ну разве это милосердно?»

— У той лошади кровь почернела в жилах, — сказал вдруг Сон.

Дукер кивнул; ему не нужно было спрашивать, о какой именно лошади идет речь.

«Она спасла всех, но такая бешеная трата жизненной силы просто выжгла несчастное животное изнутри». От этих мыслей все слова померкли, осталась только чистая боль.

— Говорят, — продолжил Сон, — у Нихила и Бездны ладони почернели. Так что они теперь меченые — навсегда.

«Как и я сам. — Дукер подумал о двух несчастных детях, которые сейчас лежали, свернувшись в позе зародыша, под крышей своего фургона, в окружении безмолвных сородичей. — Виканцы знают, что за дар силы всегда приходится платить сполна. Они знают достаточно, чтобы не завидовать избранным среди своего народа, ибо подобная сила — уж точно не игра, а сияющие знамена ее никогда не возносятся к славе и богатству. Виканцы ничего не скрывают под масками, и потому все мы видим то, чего не хотели бы видеть: сила жестока, тверда, как железо и кость, и питается она разрушением».

— Что-то я в последнее время полюбил молчать, в точности как ты, дедуля, — тихо проговорил Сон.

Дукер снова смог только кивнуть в ответ.

— Ну прямо с нетерпением жду встречи с Корболо Домом. Неминуемого конца. Я уже не способен увидеть то, что видит Колтейн, историк.

— В самом деле? — спросил Дукер и перехватил взгляд собеседника. — Ты уверен, Сон, что вы с ним видите не одно и то же?

На изуродованном лице капитана проступило смятение.

— Я боюсь, — продолжил Дукер, — что молчание кулака уже больше не говорит о победе.

— Как и твое собственное.

Историк пожал плечами.

«Целый континент восстал против нас, все Семиградье поднялось. Странно, что мы вообще еще живы. И больше я ни о чем не могу думать, эта страшная истина буквально меня раздавила. Сколько всяких летописей я читал… Ну почему люди испокон веку были одержимы войной, бесконечным перекраиванием карт и границ? Историки вечно описывают героические атаки и сокрушительные поражения. Все мы — лишь судороги страдания в реке боли. Худов дух, старик, твои слова даже тебя самого уже утомили — зачем же мучить ими других?»

— Надо перестать думать, — заявил Сон. — От размышлений уже все равно нет никакого проку. Мы теперь просто существуем. Посмотри на животных. По большому счету, мы ничем от них не отличаемся. Точно так же ковыляем под солнцем, а нас неумолимо гонят к месту забоя.

Дукер покачал головой:

— Наше проклятие в том, что, в отличие от животных, мы не ведаем блаженства бездумия, капитан. Так что здесь, боюсь, ты не найдешь спасения.

— Да какое там спасение! — прорычал Сон. — Это просто нужно мне, чтобы не сдаваться!

Они подъехали к роте солдат. Среди пехотинцев Седьмой армии стояла группа вооруженных чем попало мужчин и женщин, в общей сложности человек пятьдесят. Все они выжидающе смотрели на Сна и Дукера.

— Пора снова становиться капитаном, — тихонько пробормотал Сон, и в его голосе прозвучала такая усталость, что сердце историка невольно сжалось.

Сержант рявкнул команду «смирно», и разношерстный отряд попытался ее исполнить — неумело, но решительно. Сон еще раз окинул взглядом странных солдат, а затем спешился, подошел поближе и обратился к ним:

— Полгода назад вы стояли на коленях перед аристократами. Униженно отводили глаза да вылизывали языками грязь с пола. Подставляли свои спины под плети и жили в вонючих хибарах, где спали, совокуплялись и рожали детей, которым тоже не светила лучшая судьба. Полгода назад я бы не дал за вас и жестяной джакаты.

Сон замолчал и кивнул сержанту.

Вперед вышли солдаты Седьмой армии, каждый держал в руках аккуратно сложенный комплект формы. Одежда была выцветшей, запятнанной кровью, зашитой там, где оружие пронзило ткань. На каждом свертке покоился железный медальон. Дукер склонился в седле, чтобы рассмотреть один из них: около четырех дюймов в диаметре; в центре — голова виканского пса, но не скалящегося, а просто глядящего вперед из-под полуприкрытых век; к изображению собачьего ошейника прикреплена длинная цепочка.

В душе историка что-то дрогнуло.

— Вчера, — провозгласил капитан Сон, — представители Совета аристократов явились к Колтейну. Они притащили сундук с золотыми и серебряными джакатами и хотели вернуть деньги в обмен на слуг. Похоже, ваши хозяева устали сами готовить еду, штопать одежду… задницы себе подтирать…

В другое время эти слова вызвали бы настороженные взгляды и тихие шепотки — очередной плевок в лицо, новое унижение, к которому не привыкать. Но теперь бывшие слуги расхохотались. Весело и искренне, совсем как в детстве.

Сон подождал, пока смех стихнет.

— Кулак ничего не сказал в ответ, а просто повернулся к ним спиной. Колтейн знает толк в истинных ценностях… — Капитан помолчал, изуродованное лицо его стало серьезным. — Приходит время, когда жизнь уже не купишь за монеты, и если переступишь этот порог, то дороги назад нет. Отныне вы — солдаты, бойцы Седьмой армии. Каждый из вас вступит в один из взводов моей пехоты, будет сражаться наравне с другими солдатами — и всем им глубоко плевать, кем вы были прежде. — Он обернулся к сержанту. — Распредели их по взводам.

Дукер молча смотрел, как проходит ритуал посвящения. Каждого вызывали по имени, выдавали ему форму, а затем весь взвод делал шаг вперед, чтобы принять нового члена в свои ряды. Ничего искусственного, ничего напыщенного. Все происходило в глубокой тишине и было преисполнено глубокого значения. Историк видел, что многим новобранцам уже перевалило за сорок, но все они находились в хорошей физической форме. Десятилетия тяжкого труда и опыт двух битв обеспечили армию упрямыми и мужественными бойцами.

«Они будут стоять до последнего».

Рядом возник капитан.

— Оставшись слугами, — тихо пробормотал Сон, — эти люди вполне могли бы выжить, их просто перепродали бы в другие благородные семьи. Теперь же, с мечами в руках, они умрут. Ты слышишь это молчание, Дукер? Понимаешь, что оно означает? Думаю, слишком хорошо понимаешь.

«Представляю, как веселится, наблюдая за нами, Худ».

— Обязательно напиши об этом, дедуля.

Дукер взглянул на капитана и увидел перед собой сломленного человека.

В битве при Гэлоровой гряде капрал Лист спрыгнул в ров у насыпи, чтобы укрыться от стрел. Правой ногой он попал на острие дротика, который закопали в песке. Железный наконечник прошил подошву сапога и плоть между большим и средним пальцами.

Рана небольшая, казалось бы, мелочь, но колотых ран солдаты боялись больше всего. Они вызывали лихорадку, которая схватывала судорогой суставы, в том числе челюсти, так что рот невозможно было открыть, и несчастный оказывался обречен на мучительную смерть от голода и жажды.

Виканские знахарки умели врачевать такие раны, но их запасы целебных порошков и трав давно уже истощились, и поэтому оставалось лишь одно-единственное средство: как следует прижечь больное место. В часы после битвы на Гэлоровой гряде воздух полнился вонью паленого волоса и жутким, сладковатым запашком горелого мяса.

Сейчас Дукер обнаружил капрала, хромающего кругами по лагерю. На худощавом вспотевшем лице юноши застыло самое решительное выражение. Лист поднял глаза и сказал подошедшему историку:

— Я уже могу ездить верхом, господин Дукер, правда не дольше одного часа. Иначе стопа немеет, и тогда снова может начаться воспаление — так мне объяснили.

Четыре дня назад историк шагал рядом с телегой, на которой лежал Лист, и был уверен, что парень умирает. Изможденная виканская знахарка быстро осмотрела капрала во время марша. Дукер увидел, как помрачнело морщинистое лицо старухи, когда та ощупала распухшее горло под поросшим редкой щетиной подбородком Листа. Затем она перевела взгляд на историка.

Дукер узнал ее, а она — его.

«Та самая женщина, что когда-то делала сосиски и предложила мне облизать лопатку».

— Плохо дело, — вздохнул он.

Старуха помедлила, затем порылась в складках своего кожаного плаща и вытащила какой-то бесформенный комок размером с костяшку пальца: Дукеру показалось, что это просто заплесневелый хлеб.

— Наверняка это проделки духов, — проговорила она по-малазански. После чего нагнулась, сжала неперевязанную ногу Листа и прижала комок к открытой ране, закрепив его кожаным ремешком.

«Однако у тебя есть на этот случай свои средства. Видать, Худу придется пока подождать».

— Поправляйся скорее, капрал, и готовься снова вернуться в строй, — произнес Дукер, вынырнув из воспоминаний.

Лист кивнул и подошел ближе.

— Я должен вам кое-что сказать, господин историк, — тихо произнес он. — Когда я лежал в лихорадке, мне открылись видения будущего…

— Иногда такое случается.

— Длань бога вырвалась из тьмы, схватила мою душу и понесла сквозь дни, недели, годы. Тут такое дело… — Капрал замялся и вытер со лба пот. — Земли к югу от Ватара… мы идем в средоточие древних истин.

Дукер встревоженно нахмурился:

— Древних истин? Что ты имеешь в виду, Лист?

— Там произошло что-то ужасное, господин историк. Давным-давно. Земля… она совершенно безжизненна…

«Любопытно. Вообще-то, про это известно только Сормо И’нату и верховному командованию».

— А длань того бога, капрал? Ты ее рассмотрел?

— Нет, но я ее почувствовал. Пальцы длинные, слишком длинные, суставов гораздо больше, чем должно быть. Иногда это ощущение возвращается: меня будто хватает рука призрака, и я дрожу от ее ледяного прикосновения.

— Помнишь, мы как-то обсуждали кровопролитие, которое в древности произошло на берегу реки Секалы? Твои видения не связаны с этими событиями, капрал?

Лист нахмурился и покачал головой:

— Нет, господин историк. То, что ждет нас впереди, намного старше.

Вокруг поднялся шум: колонна готовилась перестроиться, снова прийти в движение и свернуть с Имперского тракта на торговую дорогу.

Дукер взглянул на южную равнину.

— Я пойду рядом с твоей телегой, капрал, — сказал он. — Опишешь мне свои видения во всех деталях.

— Может, это только лихорадочный бред, господин историк…

— Ну, положим, сам-то ты так не думаешь… как и я.

Дукер не сводил глаз с равнины.

«Рука с необычайно длинными пальцами и множеством суставов. Это не длань бога, капрал, хотя существо такой силы ты вполне мог принять за Взошедшего. Ты был избран, сынок, по непонятной причине избран, чтобы узреть видение древних времен. Из тьмы к тебе протянулась холодная рука яггута».

Фелисин сидела на обтесанном камне, который вывалился из кладки древних ворот, смотрела в землю, обхватив себя руками, и медленно раскачивалась взад-вперед. Движение странным образом успокаивало, она чувствовала себя сосудом, наполненным водой.

Геборик и великан-тоблакай спорили. О ней, о пророчествах Апокалипсиса и превратностях судьбы, об отчаянии фанатиков. Между ними кипело и бурлило взаимное презрение, которое, похоже, зародилось с первого взгляда и с каждой минутой становилось все сильнее.

Другой воин, Леоман, сидел на корточках неподалеку и тоже молчал, как и сама девушка. Он охранял священную Книгу Дриджны и спокойно ждал, уверенный, что Фелисин неизбежно признает: она и есть возрожденная Ша’ик.

«Возрожденная. Обновленная. Доставленная безруким мудрецом в тот самый миг, когда богиня затаила дыхание. И теперь ждет. Ждет, как и Леоман. Фелисин — средоточие мира, сердце Апокалипсиса».

Улыбка озарила ее лицо.

Девушка раскачивалась, и в ушах ее эхом звучали страшные, разрывающие душу крики умирающих — но теперь они казались такими далекими. Кальп, которого сожрали бесчисленные крысы. От мага остались лишь обглоданные кости да прядь седых волос с красными пятнами. Бодэн, который сгорел в пламени, им же самим и вызванном, — о, какая ирония судьбы: этот головорез жил по своим собственным правилам и погиб по собственному почину, отдав жизнь за Фелисин. Однако при этом продолжал утверждать, что делает это добровольно. А Тавора тут ни при чем.

Размышления о таких вещах невольно порождают молчание.

Умершие давно уже ушли прочь, удалились по бесконечной пыльной дороге — слишком далеко, чтобы услышать вопросы живых.

«Горе насилует разум, а уж об изнасиловании я знаю все. Это вопрос вынужденного подчинения. Нужно держаться отстраненно, чтобы ничего не почувствовать. Совсем ничего: ни боли, ни горя».

Позади заскрежетали камешки. Геборик. Фелисин ощущала его присутствие, не нужно было даже оборачиваться. Бывший жрец Фэнера что-то тихо бормотал себе под нос.

«Повсюду насилие».

В следующий миг он заговорил:

— Они хотят выдвигаться, девочка. Оба уже на грани. До оазиса, где находится лагерь Ша’ик, дорога долгая. Воду по пути найти еще можно, но вот еду — вряд ли. Тоблакай будет охотиться, однако зверья осталось мало: всех переловили д’иверсы и одиночники, я полагаю. В любом случае, откроешь ты Книгу Дриджны или нет, мы должны уходить.

Она ничего не ответила, только продолжала раскачиваться. Геборик откашлялся:

— Как бы меня ни бесили их безумные, бредовые верования и как бы настоятельно я ни советовал тебе отказаться от их абсурдного предложения… эти двое нам нужны, чтобы добраться до оазиса. Они знают Рараку вдоль и поперек. Это наш единственный шанс выжить…

«Да, выжить — все упирается именно в это».

— Не скрою, — продолжил некоторое время спустя Геборик, — лишившись зрения, я приобрел… особый дар… который позволяет в определенной степени компенсировать слепоту. Ну и плюс еще мои призрачные руки… Тем не менее, Фелисин, я вряд ли смогу тебя защитить. Вдобавок я сильно сомневаюсь, что эти двое позволят нам просто уйти, если мы захотим. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я толкую.

«Ну разумеется, понимаю. О выживании».

— Очнись, милая! Пора принимать решение.

— Ша’ик подняла клинок против Малазанской империи, — проговорила Фелисин, по-прежнему глядя в землю.

— Глупейшая, между нами говоря, затея…

— Почему? Ша’ик восстанет против Ласин, зальет кровью всю Малазанскую империю.

— Подобные восстания случались и прежде, девочка, эти события отзываются в истории человечества бесконечным эхом. Представляю, как веселится Худ, слыша рассуждения о высоких идеалах. Как бы они ни вдохновляли мятежников, это лишь морок. А что до истинной справедливости…

— Да кому интересна твоя справедливость, старик? — перебила его Фелисин. — Важно совсем иное. Императрице ведь придется ответить на вызов Ша’ик?

— Да, безусловно.

— И она отправит армию из Квон-Тали?

— Скорее всего, войско уже в пути.

— И кто же, — продолжила Фелисин, чувствуя, как все тело ее холодеет, — будет командовать этой армией?

Она услышала, как Геборик потрясенно ахнул и отступил на шаг:

— Девочка…

Фелисин небрежно взмахнула рукой, будто отгоняя осу, и встала. Она обернулась и увидела, что на нее пристально смотрит Леоман; его обожженное солнцем лицо вдруг показалось ей ликом самой священной пустыни Рараку.

«Более строгое и сдержанное, чем у Бенета, на нем не отражается никаких страстей. И хитрее, чем у Бодэна, — о да, в этих холодных, темных глазах скрывается изощренный ум».

— Мы немедленно отправляемся в лагерь Ша’ик, — объявила она.

Воин перевел взгляд на Книгу Дриджны, затем снова посмотрел на нее.

Фелисин приподняла бровь:

— Или ты хочешь идти сквозь бурю? Позволишь богине подождать еще чуть-чуть, чтобы она воскресила свою ярость, Леоман?

Девушка поняла, что сейчас он заново оценил ее — в глазах промелькнуло изумление — и остался доволен. Через некоторое время Леоман склонил голову.

— Фелисин, — прошипел Геборик, — ты хоть представляешь, во что ввязываешься?

— Разумеется, представляю, и гораздо лучше тебя, старик. А сейчас помолчи.

— Возможно, теперь нам пора расстаться…

Она обернулась к нему:

— Нет. Думаю, ты мне еще понадобишься, Геборик.

Тот горько усмехнулся:

— В каком качестве? Вместо собственной совести? Для этого, девочка, я плохо гожусь.

«Да, но это и к лучшему».

Старинная тропа, которая, видимо, когда-то была дорогой, тянулась вдоль гряды, изогнувшейся горбатой змеей по направлению к далекому плоскогорью. Булыжники выступали, будто старые кости, там, где ветер сдул песок. Тропа была усыпана покрытыми красной глазурью черепками, которые хрустели под ногами.

Тоблакай шел в пяти сотнях шагов впереди, так что его почти не было видно в охряном мареве, а Леоман вел Фелисин и Геборика размеренным шагом и почти все время молчал. Он был ужасно худым и передвигался настолько бесшумно и ловко, что уже начал казаться Фелисин чуть ли не призраком. Правда, и Геборик тоже, несмотря на слепоту, ни разу не споткнулся.

Обернувшись, она увидела, что старик улыбается.

— Что тебя вдруг развеселило?

— На этой дороге тесно, девочка.

— Те же самые призраки, что и в подземном городе?

Он покачал головой:

— Не настолько древние. Скорее воспоминания о веках, которые пришли после Первой империи.

Услышав эти слова, Леоман остановился и обернулся. Широкий рот историка растянулся в улыбке.

— О да, Рараку открывает мне свои секреты.

— Но почему?

Бывший жрец только пожал плечами. Фелисин взглянула на воина пустыни:

— Это заставляет тебя нервничать, Леоман?

«Странно, если было бы иначе».

Он смерил ее суровым, оценивающим взглядом. И ответил вопросом на вопрос:

— Этот человек — кто он тебе?

«Сама толком не знаю».

— Мой спутник. Мой историк. И знания его особенно ценны, поскольку я собираюсь сделать Рараку своим домом.

— Секреты священной пустыни ему не принадлежат. Он ворует их, как всякий иноземный захватчик. Если ты хочешь обрести истины Рараку, то ищи их в себе.

Фелисин чуть было не рассмеялась, но тут же испугалась: уж больно горьким окажется этот смех.

Они шли дальше, утренняя жара усиливалась, небо наполнялось золотым огнем. Гряда начала сужаться: в десяти футах внизу проступили камни фундамента древней дороги, а сам склон уходил еще на пятьдесят — шестьдесят футов вниз. Тоблакай ждал их в том месте, где дорога обвалилась, так что в земле образовались ямы, большие и темные. Из одной раздавалось тихое журчание воды.

— Под дорогой находится акведук, — объявил Геборик. — Когда-то в нем кипел сильный поток.

Фелисин увидела, как тоблакай нахмурился.

Леоман взял бурдюки и спустился в яму.

Историк уселся передохнуть. Вскоре он склонил голову набок и произнес:

— Уж прости, что приходится ждать, тоблакай, не пожелавший открыть нам свое имя, но, думаю, тебе все равно не удалось бы просунуть голову в эту маленькую пещерку.

Огромный дикарь ухмыльнулся, обнажив подпиленные зубы:

— Я кое-что оставляю себе на память о людях, которых убил. Ношу вот здесь, на поясе. Однажды дойдет очередь и до тебя старик.

— Это он говорит про твои уши, Геборик, — пояснила Фелисин.

— Я знаю, девочка, — откликнулся бывший жрец. — Измученные души вьются в тени этого негодяя: все мужчины, женщины и дети, которых он убил. Скажи, тоблакай, а ребятишки умоляли тебя сохранить им жизнь? Плакали? Звали матерей?

— Не больше, чем взрослые, — ответил великан, но девушка заметила, как он побледнел, и почувствовала, что встревожило его отнюдь не воспоминание о гибели детей. Нет, в словах Геборика его задело что-то другое.

«Измученные души. Его преследуют призраки тех, кого он убил. Прости, дружище, но жалости к тебе в моем сердце нет».

— Вообще-то, тоблакаи не живут в этих краях, — заметил Геборик. — Интересно, что заманило тебя сюда? Обещание кровавой бойни восстания? Откуда ты вообще выполз, ублюдок?

— Я уже сказал тебе все, что хотел. В следующий раз заговорю, когда решу убить тебя.

Из ямы выбрался Леоман: в волосах обрывки паутины, за спиной — надутые бурдюки.

— Никого ты не убьешь, пока я не велю, — прорычал он тоблакаю, затем перевел взгляд на Геборика. — А я пока ничего такого не приказывал.

Лицо великана приняло странное выражение: на нем отразилась этакая смесь бесконечного терпения и непоколебимой уверенности. Он выпрямился во весь рост, забрал у Леомана один из бурдюков и пошел вперед по тропе.

Геборик продолжал смотреть ему вслед невидящими глазами.

— Дерево, из которого сделано его оружие, вымочено в боли. Не думаю, что тоблакай хорошо спит по ночам.

— Он вообще почти не спит, — пробормотал Леоман. — И хватит уже его дразнить.

Бывший жрец скривился:

— Дразнить? Ты просто не видел призраков детей, которые следуют за ним по пятам, Леоман. Но хорошо, впредь я постараюсь не открывать рта.

— В его племени не принято разводить церемонии, — пояснил Леоман. — Есть сородичи, они свои. А все, кто к ним не относятся, — чужие и, стало быть, враги. Ладно, хватит уже болтать.

Шагов через сто дорога внезапно расширилась, вышла на плоскогорье. По обе стороны возвышались пригорки обожженной красноватой глины, каждый около семи футов в длину и трех в ширину. Несмотря на завесу висящего в воздухе песка, Фелисин смогла разглядеть, что они расположены ровными рядами: десятки холмиков окружали все плато и разрушенный город на нем.

Теперь мостовая была видна уже отчетливо: широкий прямой тракт вел к останкам некогда величественных ворот, которые за долгие века превратились в невысокие глыбы выцветшего камня — как и весь город за ними.

— Медленная смерть, — прошептал Геборик.

Тоблакай уже входил в ворота.

— Нам нужно пройти насквозь, спуститься к гавани на противоположном конце, — сообщил Леоман. — Там есть тайник с припасами… если только его не разграбили.

Главная улица города была покрыта пыльной мозаикой разбитых глазурованных черепков: красных, серых, черных и коричневых.

— Надо же, сколько посуды, — проговорила Фелисин, — теперь, когда я в следующий раз случайно разобью горшок или кувшин, непременно вспомню об этом месте.

Геборик хмыкнул:

— Я знаю ученых, которые утверждают, что могут описать по такому вот мусору целые погибшие цивилизации.

— Захватывающая у них жизнь, — протянула девушка.

— Лично я бы не отказался поменяться местами с одним из них!

— Ты шутишь, Геборик.

— Почему? Клянусь клыками Фэнера, я не любитель приключений…

— Может, поначалу так и было, но от судьбы не уйдешь. Жизнь сломала тебя, разбила вдребезги. Как всю эту древнюю посуду.

— Очень уместное замечание, Фелисин.

— Невозможно возродиться, не разбившись.

— Я вижу, с годами ты приобрела философский склад ума.

«Да, и в гораздо большей мере, чем ты думаешь, старик».

— Только не говори, что философия бессмысленна и ты за всю свою жизнь так и не познал ни одной истины, Геборик.

Он фыркнул:

— Ну, вообще-то, одну я уяснил: никаких истин не существует. Ты и сама это поймешь — годы спустя, когда тень Худа протянется к тебе.

— Неправда, на свете есть непреложные истины, — не оборачиваясь, заявил идущий перед ними Леоман. — Рараку. Дриджна. Вихрь и Апокалипсис. Оружие в руке, поток крови.

— Ты не прошел по нашему пути, Леоман, — прорычал Геборик.

— Ваш путь вел к возрождению — как она и сказала, — поэтому принес с собой боль. Только глупец ожидал бы другого.

На это старик ничего не ответил.

Они двигались дальше в могильной тишине мертвого города. Остатки фундамента и низкие гребни внутренних стен очерчивали планы домов по обе стороны улицы. Чувствовалось, что расположение улиц и переулков было хорошо продумано и геометрически выверено: концентрические полуокружности, выходящие плоской стороной к гавани. Впереди виднелись развалины большого дворцового комплекса; массивные камни в центре, похоже, сохранились лучше, поскольку были меньше подвержены эрозии.

Фелисин оглянулась на Геборика:

— Призраки и здесь тоже преследуют тебя?

— Нет, девочка, не преследуют. Здесь не было какой-то запредельной жестокости. Я ощущаю только смутную печаль. Дело в том, что города тоже умирают. Города повторяют цикл всех живых существ: рождение, бурная юность, зрелость, старость и, наконец… пыль да черепки. В последний век этого поселения море уже начало отступать, тогда же появились и новые его обитатели, какие-то иноземцы. Наступила краткая пора возрождения — ее свидетельства мы увидим впереди, у гавани, — но долго она не продлилась. — Еще дюжину шагов старик сделал в молчании. — Знаешь, Фелисин, я начинаю понимать кое-что о жизни Взошедших. Существовать сотни, а затем и тысячи лет. Видеть подобное цветение во всей его тщетной славе. Ах, удивительно ли, что сердца их ожесточаются и холодеют?

— Наше странствие привело тебя ближе к твоему богу, старик.

Это замечание явно задело бывшего жреца, и он замолчал.

Фелисин увидела то, о чем говорил Геборик, когда они добрались до гавани. Прежнюю бухту занесло илом, но жители выстроили четыре огромных канала, которые уходили куда-то в золотистое марево. Каждый был в три городские улицы шириной и почти таким же глубоким.

— Последние корабли отплывали по этим каналам, — сказал историк. — Самые тяжелые скребли дно и могли выйти в море только на пике прилива. Несколько тысяч горожан оставались здесь, пока не пересохли акведуки. Это одна из историй Рараку, но, увы, не единственная. Другие — куда более кровавые и жестокие. Но я не знаю, какая из них трагичнее.

— Ты зря тратишь время, размышляя о прошлом… — начал было Леоман, но его перебил выкрик тоблакая.

Исполин возник у входа в один из каналов. Воин пустыни поспешно направился к своему спутнику.

Когда Фелисин двинулась за ним, Геборик схватил девушку за руку — невидимая ладонь казалась прохладной, а касание ее — чуть щекочущим. Старик дождался, пока Леоман отойдет подальше, и сказал:

— Меня кое-что пугает, милая…

— Неудивительно, — фыркнула она. — Тоблакай собирается тебя убить.

— Да меня волнует вовсе не этот дурень. Я говорю о Леомане.

— Он был телохранителем Ша’ик. Если мне предстоит стать ею, не придется сомневаться в его преданности, Геборик. Меня беспокоит только то, что они с тоблакаем не очень-то преуспели в защите первой пророчицы.

— Леоман не фанатик, — произнес бывший жрец. — Он, конечно, может изображать такового, дабы убедить тебя в этом, но есть в нем некая… двойственность. Я не верю, что он и вправду считает тебя возрожденной Ша’ик. Все гораздо проще: восстанию нужен формальный предводитель — молодой и сильный, а не истощенная старуха, которой, вероятно, была первая Ша’ик. Худов дух, лет двадцать пять тому назад она и впрямь являлась силой в этой пустыне, но затем все изменилось. Я бы на твоем месте, девочка, хорошенько обдумал вероятность того, что оба эти телохранителя вовсе даже и не пытались защитить свою госпожу.

Фелисин посмотрела на Геборика. Татуировки на его сморщенном жабьем лице складывались в густой спиральный узор. Глаза были красными, веки окружал засохший гной, а зрачки покрывала тонкая серая патина.

— Тогда, полагаю, на этот раз они проявят больше рвения.

— Если только ты будешь играть им на руку. Леоману на руку, если быть точным. Это ведь он станет говорить от твоего имени с армией в лагере. Да намекни он хоть на малейшие сомнения, и тебя тут же разорвут на куски… Так что не стоит давать ему повод.

— Я не боюсь Леомана, — возразила Фелисин. — У меня есть опыт, Геборик, и я понимаю, что представляет собой мужчина подобного типа.

Старик поджал губы.

Она вырвала руку из его невидимой хватки и пошла вперед.

— Есть опыт, говоришь? Если ты имеешь в виду Бенета, то он просто ребенок по сравнению с Леоманом, — прошипел сзади бывший жрец. — Он был просто подонок, сутенер, тиранивший горстку затюканных рабов. Любой человек может напыжиться от амбиций, какое бы жалкое положение он ни занимал, Фелисин. Ты просто цепляешься за воспоминания о Бенете — да добро бы еще хоть за подлинные, а то ты ведь выдумала себе все эти его предполагаемые достоинства…

Фелисин резко развернулась.

— Много ты понимаешь! — прошипела она, дрожа от ярости. — Думаешь, я боюсь мужчин? Того, что они способны со мной сделать? Решил, будто хорошо знаешь меня? Представляешь, каковы мои истинные мысли и чувства? Да ты просто самоуверенный ублюдок, Геборик…

Его смех обрушился на Фелисин, как удар. Она замолчала.

— Милая девочка, — проговорил историк. — Я порывался уйти, но ты хочешь оставить меня при себе. Интересно, в каком качестве? Украшения? Жутковатой диковинки? Выжжешь мне язык, чтобы компенсировать слепоту? Значит, я здесь, чтобы тебя развлекать, а ты обвиняешь меня в заносчивости! О, это и вправду очаровательно…

— Замолчи, Геборик, — тихо сказала Фелисин, она вдруг почувствовала ужасную усталость. — Если когда-нибудь мы начнем понимать друг друга, то слова уже не потребуются. Кому нужны мечи, пока у нас с тобой есть языки? Давай уберем оружие в ножны и покончим с этим.

Он склонил голову набок:

— Тогда последний вопрос. Скажи честно: почему ты все-таки хочешь, чтобы я остался, Фелисин?

Девушка не сразу решилась ответить ему, гадая, как он воспримет правду.

«А я здорово изменилась. Совсем недавно мне было бы ровным счетом наплевать на старика».

— Потому что так ты выживешь, Геборик. Я предлагаю это… ради Бодэна, в память о нем.

Не поднимая головы, бывший жрец медленно провел запястьем по запыленному лбу.

— Возможно, — проговорил он, — мы с тобой еще научимся понимать друг друга.

Ко входу в канал вела широкая и длинная, более тысячи ступеней, лестница. У ее подножия, на бывшем дне, уже в более поздние времена выстроили невысокую стену, к которой крепился полотняный навес. Рядом виднелся измазанный пеплом очаг, а старые булыжники, что прикрывали тайник, валялись теперь вокруг выпотрошенной пирамиды из камней.

Тоблакай страшно закричал, увидев семь полусъеденных трупов, которые лежали на территории лагеря, укрытые живым покровом из мух. Кровь на мелком белом песке явно пролилась не больше нескольких часов назад, она все еще оставалась чуть клейкой на ощупь. В воздухе стояла вонь вывернутых кишок.

Леоман присел рядом с лестницей, разглядывая звериные следы, которые уходили обратно в город. Несколько минут спустя он взглянул на тоблакая и предупредил:

— Если захочешь убить его, то пойдешь один.

Великан оскалил зубы и ответил:

— Ненавижу, когда кто-то путается под ногами. — После чего, сбросив на землю бурдюк с водой и свернутое одеяло, обнажил деревянный меч. Он держал его в руке с такой легкостью, будто это была просто веточка.

Геборик, который стоял, прислонившись к каменной стене, фыркнул:

— Собираешься выследить одиночника? Если все твои соплеменники столь же глупы, как и ты, неудивительно, что никто из вас не доживает до старости. Ну, делай как знаешь: лично я о твоей смерти горевать не буду.

Тоблакай не нарушил данное слово и ничего не ответил старику, только ухмылка его стала шире.

Он обернулся к Леоману:

— Я — отмщенье Рараку против подобных захватчиков.

— Если так, то отомсти за моих сородичей, — произнес воин пустыни.

Тоблакай сорвался с места и побежал, перепрыгивая через ступеньки, остановившись только на самом верху лестницы, чтобы осмотреть следы. В следующий миг он шагнул вперед и скрылся из виду.

— Одиночник убьет его, — сказал Геборик.

Леоман пожал плечами:

— Возможно. Однако Ша’ик далеко заглянула в его будущее…

— И что она там увидела? — заинтересовалась Фелисин.

— Она не сказала. Но… ужаснулась, узрев его судьбу.

— Провидица Апокалипсиса ужаснулась? — Фелисин изумленно взглянула на Геборика. Бывший жрец помрачнел, словно то, что он сейчас услышал, подтверждало какую-то его догадку. — Леоман, — попросила девушка, — расскажи мне о других ее видениях.

Воин начал оттаскивать тела соплеменников на край лагеря. Услышав вопрос, он остановился и поднял глаза:

— Когда ты распахнешь священную Книгу, они сами откроются тебе. Это дар Дриджны… один из многих.

— Ты хочешь, чтобы я провела этот обряд прежде, чем мы доберемся до лагеря?

— Ты должна это сделать. Обряд станет подтверждением того, что ты действительно Ша’ик возрожденная.

Геборик хмыкнул:

— И каким же именно образом он сие подтвердит?

— Да все очень просто. Если это не так, то обряд убьет ее.

Древний остров высился холмом с плоской вершиной над потрескавшейся глинистой равниной. Серые выветренные столбы отмечали древний причал и более мощный пирс у давней границы прибоя; на земле кучами валялся мусор, который в прежние времена сбрасывали за борт. В ямах на земле, бывшей некогда илистым дном бухты, поблескивала рыбья чешуя.

Присев рядом со Скрипачом, Маппо смотрел, как Икарий поднимается на растрескавшиеся остатки дамбы. Крокус остановился позади трелля, рядом со стреноженными лошадьми. Со времени последнего привала юноша стал до странности молчаливым, а в движениях его появилась выверенная точность, словно бы Крокус сковал себя клятвой терпения. И — видимо, неосознанно — даруджиец начал в манерах и речи подражать Икарию. Маппо это не слишком обрадовало, хотя и не удивило. Ягг всегда производил на окружающих неизгладимое впечатление, — во многом потому, что никогда ничего не делал на публику, не притворялся.

«И все равно лучше бы Крокус подражал Скрипачу. Этот солдат — просто удивительное создание».

— Икарий так уверенно карабкается наверх, как будто знает, куда идет, — заметил сапер.

Маппо вздрогнул.

— И мне самому тоже так показалось, — печально признался он.

— Вы с ним бывали тут раньше?

— Я нет, Скрипач. А вот Икарий… да, он уже странствовал прежде по этой земле.

— Но как он узнаёт, что вернулся в то место, где уже бывал?

Трелль покачал головой: «Никак. Раньше такого еще ни разу не было. Неужели рушатся благословенные стены забвения? О Королева Грез, пожалуйста, верни Икария в блаженство неведения! Умоляю тебя…»

— Пойдем-ка к нему, — проговорил Скрипач, медленно поднимаясь.

— Я бы лучше…

— Как хочешь, — ответил солдат и двинулся за яггом, который скрылся в поросших терновником развалинах города за дамбой. Через несколько мгновений Крокус тоже прошел мимо Маппо.

Трелль поморщился.

«Кажется, я старею, прежде страх был мне неведом».

Он вздохнул, поднялся и потрусил за остальными.

Груды мусора у основания дамбы представляли собой опасную осыпь из обломков дерева, больших кусков гипса, кирпичей и черепков. Добравшись до середины подъема, Скрипач хмыкнул и остановился, чтобы выдернуть из кучи серую деревянную палку.

— Надо кое-что обдумать заново, — пробормотал он, оборачиваясь. — Тут все дерево окаменело.

— Ага, — сказал Крокус. — Дядя когда-то описывал мне этот процесс. Дерево напитывается минералами. Но на это вроде бы уходят десятки тысяч лет.

— Ну, положим, высший маг Пути Д’рисс управится с подобной задачей так быстро, что ты и глазом моргнуть не успеешь, парень.

Маппо поднял осколок керамики. Не толще яичной скорлупки, небесно-голубого цвета и очень твердый. На черепке виднелся торс фигуры — черной с зеленым контуром. Рисунок был довольно примитивным и грубо стилизованным, но, несомненно, изображал человека. Трелль выронил осколок.

— Этот город погиб задолго до того, как высохло море, — проговорил Скрипач и снова полез наверх.

— А ты откуда знаешь? — окликнул его Крокус.

— Тут все разрушено водой, парень. Волны веками расшатывали эту дамбу. Не забывай, я же вырос в портовом городе. И видел, на что способна вода. Когда Келланвед, прежде чем строить Имперский причал, приказал вычерпать Малазанскую бухту, то, помнится, обнажились старые волноломы и прочее. — Взобравшись на вершину, сапер остановился, чтобы перевести дух. — И тогда все поняли, что город Малаз древнее, чем кто-либо мог подумать.

— И что уровень моря с тех пор поднялся, — добавил Маппо.

— Ага.

С вершины дамбы открывался вид на город. Развалины сильно выветрились, но все равно было совершенно очевидно, что город был уничтожен целенаправленно. Каждое здание разрушили до основания, использовав при этом просто катастрофическую силу. Все свободное пространство заросло чахлым кустарником, а на фундаментах и грудах обломков удерживались, зацепившись корнями, низкие искривленные деревца.

Больше всего здесь было статуй, выполненных с той же простотой, что и фигура на черепке, который нашел Маппо; видимо, в былые времена они обрамляли широкие колоннады и занимали ниши на стенах многочисленных зданий. А теперь повсюду валялись обломки мраморных тел. Треллю все эти фигуры вдруг показались очень знакомыми.

«Легенда, которую рассказывают в Ягг-одане… предание, что сохранили старейшины моего племени…»

Икария нигде видно не было.

— Куда теперь? — спросил Скрипач.

Страшная догадка шевельнулась в душе трелля, так что пот выступил на его смуглой коже. Маппо шагнул вперед.

— Унюхал что-нибудь?

Но он не услышал вопроса сапера.

По развалинам трудно было воспроизвести планировку города, но у Маппо имелась своя карта: он уверенно шел вперед, руководствуясь воспоминаниями о легенде, звучавшими у него в голове на гортанном, грубом диалекте древнего трелльского языка. Народы, не знающие письменности, достигали в устной речи невероятного совершенства. Слова были числами, кодами, формулами. В словах крылись тайные послания, они с потрясающей точностью описывали состояние человеческих умов и исторические события, города, континенты и магические Пути.

Племя, что приняло к себе Маппо столько веков назад, решило вернуться к древним обычаям, отказаться от новшеств, которые губили треллей. Старейшины показали Маппо и остальным все, что могло исчезнуть, открыли им силу, которая жила в пересказе преданий, в ритуале разворачивания памяти.

Маппо знал, куда ушел Икарий. И догадывался, что именно обнаружит там ягг. Сердце бешено колотилось в груди, трелль уже почти бежал по развалинам, пробираясь через заросли терновника, шипы которого царапали даже его толстую кожу.

«Семь главных улиц в каждом граде Первой империи. Небесные духи смотрят на священные числа; семь скорпионьих хвостов, семь жал, направленных на песчаный круг. Все, кто желал принести подношение Семи Святым, искали этот самый круг».

Сзади его окликнул Скрипач, но Маппо не ответил. Он уже нашел одну из изогнутых улиц и бежал к центру древнего города.

Когда-то внутри огороженной площади стояли семь тронов со скорпионьими хвостами, каждый — семьдесят семь саженей в высоту. Все они были разбиты… разрушены ударами меча, бесконечно крепкого оружия в руках, которым придала силу почти непостижимая ярость.

Мало что осталось от подношений и жертв, которыми когда-то был завален песчаный круг, — за одним исключением. Трелль увидел, что его догадка подтвердилась. Икарий поднял голову и неподвижно застыл, рассматривая огромную причудливую конструкцию.

На железных шестернях не было и следа ржавчины, они по-прежнему двигались со скоростью, недоступной смертному оку. На постаменте стоял гигантский мраморный диск, покрытый глубоко вырезанными символами. Он был обращен к солнцу, хотя пламенная сфера была едва различима в золотом мареве неба.

Маппо медленно подошел к Икарию и остановился в двух шагах позади.

Тот почувствовал его присутствие и заговорил:

— Как же такое возможно, друг?

Это был голос заблудившегося малыша, и он острым шипом вонзился в сердце трелля.

— Это ведь моя работа, — продолжил ягг. — Мой… дар. Во всяком случае, так здесь написано древним омтозским письмом. Более того, я отметил — со знанием дела — время и год постройки. Видишь, как повернулся диск, чтобы я мог увидеть омтозское соответствие этому году… сие позволяет вычислить… — Он растерянно замолчал.

Маппо обхватил себя руками, не в силах заговорить, не в силах даже просто думать. Боль и страх наполнили его, так что в конце концов трелль почувствовал себя ребенком, который столкнулся лицом к лицу с самым страшным своим кошмаром.

— Скажи, Маппо, — после длительной паузы продолжил Икарий, — а почему те, кто разрушил этот город, не уничтожили и моего изобретения тоже? Конечно, защитные чары сделали механизм неуязвимым для самого времени… но такими же были и эти семь тронов… такими же были и многие другие дары в песчаном круге. Ведь все сотворенное можно разрушить. Так почему же, Маппо?

Трелль безмолвно молился, чтобы его друг не обернулся: только бы не увидеть сейчас его глаза. Самый ужасный детский кошмар: лицо матери или отца, с которого исчезла всякая любовь, сменившись холодной решимостью или слепым равнодушием, просто недостатком чувства… и тогда ребенок просыпается с криком…

«Не оборачивайся, Икарий, я не вынесу этого».

— Возможно, я ошибся, — проговорил Икарий по-прежнему спокойным, невинным тоном. Маппо услышал сзади шаги Скрипача и Крокуса. Видимо, эти двое подспудно почувствовали что-то такое, что заставило их хранить молчание и не подходить ближе. — Ошибка в измерениях, неточность в надписи. Это ведь древний язык, омтозский, он почти выветрился из моей памяти, — быть может, я столь же плохо помнил его и в те времена, когда построил механизм. Мои познания кажутся мне… точными, но я ведь несовершенен, верно? Моя уверенность может корениться в самообмане.

«Да, Икарий, ты несовершенен».

— По моим расчетам, девяносто четыре тысячи лет миновали с тех пор, как я в последний раз был здесь, Маппо. Девяносто четыре тысячи. Наверное, это какая-то ошибка. Никакие развалины города не смогли бы простоять так долго, верно?

Маппо невольно пожал плечами.

«Откуда нам знать?»

— Возможно, все дело в защитных чарах…

«Возможно».

— Интересно, кто же все-таки разрушил этот город?

«Ты сам, Икарий, но, даже пребывая в слепой ярости, каким-то внутренним чутьем узнал собственное творение и не тронул его».

— Кем бы они ни были, они обладали великой силой, — продолжил ягг. — Сюда явились т’лан имассы, пытались прогнать врага — в соответствии с древним союзом, что был заключен между жителями города и безмолвным воинством. Их раздробленные кости лежат в песке под нашими ногами. И костей этих тысячи. Какая же сила бушевала здесь, если она сумела совершить такое, Маппо? Даже яггуты на пике своей мощи миллионы лет тому назад не смогли бы сотворить подобное. А к’чейн че’малли вымерли задолго до того. Я не понимаю, друг мой…

Мозолистая ладонь опустилась на плечо Маппо и крепко сжала его, а затем исчезла, когда Скрипач шагнул к яггу мимо трелля.

— Мне ответ кажется очевидным, Икарий, — проговорил солдат, останавливаясь рядом. — Сила Взошедшего. Ярость бога или богини могла причинить такие разрушения. Сколько древних сказаний о старинных империях, которые замахнулись на недостижимое в гордыне своей, мы слышали? Кем были эти Семеро Святых? Да кем бы ни были, их почитали здесь, в этом городе и его городах-побратимах, разбросанных по Рараку. Семь тронов — только взгляни, с какой яростью напали на каждый из них. Мне кажется, тут не обошлось без… личной мести. Длань бога или богини опустилась сюда, Икарий, — но чья именно? Это давно уже истерлось из памяти человеческой. Я, например, не припомню никого из Взошедших, кто смог бы обрушить такую мощь на мир смертных…

— О да, это в их силах, — сказал Икарий, слегка прибодрившись, — однако с тех пор боги научились больше ценить скрытность, вмешиваясь в дела смертных, — старые обычаи были слишком опасны во всех отношениях. Думаю, ты ответил на мой вопрос, Скрипач…

Сапер пожал плечами.

Сердце Маппо начало биться медленнее.

«Только не думай больше о единственном сохранившемся артефакте, Икарий».

Пот градом катился с него на песок; трелль поежился и глубоко вздохнул. Он посмотрел на Крокуса. Юноша упорно делал вид, будто это его нисколько не интересуется, однако Маппо невольно призадумался, что же чувствует этот человек.

«А парень-то, похоже, не так прост, как кажется».

— Девяносто четыре тысячи лет? Должно быть, тут какая-то ошибка, — повторил Икарий.

Он отвернулся от машины и слабо улыбнулся треллю.

Зрение Маппо помутилось. Он кивнул и отвел глаза, пытаясь подавить новый приступ отчаяния.

— Ладно, — проговорил Скрипач. — Не будем понапрасну терять время. Пойдем дальше по следу Апсалар и ее отца.

Икарий встряхнулся, затем пробормотал:

— Да. Мы, похоже, близки… ко многим открытиям.

«Воистину опасное путешествие».

Ночью, перед тем как покинуть становище, — много веков назад, в тот час, когда был проведен особый ритуал, в ходе которого Маппо освободили от всех прежних клятв верности, — трелль стоял на коленях в задымленной юрте, перед старейшей в племени шаманкой.

— Я должен узнать больше, — прошептал он. — Больше об этих Безымянных, которые столько требуют от меня. Они служат какому-то богу?

— Некогда служили, но теперь — нет, — ответила старуха, не встречаясь с Маппо взглядом, — не могла или не считала нужным на него смотреть. — Ныне изгнанному и свергнутому. Во времена Первой империи, которая на самом деле не была первой, ибо т’лан имассы еще задолго до ее основания обрели сей титул. Они являлись левой рукой божества, а иное сообщество — правой. Обе двигались навстречу друг другу, дабы встретиться и столкнуться в хлопке́. Те, кому суждено было стать Безымянными, слишком увлеклись поисками тайн… — Она сделала рукой странное рубящее движение, какого Маппо никогда прежде не видел в своем племени. Он с изумлением понял, что это жест яггов. — Загадки других сбили их с пути истинного. И они стали поклоняться новому господину. Больше я тебе ничего не скажу.

— А кто был их новым господином?

Женщина покачала головой и отвернулась.

— Чья сила живет в их посохах?

И вновь старая шаманка промолчала.

Много лет спустя Маппо счел, что нашел ответ на этот вопрос, однако утешения сие знание ему не принесло.

Путники покинули древний остров и двинулись по глинистой равнине, когда свет дня уже начал таять на небе. Лошади страдали от жажды, однако найти воду не помогали даже умения Икария и Маппо, которые были в пустыне отнюдь не новичками. Трелль не представлял себе, как выходят из положения Апсалар с отцом, но те умудрялись по-прежнему оставаться впереди, опережая их как минимум на сутки.

«Это странствие и его цель никак не связаны с Ша’ик. Нас увели далеко от тех земель, где была убита провидица, далеко от оазиса. Скрипач знает, куда мы идем. Он выудил это знание из тех секретов, которые хранит в своем сердце. На самом деле все мы подозреваем правду, хотя и не говорим об этом. Похоже, в неведении пока остается один только Крокус, но, возможно, я просто недооцениваю этого юношу. Он внутренне возмужал… — Маппо взглянул на Скрипача. — Мы идем к месту, которое ты искал с самого начала, солдат».

Пустошь погрузилась в сумерки, но света еще было достаточно, чтобы увидеть холодящее душу зрелище: Схождение одиночников и д’иверсов. Множество этих тварей, столько, что страшно было даже подумать, следовали за Апсалар и ее отцом.

Лошадей вели в поводу, и Крокус отстал на дюжину шагов. Маппо сперва не обратил на это внимания, но вскоре услышал крики даруджийца и обернулся. Крокус валялся на земле, сцепившись с каким-то человеком. По растрескавшейся глине метались длинные тени. Юноша сумел прижать противника к земле и теперь удерживал его за запястья.

— Я знал, что ты где-то здесь околачиваешься, проныра! — зарычал Крокус. — Уже много часов назад заподозрил, еще до острова! Всего-то и нужно было — подождать, а теперь я тебя поймал!

Остальные вернулись к тому месту, где Крокус оседлал Искрала Прыща. Верховный жрец уже не пытался вывернуться из хватки бывшего вора.

— Еще тысяча шагов! — прошипел он. — И обман свершится! Видели вы знамения моего достославного успеха? Хотя бы один из вас? Нет? Вы что, все идиоты? Ах, я так груб в своих коварных мыслях! Ну что же, узрите, как я на все гнусные обвинения отвечаю мужественным молчанием! Ха!

— Можешь отпустить Прыща, — сказал Крокусу Икарий. — Он уже не попытается сбежать.

— Отпустить? А не лучше ли его вздернуть?

— На ближайшем дереве, какое найдем, парень, — ухмыльнулся Скрипач. — Это я тебе обещаю.

Даруджиец выпустил верховного жреца. Искарал встал и пригнулся: он смахивал на крысу, которая решает, в каком направлении метнуться.

— Разрастание принимает такие масштабы, что становится смертельной угрозой! Осмелюсь ли я пойти с ними? Рискну ли узреть своими глазами полнейшее исполнение собственных гениальных планов? О, как надежно скрыта моя неуверенность: они ничего не поймут!

— Ты пойдешь с нами! — прорычал Крокус, сжимая рукояти двух кинжалов, которые торчали у него из-за пояса. — Даже и не надейся отвертеться.

— Пойти с вами? А почему бы и нет? Конечно, милый юноша! — Икарал резко развернулся к даруджийцу и закивал. — Я ведь и сам так спешил, дабы поскорее нагнать вас! — Он склонил голову. — Парень верит мне, по лицу видно. Безмозглый кретин! Кто сравнится с Искаралом Прыщом? Никто! Однако нужно хранить свой триумф в тайне, в великой тайне. Ключ к пониманию скрывается в неведомой природе магических Путей. Возможно ли разорвать их на куски? О да, воистину возможно. И в этом заключается великая тайна Рараку! Они бредут не по одному только миру, сами того не зная… и впереди — ах, там спящий великан, который и есть истинное сердце Рараку. Да, именно он, а вовсе не жалкий оазис Ша’ик, как все думают. О, какие ничтожные глупцы! — Жрец замолчал и оглянулся на путников. — Почему вы так на меня смотрите? Нужно идти. Осталась лишь тысяча шагов — не больше — до исполнения вашего заветного желания, хи-хи! — Искарал Прыщ вдруг пустился в пляс, высоко вскидывая колени.

— Ох, Худов дух! — Крокус схватил верховного жреца за воротник и потащил вперед. — Идем уже.

— О, сколь деликатно и добродушно подталкивает меня сей юнец, — пробормотал Искарал. — Сколь теплый и дружеский прием он мне оказывает. Ах, я просто таю…

Маппо взглянул на Икария и обнаружил, что ягг, в свою очередь, смотрит на него. Взгляды их встретились.

«Разорванный магический Путь. Да что же такое случилось на этой земле? — Этим вопросом они обменялись без слов, хотя в сознании трелля мелькнула также и другая мысль. — Легенды гласят, что Икарий явился именно отсюда, вышел из Рараку. Магический Путь, разорванный на куски, — а ведь Рараку изменяет всех, кто ступает по ее разбитой земле, — о боги, неужели мы и вправду пришли к тому месту, где родился кошмар всей жизни Икария?»

Они двинулись дальше. Тусклая бронза неба над головой потемнела и стала непроницаемо-черной, беззвездная пустота словно бы медленно опускалась на спутников. Искарал Прыщ почти перестал бормотать, будто все его слова поглотила ночь. Маппо заметил, что Скрипачу и Крокусу приходится нелегко, но оба упорно продолжают идти, вытянув вперед руки, точно слепые.

Икарий, опередивший остальных на дюжину шагов, вдруг остановился и обернулся.

Маппо кивнул, показывая, что тоже разглядел две фигуры, которые застыли в пятидесяти шагах впереди. Апсалар и слуга!

«Слуга… Интересно, как его на самом деле зовут? Я ведь только под этим именем и знаю старика: простой, но зловещий титул».

Ягг подошел поближе и взял Крокуса за вытянутую руку.

— Мы нашли их, — сказал он тихо, но все равно все услышали и остановились. — Похоже, они ждут нас, — продолжил Икарий, — на пороге.

— На пороге? — встрепенулся Скрипач. — Быстрый Бен ни о чем подобном не упоминал. На пороге чего?

— Спутанного, рваного обрывка магического Пути! — прошипел Искарал Прыщ. — О, смотрите, как Тропа Ладоней привела вас к нему — а вы, глупцы, и пошли туда, один за другим! Верховному жрецу Тени поручили проложить ложный след, и узрите — о, узрите же, — как ловко он это проделал!

Крокус обернулся на голос Искарала Прыща.

— Но почему отец Апсалар привел нас сюда? Чтобы мы попали в ловушку и погибли от клыков одиночников и д’иверсов?

— Да ты, как я погляжу, не умнее дохлого крота, приятель! Слуга отправится домой! — Верховный жрец снова начал приплясывать. — Если, конечно, Схождение его не погубит! Хи-хи! А потом магический Путь заберет девчонку, и сапера, и тебя тоже, мальчик. Тебя самого! Спроси у ягга, что скрывается на этом Пути! Поджидает чужаков, словно сжатый кулак, который удерживает этот обрывок владения!

Апсалар с отцом двинулись в их сторону.

Маппо часто думал о том, как они встретятся, но ничего подобного даже и представить себе не мог. Крокус еще не заметил их и, обнажая кинжал, собирался прыгнуть, ориентируясь на голос верховного жреца. Позади даруджийца стоял Икарий, готовый в любой момент обезоружить его. Сцена получилась почти комичная, потому что Крокус ничего не видел в сумерках, а Искарал Прыщ заставил свой голос звучать из дюжины разных мест одновременно, продолжая при этом задорно приплясывать.

Скрипач, тихо ругаясь себе под нос, вытащил из заплечного мешка видавший виды фонарь, а теперь искал огниво.

— Вы осмелитесь ступить на магический Путь? — пропел Искарал Прыщ. — Осмелитесь? Осмелитесь?

Апсалар остановилась перед Маппо.

— Я знала, что вы прорветесь, — сказала она. — Крокус! Я здесь…

Юноша резко обернулся, вложил кинжал в ножны и подошел к возлюбленной.

Оттуда, где присел на корточки Скрипач, посыпались искры.

Трелль видел, как Апсалар перехватила вытянутую руку Крокуса. И прижала к себе с такой горячностью, что они сплелись в тесных объятиях.

«О мальчик, ты не знаешь, сколь остра твоя слепота… Апсалар более не одержима, но эхо бога, аура, которая долгое время окутывала девушку, стала теперь ее собственной». Эта мысль встревожила трелля.

Икарий подошел к Маппо.

— Треморлор, — сказал он.

— Да.

— Некоторые считают Азаты благотворным явлением. Говорят, что они якобы возникают там, где освобожденная магическая сила грозит самой жизни. Друг мой, я, кажется, готов согласиться с этими утверждениями.

Трелль кивнул.

«В разорванном магическом Пути скрыто столько боли. Если бы она вырвалась, потекла наружу, то принесла бы ужас и хаос. Треморлор удерживает ее внутри — Искарал Прыщ говорит правду, — но даже так Рараку подверглась чудовищным искажениям…»

— Я чувствую внутри магического Пути одиночников и д’иверсов, — заметил Икарий. — Они приближаются, пытаются найти дом Азата…

— Ошибочно принимая его за врата.

Разгорелся фонарь, однако его бледный желтоватый свет расходился едва ли на несколько шагов вокруг. Скрипач поднялся, не сводя глаз с Маппо:

— Там и в самом деле есть врата, просто не те, которые ищут оборотни. Да и не доберутся они туда: сад Азата заберет их к себе.

— Как, быть может, и всех нас, — произнес голос, которого они никогда прежде не слышали.

Все обернулись и увидели, что рядом стоит отец Апсалар.

— А теперь, — хрипло продолжил тот, — я был бы очень благодарен, если бы вы, пока еще не слишком поздно, хотя бы попытались отговорить мою дочь соваться туда, — ну нельзя нам искать врата, потому как находятся они внутри дома Азата…

— Но ты же сам привел девочку сюда, — возразил Скрипач. — Спору нет, мы тоже искали Треморлор, но ты-то действовал по указке Искарала Прыща, верно?

— Сообщи нам уже наконец свое имя, слуга, — вмешался Маппо.

Старик поморщился:

— Реллок. — Он снова посмотрел на Скрипача и покачал головой. — Я не знаю мотивов верховного жреца. Я лишь сделал то, что мне велел хозяин. Исполнил его последний приказ, чтобы погасить долг, а я всегда плачу по счетам, даже если задолжал богам.

— Понимаю: они вернули тебе потерянную руку, — проговорил сапер.

— И сохранили жизнь мне и моей дочери в тот страшный день, когда на нашу деревушку напали Гончие Тени. Остальные-то все погибли…

Скрипач хмыкнул:

— Вообще-то, это были их собственные псы, Реллок.

— Даже пусть так, все равно. Это ведь ложный магический Путь, понимаешь? Он сбивает оборотней со следа, ведет их…

— …Прочь от истинных врат, — закончил Икарий, — которые скрыты под храмом Икарала Прыща.

Реллок кивнул:

— Мы с дочкой должны были выполнить эту миссию. Расставить знаки, запутать следы и все такое. Теперь дело сделано. Когда оборотни рванули внутрь, мы сами укрылись в тенях. Если мне суждено умереть в своей постели, в родной деревне в Итко-Кане, то меня нисколько не пугает, как долго туда придется идти.

— Реллок хочет снова рыбачить, хи-хи! — пропел Искарал. — Но откуда ушел, туда уже не вернешься, о нет! Деревня нынче совсем не та, мир меняется с каждым днем, а ведь уже прошли годы. Реллок выполнил задание богов, но мечтает о простой жизни: тянуть сети, чтобы солнце светило в лицо да канат скрипел под ногой! На таких людях, как он, и стоит Малазанская империя. Ласин стоило бы это понять! И хорошенько запомнить!

Скрипач вернулся к своему коню, вытащил арбалет, взвел пружину и поставил ее на стопор.

— Вот что, вы все сами решайте, как лучше поступить дальше, а мне нужно попасть внутрь. — Сапер помолчал, глядя на лошадей. — И надо отпустить животных. — Он подошел к своему коню и стал расстегивать подпругу. Вздохнул, похлопал гральского жеребца по шее. — Я очень горжусь тобой, приятель, но тебе лучше будет на воле — веди отряд в лагерь Ша’ик…

В следующий миг остальные тоже подошли к своим лошадям.

Икарий обернулся к треллю:

— Я должен туда войти.

Маппо прикрыл глаза, пытаясь унять бурю, которая бушевала у него внутри.

«О боги, я — жалкий трус. Как ни крути, с какой стороны ни взгляни, а трус и есть».

— А ты пойдешь, друг мой?

Трелль кивнул.

— О, да-а-а, вы все туда пойдете! — продолжал напевать, пританцовывая, верховный жрец Тени. — Взыскуете ответов, а потом еще ответов, и еще! Но в тайных своих мыслях я лишь посмеиваюсь и предупреждаю вас словами, которых вы никогда не услышите: «Берегитесь коварных ловушек. В сравнении с Азатами мои бессмертные повелители — просто несмышленые дети!»

Глава шестнадцатая

Треморлор, Престол Песка,

Скрыт, говорят, в Рараку.

Дом Азата стоит

На той земле раскорчеванной,

Где призрачны все следы,

А каждый призрак ведет

К дверям Треморлора.

Безымянные. Узоры Азатов

Повсюду, насколько хватало глаз, в обе стороны, на запад и на восток, раскинулся кедровый лес, заполненный бабочками. Темно-зеленая хвоя едва проглядывала сквозь беспокойный покров бледно-желтых крылышек. Вдоль русла Ватара среди голых ветвей высился папоротник, создавая мощную стену, которая расступалась лишь на торговой дороге, которая вела к реке.

Историк выехал из строя и остановил лошадь на вершине низкого холма, который чуть поднимался над испещренной валунами равниной. «Собачья цепь» сильно растянулась: усталость ослабила ее звенья. Пыль призрачным плащом колыхалась в воздухе над колонной, ветерок неспешно гнал ее к северу.

Дукер оторвался от созерцания панорамы и осмотрел вершину холма. Крупные угловатые валуны расположились грубыми концентрическими кругами, словно бы короновали вершину. Он уже видел подобное раньше, но никак не мог вспомнить, где именно. Какое странное ощущение: воздух на вершине как будто наполняла всепроницающая тревога.

От колонны отделился всадник и рысью поехал к холму, каждый подъем в стременах доставлял ему явное неудобство. Дукер нахмурился. Капрал Лист был еще далек от полного исцеления. Юноша рисковал на всю жизнь остаться хромым, но удержать его было невозможно.

Оказавшись на вершине холма, Лист натянул поводья и произнес:

— Приветствую вас, господин историк.

— Опять скачешь туда-сюда? Капрал, ты идиот.

— Так точно. Позвольте доложить: получены вести с западного фланга арьергарда. Там замечены передовые отряды Корболо Дома.

— С западного фланга, говоришь? Значит, как и предсказывал Колтейн, этот изменник хочет оказаться возле реки прежде нас.

Лист кивнул, вытирая пот со лба:

— Да. Кавалерия, не меньше тридцати рот.

— Если нам придется пробиваться через тридцать рот солдат, чтобы добраться до брода, мы просто-напросто увязнем…

— И основные силы Корболо, так сказать, сожмут челюсти на хвосте нашей колонны. Поэтому кулак отправляет вперед клан Дурного Пса. И просит вас к ним присоединиться. Дорога предстоит тяжелая, господин историк, но ваша кобыла находится в хорошей форме — по крайней мере, в гораздо лучшей, чем большинство наших коней.

«Ага, подпругу затягивать приходится на два отверстия выше, кости выпирают. А что же тогда с остальными лошадьми?»

— И сколько дотуда? Шесть лиг?

— Почти семь, господин историк.

«Приятная прогулка — при обычных обстоятельствах».

— И вполне может получиться, что, как только мы приедем, придется разворачивать коней, чтобы отразить атаку.

— Враги будут вымотаны не меньше нашего, господин историк.

«И близко не так, капрал, и мы оба прекрасно это знаем. Хуже того, численное преимущество у Корболо Дома составляет больше чем три к одному».

Однако вслух Дукер сказал лишь:

— Значит, нам предстоит запоминающаяся поездка.

Лист кивнул, глядя на лес:

— Никогда не видел столько бабочек в одном месте.

— Они мигрируют, как птицы.

— Говорят, река сильно обмелела.

— Вот и хорошо.

— Но брод узкий. Река по большей части течет в ущелье.

— На коне ты все так же ездишь, капрал? То на одну сторону заваливаешься, то на другую.

— Просто я стремлюсь к равновесию, господин историк.

— Помнится, у тебя были видения?

— Так точно, были.

— А река, часом, в них не присутствовала?

Выражение лица юноши стало напряженным.

— Река — это граница, господин историк. За нею лежит прошлое.

— А каменные круги здесь, на холме?

Лист присмотрелся.

— Худов дух! — пробормотал он, а затем изумленно взглянул в глаза историку.

Дукер хмуро улыбнулся и собрал поводья в кулак:

— Я вижу, «дурные псы» уже скачут вперед. Не стоит заставлять их ждать.

Громкий лай разорвал воздух, когда историк рысью подъехал к группе офицеров в авангарде. Он с удивлением увидел, что среди виканских псов прыгает маленькая комнатная собачонка; ее некогда ухоженная длинная шерстка свалялась и сбилась в колтуны.

— Я-то думал, этого таракана давно уже сожрал кто-нибудь из больших псов, — заметил Дукер.

— А я, признаться, жалею, что этого не произошло, — ответил Лист. — От ее вечного лая уже уши болят. И только посмотрите — скачет с таким самоуверенным видом, как будто ей вся стая подчиняется.

— А может, и подчиняется. Умение себя поставить, капрал, очень важно, и не стоит его недооценивать.

Когда они приблизились, Колтейн развернул коня:

— А, историк, рад тебя видеть. Я снова пытался вызвать командира роты саперов, но опять безуспешно. Начинаю подозревать, что этого человека вовсе не существует, — скажи, ты его когда-нибудь видел?

Дукер покачал головой:

— Боюсь, нет, хотя меня уверяли, что он еще жив, господин кулак.

— Кто?

Историк нахмурился:

— Э-э-э… к сожалению, не могу припомнить.

— Вот именно. Мне кажется, у саперов просто нет командира, и они не очень-то хотят им обзаводиться.

— Но не могут же они столько времени морочить всем голову?

— По-твоему, саперы на это не способны?

— О, вовсе нет, господин кулак…

Колтейн ждал продолжения, но историку больше нечего было сказать по этому поводу, и через некоторое время главнокомандующий вздохнул и поинтересовался:

— Поедешь вместе с «дурными псами»?

— Да, поеду. Тем не менее я бы попросил оставить капрала Листа здесь, с основной колонной…

— Господин историк!.. — вскинулся юноша.

— Ни слова, капрал, — отрезал Дукер. И повернулся к Колтейну. — Видите ли, господин кулак, он еще не поправился до конца, хотя и делает вид, что абсолютно здоров.

Колтейн кивнул.

Между кулаком и историком вдруг возникла лошадь Бальта. Сулица старого воина молнией вылетела у него из руки и устремилась в высокую траву рядом с дорогой. Громко лающая собачонка взвизгнула и помчалась прочь, словно ободранный мячик из глины и соломы.

— Худовы зубы! — зарычал Бальт. — Снова эта мелкая тварь!

— Неудивительно, что бедняжка не замолкает, — заметил Колтейн. — Ты же каждый день пытаешься ее убить.

— Никак дядюшка развернул боевые действия против комнатных собачек? — поинтересовался Дукер, приподнимая брови.

— Поосторожней, дедуля! — прорычал покрытый шрамами виканец. — Лучше попридержи язык!

— Вам пора ехать, — сказал Дукеру Колтейн, его взгляд молнией метнулся к новой фигуре.

Историк обернулся и увидел Бездну. Девочка была бледна и казалась полностью погруженной в себя. Чистая боль по-прежнему плескалась в ее темных глазах, но в седле колдунья сидела прямо. Ее ладони почернели, включая и кожу под ногтями, будто она окунула руки в деготь.

Горе затопило душу старика, и он отвел взгляд.

Когда они добрались до опушки леса, бабочки взлетели с дороги и принялись виться вокруг. Лошади попятились, некоторые столкнулись с теми, что шли сзади, и то, что минуту назад казалось картиной неземной красоты, грозило теперь обернуться хаосом и покалечить людей и животных. А затем, пока кони взбрыкивали, становились на дыбы, фыркали и трясли головами, два десятка собак рванулись вперед. Они прыгали прямо в облака насекомых, распугивая тех в стороны и освобождая отряду путь.

Сплевывая попавших ему в рот бабочек, чьи крылышки по вкусу напоминали мел, Дукер краем глаза заметил, что один из виканских псов, суровый зверь по кличке Кривой, вроде бы несет в зубах четвероногий комочек шерсти, ту самую крохотную кудлатую собачонку.

Историк изумленно потряс головой: «Нет, это наверняка мне почудилось. Быть такого не может».

Порядок восстановили, собаки расчистили дорогу, и отряд помчался дальше легким галопом. Вскоре Дукер приспособился к ровному ритму скачки. Сегодня все было иначе: не слышно никаких привычных криков, шуток или виканских походных песен — только топот копыт да причудливый шелест сотен тысяч крохотных крылышек.

Происходящее стало казаться каким-то нереальным: всадники словно бы выпали из времени и скакали по реке тишины. По обе стороны дороги папоротник и сухостой сменились купами молодых кедров, на этом берегу реки их было слишком мало, чтобы назвать лесом. От старых деревьев остались только пни. От бесконечного движения на фоне бледно-желтого марева, от постоянного трепетания крылышек у Дукера разболелась голова.

Отряд ехал, приноравливаясь к скорости собачьей стаи, вот только псы показали себя куда более неутомимыми и выносливыми, чем кони и всадники. Каждый час устраивали передышку, лошадей пускали шагом, делили последние запасы воды, хранившейся в запечатанных воском бурдюках. Собаки с нетерпением ждали, когда закончится отдых.

Торговая дорога предоставляла клану Дурного Пса преимущество: у виканцев появился шанс добраться до брода прежде врагов. Кавалеристам Корболо Дома придется ехать по прореженному кедровому лесу, да к тому же их могут задержать бабочки.

Когда позади осталось чуть более четырех лиг, с запада начал доноситься новый звук: какое-то непонятное шуршание. Дукер сперва даже не обратил на него внимания, но потом насторожился. Историк пришпорил лошадь, чтобы догнать Бездну.

Она чуть заметно кивнула Дукеру в знак приветствия. И пояснила:

— С нашими врагами скачет чародей, который расчищает им дорогу.

— Значит, магические Пути больше не опасны?

— Да, историк, вот уже целых три дня.

— А как этот колдун уничтожает бабочек? Огнем? Ветром?

— Нет, просто открывает свой магический Путь, и они проваливаются внутрь. Обрати внимание: между каждым новым открытием проходит все больше и больше времени. Он устает.

— Так это же хорошо.

Бездна кивнула:

— Мы доберемся до брода первыми?

— Думаю, да.

Вскоре они выехали на опушку. К востоку и западу в обе стороны вздымались скалы, закрывая зазубренными вершинами часть наполненного бабочками неба. Прямо впереди дорога резко шла под уклон, а чуть дальше желтый ковер насекомых уже двигался на восток по воде.

«Река Ватар. Погребальная процессия утонувших бабочек мчится к морю».

Брод был отмечен двумя рядами вкопанных в дно реки деревянных кольев, к каждому из которых были привязаны какие-то тряпки, будто выцветшие знамена утонувшей армии. А на восточном берегу реки, сразу за колышками, развернувшись носом по течению, стоял на якоре большой корабль.

Увидев его, Бездна резко выдохнула сквозь стиснутые зубы, да и сам Дукер почувствовал некоторое беспокойство.

Судно обгорело, почернев от огня с носа до кормы, и на него не села ни одна бабочка. С бортов свисали ряды весел, многие были сломаны; целые покачивались в воде, и на них налипли комья из мертвых насекомых.

Виканцы выехали на берег реки. Рядом с очагом, испускающим зловонный дым, возвышался на шестах парусиновый навес. Под ним сидели трое мужчин.

Собаки остановились на безопасном расстоянии и начали облаивать чужаков.

Услышав в общем хоре тонкий, пронзительный лай, Дукер поморщился: «О боги нижнего мира, выходит, мне не почудилось!»

Историк с Бездной выехали вперед и оказались посреди своры беспокойных собак. Один из незнакомцев под навесом — его лицо и руки имели странный бронзовый оттенок — поднялся с бухты каната, на которой сидел, и шагнул вперед.

Комнатная собачка храбро бросилась на него, а затем вдруг растерянно остановилась и прекратила лаять. Крысиный хвостик судорожно вильнул.

Мужчина наклонился, поднял шавку и почесал ее за облезлыми ушами. Он без тени смущения посмотрел на виканцев.

— Ну, кто еще считает себя главным в этой страшной стае? — спросил он по-малазански.

— Я, — ответила Бездна.

Незнакомец нахмурился.

— Ну вот, снова-здоро́во, — пробормотал он. — Все повторяется.

Дукер напрягся. Было что-то очень знакомое в этих людях.

— Ну и как тебя понимать? — поинтересовался он.

— Скажем так: я уже по горло сыт высокомерными сопливыми девчонками. Я — капрал Геслер, а это наш корабль «Силанда».

— Мало кто осмелился бы дать своему судну такое название, — заметил историк. — Не боитесь навлечь на себя проклятие?

— Мы не выбирали название. Понимаю, что в такое трудно поверить, но это и есть та самая «Силанда». Мы ее нашли… э-э-э… очень далеко отсюда. А вы что — все, что осталось от тех виканцев, которые высадились в Хиссаре?

— Как получилось, что вы ждали нас здесь, капрал? — спросила Бездна.

— Мы никого не ждали, девочка. Мы, вообще-то, вышли к Убаридской бухте, да только город к тому времени уже пал, и мы заметили там множество вражеских кораблей, вот и укрылись здесь, собирались прорываться ночью. Решили идти в Арэн…

— Худов дух! — воскликнул Дукер. — Да вы же — те самые моряки из деревни! Мы встречались в ночь восстания…

Геслер хмуро посмотрел на историка:

— Так, выходит, это ты был тогда с Кальпом?..

— Ага, это он самый и есть, — подтвердил Ураган, поднимаясь с табурета и подходя ближе. — Фэнеровы копыта, вот уж кого я не ожидал снова увидеть!

— Сдается мне, — ошеломленно пробормотал Дукер, — вам есть что рассказать.

Бывалый моряк ухмыльнулся:

— Тут ты не ошибся.

— Капрал Геслер, а сколько вас всего? — поинтересовалась Бездна глядя на «Силанду».

— Трое.

— А где команда корабля?

— Мертва.

Если бы историк не был настолько измотан, он бы наверняка заметил, что капрал как-то уж слишком равнодушно говорит о погибших товарищах.

Восемьсот конников из клана Дурного Пса поставили в центре луга три загона для лошадей и взялись за возведение укреплений по периметру. Разведчики двинулись через подлесок на западе и практически сразу вернулись с вестями о том, что подъехали передовые разъезды Корболо Дома. Защитники внешней линии обороны уже начали готовить оружие, а остальные продолжали окапываться.

Дукер и Бездна спешились около навеса. Когда Истин тоже выбрался из тени, историк заметил, что кожа у моряков приобрела одинаковый бронзовый оттенок. Все трое были абсолютно лысыми и безбородыми, хотя на подбородках пробивалась свежая щетина.

В общем, на языке у Дукера вертелось множество вопросов, но в первую очередь его заинтересовала «Силанда».

— У вас же совсем не осталось парусов, капрал. Хочешь сказать, что вы втроем сумели справиться с веслами и рулем?

Геслер обернулся к Урагану:

— Готовь оружие. Эти виканцы уже еле на ногах стоят. Истин, давай к шлюпке, — может, придется по-быстрому уносить отсюда ноги. — Он обернулся, чтобы взглянуть на историка. — «Силанда», если можно так выразиться, идет сама по себе. Вот только объяснять, в чем дело, времени нет. Тут полудохлые виканцы, судя по всему, собрались принять последний бой. Мы можем взять на борт около сотни человек, если, конечно, вы не побрезгуете компанией…

— Капрал! — рявкнул Дукер. — Между прочим, эти «полудохлые виканцы» — солдаты Седьмой армии. А вы — военные моряки…

— Вообще-то, береговая охрана, если помнишь. Официально мы не имеем к Седьмой армии никакого отношения, и нечего тут командовать: мне плевать, даже если ты родной брат Кальпа. Коли собираешься и дальше в таком тоне со мной разговаривать, начни-ка с рассказа о том, где ты потерял свою собственную офицерскую форму. Если складно споешь, то я, может, даже поверю тебе и начну честь отдавать. Ну а ежели не поверю — то нос разобью.

Дукер моргнул.

«Кажется, как раз с похожего разговора и началось в свое время наше знакомство».

Не обращая внимания на возмущение Геслера, он продолжил, медленно и спокойно:

— В любом случае, капрал, вы — военные моряки, и кулак Колтейн наверняка захочет узнать вашу историю, да мне и самому это весьма любопытно: я ведь как-никак имперский историк. Береговая охрана была расквартирована в Сиалке; значит, капитан Сон — ваш командир. Несомненно, он тоже пожелает выслушать ваш доклад. Наконец, остатки Седьмой армии и еще два клана виканцев сейчас направляются сюда, а с ними — примерно сорок пять тысяч беженцев. Так что, господа, откуда бы вы ни прибыли, однако оказались здесь, а стало быть — снова в рядах вооруженных сил Малазанской империи.

Ураган шагнул вперед, чтобы внимательно осмотреть Дукера:

— Кальп много о тебе говорил, историк, да вот только не припомню, упоминал ли он хоть про что-нибудь хорошее. — Моряк подумал, затем переложил арбалет на сгиб локтя и вытянул вперед крепкую безволосую руку. — Но я так и так мечтал познакомиться с тем ублюдком, который втравил нас в эту катавасию. Эх, жаль, с нами по-прежнему нет одного ворчливого старикана, я бы его тогда ленточкой обвязал и тебе в глотку засунул: получай, что просил.

— Это было сказано с больши-и-им чувством, — протянул Геслер.

Дукер не обратил внимания на протянутую руку, и мгновение спустя Ураган убрал ее, пожав плечами.

— Я должен выяснить, — тихо проговорил историк, — что случилось с Кальпом.

— Мы бы и сами не отказались это узнать, — ответил Ураган.

Двое боевых вождей кланов подошли, чтобы переговорить с Бездной. Услышав их слова, колдунья нахмурилась.

Дукер отвлекся от моряков:

— Что случилось, Бездна?

По ее жесту вожди удалились.

— Неприятельские кавалеристы разбивают лагерь выше по течению, меньше чем в трех сотнях шагов отсюда. Они вроде как не намерены атаковать. И начали валить деревья.

— Рубить деревья? Но берега здесь — высокие скалы.

Бездна кивнула.

«Если только наши враги не собираются выстроить частокол, поскольку возводить понтонный мост в конечном счете бессмысленно, — они ведь не надеются перебраться через ущелье?»

— Мы можем подняться на шлюпке вверх по течению и взглянуть поближе, что там происходит, — заговорил позади Геслер.

Бездна обернулась и сурово посмотрела на капрала.

— Что не так с вашим кораблем? — спросила она, и в голосе ее прозвучала лихорадочная нотка.

Геслер пожал плечами:

— Чуток обгорел, но в море выходить можно.

Она промолчала, но взгляда не отвела.

Капрал поморщился, затем сунул руку за пазуху обожженной куртки и вытащил висевший на шнурке костяной свисток.

— Команда сплошь состоит из мертвецов, но это совершенно не мешает им грести.

— Им, вообще-то, головы поотрубали, — вставил Ураган с поразившей историка безоблачной улыбкой. — Однако хорошего моряка так просто не уделаешь, я это всегда говорил.

— По большей части — тисте анди, — добавил Геслер, — людей среди них совсем немного. А остальные, которые в каюте… Эй, Ураган, как их там Геборик обозвал?

— Тисте эдур, капрал.

Геслер кивнул и перевел взгляд на старика:

— Да, мы с Кальпом вытащили Геборика с острова, как ты и хотел. Его и еще двоих. Но есть и плохая новость: мы потеряли их во время бури…

— Они свалились за борт? — хрипло спросил Дукер, и сердце его отчаянно заколотилось. — Погибли?

— Ну, — протянул Ураган, — в этом уверенности нет. Откровенно говоря, мы даже не знаем, попали они в воду или нет, прыгнув за борт. В тот момент, когда на корабле начался пожар, мы вроде как по мокрым волнам шли, хотя, может, и нет.

Внезапно у историка возникло непреодолимое желание придушить обоих: ох уж эта славная солдатская привычка вечно травить байки и мешать правду с вымыслом! С другой стороны, после того, что Дукер услышал, ему захотелось с глухим стоном рухнуть прямо на грязную, усыпанную мертвыми бабочками землю.

— Историк, отправляйся с моряками в шлюпке, — приказала Бездна, — но держитесь подальше от берега. Вражеский маг вымотался, о нем можете не беспокоиться. Но я должна точно знать, что происходит.

«О да, в этом мы с тобой солидарны, девочка».

Геслер наклонился и мягко поднял Дукера на ноги:

— Пойдем, историк, а Ураган по дороге развлечет тебя байкой о наших приключениях. Не сочти нас тупыми, но мы и впрямь не до конца разобрались в том, что случилось.

Ураган хмыкнул:

— А когда я закончу, пусть старик сам расскажет нам, как это Колтейну с остальными удалось столько протянуть. Эту историю уж точно стоит послушать, она не идет ни в какое сравнение с нашими небылицами.

— В бабочках все дело, вот что, — пропыхтел Ураган, налегая на весла. — Они мешают шлюпке плыть. Да их ведь тут ужас сколько: слой в фут глубиной, не меньше. Хорошо еще, что течение внизу быстрое. А иначе мы бы вообще с места не сдвинулись.

— Ха! Подумаешь, бабочки! Бывало в нашей жизни и похуже, — добавил Геслер.

— Охотно верю, — кивнул Дукер.

Они сидели в маленькой лодке уже больше часа, и за это время Ураган с Истином смогли провести их лишь примерно на сто пятьдесят шагов вверх по реке, укрытой ковром мертвых насекомых. Северный берег быстро превратился в крутой утес, поросший ползучими растениями. Шлюпка приближалась к резкому повороту, который образовался совсем недавно, когда часть берега обвалилась.

Ураган уже поведал старику о приключениях моряков. Рассказчик он был так себе и воображением определенно не отличался, однако именно это и делало историю такой убедительной. Дукеру оставалось только гадать о значении событий, свидетелями которых стали бойцы береговой охраны. То, что огненный магический Путь, по которому они прошли, изменил всех троих, было несомненно и явно касалось не только цвета кожи. Истин и Ураган гребли за четверых, не выказывая ни малейших признаков усталости. Что же касается «Силанды», то Дукер, с одной стороны, страстно желал взойти на борт корабля, но, с другой, очень боялся этого. Не только колдунья Бездна сразу поняла, что с судном что-то не так, даже далекий от магии историк чувствовал, что его окружает аура ужаса.

— Нет, вы только посмотрите на них! — воскликнул Геслер.

Шлюпка завернула за поворот. Обвалившийся утес сузил русло реки, и теперь там кипел пенящийся поток. На высоте десяти саженей от берега к берегу протянулись веревки. Дюжина убаридских лучников ползла по ним на другую сторону.

— Просто идеальные цели, — заметил сидевший у руля Геслер. — А Ураган — отличный стрелок. Сможешь удержать нас на месте, Истин?

— Попробую, — откликнулся юноша.

— Отставить! — велел Дукер. — Лучше нам не трогать пока это осиное гнездо, капрал. Они сильно превосходят числом наш передовой отряд. К тому же взгляни на другой берег: там уже не меньше сотни солдат. — Историк замолчал и призадумался.

— Если они валят деревья, то точно не для того, чтобы мост навести, — пробормотал капрал и прищурился, рассматривая северный склон, где то и дело возникали фигуры. — Похоже, историк, там какой-то начальник явился, чтобы на нас поглядеть.

Дукер присмотрелся к одной из фигур.

— Скорее всего, это маг. Что ж, если мы не станем лезть на рожон, то и он тоже нас не тронет.

— Эх, жаль… А цель-то отличная, — задумчиво протянул Геслер.

Историк покачал головой:

— Поплыли обратно, капрал.

— Так точно. Разворачивайтесь, ребята.

Прибыли основные силы Корболо Дома. Они заняли позиции по обе стороны брода. Густой лес попросту исчез, все деревья в округе свалили, ветви обрубили, а стволы утащили вглубь лагеря. Ничейная полоса шириной в семьдесят с лишним шагов разделяла две армии. Торговая дорога оставалась открытой.

Дукер нашел Бездну. Колдунья сидела под навесом, скрестив ноги и закрыв глаза. Историк терпеливо ждал, подозревая, что она магическим образом беседует с Сормо И’натом. Через несколько минут Бездна вздохнула.

— Какие вести? — спросила она, не открывая глаз.

— Враги перебросили веревки через ущелье и переправляют по ним на другую сторону лучников. Что происходит, Бездна? Почему Корболо Дом до сих пор не атаковал? Он ведь мог запросто раздавить нас здесь.

— Колтейн менее чем в двух часах пути отсюда. Похоже, неприятельский полководец готов подождать.

— Ему стоило бы учесть, до чего довела гордыня Камиста Релоя.

— Вновь назначенный кулак и кулак-изменник — тебя удивляет, что Корболо Дом воспринимает это противостояние как личное соперничество?

— Не то чтобы удивляет, но теперь я понимаю, почему императрица Ласин сместила предыдущего военного наместника.

— И заменила его Колтейном. Ласин ясно дала понять, что Корболо Дом уже не поднимется выше в имперском командовании. Предатель чувствует, что должен всем доказать: он лучше. Камист Релой воевал одной лишь грубой силой. Теперь нас ждет битва ума и хитрости.

— Если Колтейн явится сюда, он рискует угодить прямо в пасть дракону, причем ловушка эта почти не замаскирована.

— Ну, положим, драконом его не испугаешь.

— Значит, гордыня стала проклятием не для одного только Корболо Дома, но для обоих полководцев.

Бездна открыла глаза:

— А где капрал?

Дукер пожал плечами:

— Где-то поблизости.

— «Силанда» заберет столько раненых солдат, сколько сможет, — тех, кто еще сумеет оклематься, конечно. И уплывет в Арэн. Колтейн спрашивает, не хочешь ли ты отправиться с ними, историк?

«Значит, все-таки не гордыня им движет, а фатализм».

Дукер знал, что не стоит спешить с ответом, а нужно сперва хорошенько все взвесить, но услышал собственный голос:

— Нет, не хочу.

Колдунья кивнула:

— Он знал, что ты именно так и ответишь, причем сразу. — Нахмурившись, она посмотрела в лицо собеседнику. — Но каким, интересно, образом Колтейн об этом догадался?

Старик был поражен:

— Ты меня спрашиваешь? Худов дух, он же виканец, твой соплеменник!

— Ну и что с того? И для нас он тоже загадка, историк. Все кланы без возражений исполняют его приказы. Однако наше молчание рождается не из уверенности или понимания, а из благоговения.

Дукеру нечего было на это сказать. Он отвернулся и впился глазами в дрожащее бледно-желтое марево неба.

«Бабочки мигрируют. Подчиняются инстинкту. Бездумно падают в смертоносный поток. Совершают свой прекрасный и ужасающий танец, посвященный Худу, каждый шаг в котором расписан наперед. Да, каждый шаг…»

Колтейн прибыл, когда уже стемнело. Воины из клана Ворона выехали вперед, чтобы обеспечить коридор для авангарда, за ними последовали повозки с ранеными, которых было решено погрузить на «Силанду».

К навесу, под которым ждали Дукер, Бездна и Геслер, подошел Колтейн; его щеки ввалились, на лице глубоко залегли морщины предельной усталости. За кулаком спешили командор Бальт, капитаны Сон и Сульмар, капрал Лист и колдуны — Сормо И’нат и Нихил.

Когда Сон подошел к Геслеру, капрал нахмурился:

— Что-то ты, капитан, как я погляжу, всю красоту свою подрастерял.

— Я тоже помню тебя другим, Геслер. Сперва был капитаном, потом стал сержантом, а теперь уже капрал. Карьера шиворот-навыворот. Как говорится, у тебя сапоги в небо смотрят…

— …А голова в навоз. Так точно.

— Что, из твоего взвода всего двое бойцов уцелели?

— Ну, формально — один, капитан. Этот парень вроде как новобранец, хотя официально его даже зачислить еще не успели. Так что только мы с Ураганом, считай, и остались.

— Уж не тот ли это самый Ураган, который служил адъютантом у кулака Картерона?..

— Ну, так это же когда было — давным-давно.

— Худов дух! — Сон обернулся к Колтейну. — Господин командующий, у нас тут два человека из старой гвардии императора… Подумать только, их отправили служить в береговую охрану.

— Между прочим, грех жаловаться, капитан: тихое было местечко, — ну, конечно, пока восстание не началось.

Сон расстегнул ремешок, стащил с головы шлем и провел рукой по редким, слипшимся от пота волосам. Он снова обернулся к Геслеру и велел:

— Зови сюда своего новобранца, капрал.

По знаку Геслера Истин выступил вперед. Сон мрачно взглянул на него:

— Отныне ты официально принят в военно-морские силы Малазанской империи, парень.

Истин отдал честь, поджав большой палец и оттопырив мизинец.

Бальт фыркнул. Капитан Сон нахмурился сильнее:

— Да откуда же, интересно, ты знаешь этот жест? А впрочем, ладно, не важно. — Он опять обратился к Геслеру. — Что же до тебя и Урагана…

— Если ты повысишь нас в звании, капитан, я тебе расквашу все, что от рожи осталось. А Ураган еще и лежачим попинает. Вот так-то. — И, сделав столь странное заявление, Геслер ослепительно улыбнулся.

Бальт отодвинул в сторону капитана Сна и встал лицом к лицу с капралом, так что их носы чуть не столкнулись.

— А мне, капрал, — прошипел командор, — ты тоже рожу расквасишь?

Геслер даже не дрогнул, продолжая безмятежно улыбаться.

— Так точно. Худ меня побери, я и самому кулаку запросто могу вмазать, у меня не заржавеет.

На миг воцарилась гробовая тишина. А затем Колтейн неожиданно расхохотался. Дукер и остальные обернулись и потрясенно уставились на виканца.

Ошеломленно бормоча что-то себе под нос, Бальт отступил от Геслера, перехватил взгляд историка и в ответ лишь покачал головой.

Смех Колтейна заставил собак разразиться диким воем, псы вдруг возникли со всех сторон, словно бледные призраки. Впервые за долгое время главнокомандующий выглядел таким оживленным. Продолжая смеяться, он обратился к капралу:

— А что бы на это сказал Картерон Краст, солдат?

— Он бы мне двинул в…

Договорить Геслер не успел, поскольку кулак Колтейна врезался ему точно в нос. Голова моряка запрокинулась, ноги оторвались от земли. С глухим стуком он упал на спину. Колтейн завертелся на месте, прижимая к животу руку так, будто ударил по каменной стене. Подскочивший Сормо И’нат схватил командующего за запястье, чтобы осмотреть руку.

— О боги нижнего мира, да она сломана!

Все глаза устремились на лежавшего на земле капрала. Тот сел, из носа у него текла кровь.

Нихил и Бездна вдруг дружно ахнули и отшатнулись от Геслера. Дукер ухватил девочку за плечо и потянул к себе.

— Да в чем дело? Что случилось?

Ему ответил Нихил, глухим шепотом:

— Его кровь — этот человек почти стал Взошедшим!

Геслер не услышал этого замечания. Он смотрел на Колтейна.

— Ладно, пожалуй, я согласен на повышение, господин командующий, — проговорил он разбитыми губами.

— …Почти стал Взошедшим. Но кулак…

Теперь оба колдуна смотрели на Колтейна, и Дукер впервые различил на их лицах благоговейный трепет.

«Колтейн разбил лицо Геслеру. Геслеру, человеку, пребывающему на грани Восхождения… которое сделает его… чем? — Историк вспомнил, как Истин и Ураган неутомимо гребли в шлюпке… их удивительную силу и рассказ об огненном магическом Пути. — О боги нижнего мира! Значит, они, все трое… и… выходит, Колтейн тоже?»

В суматохе никто не услышал стука копыт, пока капрал Лист не доложил:

— Командор Бальт, у нас гости.

Все, кроме Колтейна и Сормо И’ната, обернулись и увидели полдюжины всадников из клана Ворона, которые окружили убарийского офицера в инкрустированных серебром чешуйчатых доспехах. Смуглое лицо незнакомца украшала борода, а завитки усов были окрашены в черный цвет. Он явился без оружия и, дабы продемонстрировать свои мирные намерения, вытянул вперед обе руки, раскрыв ладони.

— Корболо Дом, верный слуга Ша’ик, командующий Южной армией Апокалипсиса, шлет привет кулаку Колтейну и офицерам Седьмой армии.

Бальт шагнул было вперед, но тут заговорил Колтейн. Теперь он стоял прямо, спрятав сломанную руку за спину.

— Благодарю тебя, посланец. Чего хочет Корболо Дом?

К месту встречи устремились еще несколько человек, и Дукер нахмурился, узнав среди них Нэттпару и Пуллика Алара.

— Корболо Дом желает лишь мира, кулак Колтейн. Поэтому, к своей чести, он пощадил твоих виканцев, которые прибыли к броду сегодня днем, хотя мог бы перебить их всех до последнего. Шесть из Семи Священных Городов Семиградья уже сбросили малазанское иго. Все земли к северу отсюда теперь свободны. Мы бы хотели остановить кровопролитие, кулак. Вопрос о независимости Арэна можно обсудить на переговорах, к несомненной выгоде казны императрицы Ласин.

Колтейн молчал. Эмиссар подождал немного, а затем продолжил:

— Дабы подтвердить наши мирные устремления, мы не будем препятствовать переправе беженцев: в конце концов, Корболо Дом прекрасно знает, что именно они камнем висят у тебя на шее, затрудняя боевые действия. Твои солдаты могут постоять за себя — как мы все уже видели, к вящей славе командующего. Даже наши воины поют песни, восхваляющие твои свершения, кулак Колтейн. Воистину, эта армия достойна того, чтобы бросить вызов нашей богине. — Он сделал паузу и повернулся в седле, чтобы взглянуть на собравшихся аристократов. — Но с какой стати должны страдать эти достойные граждане? Ах, это ведь не их война! — Посланник вновь обернулся к Колтейну. — Путешествие по пустыне, что начинается за лесом, и так будет сложным — мы не хотим делать его еще тяжелее, кулак. Пускай беженцы идут с миром. Отправь их завтра через Ватар и сам узришь — безо всякого риска для своих солдат — милосердие Корболо Дома.

Пуллик Алар шагнул вперед.

— Совет аристократов полностью полагается на честное слово Корболо Дома, — объявил он. — Дай нам разрешение переправиться завтра, кулак.

Дукер помрачнел.

«Так… Значит, они уже успели договориться за спиной у Колтейна».

Командующий не обратил на представителя знати никакого внимания.

— Передай мои слова Корболо Дому, посланник. Я не принимаю его предложения. Все, разговор окончен.

— Но, кулак!..

Колтейн отвернулся, его плащ из перьев блеснул бронзой в свете факелов.

Всадники из клана Ворона сомкнулись вокруг эмиссара и заставили его коня развернуться. Пуллик Алар и Нэттпара бросились к офицерам.

— Колтейн просто обязан передумать!

— А ну кыш отсюда! — зарычал Бальт. — А не то я с вас шкуры спущу и сделаю себе новый шатер. Пошли вон!

Оба аристократа удалились.

Бальт завертел головой, нашел глазами Геслера:

— Готовь свой корабль к отплытию, капитан.

— Есть готовить корабль.

— Ох не нравится мне все это, — пробормотал Ураган, стоявший рядом с историком.

Дукер молча кивнул.

Леоман уверенно провел их по глинистой равнине, через непроглядный мрак к следующему тайнику с припасами, который оказался спрятан под одинокой глыбой известняка. Когда Леоман начал разворачивать галеты, вяленое мясо и фрукты, Фелисин опустилась на холодную землю и обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

Геборик уселся рядом и сказал:

— А о тоблакае до сих пор ни слуху ни духу. С Опонновой удачей он небось уже переваривается в желудке у какого-нибудь одиночника.

— Он боец каких мало, — возразил Леоман, протягивая спутникам еду. — Именно поэтому Ша’ик и выбрала его в телохранители…

— И теперь очевидно, что расчет оказался неверным, — заметил бывший жрец. — Ее ведь убили.

— Ее третий страж наверняка помешал бы этому, но Ша’ик его отпустила. Я пытался переубедить провидицу, однако не сумел. Все предсказано наперед, каждый из нас пребывает в плену той роли, которую уготовила ему судьба.

— Звучит очень утешительно. Скажи, а что говорится в пророчествах Ша’ик относительно того, чем закончится восстание? Нас ждет победоносный век бесконечного Апокалипсиса? В этом, конечно, есть логическое противоречие, но давай забудем о нем.

— Рараку и Дриджна — единое целое, — ответил Леоман. — Они вечны, как хаос и смерть. Что такое ваша Малазанская империя? Лишь короткая вспышка, которая уже блекнет. Мы рождаемся из тьмы и во тьму же уходим. Этих истин вы так боитесь — и от страха отвергаете их.

— Я никому не позволю дергать меня за ниточки! — взорвалась Фелисин.

В ответ Леоман лишь тихо рассмеялся.

— Если именно в этом заключается возрождение Ша’ик, — все больше распалялась девушка, — то можешь возвращаться к мумии пророчицы и ждать, когда появится кто-нибудь другой, посговорчивее меня.

— Став Ша’ик, ты не утратишь иллюзии независимости, — примирительно сказал Леоман, — если, конечно, она по-прежнему будет тебе нужна.

«Послушать только, о чем мы тут говорим! Кругом темно, ни зги не видно. Мы все лишь бесплотные голоса, которые схлестнулись в тщетном споре здесь, на сцене пустыни. Священная Рараку смеется над нашей плотью, оставляет от нас исключительно звуки, которые ведут войну с бесконечной тишиной».

Поблизости раздались тихие шаги.

— Садись и поешь, — предложил Леоман.

Что-то упало на землю рядом с Фелисин. Ее окатило запахом сырого мяса.

— Это был медведь с белой шерстью, — пророкотал тоблакай. — На миг мне даже показалось, что я вернулся домой, в Лейдерон. Мы таких зверей зовем нэтаурами. Но мы бились на песке и камнях, а не среди снега и льда. Я принес его шкуру, и голову, и когти, потому что этот зверь был вдвое больше всякого, какого я только видел прежде.

— Ох, жду не дождусь рассвета, — произнес Геборик.

— Следующий рассвет — последний перед оазисом, — заметил огромный дикарь, обращаясь к Леоману. — Она должна пройти обряд.

Наступила тишина.

Геборик откашлялся:

— Фелисин…

— Четыре голоса, — прошептала она. — Нет ни костей, ни плоти, лишь слабые звуки, что заявляют о себе. Четыре точки зрения. Тоблакай — воплощение чистой незамутненной веры, которую он, увы, однажды полностью утратит…

— Ну вот, началось, — пробормотал Леоман.

— И Геборик, изгнанный жрец, который лишился веры, но в один прекрасный день вновь обретет ее. Есть еще Леоман, самый искусный обманщик, который смотрит на мир глазами более циничными, чем сам Геборик в приличествующей ему слепоте, но всегда ищет во тьме… надежду. И наконец — Фелисин. Что же таит в себе эта женщина в одеждах ребенка? Плотские утехи, лишенные наслаждения. Личности, разрушенные одна за другой. Потребность в доброте, каковая стоит за каждым ее злым словом. Она ни во что не верит. Это тигель, выжженный начисто, абсолютно пустой. У Геборика — руки невидимые, и ныне они крепко держат истину и силу, которых сам он пока не чувствует. А руки Фелисин… ах, они хватались за многое и много чего касались, были холеными и грязными, но так ничего и не удержали. Жизнь утекает сквозь пальцы, словно призрак. Ничто не было завершено, Леоман, пока мы с Гебориком не пришли к тебе. К тебе и твоему спутнику — великану с душой ребенка. Давай сюда книгу, Леоман.

Девушка услышала, как воин пустыни возится с застежками, услышала, как фолиант выскользнул из кожаного футляра.

— Открывай, — велела она.

— Это ты должна ее открыть — и не сейчас, а на рассвете! Обряд…

— Открывай!

— Но как же…

— Где твоя вера, Леоман? Разве ты не понимаешь? Это испытание не только для меня. Оно предназначено для каждого из нас. Здесь и сейчас. Открой Книгу Дриджны, Леоман.

До Фелисин донеслось его тяжелое дыхание: вот оно замедлилось, сдерживаемое несгибаемой волей. Кожаный переплет тихо скрипнул.

— Что ты видишь, Леоман?

Воин пустыни хмыкнул:

— Ничего, разумеется. Что, интересно, можно увидеть в кромешной темноте?

— Посмотри еще раз.

И тут вдруг Леоман и остальные дружно ахнули. От Книги Дриджны начало исходить золотистое сияние. Со всех сторон послышался сначала далекий шепот, а затем — рев.

— Вихрь пробуждается — но не здесь, не в сердце Рараку. Ну, Леоман, что ты видишь теперь?

Он протянул руку, коснулся первой страницы, перевернул ее, а затем следующую, и еще одну.

— Быть того не может! Все страницы пусты!

— Это лишь то, что видишь ты, Леоман. Закрой книгу и передай ее тоблакаю.

Великан придвинулся поближе, присел, и его массивные, запятнанные кровью руки благоговейно приняли Книгу Дриджны. Он не колебался, прежде чем открыть ее.

Теплый свет омыл лицо тоблакая, когда тот посмотрел на первую страницу. Девушка увидела, как слезы набухли в его глазах и побежали по испещренным шрамами щекам.

— Удивительная красота, да? — прошептала Фелисин. — И красота эта заставляет тебя плакать. Знаешь, почему ты чувствуешь такое горе? Нет, время пока еще не пришло. Но однажды непременно узнаешь… Закрой книгу, тоблакай.

Она повернулась к старику:

— А теперь ты, Геборик…

— Нет.

Кинжал Леомана скользнул было из ножен, но Фелисин остановила его.

— Нет, — повторил бывший жрец. — Моя рука…

— Да, — сказала она. — Вот именно, твоя рука.

— Нет.

— Тебя испытывали прежде, Геборик, и ты потерпел неудачу. Да еще какую неудачу! Ты боишься вновь не справиться…

— Неправда, Фелисин. — Голос бывшего жреца звучал звонко и уверенно. — Вот уж чего-чего, но этого я боюсь меньше всего. Я просто не желаю быть частью обряда Апокалипсиса и не рискну прикоснуться к этой проклятой книге.

— Какая разница, откроет старик Книгу Дриджны или нет? — прорычал тоблакай. — Он же все равно слеп, как энкар’ал. Позволь мне убить его, о Ша’ик Возрожденная. Пусть его кровь освятит наш обряд.

— Я позволяю. Сделай это.

Движение тоблакая было молниеносным: деревянный меч размытым в воздухе пятном метнулся к голове Геборика. Если бы он попал в цель, череп старика мигом раскололся бы на куски, которые разлетелись бы шагов на десять, если не больше. Но руки Геборика вдруг вспыхнули: одна — цветом высохшей крови, а другая — зловещим зеленым сиянием. Обе они разом взмыли вверх, перехватили запястья великана и… остановили удар. Деревянный меч вылетел из рук нападавшего и исчез во тьме за пределами бледного света, исходившего от священной Книги.

Великан застонал от боли.

Геборик отпустил запястья тоблакая, схватил здоровяка за горло и за пояс, а затем одним ловким сильным движением швырнул его в темноту. Послышался глухой удар, и глинистая почва вздрогнула у них под ногами.

А потом бывший жрец, пошатываясь, вернулся обратно. Его лицо перекосилось от пережитого потрясения, а обвивающее руки сияние ярости мигнуло напоследок и померкло.

— Сейчас мы видели их, — сказала ему Фелисин, — твои руки. Бог не отвернулся от тебя, Геборик, что бы там ни думали жрецы, когда сделали с тобой подобное. Фэнер просто тебя готовил.

Старик упал на колени.

— Вот так и возрождается вера человека. Знай: Фэнер всегда пребывает с тобой, Геборик Легкая Рука. Думай об этом — и будь покоен…

Где-то в темноте застонал тоблакай. Фелисин поднялась на ноги.

— А теперь отдай Книгу Дриджны мне, Леоман. Я подожду рассвета.

«Ну вот, Фелисин снова подчиняется чужой воле. Пересотворяется и возрождается. В последний ли раз это происходит? О нет, наверняка нет».

Когда до рассвета оставался еще час, Икарий привел остальных к обломку магического Пути. Прикрепляя приклад арбалета к поясу, Скрипач передал фонарь Крокусу, а затем взглянул на Маппо. Трелль пожал плечами:

— Барьер глухой: не видно ничего, что лежит по ту сторону.

— Они и не подозревают, что будет дальше, — прошептал Искарал Прыщ. — Вечное сияние боли! Но стану ли я тратить слова, чтобы попытаться их подготовить? Нет, нет и нет. Слова слишком драгоценны, чтобы расходовать их понапрасну. Потому мое скромное молчание будет сопровождать все колебания их закостенелого невежества.

Скрипач сделал недвусмысленный жест арбалетом:

— Ты пойдешь первым, Прыщ.

Верховный жрец разинул рот от изумления.

— Я? — взвизгнул он. — Да ты никак свихнулся? — Искарал Прыщ пригнулся. — И вновь все они обмануты, включая и этого недотепу-солдата! О-о-о, как же легко ввести этих людей в заблуждение, даже слишком легко!

Что-то невнятно пробормотав себе под нос, Крокус вышел вперед, высоко поднимая фонарь, а затем шагнул за барьер и скрылся с глаз остальных. Сразу же следом за ним двинулся Икарий.

Скрипач жестом приказал Искаралу Прыщу идти.

Когда оба пропали из вида, Маппо обернулся к Апсалар и ее отцу.

— Вы ведь уже были здесь однажды, — сказал он. — Аура этого магического Пути цепляется к вам обоим.

Реллок кивнул:

— Ложный след. Мы должны были позаботиться о том, чтобы заманить сюда одиночников и д’иверсов.

Трелль перевел взгляд на Апсалар:

— А что это за магический Путь?

— Я не знаю. Его действительно разорвало на куски. Вряд ли удастся выяснить его природу, учитывая теперешнее состояние. И воспоминания ничего не говорят мне о магическом Пути, который был бы разрушен таким образом.

Маппо вздохнул, расправил плечи, чтобы ослабить напряжение в мышцах.

— Ну что ж, с чего мы взяли, что известные древние Пути — Телланн, Омтоз Феллак и Куральд Галейн — единственные из существовавших?

Преодоление барьера сразу дало о себе знать: у Маппо заложило уши, и ему пришлось сглотнуть, чтобы избавиться от неприятного ощущения. А потом он изумленно заморгал: столько всего интересного здесь обнаружилось.

Вместе с остальными трелль стоял среди вековых деревьев в густом лесу, где росли ели, кедры и секвойи, густо оплетенные мхом. Сверху вниз пробивался синеватый свет. Пахло гниющими растениями, в воздухе жужжали насекомые. Удивительная красота этого места коснулась души Маппо, как целительный прохладный бальзам.

— Уж не знаю, что именно я ожидал тут увидеть, — пробормотал Скрипач, — но точно не это.

Прямо перед ними вздымался из дерна доломитовый валун, огромный, выше Икария. Солнечный свет окрасил его в бледно-зеленый оттенок, так что на поверхности камня ясно проступили желобки, ямки и другие следы резьбы.

— Солнце здесь вообще не движется, — пояснила Апсалар из-за спины трелля. — Свет всегда падает под этим углом, а потому наши глаза сразу замечают резьбу.

Основание и бока валуна были покрыты отпечатками ладоней и лап — отпечатками цвета крови.

«Тропа Ладоней!»

Маппо повернулся к Искаралу Прыщу:

— Опять твои происки, верховный жрец?

— Одинокий валун в лесу? Не тронутый мхом и лишайником, выцветший под жестоким солнцем другого мира? Да этот трелль непроходимо глуп: вы только послушайте, что ему пришло в голову! — Он широко улыбнулся Маппо. — Ну что ты, конечно же, я здесь ни при чем! Как бы я сумел сдвинуть с места такую махину? Взгляни на эту древнюю резьбу, ямки и спирали — разве подобное можно подделать?

Икарий вплотную подошел к валуну. Провел пальцем по изгибам одной из бороздок.

— Надо же, и впрямь настоящие. Однако это знаки Телланна, такие можно увидеть в местах, священных для т’лан имассов: валун, как правило, стоит на вершине холма в тундре или на равнине. Впрочем, не думаю, что д’иверсы и одиночники заметят несоответствие…

— Разумеется, нет! — взорвался Искарал Прыщ, а затем нахмурился, глядя на ягга. — Почему ты замолчал?

— А как же иначе? Ты ведь перебил меня…

— Ложь! Но нет, я не стану злиться, нужно запрятать свою ярость поглубже, в какой-нибудь мешок вроде того, что вечно таскает с собой наш трелль. Ох и загадочная вещица! Любопытно, что он там прячет? Вдруг внутри таится другой обломок магического Пути? А что, почему бы и нет? Скажем так, вполне возможная возможность… Вероятная вероятность, даже определенная определенность! Нужно лишь обратить к яггу хитрую улыбку, чтобы показать мое доброжелательное терпение перед лицом его гнусных оскорблений, ибо я в большей мере человек, чем он, о да! Такая напыщенность, такое позерство, эти наигранные ремарки… Чу! — Искарал Прыщ вдруг резко развернулся и уставился в лес за валуном.

— Ты что-то слышишь, верховный жрец? — спокойно осведомился Икарий.

— Я? Что я могу слышать? — Прыщ нахмурился. — С какой стати ты меня об этом спрашиваешь?

Маппо повернулся к Апсалар:

— А дальше в лес вы не заходили?

Она отрицательно покачала головой.

— Я пойду первым, — заявил Скрипач. — Предлагаю обойти камень, а потом двигаться прямо вперед. Согласны?

Возражений не последовало.

И они зашагали дальше: Скрипач, чуть опережавший остальных, с заряженным морантской стрелой арбалетом на уровне пояса. Следом Икарий; его лук по-прежнему был привязан за спиной, а меч покоился в ножнах. За ним шли Искарал Прыщ и Апсалар с отцом, а Крокус двигался в нескольких шагах перед Маппо, который замыкал маленький отряд.

Маппо не был уверен, что сумеет отреагировать на угрозу с такой же скоростью, что и ягг, поэтому заблаговременно вытащил из мешка костяную палицу.

«Неужели я и вправду ношу кусочек этого магического Пути в своем драном мешке? Что же тогда, интересно, случилось с моими беспомощными жертвами? Хотя, может, я отправил их в рай — такая мысль вполне способна заглушить угрызения совести…»

Треллю уже доводилось прежде странствовать по древним лесам, но этот отличался от всех прочих. Крики птиц звучали здесь редко и довольно далеко друг от друга, и, если не считать деревьев и других растений, вокруг не было никаких признаков жизни. В таком месте было бы легко отпустить поводья фантазии, вообразить присутствие потусторонних сил, рожденное мрачной первобытной атмосферой.

«В подобных местах торжествуют темные легенды, а мы сами… мы превращаемся в перепуганных, дрожащих детей… Тьфу, глупость какая! Если тут и есть что-то мрачное — так это я сам».

Под ногами то и дело выступала из гумуса целая сеть толстых корней, которой было пронизано все свободное пространство между деревьями. Чем дальше заходили спутники, тем прохладнее делался воздух; вскоре они заметили, что лес становится реже, расстояние между деревьями постепенно увеличилось с нескольких шагов до полудюжины, а затем и дюжины. Но густая паутина корней по-прежнему оставалась на земле: пожалуй, их было тут слишком уж много. Их вид был смутно знаком Маппо и вызывал в его душе какое-то тревожное чувство, но вспомнить, где именно он встречал подобное, трелль не сумел.

Теперь спутники уже могли видеть на пять сотен шагов вперед: усыпанная валунами лесистая долина; влажный воздух, казавшийся голубоватым в призрачном свете странного солнца. И полнейшая неподвижность: абсолютно ничего вокруг не шевелилось. Спутники молчали, так что единственными звуками оставались их негромкое дыхание, шелест одежды и скрип доспехов, а также глухие шаги по бесконечному ковру из переплетенных корней.

Через час они добрались до дальней опушки леса. За ним раскинулась темная равнина. Скрипач остановил маленький отряд.

— Какие будут соображения? — спросил он, глядя на однообразный унылый ландшафт впереди.

Земля под ногами по-прежнему оставалась густо оплетенной какими-то причудливыми, смахивающими на змей корнями, которые уходили куда-то вдаль.

Икарий присел на корточки и положил ладонь на один из толстых извивов дерева. Он зажмурился, а затем открыл глаза, кивнул и поднялся.

— Азаты, — сказал ягг.

— Треморлор, — пробормотал Скрипач.

— Мне никогда не попадались Азаты, которые бы так себя проявляли, — заметил Маппо.

«Правда, если уж говорить начистоту, встречались деревянные посохи, которые…»

— А я уже сталкивался с подобным, — вдруг подал голос Крокус. — В Даруджистане. Дом Азата буквально вырос там из-под земли и сперва сильно смахивал на пень огромного дерева. Я это своими глазами видел. Он там поднялся, чтобы схоронить Финнэст яггутского тирана.

Маппо долго и пристально смотрел на юношу, а затем обернулся к другу.

— Что еще ты почувствовал, Икарий?

— Сопротивление. Боль. Азат находится в осаде. Этот разорванный магический Путь пытается вырваться из хватки дома. А теперь еще возникла новая угроза…

— Одиночники и д’иверсы.

— Треморлор… знает… о тех, кто его ищет.

Искарал Прыщ захихикал было, но тут же пригнулся под гневным взглядом Крокуса.

— Включая и нас, как я понимаю? — уточнил Скрипач.

— Да, — кивнул Икарий.

— И он собирается защищаться, — добавил трелль.

— Да, причем изо всех сил.

Маппо поскреб подбородок.

«Естественная реакция живого существа».

— Вот что, нам нужно устроить привал, — сказал Скрипач. — Поспать немного…

— Нет-нет, спать никак нельзя! — воскликнул Искарал Прыщ. — Время поджимает!

— Что бы там ни было впереди, — протянул сапер, — это подождет. Если мы не отдохнем, толку от нас все равно будет мало…

— Я согласен со Скрипачом, — заявил Икарий. — Несколько часов ничего не решат…

Лагерь разбили на скорую руку, молча разложили одеяла, быстренько перекусили. Маппо смотрел, как укладываются остальные. И вот наконец бодрствовать остались только он сам и Реллок. Трелль подошел к старику, который начал готовить себе спальное место.

— Почему ты все-таки безропотно исполнял приказы Прыща, Реллок? — тихо проговорил Маппо. — Привести сюда родную дочь… в таких обстоятельствах…

Рыбак поморщился и явно с трудом заставил себя ответить:

— Мне, сударь, даровали вот эту новую руку. Да и жизнь нам обоим сохранили…

— Ты это уже говорил. И тебя доставили к Искаралу. В этот храм-цитадель посреди пустыни. А потом заставили подвергнуть единственного ребенка опасности… Прости, если эти вопросы кажутся тебе обидными, Реллок. Я хочу только понять.

— Она уже не та, что прежде. Не моя маленькая девочка. Нет. — Старик помолчал, его руки, разворачивавшие одеяло, слегка дрожали. — Вот так-то, — вздохнул Реллок. — Что сделано, то сделано, и былого назад не воротишь. — Он поднял глаза. — Нужно выкручиваться, как бы жизнь ни повернулась. Моя девочка это знает… Да вот только… — Рыбак мрачно взглянул на Маппо. — Просто знания мало. Этого недостаточно. — Он нахмурился, покачал головой и отвел глаза. — Извини, не могу толком объяснить…

— Я понимаю, о чем ты.

Реллок снова вздохнул и продолжил:

— Ее интересуют причины. Она ищет их повсюду. По крайней мере мне так кажется. И моей девочке еще многому нужно научиться. Это все равно как выйти в море — учишься тому, что безопасности нет нигде. Везде опасно, трелль. — Он встряхнулся и поднялся. — Ну вот, теперь у меня из-за этих разговоров голова разболелась.

— Извини, старик, — сказал Маппо.

— Если повезет, она меня когда-нибудь простит.

Трелль смотрел, как он разравнивает одеяло. Маппо поднялся и подошел к своему мешку.

«„Безопасности нет нигде“. Какой бы морской бог ни присматривал за тобой, старик, он теперь должен опекать и твою заблудшую дочь тоже».

Маппо никак не мог уснуть и вдруг услышал рядом шаги, а затем тихий голос Икария:

— Что, девочка, тебе тоже не спится?

В словах Апсалар треллю почудилось горькое веселье.

— Мы с тобой вообще очень похожи.

— И чем же? — удивился Икарий.

Девушка вздохнула:

— У нас обоих есть защитники, которые неспособны нас защитить. Особенно от нас самих. Поэтому они таскаются за нами, беспомощные, всегда начеку, но все равно абсолютно бесполезные.

Ответ Икария прозвучал размеренно и ровно:

— Как можно сравнивать? Маппо — мой спутник и друг, а Реллок — твой отец. Совершенно нормально, что отец хочет защитить дочь. Но что касается нас с Маппо, тут все обстоит совершенно иначе.

— Да неужели?

Маппо задержал дыхание, готовый в любой момент вскочить и прервать этот разговор…

Через некоторое время Апсалар продолжила:

— Пожалуй, ты прав, Икарий. Между нами меньше сходства, чем мне показалось поначалу. Скажи, а что ты будешь делать со своими воспоминаниями, когда обретешь их?

Облегчение, которое испытал было трелль, быстро улетучилось. Только теперь он уже не пытался вмешаться, а замер совершенно неподвижно, чтобы услышать ответ на вопрос, который сам никогда не решался задать Икарию.

— Какие странные вещи ты спрашиваешь, Апсалар. А что ты сама делаешь со своими воспоминаниями?

— А они и не мои по большей части. У меня в памяти осталось лишь несколько картинок из жизни в рыбацкой деревне. Вот я торгуюсь на рынке, покупая бечеву. Вот держу отца за руку, мы стоим над маминой могилой: цветы, камни — я трогаю один из них и ощущаю под пальцами шершавый лишайник. Я тогда была, наверное, совсем маленькой и толком не понимала, что происходит. Другие воспоминания принадлежат свечной ведьме, старой женщине, которая хотела защитить меня в ту пору, когда я была одержима Котильоном. Она потеряла мужа и детей: все они были принесены в жертву славе Малазанской империи. Логично было бы предположить, что горечь одолеет все прочие чувства в сердце несчастной Риггалаи. Но этого не произошло. Да, она не смогла уберечь тех, кого любила, и тогда добрая старуха решила защитить меня. И защищает до сих пор, Икарий…

— Это великий дар, девочка…

— Согласна. И наконец, последний набор чужих воспоминаний — самый невразумительный. Память убийцы. Некогда человека, а ныне Взошедшего. Он жесток и фанатичен, действует во имя великих целей и без особых размышлений приносит в жертву жизни смертных, готов на все ради того, что сам считает необходимым. Вспомни Танцора: его не интересовали богатство и слава, он считал себя орудием судьбы, этаким мастером, который исправляет то, что сломалось, и полагал, что руководствуется благородными мотивами. В этом-то и заключается горькая ирония. В глубине души, несмотря на желание отомстить Ласин, он ей… сочувствует. В конце концов, она ведь тоже склонилась перед тем, что почитала высшей целью и необходимостью, и ради процветания Малазанской империи решила принести в жертву двух людей, которых называла друзьями.

— Значит, внутри тебя, девочка, царит хаос.

— Да, Икарий. Таковы воспоминания в полноте своей. Все это слишком сложно и неоднозначно. Ты мечтаешь о том, что с воспоминаниями к тебе придет знание, понимание. Но с каждым найденным ответом возникает тысяча новых вопросов. Все, чем мы были, привело нас к тому, чем мы стали, однако мало говорить о том, чем станем. Воспоминания — это тяжкий груз, который невозможно сбросить с плеч.

— Груз, который я тем не менее охотно приму, — упрямо пробормотал Икарий.

— Позволь дать тебе совет. Не говори этого Маппо, если не хочешь разбить ему сердце.

Кровь оглушительно, словно раскаты грома, стучала в ушах трелля, а грудь его горела от долго сдерживаемого дыхания.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — тихо сказал через некоторое время Икарий, — но никогда этого не сделаю, девочка.

Маппо медленно выпустил воздух из легких, стараясь держать себя в руках. Он почувствовал, что из уголков глаз по щекам побежали слезы.

— Я и правда не понимаю этого, — тихо прошептал его друг.

— Но хочешь понять, да?

Ответа не последовало. Прошла минута, а затем Маппо услышал, как Апсалар сказала:

— Вот, Икарий, возьми платок и вытри глаза. Не пристало яггу плакать.

Сон упорно бежал от Маппо, и трелль подозревал, что он не единственный в лагере, кто не сумел обрести на привале передышку от мучительных мыслей. Один только Искарал Прыщ, если судить по его громогласному храпу, спал сладким сном.

Вскоре Маппо снова услышал шаги, и спокойный, размеренный голос Икария произнес:

— Пора.

Лагерь свернули быстро. Маппо еще затягивал мешок, а Скрипач уже ушел вперед — как солдат, шагающий на поле боя, осторожный, но решительный. За ним ковылял верховный жрец Тени. Когда Икарий собрался двинуться следом, Маппо схватил его за руку:

— Друг мой, дома Азата стремятся сковать всех, кто обладает силой, — ты хоть понимаешь, чем рискуешь?

Икарий улыбнулся:

— Не только я один рискую, Маппо. Ты постоянно недооцениваешь себя, забываешь, кем стал за прошедшие века. Если мы собираемся идти дальше, нужно доверять Азату: он поймет, что мы не желаем ему вреда.

Все остальные уже ушли, причем Апсалар напоследок бросила на друзей испытующий взгляд.

— Как можно доверять тому, чего ты не понимаешь? — спросил трелль. — Ты говоришь «поймет». Интересно, каким образом? Да кто он, собственно, вообще такой, этот самый Азат?

— Понятия не имею. Я просто чувствую его присутствие. А если я его чувствую, значит и он тоже может почувствовать меня. Треморлор страдает, Маппо. Он в одиночку сражается за правое дело. Я собираюсь помочь Азату, и поэтому перед Треморлором стоит выбор: принять мою помощь или нет.

Трелль попытался скрыть тревогу.

«Ох, дружище, ты предлагаешь помощь, не понимая, как быстро может развернуться этот клинок против тебя самого. В неведении своем ты столь же чист, сколь и благороден. Если Треморлор знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, то осмелится ли он принять твое предложение?»

— Что-то не так, Маппо?

Во взгляде ягга мелькнуло холодное подозрение, и треллю пришлось отвести глаза.

«Что-то не так? Просто я пытаюсь предостеречь тебя. Если Треморлор заберет Икария, мир избавится от великой угрозы, но я потеряю друга. Даже нет, не так: я предам тебя, обреку на вечное заточение. Старейшины и Безымянные, которые избрали меня для этой задачи, несомненно, именно так и велели бы мне поступить. Им неведомы любовь и дружба. Да и молодой воин-трелль, который столь охотно дал тогда клятву, не колебался бы — потому что не знал еще того, с кем ему предстоит странствовать. И не ведал сомнений в те давние, такие далекие времена».

— Я умоляю тебя, Икарий, давай вернемся. Риск слишком велик, друг мой.

Глядя на равнину, Маппо почувствовал, что на глаза его наворачиваются слезы.

«„Друг мой“ — эти слова разбивают мне сердце. Ну вот, дорогие старейшины, я и разоблачен. Вы выбрали не того. Я трус».

— Хотел бы я… — медленно начал Икарий и на миг замолчал. — Хотел бы я кое-что уяснить. Меня очень беспокоит эта странная война, которую ты ведешь сам с собой, Маппо. Кажется, ты уже давно должен был понять…

— Понять что? — прохрипел трелль, не решаясь посмотреть в глаза яггу.

— Что я готов отдать за тебя жизнь, мой единственный друг, мой брат.

Маппо обхватил себя руками.

— Нет, — прошептал он. — Не говори так.

— Что тебя беспокоит? Помоги мне покончить с этой войной, что бушует внутри тебя. Пожалуйста.

Трелль глубоко, судорожно вздохнул:

— Город Первой империи, там, на острове…

Икарий ждал.

— …Был разрушен… твоей рукой, Икарий. Ты сделал это, будучи вне себя от слепой ярости… И эта твоя ярость… она пылает так жарко, что испепеляет воспоминания о том, что ты делаешь. Я присматриваю за тобой: наблюдаю, как ты ворошишь холодные угли, пытаешься узнать, кто ты такой, и при этом всегда остаюсь рядом, связанный клятвой — предотвратить повторение подобного. Ты уничтожал города и целые народы. Начав убивать, ты не можешь остановиться, пока все вокруг тебя не станет… безжизненным.

Ягг ничего не сказал в ответ, а Маппо не мог заставить себя взглянуть на друга. Охваченный чувством невероятной беспомощности, трелль сжал себя руками, стиснул до боли. В душе его кипела мука, рвалась наружу, но Маппо сдерживался изо всех сил.

— И Треморлор знает правду, — холодным ровным тоном проговорил ягг. — Азату остается лишь забрать меня.

«Если получится; ведь, прежде чем он сможет хотя бы попробовать, силы его подвергнутся невероятно суровому испытанию. В гневе ты можешь уничтожить и сам Азат — о боги нижнего мира, чем же мы все здесь рискуем?»

— Я думаю, что в свое время именно этот магический Путь и породил тебя, Икарий. А теперь, столько лет спустя, ты наконец-то вернулся домой.

— Где все началось, там и закончится. Я иду в Треморлор.

— Но, друг мой…

— Нет. Я не могу просто уйти, обладая таким знанием, — пойми же, Маппо. Подобное невозможно…

— Если Треморлор пленит тебя, ты не умрешь, Икарий. Ты окажешься в вечном заточении, но будешь при этом… все помнить.

— Ну что ж, это достойная кара за мои преступления.

— Нет! — в полном ужасе закричал трелль.

Ладонь Икария легла ему на плечо.

— Проводи меня к моей тюрьме, Маппо. Делай, что должен — ты уже наверняка уже делал это прежде, — дабы предотвратить вспышку ярости. Нельзя давать мне шанс сопротивляться.

«Нет, пожалуйста…»

— Поступи так, как подобает настоящему другу. И освободись, если мне позволено быть настолько самонадеянным, чтобы предложить тебе ответный дар. Нужно это закончить.

Трелль покачал головой, словно бы отрицая все сказанное.

«Трус! Надо ударить его прямо сейчас! Утащить отсюда — далеко-далеко… Икарий очнется и ничего не вспомнит. Я смогу увести его куда-нибудь, прочь отсюда, и все будет по-прежнему, как было всегда…»

— Встань, пожалуйста, остальные нас ждут.

Трелль и сам не заметил, как оказался на земле, свернулся в клубок от боли. Он почувствовал на губах вкус крови.

— Встань, Маппо. Нужно довести дело до конца. — Надежные сильные руки помогли ему подняться на ноги. Трелль зашатался, словно пьяный или смертельно больной. — Иначе, Маппо, я не смогу считать тебя своим другом.

— А вот это, — выдохнул трелль, — было нечестно…

— Да, видимо, я должен был хорошенько разгневаться, чтобы сделать тебя решительным. Не оставляй места для сомнений: ты всегда был слишком сентиментальным, трелль.

«Даже такие слова ты произносишь по-доброму. О боги, как же я могу решиться на подобное?»

— А что мы скажем остальным? Они наверняка глубоко потрясены сценой, которую увидели.

Маппо покачал головой.

«Ты по-прежнему во многом ребенок, Икарий. Да все давно уже знают правду».

— Идем же. Треморлор ждет возвращения блудного сына.

— Рано или поздно это должно было случиться, — сказал Скрипач, когда они подошли. — Иначе просто никак.

Маппо внимательно осмотрел спутников и увидел понимание, ясно написанное на лице каждого из них. Искарал Прыщ нервно ухмылялся: в улыбке его сквозили страх, радостное предвкушение и множество других эмоций, которые только сам жрец смог бы объяснить, если бы, конечно, захотел. Апсалар, видимо, уже более не сочувствовала Икарию и теперь разглядывала его так, будто оценивала потенциального противника; похоже, впервые девушка была не уверена в собственных силах. В глазах Реллока плескалось смирение, он слишком хорошо понимал, какая опасность грозит его дочери. Только Крокуса, казалось, не потрясло это откровение, и Маппо вновь подивился решимости, которую обнаружил в себе даруджийский юноша.

«А ведь парень по-прежнему восхищается Икарием. Эх, знать бы, чем именно он восхищается».

Они стояли на холме, под ногами раскинулось хаотическое переплетение корней.

«Словно какое-то древнее создание лежит там, внизу. Все эти холмы…»

Ландшафт впереди изменился: корни поднялись из земли, сплелись в густые стены, из которых образовался огромный запутанный лабиринт. Часть корней в живых стенах, кажется, шевелилась. Да, точно… Маппо присмотрелся к их неустанному движению и напрягся.

— Если Треморлор захочет меня забрать, то не пытайтесь меня спасти, — попросил Икарий. — Более того, помогите ему, как только сможете…

— Глупец! — каркнул Искарал Прыщ. — Ты больше всех нужен Азатам! Треморлор столько поставил на один бросок костей, что и сами Опонны поразились бы! Он сейчас пребывает в отчаянии! Еще бы, ведь тысячи одиночников и д’иверсов сходятся сюда! Мой бог сделал все, что мог, равно как и я сам! И кто поблагодарит нас за это? Кто хотя бы признает нашу жертву? Не подведи нас ныне, ужасный ягг!

Поморщившись, Икарий обернулся к Маппо:

— Я буду защищать Азатов. Скажи, а могу я драться без… без пылающей ярости?

— У тебя есть предел, — ответил трелль.

«Но сколь же он близок…»

— Не лезь на рожон, держись лучше сзади, — велел яггу Скрипач, проверяя арбалет. — Пока остальные не сделают все, что могут.

— Вот что, Искарал Прыщ! — вдруг рявкнул Крокус. — Это касается не только тебя, но и твоего бога…

— Ха! Ты никак хочешь нам приказывать, мальчишка? Мы собрали всех игроков в нужном месте — нельзя требовать большего…

Даруджиец шагнул к жрецу, острие ножа блеснуло в его руке и легонько коснулось шеи Прыща.

— Вы сделали слишком мало, — сказал юноша. — А ну зови своего бога, чтоб тебя! Нам срочно нужна помощь!

— Но риск…

— …Окажется гораздо выше, если вы будете стоять в сторонке!

«А что, если Икарий уничтожит Азатов?»

Маппо тихо ахнул, пораженный тем, насколько точно Крокус осознал положение.

Наступила тишина.

Потрясенный до глубины души, Икарий отступил назад.

«О да, друг мой, тебе хватит на это сил».

Искарал Прыщ заморгал, открыл рот, а затем так резко захлопнул его, что зубы громко щелкнули.

— Непредвиденное осложнение, — наконец проскулил он. — Все, что освободится… Ой-ой-ой! Да отпусти уже меня!

Крокус отступил, пряча клинок в ножны.

— Престол Тени… хм… мой достойный Владыка Тени… думает. Да! Он лихорадочно соображает! Таков его великий гений, что он способен перехитрить даже самого себя! — Глаза верховного жреца вдруг широко распахнулись, он резко развернулся и уставился в лес.

Среди деревьев прозвучал далекий вой.

Искарал Прыщ улыбнулся.

— Будь я проклята, — пробормотала Апсалар. — Вот уж не думала, что он на такое способен.

Из лесу появились пять Псов Тени, выбежали размашистой рысцой, словно волки, хотя каждый был размером с пони. Как ни странно, вела собак слепая Гончая по имени Бельмо, чья шкура была светлого оттенка. Ее кобель, Барен, бежал позади и чуть справа. Зубец и Шан двигались следом. Вожак стаи, Крест, замыкал шествие.

Маппо поежился:

— А я думал, что Псов Тени семь.

— Аномандер Рейк убил двоих на равнине Рхиви, — пояснила Апсалар, — когда потребовал, чтобы Котильон вышел из моего тела.

Крокус удивленно обернулся:

— Неужели сам Рейк? Этого я не знал.

Маппо приподнял бровь, с интересом глядя на даруджийца:

— Ты знаешь Аномандера Рейка, владыку Семени Луны?

— Мы с ним однажды встречались, — ответил Крокус.

— Хотел бы я услышать эту историю. Расскажешь как-нибудь потом на досуге?

Юноша поджал губы, но кивнул.

«Маппо, ты единственный здесь глупец, который все еще надеется, что мы переживем этот поход».

Он снова посмотрел на приближавшихся Псов Тени.

За все годы странствий они с Икарием никогда не сталкивались с этими легендарными созданиями, но трелль знал их имена и по описаниям догадался, кто есть кто. Больше прочих Гончих Маппо боялся Шан. Она двигалась, словно сгусток тьмы, мускулистые бока покрывали шрамы, а в ее манерах чувствовалась дикая жестокость бойца, — словом, Шан была воплощенным, истинным убийцей. Трелль почувствовал, как волосы поднимаются у него на загривке, когда на короткий миг перехватил взгляд этих мертвенных глаз.

— Хорошие собачки, они совсем даже не злятся, — проворковал Искарал Прыщ.

Маппо оторвал взгляд от Псов Тени и заметил, что Скрипач пристально смотрит на него. Между ними мгновенно возникло понимание. Сапер едва заметно кивнул. Трелль вздохнул, медленно моргнул, а затем повернулся к Икарию:

— Друг мой…

— Я уже все для себя решил, — пророкотал ягг. — И давай не будем больше об этом говорить, Маппо.

В наступившей тишине Псы Тени подбежали поближе и выстроились вокруг отряда.

— Ну а сейчас мы пойдем в лабиринт, — пробормотал Искарал Прыщ и хихикнул, когда вдалеке послышался нечеловеческий крик.

Гончие подняли головы и принюхались, но других признаков тревоги не проявляли. Каждого из зверей окружала аура уверенности, прошитая древностью, точно стальными нитками.

Верховный жрец Тени снова пустился в пляс, конец которому положил Барен: огромный зверь молнией метнулся вперед, боднул Искарала головой и повалил его на землю.

Скрипач хмыкнул, помогая жрецу подняться.

— Ну вот, Прыщ, ты даже собственного бога умудрился разозлить.

— Ерунда какая, — пропыхтел старик. — Это же проявление любви! Милый песик был так рад меня видеть, что просто не сумел сдержать своих чувств.

И под небом цвета полированной стали они двинулись к лабиринту.

Геслер подошел к тому месту, где Дукер, Бальт и капитан Сон пили некрепкий травяной чай. Сломанный нос капрала покраснел и распух, говорил он теперь гнусаво:

— Больше мы никого на борт принять не можем, так что будем отчаливать, чтобы поспеть до отлива.

— Как быстро ваши мертвые гребцы смогут доставить корабль в Арэн? — спросил Сон.

— Долго ждать не придется. Дня три, не больше. Не бойся, капитан, мы в дороге никого из раненых не потеряем…

— Откуда такая уверенность, капрал?

— На «Силанде» время вроде как остановилось, капитан. С голов все еще капает кровь, а ведь их отрубили месяцы, годы, а может, и десятилетия тому назад. Ничего не гниет. Фэнеровы клыки, да у нас даже борода не растет, когда мы на борту, капитан.

Сон хмыкнул.

До рассвета оставался еще час. Звуки бешеной активности, которая развернулась в лагере Корболо Дома, не стихали. Чародейская завеса мешала колдунам-виканцам выяснить, что именно там происходит. Нервы у всех были напряжены до предела: нет ничего хуже неизвестности.

— Храни вас всех Фэнер, — сказал Геслер.

Дукер поднял голову, чтобы посмотреть в глаза моряку:

— Спаси наших раненых, капрал.

— Не сомневайся, историк, все сделаем в лучшем виде. Может, даже вытащим флот адмирала Нока из гавани или же настолько пристыдим Пормкваля, что он решит выйти из города. Блистиг, капитан городского гарнизона, — прекрасный человек; если бы он не отвечал за безопасность в Арэне, то давно уже был бы здесь. Ну да ничего, может, мы вдвоем сумеем подбавить железа в характер первого кулака.

— Твои бы слова… — пробормотал Сон. — Ладно, иди уже, капрал. Ты теперь почти такой же уродливый, как и я сам, у меня аж живот сводит, как на тебя гляну.

— У нас там на «Силанде» полно лишних глаз — остались от тисте анди. Если хочешь, можешь примерить прямо сейчас, капитан. Так сказать, последний шанс.

— Не хочу, капрал, но за предложение — спасибо.

— Всегда пожалуйста. Прощай, историк. Извини, что с Кальпом и Гебориком неудачно получилось.

— Вы и так сделали почти невозможное, Геслер.

Солдат пожал плечами и повернулся к стоявшей у берега шлюпке. Немного помедлил, а затем произнес:

— И вот еще что. Командор Бальт?

— Да?

— Я приношу свои извинения главнокомандующему за сломанную руку.

— Сормо И’нат сумел исцелить ее, капрал, но твои слова я ему передам.

— Знаешь, командор, что я тут подметил, — сказал Геслер, прежде чем забраться в шлюпку. — У вас с капитаном на двоих три глаза, три уха и почти полная голова волос.

Бальт резко развернулся и пронзил капрала взглядом:

— Ты это к чему?

— Да просто так, мысли вслух. Ладно, увидимся в Арэне.

Дукер смотрел, как Геслер в шлюпке пересекает желтое полотно реки.

«Увидимся в Арэне? Несколько неуместно, капрал, но зато от чистого сердца».

— До конца дней своих, — вздохнул Сон, — я буду помнить Геслера как человека, который назло собственному лицу сам себе сломал нос.

Бальт ухмыльнулся, выплеснул чайную гущу на глинистую землю и, хрустнув суставами, встал.

— Племяннику понравится эта шутка, капитан.

— Скажите, дядюшка, а Колтейн отверг предложение Корбола Дома, потому что не доверяет ему? — поинтересовался, поднимая голову, Дукер.

Бальт некоторое время смотрел на него сверху вниз, а затем пожал плечами:

— Кто ж его знает, историк.

— А вы сами как думаете?

— Я слишком устал, чтобы думать. Если для тебя это так важно, можешь сам спросить у кулака.

Дукер и капитан проводили глазами уходящего командора.

Сон хмыкнул:

— Жду не дождусь возможности прочитать твою хронику «Собачьей цепи», дедуля. Жалко, что я не увидел, как ты отправляешь с Геслером в Арэн сундук, битком набитый свитками.

Историк поднялся на ноги.

— Похоже, никто сегодня не в настроении обниматься.

— Может, завтра тебе повезет больше.

— Вполне вероятно.

— Я-то думал, ты нашел себе женщину. Ту морячку — как там ее звали?

— Не знаю. Мы провели вместе всего лишь одну ночь…

— Вот как? А почему? Меч оказался маловат для ножен?

Дукер улыбнулся:

— Мы просто решили, что не стоит продолжать отношения. Нам обоим и без того хватает невосполнимых потерь…

— А по-моему, так вам обоим ума не хватает.

— Не буду спорить.

Дукер шел по бодрствующему лагерю. Он повсюду слышал беспокойные разговоры людей, и на сердце у него было тяжело.

Историк нашел Колтейна рядом со штабным шатром: кулак беседовал с Сормо И’натом, Нихилом и Бездной. Его правая рука все еще выглядела опухшей и покрасневшей, а на покрытом бисеринками пота лице отражалась боль, вызванная магическим исцелением.

Сормо И’нат обратился к историку:

— Где твой капрал Лист?

Дукер удивленно моргнул:

— Точно не знаю. А что?

— Его ведь, кажется, одолевают видения?

— Да, так оно и есть.

Худое лицо колдуна скривилось.

— Мы ничего не можем сказать о территории, что лежит впереди, поскольку совсем ничего не чувствуем. Какая-то странная, противоестественная пустота. Похоже, эту землю выжгли дотла, историк, саму душу ее уничтожили. Капрал ничего не упоминал об этом?

— Лист говорит: когда-то на равнине за лесом шла война. Так давно, что сама память о ней истерлась. Но осталось эхо, заключенное в каменных костях земли.

— А кто вел эту войну, историк?

— Это ему еще не открылось. Призрак ведет Листа во сне, но ясных откровений ждать не приходится. — Дукер помедлил, затем вздохнул. — Это призрак яггута.

Колтейн уставился на восток, словно хотел хорошенько рассмотреть бледнеющий горизонт.

— Господин кулак, — сказал через минуту Дукер, — Корболо Дом…

Он не договорил, поскольку неподалеку вдруг началась суматоха. Оба развернулись и увидели, что к ним сломя голову мчится какой-то пожилой аристократ.

— Тамлит… — Историк нахмурился, узнав его.

Старик отчаянно щурился, приглядываясь к лицам, а затем наконец остановился перед Колтейном.

— Ужасное происшествие, господин кулак! — произнес он дрожащим голосом.

Только теперь Дукер услышал шум в лагере беженцев, растянувшемся вдоль торговой дороги.

— Тамлит, что случилось?

— Прибыл еще один эмиссар, к сожалению. Его тайно провели в лагерь. Он встретился с Советом аристократов: я пытался их отговорить, но, увы, не преуспел. Пуллик и Нэттпара убедили всех остальных. Господин кулак, дело плохо: беженцы вот-вот пойдут через реку, уповая на милостивую защиту Корболо Дома…

Колтейн резко обернулся к колдунам:

— Возвращайтесь в свои кланы! Бальта и капитанов срочно ко мне!

Теперь уже послышались крики виканцев: толпа беженцев ринулась вперед, проталкиваясь к броду. Кулак перехватил одного из солдат, оказавшегося поблизости.

— Прикажи вождям кланов убрать воинов с пути беженцев — здесь нам их все равно не удержать.

«Он прав: мы не сможем остановить этих глупцов».

Подбежали Бальт и капитаны, Колтейн начал быстро раздавать приказы. Дукеру стало ясно, что кулак готовится к худшему. Когда офицеры умчались, главнокомандующий встал лицом к лицу с историком:

— Иди к саперам и передай им мой приказ: они должны присоединиться к колонне беженцев, слившись с толпой, снять знаки отличия и сменить форму на обычную одежду…

— Этого не понадобится, господин кулак. Они и так все обряжены в жуткое тряпье и трофейные доспехи. Но я заставлю саперов снять шлемы и привязать их к поясу.

— Давай поторопись.

Дукер поспешил прочь. Небо светлело, и в растущем сиянии дня со всех сторон зашевелились бабочки; от мерцания бесчисленных крыльев историка почему-то бросило в дрожь. Он протолкался мимо неорганизованной колонны, между потоком горожан и пехотинцами, которые с каменными лицами взирали на беженцев.

Дукер высмотрел разношерстную группу солдат, сидевших в стороне от дороги, почти у самого частокола. Они не обращали на беженцев никакого внимания и, казалось, были полностью поглощены сматыванием веревок. Некоторые из них подняли глаза, когда историк подошел ближе.

— Колтейн приказывает вам присоединиться к беженцам, — объявил Дукер. — Никаких возражений — снимайте шлемы и…

— А разве кто-то возражает? — пробормотал приземистый широкоплечий солдат.

— Что это вы такое затеяли с веревками? — заинтересовался Дукер.

Сапер поднял голову, глаза — узкие щелочки на широкоскулом обветренном лице.

— Мы тут рекогносцировку провели, старик, и разнюхали кое-что любопытное. Так что ступай своей дорогой, не мешай нам готовиться.

Со стороны леса трусцой подбежали трое солдат. Один из них держал за косу отрубленную голову, за которой тянулся кровавый след.

— Этот больше спать на посту не будет, — заметил сапер и бросил свой трофей на землю.

Голова упала с глухим стуком и покатилась в сторону. Никто не обратил на это внимания, а трое бойцов присоединились к своим товарищам.

Весь отряд закончил подготовку одновременно: мотки веревки на плече, шлемы привязаны к поясам, арбалеты взведены и спрятаны под широкими плащами и телабами. Саперы молча поднялись и направились к толпе беженцев.

Дукер призадумался. Посмотрел на реку. Голова колонны беженцев уже выбралась к броду: воды там было по пояс, ширина — не меньше сорока шагов, на дне — густой, липкий ил. Над толпой бледно-желтым мерцающим маревом порхали бабочки. Дюжину виканцев отправили вперед, чтобы вести колонну. За ними катились фургоны знати: избалованные аристократы не желали замочить ноги и надеялись избежать давки. Историк снова посмотрел вслед саперам, но они уже растворились в толпе. Откуда-то с дальнего конца торговой дороги послышалось отчаянное мычание животных: начался забой скота.

Пехотинцы на флангах готовили оружие к бою: Колтейн явно ожидал нападения с тыла.

И все же историк колебался. Если он присоединится к беженцам и произойдет самое худшее, начнется паника, не менее смертоносная, чем та битва, которой грозят войска Корболо Дома.

«Худов дух! Теперь все зависит от этого ублюдка».

Кто-то взял его под руку. Дукер обернулся и увидел свою безымянную воительницу.

— Пошли, — сказала она. — Присоединимся к толпе: нам приказали помочь саперам.

— В чем помочь? С беженцами пока ничего не случилось — а они уже почти до половины брода добрались…

— Ага, и видишь, как все головы дружно повернулись в одну сторону? Бунтовщики выстроили внизу по течению понтонный мост. Нет, отсюда его не видно, но там полно солдат с пиками…

— Пикинеров? Что они там делают?

— Наблюдают. Ждут. Пошли, любовничек, кошмар вот-вот начнется.

Они ввинтились в колонну беженцев, вошли в поток людей, который стремительно несся к берегу реки. Внезапный рев и звон оружия ознаменовал начало атаки на арьергард. Скорость потока еще увеличилась. В тесной толпе Дукеру почти ничего не было видно ни сбоку, ни сзади, но крутой спуск позволял хорошо разглядеть саму реку Ватар, к которой они двигались со скоростью лавины. Весь брод заполонили беженцы. По краям людей сталкивали на глубину: Дукер заметил голову и вытянутые руки человека, которого сносило течением все ближе и ближе к пикинерам на мосту.

Вдруг над рекой пронесся отчаянный крик беженцев, и все головы повернулись в другую сторону, вверх по течению, но сам историк еще не видел, что именно привлекло там всеобщее внимание.

Дюжина всадников выбралась на противоположный берег. Дукер наблюдал, как они лихорадочно натягивают луки, разворачиваясь к полосе деревьев на дальнем берегу. А затем виканцы вдруг начали валиться с коней, из тел их торчали оперенные древки. Лошади громко заржали и тоже попадали на землю.

Повозки знати с треском и грохотом выкатились из воды — и остановились, когда тащившие их волы грузно осели под шквалом стрел.

Брод оказался перекрыт.

Беженцев охватила паника, мощная человеческая волна прокатилась по склону к реке. Дукер издал громкий вопль, но ничего поделать не смог, толпа несла его прямо в укрытую желтыми крылышками воду. Историк краем глаза увидел то, что прежде его заметили беженцы: еще один понтонный мост с пикинерами и лучниками. Солдаты с обоих берегов тянули его за веревки, направляя все ближе и ближе к броду.

Стрелы неслись сквозь тучи бабочек и впивались в полчище беженцев. Спрятаться было негде, бежать некуда.

Историк погрузился в самый настоящий кошмар. Со всех сторон, под жуткие крики и треск, гибли беззащитные невооруженные люди. Толпа судорожно металась во все стороны, однако повсюду беженцы находили лишь смерть. Дети падали, а их даже не замечали и затаптывали в мутной воде.

Прямо на Дукера рухнула какая-то женщина. Он обхватил ее, пытаясь удержать на ногах, но затем увидел стрелу, которая насквозь пробила ребенка у нее на руках и вошла в грудь матери. Историк закричал от ужаса.

Рядом появилась безымянная воительница, сунула ему в руки веревку.

— Хватай! — крикнула она. — И держись крепко — мы пройдем — только не отпускай!

Дукер обмотал веревку вокруг запястий. Впереди бечева тянулась по усыпанному телами берегу и скрывалась из глаз. Он почувствовал, как веревка напряглась, потащила его вперед.

Град стрел не прекращался. Одна оцарапала старику щеку, другая отскочила от прикрытой кожаной курткой кольчуги на плече. Он уже горько пожалел, что не надел шлем, а привязал его к поясу, — в давке тот, конечно, оторвался и ушел под воду.

Движение веревки — ровное, неутомимое — протащило Дукера через толпу: по людям и под ними. Его постоянно утягивало под воду, но потом историк вновь выныривал, отплевываясь и кашляя. Один раз, когда Дукер оказался наверху, он заметил где-то впереди вспышку магии, грохочущую волну; но затем его опять уволокло вниз, пришлось вывернуть плечо, чтобы проскользнуть между двумя вопящими беженцами.

А брод все никак не заканчивался. От душераздирающих криков и сменяющих друг друга жутких картин старик погрузился в бесчувственное состояние и уже сам себе казался призраком, которого некая беспощадная сила тянет через всю человеческую историю, демонстрируя ему бесконечную процессию боли, страдания и позорной смерти. Судьба бросала страшный жребий: одним суждено было погибнуть от падающих с небес железных стрел, а другим захлебнуться под водой.

«Спасения нет: вот еще один урок истории. Смерть — гостья, которая постоянно появляется на пороге…»

А затем историка уже волокло по мокрым грязным трупам и размякшей от крови глине. Стрелы больше не падали с неба, а скользили над землей, вонзаясь со всех сторон в дерево и плоть. Дукер перекатился через глубокую извилистую колею, а потом прижался к колесу фургона.

— Отпускай веревку! — приказала воительница. — Мы на месте, Дукер…

«На месте? Неужели на другом берегу?»

Историк стер с лица глину и грязь и, продолжая пригибаться, осмотрелся по сторонам. Виканские кавалеристы, саперы и моряки лежали среди мертвых и издыхающих животных, утыканных стрелами так густо, что берег начал походить на заросли камыша. Фургоны знати откатили от брода и выстроили защитным полукругом, но бой уже отодвинулся от берега и теперь шел в лесу.

— Кто там сражается? — выдохнул Дукер.

Лежащая рядом женщина хмыкнула:

— Остатки саперов, моряков… и несколько выживших виканцев.

— И все?

— Больше никого на эту сторону перетащить не удастся — да к тому же Седьмая армия и два клана сейчас дерутся в арьергарде. Помощи ждать неоткуда, Дукер, и если мы не зачистим этот лес…

«Ясно, тогда нас уничтожат».

Она подтащила к себе ближайший труп, чтобы снять шлем с мертвого виканца.

— Этот, похоже, тебе больше по размеру, чем мой, дедуля. Держи.

— А сколько там врагов?

— Не меньше трех рот. Но по большей части лучники: я думаю, Корболо Дом не ожидал, что солдаты могут оказаться в голове колонны. По его плану беженцы должны были помешать нам закрепиться на этом берегу.

— Такое чувство, будто Корболо знал наперед, что Колтейн его предложение отвергнет, а знать — примет.

— Точно. Стрелки дали дёру: саперы их гонят. О боги, что за люди! Давай-ка найдем себе подходящее оружие и присоединимся к веселью.

— Иди одна, — сказал Дукер. — А я остаюсь здесь, рядом с рекой. Мне нужно все видеть.

— Да в тебе же дырок навертят, дедуля.

— Рискну, пожалуй. Давай, не жди меня!

Морячка на миг замешкалась, а затем кивнула и поползла среди тел.

Историк нашел круглый щит, вскарабкался на ближайший фургон — и чуть не наступил на сжавшуюся там фигуру. Он узнал дрожащего от ужаса человека.

— Нэттпара?

— Спаси меня! Пожалуйста!

Не обращая внимания на аристократа, Дукер снова посмотрел на реку.

Поток беженцев, который добрался до южной стороны реки, не мог двигаться дальше; люди начали растекаться по берегу. Историк видел, как они нашли одну из групп бойцов, раскачивавших мост, и набросились на солдат с дикой яростью, которая заменяла им оружие и доспехи. Врагов буквально разорвали на куски.

Страшная бойня превратила реку ниже по течению в сплошную массу человеческих тел, укрытых ковром из мертвых насекомых, но число жертв все увеличивалось. Еще один недостаток плана Корболо Дома стал явным, когда поток стрел с верхнего моста иссяк: лучники просто расстреляли весь боевой запас. Мосту позволили плыть по течению, так что пикинеры наконец смогли дотянуться до безоружных беженцев на середине брода. Но они не ожидали столкнуться с таким накалом бешенства. Беженцы, поняв, что им нечего терять, полностью лишились страха. Они с ревом хватались за пики; острия рассекали им руки, но малазанцы все равно не отпускали наконечники. Другие вскарабкались на плот, чтобы добраться до стоявших за пикинерами лучников. Мост сперва накренился под весом тел, а затем и вовсе перевернулся. В следующий миг река наполнилась громко вопящими, размахивающими руками фигурами — беженцев и бунтовщиков из армии Корболо Дома.

А надо всем этим роились бабочки, словно миллион желтых лепестков, которые несутся по воле ветра.

Громыхнула еще одна вспышка магии, и Дукер невольно обернулся на звук. Он увидел в самой гуще толпы Сормо И’ната верхом на коне. Волна силы прокатилась от колдуна к мосту ниже по течению и врезалась в мятежных солдат искрами, которые рассекали плоть не хуже колючей проволоки. Кровь брызнула в воздух, а бабочки над мостом из желтых моментально стали красными, и окровавленная туча насекомых опустилась на реку, словно трепещущее алое одеяло.

Прямо на глазах у Дукера четыре стрелы вонзились в колдуна, одна пробила бедняге шею. Конь мага замотал головой и отчаянно заржал, когда полдюжины стрел впились ему в тело. Животное пошатнулось, неуверенно отступило: сперва к краю брода, а потом еще дальше — на глубину. Сормо И’нат покачнулся, затем медленно соскользнул с седла и скрылся под водой. Конь рухнул на него сверху.

У Дукера перехватило дыхание. А потом он увидел худенькую руку, которая вынырнула из воды в дюжине ярдов вниз по течению в слабом призывном жесте. Бабочки потянулись туда, хотя рука тут же медленно опустилась и снова скрылась под водой. Насекомые собирались там тысячами, а затем — и сотнями тысяч. Со всех сторон битва, казалось, замерла: все смотрели на реку.

«Худов дух! Они пришли за ним. Явились за душой Сормо И’ната. Не вороны, как обычно, а бабочки. Ох, боги нижнего мира!»

— Что случилось? Мы победили? — послышался откуда-то снизу дрожащий голос.

Дукер судорожно вздохнул. На том месте, где в последний раз показался Сормо И’нат, огромная масса бабочек превратилась в живой холм — высокий, точно курган, и набухающий с каждым мгновением, с каждым неверным ударом сердца историка.

— Мы победили, да? Ты видишь Колтейна? Позови-ка его… я должен с ним поговорить…

Покой длился всего лишь мгновение и разлетелся вдребезги, когда густая туча виканских стрел обрушилась на солдат на нижнем мосту. То, что начал Сормо И’нат, теперь закончили его сородичи: последние лучники и пикинеры погибли.

Дукер увидел, как три взвода пехотинцев трусцой спустились с северного склона — их отозвали из битвы в тылу, чтобы навести порядок на переправе. Выехавшие из леса всадники клана Куницы разразились улюлюкающими победными криками.

Дукер резко развернулся. Он увидел, как малазанские солдаты отступают, перебегая из укрытия в укрытие, — горстка моряков и менее тридцати саперов. Стрелы полетели ближе и сыпались все яростнее.

«О боги, эти люди и так уже совершили невозможное — не требуйте же от них большего…»

Историк глубоко вздохнул, а затем забрался на высокие ко́злы фургона.

— Эй, вы! Послушайте, что я вам скажу! — закричал он, обращаясь к толпящимся на берегу беженцам. — Все, кто может стоять! Найдите оружие — и в лес! Иначе снова начнется бойня! Лучники возвра…

Договорить он не успел, потому что воздух задрожал от дикого, животного рева. Дукер смотрел, как сотни беженцев ринулись вперед, не думая об оружии, стремясь лишь поскорее сойтись с лучниками, чтобы голыми руками отомстить им за страшное кровопролитие.

«Всех нас одолело безумие. Никогда прежде я такого не видел, даже не слышал ни о чем подобном — о боги, во что же мы превратились?..»

Волны беженцев прокатились по позициям малазанцев и, не устрашившись отчаянного обстрела из-за деревьев, ринулись в лес. В воздухе звенели жуткие крики и отчаянные вопли.

Рядом замаячил Нэттпара:

— Где Колтейн? Я требую…

Дукер протянул руку и ухватил шелковый шарф, обвивавший шею аристократа. Подтянул Нэттпару ближе. Тот, взвизгнув, вцепился ногтями в руку историка.

— Ну что, Нэттпара? Как тебе слово чести и непревзойденное милосердие Корболо Дома? Сколько людей погибло сегодня по милости Совета аристократов? Сколько солдат, сколько виканцев умерло, чтобы спасти ваши шкуры?

— О-отпусти меня, рабское отродье!

Красная пелена застила взор Дукеру. Он схватил аристократа обеими руками за шею и начал ее сдавливать. Увидел, как Нэттпара выпучил глаза.

Кто-то ударил его по голове. Кто-то схватил Дукера за запястья и сдавил ему глотку железной хваткой. Красная пелена потемнела, будто внезапно опустилась ночь. Историк еще успел увидеть, как его руки оторвали от шеи Нэттпары и тот, задыхаясь, упал на землю.

А затем все вокруг окончательно погрузилось во тьму.

Глава семнадцатая

Один, бывший многими,

По кровавому следу

Шел на охоту за собственным голосом.

Убийства жестокого духи

Жужжали под солнцем,

Шли на охоту за собственным голосом.

Однако услышал он только

Музыку Худа, песню сирены,

Имя которой — беззвучие.

Сеглора. Рассказ Сеглоры

Капитан начал пошатываться, но причина заключалась отнюдь не в корабельной качке. Разливая вино в четыре кубка перед собой, он также щедро окропил стол. И пояснил:

— Командовать тупоголовыми матросами — тяжкий труд, вызывающий жажду. Думаю, скоро нам принесут еду.

Казначей Пормкваля, который даже не счел спутников достойными узнать его имя, приподнял подкрашенную бровь:

— Но, капитан, мы ведь уже отобедали.

— Правда? Ну, это объясняет беспорядок на столе, хотя, конечно, беспорядку еще стоит объясниться, потому что он ужасен. Эй, приятель, — обратился он к Каламу, — ты у нас крепкий, как феннский медведь. Вот скажи: можно это было есть? Ладно, забудь; что ты вообще понимаешь! Говорят, семиградцы выращивают фрукты только для того, чтобы потом выедать из них червяков. Сожри червя, а яблоко выбрось, да? Хорошенький обычай! Сразу ясно, как твой народ видит мир. Ты только не обижайся, мы ведь с тобой теперь друзья, а на друзей не обижаются… Ладно, о чем бишь мы там говорили?

Салк Элан поднял свой кубок и осторожно понюхал его содержимое, прежде чем пригубить.

— Любезный казначей удивлял нас очередной жалобой, капитан.

— Вот как? — Капитан оперся о стол, чтобы посмотреть на казначея. — На борту моего корабля с любыми жалобами надлежит обращаться ко мне, сударь.

— Именно этим я и занимаюсь, — язвительно заметил тот.

— И я непременно во всем разберусь, как и подобает капитану, можете не сомневаться. — Он с удовлетворенным видом выпрямился. — Так что еще нам нужно обсудить?

Салк Элан перехватил взгляд Калама и подмигнул ему:

— Что, если мы коснемся темы двух каперов, которые сейчас гонятся за нами?

— И вовсе даже не гонятся, — заявил капитан. Он осушил кубок, причмокнул, затем вновь наполнил его из оплетенного кувшина. — Они идут с нами вровень, сударь, а это — да будет вам известно — совсем другое дело.

— Что ж, должен признаться, что не совсем улавливаю, в чем заключается различие, капитан.

— Как печально!

— А не сочтете за труд, — проскрежетал казначей, — просветить нас?

— Как-как? Сочтезад Пруд? Великолепно, друг мой! — Капитан откинулся на спинку стула, на лице его застыло довольное выражение.

— Они ждут более сильного ветра, — рискнул предположить Калам.

— Шквала, — буркнул капитан. — Хотят плясать вокруг нас, жалкие трусы. Я люблю, чтобы все было честно — нос в нос, но нет, какое там, им лишь бы вилять да петлять. — Он вдруг посмотрел в глаза Каламу неожиданно твердым взглядом. — Поэтому на рассвете мы застанем их врасплох. Атакуем! Жестко! Эй, матросы, готовься взять врага на абордаж! Я жалоб на борту «Затычки» не потерплю. Ни единой, вытрави мою душу. Кто только попробует вякнуть, мигом потеряет палец. Если снова заблеет, отрежу еще один. И так далее. И каждый палец я прибью к палубе. Тук-тук!

Калам закрыл глаза. Они уже четыре дня шли без эскорта, пассаты гнали корабль на скорости в шесть узлов. Матросы поставили все паруса, какие только были, так что судно наполнилось зловещими скрипами и стонами, но оторваться от пиратов не удалось: их галеры все равно умудрялись выписывать круги вокруг «Затычки».

«А этот безумец еще и собрался брать их на абордаж».

— Как это — атакуем? — прошептал казначей и испуганно распахнул глаза. — Я запрещаю! Это неразумно!

Капитан по-совиному заморгал, глядя на него.

— Ну почему же неразумно, сударь? — спросил он совершенно спокойно. — Зеркало-то, по сравнению со вчерашним днем, потускнело. Надо ловить момент!

«Какое еще зеркало?»

С самого начала плавания Калам старался большую часть времени проводить в каюте и выходить на палубу только в самые тихие часы — во время последней предрассветной вахты. Он ел вместе с командой на камбузе, чтобы реже встречаться с Салком Эланом и казначеем. Но сегодня капитан настоял, чтобы Калам отобедал вместе с ними. В полдень они увидели пиратов, так что убийце стало интересно, как владелец «Затычки» собирается разобраться с этой угрозой, и он согласился.

Было ясно, что Салк Элан и казначей заключили некое негласное перемирие, и теперь противостояние их никогда не заходило дальше нескольких саркастических выпадов, которыми эти двое обменивались. Преувеличенная вежливость делала их стремление держать себя в руках очевидным.

Однако истинной загадкой на борту «Затычки» оставался капитан. Калам слышал достаточно разговоров на камбузе, а также между первым и вторым помощником, чтобы понять: матросы относятся к этому человеку с уважением и даже какой-то странной симпатией.

«Как к норовистому псу. Погладишь его один раз — вильнет хвостом. Погладишь второй — откусит руку».

Капитан менял маски с невероятной скоростью, совершенно не обращая внимания на правила приличия. Чтобы понять его шуточки, требовалось напряженное внимание. Стоило пробыть в его компании слишком долго — особенно если пили вино, — и у Калама от попыток уследить за разглагольствованиями капитана, его причудливой логикой и несвязными речами начинала болеть голова. Хуже того, сжигателю мостов за этими вечным хитросплетениями чудился тонкий расчет, как будто капитан говорил на двух языках одновременно: первый был цветистым и сдобренным грубоватыми шуточками, а второй — искусно расшитый тайными смыслами.

«Готов поклясться: этот ублюдок пытается что-то мне сообщить. Нечто очень важное».

Убийца слыхал про разновидность чар, связанных с одним из не самых известных магических Путей, которые способны опутать сознание человека, установив своего рода барьер, так что жертва будет лишь ходить вокруг да около, мучительно пытаясь понять, в чем дело, но так никогда и не сумеет преодолеть его.

«Ну вот, похоже, я становлюсь параноиком, повсюду мне мерещатся интриги и ловушки. Пожалуй, не стоит ворошить змеиное кубло. Эх, поговорить бы сейчас с Быстрым Беном…»

— Да ты никак спишь с открытыми глазами, приятель?

Калам вздрогнул и нахмурился, глядя на капитана.

— Кормчий этого парусного судна говорил, — промурлыкал Салк Элан, — что, с тех пор как мы вышли в открытое море, время течет очень странно. А позволь поинтересоваться, что ты сам думаешь на это счет, Калам?

— Прошло четыре дня с тех пор, как мы покинули Арэнскую бухту, — пробурчал убийца. — Тут двух мнений быть не может.

— Да неужели? — переспросил капитан. — Ты уверен?

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что песок-то, приятель, везде шелестит по-разному.

— Чего-чего? — «А, понятно — он имеет в виду песок в часах. Вот ведь человек: словечка в простоте не скажет». — А разве на «Затычке» всего одни песочные часы?

— Официальное время замеряется по одним часам, — сообщил Элан.

— А все остальные идут вразнобой, — добавил капитан, вновь наполняя свой кубок. — В связи с чем возникает вопрос: четыре дня на самом деле прошло… или, может, четырнадцать?

— У нас тут какой-то философский диспут? — подозрительно осведомился казначей.

— Не-а, — сумел выдавить из себя капитан, которого одолела отрыжка. — Какая уж тут философия! Мы вышли из гавани аккурат в новолуние. Так? А теперь поглядите-ка на небо. И что вы там увидите?

Калам припомнил, как прошлой ночью стоял на баке, а огромная луна сияла на горизонте, рядом с созвездием, известным под названием Кинжал.

«Выходит, сейчас уже полнолуние. Но это ведь невозможно».

— А ведь есть еще долгоносики, — продолжил капитан. — По ним время можно отмерять не хуже, чем по часам. Их уже завелось в муке около десятка, а такое количество этих вредителей набирается там примерно недели за две, если только мука не была паршивая с самого начала, но кок клянется, что закупил отличные продукты…

— Ну, положим, этот мерзавец с чистым сердцем поклянется, будто приготовил нам сегодня вкуснейший обед, — с улыбкой сказал Салк Элан, — однако наши желудки ворчат, что на еду это было вовсе не похоже. В любом случае спасибо, что развеяли сомнения.

— Ну, сударь, это у вас аргумент стальной — и такой острый, что порезаться можно, да только у меня шкура толстая. А уж упрямства — на двоих хватит.

— И это заставляет меня невольно вами восхищаться, капитан.

«Проклятье, да о чем эти двое говорят? Точнее, о чем они старательно умалчивают?»

— Настали такие времена, что нельзя даже на стук собственного сердца полагаться, — учтите, я только до четырнадцати считать и умею, поэтому хочешь не хочешь, а запутаешься, ну да мы ведь вроде про путы тут и говорим, если не ошибаюсь.

— Капитан, — сказал казначей, — ваши слова начинают меня всерьез тревожить.

— В этом вы не одиноки, — добавил Салк Элан.

— Я вас обидел, сударь? — Лицо капитана покраснело, когда он взглянул на казначея.

— Обидели? Нет. Скорее озадачили. Осмелюсь заметить, мне остается лишь заподозрить, что вы повредились рассудком. Я обязан обеспечить безопасность этого судна, поэтому у меня нет выбора…

— Нет выбора?! — взорвался капитан, вскочив со стула. — Слова да власть — они ведь как песок. Что течет между пальцами, то и с ног тебя собьет! Я тебе покажу безопасность, ты, вонючий кусок сала!

Калам отодвинулся от стола, когда капитан шагнул к выходу, пытаясь на ходу натянуть плащ. Салк Элан даже не шелохнулся, глядя на него с напряженной улыбкой.

В следующий миг капитан распахнул дверь каюты и, вылетев в коридор, взревел, призывая первого помощника. Его сапоги молотками загрохотали по доскам, когда капитан побежал к камбузу.

Дверь каюты со скрипом покачивалась на петлях.

Казначей открыл рот, затем закрыл его и снова открыл.

— Ну и как теперь быть? — прошептал он, ни к кому не обращаясь.

— Это не вам решать, — протянул Элан.

Аристократ обернулся к нему:

— Не мне? А кому еще, как не человеку, на котором лежит ответственность за сохранение казны Арэна…

— Так это у вас официально называется? Сохранение казны? Уж скажите лучше, наворованного Пормквалем? Между прочим, на ящиках в трюме повсюду печати первого кулака, а не имперский скипетр…

«Стало быть, и ты тоже заглянул в трюм, Салк Элан? Любопытно».

— Эти ящики запрещено трогать под страхом смерти! — прошипел казначей. — И попрошу вас говорить со мной уважительно!

В улыбке Элана сквозило отвращение.

— На какое уважение может рассчитывать тот, кто помогает вору обстряпывать свои грязные делишки?

Аристократ побелел. Он молча поднялся и, опираясь руками о стены, чтобы совладать с качкой, пересек каюту, а затем вышел в коридор.

Салк Элан посмотрел на Калама:

— Ну-с, мой упорный друг, что думаешь о нашем капитане?

— Ничего такого, чем хотел бы с тобой поделиться, — пророкотал Калам.

— Попытки избегать меня выглядят просто по-детски.

— Ну, лучше уж так, чем прикончить тебя на месте.

— Фу, Калам, как грубо! А я ведь так расстарался ради тебя.

Убийца поднялся:

— Не сомневайся, я отплачу тебе сполна, Салк Элан.

— Одной лишь твоей компании мне бы хватило в качестве компенсации: на этом корабле так трудно найти умного собеседника.

— Могу только посочувствовать, — отрезал сжигатель мостов, направляясь к двери каюты.

— Ты несправедлив ко мне, Калам. Я ведь тебе не враг. Между прочим, мы с тобой очень схожи.

Убийца задержался на пороге:

— Если ты ищешь моей дружбы, Салк Элан, то этим замечанием сильно навредил себе. — Он вышел наружу и двинулся по коридору.

Убийца поднялся на верхнюю палубу и обнаружил, что там царит просто невероятная суматоха. Несколько матросов закрепляли такелаж и проверяли снасти, остальные убирали паруса. Склянки уже пробили десять, ночное небо оказалось плотно затянуто тучами — ни одной звезды видно не было.

Капитан подскочил к Каламу:

— Ну что я тебе говорил? Зеркальце-то малость потускнело!

Приближался шквал: воздух вокруг убийцы вихрился, словно ему некуда было деться.

— С юга надвигается буря, — расхохотался капитан, хлопая Калама по плечу. — Мы сами рванем вперед, верно? Превратим охотников в добычу! Под штормовым кливером да с военными моряками на баке мы протараним их в самую глотку! Худ бы побрал этих самодовольных трусов — посмотрим, что они запоют, когда получат по роже, да? — Он склонился поближе, обдав Калама винным духом. — Держи кинжалы наготове, приятель, они тебе нынче наверняка понадобятся! — Его лицо вдруг исказилось, капитан рванулся прочь и начал орать на команду.

Убийца смотрел ему вслед.

«Похоже, паранойя тут ни при чем. Этот тип явно чем-то одержим».

Палуба резко накренилась, когда корабль лег на другой галс. В тот же миг налетел штормовой ветер и погнал «Затычку» вперед. Фонари укрыли заслонками, команда принялась за дело, а корабль на вздувшихся парусах мчался на север.

«Капитан затеял морской бой во время шторма да еще и хочет взять вражеский корабль на абордаж. Отчаянный человек».

Сзади возникли две крупные фигуры, они остановились по обе стороны от убийцы. Калам поморщился. Оба телохранителя казначея с первого же дня страдали от морской болезни и сейчас выглядели так, будто были способны разве что наблевать убийце на сапоги. Однако, несмотря на это, они были настроены решительно и держали в руках оружие.

— Хозяин хочет с тобой поговорить, — прорычал один из них.

— Не повезло ему, — прорычал в ответ Калам. — У меня совсем другие планы.

— Сейчас же иди к нему!

— А иначе что? Дыхнете мне в лицо, чтобы я отдал концы? Ваш хозяин любит говорить с трупами, да?

— Хозяин приказал…

— Если он желает со мной побеседовать, то пусть сам идет сюда. Больше ничем помочь не могу.

Телохранители удалились.

Калам двинулся вперед, мимо грот-мачты, туда, где перед баком сидели на корточках два взвода военных моряков. За время службы Малазанской империи убийца повидал не один шквал: ему довелось плавать на галерах, транспортных судах и триремах, побывать на трех океанах и полудюжине морей. В этом шторме — по крайней мере, пока — не было ничего особенно пугающего. Моряки, правда, выглядели мрачно, чего и следовало ожидать перед боем, но в остальном вели себя сдержанно; в приглушенном свете фонаря они проверяли свои штурмовые арбалеты.

Калам некоторое время искал глазами командира, пока не увидел женщину в форме лейтенанта.

— Можно тебя на два слова?..

— Не сейчас, — отрезала она, застегивая шлем и прилаживая передние щитки. — Спускайся лучше в каюту.

— Капитан собирается брать пиратов на абордаж…

— Я это и без тебя знаю. И когда начнется заварушка, нам еще только штатских на палубе не хватало.

— Ты исполняешь приказы капитана… или казначея?

Она подняла на него глаза и прищурилась. Другие моряки насторожились.

— Спускайся лучше в каюту, — повторила женщина.

Калам вздохнул:

— Вообще-то, лейтенант, я не какой-то там штатский, а ветеран Малазанской армии…

— И где именно ты служил?

Он еще миг колебался, а затем сказал:

— Вторая армия. Девятый взвод, сжигатели мостов.

Матросы дружно, как по команде, подняли головы. Все глаза устремились на Калама.

Лейтенант нахмурилась:

— Чем докажешь?

Другой моряк, седой опытный вояка, рявкнул:

— Кто был у тебя сержантом? Имена называй, приятель.

— Скворец. Назвать имена других сержантов? Мураш. Тормин. Их, вообще-то, совсем мало осталось.

— Так ты, выходит, капрал Калам?

Убийца внимательно посмотрел на него:

— А сам-то ты кто такой?

— Никто — и уже давно. — Моряк обернулся к своему командиру и кивнул.

— Можем мы на тебя рассчитывать? — спросила у Калама женщина-лейтенант.

— Я буду рядом, хотя и не в первых рядах.

Она огляделась:

— У казначея имеется имперский рескрипт — мы им связаны, капрал.

— Сильно сомневаюсь, что вы доверяете казначею. Думаю, если придется выбирать, чьим приказам подчиняться, вы все-таки предпочтете капитана.

Женщина скривилась, как будто на язык ей попало что-то горькое.

— Эта атака — самая настоящая авантюра, но, надо отдать капитану должное, замысел смелый до безумия.

Калам кивнул, подождал, что еще она скажет.

— Думаю, казначей начнет ставить ему палки в колеса.

— Если дело дойдет до расправы с ним, телохранителей оставьте мне, — попросил убийца.

— Обоих?

— Да.

— Если из-за нас акулы отравятся казначеем, нас наверняка повесят, — подал голос старый воин.

— Просто находитесь где-нибудь в другом месте, когда это случится, — только и всего, — посоветовал им Калам.

Лейтенант ухмыльнулась:

— Думаю, с этим мы справимся.

— А теперь запомните, — сказал Калам так громко, чтобы все моряки его услышали, — я всего лишь обычный штатский, простой пассажир, ясно?

— Мы никогда не верили в то, что вы предатели, — послышался голос. — Ну как можно объявить вне закона Дуджека Однорукого? Кого угодно, но только не его.

«Худов дух, как же ты прав, солдат!»

Однако сжигатель мостов скрыл свои чувства и, небрежно отдав честь, пошел на другой конец палубы.

Корабль — неуклюжий, широкий и тяжелый на высоких волнах — напоминал Каламу медведя, продирающегося весной через подлесок: огромный зверь всего лишь час как выбрался из берлоги, в глазах еще туман спячки, вид жалкий, в животе урчит от голода. А где-то впереди танцуют в темноте два волка… рассчитывают на легкую добычу, но их ждет неприятный сюрприз…

Капитан стоял у штурвала. Первый помощник стоял рядом, цепляясь за бизань-мачту. Оба всматривались во тьму впереди, выглядывая врага.

Калам открыл было рот, чтобы заговорить, но тут первый помощник громко воскликнул:

— Слева по борту, капитан! Против ветра на три четверти румба! Худов дух, да мы же идем прямо на него!

Корабль пиратов — низкий одномачтовый рейдер, почти невидимый во мраке, — двигался менее чем в сотне шагов как раз навстречу «Затычке». Положение было невероятно подходящим для атаки.

— По местам! — взревел капитан так, что перекрыл вой ветра. — На абордаж!

Первый помощник рванулся вперед, выкрикивая приказы команде. Калам увидел, как моряки пригнулись к палубе, готовясь к столкновению. С пиратского корабля до убийцы донеслись слабые крики. Прямой парус внезапно вздулся под штормовым ветром, нос судна резко повернулся, когда пираты в последний момент попытались уклониться.

Боги на небе улыбались, но это был оскал черепа мертвеца. Волна высоко подняла «Затычку» за миг до удара, а затем обрушилась на низкий борт рейдера прямо перед остроконечной кормой. Дерево содрогнулось, заскрипело и треснуло. Калам взлетел с юта, упал на верхнюю палубу, приземлившись на плечо, и перекатился вперед.

Где-то наверху затрещали мачты, паруса хлопали на ветру, словно призрачные крылья.

«Затычка» осела с хрустом и скрежетом, покачнулась. Со всех сторон громко вопили матросы, но Калам со своего места не мог толком разглядеть, что происходит. Он со стоном поднялся.

Последние моряки перепрыгивали через борт и исчезали из глаз: предположительно оказывались на палубе рейдера. Или того, что от него осталось. Сквозь вой ветра послышался звон оружия.

Убийца обернулся, но капитана нигде не увидел. И у штурвала тоже никого не было. На юте валялись обломки бизань-гика. Калам двинулся на корму.

Сцепившиеся корабли дрейфовали, полностью предоставленные стихии: обоими судами никто не управлял. Волны пенились и били в правый борт «Затычки», заливая верхнюю палубу. Там лицом вниз лежал человек, по воде из-под него растекалась паутина крови.

Калам добрался до него и перевернул. Это оказался первый помощник, которому проломили голову. Кровь вовсю хлестала из носа и горла. Сжигатель мостов с полдюжины ударов сердца смотрел на погибшего, прежде чем подняться и перешагнуть через труп.

«Стало быть, телохранители казначея все же добрались до него, и морская болезнь не слишком им помешала».

Он поднялся на ют и начал осматривать обломки. Матрос у штурвала лишился большей части головы; то, что осталось, держалось на нескольких полосках плоти и кожи. Калам осмотрел разрез на шее.

«Орудовали двуручным мечом, убийца стоял на шаг слева и сзади. Рангоут упал уже на мертвое тело».

Капитана и одного из телохранителей казначея он обнаружил под парусом. Из горла и груди великана торчали крупные щепы. Он все еще сжимал тальвар. Вцепившиеся в лезвие в отчаянной попытке защититься руки капитана были рассечены до кости, кровь толчками выливалась из ран и растворялась в морской воде. Лицо его стало совершенно белым, но он еще дышал.

Оторвав пальцы капитана от клинка тальвара, Калам вытащил моряка из-под обломков.

В этот момент «Затычка» отцепилась от пиратского судна и моментально нырнула вниз, а затем бешено закачалась под ударами волн. На юте появились две фигуры: одна встала у штурвала, другая присела рядом с убийцей.

Подняв глаза, Калам увидел мокрое лицо Салка Элана.

— Капитан жив? — поинтересовался тот.

— Да.

— Мы здорово влипли, — сказал Элан.

— Ладно, выкрутимся как-нибудь! Сейчас нужно перетащить его вниз.

— На носу течи: большая часть матросов сейчас на помпах, откачивают воду.

Они вдвоем подняли раненого.

— А что с пиратским судном?

— С тем, которое мы протаранили? Разлетелось на куски.

— Иными словами, — проговорил сжигатель мостов, пока они волокли капитана по скользким ступеням, — все пошло совсем не так, как планировал казначей.

Салк Элан остановился и пронзил Калама острым взглядом:

— Похоже, мы сделали одинаковые выводы.

— Где этот ублюдок?

— Принял командование… пока что. Так вышло, что со всеми остальными офицерами, по странному совпадению, произошли несчастные случаи. При этом к нам подходит второй корабль, так что учти: веселье в самом разгаре.

— Ничего, разберемся, чай, не впервой, — проворчал Калам.

Они прошли через камбуз и оказались в коридоре. Воды здесь было по щиколотку, и убийца почувствовал, насколько неуправляемой стала «Затычка».

— А ты сумел произвести впечатление на военных моряков. Что, авторитетом их задавил? — поинтересовался Элан, когда они добрались до двери капитанской каюты. — Или про звание свое напомнил?

— Да какое там! Вообще-то, лейтенант меня старше по званию.

— Тем не менее дама прониклась. Назовем это силой дурной славы. Она под твоим влиянием уже поругалась с казначеем.

— Из-за чего?

— Этот ублюдок хочет, чтобы мы сдались, разумеется.

Они положили капитана на койку.

— Неужели они будут переносить груз на пиратское судно в такую погоду?

— Да нет, разумеется, подождут.

— Тогда времени у нас достаточно. Ну-ка помоги мне его раздеть.

— Ой, как у него руки изранены!

— Ага. Ничего, сейчас перебинтуем.

Салк Элан наблюдал, как сжигатель мостов закутывает капитана в одеяло.

— Думаешь, выживет?

Калам лишь пожал плечами, осматривая раны. А потом заметил:

— Подумать только, он голыми руками остановил удар клинка.

— Да уж, на подобное мало кто способен. Послушай, Калам, а с какой стати мы с тобой вообще во все это ввязались?

Убийца некоторое время помолчал, а затем произнес:

— Как ты там сказал? «Сделали одинаковые выводы»? Похоже, мы оба не желаем оказаться в желудке у акулы.

— Значит, нам следует действовать заодно.

— Да, это верно. Только не жди, что теперь я буду приходить целовать тебя на ночь, Элан.

— Неужели даже один разочек не поцелуешь?

— Лучше поднимайся наверх и выясни, что там происходит. А я пока что закончу здесь.

— Только не мешкай, Калам. Очень скоро может снова пролиться кровь.

— Согласен.

Оставшись наедине с капитаном, сжигатель мостов нашел нитки и иголку и начал зашивать раны на ладонях. Он уже закончил с одной рукой и принялся за другую, когда моряк застонал.

— Худов дух! — пробормотал Калам. — Мне всего-то еще десять минут нужно было! Не вовремя ты оклемался!

— Подстава, — прошептал капитан, не открывая глаз.

— Мы это уже поняли, — сказал убийца, продолжая орудовать иголкой. — А теперь заткнись и не мешай мне работать.

— Казначей Пормкваля — вор и отъявленный мерзавец.

— Ну, тут удивляться не приходится. Как говорится, два сапога пара.

— Вообще-то, вы с этим разряженным бездельником… тоже похожи.

— Спасибо на добром слове.

— Теперь дело за вами.

— И за лейтенантом.

Капитан сумел улыбнуться, не открывая глаз:

— Хорошо.

Калам отодвинулся, потянулся за бинтами.

— Ну вот, уже почти конец.

— Здорово меня отделал этот ублюдочный телохранитель.

— Могу утешить тебя: он погиб.

— Знаю. Сам себя угробил, идиот. Я от первого удара уклонился. И он клинком перерубил тросы, да не те, которые надо. Чувствуешь, Калам? Судно выровнялось — кто-то наверху знает, что делает, слава богам. Все равно воды многовато набрали… но «Затычка» справится.

— На затычки нам тряпок хватит.

— Это точно.

— Ладно, я закончил, — сказал, поднимаясь, Калам. — Поспи, капитан. Ты нам нужен здоровым. Так что постарайся побыстрее оклематься.

— До этого вряд ли дойдет. Второй телохранитель доведет дело до конца, как только подвернется случай. Казначею непременно нужно меня убрать.

— Мы позаботимся о твоей безопасности, капитан.

— Ты это серьезно?

— Нет, решил маленько пошутить.

Закрыв за собой дверь, Калам остановился и ослабил длинный клинок в ножнах.

«Ну разумеется, серьезно, капитан».

Шквал стих, и небо на востоке посветлело, став нежно-золотистым. «Затычка» вновь развернулась, поскольку опять задул пассат. Обломки на юте убрали; у команды, похоже, все было под контролем, хотя Калам и чувствовал царившее среди матросов напряжение.

Казначей и единственный оставшийся в живых телохранитель стояли у грот-мачты. Аристократ пристально смотрел на пиратский корабль, который шел с правого борта так близко, что можно было различить людей на палубе; те, в свою очередь, разглядывали «Затычку». Телохранитель, впрочем, не сводил глаз с Салка Элана, который сидел около лестницы, ведущей на бак. Матросы почему-то не рисковали пересекать невидимую линию длиной в десять шагов, которая протянулась между ними.

Калам подошел к казначею:

— Значит, ты теперь принял командование?

Тот резко кивнул. Аристократ явно чувствовал себя неуверенно и избегал встречаться глазами с убийцей.

— Я собираюсь заплатить выкуп, чтобы пираты нас пропустили…

— Забрать свою долю, ты хотел сказать. И какова же она? Восемьдесят процентов, девяносто? И самого тебя, разумеется, должны взять в заложники. — Калам следил, как кровь отливает от лица казначея.

— Это не твое дело, — прошипел он.

— Верно. Но вот убийство капитана и его помощников — очень даже мое, поскольку ставит под угрозу все плавание. Если матросы и не знают наверняка, что ты затеял, то уж поверь — подозревают.

— На судне есть военные моряки, так что мы не пропадем. Иди-ка ты лучше к себе в каюту. Будешь держаться в стороне — останешься в живых. Вмешаешься — и тебя мигом убьют.

Калам посмотрел на пиратский корабль.

— А сколько ты им пообещал? И что помешает корсарам просто перерезать тебе горло и уплыть, прихватив всю добычу?

Казначей улыбнулся:

— Сомневаюсь, что мои дядя и двоюродные братья это сделают. А теперь настоятельно советую тебе спуститься вниз — в свою каюту — и оставаться там.

Не тратя более слов, Калам пошел искать военных моряков.

Те рассказали ему, что схватка с пиратами была яростной и короткой. Корабль буквально разваливался у них под ногами, так что паникующая команда была совершенно не настроена драться.

— Словом, настоящая бойня, — пробормотала лейтенант, когда сжигатель мостов присел напротив. Два взвода военных моряков разместились в носовом трюме среди бегущей по доскам воды и торопливо затыкали течь обрывками тряпья. — У нас — ни царапинки.

— Что вы успели выяснить? — тихо спросил Калам.

Женщина пожала плечами:

— Достаточно много, капрал. Скажи, что нам делать?

— Казначей прикажет вам сдаться. Затем пираты вас обезоружат…

— А потом они перережут нам глотки и выбросят за борт. Какими бы полномочиями ни обладал этот человек, он грабитель и государственный изменник.

— Ну, положим, это тот случай, когда вор крадет у вора, но я тебя понимаю. — Калам поднялся. — Я поговорю с командой и вернусь, лейтенант.

— А почему бы мы нам прямо сейчас просто не ликвидировать казначея и телохранителя, капрал?

Сжигатель мостов нахмурился:

— Действуй по правилам, лейтенант. Убийства оставь тем, кто уже запятнал свою душу кровью.

Женщина прикусила губу, пристально посмотрела на него, затем медленно кивнула.

Калам отыскал матроса, с которым разговаривал во время погрузки в Арэне. Тот сворачивал канат в бухту на юте с таким видом, будто ему просто нужно было чем-то занять руки.

— Говорят, ты капитана спас, — сказал моряк.

— Он жив, но выглядит паршиво.

— Ага. Кок у него перед дверью дежурит. С тесаком. И уж поверь мне, наш кок с ним обходиться умеет. Благослови меня Беру, я своими глазами видал, как он тесаком побрился, — лицо стало гладенькое, словно девичья сиська.

— А кто сейчас заменяет капитана и его помощников?

— Ежели тебе интересно, кто наблюдает за тем, чтобы на корабле все было в порядке и матросы не лоботрясничали, так это я. Однако новый наш командор не особенно ко мне прислушивается. Прислал своего мечника и велел лечь в дрейф, как только море слегка поутихнет.

— Чтобы перенести груз к пиратам?

Моряк кивнул.

— А потом что?

— Ну, коли казначей сдержит слово, то они нас отпустят.

Калам хмыкнул:

— И с чего бы пиратам вдруг быть такими добренькими?

— Точно, я и сам так думаю. Мы ведь тоже не дураки, соображаем, что вокруг творится. И к тому же видали, чего с капитаном-то нашим сотворили. Так что мы в обиде на нового хозяина, прямо скажем.

На палубе послышался топот сапог. Оба повернулись и увидели, как телохранитель казначея выводит на верхнюю палубу военных моряков. Лейтенант выглядела очень мрачной.

— Эх, похоже, отвернулись от нас боги, — пробормотал матрос. — Рейдер-то уже совсем рядом.

— Ну вот, приехали, — буркнул себе под нос Калам.

Он посмотрел на Салка Элана, и тот моментально перехватил его взгляд. Убийца кивнул, и Элан поспешно отвернулся, спрятав руки под плащом.

— Там вооруженных пиратов полным-полно. Я штук пятьдесят насчитал, не меньше, и все наготове.

— Предоставь их военным морякам. Команда пусть держится позади — так всем и передай.

Матрос кивнул и пошел прочь.

Калам поднялся на верхнюю палубу. Женщина-лейтенант стояла лицом к лицу с казначеем.

— Я сказал: сдать оружие, лейтенант! — рявкнул тот.

— Никак нет, не сдадим. Мы не собираемся подчиняться вашим приказам.

Казначей задрожал от ярости и подал знак телохранителю.

Однако великан ничего сделать не успел. Он вдруг словно бы поперхнулся и судорожно потянулся к рукояти кинжала, торчащей из горла. Затем упал на колени и повалился навзничь. Салк Элан вышел вперед.

— Планы меняются, милейший, — сообщил он, наклоняясь, чтобы вытащить кинжал.

Сжигатель мостов подошел к казначею и приставил ему к боку острие своего длинного ножа.

— Ни слова! — прорычал он. — И не шевелись! — Затем Калам обернулся к военным морякам. — Лейтенант, готовьтесь отбить абордаж.

— Есть отбить абордаж.

Рейдер уже шел борт о борт с «Затычкой», пираты теснились у планширя, готовясь перепрыгнуть с одного судна на другое. Малазанский корабль был значительно выше, так что им придется взбираться наверх — к тому же с рейдера было почти на видно, что происходит на палубе «Затычки». Сообразив это, один из пиратов начал лениво карабкаться в крошечное «воронье гнездо» на единственной мачте.

«Слишком поздно спохватились, кретины».

Капитан пиратов — Калам решил, что это, наверное, и есть дядя казначея — выкрикнул приветствие.

— Поздоровайся с родственничком, — прорычал убийца. — Никогда не следует забывать о хороших манерах.

Казначей поднял руку и что-то крикнул в ответ.

Расстояние между кораблями составляло уже меньше десяти шагов. Салк Элан подошел к матросам, которые стояли рядом с военными моряками.

— Когда окажемся ближе — бросайте абордажные крючья, ребята. Ухватите его надежно: если вырвется, будет потом тащиться за нами до самого Фалара.

Пират вскарабкался уже до половины мачты и обернулся, чтобы взглянуть, что происходит на верхней палубе «Затычки».

Команда рейдера перебросила канаты. Корабли сближались.

Выпущенная из арбалета стрела прервала тревожный крик пирата. Он рухнул с мачты на палубу. Послышались яростные возгласы его товарищей.

Калам схватил казначея за шиворот и оттащил назад, когда первые корсары прыгнули вперед и начали карабкаться по борту «Затычки».

— Ты совершил ужасную ошибку, — прошипел казначей.

Военные моряки ответили смертоносным залпом из арбалетов. Первая атака пиратов провалилась.

Внезапно Салк Элан закричал, и Калам быстро обернулся. Прямо за левым бортом, за спиной у выстроившихся моряков, появилось настоящее чудовище: крылья размахом в десять шагов, ярко-желтая чешуя ослепительно блестит в лучах рассвета. Вытянутая голова рептилии ощетинилась клыками.

«Худов дух! Энкар’ал — так далеко от Рараку!»

— А ведь я тебя предупреждал! — расхохотался казначей.

Жуткая тварь молниеносно метнулась в гущу моряков, мощные когти без труда разрывали кольчуги и пробивали шлемы.

Калам снова развернулся и ударил казначея кулаком в ухмыляющуюся рожу. Тот без сознания рухнул на палубу, из носа и глаз у него потекла кровь.

— Калам! — крикнул Салк Элан. — Мага оставь мне — помоги морякам!

Убийца рванулся вперед. Хотя, вообще-то, энкар’алы были смертными созданиями, однако прикончить их было очень тяжело. И даже в священной пустыне Рараку они встречались крайне редко: сжигатель мостов прежде ни одного не видел.

Семеро моряков уже погибли. Хлопая крыльями, гигантское чудовище зависло над остальными, две когтистые лапы били вниз, нанося удар за ударом и с треском врезаясь в щиты.

Пираты посыпались на борт «Затычки», им теперь противостояло всего около полудюжины военных моряков во главе с лейтенантом.

У Калама было мало времени, чтобы придумать план, и уж вовсе не оставалось его на то, чтобы оценить успехи Салка Элана.

— Сомкнуть щиты! — заревел он, а затем прыгнул вперед и взобрался на щиты.

Энкар’ал изогнулся, его бритвенно-острые когти метнулись к лицу убийцы. Тот пригнулся, а затем ударил длинным ножом вверх, так чтобы попасть чудовищу между ног.

Острие застряло между чешуйками и сломалось, словно тоненькая веточка.

— Проклятье!

Бросив оружие, Калам подпрыгнул и вцепился в шишковатую чешуйчатую шкуру. Страшилище попыталось достать его зубами, но не смогло дотянуться. Сжигатель мостов подтянулся и выбрался на спину ужасной твари.

На палубе рейдера послышались магические взрывы.

Сжав в одной руке стилет, а другой обхватив гибкую шею монстра, Калам начал кромсать его крылья. Клинок пробивал перепонки, оставляя за собой широкие, все увеличивающиеся разрывы. Энкар’ал упал на палубу среди уцелевших военных моряков, которые сгрудились вокруг него и начали кромсать гигантского зверя своими короткими мечами.

Более тяжелое оружие преуспело там, где подвел длинный нож: клинки пробили чешую. Брызнула кровь. Чудовище завопило, забилось в предсмертных конвульсиях.

Теперь бой кипел со всех сторон, пираты вознамерились перебить последних моряков. Калам слез с мертвого энкар’ала, перебросил стилет в левую руку и подобрал короткий меч, лежавший рядом с погибшим матросом, — как раз вовремя, чтобы встретить нападение двух корсаров, которые с разных сторон обрушили на убийцу удары тяжелых скимитаров.

Калам подпрыгнул вплотную к двум врагам, быстро ударил обоими клинками одновременно и ринулся дальше, проворачивая оружие в ране, прежде чем выдернуть его.

Голова шла кругом; Калам метался среди врагов, рассыпая во все стороны режущие, рубящие и колющие удары. Стилет застрял у кого-то между ребрами, так что свободной рукой сжигатель мостов успел сорвать с падающего воина шлем и нахлобучить его себе на голову, — однако шишак оказался маловат, и косой удар скимитара сшиб шлем на доски, когда Калам пробивался через строй врагов, постоянно оскальзываясь на окровавленной палубе.

Полдюжины пиратов развернулись, чтобы атаковать его.

Салк Элан налетел на них сбоку, сжимая в руках пару длинных ножей. Три пирата погибли на месте. Калам бросился вперед, отбил клинок в сторону и одеревеневшими пальцами сжал противнику горло.

В следующий миг звон стали прекратился. Повсюду лежали люди: некоторые стонали, некоторые вопили от боли, но большинство их было беззвучно и неподвижно.

Калам опустился на одно колено, пытаясь восстановить дыхание.

— Ну и заварушка! — пробормотал Салк Элан, присаживаясь рядом, чтобы вытереть клинки своих длинных ножей.

Убийца поднял голову и посмотрел на него. Изысканная одежда Элана обгорела и пропиталась кровью. Половина его лица была ярко-красной от ожога, а бровь превратилась в полоску пепла. Щеголь тяжело дышал, и каждый вздох явно давался ему с болью.

Калам огляделся. Никого из военных моряков на ногах не осталось. Несколько матросов ходили среди лежащих на палубе тел, вытаскивая тех, кто еще был жив, — пока что они нашли двоих, но лейтенанта среди них не оказалось.

Матрос, временно взявший на себя обязанности первого помощника капитана, подошел к сжигателю мостов:

— Тут наш кок просил кое-что узнать…

— Что именно?

— А эта здоровая ящерица — она съедобная?

Смех Салка Элана мгновенно перешел в кашель.

— Да, и очень вкусная. Настоящий деликатес, — про-бормотал Калам. — В Пан’потсуне продается по сто джакат за фунт.

— Разрешите нам перебраться на рейдер? — продолжил моряк. — Заберем припасы.

Убийца кивнул.

— Я пойду с вами, — прохрипел Салк Элан.

— Благодарствуем.

— Эй! — крикнул один из матросов. — А с казначеем-то что делать? Этот ублюдок еще живой.

— Предоставь его мне, — сказал Калам.

Казначей пришел в себя, когда к нему привязывали мешки с монетами; мычал сквозь кляп, страшно пучил глаза, но все безрезультатно. Калам и Салк Элан подтащили его к планширю и безо всяких церемоний выбросили за борт.

Акулы подплыли, услышав всплеск, но опускаться за добычей в глубину не стали — и так уже насытились.

Лишенный груза и такелажа пиратский корабль все еще догорал вдали: столб дыма, поднимаясь, уходил за горизонт.

Вихрь Дриджны огромной стеной поднялся вокруг священной пустыни Рараку: он был выше, чем видел глаз, а шириной около мили. Но в самом сердце пустоши царил покой, воздух сверкал золотистым светом.

Из песка вздымались выветренные каменистые гряды, похожие на почерневшие кости. Леоман, шедший в дюжине шагов впереди, остановился и обернулся.

— Нам придется пересечь обитель духов, — сказал он.

Фелисин кивнула:

— Еще более древних, чем эта пустыня… Теперь они восстали и смотрят на нас.

— Они желают нам вреда, Ша’ик Возрожденная? — спросил тоблакай, потянувшись к оружию.

— Нет. Быть может, проявляют некоторое любопытство, но в целом им уже давно все равно.

Она повернулась к Геборику. Бывший жрец по-прежнему сутулился и был погружен в себя.

— А что чувствуешь ты?

От ее голоса Геборик вздрогнул, будто каждое слово впивалось в него заостренным дротиком.

— He нужно быть бессмертным духом, чтобы испытывать полнейшее равнодушие, — пробормотал он.

Фелисин внимательно посмотрела на старика:

— Невозможно долго бежать от радости перерождения, Геборик. На самом деле ты боишься снова стать человеком…

Он рассмеялся — горько, сардонически.

— Что, не ожидал услышать от меня такие слова? — заметила его спутница. — Как бы ты ни ненавидел меня прежнюю, однако на самом деле ужасно не хочешь отпускать эту маленькую девочку.

— Ты все еще охвачена потоком силы, Фелисин, и он породил в тебе иллюзию того, что принес с собой также и мудрость. Пойми же: бывают дары, а бывает то, что нужно приобрести самостоятельно.

— Его рассуждения опутывают тебя, словно кандалы, о Ша’ик Возрожденная, — прорычал тоблакай. — Убей его.

Она покачала головой, не сводя глаз с Геборика:

— Поскольку мудрость не может быть получена в дар, мне подарили мудреца. Я должна ценить его компанию, прислушиваться к его словам.

Бывший жрец поднял глаза и прищурился, разглядывая девушку исподлобья:

— А я-то думал, что ты не оставила мне выбора, Фелисин.

— Возможно, тебе только так показалось, Геборик.

Она ясно видела, какая внутренняя борьба кипела в его душе с самого начала.

«Мы пересекли землю, разоренную войной, и все это время война шла внутри нас. Дриджна лишь поднесла нам зеркало и показала картину во всей красе…»

— Одному я, по крайней мере, научилась у тебя, Геборик, — сказала Фелисин.

— Чему же именно?

— Терпению. — Она развернулась и помахала Леоману.

Они подошли к каменному выступу, выветренному и полному трещин. Ничего не указывало на то, что некогда тут проводили священные обряды. Здесь базальтовые глыбы не знали ямок и ложбинок, которые трудолюбивые руки людей выбивали на камнях в других сакральных местах, даже в расположении окрестных валунов не проглядывал осмысленный узор.

Но Фелисин чувствовала присутствие духов, некогда могущественных, а нынче ставших лишь эхом себя прежних, — и теперь они провожали смертных путников взглядом невидимых глаз. За грядой и находилось то самое место, где в древние времена умирающее море окончательно пересохло. Висевшая в воздухе мелкая пыль вуалью укрывала глубокую впадину.

— Оазис уже совсем близко, — сообщил Леоман.

Фелисин кивнула:

— Осталось меньше семи лиг.

— Кто несет вещи Ша’ик? — спросила она.

— Я.

— Отдай их мне.

Воин пустыни молча положил на землю свою заплечную сумку, расстегнул ее и начал извлекать наружу содержимое. Простенькая одежда, несколько дешевых украшений — кольца, браслеты и серьги, длинный нож с тонким клинком, черненный по всей длине, если не считать заточки.

— Меч Ша’ик ждет нас в лагере, — пояснил Леоман. — Она носила браслеты только на левом запястье, кольца — только на левой руке. А вот этим, — он указал на полоски кожи, — Ша’ик перетягивала правое запястье и предплечье. — Воин пустыни помолчал, а затем поднял на нее тяжелый взгляд. — Тебе лучше воспроизвести этот наряд. В точности.

Фелисин улыбнулась:

— Чтобы поддержать иллюзию, Леоман?

Он опустил глаза:

— Может возникнуть некоторое… сопротивление. Высшие маги…

— Подчинят общее дело своей воле, создадут в лагере собственные группировки, а затем сойдутся в борьбе, чтобы выяснить, кто же будет всеми править. Они еще не сделали этого, потому что не могут определить, жива ли Ша’ик. Но почву уже подготовили. Так?

— Да ты и впрямь провидица…

— А ты в этом сомневался?

Леоман поклонился:

— Никто не может оспорить, что сила Ша’ик и впрямь перешла к тебе, но…

— Но я сама до сих пор еще не открыла священную Книгу Дриджны.

Он посмотрел ей в глаза:

— Вот именно.

Фелисин оглянулась. Тоблакай и Геборик стояли неподалеку, прислушиваясь к их беседе.

— То, что я открою, скрыто не между страниц, но внутри меня. Сейчас еще не время. — Она вновь обернулась к воину пустыни. — Ты должен мне доверять, Леоман.

Тот заметно напрягся.

— А это всегда давалось тебе тяжело, не так ли?

— Кто это говорит: ты или Ша’ик?

— Мы обе.

Он молчал.

— Тоблакай!

— Да, Ша’ик Возрожденная?

— Если человек сомневается в тебе, как ты его убедишь?

— При помощи меча, — ответил дикарь.

Геборик фыркнул. Фелисин обратилась к нему:

— А ты? Чем воспользуешься ты?

— Ничем. Я буду собой, и, коли окажусь достойным доверия, этот человек сам это поймет.

— Если только?..

Он нахмурился:

— Если только он может доверять себе самому, Фелисин.

Девушка снова повернулась к Леоману и стала ждать.

Геборик откашлялся:

— Ты не можешь силой заставить человека доверять тебе, девочка. Подчиниться — да, но не поверить.

— Ты говорил мне, — обратилась она к Леоману, — что на юге есть некий полководец, который ведет потрепанные остатки армии и десятки тысяч беженцев. Все эти люди не только подчиняются ему, но и абсолютно доверяют — как он добился такого?

Воин пустыни в ответ лишь пожал плечами:

— Ты когда-нибудь следовал за таким предводителем, Леоман?

— Нет.

— Значит, ты действительно не знаешь этого.

— Не знаю, провидица.

Не обращая внимания на взгляды троих мужчин, Фелисин разделась и облачилась в одеяния Ша’ик. Она также надела потемневшие серебряные украшения, показавшиеся ей до странности знакомыми, а затем отбросила прочь лохмотья, которые носила раньше. Фелисин долго смотрела на долину внизу, после чего изрекла:

— Пойдемте, а то высшие маги уже теряют терпение.

— Мы всего в нескольких днях пути от Фалара, если верить новому первому помощнику, — сказал Калам. — Все только и говорят о пассатах.

— Еще бы! — фыркнул капитан и скривился, будто проглотил что-то кислое.

Убийца заново наполнил кубки и откинулся на спинку стула. Недуг, который терзал капитана и не давал ему вот уже несколько дней подняться с постели, явно не имел ничего общего с теми ранами, что нанес клинок телохранителя.

«Конечно, травмы головы чреваты самыми разными осложнениями. Но все равно как-то это странно…»

Капитан почему-то вдруг начинал дрожать, когда говорил, однако речь его оставалась внятной и членораздельной. Казалось, ему тяжело выталкивать слова наружу, собирать их в предложения. Тем не менее в глазах моряка светился разум — ничуть не менее острый, чем прежде.

Сжигатель мостов был сбит с толку, но инстинктивно чувствовал, что его присутствие придает капитану сил.

— Вахтенный заметил вчера перед самым закатом корабль позади нас — быстроходное малазанское торговое судно, как ему показалось. Сегодня утром его уже не было видно.

Капитан хмыкнул:

— Мы никогда еще так быстро не ходили. Наверняка на том корабле здорово струхнули, приняв нас за пиратов.

Калам пригубил разбавленного водой вина, разглядывая собеседника поверх помятого ободка кубка.

— Вчера ночью умерли от ран два последних военных моряка. Что же это за лекарь у тебя такой неумелый?

— Странно, раньше боги всегда ему покровительствовали. Не похоже на него, он искусный целитель.

— Ага, а сейчас твой искусный целитель накачался до беспамятства пиратским элем.

— Он, вообще-то, непьющий.

— Теперь уже пьющий.

В направленном на убийцу взгляде капитана вдруг полыхнул далекий огонь, словно маяк, предупреждавший: осторожно, впереди рифы.

— Что-то на корабле в последнее время явно разладилось, как я понимаю, — тихо пробормотал Калам.

— Еще бы не разладилось, коли у капитана мозги набекрень. На языке одни колючки, а в ушах что-то зреет, словно желуди под дерном, готовые вот-вот прорасти.

— Ты бы мне объяснил по-простому, что к чему.

— А что тут можно объяснить? — Капитан дрожащей рукой потянулся к кубку. — Чего нет, того не удержишь, я это всегда говорю. А уж коли буря разразилась, так вообще кранты. Ни за что не удержишь: вот желудь выкатился да и камнем вниз пошел.

— Руки твои, я смотрю, зажили неплохо.

«А вот с головой, похоже, и впрямь беда».

— Да, неплохо. — Капитан отвел взгляд, будто разговор этот окончательно его вымотал.

Сжигатель мостов поколебался, а затем все же сказал:

— Я слыхал про один магический Путь…

— Кролики, — пробормотал капитан. — Крысы.

— Ладно, — вздохнул Калам, поднимаясь. — Найдем тебе настоящего целителя, приверженца Дэнула, когда попадем в Фалар.

— Побыстрее бы уж туда добраться.

— Мы уж и так идем на всех парусах.

— При попутном ветре?

— Ага, дует пассат.

— Ну-ну… Только вот никаких пассатов поблизости от Фалара отродясь не бывало.

Калам поднялся на палубу, на миг подставил лицо солнцу, а затем влез на бак.

— Как дела у капитана? — поинтересовался Салк Элан.

— Плохо. Бормочет нечто невразумительное.

— Такое бывает, когда голова пострадала. Стукнут тебя по темечку, а потом будешь руку и сердце собственной собачке предлагать.

— Надо будет показать его в Фаларе лекарю.

— Может, нам повезет найти хорошего целителя на Бантре.

— На Бантре? Худов дух, зачем нам Бантра? Крупные острова архипелага всего в нескольких лигах дальше!

Элан пожал плечами:

— Это родной порт «Затычки», как я понял. Если ты не заметил, наш теперешний первый помощник живет в плену предрассудков, которых хватит на целый легион суеверных моряков. Тут его никак не переубедить, Калам! Худ свидетель, я пытался.

Разговор прервал крик впередсмотрящего:

— Паруса! Два нагеля влево от кормы! Шесть… семь… десять — благослови нас Беру, да там их целая флотилия!

Калам и Элан подошли к левому борту на баке. Пока что они не видели ничего, кроме волн.

Первый помощник закричал с верхней палубы:

— Эй, Грызун, какой у них курс?

— На север направляются! Вернее, на северо-запад. Пройдут точно у нас за кормой!

— Ишь, мчатся на всех парусах, — заметил Элан.

— Надо же, целая флотилия, — пробормотал Калам.

— Имперская. Это адъюнктесса Тавора, друг мой. — Он повернулся и натянуто улыбнулся собеседнику. — Если ты подумал о крови, которая скоро вновь прольется у тебя на родине, хотя ее и без того было уже довольно… что ж, благодарение богам, мы плывем в другую сторону.

Теперь уже на горизонте показались первые паруса.

«Флотилия адъюнктессы Таворы. Транспортные суда, на которых перевозят пехотинцев и лошадей, обычно оставляют за собой след длиной в лигу — мусор, нечистоты, трупы людей и животных, которые привлекают акул и дхэнраби. Каждый длительный морской переход выматывает бойцов, и на место обычно прибывает армия, злая и рвущаяся в бой. Наверняка до них уже дошло довольно вестей о жестокостях, творимых против малазанцев, чтобы выжечь в душах всякую жалость».

— Голова змеи, — тихо проговорил Элан, — на длинной, гибкой шее империи. Скажи, Калам, неужели в глубине души — как старому солдату — тебе не хочется стоять сейчас там, на палубе, с ленивым любопытством разглядывая одинокий торговый корабль, идущий в Фалар, и чувствовать, как внутри тебя вызревает тихая, но смертоносная решимость? Плыть, чтобы привести в исполнение наказание, которое Ласин всегда назначает провинившимся в десятикратном размере, как и подобает императрице. Не разрывает ли тебя сейчас на две части, Калам?

— Не тебе копаться в моих мыслях, что бы там ни подсказывало буйное воображение. Ты меня не знаешь и никогда не узнаешь, Элан.

Тот вздохнул:

— Мы дрались бок о бок, Калам. И вместе добились успеха. Наш общий друг в Эрлитане подозревал о твоих замыслах — подумай, насколько возрастут твои шансы, если рядом буду я…

Калам медленно обернулся к собеседнику.

— Шансы на что? — проговорил он едва слышным голосом.

Салк Элан пожал плечами — легко, беззаботно.

— Да на что угодно. Ты ведь раньше работал вместе с напарниками, да? Прежде был Быстрый Бен, а до него, еще в доимперские времена, в Карашимеше — Порсал К’настра. Худ свидетель, я хорошо изучил твою историю, Калам, чтобы утверждать: от сотрудничества со мною ты только выиграешь. Ну, что скажешь?

Убийца ответил, медленно прикрывая веки:

— А почему ты решил, что сейчас я работаю один, а, Салк Элан?

На краткий, но чрезвычайно приятный миг Калам увидел, как неуверенность исказила черты собеседника, однако затем лицо его снова стало непроницаемым.

— И где же прячется твой товарищ? Может, в «вороньем гнезде», вместе с этим, с позволения сказать, впередсмотрящим?

— Ну а где же еще? — хмыкнул Калам и развернулся, чтобы уйти прочь.

Покидая палубу, убийца буквально чувствовал спиной пристальный взгляд Салка Элана.

«А гордыня у тебя такая же непомерная, как и у всех магов, дружок. Ты уж прости, но я обожаю обламывать ее по краям».

Глава восемнадцатая

Я там стоял,

Куда сходились тени,

В конце Тропы Ладоней:

Одиночники, д’иверсы

Шли через истины врата

Туда, где тайны все

Из темноты рождаются.

Трут Сэн’ал’Бхок’арал. Тропа

Они обнаружили четыре трупа у вырвавшегося из земли корня, за которым маячил вход в лабиринт. Тела были скрючены, руки и ноги переломаны, темные балахоны пропитаны засохшей кровью.

Узнавание обрушилось на Маппо глухо и тяжело: подтверждение тому, что он давно уже подозревал.

«Безымянные… Жрецы Азатов, если у таких сущностей вообще могут быть жрецы. Сколько же холодных рук привело нас сюда? Я… Икарий… два изогнутых корня… ползут в Треморлор…»

Икарий хмыкнул и шагнул вперед, не сводя глаз со сломанного посоха, который лежал рядом с одним из покойников.

— Я уже видел подобные, — сказал он.

Трелль нахмурился:

— Как? Где?

— Во сне.

— Неужели во сне?

Ягг улыбнулся уголком рта:

— О да, Маппо, даже мне снятся сны. — Он снова посмотрел на мертвецов. — Начиналось так же, как и все остальные подобные сны. Я с трудом ковыляю куда-то. Мне больно. Но на мне нет ран, а на оружии — крови. Нет, боль гнездится внутри меня, как от знания, которое некогда приобрел, а затем вновь утратил.

Маппо смотрел в спину другу, пытаясь понять его слова.

— Я выхожу, — сухо продолжил ягг, — на окраину города. Трелльского города, расположенного на равнине. Он уничтожен. Следы чародейства пятнают землю… воздух. На улицах гниют тела, на поживу слетелись великие во́роны, их хохот — голос зловония.

— Икарий…

— А затем появляется женщина, одетая точно так же, как эти. Жрица. Она держит в руках посох, из которого вовсю сочится губительная сила. «Что же ты сделала?» — спрашиваю я. «Только то, что было необходимо», — тихо отвечает она. Я вижу на ее лице сильный страх, когда она смотрит на меня. Это меня огорчает. «Ягг, ты не должен бродить по миру один». Эти слова пробуждают ужасные воспоминания. Образы, лица — спутники, коих было бессчетное количество. Похоже, я редко странствовал без спутников. Мужчины и женщины путешествовали вместе со мной, иногда поодиночке, иногда целыми легионами. Эти воспоминания наполняют меня горечью, как будто я каким-то образом предал кого-то из этих компаньонов. — Он замолк, и Маппо заметил, что ягг медленно наклонил голову. — Теперь-то я понимаю. Все они были стражами, как и ты, Маппо. И все они потерпели неудачу. Возможно, погибли от моей руки. — Он встряхнулся. — Жрица видит то, что написано у меня на лице, ее собственное лицо становится отражением моего. Затем она кивает. Ее посох расцветает чародейством… и я иду по безжизненной равнине, совсем один. Боль исчезла — на ее месте в сердце теперь пустота. Я чувствую, как воспоминания рассыпаются… утекают… я понимаю, что всего лишь видел сон. И просыпаюсь. — Ягг обернулся и одарил Маппо ужасной улыбкой.

«Но это невозможно. Какое искажение истины! Я же видел ту бойню собственными глазами. Я говорил со жрицей. Кто-то специально во сне насылает на тебя иллюзии, Икарий».

Скрипач откашлялся:

— Похоже, погибшие охраняли вход. Но тот, кто хотел войти, оказался им не по зубам.

— В Ягг-одане, — проговорил Маппо, — их называют Безымянными.

Икарий сурово взглянул на трелля.

— Но этот культ, — пробормотала Апсалар, — считается исчезнувшим.

Все изумленно посмотрели на нее. Девушка пожала плечами.

— Это не мои знания, а память Танцора.

Искарал заворчал, брызгая слюной:

— Худ бы побрал их гнилые души! Высокомерные ублюдки, все до одного, — да как они смеют столько брать на себя?

— Что брать на себя? — прорычал Скрипач.

Верховный жрец обхватил себя руками:

— Ничего. Нет смысла развивать эту тему. Служители Азатов — ха! Неужто мы всего лишь пешки на доске? Мой повелитель очистил от них Малазанскую империю, о да. Задача для перстов, как говорит Танцор. Необходимая чистка, чтобы вырвать колючку из тела императора. Бойня и осквернение. Пришлось действовать безжалостно. Слишком много уязвимых секретов — коридоров власти, — о, как они презирали моего повелителя, когда тот вошел в Мертвый дом…

— Искарал, замолчи! — рявкнула Апсалар.

Жрец сжался, будто получил пощечину.

Икарий обернулся к девушке:

— Кто сейчас одернул его? Кто говорил твоими устами?

Она холодно посмотрела на ягга:

— Чужие воспоминания накладывают на человека определенную ответственность, Икарий, так же как отсутствие их снимает вину.

Ягг вздрогнул. Крокус шагнул вперед:

— Апсалар?

Она улыбнулась:

— Сомневаешься, Апсалар перед тобой или Котильон? Не бойся, Крокус, здесь только я сама. Ох, кто бы знал, до чего же я устала от этих вечных подозрений. Как будто у меня совсем не осталось собственной личности, которой бы не коснулся бог, которым я была одержима. Когда он подчинил меня себе, я была маленькой девочкой. Дочерью простого рыбака из маленькой деревушки. Но я давно уже повзрослела.

Ее отец громко вздохнул.

— Доченька, — проговорил он, — никто из нас не остался прежним, и всем нам пришлось пройти через многие сложности, прежде чем оказаться здесь. — Он нахмурился, будто пытался подобрать слова. — Но ты приказала верховному жрецу заткнуться, чтобы защитить секреты, которые Танцор — вернее, Котильон — предпочел бы сохранить. Поэтому подозрения Икария вполне можно понять.

— Вообще-то, — возразила девушка, — я не в рабстве у того, чем была. И теперь сама решаю, что делать с тем знанием, которым владею. Я в состоянии сделать свой собственный выбор, отец.

— Я пристыжен, Апсалар, — произнес Икарий и обернулся к Маппо. — Что еще ты знаешь об этих Безымянных, друг мой?

Маппо помолчал, а затем сказал:

— Наше племя принимало их как гостей, но приходили они редко. Однако я думаю, что Безымянные и вправду считают себя слугами Азатов. Если в легендах треллей есть хоть слово правды, то этот культ мог зародиться еще во времена Первой империи…

— Но их ведь полностью уничтожили! — завопил Искарал.

— В пределах Малазанской империи — возможно, — признал Маппо.

— Друг мой, — сказал Икарий, — ты скрываешь истину. Я бы хотел ее услышать.

Трелль вздохнул:

— Они взяли на себя обязанность выбирать тебе спутников, Икарий, и делали это с самого начала.

— Но зачем? В чем заключалась причина?

— Интересный вопрос. Этого я не знаю. Хотя и могу предположить… — Он нахмурился. — Исполнение некоей клятвы? Защита Азатов? — Маппо пожал плечами.

— Худовы пятки! — проворчал Реллок. — Да хоть чувство вины — лично меня бы такое нисколько не удивило.

Все посмотрели на него.

После этого надолго воцарилось молчание. Наконец Скрипач встряхнулся:

— Ладно, нам пора. Пошли в лабиринт.

Руки и лапы, они были тут везде. Высовывались из переплетения корней, цеплялись друг за друга, извивались в безнадежной попытке вырваться, протягивались с мольбой, с молчаливой просьбой, с опасным предложением — буквально отовсюду. Плененные живые существа. И среди них было очень мало людей.

Воображение Скрипача бледнело при попытках представить себе подходящие для таких конечностей тела, головы и лица, но сапер догадывался, что реальность, скрытая в стенах Треморлора, превзошла бы самые худшие его кошмары.

Свитая из шишковатых корней темница удерживала демонов, древних Взошедших и такое множество чуждых созданий, что сапер чуть ли не содрогался от осознания ничтожности — как своей собственной, так и всего человечества в целом. Люди казались лишь маленьким, хрупким листочком на дереве, которое было слишком огромным, дабы охватить его взором, не говоря уже о том, чтобы понять. Это бесконечное эхо чужих жизней, веками заключенных в безумной тюрьме, лишило его мужества, стало настоящим потрясением, жестокой насмешкой над его отвагой.

Спутники слышали со всех сторон звуки битвы: пока что, к счастью, в других коридорах лабиринта. Азаты атаковали отовсюду. До них доносились треск и хруст дерева. Пропитанный привкусом железа воздух раздирали звериные крики и голоса, мучительно вырывающиеся из глоток, ибо только они одни и могли вырваться из этой ужасной войны.

Ложе арбалета стало липким от пота, когда Скрипач продолжил осторожно шагать вперед, держась середины коридора, чтобы не угодить в хватку жадных нечеловеческих рук. Впереди коридор резко сворачивал в сторону. Сапер пригнулся, а затем оглянулся на остальных.

С ними остались всего три Пса Тени. Шан и Зубец свернули на других развилках. Где они сейчас и что с ними происходит, Скрипач не мог даже вообразить, но Барен, Бельмо и Крест не выказывали никаких признаков беспокойства. Слепая самка двигалась вровень с Икарием, будто была просто хорошо выдрессированной собакой ягга. Барен прикрывал арьергард, а Крест — бледно-мраморный, пятнистый, мускулистый — неподвижно ждал в пяти шагах от Скрипача. Его темно-карие глаза сверлили сапера.

Скрипач вздрогнул, снова покосился на Бельмо.

«Рядом с Икарием… так близко…»

Эту близость он расценивал верно, как и Маппо. Если с домом Азата можно заключить сделку, Престол Тени наверняка так и сделает. Псов Тени не заберут: как бы Треморлор ни жаждал заполучить таких пленников и добиться исчезновения этих древних убийц, однако предпочтение будет отдано куда более ценному пленнику…

Маппо стоял с другой стороны от ягга, держа в руках отполированную костяную дубину. Скрипач вдруг почувствовал, как сердце его кольнуло сострадание. Бедный трелль буквально разрывался на части. Ему приходилось не только остерегаться оборотней, он боялся потерять своего спутника, которого любил, как брата.

Апсалар и Крокус, вооружившись боевыми ножами, шли по бокам от Реллока. В шаге за ними ковылял Искарал Прыщ.

«Вот и вся наша команда. Ну и на что, интересно, мы можем рассчитывать?»

Сапер задержался перед поворотом, повинуясь какому-то шестому чувству. Позвоночник словно бы обдало холодом.

«Не ходи дальше. Подожди», — настоятельно советовала ему интуиция.

Скрипач вздохнул.

«Ну и чего, спрашивается, тут ждать?»

Разглядывая их отряд, он вдруг заметил кое-что странное и присмотрелся повнимательнее.

Шерсть на загривке у Креста начала медленно подниматься.

«Проклятье!»

Все вокруг пришло в движение. Прямо перед сапером с леденящим душу воем вылетела в коридор какая-то гигантская тень.

«Что за монстр?» — изумился сжигатель мостов. А где-то наверху над ним мелькали кожистые крылья, огромные когти наносили молниеносные удары.

Чудовище оказалось медведем-одиночником, громадным, как карета аристократа; боками зверь почти упирался в стены из переплетенных корней, а вытянутые вперед лапы и руки узников Треморлора цеплялись за его густой мех. Сапер заметил, что одну такую нечеловеческую руку просто вырвало из мощного «плечевого сустава», брызнула старая, черная кровь. Не обращая внимания на помехи, будто просто продирался через колючий кустарник, медведь ринулся вперед.

Скрипач припал к земле — кора на корнях казалась горячей и влажной, покрытой чем-то вроде липкого пота, — и даже не сумел закричать, чтобы предупредить остальных. Впрочем, нужды в этом не было: его спутники и сами видели, что происходит.

Над ним промелькнуло брюхо медведя — сероватое, измазанное кровью, а затем хищник помчался дальше. Сапер быстро перекатился на бок и посмотрел ему вслед.

Внимание медведя было полностью сосредоточено на кроваво-красном одиночнике-энкар’але, который висел над ним и яростно визжал. Медведь взмахнул лапой, но лишь рассек воздух: крылатый ящер отшатнулся — и попал в зону досягаемости палицы Маппо.

Скрипач даже примерно не представлял себе силу, с которой трелль обеими руками обрушил оружие на одиночника. Оснащенная клыками головка булавы врезалась в грудь энкар’ала и вошла внутрь, кости хрустнули. Ящер размером с вола буквально сложился пополам под этим ударом. Крылья сломались, шея и голова дернулись вперед, из глаз и ноздрей брызнула кровь.

Энкар’ал был уже, когда чем ударился о живую стену. Когтистые лапы и руки жадно вцепились в его тело.

— Нет! — заорал Маппо.

Взгляд Скрипача метнулся к Икарию, но не ягг стал причиной этого крика: оказывается, Крест набросился на огромного медведя сбоку.

Одиночник заревел и подался в сторону, прижался к стене из переплетающихся корней. Мало какие руки или лапы смогли бы удержать такого зверя, но одна из них — покрытая зеленой кожей — все-таки обвила толстую шею, и рука эта обладала силой даже большей, чем мощь одиночника.

Крест сжал в зубах извивающуюся лапу, размалывая кости, а затем диким рывком оторвал ее.

— Мессремб! — заголосил трелль, вырываясь из рук Икария. — Он же наш союзник!

— Да какой там союзник? Одиночник! — завопил Искарал Прыщ, приплясывая на месте.

Маппо вдруг обмяк.

— Друг… — прошептал он.

И тут Скрипач все понял.

«Первый друг, который погиб сегодня. Вот так-то…»

Треморлор забрал обоих оборотней, корни взвились вверх и опутали новых пленников. Оба зверя теперь висели друг напротив друга на разных стенах — здесь они и останутся навеки. Медведь-одиночник отчаянно сопротивлялся, из культи хлестала кровь, но даже его чудесная сила не могла сравниться с неземной мощью Азата и зеленой руки, которая все крепче прижимала оборотня к себе. Сжатое горло Мессремба не находило воздуха, алая кайма вокруг карих глаз приобрела синеватый оттенок, а сами глаза выпучились так, будто вот-вот выскочат из мохнатых глазниц.

Крест отодвинулся и принялся безмятежно обгладывать оторванную лапу — плоть, мех, саму кость.

— Маппо, — проговорил Икарий, — видишь чужую руку, которая сейчас лишает его жизни? Ты понимаешь? Для Мессремба не будет вечного заточения. Худ примет его — милосердная смерть возьмет одиночника, как и энкар’ала.

Корни с противоположных стен потянулись друг к другу, почти соприкоснулись.

— Сейчас у лабиринта появится новая стена, — сказал Крокус.

— Тогда давайте поторапливаться, — проворчал Скрипач, который только теперь поднялся на ноги. — А ну все на эту сторону, и побыстрее.

Они пошли дальше, по-прежнему храня молчание. Скрипач заметил, что руки его, сжимающие приклад арбалета, дрожат. Сила и дикость, свидетелем которых он стал несколько минут тому назад, просто выбили сапера из колеи, и теперь верное испытанное оружие казалось ему жалкой игрушкой.

«Мы наверняка погибнем. Даже сотни Гончих Тени не хватит, чтобы нас спасти. Тысячи оборотней собрались здесь, возле Треморлора. Сколько из них доберутся до цели? На такое способны только сильнейшие. Вот именно, сильнейшие… А мы на что решились? Войти в дом Азата, чтобы найти врата, которые приведут нас в Малаз, в Мертвый дом. О боги, мы же такие мелкие сошки… Все, за одним исключением: с нами тот, кого боится даже сам Азат».

Отовсюду раздавались звуки яростной битвы. В других коридорах этого адского лабиринта кипел бой, которого, как понимал Скрипач, им самим тоже не избежать. Ужасные звуки становились все громче и ближе.

«Мы уже подходим к дому. Туда, где состоится Схождение…»

Сапер остановился, повернулся к остальным. И… ничего не сказал, потому что, взглянув на лица своих спутников, понял: все ясно и без слов.

Впереди застучали когти, Скрипач резко повернулся и увидел, как Шан быстро бежит к ним. Бока Гончей ходили туда-сюда и были испещрены множеством ран.

«Ох, проклятье…»

Новый звук послышался оттуда, где только что была Гончая Тени.

— А ведь его предупреждали! — закричал Икарий. — Эй, Гриллен! Тебя предупреждали!

Маппо обхватил ягга руками. От внезапной вспышки гнева Икария воздух вдруг замер, будто весь магический Путь затаил дыхание. Ягг не шевелился в объятиях трелля, но сапер видел, как руки того напряглись, словно бы пытаясь сдержать невидимую силу. Звук, который издал Маппо, был полон такой боли, такого отчаяния и страха, что Скрипач невольно ссутулился, из глаз у него потекли слезы.

Бельмо отскочила от Икария, и сапер содрогнулся, увидев, что даже Гончая Тени поджала хвост.

Крест и Барен моментально появились рядом с Шан, встревоженные Псы Тени защитной стеной встали напротив Икария, а вот Скрипач оказался не с той стороны. Он попятился, ноги плохо слушались его, будто в жилах плескался галлон вина. Сжигатель мостов не сводил глаз с Икария: теперь тонкая грань, к которой все они приблизились вплотную, наконец обнажилась, суля неописуемый ужас.

Все три Пса Тени разом вздрогнули и отскочили на шаг. Скрипач обернулся. Коридор впереди закрыла новая стена — из кишащих маленьких тел.

«Ну и ну! Вот так встреча!»

Девочке было лет одиннадцать или двенадцать, не больше. На ней красовался кожаный жилет, обшитый внахлест бронзовыми кругляшками — расплющенными монетами, а копье у нее в руках было таким тяжелым, что дрожало, когда юная воительница решительно направила его на незнакомцев.

Фелисин взглянула на корзинку с веночками из цветов, которая стояла в пыли у босых ног девочки, и похвалила ту:

— А ловко у тебя получается плести венки.

Малолетняя стражница снова посмотрела на Леомана, затем на тоблакая.

— Можешь опустить оружие, — сказал воин пустыни.

Дрожащее острие копья упало на землю.

Голос тоблакая прозвучал сурово:

— На колени перед Ша’ик Возрожденной!

Девочка мгновенно пала ниц.

Фелисин наклонилась и коснулась головы ребенка:

— Можешь встать. Как тебя зовут?

Малышка неуверенно поднялась, но в ответ только покачала головой.

— Скорее всего, она из сирот, — заметил Леоман. — Некому говорить за нее в обряде наречения именем. Поэтому у нее нет имени, но она отдаст за тебя жизнь, Ша’ик Возрожденная.

— Если она готова отдать за меня жизнь, то тем более не может оставаться безымянной. Как и другие сироты. Все они должны получить имена.

— Как пожелаешь. Но кто поручится за них?

— Я, Леоман.

Границы оазиса очерчивали невысокие полуразвалившиеся кирпичные стены и редкие пальмы, под которыми среди сухих листьев ползали песчаные крабы. Дюжина белых коз стояла рядом в тени, их светло-серые глаза с любопытством изучали пришедших.

Фелисин наклонилась и подняла один из маленьких венков. Надела его на запястье.

Они пошли дальше — к самому сердцу оазиса. Воздух стал прохладнее; после долгих часов, проведенных под безжалостным солнцем, озерца тени казались просто ледяными. По бесконечным развалинам было видно, что когда-то здесь стоял город — с просторными садами и дворами, бассейнами и фонтанами; но все это великолепие, увы, осталось в прошлом.

Вокруг лагеря расположились коррали, кони в загонах выглядели здоровыми и полными сил.

— Насколько велик оазис? — спросил Геборик.

— Разве ты не можешь выяснить это у призраков? — иронично осведомилась Фелисин.

— Не хочу их тревожить. Смерть жителей этого города была отнюдь не мирной. Древние завоеватели уничтожили последний из островных анклавов Первой империи. Тонкие небесно-голубые черепки у нас под ногами принадлежат Первой империи; а толстые, красноватые — завоевателям. От изысканного к грубому — этот узор вновь и вновь повторяется в истории. Подобные истины лишают меня сил, выматывают душу.

— Оазис велик, — сказал бывшему жрецу Леоман. — Есть места, где сохранилась настоящая земля, там мы высадили злаки — для еды и на корм скоту. Осталось несколько кедровых рощ, среди пней, обратившихся в камень. Есть пруды и озера, бесконечные запасы пресной воды. Если бы мы захотели, то могли бы никогда не уходить отсюда.

— А сколько людей живет в оазисе?

— Одиннадцать племен. Сорок тысяч лучших всадников, каких только видел этот мир.

Геборик хмыкнул:

— Интересно, что кавалерия может поделать против легионов пехоты, Леоман?

Воин пустыни улыбнулся в ответ:

— Только изменить лицо войны, старик.

— Мы подобное уже проходили, — возразил Геборик. — Необычайно успешной малазанскую армию делает способность приспосабливаться, изменять тактику — даже на поле боя. Думаешь, империя не сталкивалась прежде с кочевыми племенами, среди которых были непревзойденные наездники, Леоман? Сталкивалась — и покорила их. Да за примерами далеко ходить не надо: взять хоть виканцев или сетийцев.

— И как же империя добивалась успеха?

— Будучи историком, я никогда не занимался изучением подобных деталей: они меня абсолютно не интересовали. Вот имейся у тебя библиотека с имперскими книгами — работами Дукера и Таллобанта, — ты мог бы поискать ответ там. Если, конечно, умеешь читать по-малазански.

— На самом деле ничего хитрого тут нет. Рассказать тебе, как действуют малазанцы? Вы определяете границы племенных владений, рисуете карту сезонных кочевий. Вы захватываете и удерживаете источники воды, строите форты и фактории — торговля ослабляет изоляцию врага, источник его силы. Ну а потом, в зависимости от того, насколько вы терпеливы, — либо выжигаете степи и убиваете всех четвероногих животных, либо ждете, и всем молодых, которые приезжают в ваши поселения, предлагаете славу и военную добычу в далеких землях, обещаете сохранить их отряд в том же составе. Такая приманка срывает цвет с кочевых племен, вас перестают считать врагами, и вскоре уже только старики и старухи вздыхают о былой свободе и независимости, — ответил Леоман. — Так ведь это описано в книгах?

— Ага, кажется, кое-кто демонстрирует начитанность.

— Да, Геборик, представь себе, у нас есть библиотека. И весьма обширная, по настоянию Ша’ик. «Надо знать своего врага лучше, чем он сам себя знает» — так говорил император Келланвед.

— Весьма разумно, хотя замечу, что не он первый это понял.

Везде были видны сложенные из глинобитного кирпича дома, где жили населяющие оазис племена: маленький отряд вышел из коридора между корралями. По занесенным песком улицам бегали дети, медленно катились прочь от центра повозки торговцев, запряженные мулами или волами: торговля на рынке уже закончилась. Целая стая собак прибежала, чтобы удовлетворить свое любопытство, а затем умчалась прочь, почуяв крепкий запах шкуры белого медведя на широких плечах тоблакая.

Начала собираться толпа, люди шли за ними к самому сердцу поселения. Фелисин чувствовала тысячи устремленных на нее взглядов, слышала неумолчный шепот.

«Ша’ик это или нет? Вроде бы не она, хотя и похожа. Нет, все-таки Ша’ик: посмотрите только на ее верных телохранителей — тоблакая и Леомана из пустошей. Великие воины сильно исхудали в пустыне. Пророчество говорит о перерождении, обновлении. Ша’ик вернулась. Наконец-то она вернулась. Ша’ик Возрожденная…»

«Ша’ик Возрожденная!» — эти два слова набирали силу, звучали все громче, словно волны, накатывающие на берег. Толпа росла, радостная весть передавалась с каждым вздохом.

— Надеюсь, в центре оазиса есть площадь или амфитеатр, — пробормотал Геборик. Он иронично ухмыльнулся Фелисин. — Когда мы с тобой в последний раз шли по битком набитой людьми улице, девочка?

— Лучше шествовать от позора к триумфу, чем наоборот, Геборик.

— Да уж, с этим не поспоришь.

— Перед дворцовым шатром есть парадная площадь, — сообщил Леоман.

— Перед дворцовым шатром? Ах да: символ бренности, знак верности традициям, мощь старых обычаев и все такое.

Леоман обратился к Фелисин:

— Нехватка уважения у твоего спутника может вызвать осложнения, о Ша’ик Возрожденная. Когда мы встретимся с высшими магами…

— Он будет благоразумно молчать.

— Хорошо бы.

— Надо просто отрезать старику язык, — прорычал тоблакай. — Тогда и волноваться будет не о чем.

— Да ну? — расхохотался Геборик. — Ты меня недооцениваешь, простофиля. Я слеп, но вижу. Отрежь мне язык, и — о, как я заговорю! Не тревожься, Фелисин, я ведь отнюдь не глупец.

— Тогда немедленно прекрати называть ее прежним именем, — отрезал Леоман.

Фелисин не вмешивалась, чувствуя, что, несмотря на перепалку, между тремя мужчинами наконец начала устанавливаться некая связь. Не дружба, нет, — тоблакай и Геборик были по-прежнему скованы цепями ненависти. Однако пережитое поневоле сблизило их.

«Мое возрождение — вот что их всех объединяет, хотя они, так сказать, и стоят по разным углам треугольника, на вершине которого Леоман — человек без веры».

Они приблизились к центру поселения. Фелисин увидела там возвышение — круглый помост, окруженный фонтаном.

— Что ж, пошли туда. И начнем.

Леоман удивленно обернулся:

— Что начнем?

— Я буду говорить со своими приверженцами.

— Прямо сейчас? Прежде чем мы встретимся с высшими магами?

— Да.

— Ты заставишь трех самых могущественных людей в этом лагере ждать?

— Разве это заботило бы Ша’ик, Леоман? Разве мое возрождение требовало согласия магов? К несчастью, в тот момент, когда все произошло, их там не было, не так ли?

— Но…

— Теперь твоя очередь закрыть рот, Леоман, — мягко заметил Геборик.

— Расчисти мне путь, тоблакай, — велела Фелисин.

Великан резко качнулся и двинулся прямо к возвышению. Он ничего не сказал, да в этом и не было нужды. Одного его присутствия было достаточно, чтобы толпа расступилась и притихла.

Они подошли к помосту.

— Когда я взойду наверх, тоблакай, назови меня один раз. Громко, во всю силу своих легких.

— Да, избранная.

Геборик тихо фыркнул:

— О, вот это подходящий титул!

Пока Фелисин карабкалась на каменное возвышение, в голове ее вертелся целый водоворот мыслей.

«Ша’ик Возрожденная, которая опускает темный плащ Дриджны на пустыню Рараку. Прежде ты была высокородной Фелисин, капризной аристократкой из Унты, а затем дешевой шлюхой с рудников. Открой же Книгу Апокалипсиса и заверши обряд. Эта юная женщина узрела лик бездны — оставив позади воистину ужасный путь, — и теперь настало время встретиться с той, что была до нее. Пора уже отречься от прежней своей жизни. Открыть священную книгу — но кто бы мог подумать, что богиня окажется такой сговорчивой? Она знает сердце своей избранницы и потому, похоже, готова отказаться от своей власти над ним. Сделка заключена. Сила дарована — так много видений! — но Фелисин-то ведь тоже никуда не делась: о, она остается, ее каменно-твердая, изрезанная шрамами душа свободно парит в бескрайней бездне. И Леоман это знает…»

— На колени перед Ша’ик Возрожденной! — Рев тоблакая громом раскатился в горячем недвижном воздухе. Тысячи человек как один опустились на землю, склонили головы.

Фелисин вышла вперед. Сила Дриджны тонкой струйкой вливалась в нее…

«Ах, милая богиня, драгоценная покровительница, от которой я получила великий дар! Никак теперь ты колеблешься? Подобно этим людям, подобно Леоману, ты тоже хочешь подтверждения моих слов? Моих намерений?»

И все-таки силы, наполнившей Фелисин, было достаточно, чтобы заставить ее слова тихим шепотом прозвучать в ушах всех присутствующих — в том числе и трех высших магов, которые стояли у арки, ведущей на парадную площадь.

«А ведь они стоят на ногах, не сочли нужным преклонить колени».

— Встаньте, верные мои.

Она почувствовала, что маги разом вздрогнули, как она того и хотела.

«О да, я прекрасно знаю, что вы задумали, все трое…»

— Великая пустыня Рараку укрыта стеной Вихря, чтобы защитить священнодействие моего возвращения. За нею могучая волна восстания — справедливой борьбы за независимость от малазанской тирании — продолжает свой кровавый прилив. Мои слуги собрали огромные армии. Все, кроме одного из Семи Священных Городов, освобождены. — Некоторое время Фелисин молчала, чувствуя, как внутри нарастает сила, а когда заговорила, то прошептала совсем тихо: — Время приготовлений завершается. Настало время выступить, покинуть этот оазис. Императрица Ласин, восседающая на своем далеком троне, хочет покарать нас. В Семиградье движется военная флотилия, которой командует адъюнктесса Тавора, но ее мысли ясны мне, как свои собственные, — у нее нет секретов, которых бы я не знала…

Трое высших магов по-прежнему не двигались. Фелисин было даровано знание о них: на нее внезапно хлынул поток воспоминаний, которые могли принадлежать только прежней Ша’ик. Она могла видеть их лица так, будто стояла всего в шаге от каждого, и знала, что все трое тоже чувствуют эту внезапную близость — и в глубине души восхитилась их невозмутимостью. Старший из трех — иссохший, сгорбленный Бидитал, тот, кто впервые нашел ее, тогда еще совсем юную девчонку, руководствуясь своими видениями. Его затуманенные глаза встретили взгляд Фелисин.

«Бидитал, помнишь ту несчастную девчушку? Помнишь, как грубо ты овладел ею в первую и единственную вашу ночь, чтобы выжечь из нее все наслаждения плоти? Ты сломал ее внутри собственного тела, оставил шрамы бесчувствия и добился своей цели. Ничто не должно было отвлекать Ша’ик — ни любовь к мужчине, ни радости материнства, ибо преданность ее по праву принадлежала одной только богине. Бидитал, я приберегла для тебя местечко в огненной бездне, и это тебе хорошо известно. Однако покамест ты служишь мне. На колени».

С высокого помоста открывался прекрасный обзор, однако Фелисин в любом случае увидела бы внутренним зрением, как старик в просторных одеяниях опускается на землю. Она переключила внимание на следующего чародея.

«Фебрил, самый трусливый и хитроумный из моих высших магов. Трижды ты пытался меня отравить, и трижды мощь Дриджны выжигала яд из моих жил — но я ни разу не обвинила тебя. Ты решил, что я не догадываюсь о твоих коварных попытках? И не знаю самого давнего твоего секрета — как накануне последней битвы ты сбежал от Дассема Ультора, изменил нашему делу? Ох, напрасно думаешь, будто сие мне неведомо! И тем не менее ты нужен мне, ибо ты — магнит раздоров, собираешь вокруг себя тех, кто хотел бы предать меня. На колени, негодяй!»

К этому приказу Фелисин присовокупила поток силы, который словно бы огромной невидимой дланью бросил колдуна на землю. Он заизвивался в мягком песке и всхлипнул.

«И наконец ты, Л’орик, единственный из магов, кто представляет для меня истинную загадку. Твое чародейское искусство сильно, особенно когда речь идет о том, чтобы сплести вокруг себя непроницаемый барьер. Ход твоих мыслей мне неизвестен, даже пределы твоей верности и ее глубина неведомы. И хотя ты вроде бы лишен веры, ты оказался самым надежным из всех. Ибо ты отличаешься редким здравомыслием, Л’орик. Как и Леоман. Но каждое мое решение, каждое слово ты взвешиваешь на невидимых весах. Так обдумай же сейчас все хорошенько, высший маг, и прими решение».

Он опустился на одно колено и склонил голову.

Фелисин улыбнулась.

«Решил ограничиться полумерами? Что ж, это очень разумно, Л’орик. Я соскучилась по тебе».

Она различила в тени под капюшоном его сдержанную ответную улыбку.

Закончив с тремя магами, Фелисин снова обратила внимание на толпу, которая ждала ее следующего слова. В воздухе буквально дрожала тишина.

«Что еще?»

— Мы должны выступить в поход, дети мои. Но одного этого мало. Мы должны объявить о том, что собираемся сделать, — да так, чтобы все это узнали.

Вот теперь богиня была готова наделить ее нужной силой.

И тогда Фелисин — Ша’ик Возрожденная — воздела руки.

Золотая пыль завертелась над нею, свернулась спиралью в колонну. И начала расти. Струи яростного ветра крепли, взбирались все выше и выше к небу, всасывая золотой покров пустыни, очищая со всех сторон огромный купол, открывая голубую бездну неба там, где ее не видели вот уже много месяцев.

Но столб все рос, тянулся выше и выше.

«Вихрь был лишь предуготовлением к этому — вознесению знамени Дриджны, копья, которое и есть Апокалипсис. Сейчас знамя, что вздымается над целым континентом, увидят все. Вот наконец-то и начинается война. Моя война».

Голова Фелисин запрокинулась, она позволила своему чародейскому зрению упиваться тем, что возносилось к самому краю небесной сферы.

«А теперь, любезная сестрица, узри, что ты сотворила».

Арбалет в руках Скрипача дернулся. Языки пламени расцвели посреди беспокойного моря крыс, опалили, изжарили десятки мелких тварей.

Если раньше сапер возглавлял шествие, то теперь он оказался в арьергарде: отряд начал отступать под напором Гриллена.

— Д’иверс похитил множество могучих жизней, — сказала Апсалар, и Маппо, который пытался оттащить Икария назад, согласно кивнул:

— Никогда прежде Гриллен не демонстрировал такого… размаха.

«Размаха? — Скрипач хмыкнул. — Да уж, вполне подходящее слово».

Когда он в последний раз видел этого д’иверса, крыс было много сотен. Теперь же их здесь оказались тысячи, а быть может, и десятки тысяч — определить число тварей на глазок не представлялось возможным.

К путникам присоединился Зубец. Пес Тени вел отступающий отряд по каким-то боковым коридорам и узким тоннелям. Они пытались обойти Гриллена, больше ничего не оставалось.

«Надо поторопиться, пока Икарий не потерял контроль над собой, а ведь он, боги свидетели, уже вот-вот сорвется».

Скрипач потянулся к мешку с амуницией; его пальцы нащупали последнюю «ругань», отбросили ее и выбрали еще один «огневик». Времени прилаживать снаряд к стреле не было, да и стрел, если уж на то пошло, у них вообще почти не осталось. Первый ряд крыс был уже совсем рядом, всего в полудюжине шагов. Бешено колотившееся сердце Скрипача на миг замерло в груди.

«Может, я слишком близко подпустил их на этот раз? Худов дух! — Он метнул взрывчатку. — Ну что, кому жареной крысятины?»

Массу серых тел охватило жидкое пламя, грызуны покатились к нему, беспорядочно посыпались в его сторону.

Сапер развернулся, побежал и… чуть не угодил в окровавленные клыки Шан. Скрипач взвыл, крутанулся на месте, споткнулся и наконец растянулся среди сапог и мокасин своих спутников. Отряд остановился.

Сжигатель мостов поднялся на ноги:

— Нам надо бежать!

— Куда? — безнадежным тоном поинтересовался Крокус.

Проход здесь изгибался, и с обеих сторон кипела черная стена крыс.

Четыре Пса Тени атаковали дальнее скопление грызунов, с отрядом осталась только Шан — она заняла место Бельма в опасной близости от Икария.

Ягг закричал от гнева и без всяких усилий сбросил Маппо с плеч. Трелль пошатнулся, не удержал равновесия и с хрустом упал на корни.

— Ложись! — завопил Скрипач. Его рука вслепую нащупала в мешке большой гладкий предмет.

Издав очередной дикий вопль, Икарий обнажил свой меч. Дерево затрещало. Железное небо окрасилось багрянцем, словно бы над отрядом появилась и начала крутиться темная воронка. Сок дождем брызнул из древесных стен и окропил всех.

Шан бросилась было на Икария, но тут же отлетела назад, кувыркаясь в воздухе: ягг отмахнулся от нее, словно от мухи.

Скрипач еще миг смотрел на Икария, а затем вытащил «ругань», развернулся и швырнул ее в д’иверса.

Да вот только это оказалась вовсе никакая не «ругань».

Широко распахнутыми от изумления глазами сапер наблюдал, как морская раковина ударилась о переплетенные на земле корни и разбилась, словно стекло.

«Подарок таннойского духовидца», — сообразил Скрипач.

Но времени толком обдумать это не было. Позади послышался дикий треск, а затем все звуки разом исчезли — и из разбитой раковины раздался невнятный шепот, который вскоре превратился в странную песню: она раскатывалась во все стороны, наполняя собой воздух, все разрастаясь и усиливаясь.

Крысиные полчища по обе стороны прохода попытались отступить, но бежать было некуда — звук охватил все вокруг. А потом… крысы начали рассыпаться, плоть их высыхала на глазах, оставались лишь кости да мех. А песня поглотила эту плоть и зазвучала еще громче.

Тысячеротый вопль Гриллена прозвучал мучительным взрывом боли и ужаса. Но и его тоже проглотила и пожрала причудливая мелодия.

Скрипач прижал ладони к ушам, когда песня отозвалась в нем, настойчиво, неумолимо, — голос этот вряд ли был человеческим и наверняка не принадлежал смертному. Сапер отвернулся, упал на колени. Широко распахнутые глаза сжигателя мостов смотрели прямо перед собой, но при этом почти ничего не замечали.

Его спутники валялись на земле, скрючившись, свернувшись в клубочек. Псы Тени пятились, испуганно прижав уши, их массивные тела дрожали, а Маппо скорчился над неподвижно лежащим Икарием. В руках трелля была костяная палица, плоская сторона которой оказалась запятнана свежей кровью с обрывками длинных рыжеватых волос. Маппо наконец выронил свое оружие и заткнул уши руками.

«О боги, какая ужасная песня! Да это ведь всех нас погубит! Довольно! Ну хватит же!»

Сапер осознал, что сходит с ума, зрение подводит: он вдруг увидел перед собой огромную лавину воды, пенистой и серой, точно грязный снег. Она катилась на них по коридору, все увеличиваясь: вот она уже выше сплетенных из корней стен. А затем лавина вдруг стала абсолютно прозрачной, точно превратилась в жидкое стекло. И Скрипач увидел сквозь нее обломки досок и поросшие водорослями камни, гниющие останки парусных кораблей и проржавевшие, бесформенные куски металла, кости и черепа погибших моряков, бочонки и обитые бронзой сундуки, треснувшие мачты и реи, — словом, перед ним была ушедшая на дно память о бесчисленных цивилизациях, скрывавшая множество трагических событий.

Гигантская волна погребла Скрипача и его спутников под собой, подавила неимоверным весом, неумолимой силой.

А затем исчезла, оставив их сухими, как пыль.

На какое-то время воцарилась абсолютная тишина, а потом воздух начал медленно наполняться хриплыми вздохами людей и повизгиваниями зверей, приглушенным шорохом одежды и негромким лязганьем оружия.

Скрипач поднял голову, после чего заставил себя встать на четвереньки. Призрачный след этого потопа пропитал его насквозь, наполнив сердце невыразимым горем.

«Защитная магия? Ну и подарочек преподнес мне духовидец. Надо же, последняя, как я думал, „ругань“ оказалась треклятой раковиной — а я даже и не удосужился проверить. Мало того, я ведь собирался продать эту несчастную ракушку в Г’данисбане. Ох, Худов дух!»

Сапер не сразу заметил, что в воздухе вновь нарастает какая-то тяжесть, словно бы атмосфера сгущается. Он огляделся. Маппо подобрал свою палицу и теперь стоял над бесчувственным Икарием. Вокруг него вились Псы Тени. Шерсть у них стояла дыбом.

Скрипач потянулся к арбалету.

— Эй, Искарал Прыщ! А ну-ка отзови Псов Тени, будь ты проклят!

— Сделка! Азат заберет его! — прохрипел верховный жрец, который все еще шатался после встречи с таннойским чародейством. — Сейчас самое время!

— Нет! — взревел трелль.

Скрипач колебался.

«Не надо противиться, Маппо. Икарий ведь сам тебя просил, таково было его собственное желание…»

— Отзови Псов Тени, Прыщ, — повторил Скрипач, подходя поближе к жрецу и треллю. Он сунул руку в мешок с амуницией и сделал вид, что шарит внутри. — У меня тут завалялась последняя «ругань», и, если я швырну ее в Гончих Тени, их уже ничто не спасет: моя взрывчатка даже мраморную глыбу разнесет на куски!

— Проклятые саперы! И откуда только они вообще взялись?! Вот же безумие!

Сжигатель мостов ухмыльнулся:

— Откуда взялись саперы? Они, да будет тебе известно, появились в армии по приказу императора Келланведа, который позже совершил Восхождение и стал твоим богом, Прыщ. Вот такая ирония судьбы. Не правда ли, это забавно, верховный жрец?

— Но сделка…

— Ничего, подождет твоя сделка. — Скрипач повернулся к треллю. — Маппо, как сильно ты его приложил? Сколько еще Икарий пробудет без сознания?

— Столько, сколько я пожелаю, друг, — ответил трелль, и в голосе его прозвучала благодарность.

— Ясно. Немедленно убери своих щенков, Искарал Прыщ. И пошли уже к дому Азата.

Верховный жрец перестал неуверенно расхаживать вокруг; он замер и начал раскачиваться вперед-назад. Взглянул на Апсалар и широко ухмыльнулся.

— А ну делай, что тебе велено, — сказала она.

Ухмылка Прыща исчезла.

— Вот ведь молодежь пошла! Про почтительность к старшим нынче даже и не слыхали. Позор! Совсем не так было в наше время. Верно ведь, слуга?

Отец Апсалар поморщился:

— Ты слышал, что она тебе приказала.

— Ох, разбалуешь ты дочурку! Вечно ей во всем потакаешь! Испортил ребенка! Не оправдал моих надежд, увы! И что теперь?

— А теперь надо идти дальше, — ответил Скрипач.

— Недалеко уже, — заметил Крокус. Он указал на дальний конец коридора. — Вон там Треморлор. Видите его?

Сапер смотрел, как Маппо вешает на плечо оружие, а затем осторожно поднимает Икария. Ягг безвольно обвис в его мощных руках. В движениях трелля сквозили такая нежность и забота, что Скрипач невольно отвел глаза.

Глава девятнадцатая

День Чистой крови

Семь Святых даровали

Из своих песчаных гробниц.

Рекою была Судьба,

А слава — даром Семи,

Что красным рассек и желтым

Сей день.

Тэс’соран. «Собачья цепь»

Впоследствии это страшное событие вошло в историю как День Чистой крови (на кан’эльдском диалекте — Меш’арн то’леданн). После бойни, учиненной Корболо Домом, истекающие кровью трупы почти целую неделю несло из устья реки Ватар в Криводожальское море, в красно-черном потоке поблескивали бледные, раздутые тела. Местные рыбаки запомнили это время как «Акулью пору», и множество сетей пришлось тогда обрезать, прежде чем вытащить жуткий улов.

Ужас не вставал ни на чью сторону, не выбирал своих и чужих. Он просто-напросто растекался во все стороны — от одного города к другому. Ненависть, которую испытывали жители Семиградья по отношению к малазанцам, насквозь пропиталась страхом: к их континенту приближалась имперская флотилия под командованием женщины с характером твердым, как железо. То, что произошло на Ватарском броде, стало точилом, на котором заострилось смертоносное лезвие.

Но Корболо Дом еще отнюдь не закончил своих преступных деяний.

Кедровый лес к югу от реки рос на ступенчатых выступах известняка, а торговый тракт петлял по лощинам и крутым, опасным склонам. Чем дальше измученная колонна заходила в лес, тем более древним и зловещим он становился.

Дукер вел свою лошадь в поводу, спотыкаясь, когда под ногами попадались камни. Рядом с ним грохотала повозка, нагруженная ранеными солдатами. На ко́злах сидел капрал Лист, его хлыст ритмично щелкал по пыльным, прореженным ручейками пота спинам двух волов, что тянули ярмо.

Потери, которые Колтейн понес у Ватарского брода, звучали в душе историка скорбной монотонной песнью. Погибло более двадцати тысяч беженцев, и среди них было слишком много детей. Из всего клана Дурного Пса уцелело не больше пяти сотен воинов, да и другие два клана пострадали немногим меньше. Седьмая армия потеряла семь сотен солдат убитыми, ранеными и пропавшими без вести. На ногах остались дюжина саперов и всего два десятка моряков. Были истреблены под корень три знатные семьи — чудовищная утрата, с точки зрения Совета аристократов.

А про Сормо И’ната уж и говорить нечего. В теле этого подростка были заключены души восьми старых колдунов, с их бесценными знаниями, могуществом, опытом и мудростью. От подобного удара виканцы не скоро оправятся.

Днем, когда колонна временно остановилась, капитан Сон подошел к историку, чтобы разделить с ним скромную трапезу. Сначала оба хранили молчание, словно о событиях на Ватарском броде нельзя было говорить, хотя они и заражали, словно чума, каждую мысль, отдавались призрачным эхом в каждой картине вокруг, в каждом звуке лагеря.

Сон начал медленно собирать остатки еды. Затем вдруг остановился, и Дукер заметил, что капитан смотрит на свои руки, которые мелко дрожат. Историк отвел глаза и сам поразился внезапному чувству стыда, которое охватило его.

Дукер увидел капрала Листа, прикорнувшего на ко́злах, погрузившегося в мрачную темницу своих снов.

«Я мог бы разбудить его из милосердия, вырвать из плена ужасных видений, но жажда знания сильнее. Как просто, оказывается, быть жестоким».

Капитан вздохнул и быстро убрал провизию в мешок.

— Неужели тебе не хочется хоть как-то объяснить все это, историк? — спросил он. — Ты же прочитал столько умных книг, впитал столько чужих мыслей, не только современников, но и тех, кто жил в иные времена. Как простой человек должен реагировать, видя, на какие зверства способны ему подобные? Существует ли какая-то точка, дойдя до которой каждый из нас — не важно, солдат он или нет, — меняется изнутри? И когда происходят эти необратимые изменения, то чем мы в результате становимся? Делает это нас в меньшей или в большей степени человечными?

Дукер долго молчал, глядя на каменистую землю вокруг валуна, на котором сидел. Затем откашлялся и произнес:

— У каждого из нас свой предел, дружище. Солдаты или нет, мы не способны держаться вечно, рано или поздно мы превращаемся… во что-то другое. Кажется, будто мир вокруг нас изменился, хотя на самом деле это мы начали смотреть на него иначе. Меняется перспектива, даже собственную боль рассматриваешь со стороны как чужую. Здесь нет места готовым ответам, Сон, потому что вопросы буквально выжигают душу. Становишься ты менее или же более человечным — это решать тебе самому.

— Но наверняка же об этом писали прежде — ученые, жрецы… философы…

Дукер улыбнулся, глядя на грязную землю:

— Да, были попытки. Но те, кто сам переступил через этот порог… у них почти не осталось слов, чтобы описать то, с чем они столкнулись, да и нет особого желания объяснять это другим. Как я и сказал, меняется угол зрения: там нет места умствованиям, а мысли блуждают — бесформенные, несвязные. Потерянные.

— Потерянные, — повторил капитан. — Вот я точно чувствую себя потерянным.

— Ну, мы-то с тобой, Сон, по крайней мере уже в зрелом возрасте. Взгляни на отчаявшихся детей, вот где кошмар-то.

— И все-таки — чем на такое вообще можно ответить? Я должен понять это, Дукер, иначе сойду с ума.

— Ловкостью рук, — сказал историк.

— Что-то я не улавливаю твою мысль.

— Вспомни, с каким количеством магических воздействий мы с тобой сталкивались в жизни. Чародейство — это мощная, неукротимая, смертоносная сила, которая немало всех удивляет и пугает. А теперь вспомни об искусных фокусниках, каких мы видели в детстве: при помощи ловкости рук они умели создать иллюзию чуда.

Капитан некоторое время хранил молчание и не шевелился. Затем поднялся:

— И это ответ на мой вопрос?

— Просто больше ничего не приходит мне в голову, друг мой. Прости, если этого недостаточно.

— Достаточно или нет, дедуля, но придется этим обходиться, верно?

— Да, придется.

— Ловкость рук, стало быть?

Историк кивнул:

— О большем не проси, ибо мир — этот мир — не даст больше.

— Но где же нам ее найти?

— В самых неожиданных местах, — промолвил Дукер и тоже встал. Где-то впереди послышались крики, и колонна вновь пришла в движение. — Если сумеешь сдержать и слезы, и улыбку, то непременно найдешь.

— Ладно, историк, до встречи.

— Бывай.

Дукер смотрел, как капитан двинулся обратно к своим солдатам, и невольно подумал: «А ведь вполне возможно, что все, что я сам сейчас наговорил Сну, предложив ему в качестве утешения, — одна лишь сплошная ложь».

Этот разговор произошел несколько часов тому назад, и сейчас, медленно поднимаясь вверх по дороге, историк вновь вспомнил о нем. Мысль ненадолго задержалась в его воспаленном мозгу и пропала, сгинула.

Колонна двигалась дальше — сквозь тучи пыли, в которых порхали немногочисленные оставшиеся бабочки.

Корболо Дом преследовал малазанцев, целился в раскромсанный хвост колонны. Однако новую полномасштабную битву полководец не начинал: судя по всему, выжидал, пока они выйдут на более подходящую территорию. А возможно, даже он немного струсил перед тем, что открывалось глазам в Ватарском лесу.

Среди высоких кедров попадались такие, которые превратились в камень. Внутри шишковатых, искореженных стволов виднелись другие предметы, тоже окаменевшие, — деревья скрывали давние подношения, вокруг которых и вырос лес. Дукер отлично помнил, где впервые столкнулся с подобным — в сердце оазиса к северу от Хиссара. Там он видел бараньи рога, оплетенные извилистыми ветвями; здесь их тоже хватало, но это были не самые пугающие из подношений Ватара.

«Т’лан имассы. Никаких сомнений: это их мертвые лица смотрят на нас со всех сторон, выглядывают из-под окаменевшей коры; их темные глазницы взирают нам вслед. Это могильник, но не для существ из плоти и крови, предшественников т’лан имассов, а для самих бессмертных созданий. Лист грезит о древней войне — и здесь мы видим ее последствия».

Иногда попадались и полуразвалившиеся платформы, каменные решетки выступали среди ветвей, которые прежде их оплетали, укрывая кости, словно пальцы каменной руки.

«Когда закончилась война, выжившие пришли сюда, принесли товарищей, слишком изувеченных, чтобы служить племени дальше, и сделали этот лес их вечным домом. Души т’лан имассов не могут прийти к Худу, не могут даже сбежать из темницы костей и иссохшей плоти. Таких созданий не хоронят: бесконечная подземная тьма не принесет им покоя. Лучше позволить им смотреть с высоких настилов друг на друга и на редкие караваны смертных, что идут по дороге…»

Капрал Лист понимал это слишком ясно, видения открывали ему историю, которой лучше бы сгинуть в веках.

«Знание раздавило его — как и всех нас подавляет знание, полученное слишком дорогой ценой. Но я-то историк и хочу большего!»

На пути начали появляться конической формы груды камней, увенчанные черепами.

— Это не могилы, — пояснил Лист, — а места древних битв с разными кланами. Здесь яггуты прекращали свое бегство, останавливались и отвечали ударом на удар.

День уже угасал, когда колонна в последний раз поднялась вверх и оказалась на широкой каменной равнине, где известняк расступился, и под ним обнажилась некая порода цвета вина. Плоские, лишенные растительности прогалины украшали валуны, расположенные спиралями, эллипсами и коридорами. Кедры сменились соснами, а число окаменевших деревьев уменьшилось.

Дукер и Лист ехали в последней трети колонны, где раненых прикрывала потрепанная пехота арьергарда. Когда последние повозки и немногочисленный скот преодолели подъем и вышли на ровную землю, солдаты быстро расположились на гряде, взводы рассыпались по удобным позициям и естественным укреплениям, которые позволяли контролировать подходы к лагерю.

Лист остановил свою повозку, а затем поднялся на ко́злах, потянулся и взглянул на Дукера беспокойными глазами.

— Лучшие точки обзора все равно здесь, наверху, — заметил историк.

— Это точно, — кивнул капрал. — Если пойдем к голове колонны, найдем первую.

— Первую?

Кровь отлила от лица юноши, значит, его одолело новое видение — картина иного мира и времени, созерцаемая нечеловеческим взором. Миг спустя он задрожал, вытер пот со лба:

— Давайте я покажу.

Они молча пошли вдоль притихшей колонны. Люди начали разбивать лагерь, но движения их казались заторможенными, какими-то деревянными, солдаты и беженцы действовали словно машины. Никто даже не пытался ставить палатки: все ограничивались лишь тем, что просто бросали одеяла на землю. Дети не бегали и не шалили, а сидели неподвижно и смотрели на взрослых глазами стариков.

Лагерь виканцев выглядел не лучше. Нигде не было спасения от случившегося накануне, от страшных образов и картин, которые вновь и вновь безжалостно воскрешала память. Всякий слабый земной жест привычной жизни разлетался вдребезги под весом страшного знания.

Из всех эмоций остался лишь гнев — раскаленный добела, глубоко скрытый в сердцах, словно огонь под слоем торфа. Только он еще мог гореть.

«Так мы и движемся день за днем, с несгибаемой яростью и решимостью сражаясь на два фронта: ведем битвы не только с внешними врагами, но и внутри самих себя. Все мы, подобно капитану Сну, переступив черту, утратили ориентиры и теперь чувствуем себя потерянными».

Добравшись до авангарда, Дукер и Лист увидели весьма выразительную сцену. Колтейн, Бальт и капитан Сон стояли перед выстроившейся в десяти шагах от них неровной шеренгой последних оставшихся в живых саперов.

Кулак повернулся к вновь прибывшим:

— Ага, историк? Очень хорошо, что ты пришел. Ты должен был это увидеть.

— Я пропустил что-то важное?

— Пока ничего, — ухмыльнулся Бальт. — Мы только что совершили чудо чудное — собрали в одном месте всех саперов, а это задачка посложнее, чем сражаться с Камисто Релоем. Но мы справились: пожалуйста, вот они, во всей красе — стоят и смотрят на нас настороженно, как будто их в западню заманили.

— Хочешь сказать, дядюшка, что на самом деле никакого подвоха с вашей стороны нет?

Ухмылка командора стала шире:

— Кто знает, историк, кто знает.

Колтейн шагнул к строю солдат:

— Знаки отличия и прочие поощрения всегда кажутся пустой формальностью. Я и сам прекрасно это знаю, но что мне еще остается? Трое виканских вождей пришли ко мне, чтобы просить разрешения официально принять вас всех в свои кланы. Возможно, вам неизвестно, что скрывается за такой беспрецедентной просьбой… Хотя нет, судя по лицам, очень даже известно. Я почувствовал, что должен ответить от вашего имени, ибо знаю вас, своих солдат, лучше, чем большинство виканцев, в том числе — лучше этих вождей. В результате они смиренно отозвали свои прошения.

Кулак надолго замолчал, а потом наконец продолжил:

— На всякий случай поясню: этим они хотели оказать вам честь.

«Ах, Колтейн, даже ты не слишком хорошо понимаешь этих солдат. Кажется, что они вроде как неодобрительно хмурятся, возможно, даже выказывают таким образом свое презрение, но послушай — ты вообще хоть когда-нибудь видел, чтобы саперы улыбались?»

— А сейчас я должен поступить в соответствии с традициями Малазанской империи. На переправе было довольно свидетелей, которые в деталях живописали ваши подвиги — я имею в виду всех саперов, включая и ваших павших товарищей, — и при этом все отмечают заслуги одного бойца, который взял на себя роль командира и действовал на редкость толково и умело. Без него нам в тот день пришлось бы совсем туго.

Саперы не двигались и продолжали хмуриться еще сильнее.

Колтейн подошел к одному из бойцов. Дукер его хорошо помнил: приземистый, лысый, невероятно уродливый, глаза как щелочки, нос приплюснутый. Этот сапер гордо, словно бросая окружающим вызов, носил разрозненные части доспехов армии Апокалипсиса. А уж шлем, что болтался у пояса, мог бы украсить собой любую антикварную лавку Даруджистана. Другой предмет, прикрепленный у пояса солдата, историк поначалу даже не узнал и лишь миг спустя сообразил, что перед ним помятые остатки бронзового щита. Большой черненый арбалет за плечом был так густо оплетен веточками, сучками и листвой, что казалось, будто сапер таскает с собой куст.

— Думаю, пришло время повысить тебя, — объявил Колтейн. — Отныне, солдат, ты сержант.

Боец ничего не ответил, но сощурился так, что щелки глаз стали почти невидимыми.

— Думаю, уместно отдать честь, — прорычал Бальт.

Один из саперов кашлянул и нервно дернул себя за ус.

Капитан Сон мигом подскочил к нему:

— Тебе есть что сказать, солдат?

— Да так, ерунда, — пробормотал сапер.

— Говори уже!

Солдат пожал плечами:

— Просто выходит, что… его, получается, только что понизили. В общем, он еще две минуты назад был капитаном, а господин кулак его разжаловал в сержанты. Это же капитан Глазок, который командует всеми саперами. Вернее, командовал до сих пор.

Наконец заговорил сам Глазок:

— Ну, уж коли я теперь сержант, то предлагаю капитаном сделать вот кого! — Он вытянул руку и ухватил стоявшую рядом женщину за ухо, чтобы подтащить поближе. — Она у меня была сержантом. А звать ее Промашка.

Колтейн еще некоторое время продолжал просто смотреть на него, а затем обернулся и взглянул на Дукера так весело и задорно, что безмерная усталость историка моментально испарилась. Кулак отчаянно пытался сохранить серьезную гримасу, да и сам Дукер прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Судя по лицу Сна, капитан испытывал те же трудности, но подмигнул старику и одними губами произнес два слова: «Ловкость рук».

Все с нетерпением ждали, как же Колтейн выкрутится из этой щекотливой ситуации. Придав лицу суровое выражение, кулак снова обернулся к саперам. Он посмотрел на Глазка, а затем на женщину. И сказал:

— Ну что ж, я не возражаю. Капитан Промашка, рекомендую тебе во всем прислушиваться к мнению своего сержанта. Ясно?

Женщина отрицательно покачала головой. Глазок поморщился и пояснил:

— В этом у Промашки опыта нет, господин кулак. Я-то сам у нее сроду советов не спрашивал.

— Ну, положим, ты, когда был капитаном, вообще ни у кого советов не спрашивал.

— Так точно, господин кулак.

— И ни на одно совещание командиров ни разу не пришел.

— Так точно.

— И почему же, интересно?

Глазок лишь пожал плечами. За него ответила капитан Промашка:

— «Чего я не видал на этих совещаниях. Только время зря терять, я уж лучше вздремну». Он всегда так говорил, господин кулак.

— Ну и ну! — пробормотал Бальт.

Колтейн приподнял бровь:

— Что, ваш бывший командир — любитель поспать, да?

— Еще какой, господин кулак. Он прямо на ходу дрыхнет — никогда раньше такого не видала. Храпит вовсю, а сам ногами перебирает, идет себе с мешком камней за спиной…

— А камни-то ему зачем?

— На случай, если меч сломается, господин кулак. Он их швыряет так метко, что еще ни разу не промахнулся.

— А вот и нет, — прорычал Глазок. — В эту мерзкую плюгавую собачонку я не попал…

Бальт поперхнулся, затем сочувственно сплюнул.

Колтейн сцепил руки за спиной, и Дукер увидел, что костяшки пальцев у него побелели.

— Эй, историк!

— Я здесь, господин кулак.

— Ты это запишешь?

— Непременно. Каждое слово.

— Отлично. Все свободны.

Саперы разбрелись, потихоньку переговариваясь между собой. Один из солдат похлопал Глазка по плечу и заработал в ответ уничтожающий взгляд.

Колтейн посмотрел им вслед, а затем подошел к Дукеру. Бальт и Сон держались рядом.

— О боги нижнего мира! — прошипел Бальт.

Дукер улыбнулся:

— Ну и солдаты, командор. Чувствуется твоя выучка.

— Да-а, — протянул Бальт с внезапной гордостью. — Это правда.

— Я просто не знал, как и выкрутиться, — признался Колтейн.

Сон хмыкнул:

— Вы действовали превосходно, господин кулак. Лучше не придумаешь! Наверняка история уже пошла гулять из уст в уста, чтобы стать легендой. Если саперы и раньше относились к вам с большой симпатией, то теперь они вас искренне полюбили.

— Но почему? — продолжал недоумевать виканец. — Я ведь только что разжаловал офицера за непревзойденную отвагу!

— Вернули его в строй, проще говоря. И тем самым повысили их всех, понимаете?

— Но ведь Глазок…

— Никогда еще в жизни так не веселился, бьюсь об заклад. Это же сразу видно: чем они мрачнее, тем лучше. Худ свидетель, я не могу объяснить, в чем тут дело: только сапер способен понять, как думают саперы, да и то не всегда.

— Зато теперь, племянничек, у тебя есть капитан по имени Промашка, — сказал Бальт. — Думаю, на следующее совещание новоиспеченный командир явится без опоздания. Как штык.

— Ага, как бы не так! — возразил Сон. — Да она небось уже вещички свои пакует, не чает, как бы побыстрее слинять.

Колтейн покачал головой.

— А ведь они победили, — сказал он с нескрываемым удивлением. — Одержали надо мной верх.

Дукер смотрел, как все трое уходят прочь, продолжая обсуждать произошедшее.

«Нет, все-таки не ложь. Улыбки, после того, как было пролито столько слез. Казалось бы, ерунда, пустяки, абсурд… Пожалуй, я дал капитану Сну единственный возможный ответ…»

Дукер встряхнулся, осмотрелся и нашел Листа:

— Капрал, ты, кажется, хотел мне что-то показать…

— Так точно, господин историк. Это впереди. Недалеко, как мне кажется.

До развалин башни они добрались прежде, чем дошли до передовых сторожевых отрядов. Взвод виканцев уже расположился среди камней, оставив охранять разложенное снаряжение однорукого юношу.

Лист положил ладонь на ближайший из массивных камней.

— Яггуты, — проговорил он. — Они ведь жили порознь. Ни тебе деревень, ни городов, только одиночные жилища вроде этого, расположенные далеко друг от друга.

— Эти ребята очень ценили уединение, как я понимаю.

— Они боялись соплеменников не меньше, чем т’лан имассов, господин историк.

Дукер покосился на молодого виканца. Юноша спал на посту.

«И неудивительно. В последнее время силы у всех нас на исходе».

— Сколько же лет этой башне? — спросил он у капрала.

— Точно не скажу, но счет идет на тысячелетия. Сто, двести, может, даже триста.

— Значит, здесь жили яггуты.

— Да, это самая первая башня. Отсюда их выбили, они отступили; затем все повторилось снова, и еще раз. Последняя башня — их последний рубеж — находится в самом сердце равнины за лесом.

— Выбили, — повторил историк.

Лист кивнул:

— Каждая осада длилась столетия, т’лан имассы несли ужасающие потери. Яггуты ведь не были кочевниками. Когда они выбирали место… — Он вдруг замолчал и пожал плечами.

— Значит, это была одна из многих таких же войн, капрал?

Юноша заколебался, затем покачал головой:

— Странная история, нетипичная для яггутов. Когда мать оказалась в опасности, вернулись дети, вступили в бой. Затем появился отец. Борьба становилась все более… яростной.

Дукер кивнул, огляделся по сторонам:

— Наверное, та женщина была… особенной.

Губы Листа плотно сжались, он побледнел. Стянул с головы шлем, провел ладонью по мокрым от пота волосам.

— Да, — наконец прошептал капрал.

— Это она — твой проводник?

— Нет, не она. Ее муж.

Что-то заставило историка обернуться. Воздух словно бы едва заметно содрогнулся.

«Что там такое на севере, между деревьями и над ними?»

Дукер никак не мог понять, что видит: какая-то колонна, копье из сияющего золота, вздымается все выше… и выше.

— Худов дух! — пробормотал Лист. — Что это такое?

Одно-единственное слово прогремело в сознании Дукера, затопило его, смыло все прочие мысли: «Ша’ик». Историк нисколько не сомневался, что именно оно и было ответом на вопрос капрала.

Калам сидел в полутемной каюте, прислушиваясь к яростному плеску волн и завываниям ветра. Шторм был в самом разгаре, и «Затычку» с такой силой швыряло туда-сюда, что стены вокруг сжигателя мостов раскачивались во все стороны одновременно.

Где-то позади быстроходное торговое судно точно так же боролось с разъяренной стихией. Вахтенный матрос заметил его всего за несколько минут до того, как небо заволокли странные светящиеся тучи. Каламу все это казалось весьма подозрительным.

«То же самое торговое судно, которое мы видели прежде. Может ли это быть простым совпадением? Когда мы торчали в грязном порту Фалара, оно спокойно покачивалось рядом у имперского причала. И почему-то никто не торопился пополнить припасы, не говоря уже о том, что экипаж не получил увольнения на берег».

Помимо этого, существовало еще множество других необъяснимых странностей. И если каждая из них в отдельности вызывала лишь смутную тревогу, то все вместе они всерьез пугали. Сжигателю мостов казалось, что время тянется бесконечно, хотя, быть может, причина заключалась в том, что ему порядком поднадоело унылое однообразное плавание, где дни и ночи были похожи друг на друга, как близнецы, и Каламу просто не терпелось поскорее добраться до цели.

«Нет, дело тут не в субъективном восприятии. Идущие вразнобой часы, сократившиеся запасы еды и пресной воды, намеки капитана на то, что на борту этого проклятого корабля творится неладное.

А ведь это быстроходное торговое судно — оно уже давно должно было нас обогнать…

Или взять Салка Элана. Кто он такой? Наверняка маг — от него на милю несет чародейством. Но колдун, который смог бы так искусно затуманить мозги всей команде, должен быть высшим магом. Это не то чтобы невозможно… Просто крайне маловероятно, чтобы в тайный кружок агентов и шпионов Мебры затесался профессионал такого ранга».

Калам ни на миг не сомневался, что Салк Элан сплел вокруг себя паутину обмана — просто в силу особенностей своего характера, даже если особой нужды в том не было. Но за какую же ниточку следует потянуть, чтобы обнаружить истину?

«Время все-таки течет неправильно. Сколько же длится это плавание? Сначала пассаты вдруг обнаружились там, где их в принципе быть не должно, а теперь этот странный шторм, который гонит нас на юго-восток, шторм, который — вопреки всем законам мореплавания — пришел не из открытого океана, а со стороны суши, с Фаларских островов. Причем в самый разгар сухого сезона — в пору мертвого штиля. Так кто же играет с нами? И какую роль примерил на себя Салк Элан? Или же он тут вовсе ни при чем?»

Убийца с ворчанием поднялся с койки, подхватил раскачивавшийся на крюке ранец, а затем, пошатываясь, направился к двери.

Трюм походил на находившуюся в осаде башню, на которую непрестанно обрушивался град камней. В солоноватом воздухе стоял туман, на дне по щиколотку плескалась вода. Здесь никого не было: все моряки боролись со штормом на палубе. Калам расчистил себе место, выдвинул сундук. Он порылся в ранце и нащупал маленький бесформенный кусочек камня. Вынул его и положил на крышку сундука.

Как ни странно, камушек не только не скатился, но даже не шевельнулся.

Сжигатель мостов обнажил кинжал, перехватил его поудобнее и обрушил железное навершие на камень. Тот разбился. Калама обдало потоком горячего сухого воздуха. Он пригнулся.

— Эй, Бен! Быстрый Бен, сукин ты сын, отзовись немедленно!

Ни слова не донеслось через неумолчный рев шторма.

«Я уже начинаю ненавидеть магов».

— Быстрый Бен, чтоб тебя! Ну куда же ты запропастился, бездельник?

Воздух задрожал, словно потоки жара поднимались от раскаленного песка пустыни. В ушах убийцы зазвучал знакомый голос:

— Ты хоть знаешь, когда у меня в последний раз была возможность поспать? Тут все полетело к Худу, Калам… Где ты и что тебе нужно? Только говори быстрее, у меня тут и своих забот полно!

— Я считал, что ты — моя карта в рукаве, будь ты проклят!

— Ты в Унте? Во дворце? Вот уж не ожидал от тебя такой прыти…

— Спасибо за доверие, — перебил убийца. — Нет, я не во дворце, идиот. Я в море… и в полной заднице…

— Как и все мы. Что, Калам, ты облажался и хочешь, чтобы я снова открыл тебе магический Путь? Извини, дружище, но во второй раз я такое не повторю.

— Ясно. Стало быть, когда попаду на место, придется рассчитывать только на себя. Ну и ладно, не впервой. Я другое хотел спросить. Слушай, на этом корабле явно что-то пошло не так, и я хочу знать, что именно и кто за это в ответе.

— И все? Ладно-ладно, погоди минутку, попробую разобраться…

Калам терпеливо ждал. Волоски дыбом поднялись у него на шее, когда убийца почувствовал присутствие мага: знакомое ощущение. Затем эманация исчезла.

— Ого! — вновь раздался голос Бена. — Ну и ну!

— Говори уже, не томи, что ты там разнюхал.

— У тебя большие неприятности, друг мой.

— Происки Ласин?

— Не уверен. Не напрямую, во всяком случае. Ваш корабль попал на магический Путь, Калам, между прочим, на один из самых редких, которые доступны смертным. Неудивительно, что ты сбит с толку. Наверняка у вас там в последнее время произошло много странного.

— Значит, я был прав! Кто за этим стоит?

— Некий могущественный чародей. Может, он рядом с вами, а может, и нет. Не исключено, что плывет на соседнем корабле, да только ты все равно его не увидишь. Скажи, а у вас на борту есть что-нибудь ценное?

— Кроме моей шкуры?

— Да, разумеется, кроме твоей шкуры.

— Только казна, которую прикарманил один высокопоставленный ворюга.

— Ага, и кто-то хочет, чтобы она быстренько добралась в определенное место, а потом все на корабле напрочь забыли, где же это они побывали. Я бы предположил нечто в этом роде, Калам. Но я могу серьезно ошибиться.

— Утешил, нечего сказать. Говоришь, у вас тоже неприятности? Как там Скворец? Дуджек, остальные?

— Пока держимся. А как поживает Скрипач?

— Понятия не имею. Мы с ним разделились, пошли разными дорогами…

— А вот это вы напрасно, Калам! Ты же знаешь, как велик риск.

— Да, понимаю, Треморлор. Думаешь, у нас ничего не получится? Худов дух, Бен, но это же была твоя идея!

— Конечно, это должно было сработать. При условии, что в доме Азата все… спокойно. Но как мне кажется, там что-то пошло наперекосяк: все магические Пути горят огнем, Калам. Ты в последнее время не заглядывал в Колоду Драконов?

— Нет.

— Повезло тебе.

Убийца вдруг понял, о чем говорит его собеседник, и с шипением выпустил воздух сквозь стиснутые зубы:

— Тропа Ладоней…

— Тропа… Ого! — Маг повысил голос: — Калам! Но если вы знали…

— Да ничего мы толком не знали, Бен! Что же теперь делать? Бедный Скрипач!

— Ну, положим, шансы у них есть, — пробормотал через некоторое время Быстрый Бен. — Там ведь Жаль…

— Апсалар, ты хотел сказать.

— Да какая разница? Дай подумать, чтоб тебя!

— Ну отлично! — проворчал Калам. — Сейчас опять начнешь строить хитроумные планы…

— Я теряю связь, дружище. Чересчур устал… вчера слишком много крови вытекло, наверное. Молоток говорит… — Его голос стих.

Вокруг убийцы снова сгустился прохладный туман. Быстрый Бен исчез.

«Вот и все. Теперь я и вправду совсем один. Скрипач… ах ты, сукин сын, мы ведь должны были догадаться, должны были понять. Древние врата… Треморлор».

Долгое время Калам не шевелился. А потом наконец вздохнул, протер крышку сундука, смахнув каменное крошево с влажной поверхности, и встал.

«Надо идти к капитану „Затычки“».

Капитан не спал, и он был не один. Салк Элан ухмыльнулся, когда Калам вошел в тесную каюту, и заметил:

— А мы как раз о тебе говорили, приятель. Мы ведь знаем, какой ты упрямый, а потому гадали, как ты воспримешь новости…

— Какие еще новости?

— Шторм оказался слишком сильным, и нас сносит с курса. Причем достаточно далеко.

— То есть?

— Похоже, когда он закончится, мы зайдем в другой порт.

— Не в Унту?

— Пока нет. Но до Унты мы, разумеется, тоже доплывем. Рано или поздно.

Сжигатель мостов покосился на капитана. Тот выглядел не слишком довольным, но смирившимся. Калам вызвал в памяти карту Квон-Тали, некоторое время мысленно изучал ее, а затем вздохнул и заключил:

— Стало быть, мы плывем в Малаз. Город на одноименном острове.

— Никогда прежде не бывал в этой дыре, — сообщил Элан. — Надо воспользоваться случаем. Надеюсь, ты великодушно покажешь мне все достопримечательности, друг мой.

Калам посмотрел на него, затем улыбнулся:

— В этом ты всегда можешь на меня рассчитывать, Салк Элан.

Путники решили устроить привал. К тому времени они уже почти привыкли к душераздирающим крикам и воплям, доносившимся из других частей лабиринта. Маппо уложил Икария на землю и встал на колени рядом с бесчувственным телом друга. Жажда, с которой Треморлор тянулся к яггу, желая его заполучить, ощущалась почти физически. Трелль закрыл глаза.

«Безымянные привели нас сюда, преподнесли Икария Азату, точно жертвенного козленка — богу холмов. Но не их руки окропятся кровью. Я должен запятнать себя этим деянием».

Он попытался воскресить в памяти образ разрушенного города — своей родины, — но от него остались лишь смутные тени. Решимость Маппо сменилась сомнениями. Он уже не верил собственным воспоминаниям.

«Что за ерунда! Икарий прервал бессчетное число жизней. Кто бы на самом деле ни разрушил мой родной город… — Его руки сжались в кулаки. — Шаманки из нашего племени никогда бы не предали меня. Чего стоят сны Икария? Ягг ничего не помнит. Никаких настоящих событий. Его хладнокровие размягчает истину, стирает острые грани… смешивает все цвета, покуда память не будет выписана заново. Вот и все. Это доброта Икария столь пленила меня…»

Сжатые в кулаки руки ныли. Маппо посмотрел на своих спутников, вгляделся в умиротворенное выражение залитого кровью лица ягга.

«Нет, Икарий, Треморлор тебя не получит. Я не позволю так себя использовать. Если Безымянные захотят тебя отдать, то пусть приходят сами, но прежде им придется иметь дело со мной. — Он поднял глаза, всмотрелся в самое сердце лабиринта. — Имей в виду, Треморлор: если только ты протянешь к Икарию свои корни, то вкусишь ярости воина-трелля, узришь его боевые сны, в которых древние духи оседлали его плоть в танце разрушения. Это я тебе обещаю — и тем самым предупреждаю».

— Говорят, — пробормотал рядом Скрипач, — что Азаты забирали к себе даже богов.

Маппо исподлобья посмотрел на солдата.

Сапер прищурился, разглядывая причудливые стены, окружавшие их со всех сторон.

— Какие же древние боги, чьи имена забылись за тысячи лет, томятся здесь? Когда они в последний раз видели свет? Когда в последний раз могли пошевелиться? Способен ты представить себе заточение, которое длится целую вечность? — Он перехватил арбалет поудобнее. — А если Треморлор вдруг погибнет… только вообрази, какое безумие обрушится на мир.

Трелль помолчал, а затем прошептал:

— Это камешек в мой огород?

Скрипач приподнял брови:

— Ты воспринял это на свой счет? Поверь, я ничего такого вовсе не имел в виду. Просто мысли вслух. Ох и поганое же местечко: я чувствую себя так, будто на меня надели плащ из гадюк.

— Успокойся, солдат, за тобой Треморлор точно не охотится.

Скрипач криво улыбнулся:

— Иногда выгоднее быть никем.

— Вот теперь ты точно насмехаешься.

Улыбка сапера померкла.

— Прислушайся к своим чувствам, трелль. Треморлор здесь не единственный охотник. Каждый пленник в древесных стенах чувствует нас. Может, вас с Икарием они еще и побаиваются, но про остальных этого точно не скажешь.

Маппо отвел глаза:

— Прости. Я мало беспокоюсь о других, как ты справедливо заметил. Но не подумай, что я стал бы колебаться, возникни вдруг нужда защитить вас. Для меня большая честь быть вашим спутником.

Скрипач резко кивнул, поднялся:

— Солдатский здравый смысл. Я просто хотел на всякий случай прояснить ситуацию.

— Я понимаю.

— Прости, если обидел.

— Ничего. Ты меня не обидел, а просто уколол кончиком ножа — и разбудил.

Искарал Прыщ, который сидел на корточках в нескольких шагах от них, вдруг начал бормотать, брызгая слюной:

— Мути водичку, да! Тягай его преданность туда-сюда! Вот и прекрасно! Узрите стратегию молчания — покуда жертвы растравляют себя бессмысленными спорами и раздорами. О да, я многому научился у Треморлора и стану действовать именно таким образом. Молчание, чуть заметная насмешливая улыбка, намекающая, что я знаю больше, чем на самом деле, аура загадочности — о да, загадочности! — и сокровенного знания. И никто не догадается, что я теряюсь в догадках среди своих безумных иллюзий и иллюзорных безумств! Слой мрамора да покроет изношенный кусок песчаника. Посмотрите только, как они на меня уставились! Ха! Небось все дружно гадают, что кроется в моем тайном источнике мудрости…

— Давайте убьем его, — предложил Крокус. — А то этот тип никогда не заткнется.

— И пожертвуем таким развлечением? — проворчал Скрипач. Он снова занял свое место во главе отряда. — Вот что, пора идти дальше.

— Разбалтывай секреты, — проговорил верховный жрец совершенно другим голосом, — чтобы окружающие считали тебя бессильным.

Остальные резко обернулись к Искаралу Прыщу.

Но тот блаженно улыбался.

Рой ос взлетел над стеной из переплетенных корней, промчался у них над головами и скрылся из виду. Оборотень не обратил на путников никакого внимания. Скрипач перевел дыхание и почувствовал, что сердце в груди возвращается к своему обычному ритму. Некоторых д’иверсов он боялся больше, чем прочих.

«Звери еще куда ни шло, но вот насекомые…»

Сжигатель мостов взглянул на остальных. Икарий безвольно обвис на руках у Маппо. На голове ягга виднелась кровь. Трелль смотрел за спину саперу — на загадочный дом Азата, который ждал их. В чертах Маппо сквозила боль, причем настолько неприкрытая и откровенная, что лицо трелля стало похоже на лицо ребенка: на нем была написана мольба, невыразимо искренняя, потому что оставалась совершенно неосознанной. В такой немой просьбе было очень трудно отказать.

Скрипач встряхнулся, отвлекшись от Маппо и его груза. Позади трелля защитным кордоном стояли Апсалар, ее отец и Крокус. А за ними — Искарал Прыщ и Псы Тени. Пять пар звериных глаз и одни человеческие горели решимостью — «Сомнительные союзники у нас в арьергарде, вот и говори про несвоевременный раскол!» — и предметом этой решимости было неподвижное тело ягга, которое держал на руках Маппо.

«Вообще-то, Икарий сам пожелал подобного исхода и этим своим решением разбил треллю сердце. Цена покорности — ничто по сравнению с болью отказа. Но Маппо готов отдать жизнь за друга, и мы, скорее всего, поддержим его. Даже Апсалар — не говоря уже обо всех остальных — не настолько жестока, чтобы просто стоять и смотреть, как дом Азата заберет к себе ягга. Худов дух, какие же мы все глупцы, в особенности Маппо…»

— О чем задумался, Скрипач? — спросил Крокус, и по его тону было понятно, что он прекрасно все понимает.

— Есть у саперов такое выражение, — пробормотал Скрипач, — «дурень лупоглазый».

Даруджиец медленно кивнул.

А битва в других коридорах лабиринта была в самом разгаре. Оборотни — самые сильные, те, кто смог забраться так далеко и при этом выжить, — начали штурмовать дом Азата. В воздухе раскатилась какофония оглушительных криков. Треморлор защищался единственным доступным ему способом — забирая в плен и поглощая нападавших.

«Но их слишком много, и они появляются слишком быстро».

Трещала древесина, разлетались в щепки клетки из корней, звуки были такие, словно целый лес, ветка за веткой, ствол за стволом, подвергался уничтожению: неумолимый вал надвигался все ближе и ближе, к самому дому Азата.

— У нас мало времени! — прошипел Искарал Прыщ, вокруг него возбужденно вились Гончие Тени. — Твари идут за нами! Страшные твари! Я что, непонятно выразился?

— Икарий еще может нам понадобиться, — возразил Скрипач.

— Ну да! — воскликнул верховный жрец. — Трелль может его швырнуть, как мешок с зерном!

— Я, вообще-то, могу быстро поставить Икария на ноги, — прорычал Маппо. — У меня есть с собой еще несколько эликсиров Дэнула из твоего храма, Искарал Прыщ.

— Лучше пойдемте дальше, — сказал сапер.

За ними действительно двигалось какое-то создание, воздух наполнил пряный запах оборотня. Псы Тени отвлеклись от Маппо с Икарием и теперь явно нервничали, переминаясь с лапы на лапу. В двадцати шагах от огромных собак коридор резко поворачивал.

Прямо из-за угла раздался пронзительный вопль, за ним последовали звуки яростной битвы. А потом они вдруг прекратились.

— Мы слишком долго ждали! — прошипел Искарал Прыщ, пригибаясь позади Гончих. — Вот и он, встречайте гостя!

Скрипач перехватил арбалет поудобнее, не сводя глаз с того места, где должен был появиться преследователь.

Но вместо чудовища из-за угла показалось какое-то покрытое орехово-коричневой шерстью создание, которое не то подлетело, не то подбежало к ним. От него тянулись вверх тонкие завитки дыма.

— Час от часу не легче! — завопил Прыщ. — Это еще что за тварь?

Крокус метнулся вперед, легко протолкнувшись между Шан и Зубцом, будто они были просто парой флегматичных мулов.

— Да это же Моби, мой пропавший питомец!

Фамильяр поспешил к даруджийцу и, подпрыгнув, оказался на руках у юноши. Там он и замер, нервно подергивая крылышками. Крокус поморщился:

— Фу! Ну и воняет же от тебя, приятель!

«Моби, растреклятый фамильяр…»

Скрипач перевел взгляд на Маппо. Трелль нахмурился.

— Питомец, говоришь? Да ты никак спятил! Какой там домашний питомец? Это же бхок’арал! — Последнее слово прозвучало в устах Искарала Прыща словно грязное ругательство.

— Это фамильяр моего покойного дяди, — объяснил Крокус, подходя поближе.

Псы Тени попятились с его пути.

«Ох, парень, похоже, все далеко не так просто».

— Значит, это твой союзник, — заключил Маппо.

Крокус кивнул, хоть и не очень уверенно.

— Понятия не имею, как он нас нашел. Как вообще выжил…

— Обманщик! — обвиняющим тоном взвыл Прыщ, подкрадываясь к даруджийцу. — Фамильяр? Ха! Может, спросим у того оборотня, с которым твой Моби столкнулся за углом? Да только нет, не выйдет, верно? Его ведь на куски разорвали!

Юноша ничего не ответил.

— Не важно, — сказала Апсалар. — Мы зря теряем время. Идемте уже в дом Азата…

Верховный жрец проворно подскочил к ней:

— Не важно?! Что это за изощренное коварство среди нас? Какое чудовищное предательство зреет меж нами? Вот оно — к рубашке этого мальчика прицепилось…

— Хватит! — рявкнул Скрипач. — Если хочешь, оставайся здесь, Прыщ. Вместе со своими псами. — Сапер снова обернулся к Треморлору. — Что скажешь, Маппо? Никто еще близко не подошел к Треморлору — если мы побежим…

— Можно попробовать.

— Думаешь, дверь для нас откроется?

— Кто ж его знает!

— Ну, тогда давай проверим.

Трелль кивнул.

Теперь они уже лучше могли разглядеть Треморлор. Дом Азата окружала невысокая стена, сложенная, похоже, из какого-то грубого камня, зубчатого и острого. Единственным проходом в стене оставались узкие ворота, арку над которыми обвивали лозы. Сам Треморлор был рыжевато-коричневым, выстроенным, видимо, из известняка; вход зиял в углублении между двумя приземистыми асимметричными двухэтажными башнями, в которых не было ни единого оконца. От ворот к укрытой тенью двери вела выложенная каменными плитами дорожка. Двор заполняли шишковатые деревья, каждое из которых венчало небольшой холмик.

«Ну просто родной брат Мертвого дома в городе Малазе. Мало отличается от того, что вырос в Даруджистане. Все Азаты похожи. Интересно, откуда вообще взялось это слово и когда оно появилось? Что ж, этого мы, к сожалению, не знаем и вряд ли узнаем».

И тут Маппо, стоявший рядом с сапером, тихо произнес:

— Я слышал, будто Азаты соединяются между собой. А еще говорят, что само время внутри их останавливается.

— Доподлинно известно только то, что двери Азатов открываются лишь для немногих избранных. Но вот для кого именно и по каким причинам — сие остается неведомым, — сказал Скрипач и поморщился.

Апсалар вышла вперед, обойдя сапера. Скрипач удивленно хмыкнул:

— Куда торопишься, девочка? Считаешь, у тебя больше шансов?

Она обернулась:

— Я вот что подумала, Скрипач… Тот Взошедший, который некогда подчинил меня своей воле… Азат ведь в свое время принял его.

«А ведь верно. Но почему же это так пугает меня сейчас?»

— Так как все-таки туда попасть? Постучать условным стуком? Поискать ключ под ближайшим камнем?

Она ободряюще улыбнулась в ответ:

— Нет, все гораздо проще. Нужна всего лишь отвага.

— Вот уж чего у нас хоть отбавляй. Ну что, рискнем?

— Ага.

Апсалар пошла первой, и все последовали за ней.

— Твоя раковина… — пророкотал Маппо, обращаясь к саперу. — Она уничтожила великое множество одиночников и д’иверсов. Для Азата это стало огромным подспорьем.

— Думаешь, он оценил нашу помощь?

— Остается лишь молиться, чтобы так оно и было.

— Но почему же эта песнь смерти не погубила нас самих?

— Ты меня об этом спрашиваешь, Скрипач? Вообще-то, чудесную раковину подарили тебе, не так ли?

— Да. Я спас одну маленькую девочку — внучку духовидца.

— Которого именно духовидца? — уточнил Маппо.

— Кимлока.

Полдюжины шагов трелль молчал, а затем разочарованно заворчал:

— Спас девочку, говоришь? Как бы дедушка ее ни любил, награда Кимлока куда более весома, чем твоя помощь ему. Более того, раковина, похоже, предназначалась именно для такого случая. Скажи, Скрипач, а Кимлок знал, что ты ищешь Треморлор?

— Ну, сам я ему такого уж точно не говорил.

— А он ненароком к тебе не прикасался? Допустим, случайно задел пальцем или походя дотронулся до руки?

— Вообще-то, старик просил меня об этом. Хотел узнать мою историю. Но я отказался. Худов дух, Маппо, я не могу точно вспомнить: может, и было какое-то случайное прикосновение.

— Похоже, именно это и произошло.

— Если даже и так, то я не обижаюсь на Кимлока за эту бестактность.

— Я полагаю, это он тоже предвидел.

Хотя Треморлор и сдерживал напор оборотней со всех сторон, битва была еще далеко не закончена, и в некоторых местах, судя по треску дерева, нападавшие продвигались все дальше и дальше.

Апсалар ускорила шаг и нырнула под арку ворот, когда одна из таких невидимых лавин стала приближаться к отряду. В следующий миг — под нарастающий рев — спутники дружно бросились бежать.

— Я чувствую подвох! — выдохнул Скрипач, на бегу отчаянно озираясь по сторонам. — Но где? В чем он, Худ побери?

Ответом стали внезапные брызги холодной как лед воды сверху: это резко открылся магический Путь. Из причудливо зависшего в воздухе потока — всего в пятидесяти шагах позади — вынырнула огромная голова, и перед спутниками распахнулась пасть дхэнраби, увитого морской травой, водорослями и какими-то странными тонкими ветвями.

Прямо перед чудовищем поднялся рой ос, однако был сразу же проглочен целиком.

Из водяного портала вынырнули еще три дхэнраби. Пенистые волны испарялись, как только касались корней на земле, но монстры продолжали извиваться в шипящем потоке.

В памяти Скрипача моментально встала яркая картина.

«Море Кансу. Это не одиночник — не один зверь, а целая стая. Стало быть, д’иверс. А у меня-то и „ругани“ уже больше не осталось…»

В следующий миг стало ясно, что до сих пор Гончие Тени еще не показывали себя во всей красе. Сапер буквально почувствовал, как от огромных псов потекла волна магической силы: все пять зверей одновременно с бешеной скоростью рванулись вперед, а перед ними, словно дыхание драконов, катился поток чистого чародейства.

Шан первой добралась до ближайшего дхэнраби, прыгнула в разинутую зубастую пасть — и исчезла в зияющей тьме. Чудовище молниеносно отшатнулось назад, и на его жуткой морде появилось удивленное выражение, если, конечно, эти твари вообще способны удивляться.

Зубец напал на второго дхэнраби, и тот метнулся ему навстречу, намереваясь перекусить Пса Тени пополам, разорвать его тысячью плоских зазубренных зубов. Магическая сила собаки сжалась под нажимом огромных челюстей, но не рассыпалась. В следующий миг Зубец нырнул в глотку чудовища — и начал крушить его изнутри.

Остальные Псы Тени занялись двумя оставшимися монстрами. Рядом с отрядом держалась только Бельмо.

Первый дхэнраби вдруг забился в судорогах, его огромное тело извивалось, а поток окружавшего монстра магического Пути разваливался. Наконец гигантская туша рухнула в лабиринт, круша стены, и среди обломков зашевелились древние пленники, иссохшие руки потянулись к небу сквозь мутную воду. Второй дхэнраби впал в такую же безумную агонию.

Кто-то схватил сапера за руку и резко развернул его.

— Быстрей! — прошипел Крокус. Моби по-прежнему цеплялся за его рубашку. — Мы здесь не одни, Скрипач!

И тут сапер сообразил, что именно привлекло внимание даруджийца: справа, за Треморлором, поднимался рой насекомых; их пока еще разделяло около тысячи шагов, но расстояние быстро сокращалось. Такого количества кровных слепней сжигатель мостов еще никогда не видел: густая черная туча, будто грозовой фронт, яростно кипела и катилась на них.

Оставив позади бьющихся в предсмертных конвульсиях дхэнраби, отряд помчался к дому Азата.

Когда сапер нырнул под арку, увитую высохшим безлистным плющом, он увидел, что Апсалар уже добралась до самой двери, сжала руки на широком тяжелом кольце засова и попыталась повернуть его. Мускулы на ее предплечьях напряглись от усилия и набухли.

А затем девушка растерянно отступила на шаг, словно бы ее презрительно оттолкнули. Когда Скрипач, а за ним Крокус, Маппо с Икарием на руках, отец Апсалар, Искарал Прыщ и Бельмо добрались до плоского, вымощенного камнем крыльца, Апсалар обернулась — на лице ее застыло потрясенное выражение.

«Вот так. Дверь не открывается. Треморлор не захотел нас принять».

Сапер остановился, развернулся и посмотрел наверх.

Небо над головой было черным, живым и быстро надвигалось на них.

У илистого берега Ватара, там, где батолит снова укрывался плащом известняка, а земля впереди, которую можно было увидеть с высокой обзорной точки, представляла собой лишь иссохшую глинистую равнину, усыпанную валунами и вылизанную ветрами, они нашли первую яггутскую гробницу.

Мало кто из всадников передового разъезда обратил на нее внимание. Захоронение ничем не отличалось от обычной каменной вешки: могучий вытянутый валун, чуть приподнятый с южной стороны, как будто указывал путь через Нэнот-одан к Арэну или какому-то другому, менее древнему поселению.

Капрал Лист в молчании подвел историка к гробнице, пока остальные готовили канаты, чтобы помочь спустить повозки по крутому склону на равнину.

— Это их младший сын, — сказал Лист, глядя на примитивную могилу.

На его лицо страшно было смотреть, ибо на нем отражалось горе отца, такое острое, будто ребенок умер только вчера, — горе, которое не только не утихало, но, напротив, разрасталось в мучительной череде двухсот тысяч лет.

«А он все стоит на страже, призрак-яггут. — От этой простой в общем-то мысли у историка почему-то сжалось сердце. — Способны ли мы его понять?»

— Сколько ему было? — Голос Дукера прозвучал безжизненно, под стать ожидавшей их пустоши.

— Пять. Т’лан имассы выбрали для него это место. Обманом заманили ребенка подальше от родных, притащили беднягу сюда, переломали все косточки до единой, а затем привалили камнем.

Дукер думал, что уже неспособен на потрясение, даже на отчаяние, но его горло сжалось от монотонных слов Листа. Воображение у историка было слишком ярким, оно разворачивало перед ним картины, полные невыносимой печали. Дукер заставил себя отвернуться, посмотрел на солдат Седьмой армии и виканцев, которые трудились в тридцати шагах позади. И вдруг заметил, что люди работают преимущественно в молчании, говорят только по необходимости, да и то тихо, до странности лаконично.

— Да уж, — вздохнул Лист. — Чувства отца неподвластны времени. И чувства эти столь сильны и мучительны, что даже духи Земли были вынуждены бежать прочь, опасаясь потерять рассудок. Нужно предупредить Колтейна, что мы должны побыстрее отсюда уйти.

— А что ждет нас впереди? На Нэнот-одане?

— Там будет еще хуже. Т’лан имассы погребали под камнями не только детей, повсюду множество страдающих душ.

— Но зачем им вообще понадобилось воевать, да еще столь жестоко? — с болью воскликнул Дукер.

— Для войн не нужны причины, господин историк, во всяком случае, такие, которые выдерживают критику. Извечная ненависть к чужакам — вот что на самом деле стоит за всем этим. Земли, власть, упреждающие удары — это все лишь жалкие оправдания, призванные замаскировать самую суть. «Они не похожи на нас. Мы разные, отличаемся друг от друга». И пожалуйста, начинаются погромы и кровопролитие.

— А яггуты не пытались договориться с т’лан имассами, капрал?

— Пробовали, и не раз, не тираны, разумеется, а те из них, кто не был глубоко развращен властью. Но, видите ли, яггуты всегда отличались высокомерием, которое, когда они встречались лицом к лицу, брало верх над практическими соображениями. Всякого яггута заботили исключительно его собственные интересы. Т’лан имассов они считали чем-то вроде муравьев. Этакая часть ландшафта, вездесущие твари. Крутятся под ногами, ну и ладно, а если станут досаждать, их можно раздавить. Могучий молодой народ, каким были т’лан имассы, не мог воспринять это без обиды…

— И в результате они оскорбились настолько, что дали зарок бессмертия?

— Думаю, поначалу т’лан имассы не понимали, какой трудной окажется эта задача — истребить яггутов. Они отличались от имассов и в другом, поскольку не хвалились своей силой. И даже многие их попытки самозащиты были, как бы это лучше выразиться… пассивными. Они прятались за стенами льда: ледники поглощали земли вокруг, даже моря, проглатывали целые континенты, превращая их в непроходимую пустыню, где не было пищи, в которой нуждались смертные имассы.

— И тогда они создали ритуал, который сделал их бессмертными…

— И позволил им летать, словно пыль, а в эпоху ледников пыли повсюду было полным-полно.

Дукер увидел Колтейна, который стоял на обочине дороги, и спросил он юношу:

— А сколько еще нужно идти, чтобы покинуть эту… территорию горя?

— Лиги две, не больше. Дальше лежит Нэнот-одан… Там в степи и на холмах обитают племена, которые ревниво оберегают свои источники пресной воды.

— Думаю, мне лучше поговорить с Колтейном. Согласен?

— Так точно, господин историк, непременно все ему объясните.

«Сухой поход», как его впоследствии называли, сам по себе стал настоящей трагедией. Впереди малазанцев поджидали три многочисленных воинственных племени. Два из них — трегины и бхиларды — постоянно «жалили» измученную колонну, словно гадюки. С третьим, населявшим самую западную часть равнины, — хундрилами — они еще пока не столкнулись, но все понимали, что это лишь вопрос времени.

Почти весь скот, который сопровождал «Собачью цепь», уже зарезали, а среди жалких остатков стада начался массовый падеж: животные умирали на ходу, просто ложились и уже больше не вставали, хотя виканские собаки собирались вокруг них и яростно лаяли, заставляя идти дальше. Туши разделывали, но они сплошь состояли из костей и жестких полосок жилистого мяса.

К ужасной, мучительной жажде добавился голод, потому что виканцы наотрез отказывались забивать своих лошадей и ухаживали за теми с таким фанатизмом, что никто не смел с ними спорить. Любой воин готов был пожертвовать собой, чтобы только сохранить жизнь коню. Совет аристократов составил очередную петицию, но ее вернули Нэттпаре вымазанной в человеческих нечистотах.

А гадюки-кочевники «жалили» снова и снова, каждая лига пути давалась Колтейну с превеликим трудом; нападения становились все более жестокими и частыми, пока не стало очевидно, что буквально через несколько дней предстоит масштабная битва.

По пятам за колонной двигалось войско Корболо Дома, в его ряды влилось подкрепление из Тарксиана и других прибрежных поселений, так что теперь силы врага в пять раз превосходили Седьмую армию вместе с виканскими кланами. То, что кулак-отступник не спешил ввязываться в бой, позволяя равнинным племенам изматывать малазанцев, само по себе выглядело зловеще.

Корболо Дом наверняка примет участие в неизбежной битве и, предвкушая ее, готов подождать.

«Собачья цепь», пополнившаяся беженцами из Билана, тащилась вперед, пока не оказалась на краю Нэнот-одана — там, где равнину опоясывала с юга гряда холмов. Торговая дорога на протяжении семи лиг тянулась через единственно подходящее место — пересохшее русло широкой реки между Билан’шийскими и Санифирскими холмами, а затем выходила на равнину, где высился древний тель Санимон, и затем огибала его по краю Санит-одана. Далее дорога уже вела в сам Арэн: через Гелинскую равнину и Дожаль-одан.

Никакая армия не выдвинулась им навстречу из долины Санимона со стороны Арэна. Глубокое чувство одиночества опустилось на колонну, словно саван, на закате, когда свет умирающего дня очертил на холмах два огромных лагеря кочевников — основные силы трегинов и бхилардов.

Значит, здесь, в этой древней долине… да, именно здесь все и случится.

— Мы вымираем, историк, — пробормотал капитан Сон, когда они с Дукером брели на очередное совещание. — Причем в буквальном смысле этого слова. Я сегодня потерял одиннадцать солдат. Глотки у них так опухли от жажды, что бедняги задохнулись. — Он раздраженно отогнал жужжавшую перед лицом муху. — Худов дух, да я по́том обливаюсь в доспехах, — когда все закончится, мы все станем похожи на т’лан имассов.

— Не могу сказать, что эта аналогия мне нравится, капитан.

— Иного я от тебя и не ожидал, дедуля.

— Знаешь, что теперь пьют виканцы? Конскую мочу.

— Ага, и мои бойцы тоже. А потом ржут во сне, а некоторые уже отравились и умерли.

Мимо пробежали три собаки: огромный пес по кличке Кривой, какая-то сука и маленькая комнатная собачка.

— А вот эти нас переживут… — протянул Сон. — Проклятые твари!

Небо потемнело, сквозь лазурную дымку пробивались первые звезды.

— О боги, как же я устал!

Дукер кивнул.

«О да, друг мой, мы прошли долгий путь, а теперь стоим лицом к лицу с Худом. Уставших и отчаявшихся он забирает так же охотно, как и сильных духом. Всех встречает одной и той же улыбкой».

— Что-то сегодня витает в воздухе, историк. Ты чувствуешь?

— Да.

— Похоже, Путь Худа становится ближе.

— Ага, и у меня точно такое же ощущение.

Они добрались до штабного шатра и вошли внутрь.

Все те же знакомые лица. Нихил и Бездна, последние оставшиеся в живых колдуны; капитаны Сульмар и Ченнед, командор Бальт и сам Колтейн. Теперь все эти люди, когда-то лучившиеся силой, стали лишь иссохшими бледными тенями прежних себя.

— А где капитан Промашка? — спросил Сон, усаживаясь на свой обычный походный стул. — Почему ее не видно?

— Ей, наверное, сержант запретил сюда идти, — ответил Бальт со слабой ухмылкой.

Колтейн не тратил времени на пустую болтовню.

— Сегодня ночью надо быть настороже. Колдуны чувствуют, что на нас что-то надвигается, но больше ничего, к сожалению, сказать не могут. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Дукер взглянул на Бездну:

— Можешь описать свои ощущения?

Она пожала плечами, затем вздохнула:

— Смутное предчувствие. Тревожное, даже гневное… не знаю, историк.

— Ты когда-нибудь прежде испытывала что-то подобное? Хотя бы приблизительно?

— Нет.

«Гневное?»

— Беженцев перевести поближе, — приказал Колтейн капитанам. — Удвоить караулы…

— Но, господин кулак, — сказал Сульмар, — завтра будет битва…

— Да, людям нужен отдых. Я знаю. — Виканец начал расхаживать из стороны в сторону, но медленнее, чем обычно. Его походка утратила былую легкость и звериную грацию. — Хуже того, мы страшно ослабели, бочонки рассохлись, воды нет.

Дукер вздрогнул.

«Битва? Да нет, завтра будет самая настоящая бойня. Солдаты не в состоянии драться, даже защищать себя, не говоря уже о наступлении. — Историк кашлянул, не зная, что тут можно сказать. — У меня не осталось слов, способных даровать людям надежду».

Колтейн вопросительно смотрел на него.

— Положение тяжелое, — тихо произнес Дукер.

«К чему заниматься самообманом? Скорее всего, кровопролитие будет страшным, погибнут все: и мы, и мятежники».

Судя по тому, какая тяжелая воцарилась тишина, присутствующие прекрасно это понимали.

— Солдатам не хватит сил, чтобы выкопать окопы, — заметил наконец капитан Сон.

— Ну, тогда хоть ямы выройте.

— Есть.

«Ямы. Чтобы кони, переломав себе ноги, рухнули в пыль да там и остались».

Возможно, Колтейн хотел сказать что-то еще, но тут совещание неожиданно закончилось, потому что вдруг раздался негромкий скрип, воздух сгустился и наполнился каким-то странным маслянистым туманом, в котором ясно чувствовалась неведомая угроза.

Кулак первым вышел из шатра — и обнаружил, что там, под мерцающим куполом неба, напряжение ощущается в десять раз сильнее. Лошади тревожно ржали. Собаки выли.

Солдаты поднимались повсюду, словно призраки. Зазвенело оружие.

А потом на открытом пространстве, сразу за дальними сторожевыми постами, воздух вдруг разорвался каким-то с диким треском, чуть ли не ревом.

Из разлома выехали три бледных коня, затем еще три, и еще; все были в сбруях и громко испуганно ржали. За ними выкатился массивный фургон, обожженный огнем, этакая безвкусно раскрашенная громадина на шести колесах, каждое из которых было выше человеческого роста. В воздухе запахло паленой шерстью. Дым густыми струйками поднимался от фургона, коней и, кажется, даже от самих фигур на ко́злах.

Белая упряжка двигалась галопом, как будто на всех парах удирала от чего-то на магическом Пути, с которого появилась. Фургон сильно накренился, когда кони устремились к лагерю.

Виканцы бросились врассыпную.

Дукер ошеломленно смотрел, как возницы, все трое, натянули поводья, дружно завопили и откинулись на спинку подскакивающей скамьи на ко́злах.

Кони остановились, взрыв землю копытами, а огромный фургон повернулся следом за ними, подняв тучу дыма и пыли. От него исходили эманации, в которых историк с тревогой опознал тот самый гнев, о котором говорила Бездна. Теперь Дукер понял, откуда взялся этот гнев — от магического Пути и от бога, которому тот принадлежал.

За первым фургоном появился второй, а затем и третий; все они разворачивались в разные стороны, чтобы не столкнуться.

Как только передний фургон окончательно остановился, оттуда посыпались люди: одетые в доспехи мужчины и женщины громко кричали, отдавали приказы, которых, кажется, никто не слушал, и размахивали мокрым, почерневшим от копоти оружием.

В следующий миг, когда остановились другие два экипажа, громко прозвенел колокольчик.

Бешеная и на первый взгляд совершенно бессмысленная активность вновь прибывших тут же прекратилась. Они опустили оружие, и теперь во внезапно наступившей тишине звучало только затухающее эхо колокольчика. Взмыленные кони фыркали, били копытами, трясли головами, прядали ушами и широко раздували ноздри.

Передний фургон стоял всего в пятнадцати шагах от того места, где находились Дукер и остальные.

Историк заметил отрубленную человеческую руку, которая цеплялась за дверцу фургона. В следующий миг она упала на землю.

Маленькая дверца открылась, и из нее, с трудом протискиваясь весьма корпулентным телом через узкий проем, появился какой-то человек. Судя по напряженному выражению его круглого блестящего лица, ему пришлось приложить для этого немалые усилия. Толстяк был облачен в мокрые от пота шелковые одежды, а в руке держал закупоренную бутыль.

Выбравшись наружу, он обернулся к Колтейну, поднял бутыль и произнес по-малазански с довольно странным акцентом:

— Вам, сударь, за многое предстоит ответить. — Затем незнакомец ухмыльнулся, открыв ряд золотых, утыканных мелкими бриллиантами зубов. — Ваши свершения потрясли магические Пути! Вести о вашем походе со скоростью пожара распространяются по улицам Даруджистана, равно как и, не сомневаюсь, всякого другого города, как бы далеко тот ни лежал! Вы хоть представляете, сколько людей одолевает своих богов молитвами за вас? Энтузиазм бьет ключом! Составлены грандиозные планы спасения! Созданы мощные организации, представители которых обратились к нам, то есть к Тригалльской торговой гильдии, чтобы оплатить наше опасное странствие… Хотя, — добавил он чуть тише, — все наши странствия опасны, потому и вознаграждение столь велико. — Толстяк откупорил бутыль. — Великий град Даруджистан и его достойнейшие жители — вмиг позабыв о попытках вашей алчной империи поработить их — преподносят вам этот дар! Благодаря помощи и содействию наших акционеров из Тригалля, — он помахал рукой мужчинам и женщинам, которые теперь собрались у фургона, — к слову сказать, самых капризных и жадных созданий, каких только можно вообразить — но, впрочем, это ведь совершенно не важно, не так ли? — мы сейчас здесь. Преступно было бы утверждать, будто жители Даруджистана не верят в чудеса, а вы, милостивый государь, воистину чудо!

Нелепый человечек шагнул вперед и, внезапно сделавшись абсолютно серьезным, тихо заключил:

— Алхимики, маги, чародеи — все внесли свой вклад: они пожертвовали… э-э-э… в общем, предоставили нам сосуды, вместимостью многократно превосходящие свой скромный внешний вид. Колтейн из клана Ворона, командующий Седьмой армией и предводитель «Собачьей цепи», я привез вам пищу и воду.

Карполан Демесанд, как звали странного гостя, оказался одним из основателей Тригалльской торговой гильдии, жителем Тригалля, маленького города-крепости, расположенного к югу от равнины Ламатат в Генабакисе. Упомянутая гильдия стала плодом весьма сомнительного союза между горсткой магов, среди которых был и сам Карполан, и отцов города — разношерстной компании бывших пиратов и грабителей. Организация сия занималась доставкой грузов, предпринимая экспедиции столь рискованные, что ни одному здравомыслящему коммерсанту и в голову бы не пришло связаться с чем-либо подобным. Каждый караван охранял вооруженный до зубов отряд акционеров, которые получали проценты непосредственно со сделки, а потому на полную катушку использовали все свои разносторонние способности. И таковые способности, следует заметить, оказывались как нельзя более кстати, ибо Тригалльская торговая гильдия — как это можно было понять с самого начала — странствовала не по обычным дорогам, а по магическим Путям.

— Мы, конечно, знали, что миссия нам предстоит нелегкая, — ослепительно улыбаясь, рассказывал Карполан Демесанд. Он сидел в шатре кулака, в компании одних лишь Колтейна и Дукера, поскольку все остальные трудились снаружи, чтобы побыстрее распределить живительные припасы. — Но зловонный магический Путь Худа обернулся вокруг вас теснее, чем саван на трупе… прошу прощения, за такое сравнение. В подобных случаях мы придерживаемся следующей тактики: ехать спешно, ни за что не останавливаться, а потом, доставив груз, убираться прочь так быстро, как только возможно. Я передвигаюсь в первом фургоне и выбираю дорогу, используя все свои чародейские дарования, — весьма утомительное странствие, не спорю, однако же, повторюсь, услуги нашей гильдии недешевы, а потому и прибыль мы получаем вполне приличную.

— И все равно мне представляется чрезвычайно странным, — проговорил Дукер, — что жители Даруджистана, лежащего от нас за полторы тысячи лиг, вообще знают, что здесь происходит, не говоря уж о том, что они принимают все происходящее близко к сердцу.

Карполан Демесанд хитро прищурился:

— Ну что ж, возможно, я слегка преувеличил — под влиянием момента, признаюсь. Дело обстоит следующим образом: малазанские солдаты, еще совсем недавно собиравшиеся покорить Даруджистан, сейчас воюют против Паннионского Домина, представляющего существенную угрозу для Города Голубых Огней. Таким образом, Дуджек Однорукий, некогда верховный кулак Малазанской империи, ныне объявленный Ласин вне закона, стал нашим союзником. И скажем так, некие особы, имеющие немалый вес в Даруджистане, хорошо его знают и горячо приветствуют…

— Полагаю, ты рассказал нам не все, — тихо проговорил Колтейн.

Его собеседник снова улыбнулся:

— Правда же, вода великолепна на вкус? Позвольте налить вам еще по кружечке, господа.

Они молча ждали, глядя, как торговец наполняет три оловянные кружки, стоявшие на столе между ними. Закончив, Карполан Демесанд вздохнул и откинулся на спинку мягкого кресла, которое специально для него выгрузили из огромного фургона.

— Дуджек Однорукий, — это имя было произнесено одновременно благоговейно и со страхом, — шлет вам привет, кулак Колтейн. Филиал нашей гильдии в Даруджистане невелик и открылся совсем недавно. Как вы понимаете, мы не рекламируем своих услуг на каждом углу. Честно говоря, наша деятельность имеет… э-э-э… довольно секретный характер. Мы не только доставляем из одной точки в другую различные грузы, но также добываем информацию, перевозим людей… и других созданий.

— В общем, эту операцию организовал Дуджек Однорукий, — заключил Дукер.

Карполан Демесанд кивнул:

— Да, при финансовой поддержке некоей тайной ложи в Даруджистане. Знаете, что именно он сказал? «Императрица не может терять таких военачальников, как Колтейн из клана Ворона». — Торговец ухмыльнулся. — Невероятно для изгоя, над которым довлеет смертный приговор, не так ли? — Он наклонился вперед и вытянул руку ладонью вверх. На ней вдруг словно бы из ниоткуда возникла сделанная из зеленого дымчатого стекла маленькая продолговатая бутылочка на серебряной цепочке. — А этот предмет прибыл от одного… э-э-э… до ужаса таинственного мага из взвода сжигателей мостов. — Толстяк протянул бутылочку Колтейну. — Это сувенир для вас, господин кулак. Носите его и никогда не снимайте.

Виканец нахмурился и даже не шевельнулся, чтобы принять подарок. Толстяк грустно улыбнулся:

— Дуджек готов злоупотребить служебным положением, друг мой…

— Интересно, каким это образом изгой, объявленный вне закона, может злоупотребить служебным положением?

— О да, признаюсь, я и сам высказал такие же сомнения. И угадайте, что он мне ответил? «Никогда не следует недооценивать императрицу». Вот так-то!

Наступила многозначительная тишина, и в голове историка постепенно начала вырисовываться целостная картина.

«Увязнув в войне против целого континента, Ласин наткнулась на еще бо́льшую угрозу — Паннионский Домин… Сможет ли Малазанская империя биться против этой враждебной страны в одиночку? Весьма сомнительно. Стало быть, нужны союзники. Но… как превратить неприятелей в союзников, дабы объединиться против более опасного врага? Как осуществить все с минимальными потерями и преодолеть вполне естественное недоверие? И Ласин решилась на отчаянный ход: объявить вне закона свою оккупационную армию, чтобы у той „не было другого выбора“, кроме как взбунтоваться против императрицы. Преданный Дуджек до последнего сохранял верность присяге: даже коварные планы Тайскренна, вознамерившегося уничтожить всю старую гвардию, — ну и глупость придумал высший маг — не смогли его оттолкнуть. Но потом и Дуджек не выдержал: всему есть предел. И вот теперь у него есть союзники — бывшие прежде врагами. Возможно, даже сами Каладан Бруд и Аномандер Рейк примут участие в войне с Паннионским Провидцем…»

Дукер повернулся к Колтейну и понял, что мысли полководца движутся в том же направлении, что и его собственные.

Виканец наконец протянул руку и принял подарок.

А торговец продолжал разливаться соловьем:

— Императрица никак не может потерять вас, господин кулак. Носите это, сударь. Везде и всегда. И когда придет время, разбейте о собственную грудь. Даже если это будет ваше последнее действие, хотя я бы не рекомендовал оттягивать столь долго. Таковы были наставления безумного создателя этого артефакта. — Карполан Демесанд снова ухмыльнулся. — И какой, между нами говоря, удивительный человек этот самый создатель! Дюжина Взошедших дорого бы дала, чтобы получить его голову на блюде, выцарапать ему глаза, вырвать язык и зажарить с перцем, запечь уши…

— Все ясно, не стоит продолжать, — перебил его Дукер.

Колтейн накинул цепочку на шею, а бутылочку спрятал под кожаную рубаху.

— Страшная битва ждет вас на рассвете, — сказал через некоторое время Карполан Демесанд. — Я никак не могу остаться, да и не хочу. Должен признаться вам, господа: будучи искусным магом и вдобавок прирожденным коммерсантом, безжалостным и коварным, я, как ни странно, отличаюсь сентиментальностью. И потому просто не в силах смотреть на подобную трагедию. Более того, нам необходимо доставить еще кое-что, прежде чем отправиться в обратный путь, и это потребует всех моих умений, причем даже их может едва ли оказаться достаточно.

— Я прежде никогда не слыхал о Тригалльской торговой гильдии, господин Демесанд, — вежливо произнес Дукер, — но при случае с удовольствием узнал бы более подробно о ваших приключениях.

— Не исключено, что такая возможность и представится вам в будущем, господин историк. Теперь же я слышу, что мои акционеры уже собираются, и мне следует подбодрить и успокоить коней — хотя, справедливости ради, следует заметить, что они, кажется, приобрели вкус к опасным приключениям. Совсем как люди, верно? — Он поднялся.

— Спасибо тебе, — проворчал Колтейн, — и твоим акционерам.

— Передать что-нибудь Дуджеку Однорукому, господин кулак?

— Нет.

Ответ виканца изумил Дукера, вонзив в его сердце клинок подозрения, стальной и холодный, которому суждено было остаться там надолго.

Глаза Карполана Демесанда на миг пораженно распахнулись, а затем он кивнул:

— Увы, нам пора отправляться в дорогу. Желаю, чтобы завтра утром, господин кулак, ваши враги заплатили за все сполна.

— Так оно и будет, можешь не сомневаться.

Внезапное изобилие не могло, конечно, в один миг полностью восстановить силы солдат, но на заре армия поднялась с той спокойной готовностью, какой Дукер не видел с Гэлоровой гряды.

Беженцы остались в тесном ущелье, к северу от выхода из долины. Подступы охраняли кланы Куницы и Дурного Пса, которые расположились на склоне напротив выстроившихся сил Корболо Дома. На каждого виканского всадника приходилось тридцать солдат бунтовщиков, и неизбежный исход такого столкновения представлялся настолько очевидным, настолько безжалостно ясным, что паника волнами расходилась по толпам беженцев, безнадежно металась в стенах ущелья, огласившегося стонами отчаяния.

Колтейн собирался одним стремительным броском пробиться через заслон кочевников, охранявших выход из долины, а потому отправил вперед клан Ворона и бо́льшую часть Седьмой армии. Только такой быстрый и решительный прорыв оставлял шанс на спасение арьергарду воинов и самим беженцам.

Дукер сидел на своей изнуренной кобыле посреди пологого склона к востоку от дороги, откуда были видны лишь два виканских клана на севере, — войска Корболо Дома скрывались где-то за ними.

Фургоны Тригалльской торговой гильдии уже уехали, исчезли на исходе ночи, как раз перед тем как горизонт на востоке окрасился первыми лучами солнца.

Капрал Лист подъехал поближе и натянул поводья.

— Доброе утро, господин историк! — сказал он. — Наступает новое время года. Чувствуете, какие запахи витают в воздухе?

Дукер недоверчиво посмотрел на него.

— Молодому человеку вроде тебя сегодня не следует быть таким радостным.

— А старику вроде вас — столь унылым, господин историк.

— Эй, не надо дерзить! Я с тобой по-доброму, а ты что о себе возомнил, выскочка несчастный?

Ухмылка капрала была вполне выразительным ответом. Дукер прищурился.

— Ну что, Лист, есть новости от этого твоего яггутского призрака?

— Да, господин историк. Он подарил мне то, чего сам никогда не имел. Надежду.

— Вот как? Интересно, на что нам можно надеяться? Неужели сюда приближается Пормкваль?

— Этого я не знаю, господин историк. Вы думаете, такое вообще возможно?

— Я считаю, что в принципе исключено.

— Согласен.

— Так о чем же ты, клянусь волосатыми бубенцами Фэнера, тогда толкуешь?

— Сам не знаю, господин историк. Просто я сегодня проснулся и вдруг почувствовал… — Лист пожал плечами. — Почувствовал, будто меня благословили, словно бы некий бог коснулся меня, ну что-то в этом роде…

— Неплохой способ встретить свой последний рассвет, — со вздохом пробормотал Дукер.

Трегины и бхиларды еще готовились к бою, когда внезапно затрубили рожки Седьмой армии: Колтейн не собирался их дожидаться. Копейщики и конные лучники из клана Ворона устремились вперед по пологому склону к позициям бхилардов.

— Господин историк!

Что-то в голосе капрала заставило Дукера обернуться. В отличие от него, Лист смотрел на северо-запад, туда, где только что возникло новое войско кочевников: всадники скакали врассыпную, и число их было огромно.

— Хундрилы, — сказал Дукер. — Говорят, это самое могучее племя к югу от Ватара, — а теперь мы имеем возможность лично в этом убедиться.

Рядом застучали копыта, и, обернувшись, они увидели, что приближается сам Колтейн. Командующий наблюдал за появлением хундрилов, и выражение лица его при этом было безучастным, почти спокойным.

В арьергарде начались стычки: пролилась первая кровь этого дня, скорее всего виканская. Беженцы уже начали двигаться на юг с такой яростной надеждой, которая, казалось, сама по себе способна открыть выход из долины.

Десятки тысяч хундрилов разделились на две плотные группы: одна расположилась непосредственно западнее Санимона, а другая — дальше к северу, на фланге армии Корболо Дома. Между ними осталась небольшая кучка военных вождей, которые теперь ехали прямо к холмам, где стояли Дукер, Лист и Колтейн.

— Похоже, они желают вызвать вас на поединок, господин кулак, — сказал Дукер. — Нам лучше повернуть обратно.

— Нет.

Историк с изумлением увидел, что командующий уже вытащил сулицу и поправлял покрытый черными перьями щит на левом предплечье.

— Да вы никак сдурели, Колтейн! Что это вы такое творите?

— Прикуси язык, старик, — рассеянно проронил виканец.

Взгляд Дукера зацепился за серебряную цепочку на шее Колтейна.

— Какими бы чудесными свойствами ни обладал этот амулет, он сработает только один раз. Проявите же благоразумие. Сейчас вы ведете себя как виканский военный вождь, а не как кулак Малазанской империи.

При этих словах Колтейн молниеносно обернулся, и историк обнаружил, что острие копья щекочет ему горло.

— И что же теперь, по-твоему, — проскрежетал Колтейн, — мне не позволено будет выбрать, как я хочу умереть? Думаешь, я воспользуюсь этой треклятой стекляшкой? — Высвободив левую руку, он сорвал с шеи цепочку. — Забери эту штуковину себе, историк. Все наши подвиги окажутся напрасными, если некому будет поведать о них миру. Худ побери Дуджека Однорукого и императрицу Ласин! — Колтейн швырнул Дукеру бутылочку, и та приземлилась ему точно на ладонь правой руки. Пальцы историка сомкнулись, он почувствовал на мозолях змеиную гладкость цепочки. Острие копья у горла не шелохнулось.

Они сверлили друг друга глазами.

— Прошу прощения, господин кулак, — вмешался Лист. — Похоже, речь идет вовсе даже не о поединке. Если вы изволите посмотреть…

Колтейн отвел оружие прочь и развернулся.

Хундрильские вожди ждали, выстроившись в ряд на расстоянии тридцати шагов перед ними. Под увешанными амулетами шкурами они были облачены в странные сероватые доспехи, которые делали их похожими на рептилий. Длинные усы, завязанные узлом бороды и тугие косицы — черные как смоль — скрывали лица кочевников, оставляя лишь небольшие полоски загорелой кожи на высоких скулах.

Один из хундрилов подъехал на своем малорослом коне чуть ближе и заговорил на ломаном малазанском:

— Эй, Чернокрыл! Как ты оценивать сегодня свой шанс на битва?

Колтейн повернулся в седле, посмотрел на тучи пыли на севере и юге, а затем снова сел прямо и спокойно произнес:

— Поживем — увидим.

— Мы долго ждать этот день, — объявил вождь. Он привстал в стременах и указал на южные холмы. — Трегины и бхиларды сражаться вместе сегодня. — Он махнул рукой на север. — И кан’эльды, и семаки, да, и даже титтанцы — что от них еще оставаться. Это все великие племена южных оданов, но кто из них есть самый-самый могущественный? Ответ будет давать этот день.

— Тогда вам лучше поспешить, — сказал Дукер.

«У нас скоро не останется солдат, на которых ты, самодовольный ублюдок, сможешь показать свою удаль».

Колтейн, казалось, подумал о том же, хотя голос его прозвучал холодно:

— Сам ищи ответ на свой вопрос, а меня это не интересует.

— Неужто такие вещи не интересовать виканцев? Разве сами вы не есть племя?

Колтейн медленно опустил сулицу.

— Нет. Мы — солдаты Малазанской империи.

«Худов дух, мне все-таки удалось до него достучаться!»

Вождь невозмутимо кивнул, словно подобный ответ его не удивил.

— Тогда будь внимателен, кулак Колтейн, когда будешь решать этот день.

Всадники развернулись и поскакали обратно к своим воинам.

— Мне кажется, — проговорил Колтейн, оглядываясь, — ты выбрал хорошую точку обзора, историк. Я, пожалуй, останусь здесь.

— Как здесь, господин кулак?

Тонкие губы командующего дрогнули в улыбке.

— Ненадолго.

Клан Ворона и Седьмая армия бились отчаянно, но силы, удерживавшие выход из долины, не сдавались. «Собачья цепь», образно выражаясь, оказалась зажата между молотом Корболо Дома и наковальней трегинов и бхилардов. Поражение Колтейна казалось неминуемым.

Однако вмешательство хундрилов изменило все. Ибо они явились не затем, чтобы внести свой вклад в разгром малазанцев, но желая получить ответ на вопрос, затрагивавший их гордость и честь. Их южное крыло обрушилось на позиции трегинов, словно серп мстительного бога. Северное стало копьем, которое глубоко вонзилось во фланг армии Корболо Дома. А третье крыло, которого раньше было не видно, вышло из долины в тыл к бхилардам. Через несколько минут после одновременного начала атак по всем трем направлениям малазанские солдаты с удивлением обнаружили, что им уже никто не оказывает сопротивления, хотя вокруг бушует хаос битвы.

Армия Корболо Дома быстро оправилась от потрясения, спешно перестроилась и после четырех часов яростного боя все-таки обратила хундрилов в бегство. Одной цели тем не менее хундрилы добились: семаки, кан’эльды и остатки титтанцев были разгромлены.

— Ну что же, наполовину ответ уже получен, — пробормотал, видя это, Колтейн, и в голосе его прозвучало глубокое изумление.

Часом позже сражавшиеся на южном крыле хундрилы сломили сопротивление трегинов и бхилардов и бросились преследовать в панике убегающих врагов.

Когда солнце уже клонилось к закату, одинокий вождь хундрилов подъехал к ним легким галопом. Дукер не сразу узнал в нем утреннего визитера. Кочевник побывал в бою и был весь залит кровью, в том числе и своей собственной, однако же в седле держался прямо.

Он натянул поводья, остановившись в десяти шагах от Колтейна.

— Похоже, у вас есть ответ, — заговорил кулак.

— Есть, Чернокрыл.

— Хундрилы, я полагаю?

На грубом лице воина отразилось удивление.

— Ты оказывать нам великий честь, но нет. Мы хотели сломить того, кого звать Корболо Дом, но не смогли. Ответ «хундрилы» не есть правильный.

— Стало быть, вы нынче чествуете Корболо Дома?

Вождь при этих словах сплюнул и потрясенно заворчал:

— О боги нижнего мира! Вот уж не думать, что ты быть такой глупец! Ответ этого дня… — Вождь выхватил свой тальвар из кожаных ножен. Оказалось, что лезвие его сломано в десяти дюймах от рукояти. Хундрил поднял клинок над головой и взревел: — Виканцы! Виканцы! Виканцы!

Глава двадцатая

Эта тропа столь опасна:

Ведет она к мертвым вратам,

Над которыми все десять тысяч кошмаров

Препираются в распрях бесплодных.

Трут Сэн’ал’Бхок’арал. Тропа

Над кораблем вились чайки, впервые за долгое время. «Затычка» шла на юго-восток, и на горизонте впереди, прямо по курсу, появилось расплывчатое пятно, которое быстро росло в надвигающихся сумерках.

На небе не было ни облачка, ветер дул ровный.

Салк Элан подошел к Каламу, который стоял на баке. Оба кутались в плащи, чтобы защититься от брызг, постоянно летящих с носа судна. Для моряков на палубе эта картина выглядела зловещим предзнаменованием: две черные фигуры смахивали на парочку великих воронов.

Калам, даже не подозревая об этом, продолжал смотреть на неуклонно приближающийся остров.

— К полуночи прибудем в Малаз, — с громким вздохом сообщил Салк Элан. — Увидим древнюю колыбель империи.

Сжигатель мостов фыркнул:

— Древнюю колыбель? Худов дух! Да сколько же, по-твоему, лет Малазанской империи?

— Ну, это я так, для красного словца. Просто пытаюсь создать соответствующее настроение…

— Зачем? — буркнул Калам.

Его собеседник пожал плечами:

— Без особых на то причин, если не считать общего тревожного ощущения ожидания и даже нетерпения.

— И о чем нам тревожиться?

— Это ты мне скажи, друг мой.

Калам поморщился, но промолчал.

— Сам я никогда не видел город Малаз, — продолжил Салк Элан. — Так сделай милость, расскажи, чего мне стоит ожидать!

— Представь себе свинарник у моря — это и будет Малаз. Гнилое, вонючее, кишащее паразитами болото…

— Ладно-ладно! Я уже жалею, что спросил!

— Как там наш капитан?

— Увы, без изменений.

«Ну, тут, положим, удивляться не приходится. Магия — о боги, как же я ненавижу всяческое колдовство!»

Салк Элан оперся длиннопалыми руками о планширь, демонстрируя безвкусные массивные перстни, и Калам в очередной раз убедился, насколько этот щеголь любит зеленые самоцветы.

— Быстрый корабль доставит нас в Унту дня за полтора…

— А ты откуда знаешь?

— У матроса спросил, Калам, откуда же еще? Побеседовал с этим твоим приятелем, морским волком, который сам себя временно назначил первым помощником, — как бишь там его зовут?

— Понятия не имею. Я не спрашивал.

— Вот уж, воистину, редчайший талант.

— Ты о чем?

— О твоей способности подавлять собственное любопытство, Калам. С одной стороны, весьма удобно, но с другой — смертельно опасно. Понять тебя тяжело, а предсказать — еще труднее…

— Это верно, Элан.

— Но все-таки я тебе нравлюсь.

— Уверен?

— Ага. И я очень рад, потому что для меня это важно…

— Вот что я тебе скажу, Элан: если ты по этой части, то ступай поищи себе дружка среди матросов.

Франт улыбнулся:

— Ты прекрасно понимаешь, что я совсем другое имел в виду, просто не можешь удержаться от подначек. Я всего-то хотел сказать, что мне очень приятно знать: я нравлюсь человеку, которым сам восхищаюсь…

Калам резко обернулся к нему:

— Восхищаешься? Ну-ну! Никак ты решил поймать меня на крючок лести? Признайся честно: зачем ты так настойчиво втираешься ко мне в доверие?

— Убить императрицу будет нелегко, — ответил Салк Элан. — Но только представь себе, что ждет нас в случае успеха! Добиться того, что все посчитали невозможным! О да, я хочу быть к этому причастным, Калам Мехар! Оказаться там вместе с тобой в решающий момент, вонзить клинок в сердце самой могущественной империи на свете!

— Да ты никак свихнулся, приятель, — проговорил Калам так тихо, что его голос едва перекрыл плеск волн. — Собрался убить императрицу? Да еще хочешь вовлечь меня в свою безумную затею? Не дождешься.

— Как тяжело иметь дело с притворщиками! — презрительно бросил Элан.

— Кто бы говорил! Может, расскажешь мне, какие чары опутывают этот корабль?

Глаза Салка Элана непроизвольно округлились. Затем он покачал головой.

— Это мне не по плечу, Калам. Худ свидетель, я пытался определить. Обыскал каждый дюйм добычи Пормкваля — ничего.

— Может, сам корабль какой-то особенный?

— Сомневаюсь. Слушай, Калам, судя по всему, кто-то загнал нас на магический Путь и внимательно следит за грузом. Это лишь догадка, но лучшей версии у меня нет. Я открыл тебе все свои секреты, дружище.

Сжигатель мостов надолго погрузился в молчание. А затем наконец произнес:

— У меня остались в Малазе связи. Правда, изначально я не планировал их задействовать, но раз уж так вышло…

— Связи — это просто отлично, они нам понадобятся. И где же мы встретимся с твоими знакомыми?

— Есть в Малазе одно жуткое местечко. Местные жители всячески его избегают, предпочитают лишний раз даже не упоминать о нем. Вот там-то, если все пойдет хорошо, мы и дождемся союзников.

— Дай угадаю: это пресловутая таверна «У Зубоскала», которой некогда владел человек, ставший затем императором, — матросы мне сказали, что еда там просто отвратительная.

Калам удивленно уставился на Элана.

«Да сколько же можно язвить? Ну и тип!»

— Нет, я говорю про Мертвый дом. Но мы встретимся не внутри, а у его ворот, хотя ты, Салк Элан, если вдруг возникнет такое желание, можешь обследовать двор.

Щеголь оперся обеими руками на планширь и прищурился, глядя на тусклые огни города Малаза:

— Учитывая, что ждать твоих друзей придется долго, возможно, я именно так и сделаю. О да, вполне возможно.

Судя по всему, мрачной ухмылки Калама он не заметил.

Искарал Прыщ обеими руками вцепился в кольцо, уперся ногами в дверь и отчаянно потянул, невнятно бормоча от ужаса, — увы, все его усилия оказались безрезультатными. Маппо заворчал, переступил через Икария, который лежал на пороге Треморлора, и оторвал жреца от преграды, по-прежнему оставшейся непреклонной.

Скрипач услышал, как трелль в свою очередь налегает на засов, но сам не сводил глаз с роя кровных слепней. Треморлор боролся с ними, однако насекомые неумолимо приближались. Рядом застыла Бельмо: голова поднята, шерсть на загривке стоит дыбом. Остальные четыре Пса Тени вновь возникли на тропе и теперь бежали к воротам дома Азата. Тень д’иверса текла по ним, словно черная вода.

— Дверь либо открывается от первого же касания, либо не открывается вообще, — удивительно спокойным голосом сказала Апсалар. — Отойди в сторону, Маппо, пусть все по очереди попробуют.

— Икарий пошевелился! — воскликнул Крокус.

— Видимо, почуял опасность, — ответил трелль. — Ох, боги нижнего мира, только не здесь и не сейчас!

— А по мне, так самое подходящее время! — взвизгнул Искарал Прыщ.

— Крокус, — снова заговорила Апсалар, — осталось попробовать только тебе и Скрипачу. Быстро иди сюда.

Воцарившаяся тишина была красноречивее любых слов. Сжигатель мостов рискнул бросить взгляд назад, туда, где Маппо сидел на корточках, склонившись над Икарием.

— Немедленно приводи его в чувство, — велел сапер, — иначе все пропало.

Трелль поднял голову, и Скрипач увидел на его лице мучительные колебания.

— Так близко от Треморлора? Но ведь это очень рискованно…

— Что… — Закончить Скрипач не успел.

Тело ягга вдруг дернулось, словно от удара молнии, и раздался пронзительный вой. Звук ударил по остальным так, что они покатились по земле. Из свежей раны на голове ягга текла кровь, а его сомкнутые веки дрожали, словно вот-вот откроются: Икарий вскочил на ноги. Древний меч с узким лезвием выскользнул из ножен, клинок окутывала какая-то странная, дрожащая дымка.

Гончие Тени и д’иверс, принявший облик целого роя насекомых, влетели во двор одновременно. Земля и старые деревья взорвались: в небо устремилась беспорядочная сеть переплетенных корней и ветвей; словно черный парус, она раздувалась все шире и шире. Другие корни потянулись к Псам Тени — звери испуганно заскулили. Бельмо сорвалась с места и мгновенно оказалась во дворе среди своей стаи.

В этот миг, несмотря на все увиденное, Скрипач мысленно усмехнулся:

«Не только Престол Тени знает толк в вероломстве — как же мог Азат удержаться от искушения заполучить Гончих?»

Кто-то схватил его за плечо.

— Берись за кольцо, Скрипач! — прошипела Апсалар. — Попробуй открыть дверь!

Д’иверс обрушился на последний защитный рубеж отчаянно сопротивляющегося Треморлора. Дерево затрещало.

Сильные руки толкнули сапера к двери, но он успел краем глаза заметить, как Маппо, обхватив по-прежнему бесчувственного Икария, удерживал ягга, хотя вой становился все громче, а вместе с ним росла и чудовищная, неудержимая сила. Она буквально прижала Скрипача к темному влажному дереву двери и не давала ему отодвинуться, презрительно шепча о неизбежном уничтожении. Сапер, до боли напрягая мышцы, попытался ухватиться за кольцо.

Из самых дальних уголков двора донесся вой Гончих Тени, торжествующий, яростный звук, который сменился страхом, когда ярость Икария поглотила все остальное. Скрипач почувствовал, как дерево задрожало, ощутил, как эта дрожь распространяется по всему дому Азата.

Пот градом катился с него и смешивался с соком Треморлора. Сапер вложил последние силы в один отчаянный рывок, направил всю волю на то, чтобы дотянуться рукой до кольца.

Он все-таки дотянулся до него и… не смог открыть дверь.

Сзади донесся новый леденящий душу звук: кровные слепни начали пробиваться сквозь древесные сети, все ближе и ближе; еще миг — и они столкнутся со смертоносным гневом Икария, когда ягг очнется.

«Иных вариантов просто нет. Мы наверняка погибнем, но это ерунда по сравнению с тем, что произойдет с Азатом, лабиринтом и всеми его пленниками… Ох, Икарий, будь последователен в своем гневе, не пропусти никого — ради этого мира и всякого другого…»

Внезапно тыльную сторону кисти пронзила острая боль.

«Никак кровные слепни до меня добрались? Хотя нет, что-то уж больно они тяжелые! И на укусы не похоже: скорее, это чьи-то маленькие когти царапают кожу».

Сапер чуть повернул голову и обнаружил, что смотрит на ухмыляющуюся клыкастую мордочку Моби.

Фамильяр пополз по руке Скрипача. Временами очертания бхок’арала расплывались перед глазами сапера, и зверек почему-то постепенно становился все тяжелее и тяжелее.

Затем Моби перебрался с руки человека на саму дверь, протянул маленькую морщинистую лапку к кольцу и коснулся его.

Дверь распахнулась, и сжигатель мостов упал на влажные теплые камни пола. Он услышал позади крики, топот сапог, а сам дом Азата стонал со всех сторон. Скрипач перевернулся на спину и при этом навалился всем весом своего тела на какой-то предмет. Тот с хрустом треснул, и сапера обдало его горьким запахом пыли.

А Икарий продолжал сотрясать все вокруг своим смертоносным воем.

Треморлор содрогнулся.

Скрипач сел и огляделся.

Все путники находились в прихожей, если в домах Азата таковые вообще бывают; известняковые стены испускали мерцающий желтоватый свет. Маппо по-прежнему удерживал Икария, изо всех сил пытаясь не ослаблять хватку. В следующий миг ягг вдруг обмяк на руках трелля. Свет выровнялся и стал золотистым, стены замерли. Гнев Икария утих.

Маппо опустился на пол, наклонился над бесчувственным телом друга.

Скрипач медленно осмотрелся, чтобы проверить, не потеряли ли они кого. Апсалар сидела на корточках рядом с отцом, спиной к захлопнувшейся двери. Крокус затащил за собой внутрь съежившегося Искарала Прыща, и теперь тот изумленно оглядывался и моргал, словно бы не веря своим глазам.

— Эй, жрец! — хрипло проговорил Скрипач. — Что там с Псами Тени?

— Спаслись! Но, даже будучи преданными, они обратили свои силы против д’иверса! — Он помолчал, втянул ноздрями сырой воздух. — Чувствуешь? Треморлор доволен — забрал оборотня.

— Ну, вообще-то, предательство могло быть и непреднамеренным, жрец, — заметила Апсалар. — Пятеро Взошедших во дворе дома Азата — огромный риск для самого Треморлора, учитывая склонность служителей Тени к вероломству…

— Ложь! Мы играли честно!

— Сомневаюсь, что вы вообще на такое способны, — пробормотал Крокус. Он посмотрел на сапера. — Рад, что для тебя Азат открылся, Скрипач.

Сжигатель мостов встрепенулся, вновь оглядывая комнату:

— Да ничего подобного. Это Моби открыл дверь и заодно исполосовал мне своими когтями руку. Кстати, куда подевался этот треклятый недомерок? Он был где-то здесь…

— Между прочим, ты сидишь на трупе, — сообщил отец Апсалар.

Скрипач посмотрел вниз. А ведь и правда: он устроился на груде костей и истлевшей одежды.

— Проклятье! — Сапер вскочил.

— Я нигде не вижу Моби, — сказал Крокус. — Ты уверен, что он вообще попал внутрь, Скрипач?

— Абсолютно.

— Наверное, забрался глубже в дом Азата…

— Он ищет врата! — взвизгнул Искарал Прыщ. — Тропу Ладоней!

— Но Моби — фамильяр…

— И снова ложь! Неужели ты настолько глуп, что до сих пор не сообразил: этот отвратительный бхок’арал — одиночник!

— Успокойся, Прыщ. Здесь в любом случае нет никаких врат, которые разыскивают оборотни, — медленно поднимаясь, сказала Апсалар. Она не сводила глаз с обломков скелета за спиной у Скрипача. — Это, должно быть, хранитель: у каждого Азата есть свой страж, смотритель. Я, правда, всегда думала, что они бессмертны… — Девушка шагнула вперед. Пнула носком сапога кости, хмыкнула. — Явно не человек: руки уж больно длинные, да и суставов слишком много. Это создание, кем бы оно ни было, могло запросто гнуться в любую сторону.

Маппо поднял голову и пояснил:

— Форкрул ассейл.

— Самая загадочная из древних рас. О них нет ни слова в семиградских легендах, которые я слышала. — Апсалар принялась рассматривать помещение.

В пяти шагах от двери начинался коридор, а строго напротив входа виднелась двустворчатая дверь.

— Ну до чего же похоже, просто один в один, — прошептала Апсалар.

— Похоже на что? — спросил Крокус.

— На Мертвый дом в Малазе.

За поворотом послышался негромкий топот, а затем показался Моби. Бхок’арал захлопал крыльями и взлетел на руки к даруджийцу.

— Он, бедняжка, весь дрожит, — сказал Крокус, обнимая фамильяра.

— Какая трогательная сцена! — проворчал Скрипач.

— А что с яггом? — прошипел Искарал Прыщ, который стоял на коленях в нескольких шагах от Маппо с Икарием. — Твой дружок мертв, трелль?

Тот покачал головой:

— Жив, но без сознания. Не думаю, что он скоро очнется…

— Так пусть Азат его забирает! Прямо сейчас! Мы ведь внутри Треморлора. Он нам больше не нужен!

— Нет.

— Глупец!

И тут снаружи вдруг что-то звякнуло. Все недоуменно переглянулись.

— Мне не послышалось? — спросил Скрипач. — Это и впрямь колокольчик странствующего торговца?

— Какого еще торговца? — прорычал Прыщ, и его глаза подозрительно забегали по сторонам.

— Ну да, колокольчик торговца, — кивнул Крокус. — Я не раз слышал такой звон в Даруджистане.

Сапер подошел к выходу. Изнутри засов открылся без труда, и он распахнул дверь.

Во дворе к небу тянулись тонкие стенки сплетенных корней, они укрывали весь дом Азата, пересекаясь под весьма причудливыми углами. Со всех сторон от развороченной земли поднимался пар.

У ворот остановились три огромных разукрашенных фургона, каждый из которых был запряжен девяткой белых коней. Под аркой стоял грузный человек в шелковых одеждах. Он поднял руку и обратился к саперу на даруджийском наречии:

— Прошу прощения, но дальше я не пойду! Не бойтесь, сударь! Уверяю вас, вокруг все спокойно. Я ищу человека по имени Скрипач.

— Это еще зачем? — напрягся сжигатель мостов.

— Я привез ему дары. Собранные в великой спешке. И доставка их обошлась в изрядную сумму, смею добавить. Я бы рекомендовал завершить сделку как можно быстрее, учитывая все обстоятельства.

Крокус уже стоял на пороге рядом со Скрипачом. Даруджиец хмурился, разглядывая фургоны.

— Я даже знаю, кто их сделал, — тихо сказал он. — Бернук, у него мастерская в Озерном квартале. Но прежде я никогда не видел таких огромных фургонов — о боги, как же давно я не был на родине!

Скрипач вздохнул:

— Думаешь, они приехали из Даруджистана?

— Я в этом уверен, — кивнул молодой человек.

Скрипач вышел наружу и осмотрелся. Торговец не обманул: вокруг все и впрямь выглядело тихо и спокойно. Саперу по-прежнему было не по себе, но он решительно зашагал по тропе к воротам. Остановился в двух шагах от арки и подозрительно оглядел незнакомца.

— Позвольте представиться: Карполан Демесанд из Тригалльской торговой гильдии. Мы с компаньонами ничуть не жалеем, что отправились в этот поход, но надеемся никогда его не повторить. — Было видно, что он очень устал, шелковые одеяния насквозь промокли от пота.

Толстяк подал знак, и вперед вышла облаченная в доспехи женщина со смертельно бледным лицом. В руках она держала небольшой ящик.

— Это, — продолжил Карполан Демесанд, — подарок от некоего мага из числа сжигателей мостов, которому один ваш общий знакомый, имеющий звание капрала, сообщил — и весьма своевременно, — в какое положение вы попали.

Скрипач принял коробку и ухмыльнулся:

— Даже представить себе не могу, как можно было это сюда доставить, — заметил он.

— Ох, признаться, я и сам удивляюсь. Но теперь нам пора делать отсюда ноги — ах, что я говорю? — отправляться в обратный путь, разумеется. Надо возвращаться, нечего тянуть кота за хвост. — Он вздохнул и огляделся по сторонам. — Прошу меня простить, но я столь утомлен, что не могу даже толком поддержать светскую беседу и продемонстрировать хорошие манеры.

— Не стоит извинений, — сказал Скрипач. — Хотя я и понятия не имею, как вы сюда пробрались и каким образом вернетесь в Даруджистан, однако желаю вам быстрого и благополучного странствия. Позвольте еще только один вопрос: тот маг не упомянул случайно, где он раздобыл содержимое этого ящика?

— О да, сударь, упомянул! На улицах Города Голубых Огней. Загадочное объяснение, которое вы, однако, мгновенно поняли, как я погляжу.

— А маг, часом, не предупреждал вас, насколько осторожно следует обращаться с грузом?

Торговец поморщился:

— Он сказал, что его не стоит трясти. Тем не менее последний отрезок нашего пути был… э-э-э… не самым ровным. И вполне возможно, кое-что из того, что находится внутри этого ящика, разбилось. Если так, то мне очень жаль.

Скрипач улыбнулся:

— Рад сообщить вам, что все содержимое цело.

Карполан Демесанд нахмурился:

— Но вы ведь еще не заглядывали внутрь — откуда же это вам известно?

— Вам придется просто поверить мне на слово, сударь.

Как только Скрипач внес ящик внутрь, Крокус закрыл входную дверь. Сапер аккуратно поставил коробку на пол и поднял крышку.

— Ах, Быстрый Бен, какой же ты молодец! — прошептал он, разглядывая то, что лежало внутри. — Когда-нибудь я непременно возведу храм в твою честь. — Он насчитал семь «руганей», тринадцать «трещоток» и четыре «огневика».

— Но как же торговец сюда попал? — недоумевал Крокус. — Из самого Даруджистана! Худов дух, Скрипач, разве такое возможно?

— Понятия не имею. — Сапер выпрямился, взглянул на остальных. — Я счастлив, друзья мои. Просто счастлив.

— Было бы чему радоваться! — проговорил Искарал Прыщ таким тоном, как будто готов был взорваться от негодования. Верховный жрец потянул себя за остатки редких волос. — Эта вонючая мартышка от ужаса мочится на руки недоумку! А им хоть трава не расти!

Крокус поспешно отстранил от себя Моби. Теперь он держал фамильяра на вытянутых руках и недоверчиво смотрел на тоненькую струйку, которая и впрямь лилась на каменный пол.

— Моби, ну как тебе не стыдно? Приличные зверьки так себя не ведут!

Бхок’арал только смущенно улыбался.

— Одиночники, ты хотел сказать! — гнул свое верховный жрец Тени.

— Минутная слабость, — заметила Апсалар, разглядывая съежившегося от стыда фамильяра. — Потрясение от понимания того, что произошло на самом деле. Или же весьма своеобразное чувство юмора.

— Что ты несешь? — подозрительно осведомился Искарал Прыщ.

— Он решил, что нашел Тропу Ладоней, думал, что сюда его призвало древнее обетование Восхождения. И в определенном смысле Моби был прав. Видишь ли, Крокус, бхок’арал, которого ты держишь на руках, имеет демоническую природу. В истинном своем обличье он гораздо сильнее тебя.

Маппо хмыкнул:

— Ага, теперь понимаю.

— Так, может, просветишь нас? — огрызнулся Крокус.

Апсалар дотронулась до костей носком сапога:

— Треморлору был необходим новый смотритель. Дальше нужно объяснять?

Крокус заморгал, снова взглянул на Моби, который по-прежнему дрожал у него в руках.

— Фамильяр моего покойного дяди — хранитель дома Азата?

— Прыщ прав: Моби на самом деле демон. И сейчас бедняга, похоже, до смерти испугался такой ответственности. Но не сомневаюсь, что он вскоре вживется в эту роль.

Все это время Скрипач перекладывал морантскую взрывчатку в свой кожаный ранец. Теперь сапер поднялся и осторожно повесил его на плечо.

— Быстрый Бен думал, что мы найдем здесь портал, врата, ведущие на магический Путь, который…

— …Соединяет дома Азата! — каркнул Искарал Прыщ. — Возмутительная самоуверенность! Знаешь, солдат, этот безрассудный маг меня просто очаровал. Ему бы следовало быть служителем Тени!

«Он и был им когда-то, но теперь это уже не важно. Возможно, твой бог как-нибудь под настроение и расскажет тебе историю Быстрого Бена, хотя я в этом сильно сомневаюсь…»

— Пошли уже искать этот портал…

— Я вам и так скажу, где он находится. — Апсалар улыбнулась. — На перекрестке следует повернуть налево, дойти до двух дверей. Левая ведет в башню. Надо подняться на второй этаж.

Скрипач некоторое время смотрел на нее, затем понимающе кивнул.

«Все ясно, в девчонке ожили чужие воспоминания…»

Моби понесся впереди всех, он уже явно восстановил душевное равновесие и даже выказывал что-то вроде собственнической гордости. Сразу за перекрестком, в левом коридоре, в стене обнаружился альков, в котором висели роскошные чешуйчатые доспехи для воина десяти футов ростом и весьма широкого в талии. О боковые стенки ниши опирались два лабриса[9]. Моби задержался там, чтобы нежно провести маленькой лапкой по железному сапогу, прежде чем с сожалением двинуться дальше. Крокус даже споткнулся от изумления, когда это заметил.

Открыв дверь, они попали на первый этаж башни. Каменная винтовая лестница поднималась из центра помещения вверх. На земле у истертой нижней ступени лежало еще одно тело: молодая темнокожая женщина выглядела так, будто ее положили здесь всего час назад. Путники внимательно разглядывали покойницу. Одета лишь в нижнее белье, доспехов нигде не видно. Стройное тело испещряют жестокие раны.

Апсалар подошла к трупу, присела рядом и положила руку на плечо девушки.

— А ведь я ее знаю, — прошептала она.

— Интересно откуда, — пробурчал Реллок.

— Это память того, кем я была одержима, отец, — пояснила девушка. — Его воспоминания о прежней жизни…

— Ты говоришь про Танцора? — уточнил Скрипач.

Она кивнула.

— Это дочь Дассема Ультора. Похоже, первый меч империи забрал ее после того, что Худ с нею сотворил, и принес сюда.

— Прежде чем нарушить клятву, данную Худу…

— Да, прежде чем Дассем проклял бога, которому прежде служил.

— Но это было много лет назад, Апсалар, — сказал Скрипач.

— Я знаю.

Все молчали, разглядывая изящную юную девушку, лежавшую у подножия лестницы. Маппо прижал к себе Икария, словно опасаясь, как бы давняя история не повторилась, хотя все вокруг понимали, что он никогда бы не поступил со своим другом так, как Дассем Ультор — с дочерью.

Апсалар выпрямилась и посмотрела на ступени:

— Если память Танцора не подводит, портал ждет нас.

Скрипач повернулся к остальным:

— Маппо? Ты пойдешь с нами?

— Да, хотя, наверное, не до самого конца — если, конечно, возможно покинуть этот магический Путь, когда пожелаешь…

— Интересное предположение, — протянул сапер.

Трелль в ответ лишь пожал плечами.

— А ты, верховный жрец?

— О да! Конечно, разумеется! А как же иначе? Не идти же обратно по лабиринту? Это сущее безумие! Искарал Прыщ кто угодно, но только не безумец, как вам всем хорошо известно. Да, я пойду с вами… и потихонечку добавлю про себя: «Быть может, еще возникнет подходящий момент для предательства!» Кого предать? Что предать? Разве это важно? Не достижение цели приносит истинное наслаждение, а сам процесс!

Скрипач перехватил суровый взгляд Крокуса.

— Не своди с него глаз, — велел сапер.

— Само собой.

Сапер покосился на Моби. Фамильяр тихо сидел у двери, играя с собственным хвостиком.

— Как можно попрощаться с бхок’аралом?

— Дать ему сапогом под зад, — предложил Искарал Прыщ. — По-моему, это самый лучший способ.

— Не хочешь сам попробовать? — поинтересовался Скрипач.

Верховный жрец поморщился, но с места не сдвинулся.

— Моби ведь был рядом, когда мы плыли сквозь шторма и бури по морю, — проговорил Крокус, подходя к маленькому сморщенному созданию. — А помнишь невидимые битвы, Скрипач? Он нас защищал… все время.

— Да, — кивнул сапер.

— Ваш демон действовал в своих собственных интересах, руководствуясь низменными и корыстными мотивами! — прошипел Искарал Прыщ.

— И тем не менее.

— О боги, ему же будет так одиноко! — Крокус взял бхок’арала на руки. На глаза юноше навернулись слезы, но он совершенно их не стыдился.

Не в силах смотреть на эту сцену, Скрипач отвернулся и поморщился, глядя на лестницу.

— Нет смысла затягивать прощание, Крокус, — сказал он.

— Я непременно придумаю способ навестить тебя, Моби, — прошептал даруджиец.

— Не накручивай себя понапрасну, Крокус, — заметила Апсалар. — Посмотри на Моби: он вполне доволен своей участью. И с чего это ты взял насчет одиночества? Есть ведь и другие дома Азата, другие смотрители.

Юноша кивнул. Медленно посадил фамильяра обратно на пол.

— Надеюсь, хрупкой посуды тут нет.

— Что?

Крокус улыбнулся:

— Моби всегда не везло с глиняной посудой, или, вернее, наоборот, это посуде не везло с ним. — Он коснулся ладонью круглой лысой головки бхок’арала, а затем распрямился. — Ладно, пошли.

Бхок’арал смотрел, как отряд поднимается по лестнице. В следующий миг все озарила яркая вспышка, и они исчезли. Фамильяр некоторое время прислушивался, склонив голову набок, но в помещении наверху не было слышно ни звука.

Еще несколько минут он сидел неподвижно, лениво теребя собственный хвостик, а затем развернулся и заковылял по коридору, пока не остановился перед доспехами в алькове. Массивный закрытый шлем с тихим скрипом шевельнулся, и из него послышался резкий голос:

— Я рад, что моему одиночеству пришел конец, малыш. Треморлор от всего сердца приветствует тебя… хотя ты и испачкал пол в передней.

Пыль и щебень взметнулись из-под копыт и ударились в щит Дукера, когда виканский всадник упал на землю и покатился вперед, остановившись у самых ног историка. Молоденький, совсем еще мальчишка, глаза закрыты, а выражение лица умиротворенное, будто он спит. Но увы, для этого юноши все уже закончилось, более ему не проснуться.

Дукер перешагнул через тело и остановился в туче пыли, которую поднял упавший солдат. Короткий меч в правой руке историка покрывала липкая кровь, так что при каждом взмахе раздавался странный хлюпающий звук.

Всадники разворачивались впереди, на изрытой копытами площадке. По воздуху туда-сюда летали стрелы, громко жужжавшие, словно насекомые. Заметив, что одна из них вот-вот попадет ему прямо в лицо, Дукер резко поднял щит и ахнул: удар оказался настолько сильным, что кожаная полоска, защищавшая губы и подбородок, треснула.

Тарксианская кавалерия прорвала линию обороны и готова была отрезать дюжину оставшихся взводов Колтейна от остальной армии. Контратака клана Ворона была яростной, но обошлась виканцам слишком дорого и, что хуже всего, как заметил, устало шагая вперед, Дукер, судя по всему, провалилась.

Разрозненные взводы пехотинцев заново сбились в четыре группы (причем лишь одна из них была достаточно многочисленной), пытаясь соединиться. Меньше двух десятков всадников из клана Ворона оставались в седлах, каждого из них окружали тарксианцы, свирепо рубившие противников широкими тальварами. Повсюду на земле извивались, бешено лягаясь от боли, и пронзительно ржали лошади.

Мощный вражеский конь чуть не сбил историка с ног. Дукер вовремя отскочил в сторону и вогнал острие короткого меча в затянутое кожей бедро тарксианского всадника. Легкая броня поначалу сопротивлялась, но старик налег всем весом своего тела и вскоре почувствовал, что клинок пронзил плоть, вошел глубоко и царапнул по кости. Он провернул меч.

Обрушившийся сверху тальвар врезался в край его щита. Историк пригнулся, потянул за собой застрявшее оружие. Свежая кровь хлынула на правую руку, когда он вырвал из раны клинок. Дукер наносил кавалеристу один удар за другим, пока конь не умчался прочь, так что враг оказался вне пределов досягаемости.

Историк поправил шлем, который сполз ему на глаза, сморгнул песок и пот, а затем снова двинулся вперед, направляясь к самому крупному скоплению пехотинцев.

Три дня прошло со времени битвы в Санимонской долине, когда хундрилы даровали малазанцам передышку. Нежданные союзники завершили бой тем, что в лучах заходящего солнца погнали остатки племен-соперников по степи, после чего, похоже, решили вернуться восвояси. Во всяком случае, с тех пор о них не было ни слуху ни духу.

Совершенно очевидно, поражение привело Корболо Дома в неописуемую ярость: нападения на войско Колтейна теперь происходили непрерывно, бесконечная кровопролитная битва шла вот уже более сорока часов подряд — и не было никаких признаков того, что в ближайшее время это закончится.

Враги снова и снова атаковали и без того потрепанную «Собачью цепь»: то с флангов, то с тыла, а иногда с двух или трех направлений одновременно. То, чего не могли добиться клинки, копья и стрелы, довершала усталость. Солдаты просто падали на землю: доспехи изодраны в клочья, десятки мелких ранений медленно подтачивали последние силы. Сердца останавливались, сосуды лопались под кожей, так что возникали черные синяки, словно бы армию поразила эпидемия некоей неведомой болезни.

То, чему историк был свидетелем, даже не ужасало, эти картины не поддавались осознанию, подобное просто не укладывалось в голове.

Дукер добрался до позиций пехоты одновременно с остальными малочисленными отрядами. Бойцы выстроили круговую оборону, превратившись в ощетинившееся клинками живое «кольцо», которое не смогла бы одолеть никакая — даже самая вышколенная — кавалерия.

Внутри «кольца» один из солдат начал бить мечом по щиту, что-то громко выкрикивая в такт ударам. «Кольцо» шевельнулось: поворот, все солдаты шагнули одновременно — вперед и в сторону; поворот, и весь отряд сместился; поворот, и он медленно двинулся туда, где оставшиеся полки еще держали линию обороны на западном фланге цепи.

Дукер шагал с ними, во внешних рядах «кольца», добивая всех вражеских солдат, которых затоптал строй. Рядом гарцевали пятеро всадников из клана Ворона. Только они выжили после захлебнувшейся контратаки, да и то двое из них были серьезно ранены.

Через несколько минут «кольцо» достигло линии обороны, раскрылось и влилось в ряды своих. Виканцы пришпорили взмыленных коней и поскакали на юг. Историк начал проталкиваться через ряды солдат, пока не вышел на открытое место. Там он опустил дрожащие руки, сплюнул кровь на землю, а затем медленно поднял голову и огляделся.

Мимо него шагали беженцы. В клубах пыли сотни лиц повернулись в сторону Дукера, все смотрели на тонкий кордон пехоты позади — единственное, что отделяло малазанцев от кровавой расправы, — как он выгибается, отступает, становится все у́же с каждой минутой. Лица хранили безучастное выражение, поскольку беженцы просто-напросто преодолели ту черту, за которой не оставалось ни мыслей, ни эмоций. Люди сделались частью бескрайнего моря, которое не знает отливов — один лишь сплошной прилив, где отстать значит погибнуть; поэтому они ковыляли вперед, отчаянно прижимая к себе последнее и самое драгоценное, что у них еще оставалось, — детей.

К Дукеру приближались два человека, они двигались вдоль потока беженцев со стороны передовых позиций. Он мучительно всматривался в них, тщетно пытаясь узнать, но все вокруг теперь казались ему на одно лицо.

«Да что же это за наваждение…»

— Эй, историк!

Хриплый голос вывел его из состояния прострации. Разбитые губы заболели, когда Дукер с трудом произнес:

— А, капитан Сон.

В руки историку всунули оплетенный кувшин. Вложив короткий меч в ножны, он принял сосуд. От холодной воды заныли зубы, но Дукер продолжал пить, не обращая на это внимания.

— Мы вышли на Гелинскую равнину, — сообщил ему капитан Сон.

Рядом с ним стояла та самая безымянная воительница, знакомая Дукера. Бедняжка еле держалась на ногах, историк заметил у нее на левом плече, там, где острие сулицы прошло поверх щита, глубокую колотую рану. Сквозь разорванную кольчугу капала кровь.

Их взгляды встретились. Дукер не увидел ничего живого в этих некогда прекрасных светло-серых глазах, но его встревожило не это, а собственное равнодушие, пугающее отсутствие всякого чувства — даже отчаяния.

— Тебя вызывает Колтейн, — сказал Сон.

— Стало быть, он пока еще жив?

— Так точно.

— Насколько я понимаю, Колтейну нужно вот это. — Дукер вытащил из-за пазухи маленькую стеклянную бутылочку на серебряной цепочке. — Возьми…

— Да нет же. — Капитан нахмурился. — Ему нужен ты, историк. Мы там столкнулись с одним племенем из Санит-одана — они пока только наблюдают…

— Похоже, местные жители не спешат примкнуть к мятежникам, — пробормотал старик.

Звуки битвы на флангах стали затихать. Очередная краткая передышка, чтобы наскоро залатать доспехи и перевязать раны.

Капитан взмахнул рукой, и они пошли вдоль колонны беженцев.

— Так с каким племенем вы столкнулись? — спросил через некоторое время историк. — И главное — при чем здесь я?

— Кулак принял решение, — сказал Сон таким тоном, что Дукеру вдруг стало не по себе. Он хотел было расспросить капитана о подробностях, но потом передумал. Пусть уж лучше Колтейн сам ему все объяснит.

«Этот человек ведет вперед армию, которая отказывается умирать. За последние тридцать часов мы не отдали врагам ни одной жизни беженца. Пять тысяч солдат… плюют в лицо всем богам…»

— Что ты знаешь о племенах, которые живут так близко от Арэна? — спросил на ходу Сон.

— Ну, к Ша’ик они точно любви не испытывают, — ответил Дукер.

— А разве под властью империи им не хуже?

Историк хмыкнул, сообразив, к чему клонит его собеседник.

— На самом деле, представь себе, лучше. Малазанцы с пониманием относятся к нуждам степных жителей — недаром ведь огромные территории на окраинах империи по-прежнему населены кочевниками — и никогда не требуют с них заоблачной дани. Более того, за проход через племенные земли Ласин платит регулярно и щедро. Колтейн должен это хорошо знать, капитан.

— Думаю, он и знает — это меня нужно убеждать.

Дукер покосился на поток беженцев слева, пробежал глазами по рядам лиц — молодых и старых, укрытых вечным маревом пыли. Несмотря на усталость, историк встряхнулся, почувствовав, что дело близится к развязке: подойдя к последнему рубежу, Колтейн явно затеял какую-то отчаянную игру.

«Кулак принял решение… А его офицеры сопротивляются, снедаемые неуверенностью. Неужели Колтейн тоже пал духом? Или он просто слишком хорошо все понимает? Пять тысяч солдат…»

— Что ты хочешь услышать от меня, Сон? — спросил Дукер.

— Что другого выбора нет.

— Это ты и сам вполне можешь сказать.

— Могу. Но не смею. — Капитан поморщился, его изрезанное шрамами лицо скривилось, единственный глаз потонул в сетке морщин. — Здесь ведь дети, понимаешь? Это все, что осталось у беженцев, — последнее, что у них осталось, Дукер…

Историк коротко кивнул, показывая, что объяснять ему ничего не надо: что толку понапрасну травить душу? Он видел эти лица, пристально изучал их — надеясь найти там юность, свободу, невинность, — однако на самом деле нашел совершенно другое. Спасение детей — это неизменная, извечная и от того только еще более священная миссия.

«Пять тысяч бойцов отдадут за ребятишек жизни. Без лишнего пафоса, не разводя философии и не говоря красивых слов, — как и полагается простым солдатам. Хотя, если уж на то пошло, насколько просты эти люди? Да, они смотрят на мир и на свое место в нем прагматично, без всяких затей. Но разве подобный взгляд не позволяет обрести этим измотанным, стершим в кровь ноги мужчинам и женщинам то глубинное знание, которое открывается сейчас мне самому?»

Историк посмотрел на свою безымянную воительницу и встретил ее ответный понимающий взгляд: она словно бы разделяла все его мысли, страхи и сомнения.

Морячка пожала плечами:

— Думаешь, мы слепые и ничего не видим, Дукер? Мы защищаем их достоинство. Вот так просто. И в этом — наша сила. Ты это хотел услышать?

«Я принимаю этот упрек. Никогда нельзя недооценивать простого солдата».

Санимон представлял собой массивный курган с плоской вершиной, полмили в поперечнике, высотой более тридцати саженей — этакий покрытый камнями бесплодный холм, насквозь продуваемый всеми ветрами. На юге, в Санит-одане, где сейчас растянулась «Собачья цепь», шли две насыпные дороги, сохранившиеся с тех времен, когда тут еще находился процветающий город. Обе дороги были прямыми, как копье, и покоились на мощном фундаменте из каменных блоков. Западная называлась Панесан’м: теперь ею более не пользовались, потому что она вела к другому кургану среди безводной пустоши, и больше никуда. Другая, Санидже’м, тянулась на юго-запад и до сих пор служила нуждам торговцев, которые отправлялись к внутреннему Клатарскому морю. Насыпи высотой в пятнадцать саженей превращали дороги в своего рода водоразделы.

Клан Ворона занял Санидже’м возле кургана и расположился так, будто дорога была укрепленной стеной. Южная треть самого Санимона стала для виканцев опорным пунктом, где стояли воины из кланов Куницы и Дурного Пса. Поскольку беженцев вели вдоль восточного края холма, его крутой склон позволял не выставлять с той стороны охрану. Этими силами укрепили арьергард и восточный фланг. В результате войска Корболо Дома, которые атаковали с обоих направлений, снова умылись кровью. Седьмая армия по-прежнему представляла собой внушительное зрелище, несмотря на потери, несмотря на то, что некоторые солдаты иногда падали замертво просто так, без всяких видимых ран, а другие внезапно начинали рыдать и не могли остановиться, даже когда убивали врагов. Прибытие виканских лучников обратило врагов в бегство, так что опять появилась возможность передохнуть.

Кулак Колтейн в одиночестве стоял на кургане и смотрел на южную пустошь. Его украшенный перьями плащ трепетал на ветру. В двух сотнях шагов в том же направлении, возле гряды холмов, сидели на конях воины из нового племени кочевников, с которыми малазанцам пока еще сталкиваться не доводилось; неподвижные знамена варваров чернели на фоне бледно-голубого неба.

Подходя ближе, Дукер пристально рассматривал Колтейна. Он попытался было поставить себя на его место, прочувствовать, чем живет теперь командующий, — и не сумел.

«Нет, это не от недостатка воображения, а от страха. Я не могу взвалить на себя чужой груз, даже на краткий миг. Все мы теперь погружены в себя, каждый остался наедине с самим собой…»

— Это племя кхиран-дхобри — так они, во всяком случае, именуются на карте, — не оборачиваясь, заговорил Колтейн.

— Весьма воинственные кочевники, покоренные Малазанской империей, — произнес Дукер.

Командующий резко повернулся и пронзил его взглядом.

— Мы всегда соблюдали условия договора, — сказал он.

— Да, господин кулак, соблюдали — чем приводили в ярость многих коренных жителей Арэна.

Колтейн снова отвернулся, посмотрел на племя, поджидавшее его у холмов, и надолго замолчал.

Историк взглянул на свою безымянную воительницу.

— Тебе нужно найти лекаря, — заметил он.

— Зачем? Щит я держать могу…

— Не сомневаюсь, но как бы твоя рана не загноилась…

Глаза женщины широко распахнулись, и Дукер умолк, ощутив, как болезненно сжалось его сердце. Он отвел взгляд.

«До чего же ты глуп, старик!»

— Капитан Сон! — позвал Колтейн.

— Да, господин кулак.

— Фургоны готовы?

— Так точно. Уже подъезжают.

Виканец кивнул и медленно обернулся к Дукеру:

— Историк, я даю тебе в помощь Нихила, Бездну и воинов из трех кланов. Скажи, капитан, командор Бальт уже известил раненых о моем решении?

— Так точно, известил, но они отказываются ехать.

Кожа вокруг глаз Колтейна натянулась, однако затем командующий медленно кивнул.

— Как и капрал Лист, — добавил Сон, глядя на Дукера.

Кулак вздохнул:

— Признаться, виканцы, которых я отобрал для выполнения этого задания, тоже не слишком довольны, но они не смеют перечить своему военному вождю. Историк, назначаю тебя командиром и наделяю неограниченными полномочиями. Но учти: и ответственность тоже на тебе лежит огромная. Ты должен доставить беженцев в Арэн.

«Вот только этого мне еще не хватало».

— Но…

— Ты малазанец, — перебил Колтейн. — Так что изволь мне подчиняться…

— А если нас предадут?

Виканец улыбнулся:

— Тогда мы все встретимся за вратами Худа. Что толку сейчас гадать? От судьбы не уйдешь, но по крайней мере давайте сделаем все, что в наших силах.

— Держитесь сколько сможете, — прошептал Дукер. — Я с Пормкваля кожу спущу и заставлю его отдать приказ, если понадобится…

— Предоставь первого кулака императрице и ее адъюнктессе.

Историк потянулся к стеклянной бутылочке на шее и хотел снять цепочку.

Колтейн покачал головой:

— Не надо. Носи амулет сам. Ты должен рассказать миру обо всем, чему был свидетелем, а потому сейчас нет никого важнее тебя, историк. Если когда-нибудь увидишь Дуджека Однорукого, то объясни ему: не солдат императрица не имеет права терять, а память империи.

К ним подъехал отряд виканцев с лошадьми в поводу, среди них оказалась и верная кобыла Дукера. Позади из пыли проступили повозки беженцев, а рядом ждали еще три фургона, которые, как заметил Дукер, охраняли Нихил и Бездна.

Историк глубоко вздохнул:

— Что же до капрала Листа…

— То его так и так не переубедить, — вздохнул капитан Сон. — Он просил меня попрощаться с тобой, Дукер, и поблагодарить за все. Парень бормотал что-то насчет призрака за плечом, что бы это ни значило, а потом добавил: «Скажите историку, что я нашел свою войну».

Колтейн вдруг резко обернулся, словно эти слова до глубины души поразили его:

— Капитан, передай войскам: наступление начнется в течение часа.

«Он еще собрался идти в наступление?! Худов дух, ну и человек!»

Дукеру было неуютно в собственном теле, оно внезапно показалось ему чужим: руки и ноги налились свинцовой тяжестью, в ушах звенело, а глаза заволокло туманом.

Сквозь гудящую пелену пробился голос капитана Сна:

— Твоя лошадь, историк.

Дукер судорожно вздохнул. И медленно покачал головой:

— Историк? Нет, пожалуй, историком я снова стану где-нибудь через неделю, не раньше. Но сейчас и на ближайшее будущее… — Он снова покачал головой. — У меня даже нет подходящего слова, чтобы назвать себя. — Он улыбнулся. — Думаю, сгодится «старик»…

Улыбка Дукера, похоже, разозлила Сна. Капитан обратился к Колтейну:

— Осмелюсь доложить, господин кулак, этот человек говорит, что у него нет воинского звания. Решил зваться «стариком».

— Неудачный выбор, — проворчал виканец. — Старики ведь, как правило, все мудрецы. — Он хмуро посмотрел на Дукера. — Так что нечего вводить народ в заблуждение, тем более что всем и так прекрасно известно, кто ты такой. Мы знаем тебя как солдата. Или же это звание тебя оскорбляет?

Историк прищурился:

— Ну что вы, господин кулак, никоим образом.

— Тогда сделай все возможное, дабы спасти беженцев, солдат. Это приказ.

— Слушаюсь, господин кулак.

И тут подала голос безымянная воительница:

— У меня есть кое-что для тебя, Дукер. — Она вручила ему обрывок ткани. — Только, пожалуйста, не читай прямо сейчас, что там написано. Посмотришь потом…

Дукер в ответ лишь кивнул и засунул лоскуток за пояс. Он пожалел, что не может лично попрощаться с командором Бальтом и капралом Листом, но что же поделаешь: на войне не до церемоний.

— А теперь садись на свою костлявую животину, — велел Сон. — И постарайся лишний раз не попадаться на глаза Худу.

— Желаю и вам того же. Всем вам.

Колтейн хмыкнул, разворачивая коня к северу:

— Не получится, Дукер. Мы собираемся проделать кровавый путь… вспороть глотку этому ублюдку.

Нихил и Бездна ехали по бокам от Дукера во главе колонны беженцев, которая двигалась навстречу воинам-кочевникам, поджидавшим их у гряды холмов. Все виканские всадники и солдаты, охранявшие несколько повозок, что катились впереди, были очень молоды — совсем еще неопытные бойцы. Они не могли ослушаться приказа командующего, но в глубине души были явно возмущены тем, что их отослали прочь.

«Зря обижаетесь, ребятки. Ведь если отчаянный ход Колтейна не принесет успеха, вам еще придется поднять оружие… в последний раз».

— К нам скачут два всадника, — сказал Нихил.

— Это добрый знак, — пробормотал Дукер, вглядываясь в пару кочевников, которые ехали им навстречу легким галопом. Мужчина и женщина, оба старые, худые и жилистые, были одеты в выделанные оленьи шкуры того же оттенка, что и их собственная обветренная кожа. На левом боку у каждого висела кривая сабля, а на головах красовались богато украшенные шлемы с толстыми забралами.

— Оставайся здесь, Нихил, — велел Дукер. — Бездна, а ты поедешь вместе со мной. — Он пришпорил кобылу и поскакал вперед.

Они встретились перед первыми повозками, натянули поводья и остановились в нескольких шагах друг от друга. Первым заговорил Дукер:

— Согласно официальному договору эти земли принадлежат племени кхиран-дхобри. Малазанская империя чтит все подобные договоры. Позвольте нам проехать через вашу территорию…

Женщина, не сводя глаз с повозок, резко перебила его, спросив по-малазански без всякого акцента:

— И сколько вы за это заплатите?

— Столько, сколько собрали все солдаты Седьмой армии, — ответил Дукер. — В имперской монете это составляет сорок одну тысячу серебряных джакат…

— Да это ведь годовое жалованье малазанской армии, — с сомнением протянула старуха. — Похоже, вы не собрали деньги, а попросту украли их у воинов, чтобы оплатить проход. Солдаты знают, что их ограбили?

Дукер сперва растерянно моргнул, а затем тихо пояснил:

— Мы не обманываем тебя, старейшина. Солдаты сами отдали нам деньги и даже настаивали на этом.

— И еще дополнительная плата от трех виканских кланов, — вмешалась Бездна, — украшения, посуда, шкуры, рулоны войлока, подковы, гвозди и кожа, а также всевозможные монеты, полученные нами за время долгого странствия из Хиссара, в количестве около семидесяти трех тысяч серебряных джакат. Все это мы отдаем добровольно.

Старейшина долго молчала, а затем спутник женщины что-то сказал ей на их наречии. В ответ она лишь отрицательно покачала головой, после чего ее невыразительные желто-бурые глаза снова нашли историка.

— И за это вы хотите провести через наши земли беженцев, виканские кланы и Седьмую армию?

— Нет, старейшина. Только беженцев и небольшой отряд воинов, который ты видишь здесь.

— Мы отвергаем ваше предложение.

«А ведь недаром капитан Сон боялся этого момента. Проклятье…»

— Поскольку этого слишком много, — заявила женщина. — В договоре с императрицей точно указан размер платы.

В ответ Дукер сумел только растерянно пожать плечами:

— Ну ладно, возьмите хотя бы часть…

— А остальное попадет в Арэн, где будет лежать мертвым грузом до того времени, когда Корболо Дом войдет в город, — и вы заплатите ему за то, что он вас всех перебьет.

— Тогда, — сказала Бездна, — за оставшиеся деньги мы наймем вас в качестве сопровождающих.

Сердце историка замерло.

— До ворот города? — уточнила представительница племени. — Нет, это слишком далеко. Мы проводим вас до деревни Балахн, где начинается Арэнский тракт. Кроме того, обеспечим едой, а если кому-то требуется лечение, наши знахарки вам помогут.

— У вас есть знахарки? — переспросила Бездна, приподнимая бровь.

Старуха кивнула. Юная колдунья улыбнулась:

— Виканцы рады знакомству с кхиран-дхобри.

— Что ж, тогда добро пожаловать на наши земли.

И старейшины направились обратно к соплеменникам. Дукер некоторое время смотрел им вслед, а затем развернул коня и привстал в стременах. Далеко на севере, над Санимоном, поднялась туча пыли.

— Бездна, ты можешь передать весть Колтейну?

— Да, могу.

— Тогда сообщи ему: он был абсолютно прав.

Привычные чувства возвращались медленно, словно бы от тела, которое все уже считали хладным трупом, поднималось, заполняя все вокруг, удивительное ощущение возрождающейся жизни. На лицах всех тридцати тысяч беженцев продолжало сохраняться отупело-бесстрастное выражение, словно бы люди боялись сломать некий защитный барьер. Опустились сумерки, окутавшие лагерь двойным молчанием: безмолвствовали не только земля и небо, но и сами люди. Суровые кхиран-дхобри сновали туда-сюда, предлагая гостям воду и пищу и спрашивая, не нуждается ли кто в помощи знахарей. Кочевники вели себя на редкость сдержанно, но тем не менее, куда бы они ни пришли, чего бы ни коснулись, повсюду странным образом возникало чувство облегчения.

Сидя в густой траве под ночным небом, усеянным множеством звездочек, чей блеск напоминал осколки стекла, Дукер слушал звуки, которые долетали из тьмы. Они разрывали ему сердце: радость смешивалась с темной, жгучей болью; люди выкрикивали нечто невразумительное, начинали вдруг рыдать и никак не могли остановиться. Человек со стороны мог бы подумать, что лагерь обуял какой-то ужас, чужак бы вряд ли сообразил, что на самом деле это, напротив, свидетельство освобождения. Но историк-то все понимал правильно, и его собственная душа горячо откликалась на происходящее.

Радость спасения была отравлена мучительным осознанием того, что, возможно, это всего лишь отсрочка. Где-то там, на севере, стояла во тьме стена изможденных, одетых в разбитые доспехи воинов, которые по-прежнему сопротивлялись Корболо Дому, платя за жизни беженцев слишком высокую цену. И от этого страшного знания бежать было некуда.

Возле Дукера зашелестела трава, и он догадался, что это пришла Бездна. Девочка присела рядом.

— Как дела у Колтейна? — спросил историк.

Юная колдунья тяжело вздохнула:

— Наша связь оборвалась.

Дукер окаменел. И с ужасом уточнил:

— Стало быть, кулак погиб?

— Мы не знаем. Нихил продолжает пытаться установить связь, но, боюсь, сильная усталость мешает моему брату. Одно могу сказать, Дукер: предсмертного крика Колтейна мы пока не слышали, а уж его-то мы бы наверняка почувствовали.

— Возможно, командующий попал в плен.

— Возможно. Историк, если Корболо Дом завтра придет сюда, то кхиран-дхобри дорого заплатят за эту сделку. Их помощи может не хватить для… для… — Она повесила голову и замолчала.

— Эй, Бездна, что с тобой?

— Прости, я не могу заткнуть уши и сосредоточиться. Я хотела сказать, их помощи будет недостаточно. Даже если мы доберемся до Балахна и выйдем на Арэнский тракт, то до города все равно останется еще целых три лиги.

— Я разделяю твои сомнения. Но мы не вправе требовать от кхиран-дхобри большего. Они и так пошли нам навстречу. Если что, у нас ведь даже нет от кочевников никакой защиты.

— Ох, историк, что ждет нас впереди?

— Трудно сказать, но будем надеяться на лучшее.

Оба повернулись на звук голосов. Со стороны лагеря к ним спешили люди, которые о чем-то горячо спорили, но замолчали, подойдя поближе.

Дукер медленно поднялся, Бездна сделала то же самое.

— Надеюсь, вы соблаговолите уделить нам минуту вашего драгоценного времени? — с ехидцей поинтересовался Нэттпара. — Совет аристократов…

— Ложились бы вы лучше спать, — перебил его историк. — Завтра всех нас ждет долгий и тяжелый переход…

— Именно поэтому, — поспешно вставил Пуллик Алар, — мы и пришли.

— Те из нас, у кого еще остались некоторые средства, — объяснил Нэттпара, — сумели приобрести у кхиран-дхобри свежих лошадей для своих экипажей.

— Мы хотим выступить немедленно, — добавил Пуллик. — Наш небольшой отряд, таким образом, поспешит в Арэн…

— Где мы будем настаивать, чтобы первый кулак отправил воинов для спасения остальных, — закончил Нэттпара.

Дукер посмотрел на обоих аристократов, затем на дюжину фигур, маячивших у них за спинами.

— А где Тамлит? — спросил он.

— Увы, три дня назад Тамлит слег от болезни, и ныне его уже нет среди живых. Это стало для нас тяжелой утратой. Все мы глубоко скорбим по нему.

«Ага, скорбите, как бы не так!»

— Похвально, что вы заботитесь об остальных беженцах, однако я вынужден отвергнуть ваше предложение.

— Но…

— Нэттпара, если вы выдвинетесь прямо сейчас, начнется паника, а этого допустить никак нельзя. Поэтому вы поедете вместе со всеми и должны удовлетвориться тем, что первыми из всех беженцев въедете во врата Арэна во главе колонны.

— Это возмутительно! И…

— Прочь с глаз моих, Нэттпара! Иначе я довершу то, что начал на Ватарском броде.

— Кстати, историк, не думай, что я об этом забыл!

— Вот и дополнительная причина, чтобы отказать. Возвращайтесь к своим фургонам и хорошенько выспитесь — завтра будет тяжелый день.

— Вот уж точно! — прошипел Пуллик. — Корболо Дом еще до нас доберется! Теперь, когда Колтейн наверняка погиб, а с ним и вся его армия, мы вынуждены доверить свои жизни кучке каких-то вонючих дикарей! А что будет потом, когда они нас бросят? До Арэна ведь останется еще целых три лиги! Неужели ты обречешь представителей знатных фамилий на смерть? Что с нами будет?

— То же, что и со всеми остальными! — прорычал Дукер. — Исключений я ни для кого делать не собираюсь! Все, разговор окончен. Уходите.

— Да ты никак возомнил себя преемником этого виканского пса, возрожденным Колтейном? — Алар потянулся к шпаге у пояса. — Я вызываю тебя на дуэль…

Меч историка молнией вылетел из ножен и плашмя врезался в висок Пуллика Алара. Аристократ без чувств повалился на землю.

— Возрожденный Колтейн? — прошептал Дукер. — Нет, я всего лишь простой солдат.

— Теперь вам придется дорого заплатить, чтобы исцелить эту рану, Нэттпара, — заявила Бездна, глядя на неподвижное тело.

— Наверное, стоило ударить этого мерзавца посильнее и сберечь вам деньги, — пробормотал Дукер. — Прочь с глаз моих.

Члены Совета аристократов удалились, унося своего бесчувственного предводителя.

— Бездна, прикажи виканцам следить за ними.

— Хорошо, историк.

Деревушка Балахн оказалась скопищем убогих глинобитных домишек, в которых обитало около сорока жителей, но все они сбежали еще несколько дней назад. Единственным строением, которому исполнилось меньше ста лет, была возведенная малазанцами арка, за которой начинался Арэнский тракт — широкая насыпная дорога, проложенная по приказу Дассема Ультора еще в самом начале завоевания Семиградья.

По сторонам от тракта тянулись глубокие канавы, а за ними высокие и плоские земляные отвалы, на которых росли — на протяжении всего отрезка в десять миль — два строгих ряда кедров, привезенных с побережья Клатарского моря.

Старейшина кхиран-дхобри подошла к Дукеру и колдунам, которые стояли во главе людей, толпившихся перед аркой.

— Плата получена, и договор полностью выполнен.

— Прими нашу благодарность, старейшина, — сказал историк.

Она пожала плечами:

— Это просто сделка, солдат. Так что благодарить вовсе не обязательно.

— Может, и не обязательно, но я все равно хочу сказать вам спасибо.

— В таком случае — пожалуйста.

— Можешь не сомневаться, я доложу обо всем императрице, в самых уважительных словах.

Женщина вдруг отвела глаза. Она некоторое время колебалась, но потом все же произнесла:

— Солдат, с севера приближается большое войско — наши дозорные воины увидели облако пыли. Ваши враги идут быстро.

— Я так и думал.

— Поторопитесь, если хотите спастись.

— Именно так мы и сделаем.

— Солдат?

— Да, старейшина?

— Ты уверен, что Арэн откроет для вас ворота?

Дукер горько рассмеялся:

— Про это я буду думать, когда доберусь туда.

— Что ж, в этом есть своя мудрость. — Женщина кивнула, а затем натянула поводья. — Прощай, солдат.

— Прощай, старейшина.

Кхиран-дхобри уехали, исчезли буквально за пять минут, повозки с полученным добром сопровождал внушительный отряд. Дукер оглянулся на море беженцев, которое вынужденно разлилось даже за пределы маленькой деревушки.

Он приказал людям идти быстро, не щадя себя — день и ночь напролет, делая только самые краткие привалы. Историк постарался донести до каждого простую мысль: это в интересах самих беженцев, они почувствуют себя в безопасности, только оказавшись под защитой мощных стен Арэна.

«Осталось три лиги — идти придется до самого рассвета. А ведь люди и без того измотаны до предела. Но разве у меня есть выбор?»

— Нихил, передай виканцам: вся колонна должна выйти на тракт до заката. Для этого все средства воздействия хороши — разумеется, кроме того, чтобы убивать или калечить народ. Если беженцы забыли, что вас нужно бояться, доходчиво объясните им это.

— У нас всего тридцать всадников, — напомнила ему Бездна. — Все они очень молоды и…

— …Кипят от гнева, возмущаясь тем, что кулак отослал их прочь? Ну что же, им представится прекрасная возможность выпустить пар.

Арэнский тракт поначалу даже способствовал их усилиям, поскольку первая его треть, известная среди местных жителей как Скат, представляла собой пологий спуск к равнине, на которой стоял город. На востоке параллельно дороге тянулась гряда конической формы холмов, которая сходила на нет лишь в тысяче шагов от северной стены Арэна. Эти холмы насыпала не природа: то были братские могилы, десятки захоронений, которые появились после того, как во времена Келланведа жителей города истребили т’лан имассы. Ближайший к Арэну курган был также и самым большим: там покоились останки правящих родов, включая святых фалах’дов.

Дукер оставил Нихила во главе авангарда, а сам поехал в хвост колонны, где Бездна и трое виканцев уже охрипли, пытаясь заставить самых слабых и медлительных беженцев ускорить шаг. У него просто сердце кровью обливалось: позади оставались тела тех, кто умирал на ходу, не выдержав темпа. Не было ни времени хоронить их, ни сил нести с собой.

А туча пыли на северо-востоке все время увеличивалась, неуклонно приближаясь.

— Странно, что они не пошли по дороге, — выдохнула Бездна, развернув коня, чтобы оглянуться. — Идут по равнине — а ведь это медленнее, гораздо медленнее…

— Но по карте так выходит ближе, — ответил Дукер.

— Разве холмы там не отмечены?

— Нет. Курганы не нанесены на старые, составленные еще в доимперские времена карты, поскольку появились на равнине совсем недавно.

— Но ведь Корболо Дом — бывший кулак. Неужели у него нет малазанской карты?

— Похоже, что все-таки нет — и это позволит нам спастись…

Но Дукер и сам чувствовал, насколько фальшиво звучат его слова. Враг был чересчур близко: по прикидкам историка, всего в одной трети лиги. И, даже несмотря на курганы, кавалерия преодолела бы это расстояние меньше чем за час.

От головы колонны послышались виканские боевые кличи.

— Люди узрели Арэн, — сказала Бездна. — Нихил сейчас показывает мне то, что видят его глаза…

— А городские ворота открыты?

Девочка нахмурилась:

— Нет, закрыты.

Дукер выругался. Подъехал на своей кобыле к отстающим беженцам.

— Город уже виден! — закричал он. — Осталось совсем немного! Пошевеливайтесь!

Эти его слова вызвали неведомо откуда взявшийся прилив сил. Дукер буквально почувствовал, как волна энтузиазма прокатилась среди людей, они дружно ускорили шаг, подгоняемые надеждой — и страхом. Историк развернулся в седле.

Туча пыли уже нависала над конической формы курганами. Она была близко, однако не настолько близко, как следовало бы ожидать.

— Бездна! На стенах Арэна стоят солдаты?

— Да, яблоку негде упасть…

— А городские ворота открыли?

— Нет.

— Как далеко до них от головы колонны?

— Тысяча шагов — люди уже побежали…

«Проклятье! Да что же Пормкваль там, совсем свихнулся?»

Дукер снова посмотрел на облако пыли.

— Фэнеровы копыта! Бездна, бери виканцев — и скачите к Арэну!

— А ты?

— Не думай обо мне! Скачи скорее! Спасай своих ребят!

Колдунья немного помедлила, а затем развернула коня и рявкнула трем юным соплеменникам:

— За мной!

Дукер смотрел, как они гонят уставших лошадей вдоль края дороги, мимо спотыкающихся, шатающихся беженцев.

Колонна растянулась по тракту, наиболее быстроногие вырвались далеко вперед. Историка окружали старики, каждый шаг давался им с трудом и мукой. Многие просто останавливались и садились на обочину в ожидании неизбежного конца. И сколько Дукер ни орал на них, сколько ни угрожал, все было без толку. Он увидел одинокую малышку едва ли полутора лет от роду: как ни странно, девочка даже не плакала, а, погрузившись в жуткое молчание, вытянув ручонки, ковыляла вперед.

Дукер подъехал ближе, склонился в седле и поднял ребенка. Маленькие ручки моментально вцепились в лохмотья, в которые превратилась его рубаха.

Теперь от армии преследователей Дукера хвост колонны отделяла только одна, последняя гряда холмов.

Движение не замедлялось, и это было единственным свидетельством того, что врата Арэна наконец распахнулись, чтобы впустить беженцев.

«Либо так, либо они просто растекаются обезумевшей, отчаявшейся толпой вдоль городской стены — но нет, такое предательство было бы уже просто безумием…»

И вот наконец Дукер увидел в тысяче шагов впереди Арэн. Обрамленные мощными башнями Северные ворота распахнулись на три четверти своей высоты — последняя, нижняя четверть превратилась в бурлящую, вопящую от панического ужаса толпу, где люди отчаянно толкались и буквально лезли по головам друг друга. Но напор был слишком велик, чтобы образовался затор. Словно гигантская пасть, Арэн проглатывал беженцев. По обеим сторонам от колонны скакали виканцы, тщетно пытаясь утихомирить человеческую реку, и среди них Дукер увидел солдат в форме арэнского гарнизона.

«А как же армия? Где бойцы первого кулака Пормкваля?»

Оказывается, они стояли наверху и просто смотрели. Великое множество людей в несколько рядов теснилось на всем протяжении северной стены. Роскошно одетые богатые горожане занимали платформы на привратных башнях, с любопытством разглядывая изголодавшуюся, оборванную, вопящую толпу, что штурмовала ворота Арэна.

Внезапно среди последних беженцев, которые еще были способны двигаться, возникли солдаты городского гарнизона. Дукер видел, как угрюмые стражники тут и там подхватывали на руки обессиленных людей и бежали с ними обратно к воротам. Заметив офицера с капитанскими знаками отличия, историк подъехал к нему:

— Эй, приятель! Возьми-ка девочку!

Капитан поднял руки, принял все еще молчащую, перепуганную малышку.

— Вы Дукер? — спросил он.

— Да.

— Вам велено немедленно доложить обстановку первому кулаку: он вон там, на левой башне…

— Этому ублюдку придется подождать! — рявкнул Дукер. — Сначала я прослежу, чтобы внутрь, Худ побери, вошли все беженцы! А теперь беги, капитан, только скажи мне сперва свое имя — вдруг мать или отец этого ребенка еще живы.

— Меня зовут Кенеб, и, не сомневайтесь, я позабочусь об этой девочке, слово офицера. — Он замешкался, а затем высвободил одну руку и схватил Дукера за запястье. — Господин историк…

— Да?

— Простите нас.

— За что? Вы храните преданность городу, который поклялись защищать, капитан…

— Я знаю, но солдаты, что стоят на стенах, — им не разрешили подходить ближе. И бойцы этим отнюдь не довольны.

— Ну, в этом они не одиноки. А теперь иди, капитан Кенеб.

Дукер въезжал в Арэн последним. Когда проход наконец опустел, ни одного живого беженца за городскими стенами не осталось — если не считать тех, кого он видел вдалеке на дороге: несчастные так и сидели на камнях, не в силах встать — слишком далеко, чтобы их забрать; было ясно, что арэнские солдаты получили четкий приказ по поводу того, на какое расстояние они могут уходить от ворот.

В тридцати шагах от створок ворот под взглядами стоявших в проеме стражников Дукер в последний раз повернул коня. Он смотрел на север, где туча пыли уже поднималась над крайним, самым большим курганом. Историк увидел внутренним зрением сияющее копье Вихря. А затем мысленный взор унес его дальше, на север и на восток, за реки, через равнины и степи, к городу на другом берегу моря. Но это мало что ему дало. Видение было слишком мимолетным, чтобы его осознать, да и душа Дукера еще не оправилась от всех ужасов этого тяжкого похода, который только что завершился.

«Цепь трупов длиной в сотни лиг. Нет, это выше моего понимания… да и, наверное, выше понимания любого смертного…»

Историк вновь развернул коня, посмотрел на распахнутые городские ворота, на стражников под аркой. Они расступились, чтобы открыть проход. Дукер пришпорил кобылу.

Он не обратил внимания на солдат на стенах Арэна, даже когда из их глоток вырвался, словно высвободившийся зверь, торжествующий клич.

Тени бесшумными волнами текли по бесплодным холмам. Апт некоторое время не сводила блестящего глаза с горизонта, а затем опустила вытянутую голову, чтобы взглянуть на мальчика, который сидел возле ее передней лапы.

Он тоже довольно долго рассматривал зловещий ландшафт владений Тени; его собственный единственный фасетчатый глаз поблескивал под выступающей лобной дугой. Наконец малыш поднял голову и встретил взгляд демоницы.

— Мама, это наш новый дом? — спросил он. — Теперь мы будем тут жить?

На расстоянии дюжины шагов от них вдруг зазвучал голос:

— Мой соратник постоянно забывает о коренном населении этих земель. Ага, вот и ребенок.

Мальчик повернулся и увидел, что к ним подходит высокий мужчина, одетый в черное.

— Аптори, — продолжил незнакомец, — великодушное исцеление и преобразование этого мальца — с какими бы благородными намерениями сие ни делалось — неизбежно оставит шрам в его душе. И шрам этот в последующие годы будет доставлять бедняжке страдания.

Аптори на своем языке прощелкала и прошипела ответ.

— Однако на самом деле ты добилась прямо противоположного, подруга, — заметил человек. — Ибо теперь он не принадлежит ни к тем ни к другим.

Демоница вновь заговорила.

Мужчина склонил голову набок, пристально посмотрел на нее, затем криво ухмыльнулся:

— Какая самонадеянность! — Его внимание переключилось на ребенка. — Ну хорошо. — Он присел на корточки. — Здравствуй, парень.

Мальчик робко ответил на приветствие.

Бросив последний раздраженный взгляд на аптори, мужчина протянул малышу руку:

— Давай знакомиться. Я… дядя Котильон…

— Этого не может быть, — заявил мальчик.

— Вот как! И почему же?

— У тебя глаза другие. Совсем махонькие и вдвоем пытаются смотреть как один. Они, наверное, очень слабые. Когда ты подходил, то прошел через каменную стену, а потом — сквозь деревья, будто знать не знаешь о призрачном мире, который здесь повсюду.

Котильон непонимающе вскинул брови:

— Стена? Деревья? — Он взглянул на аптори. — Никак мальчишка спятил?

Демоница отвечала долго, пытаясь что-то втолковать собеседнику.

Котильон побледнел.

— Худов дух! — наконец пробормотал он и снова посмотрел на мальчика — на этот раз ошеломленно. — Как тебя зовут, парень?

— Панек.

— Имя, значит, ты не забыл. Скажи, а что еще — кроме имени — ты помнишь о своем… о другом мире?

— Я помню, как меня наказывали. Мне велели не отходить далеко от папы…

— А как он выглядел?

— Я не знаю. Я вообще не помню лиц. Сперва мы ждали, что они с нами сделают. А потом нас увели — детей. Солдат толкнул папу и потащил его в другую сторону. Я должен был оставаться с ним, но пошел вместе с другими ребятами. И тогда они меня наказали — не только меня одного, всех детей наказали — за то, что мы не делали так, как нам велели.

Котильон прищурился:

— Не думаю, чтобы у твоего отца был выбор, Панек.

— Но ведь враги тоже были чьими-то папами, понимаешь? И мамами, и бабушками — они все так на нас злились. Они забрали нашу одежду. Наши сандалии. Вообще все у нас отняли, так рассердились. А потом нас наказали.

— И как же именно они это сделали?

— Прибили к крестам.

Долгое время Котильон молчал. Когда он заговорил, голос его был до странности невыразительным:

— Значит, это ты помнишь?

— Да. И теперь обещаю делать, что мне велят. Всегда. Все, что скажет моя новая мама. Обещаю.

— Панек, послушай меня внимательно. Вас наказали не за то, что вы не слушались. Знаю, это тяжело, но попробуй понять. Эти люди сделали тебе больно просто потому, что им так захотелось, а рядом не оказалось никого, кто сумел бы их остановить. Конечно, твой отец попытался бы — он наверняка и пытался. Но, как и ты, он был беспомощен. Мы — твоя новая мама и дядя Котильон, — мы здесь для того, чтобы ты больше никогда не оказался беспомощным. Понимаешь?

Панек посмотрел на приемную мать. Та тихо щелкнула.

— Да, — сказал мальчик.

— Мы будем учить друг друга, парень.

Панек нахмурился:

— А чему я могу тебя научить?

Котильон поморщился:

— Расскажешь мне о том… что видишь здесь, в этом владении. Твой призрачный мир, то есть, конечно, Обитель Тени, — это уголок, который остался здесь со старых времен… особое место…

— А ты что же, ходишь тут и ничего толком не видишь?

— Ну да. Признаться, я постоянно гадал, почему Гончие Тени никогда не бегают здесь по прямой.

— Какие еще гончие? Я их не знаю.

— Ты с ними познакомишься рано или поздно, Панек. Миленькие такие собачки — все до одной.

Панек улыбнулся, сверкнули острые клыки.

— Я люблю собачек.

Котильон едва заметно вздрогнул, а затем сказал:

— Уверен, и они тоже тебя полюбят. — Он выпрямился и обратился к демонице: — Ты права, одной тебе никак не справиться. Мы с Амманасом подумаем об этом, дай нам время. — Котильон снова посмотрел на мальчика. — У твоей мамы сейчас есть важные дела. Долги, по которым нужно расплатиться. Пойдешь с ней или со мной?

— А куда ты пойдешь, дядя?

— Тут неподалеку есть и другие ребятишки. Поможешь им устроиться на новом месте?

Панек заколебался, затем ответил:

— Я хочу с ними снова увидеться, но не прямо сейчас. Так что я уж лучше пойду с мамой. Нужно присмотреть за одним человеком, который попросил ее нас спасти, — она так объяснила. Я хочу с ним познакомиться. Мама говорит, что ему все время снится наша первая встреча.

— Неудивительно, — пробормотал Котильон. — Как и меня, его пугает беспомощность. Ладно, Панек, тогда до скорой встречи.

Он вновь переключил внимание на демоницу и долго смотрел в ее единственный глаз:

— Я стал Взошедшим, аптори, чтобы сбежать от кошмара чувств… — Он поморщился. — Однако сейчас, как ни странно, я даже благодарен тебе за эти цепи.

— Дядя, а у тебя есть свои дети? — вдруг спросил Панек.

Котильон поморщился и отвел глаза.

— Есть. Дочь. — Он вздохнул и криво усмехнулся. — Но вот только, боюсь, мы с ней сильно поссорились.

— Ты должен ее простить.

— Ах ты, дерзкий мальчишка! Никто не спрашивал у тебя совета.

— Но ты же сам сказал, дядя: мы должны учить друг друга.

Котильон пораженно посмотрел на ребенка, затем покачал головой:

— К сожалению, от меня тут ничего не зависит. Это она не хочет меня прощать.

— Тогда мне надо с ней встретиться.

— Ну что ж, почему бы и нет…

Тут вновь заговорила демоница. Котильон нахмурился.

— А вот это, аптори, было уже попросту грубо. — Он отвернулся и запахнулся в плащ.

Через полдюжины шагов Котильон остановился и оглянулся:

— Передавай привет Каламу. — Миг спустя его окутали тени.

Панек продолжал смотреть вслед Котильону.

— Этот дядя взаправду думает, будто его никто не видит? — спросил он у матери.

Смазанная цепь тихо забренчала, уходя в черную маслянистую воду. «Затычка» бросила якорь в гавани Малаза, в сотне ярдов от причала. Пригоршня тусклых огоньков отмечала ближние к морю улицы нижнего квартала, где среди старых складов теснились таверны и жилые дома, выходившие к порту. На севере высился холм, где жили богачи и аристократы: роскошные усадьбы вплотную примыкали к отвесному склону, вдоль которого петляла лестница, ведущая в Паяцев замок. Калам видел, как в этой старинной крепости тяжело хлопает на ветру знамя, но было слишком темно, чтобы различить цвета.

Тяжелое предчувствие дрожью пробежало по телу убийцы при виде этого флага.

«Там кто-то есть… В город прибыла некая важная персона».

Позади возились и ворчали матросы, недовольные тем, что из-за прибытия в поздний час им не позволят сразу же выбраться в город. Комендант порта лишь утром сядет в шлюпку, чтобы осмотреть корабль, проверить, что все моряки здоровы, и соблюсти прочие необходимые формальности.

Ждать придется еще долго, ведь всего несколько минут назад колокол пробил полночь.

«Салк Элан, чтоб ему провалиться, все рассчитал верно».

Посещение Малаза никоим образом не входило в планы сжигателя мостов. Изначально Калам собирался подождать Скрипача в Унте, где они намеревались довести свой замысел до ума и обсудить детали. Быстрый Бен, правда, упомянул, что сапер сможет пройти через Мертвый дом, но, по своему обыкновению, на прямые вопросы отвечал уклончиво. Калам рассматривал Мертвый дом в качестве запасного варианта для поспешного отступления, если вдруг что-то пойдет не так, но даже в этом случае — как самую крайнюю меру. Азаты никогда ему не нравились, и убийца держался настороже, помня, что ловушки, которые выглядели дружественными, неизменно оказывались намного опаснее откровенно враждебных.

Затем позади воцарилась тишина, и сжигатель мостов на миг подивился тому, как быстро сон сморил матросов, разлегшихся на верхней палубе. «Затычка» стояла почти неподвижно, лишь мачты и корпус судна слегка поскрипывали. Калам оперся на баке о планширь, не сводя глаз с города и темных силуэтов кораблей возле пирса. Имперский причал располагался справа, где отвесный склон уходил в море. Никаких судов там не было.

Калам хотел было еще разок взглянуть на темное крыло знамени, реявшего над Паяцевым замком, но не стал этого делать: все равно слишком темно, а нет ничего хуже неизвестности — воображение разыграется, и такого можно напридумывать!

А потом до Калама начали долетать звуки с моря. Еще какой-то корабль осторожно идет во тьме, еще один поздний гость.

Убийца посмотрел на свои ладони, лежавшие на планшире. И ему вдруг показалось, что они чужие: блестящая темно-коричневая кожа, бледные шрамы тут и там — словно бы это вовсе даже и не его руки, а жертвы чьей-то чужой воли.

Калам стряхнул с себя это наваждение.

До него доносились обычные запахи портового города: нечистоты и гниль, соленые воды моря смешиваются с ароматами зловонной речушки, которая впадает в бухту. Сжигатель мостов снова посмотрел на припортовые здания, чьи огни, непонятно почему, напоминали ему ухмылку кривозубого человека. В нескольких кварталах на углу между убогими лачугами и лотками торговцев рыбой стоял Мертвый дом. Жители города не только обходили его стороной, но и старались даже не упоминать о нем. С виду самый обычный заброшенный дом; двор зарос сорняками, грубо отесанные черные камни оплели вьющиеся растения. Свет никогда не зажигался в провалах окон парных башенок.

«Если кто и сможет пробиться внутрь, то Скрипач. Этот ублюдок всегда был словно заговоренный. И неудивительно: всю жизнь прослужил в саперах, а у саперов такая интуиция развивается, будь здоров! Что бы, интересно, он сказал, если бы стоял сейчас здесь, рядом со мной? „Ох, не нравится мне это, Калам. Что-то тут не так. Держи ухо востро, приятель…“»

Убийца нахмурился, снова посмотрел на свои руки, хотел было оторвать их от планширя…

И… не смог.

Он попытался отступить от борта, но мускулы отказались подчиняться. Под одеждой выступил пот, заблестел капельками на тыльной стороне ладоней.

— Такова ирония судьбы, друг мой, — прозвучал рядом тихий голос. — Тебя, видишь ли, предал собственный разум. Могучий, грозный разум Калама Мехара. — Салк Элан облокотился рядом о планширь, разглядывая город. — Я так долго и искренне тобой восхищался. Ты ведь настоящая легенда: лучший наемный убийца, какого только имели когти — и которого они, увы, лишились. Ах, такая потеря мучительна для всех нас. Если бы ты захотел, Калам, то мог бы сейчас стоять во главе всей организации. Конечно, старине Шику это бы не слишком понравилось, и — не стану спорить — в некоторых отношениях он тебя заметно превосходит. Да он наверняка убил бы меня в первый же день, едва только заподозрив, что я представляю для него хоть малейшую опасность. — Салк Элан помолчал и добавил: — Но все равно, при прочих равных условиях, ты лучше его, друг мой. Удивительно, какие сюрпризы подбрасывает нам судьба, Калам. Я ведь прибыл в Семиградье вовсе не для того, чтобы найти тебя, — да мы, откровенно говоря, даже и понятия не имели о твоем присутствии здесь. Вернее, если быть точным, ничего не подозревали до тех пор, пока я не встретился с одной женщиной из «красных клинков». Она следила за тобой от самого Эрлитана, еще до того, как ты передал Книгу Дриджны Ша’ик… Кстати, ты знаешь, что привел «красных клинков» прямо к этой старой ведьме? Знаешь, что они смогли-таки убить пророчицу? Так вот, упомянутая дама из «красных клинков» была бы сейчас вместе со мной, если бы не одно досадное происшествие в Арэне. Но ничего страшного: я предпочитаю работать один. Ха! А ловко я ввел тебя в заблуждение, представившись Салком Эланом? Согласись, звучит неплохо. Но здесь и сейчас тщеславие требует, чтобы ты узнал мое настоящее имя — Жемчуг. — Он помолчал, огляделся и вздохнул. — Признаться, ты здорово напугал меня лишь однажды, когда намекнул, что Быстрый Бен якобы прячется в твоих пожитках. Я даже ненадолго впал в панику, но затем сообразил, что, будь это правдой, твой дружок давно бы уже меня разоблачил и скормил акулам. Тебе не следовало уходить из когтей, Калам. Мы не прощаем такие вещи. Да, кстати, императрица хочет с тобой встретиться и побеседовать. Прежде чем заживо содрать с тебя шкуру, я полагаю. Увы, все ведь не так просто, верно? И вот мы достигли финала… — Боковым зрением Калам увидел, что его собеседник обнажил кинжал. — Есть у когтей, как известно, нерушимые законы. Один из них ты наверняка еще не забыл… — Клинок вошел в бок Каламу. Боль была глухой и какой-то далекой, словно бы все это происходило вовсе даже и не с ним. Жемчуг выдернул кинжал. — Нет, рана несмертельная, просто будет много крови. Чтобы тебя ослабить, если можно так выразиться. А в Малазе сегодня на редкость тихо, тебе не кажется? И не удивительно: что-то витает в воздухе, все карманники, грабители и прочая шушера это почувствовали и решили залечь на дно. Наверняка есть еще желающие поквитаться с тобой, Калам… Но мы, когти, сами разбираемся с отступниками. Целых три пятерни охотятся нынче за тобой. — Жемчуг подхватил убийцу под руки. — Ты очнешься, когда коснешься воды, друг мой. Не спорю, плыть будет нелегко, особенно если учесть, что ты в доспехах. Да и от крови одна морока — эта бухта печально известна акулами. Но я в тебя верю, Калам. Знаю, что ты дотянешь до берега. Выберешься на сушу. Ну а потом… — (Сжигатель мостов почувствовал, как тело его переваливают через борт. Он уставился на черную воду внизу.) — Признаться, мне очень, ну просто очень жаль доставлять капитану и его команде неприятности. Но ты ведь понимаешь, что у меня нет выбора. Прощай, Калам Мехар!

С тихим всплеском убийца упал в воду. Жемчуг смотрел вниз, пока волны не улеглись. Его уверенность в Каламе пошатнулась.

«Пожалуй, он все-таки не выплывет. Ну что ж…»

Коготь пожал плечами, вытащил пару стилетов и развернулся к неподвижным фигурам на верхней палубе.

— У хорошего специалиста работы всегда невпроворот, — проговорил он и сделал шаг вперед.

Фигура, что выступила из тени перед ним, была огромной, угловатой и черной. На вытянутой голове мерцал один-единственный глаз, а на шее сидел всадник с лицом, которое удивительным образом выглядело злой пародией на лик его скакуна. Жемчуг отступил на шаг и улыбнулся.

— Ах, какая удивительная встреча, прекрасная возможность отблагодарить тебя за помощь против семаков. Я не знал тогда, откуда ты вдруг появился, не знаю этого и теперь, равно как и того, зачем ты прибыл сюда, однако позволь выразить тебе мою глубочайшую признательность…

— Где Калам? — прошептал всадник. — Он только что был здесь.

Жемчуг прищурился:

— Ах, теперь понимаю. Ты следил не за мной, верно? Ну конечно же нет. Как глупо с моей стороны! Что ж, отвечаю на твой вопрос, дитя: Калам отправился в город…

Закончить он не успел: демон рванулся вперед. Жемчуг нырнул в сторону, чтобы уклониться от гигантских челюстей чудовища, но тут же получил от него мощный удар передней лапой. Коготь отлетел футов на двадцать, врезался в старую шлюпку и взвыл от страшной боли: падая, он вывихнул плечо. Жемчуг перекатился на спину и усилием воли заставил себя сесть. Он смотрел, как демон подходит ближе.

— Кажется, я встретил достойного противника, — прошептал Жемчуг. — Вот и замечательно. — Он сунул здоровую руку за пазуху. — Попробуй-ка вот это, приятель.

Крошечная бутылочка разбилась о палубу между ними. Поваливший от осколков дым начал сгущаться.

— Ага, кенрилл’ах, похоже, рвется в бой. — Жемчуг поднялся на ноги. — Что ж, оставлю-ка я вас, пожалуй, с ним наедине. А мне самому надо срочно наведаться в некую таверну в Малазе.

Он взмахнул рукой, открыл свой магический Путь и моментально исчез внутри.

Апт смотрела, как обретает форму имперский демон — могучее звероподобное существо вдвое выше и тяжелее ее самой.

Мальчик доверчиво наклонился к ней:

— Мамочка, давай побыстрее разделаемся с ним, ладно?

Капитан проснулся от громких взрывов и треска дерева. Он растерянно заморгал в темноте, чувствуя, как «Затычка» бешено раскачивается во все стороны. На палубе послышались крики. Со стоном заставив себя вскочить с постели, капитан вдруг почувствовал необычайную ясность ума, какой не знал вот уже многие месяцы, ощутил свободу действий и мысли. Влияние Жемчуга закончилось — окончательно и бесповоротно.

Он с трудом добрался до двери каюты — руки и ноги ослабели от долгого лежания — и буквально вывалился в коридор.

Выбравшись на палубу, капитан обнаружил там толпу перепуганных матросов. Два жутких создания сошлись в бою прямо перед ними: более крупный из противников уже превратился в массу изорванной плоти, ибо не мог противостоять молниеносной скорости врага. Отчаянными взмахами огромной обоюдоострой секиры он разносил палубу и планширь в щепки. Еще раньше монстр перерубил мачту, и, хотя та пока что стояла, запутавшись в такелаже, брус опасно наклонился, и под его весом накренился весь корабль.

— Эй, капитан! Ты только глянь, что творится!

— Вели ребятам вытащить шлюпки на корму, Палет, — оттуда и будем их спускать.

— Есть! — Первый помощник стал выкрикивать команды, а затем снова обернулся, чтобы улыбнуться капитану. — Рад, что ты снова с нами, Карте…

— Заткнись, Палет! Ишь, разорался! Мы ведь в Малазе, а для них я, если помнишь, утонул еще много лет назад. — Он прищурился, глядя на борьбу демонов. — Этого «Затычка» точно не выдержит… Пора уносить ноги!

— Но как же сокровища?

— К Худу сокровища! Мы всегда сможем их потом поднять — но если только сами останемся живы. Давай-ка лучше поможем ребятам со шлюпками: наш корабль быстро набирает воду и вот-вот пойдет ко дну.

— Храни нас Беру! Здесь ведь в море полно акул!

А в пятидесяти ярдах от «Затычки» капитан быстроходного транспортного судна стоял на мостике рядом со своим первым помощником и пытался разглядеть, что же такое происходит впереди.

— Табань весла, — приказал он.

— Есть.

— Там, похоже, корабль тонет. Собери людей, спускайте спасательные шлюпки…

По палубе позади застучали конские копыта. Оба развернулись. Первый помощник вышел вперед и возмущенно замахал руками:

— Эй, красавица! Ты что это вытворяешь, клянусь Маэлем! С какой стати ты вообще вытащила на палубу этого треклятого скакуна?

Женщина подтянула подпругу, затем взлетела в седло.

— Простите, — сказала она, — но я не могу ждать.

Матросы и военные моряки бросились врассыпную, когда она пустила коня вскачь. Жеребец подлетел к планширю и прыгнул во тьму. В следующий миг послышался громкий всплеск.

Первый помощник с отвисшей от изумления челюстью взирал на капитана.

— Немедленно зови корабельного мага! — рявкнул тот.

— Но зачем?

— Уж не знаю, от дури она такое сотворила или от полного отчаяния, но мы ведь не можем бросить женщину на растерзание акулам. Прикажи корабельному магу разогнать их и освободить путь от всех прочих опасностей, которые ее там поджидают. Давай уже, пошевеливайся!

Глава двадцать первая

Всякий трон — мишень для стрел.

Келланвед

Под гигантским шпилем Вихря поднялось облако пыли поменьше: это огромная армия сворачивала лагерь. Своенравный ветер уносил охряные тучи прочь из оазиса, и они оседали тут и там среди старых развалин. Воздух повсюду золотился, словно пустыня наконец-то решила открыть свои воспоминания о былых богатстве и славе.

Фелисин — вернее, теперь уже Ша’ик — стояла на плоской крыше деревянной сторожевой башни, которая находилась возле самого дворца. Она почти не замечала суеты и беготни, царивших внизу, вглядываясь в золотое марево на юге. Девочка, которую она удочерила, сидела рядом и смотрела на приемную мать проницательным, пристальным взглядом.

Приставная лестница заскрипела. Ша’ик не сразу поняла, что кто-то поднимается на башню. Она обернулась и увидела, как из люка появляются голова и плечи Геборика. Бывший жрец выбрался на площадку и положил невидимую руку на голову девочке, прежде чем обернуться к Ша’ик.

— За Л’ориком нужен глаз да глаз, — заявил Геборик. — Остальные двое только воображают, что они очень хитрые и скрытные.

— Л’орик, — пробормотала она, снова глядя на юг. — Что именно тебя в нем настораживает?

— Твое знание превосходит мое, девочка…

— И тем не менее?

— Мне кажется, он чует сделку.

— Какую еще сделку?

Бывший жрец подошел к ней и оперся татуированными запястьями о тонкие деревянные перила.

— Ту, которую заключила с тобой богиня. Ту, что подтверждает: возрождение на самом деле не свершилось…

— Почему же оно не свершилось, Геборик?

— Ну посуди сама. У ребенка нет выбора, рождаться или нет, ребенок вообще не имеет права голоса. У тебя же было и то и другое. Ша’ик не возродилась, она пересотворилась. Л’орик вполне может это унюхать, решив, что нашел брешь в твоей броне.

— Значит, он рискует навлечь на себя гнев богини.

— О да, но мне кажется, что и об этом Л’орик тоже хорошо знает. Поэтому нужно присматривать за ним, девочка. Держать ухо востро.

Некоторое время оба молчали, глядя на непроницаемую завесу на юге. Наконец Геборик откашлялся и произнес:

— Может быть, теперь, учитывая твои новые дарования, ты сумеешь ответить на некоторые вопросы?

— Например?

— Когда Дриджна выбрала тебя?

— О чем ты?

— Когда начались все эти фокусы? Здесь, в Рараку? В Черепке? Или еще на другом континенте, у тебя на родине? Когда богиня впервые обратила на тебя свой взор, девочка?

— Да не было вообще ничего подобного!

Геборик был поражен:

— Это невероятно…

— Невероятно? Да, пожалуй, но тем не менее правда. Это был мой путь — и только мой. Ты должен понять: даже богини не способны предвидеть неожиданную гибель и крутые повороты в судьбе смертных, угадать, какое решение примет тот или иной человек, по какой именно тропе он пойдет. Моя предшественница обладала пророческим даром, но он — лишь семя, которое прорастает в свободе человеческой души. Дриджну очень беспокоили видения Ша’ик. Видения, прямо скажем, безумные и будоражащие. Постоянное предчувствие угрозы, но при этом ничего определенного. К тому же, — добавила девушка, пожав плечами, — стратегия и тактика не самые сильные стороны богини Апокалипсиса.

Геборик скривился:

— А вот это огромный минус.

— Наоборот. Мы вольны сделать все по своему собственному усмотрению.

— Хорошо, пусть тебя направляла не богиня, но ведь кто-то тебя вел. Иначе у Ша’ик никогда бы не появилось таких видений.

— Теперь ты говоришь о судьбе. Об этом спорь с другими философами, Геборик. Не всякую загадку можно отгадать, как бы ты ни верил в обратное. Прости, если задела твои чувства…

— Не стоит извиняться. Но мне кажется, что если смертные — всего лишь фигуры на шахматной доске, то это относится и к богам тоже.

— «В основе мироздания лежит противоборство стихийных сил», — с улыбкой произнесла она.

Брови Геборика приподнялись, затем он нахмурился:

— Знакомая цитата…

— Еще бы не знакомая! Эти слова высечены над Императорскими вратами в Унте. Таким образом Келланвед оправдывал разрушение созиданием — расширение Малазанской империи во всей ее алчной славе.

— Худов дух! — прошипел старик.

— Никак я заставила тебя призадуматься о высших материях, Геборик?

— Вот именно.

— Ну, тогда побереги свой пыл. Разовьешь эту тему в своем следующем трактате. Не сомневаюсь, старые дурни аж в пляс пустятся от восторга.

— Какие еще старые дурни?

— Другие философы. Твои читатели, Геборик.

— А-а.

На некоторое время они снова погрузились в молчание.

— И что ты теперь намерена предпринять? — тихо спросил старик.

— Ты говоришь о том, что там произошло? — Она кивнула на юг.

— Не произошло, а все еще происходит. Корболо Дом по-прежнему устраивает бессмысленную резню, прикрываясь твоим именем…

— Именем богини, — поправила его Ша’ик, услышав сдержанный гнев в собственном голосе. Она уже говорила об этом с Леоманом, причем в самых резких выражениях.

— Вести о твоем так называемом возрождении, наверное, добрались и до него…

— Пока еще нет. Я запечатала Рараку, Геборик. Буря вокруг пустыни свирепствует такая, что может содрать плоть с костей. Даже т’лан имассы не смогли бы пройти сквозь нее.

— Но ты дала знак, — возразил старик, — подняла Вихрь.

— И это вызвало в сердце Корболо Дома сомнения. И породило страхи. Он всей душой жаждет исполнить то, что начал. И Корболо по-прежнему свободен, а потому может без помех удовлетворять самые безумные свои желания…

— Так что же ты все-таки будешь делать? Да, мы можем выступить, но у нас уйдут месяцы на то, чтобы добраться до Арэнской равнины, а к тому времени Корболо Дом даст Таворе все возможные основания, дабы обрушить на головы мятежников самую жесточайшую кару. Восстание и так можно назвать кровавым, но по сравнению с тем, что устроит твоя сестрица, все это покажется лишь царапиной на заднице.

— По-твоему, Тавора превосходит меня, Геборик, не так ли? Что касается тактики…

— У нас есть прецедент, как далеко твоя сестра может зайти в жестокости, — проворчал бывший жрец. — Вот он: стоит передо мной…

— Знаешь, в чем заключается мое главное преимущество, старик? Тавора думает, будто столкнется с ведьмой пустыни, которую никогда не видела. Неведение заставит ее презирать такое создание. Но я-то хорошо знаю своего врага.

Далекий рев Вихря у них за спиной вдруг зазвучал иначе. Ша’ик улыбнулась. В следующий миг Геборик тоже почувствовал перемену и обернулся:

— Что происходит?

— Нам не потребуются месяцы, чтобы добраться до Арэна, Геборик. Ты никогда не задумывался, что такое Вихрь?

Слепые глаза бывшего жреца пораженно распахнулись, когда он уставился на огромный столб песка, поднятого ветром.

«Интересно, — подумала Ша’ик, — каким образом сверхъестественные чувства покажут ему происходящее?»

Однако так или иначе старик узрел истину, поскольку воскликнул:

— Клянусь богами, я ощущаю внутри проход!

— Магический Путь Дриджны, Геборик, станет нашей дорогой на юг.

— А мы успеем добраться туда вовремя, Фели… Ша’ик? Успеем остановить безумие Корболо Дома?

Она не стала говорить ему, что уже слишком поздно.

Когда Дукер выехал из ворот, кто-то схватил поводья его кобылы и заставил ту резко остановиться. Маленькая рука в перчатке вцепилась в руку историка, отчаянно сжала ее. Он посмотрел вниз и увидел Бездну. На лице ее застыл мучительный ужас, от которого по жилам старика разлился ледяной холод.

— В башню! — умоляюще воскликнула девочка. — Быстрее!

Какой-то странный, мрачный гул распространился вдоль стен Арэна, заполнив собой пыльный воздух. Соскользнув с седла, Дукер почувствовал, как сердце его бешено заколотилось. Бездна потащила историка через толпу солдат местного гарнизона и беженцев. Он чувствовал прикосновения множества рук — люди дотрагивались до Дукера так, словно благословляли или же сами просили его благословения.

Внезапно впереди показался арочный проем, ведущий к полутемной лестнице, которая поднималась вдоль одной из внутренних стен башни. Гул на стенах уже превратился в рев — бессловесный вопль возмущения, ужаса и боли. Он раскатывался по башне безумным эхом, нарастая с каждой ступенькой, на которую ступали колдунья с историком.

На средней площадке девочка протащила его мимо т-образных амбразур, к которым прижались двое лучников, и дальше — вверх по истертым ступеням. Ни один из солдат даже не заметил их.

Когда Бездна и Дукер подошли к столбу яркого света под люком, до них донесся дрожащий голос:

— Их слишком много… я ничего не могу сделать… Нет-нет, боги, помилуйте меня — их слишком, просто невероятно много…

Девочка поднялась наверх, историк последовал за ней. Они оказались на широкой площадке. У внешней стены стояли три фигуры. В мужчине слева, чье шелковое облачение развевалось на теплом ветру, Дукер сразу же узнал Маллика Рэла — советника Пормкваля, которого он в последний раз видел в Хиссаре. Человек рядом с ним, наверное, и был первым кулаком Пормквалем — высокий, жилистый, сутулый, в такой роскошной одежде, что сам император позавидовал бы; его бледные руки трепетали на парапете, словно пойманные птицы. Справа от него стоял офицер в хорошо подогнанных доспехах, торквес на левой руке указывал на чин командора: Блистиг, командир городского гарнизона. Он с такой силой обхватил себя мускулистыми руками, словно пытался сам себе переломать кости. Казалось, офицер вот-вот взорвется.

Рядом с люком сидел Нихил, совершенно разбитый. Юный колдун обратил к Дукеру серое постаревшее лицо. Бездна бросилась к брату и отчаянно обняла его, а потом не захотела — или не смогла — отпустить.

Солдаты на городской стене теперь уже вопили во все горло, и звук этот разрезал воздух, словно серп самого Худа.

Историк подошел поближе и встал рядом с Блистигом. Руки Дукера коснулись нагретого солнцем камня мерлона. Он взглянул на равнину и с трудом подавил крик. Паника охватила старика, когда он увидел, что происходит на склоне ближайшего кургана.

Колтейн!

Над все уменьшающимся малазанским войском, в котором едва ли осталось четыре сотни солдат, гордо развевались три знамени: штандарт Седьмой армии и флаги двух виканских кланов: Дурного Пса (с изображением собачьего скелета) и Ворона (черные птичьи крылья на бронзовом диске, отчаянно блестевшем на солнце). Несокрушимые знаменосцы продолжали высоко поднимать их.

Повсюду со звериной яростью бушевали тысячи бойцов Корболо Дома: масса пехотинцев, напрочь позабывших обо всякой дисциплине, одержимых лишь жаждой убийства. Кавалеристы скакали по краям этой толпы, чтобы перекрыть пространство между курганом и стенами Арэна — однако не рисковали подъезжать близко, чтобы не попасть под обстрел городских лучников. Личная гвардия Корболо Дома и, несомненно, сам кулак-предатель расположились на предпоследнем кургане; там уже соорудили помост, вероятно, для того чтобы получше разглядеть, что происходит на соседнем холме.

Те же, кто наблюдал за боем с башни и с городских стен, и так стояли достаточно близко. Дукер увидел Колтейна среди саперов Глазка и горстки военных моряков Сна: круглый щит на левой руке разбит, плащ из вороньих перьев блестит так, словно измазан смолой. Историк заметил командора Бальта, который руководил отступлением на вершину кургана. Виканские псы кружили и скакали вокруг старого воина, словно личная охрана, не обращая внимания на постоянно обрушивавшийся на них град стрел. Среди собак выделялся один зверь, особенно большой и свирепый; даже густо утыканный стрелами, он все равно продолжал отчаянно драться.

Лошади пали одна за другой. «Куницы» оказались истреблены полностью. «Дурных псов» уцелело не более двух десятков, воины окружали полдюжины стариков и знахарок — вырванное, умирающее сердце клана. Было ясно, что из всех «воронов» выжили лишь Бальт и Колтейн.

Солдаты Седьмой армии, на которых почти не осталось доспехов, плотным строем окружили остальных. Многие уже не могли поднять оружие, но все равно стояли, хотя враги буквально резали их на куски. Пощады не давали никому, упавших солдат жестоко забивали — срывали шлемы, ломали руки, когда они тщетно пытались защититься от ударов, дробили черепа.

Камень под ладонями Дукера вдруг стал липким. Оказывается, он порезался об острые зубцы мерлона.

«Надо же, а я и не заметил».

Скривившись от боли, историк потянулся к Пормквалю, намереваясь окровавленными пальцами схватить того за горло…

Командир гарнизона заступил ему дорогу, удержал.

Первый кулак увидел Дукера и отшатнулся.

— Как вы не понимаете! — заверещал он. — Я не могу их спасти! Врагов слишком много! Просто невероятно много!

— Да все ты можешь, негодяй! Почему бы не послать на помощь Колтейну отряд, будь ты проклят?! Отсюда до кургана совсем близко!

— Нет! Нас раздавят! Я не могу рисковать людьми!

— Вы абсолютно правы, историк, — прорычал Блистиг. — Но Пормкваль не сделает этого. Первый кулак не даст нам спасти Колтейна…

Дукер попытался вырваться из железной хватки командора, но не преуспел.

— Проклятье! — рявкнул офицер. — Да успокойтесь уже! Думаете, мы не пытались? Все это бесполезно!

Маллик Рэл подошел ближе и тихо проговорил:

— У меня у самого сердце кровью обливается, господин историк. Увы, первого кулака не переубедить…

— Но это же чистой воды убийство!

— За которое, поверьте, Корболо Дом дорого заплатит.

Дукер развернулся и снова бросился к парапету.

Они умирали. Здесь, совсем рядом, буквально на расстоянии выстрела, а он ничем не мог им помочь. Страшная, безысходная боль затопила сердце старика.

«Не могу больше на это смотреть. Но должен: я ведь историк».

Он увидел, что, хотя на ногах осталось еще около сотни солдат, битва превратилась в бойню: теперь борьба шла только между повстанцами Корболо Дома за право нанести последний удар и с победным криком воздеть над головой жуткий трофей. Солдаты Седьмой армии все падали и падали, защищая своими телами тех, кто провел их через весь континент, чтобы умереть здесь, в тени высоких стен Арэна.

А на стенах города стояла армия Пормкваля, десять тысяч солдат, которые лишь беспомощно наблюдали — смотрели на величайшее преступление, совершенное первым кулаком Малазанской империи в Семиградье.

Дукер не мог даже представить себе, каким образом Колтейн вообще сумел продвинуться так далеко. Он видел лишь окончание противоборства, которое, должно быть, длилось без перерыва несколько дней подряд — финал сражения, позволившего беженцам спастись.

«Вот почему туча пыли приближалась столь медленно».

Последние солдаты Седьмой армии падали один за другим. Командор Бальт стоял спина к спине с молоденьким знаменосцем, сжимая в каждой руке по дхобрийскому тальвару. Толпа мятежников набросилась на него, пронзая короткими копьями, будто загнанного в угол медведя. И даже тогда Бальт еще попытался встать, отсек взмахом тальвара ногу одному из врагов. Тот дико взвыл и рухнул на землю. Но копья вошли глубоко, отбросили виканца, пригвоздили к земле. Вражеские клинки взметнулись — и опустились вновь, чтобы зарубить его насмерть.

Знаменосец оставил штандарт, воткнув его в землю между трупами соратников, и прыгнул вперед, в отчаянной попытке добраться до своего командира. Тяжелый клинок обезглавил его одним ударом, так что голова покатилась по траве и остановилась рядом с кровавым месивом возле самого флага. Так погиб капрал Лист, который столько раз «умирал» во время учений в Хиссаре.

А потом пришла очередь «дурных псов»: их штандарт упал, а в следующий миг в воздух, орошая землю алым дождем, взметнулись окровавленные скальпы.

Колтейн продолжал сражаться среди остатков саперов и военных моряков. Но сопротивление продлилось всего лишь несколько мгновений. Воины Корболо Дома убили последних защитников кулака, а затем набросились на самого Колтейна, буквально погребли его под волной кровожадного безумия.

Огромный, утыканный стрелами пес метнулся туда, где исчез Колтейн, но вражеское копье пронзило зверя насквозь, высоко подняло над землей. Извиваясь, пес сполз вниз по древку и напоследок еще успел отнять жизнь у одного мятежника — разорвал глотку солдату с копьем.

А затем умер и он тоже.

Штандарт клана Ворона зашатался, накренился и скрылся под ногами врагов.

Дукер стоял неподвижно, не в силах поверить в то, что сейчас увидел.

«Эх, Колтейн, Колтейн…»

И тут вдруг за спиной у историка раздался пронзительный звук: не то вой, не то стон. Он медленно обернулся. Это отчаянно завыла Бездна: она по-прежнему обнимала Нихила, баюкая брата, словно маленького ребенка, но голова его запрокинулась, он смотрел в небо широко открытыми глазами.

А потом их всех накрыла тень.

Вороны.

«А ведь, помнится, и к умирающему Сормо И’нату, древнему колдуну, на стену Унты явились одиннадцать ворон — целых одиннадцать, чтобы забрать душу великого человека, ибо ни одна птица не сумела бы унести ее целиком. Да, одиннадцать. А сколько же их тут сейчас?»

Небо над Арэном почернело от ворон, море крыльев бушевало повсюду.

Завывания Бездны становились все громче и громче, словно ее собственная душа с болью вырывалась из горла.

Дукер содрогнулся.

«А ведь это еще не конец…»

Он развернулся, увидел наскоро сооруженный крест и прибитого к нему живого человека.

— Вороны не успеют его спасти! — закричала Бездна.

Девочка вдруг оказалась рядом с Дукером, на время позабыв о брате, и пристально уставилась на курган. Она вцепилась себе в волосы, впилась ногтями в кожу, пока кровь не заструилась по лицу. Дукер схватил ее за руки — такие тонкие, почти детские запястья — и прижал их к груди, пока она, чего доброго, в порыве отчаяния не дотянулась до глаз.

На помосте рядом с Корболо Домом стоял Камист Релой. Магия вспыхнула и расцвела пышным цветом — смертоносная, дикая волна устремилась вперед и врезалась в подлетавших ворон. Черные птицы закувыркались в воздухе и дождем посыпались на землю…

— Нет! — завопила Бездна, извиваясь в руках Дукера; она попыталась вырваться, но он не отпускал ее, держал крепко.

«Еще прыгнет сейчас вниз со стены».

Туча ворон рассыпалась, а затем собралась снова и опять попыталась подлететь к кресту.

Камист Релой хладнокровно уничтожил еще несколько сотен птиц.

— Освободите его душу от плоти! Освободите же! — умоляла Бездна.

Стоявший рядом командир гарнизона повернулся и ледяным тоном приказал одному из своих адъютантов:

— Найди мне Прищура, капрал! Живо!

Адъютант не стал спускаться вниз по лестнице; он просто подошел к дальней стене, перегнулся через парапет и заорал:

— Эй, Прищур! А ну бегом сюда, чтоб тебя!

Еще одна волна магии смахнула с неба сотни ворон. А затем туча птиц снова собралась воедино.

Рев на стенах Арэна стих. В воздухе дрожала тишина.

Бездна обмякла в руках историка, словно маленький ребенок. Дукер увидел, что Нихил свернулся клубочком и неподвижно лежит на площадке около люка: не то лишился чувств, не то умер. Парнишка обмочился, вокруг растекалась желтая лужа.

На лестнице раздался топот сапог.

— Осмелюсь доложить, — обратился к Блистигу адъютант, — Прищур помогал беженцам. Думаю, он вообще не знает, что там происходит…

Дукер взглянул на одинокую фигуру на кресте. Колтейн был еще жив: ему не дадут так просто умереть, не отпустят душу. Камист Релой знает, что делает, прекрасно понимает весь ужас своего преступления, методично уничтожая сосуды, призванные вместить душу этого незаурядного человека. Со всех сторон к кургану рвались солдаты Корболо Дома, карабкались по склонам, как муравьи.

В фигуру на кресте полетели какие-то предметы, которые оставляли на теле кровавые полосы.

«Куски мяса, о боги! В Колтейна швыряют останки погибших солдат из его армии!» От такой жестокости Дукер похолодел и содрогнулся.

— Поди сюда, Прищур! — прорычал Блистиг.

Рядом с Дукером возник солдат — седой, невысокий, коренастый. Его глаза, спрятавшиеся среди множества морщин, впились в далекую фигуру на кресте.

— Боги милосердные! — прошептал он, сразу сообразив, в чем дело.

— Ну что, сможешь в него попасть? — спросил командор.

— Да тут ведь шагов пятьсот, не меньше…

— Я знаю.

— Можно попытаться, но, боюсь, с первого выстрела не получится.

— Так начинай уже, чтоб тебя!

Старый солдат, облаченный в форму, которую, похоже, не стирали и не чинили вот уже лет десять, снял с плеча длинный лук. Подобрал тетиву, переступил через лук и выгнул его через бедро. Когда Прищур набрасывал тетиву, руки его дрожали. Затем он выпрямился и внимательно изучил стрелы в колчане, висевшем у бедра.

Еще одна волна чародейства врезалась в тучу ворон.

Долгий миг спустя Прищур выбрал подходящую стрелу.

— Я, пожалуй, в грудь попробую. Самая надежная цель, командор. Пара попаданий — и да кончится эта бедная душа.

— Еще одно слово, Прищур, — прошептал Блистиг, — и я тебе язык прикажу отрезать.

Солдат положил стрелу на тетиву:

— Эй, расступитесь-ка!

Бездна безвольно обвисла на руках у Дукера, когда он оттащил ее на шаг назад.

Лук у Прищура был огромный, высотой с самого стрелка. Он напрягся, мышцы на руках свились, словно тугие канаты. Тетива коснулась щетины на щеке, когда солдат полностью натянул лук, а затем замер, медленно и ровно выдыхая.

А потом Дукер заметил, что лучник вдруг задрожал, глаза его — маленькие черные пуговицы на фоне пронизанных красноватыми прожилками белков — внезапно широко распахнулись.

— В чем дело, Прищур? — испуганно осведомился Блистиг.

— Но это же Колтейн, командор! — прохрипел старик. — Вы хотите, чтобы я убил самого Колтейна?!

— Выполняй приказ!

Бездна подняла голову и с мольбой протянула окровавленную руку вперед:

— Освободи его душу. Пожалуйста.

Старый солдат посмотрел на девочку. По его лицу потекли слезы.

— Худов дух! — прошептал Дукер. — Только этого нам еще не хватало.

«Он же плачет. Этот ублюдок не может прицелиться, потому что плачет…»

Тетива зазвенела. Длинная стрела взмыла к небу.

— О боги! — застонал Прищур. — Слишком высоко! Да, слишком высоко!

Стрела взлетела, пронеслась сквозь плотную тучу ворон и по дуге начала падать вниз.

Дукер мог бы поклясться, что в самый последний миг Колтейн поднял голову и с благодарностью во взгляде принял этот дар небес, несущий ему освобождение. А затем железный наконечник вошел полководцу в лоб, пробил кость, вонзился глубоко в мозг и мгновенно убил его. Голова дернулась назад, и стрела прошила ее насквозь.

Воины на склонах кургана потрясенно отшатнулись.

Небо затряслось от зловещих криков ворон, когда черные птицы устремились к обвисшей на кресте фигуре, промчались над солдатами на склонах. Направленные на них Камисто Релоем чары нейтрализовала некая неведомая сила — была ли то душа Колтейна? — которая теперь поднималась навстречу воронам.

Живая черная туча опустилась на Колтейна, укрыв его полностью; с такого расстояния птицы показались Дукеру мухами, облепившими кусок мяса.

А когда они снова взмыли в небо, вождя виканцев на кресте уже не было.

Дукер зашатался, тяжело прислонился к каменной стене. Бездна выскользнула из его хватки, свернулась возле ног, так что окровавленные волосы скрыли лицо юной колдуньи.

— Я убил его, — простонал Прищур. — Подумать только: я убил самого Колтейна. Кто отнял жизнь у этого великого человека? Жалкий старый солдат из армии первого кулака Пормкваля… Ох, Беру, смилуйся над моей душой…

Дукер обхватил старика руками и крепко обнял его. Лук со стуком упал на каменные плиты. Историк почувствовал, как Прищур обмяк в его объятиях, словно кости у него вдруг превратились в пыль, как будто он старел с каждым судорожным вздохом.

Командор Блистиг схватил лучника за шиворот и вздернул на ноги.

— А ну отставить! Ну чего ты разнюнился? — прохрипел он. — Еще до заката десять тысяч солдат будут повторять твое имя. Да, Прищур, они будут повторять его, как молитву.

Историк тяжело вздохнул и зажмурился.

«Ну и денек сегодня выдался! Я только и делаю, что обнимаю и утешаю других. Эх, кто бы утешил меня самого!»

Дукер открыл глаза, поднял голову и увидел перед собой Пормкваля. Губы его шевелились, словно он пытался попросить прощения. На тонком холеном лице первого кулака отражалось потрясение, в устремленном на историка взгляде плескался животный страх.

Армия Корболо Дома возле кургана зашевелилась, задрожала, как тростник в бурном потоке: до мятежников только сейчас дошло, что случилось. Послышались отдельные крики, какие-то бессвязные слова, но их было слишком мало, и вскоре повсюду воцарилось молчание, зловещее и напряженное.

Вороны исчезли, и только пустой окровавленный крест возвышался над толпой. Небо начало темнеть.

Дукер снова посмотрел на Пормкваля. Первый кулак словно бы сжался, превратившись в тень Маллика Рэла. Он тряс головой, как бы отказываясь верить в то, что сегодня произошло.

«Будь ты проклят, первый кулак! Колтейн мертв, и его воины тоже. Все они мертвы. Тебе никогда не простится это страшное предательство».

Глава двадцать вторая

Вижу: солнца стрела

Вершит безупречный полет

Прямо в лоб человеку.

Когда долетела, вороны

Собрались, как будто

Дыхание ночи.

Сеглора. «Собачья цепь»

Слабые волны лениво лизали заваленный мусором ил под причалом. Ночные насекомые плясали над самой водой, а у берега в исступленном безумии метали икру какие-то угри. Тысячи блестящих черных созданий извивались под дрожащим маревом мошкары. Из года в год угри возвращались к этому берегу, но люди не трогали их, вообще не обращали на них никакого внимания — уж больно мерзкими на вкус были эти морские твари.

Из темноты под причалом послышался громкий всплеск: кто-то вынырнул из моря у самого берега.

Калам выбрался на сушу и повалился в изрытую угрями грязь. Теплая кровь по-прежнему текла между пальцами правой руки, которой сжигатель мостов зажимал рану. Рубашки на Каламе не было, а кольчуга его благополучно покоилась где-то на дне Малазанской бухты, так что он остался только в штанах из оленьей кожи и мокасинах.

Чтобы избавиться под водой от доспехов, ему пришлось также снять пояс и перевязь с ножами. Отчаянная потребность выбраться на поверхность и глотнуть воздуха заставила убийцу выпустить их из рук. И оставила его безоружным.

Где-то вдали некий корабль словно бы разрубали на куски: треск и дикий грохот далеко разносились над водой. Калам слегка удивился, но времени думать об этом не было. Сейчас перед ним стояли другие задачи.

Угри, глубоко возмущенные столь бесцеремонным вторжением человека, начали кусать его. Стараясь умерить дыхание, сжигатель мостов прополз чуть дальше по илистому берегу. Битые черепки врезались в тело, когда Калам выбирался на первый каменный волнорез. Он перевернулся на спину и уставился на поросшее водорослями днище причала. А потом закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

Кровотечение из раны сперва замедлилось, а затем и вовсе прекратилось.

Через несколько минут убийца сел и принялся снимать с себя угрей, которые присосались, точно пиявки, и бросать их во тьму, туда, откуда доносилась возня портовых крыс. Они уже подбирались к Каламу, который слышал довольно страшных историй, чтобы понимать: не знающая страха орда грызунов вполне может оказаться опасной.

Дальше ждать было нельзя. Калам поднялся на корточки, взглянул на сваи над волнорезом. В часы прилива можно было бы дотянуться до массивных бронзовых колец, вделанных ближе к верху в деревянные столбы. Сваи были покрыты черным дегтем, кроме тех мест, где корабли бились о причал, оставляя неровные, пропитанные водой вмятины.

«Значит, другого пути наверх нет…»

Убийца прошел по волнолому, пока не оказался напротив небольшого торгового корабля. Пузатое судно, чуть накренившись, лежало в илистой грязи. Толстая пеньковая веревка тянулась с носа к одному из бронзовых колец на свае.

В обычных обстоятельствах взобраться было бы легко, но сейчас все обстояло иначе. Когда Калам карабкался наверх по веревке, из раны вновь потекла кровь. Сжигатель мостов чувствовал, что слабеет, и, добравшись до кольца, остановился, чтобы унять дрожь и восстановить силы.

С тех пор как Салк Элан выбросил его за борт, у Калама не было времени толком обмозговать случившееся. Да и о чем тут думать? Проклинать собственную глупость — пустое занятие. Убийцы поджидают его на темных узких улочках Малаза. Следующие несколько часов вполне могут оказаться для него последними по эту сторону врат Худа.

Однако Калам отнюдь не собирался стать легкой добычей.

Скорчившись у кольца, он снова заставил дыхание замедлиться, дабы остановить кровотечение из раны и мест многочисленных укусов угрей.

«На крышах складов стоят дозорные с усиленным магическими чарами зрением, а у меня даже рубашки нет, чтобы скрыть исходящее от тела тепло. Они знают, что я ранен, а при таких обстоятельствах даже Стерва в лучшие свои годы навряд ли сумела бы усилием воли понизить температуру. А я смогу? Да уж, задачка не из легких. — Он снова закрыл глаза, сосредоточился и занялся самовнушением: — Кровь отливает от кожи, уходит внутрь, ближе к костям, проникает все глубже и глубже. Мое тело холодеет с каждым вздохом, наполняется льдом. От него не исходит никакого тепла, словно бы от сырой земли или каменной мостовой. Я веду себя не так, как мои враги ожидают от раненого человека. Им точно меня не отследить».

Он открыл глаза и дотронулся рукой до изъеденного коррозией металла. Тот показался ему теплым.

«Пора!»

До верхушки сваи было совсем близко. Калам выпрямился, медленно подтянулся и выбрался на доски, покрытые засохшим слоем птичьего помета. Перед ним открылась Портовая улица. У выходивших на улицу ворот склада теснились тележки, до ближайшей из них было меньше двадцати шагов.

Побежать сейчас значило бы накликать смерть: тело не успело бы приспособиться к изменению температуры, а такое тепловое пятно не заметить просто невозможно.

«Я словно угорь, который заполз слишком далеко и намерен ползти еще дальше. — Калам на животе двинулся вперед, выбрался на влажные камни мостовой, прижался к ним лицом, чтобы скрыть дыхание. — Обладание чародейскими способностями расхолаживает охотников, они ленятся реагировать на то, что не кажется очевидным, — это при усиленных-то магией чувствах. Они забывают про игру теней, музыку темноты, самые мелкие и неприметные знаки… По крайней мере, надеюсь, что так оно и есть».

Сжигатель мостов не мог поднять глаза, но знал, что на самом деле совершенно беззащитен, точно червяк на вымощенной плитами дорожке. Каламу хотелось заорать от ужаса, но он усилием воли подавил это желание: сказывалась выучка когтей.

Больше всего он боялся, что в тучах на небе образуется разрыв. Луна стала сейчас его врагом: если она выглянет, то даже самый ленивый дозорный заметит на тротуаре тень Калама.

Минуты шли, а он все полз — мучительно медленно — через улицу. В городе царила мертвенная, какая-то неестественная тишина. Малаз представлял собой настоящий лабиринт ловушек, который охотники заготовили на случай, если жертва сможет зайти так далеко. В голове невольно мелькнула мысль: «Наверное, они меня уже заметили, но просто не желают портить игру. Охота должна принести длительное наслаждение, удовлетворить жажду мести тайного братства. Зачем вообще готовить лабиринт, если собираешься убить жертву еще до того, как она в нем заплутает?»

Эта горькая логика раскаленным кинжалом вонзилась в грудь, угрожая поставить жирный крест на всех мерах предосторожности. Однако Калам сумел взять себя в руки и задержать дыхание, прежде чем медленно поднять глаза.

Он оказался под тележкой, коснулся темечком ее дна.

Сжигатель мостов замер. Трудно угадать, чего ожидали от него преследователи.

«Ничего, я тоже не промах. Мы еще посмотрим, кто кого…»

Убийца скользнул вперед, оставил позади тележку, а затем еще три, и наконец оказался рядом с воротами грузового склада.

Центральные ворота представляли собой массивные раздвижные панели, которые были сейчас скреплены цепью с внушительным висячим замком. Однако рядом в стене обнаружилась обшарпанная калитка — и еще один замок, поменьше.

Калам метнулся туда и прижался к старой деревянной двери. Сомкнул обе руки на замке.

Тут потребуется грубая физическая сила, а стало быть, без шума не обойтись. Он может выдать себя таким образом, но иного пути нет. Замок не поддавался, однако петли на калитке дрогнули под его напором. Прижавшись всем телом к краю двери, сжигатель мостов постарался заглушить треск дерева.

Калитка повисла на одной петле. Калам осторожно потянул дверь на себя и приоткрыл — ровно настолько, чтобы проскользнуть в темноту внутри.

Быстро осмотрев главный зал, он оказался у стойки с инструментами, где забрал клещи, топорик, джутовый мешок с обивочными гвоздями и рабочий нож — довольно тупой, с отломанным кончиком и иззубренным лезвием. Там же Калам нашел кожаную рубаху, какие носят кузнецы, и натянул ее. В задней комнате обнаружилась дверь, ведущая в переулок за складом.

Мертвый дом, по прикидкам Калама, находился примерно в шести кварталах.

«Но Салк Элан знает о моих намерениях. Надо быть полным идиотом, чтобы сразу рвануть туда: там-то они и будут меня ждать».

Рассовав свое импровизированное оружие в петли на рубахе, Калам отодвинул засов, приоткрыл дверь и выглянул в щелочку. Вроде бы все тихо, никакого движения. Он приоткрыл ее еще на несколько дюймов, осмотрел соседние крыши, затем небо.

Пусто, лишь тучи текут сплошной пеленой.

Из-за ставней нескольких окон сочился слабый свет, который только делал гуще мрак в других местах. Где-то вдалеке залаяла собака.

Сжигатель мостов шагнул наружу и бочком двинулся по краю заставленного ящиками переулка.

И заметил, что на другом конце собралось пятно еще более густой, непроглядной темноты. Калам присмотрелся повнимательнее. Вытащил нож, топорик — и молниеносно рванулся прямо во мрак.

Магическая тьма моментально окутала его. Нападение было столь неожиданным, что двое когтей, притаившихся внутри, не успели даже достать оружие. Зазубренное лезвие ножа распороло горло одному из них. Топорик раздробил ключицу и засел в ребрах. Калам выпустил рукоятку и изо всей силы двинул противнику по лицу, так что голова его с хрустом врезалась в стену. Другой коготь — женщина — с хрипящим бульканьем осела у стены.

В следующий миг Калам уже обыскивал тела, собирал трофеи: метательные звездочки, ножи, две пары коротких, с широкими лезвиями стилетов и гарроту. Однако самой ценной добычей оказался маленький арбалет, который имелся лишь у когтей: хотя он стрелял не слишком далеко, однако был надежным и смертоносным оружием. К нему прилагались восемь стрел; железные наконечники поблескивали ядом, который назывался белый паральт.

Калам снял с трупа мужчины тонкий черный плащ, надел его на себя, набросив на голову капюшон с марлевыми вставками, что позволяло сохранять боковое зрение.

Чародейство постепенно растаяло. Выходит, по меньшей мере один из убитых был магом.

«Что-то, ребята, Шик вас совсем распустил, как я погляжу».

Калам вышел из переулка, поднял голову и принюхался. Связь в пятерне разорвана: остальные уже наверняка почувствовали неладное и сейчас медленно, осторожно приближаются.

Калам улыбнулся.

«Вы-то рассчитывали, что жертва в страхе побежит от преследователей. Уж простите, что лишил вас этого удовольствия».

И он вышел в ночь, чтобы самому начать охоту на когтей.

Глава пятерни склонил голову набок, затем вышел на открытое пространство. В следующий миг из переулка выступили две фигуры и подошли ближе.

— Пролилась кровь, — пробормотал главарь. — Шик будет… — Он обернулся на тихий щелчок. — Ага, сейчас узнаем подробности, — заметил он, глядя на приближающегося соратника в плаще.

— Убийца пришел сюда, — прорычал тот.

— Я бы с удовольствием сказал Шику парочку ласковых…

— Правильно, пора ему уже понять.

— Что…

Два когтя упали на мостовую как подкошенные. Огромный кулак врезался главарю в лицо, кости захрустели. Главарь моргнул невидящими, налившимися кровью глазами. «Утренняя звезда» довершила дело, и коготь повалился на землю.

Калам присел, чтобы прошептать в ухо мертвецу:

— Я знаю, что ты меня слышишь, Шик. С одной пятерней покончено, осталось еще две. Можешь прятаться или бежать — я все равно тебя найду.

Он выпрямился и забрал свое оружие.

Труп у его ног вдруг рассмеялся странным булькающим смехом, а из мертвых губ послышался призрачный голос:

— С возвращением, Калам. Две пятерни, говоришь? Уже не две, мой старинный друг…

— Напугал я тебя, да?

— Салк Элан, похоже, слишком легко тебя отпустил. Боюсь, я не буду столь снисходителен…

— Я знаю, где ты скрываешься, Шик, и иду к тебе.

Последовала долгая пауза, а затем труп напоследок прошептал:

— До встречи, друг мой.

Имперский путь в ту ночь походил на решето: когти, пятерня за пятерней, выходили через него в город. Один из порталов распахнулся прямо перед одиноким прохожим — и пять фигур сообщили о своем прибытии хрипом, брызгами крови и предсмертными всхлипами, которые почти сразу затихли. Ни один из когтей не сделал больше ни шага по скользкой мостовой Малаза, и вскоре их тела уже начали остывать во мраке ночи.

Улицы и переулки огласились криками: редкие горожане, которые осмелились выйти ночью из дому, поплатились за свое безрассудство жизнями. Когти больше не рисковали.

Калам получил временное преимущество, став в этой игре охотником, но они твердо вознамерились повернуть ситуацию в свою пользу.

Под ногами у них раскинулась бесконечная мозаика: разноцветные камешки складывались в невообразимый узор, который тянулся до самого горизонта. Шаги спутников отдавались на плитках негромким эхом.

Скрипач закинул арбалет за спину и пожал плечами.

— Зато на таком ровном месте мы опасность за лигу углядим, — заметил он.

— Вы все предаете Азата! — прошипел Искарал Прыщ, наворачивая неровные круги вокруг отряда. — Яггу самое место под сводом его корней. Таков был договор, условия сделки, изначальный замысел… — Он примолк, а затем продолжил уже другим тоном: — Хотя о каком договоре речь? Разве Престол Тени получил ответы на свои вопросы? Разве Азат открыл нам свое древнее каменное лицо? Нет. Молчание было ответом — на все. Мой повелитель мог бы сообщить о своем высочайшем намерении испражниться на пороге дома, но все равно ответ бы не изменился. Молчание. Ну разумеется, могло показаться, что это знак согласия. Возражения ведь не были озвучены? Нет! Возникла необходимость в некоторых допущениях, о да, именно. И в конце концов, была ведь одержана некая победа, не так ли? Эх, все бы ничего, если бы этот трелль не вцепился мертвой хваткой в своего дружка-ягга. — Он остановился, пытаясь отдышаться. — О боги, сколько же еще нам тут блуждать?

— В любом случае нужно идти дальше, — сказала Апсалар.

— Согласен, — пробормотал Скрипач. — Только вот вопрос: куда идти?

Реллок встал на колени, чтобы как следует рассмотреть мозаику. Каждая плитка была не больше половины ладони. Свет исходил только от нее (над головами спутников разлилась смоляная чернота), пульсируя в медленном, но ровном ритме. Вдруг старый рыбак крякнул:

— Ну и дела!

— Что такое, отец?

— Посмотрите-ка сюда… — Он указал на одну из плиток. — Видите вот эту ломаную линию?

Скрипач присел рядом и уставился на пол:

— Если это какая-то дорога, то уж больно кривая.

— Дорога? — Рыбак поднял глаза. — Да ничего подобного. Приглядись хорошенько: это же побережье Итко-Кана.

— Неужели?

Старик провел по мозаике коротким ногтем:

— Вот здесь Квон-Тали, дальше Кан, это Кон-Вор… Тут — остров Картул, а вон там, на юго-западе, — остров Малаз.

— Ты что, хочешь сказать, что здесь, на этой маленькой плитке у нас под ногами, изображена карта? — Но не успел сапер договорить, как уже и сам заметил сходство и сообразил, что отец Апсалар прав. — А что же тогда, — тихо поинтересовался он, — на остальных плитках?

— Ну, они не представляют собой единого целого, если ты об этом. Есть разрывы. Наверное, карты других мест. И нет никакой системы, все вперемешку, но масштаб, как мне кажется, всюду одинаковый.

Скрипач медленно поднялся.

— Но это же значит… — Он запнулся, окинув взором бесконечный пол, который тянулся на многие лиги во всех направлениях.

«Ничего себе поворот! Да ведь тут изображены не только все наши континенты, но и иные миры! Выходит, повсюду есть владения Азатов! О Королева Грез, что же это за сила, которая в них заключена?»

— Получается, что по Пути Азатов, — пораженно сказал Маппо, — можно прийти… куда угодно.

— Ты уверен? — усомнился Крокус. — Ну хорошо, вот карта Квон-Тали… — Он указал на плитку с изображением континента. — И как же нам туда попасть? Где же врата? Где вход, хоть какой-нибудь портал?

Долгое время все молчали, затем Скрипач откашлялся:

— А у тебя самого есть какие-то соображения, парень?

Даруджиец пожал плечами:

— Карта — она и есть карта: хоть на потолке ее намалюй, хоть на пергаменте нарисуй и на стол положи.

— И что ты предлагаешь?

— Забыть о ней. Единственное, на что указывают эти узоры: любой дом в любом месте является частью общего рисунка, единой большой системы. Да вот только это вряд ли поможет нам понять сущность Азатов. Они остаются загадкой даже для богов. Мы можем до бесконечности строить предположения, но проку от этого не будет.

— Ты прав, — пробурчал сапер. — Сколько на эти карты ни гляди, все равно не сообразишь, в какую сторону идти.

— Возможно, Искарал Прыщ нам что-нибудь подскажет. — Сапоги Апсалар скрипнули на каменном полу, когда девушка развернулась на пятках. — Но увы, кажется, он исчез.

— Будь он проклят, этот ублюдок! — воскликнул Крокус, тщетно озираясь по сторонам.

Верховный жрец Тени, который долгое время бессмысленно кружил вокруг них, действительно пропал. Скрипач поморщился.

— Значит, он сообразил, где выход, и потихоньку слинял, даже не удосужившись поделиться с нами своими соображениями…

— Постойте! — вдруг воскликнул Маппо. Он уложил Икария на пол, а затем прошел дюжину шагов вперед. — Да точно, — сказал он. — Я не сразу рассмотрел. Очень странно…

Трелль взирал на что-то у себя под ногами.

— Что ты там такое нашел? — спросил сапер.

— Идите сюда, а то издали не увидите.

Остальные подошли поближе.

На полу зияла яма, рваная дыра, в которую Искарал Прыщ, судя по всему, попросту упал и исчез. Скрипач встал на колени и осторожно заглянул внутрь.

— Худов дух! — ахнул он. Под тонкими, едва ли больше дюйма в толщину, плитками пола земли не было. Под ними не было вообще ничего…

— Думаешь, это выход из Треморлора? — спросил Маппо.

Сапер отполз обратно. Скользкие плитки вдруг показались ему хрупким льдом.

— Худ меня побери, если я знаю, но прыгать, чтобы проверить это, точно не буду.

— В этом я с тобой согласен, — прогудел трелль. Он вернулся туда, где лежал Икарий, и снова взял друга на руки.

— Эта дыра может расшириться, — сказал Крокус. — Я предлагаю идти. В любом направлении, только бы подальше отсюда.

— А как же Искарал Прыщ? — возразила Апсалар. — Вдруг он лежит где-то там без сознания?

— Как бы не так! — ответил Скрипач. — Судя по тому, что я видел, бедолага еще до сих пор падает. Я одним глазком только посмотрел и сразу почуял: там погибель! А я привык доверять своей интуиции, девочка.

— Печально, если Искарал Прыщ погибнет, — сказала она. — А он мне уже почти начал нравиться.

Скрипач кивнул:

— Ага, наш личный домашний скорпион.

Крокус двинулся прочь от ямы, остальные последовали за ним. Если бы они задержались еще на несколько минут, то увидели бы, как из зияющей бездны поднялось облачко желтоватого тумана, загустевшее так, что стало совсем непрозрачным. Туман еще некоторое время висел в воздухе, а затем начал растворяться, и когда наконец исчез, то пропала и бездонная яма. Мозаика снова стала цельной.

«Мертвый дом в городе Малазе, в самом сердце Малазанской империи. Нечего нам там делать. Даже моей изощренной изобретательности не хватило бы на то, чтобы выдумать внятное объяснение, с какой стати мы вдруг там появились. Боюсь, нам пора уходить.

Ну да, уходить. Тем или иным образом.

Пожалуй, это все для меня уже чересчур: магический Путь Азата и, хуже всего, мои преступления, подобные мучительным незаживающим ранам. Я не могу сбежать от собственной трусости. В конце концов — и все остальные это прекрасно знают, хотя и не говорят, — мои эгоистичные желания взяли верх над клятвой, которую я принес. А ведь я мог ликвидировать великую угрозу, уничтожить навеки.

Дружба перевесила чувство долга и все иные соображения. Самое ужасное, что тот, к кому я испытываю душевную привязанность, кого почитаю, словно божество, в любой момент может превратиться в демона. И ведь я хорошо это понимаю. Я оказался не просто трусом, а слабохарактерным слюнтяем. Но я не могу иначе, мы ведь уже столько лет вместе.

Вот простая истина: дорога, по которой очень долго идешь, не только определяет твою жизнь, но и становится для тебя настоящей тюрьмой…»

Апсалар прыгнула вперед, в последний момент коснувшись плеча трелля, его волос, а затем пальцы девушки нащупали пустоту. Сила инерции увлекла ее дальше, туда, где еще миг назад были Маппо с Икарием. Она полетела в зияющую черноту.

Крокус испуганно закричал и схватил возлюбленную за ноги. Его тоже потащило по плиткам к бездонной яме, но сильные руки рыбака удержали парня.

Вместе они вытащили Апсалар на край бездны. В дюжине шагов от них с противоположной стороны стоял сапер: услышав крики даруджийца, он сообразил, что стряслась беда.

— Они пропали! — закричал Крокус. — Просто раз — и провалились, Скрипач! Даже пикнуть не успели!

Сжигатель мостов тихо выругался и осторожно присел на корточки.

«Что ж, удивляться не приходится… — Он слышал рассказы о магических Путях, где вообще нет воздуха и смертные сразу умирают, если решаются ступить на них. — Какая гордыня — думать, будто все миры обязаны склониться перед человеческими нуждами. Мы здесь незваные гости, Азату на нас плевать, тут не существует никаких законов, которые требовали бы о нас заботиться. Впрочем, то же самое можно сказать и о любом другом мире».

Он тяжело вздохнул и медленно поднялся, пытаясь подавить волну горечи, вызванной внезапной гибелью людей, которых уже начал считать своими друзьями.

«И кто следующий?»

— Идите ко мне, — проворчал Скрипач. — Все трое, но только предельно осторожно. — Он порылся в мешке и вытащил моток веревки. — Нужно двигаться в связке: если один упадет, остальные его вытащат. Ну или все вместе погибнем. Согласны?

В ответ его товарищи с готовностью кивнули.

«Еще бы не согласны, мало радости в одиночку бродить по этому магическому Пути».

И они быстро привязались веревкой друг к другу.

Путники прошли еще примерно тысячу шагов, прежде чем воздух задрожал, — это был первый ветерок, который они почувствовали с того момента, как попали на магический Путь. Все четверо пригнулись: что-то огромное летело прямо над ними.

Скрипач запрокинул голову к небу, хватаясь за арбалет:

— Худов дух!

Но три дракона уже пронеслись мимо, не обратив на людей никакого внимания. Они мчались в небе, выстроившись клином, словно стая гусей. Все драконы были очень похожи: чешуя охряная, а крылья длиной в пять крупных повозок. Позади извивались длинные хвосты.

— Глупо было бы думать, — пробормотала Апсалар, — что мы здесь одни. Ну и великаны!

— Ха! — фыркнул Крокус. — Видал я и побольше…

Скрипач слабо улыбнулся:

— Да, парень, я это знаю.

Драконы уже почти скрылись из виду, когда вдруг — все трое — дружно повернули, спикировали к земле и провалились сквозь плитки пола.

Несколько минут все молчали, затем отец Апсалар откашлялся и спросил:

— Вы поняли, в чем тут дело?

— Кажется, да, — кивнул сапер.

«Проваливаясь, ты попадаешь туда, куда тебе надо, даже если изначально и собирался в какое-то другое место. — Он вспомнил про Икария и Маппо. — Треллю незачем было идти с ними до самого города Малаза. В конце концов Маппо гораздо важнее вылечить друга, привести его в чувство. Для этого ему необходимо найти безопасное место. Что же до Искарала Прыща… Стоит небось сейчас под скалой и орет на бхок’аралов, чтобы спустили веревку…»

— Ладно, — сказал Скрипач, выпрямляясь. — Похоже, нам просто надо продолжать идти, и… мы непременно куда-нибудь придем, рано или поздно.

— Стало быть, Маппо с Икарием не исчезли бесследно и не погибли, — с явным облегчением произнес Крокус и зашагал вперед.

— И верховный жрец Тени тоже, — добавила Апсалар.

— Ну что ж, — протянул даруджиец, — в каждой бочке меда есть ложка дегтя.

Скрипач на миг задумался об этих трех драконах: интересно, куда они направлялись и с какой целью? Но потом лишь пожал плечами: не все ли равно? Важно другое: само их появление, исчезновение и, самое главное, глубокое безразличие по отношению к четырем смертным стали отрезвляющим напоминанием о том, что мир не ограничивается человеческими целями и желаниями, но в действительности куда больше. Если им самим это путешествие казалось необычайным и изматывающим, то драконам их приключения наверняка представлялись чем-то мелким и несущественным, вроде копошения муравьев в муравейнике.

«Многочисленные миры преспокойно живут себе без нас, и у каждого из них своя бесконечная история. — Саперу показалось, будто горизонты его сознания расступаются, растягиваются во все стороны, и чем шире они раздвигались, тем меньше и незначительнее становился он сам. — Все мы — одинокие души. Полезно познать собственную ничтожность и научиться смирению, дабы не заниматься самообманом, считая себя могущественным властелином мира, которому все подвластно. А ведь люди в гордыне своей упорно цепляются за эту иллюзию…»

Когда солнце зашло, воины Корболо Дома начали праздновать свою победу над Колтейном. Звуки торжества доносились за стены Арэна и, несмотря на то что ночь выдалась жаркая, наполняли воздух леденящим душу холодом.

У Северных ворот города раскинулась широкая площадь, где обычно собирались торговые караваны. Теперь там теснились беженцы. Прежде чем искать людям крышу над головой, нужно было обеспечить их водой, пищей и оказать медицинскую помощь.

Командор Блистиг поручил заняться этим своим бойцам, и солдаты гарнизона трудились без устали, выказывая удивительное добросердечие и искреннее сочувствие, словно желая таким образом ответить на триумф врага, пирующего за городскими стенами. И неудивительно: ведь Колтейн, его виканцы и солдаты Седьмой армии отдали жизни за тех, кому сейчас помогали стражники.

Однако в воздухе неотступно витала горькая мысль: «Последняя жертва оказалась напрасной. А мы ведь могли их спасти, если бы только тот, кто нами командует, не струсил».

Чисто человеческое стремление протянуть руку помощи своим товарищам вступило в противоречие со строгой дисциплиной, которой гордилась армия Малазанской империи: формально Пормкваль был прав, ибо действовал согласно уставу. И это предательство выбило почву из-под ног десяти тысяч воинов, энергичных, отважных и отлично подготовленных.

Внизу, на площади, Дукер бесцельно бродил среди толпы. То и дело перед ним возникали фигуры людей, каждый из которых надеялся по мере сил утешить историка. Однако все лица казались ему какими-то смазанными, а слова звучали как бессмысленное бормотание.

Молодые виканцы забрали к себе Нихила и Бездну и теперь защищали обоих так яростно, что никому бы и в голову не пришло с ними спорить. Многих беженцев вернули буквально с порога врат Худа, и теперь люди со звериным упорством цеплялись за жизнь; глаза их горели лихорадочным блеском, а с губ не сходила диковатая улыбка. За тех, кто на последнем участке пути сильно ослаб — и, что хуже всего, окончательно пал духом, — боролись с твердой решимостью. Солдаты и целители делали все, чтобы спасти их и помешать богу Смерти утащить к себе эти отчаявшиеся души, однако усилия эти, увы, зачастую оказывались тщетными.

Дукер отыскал убежище, глубоко погрузившись в себя, он обрел там спасительное небытие и не желал выходить из этого состояния. Так хорошо совсем ничего не чувствовать. Иногда, правда, боль начинала просачиваться сквозь границы, но эти границы постепенно отодвигались все дальше и дальше.

В основном он пребывал в каком-то отупении, хотя временами смысл слов проникал в сознание: офицеры и солдаты сообщали историку подробности, которые, по их мнению, ему следовало узнать. Они старались тщательно выбирать выражения, однако предосторожность эта была излишней: кажется, теперь ничто уже не могло огорчить или встревожить Дукера.

Вот и сейчас виканский юноша по имени Темул сообщал историку последние новости.

«Силанда» с ранеными до сих пор еще не пришла в Арэн… До прибытия флотилии адъюнктессы Таворы осталось меньше недели… Корболо Дом, скорее всего, начнет осаду, поскольку Ша’ик уже вышла из Рараку во главе армии вдвое большей, чем все силы кулака-предателя… Маллик Рэл увел первого кулака Пормкваля обратно во дворец… Солдаты вынашивают планы отмщения и рвутся в бой…

Дукер заморгал, пытаясь сосредоточиться на лице и голосе солдата, который настойчиво стремился донести до него все эти сведения. Но первые же признаки узнавания заставили историка снова погрузиться в спасительное забытье. Слишком много боли несли воспоминания, которые были связаны с их предыдущей встречей. Дукер отступил на шаг.

И тут вдруг чья-то сильная рука схватила его за воротник истрепанной рубашки и подтащила к себе. Блистиг, командир городского гарнизона. Обрамленный бородой рот шевелился, с губ слетали слова. Дукер напрягся, чтобы уяснить их смысл.

— …Получить от вас, историк! — Голос командора звучал требовательно и раздраженно. — Нам требуются достоверные данные, ясно? Пока что мы располагаем лишь информацией, которую сообщил нам этот аристократ Нэттпара. А нам нужно мнение солдата — понимаете? Проклятье, уже почти рассвело!

— Что? Да о чем вы вообще толкуете?

Блистиг скривился:

— Маллик Рэл все-таки убедил Пормкваля. Худ знает как, но уговорил! Мы собираемся нанести удар по армии Корболо Дома — меньше чем через час, пока они там еще все в стельку пьяные. Мы пойдем в бой, Дукер! Эй, вы меня слушаете?

«Неужели нельзя оставить меня в покое?..»

— Сколько бойцов у Корболо Дома? — допытывался Блистиг. — Нам нужна объективная оценка…

— Тысячи. Десятки тысяч. А может, и сотни… Не знаю.

— Проклятье! Да сосредоточьтесь же и подумайте хорошенько! Если мы сумеем разгромить этих ублюдков, прежде чем подойдет Ша’ик…

— Я правда не знаю, Блистиг! Эта проклятая армия разрасталась с каждой лигой!

— Нэттпара говорит: их там не больше десяти тысяч…

— Нэттпара дурак.

— А еще он обвиняет Колтейна в смерти десятков тысяч невинных беженцев…

— Ч-что? — Историк зашатался и упал бы, если бы Блистиг не поддержал его.

— Теперь ясно? Дукер, пока вы молчите и предаетесь унынию, версия Нэттпары уже вовсю распространяется среди солдат. Вы должны опровергнуть ее, рассказать людям правду. Иначе дело плохо: бойцы уже начали сомневаться, их жажда мести ослабевает…

Эти слова подействовали на историка как удар кнута. Он моментально встряхнулся и почувствовал прилив энергии. Глаза его широко распахнулись, он выпрямился:

— Где Нэттпара? Где этот мерзавец?

— Вот уже два часа беседует с Пормквалем и Малликом Рэлом.

— Отведите меня туда.

Поблизости рог проиграл сигнал всеобщего сбора. Взгляд Дукера метнулся за спину командора, к солдатам, которые уже начали построение. Историк запрокинул голову: на светлеющем небе бледнели звезды.

— Фэнеровы клыки! — прорычал Блистиг. — Возможно, уже слишком поздно…

— Отведите меня к Пормквалю… к Маллику Рэлу…

— Ну ладно, пошли.

Беженцы зашевелились, когда среди них появились солдаты гарнизона, чтобы расчистить площадь для армии первого кулака.

Блистиг проталкивался через толпу, Дукер шел за ним по пятам.

— Пормкваль приказал моему гарнизону выступать вместе с ним, — бросил через плечо командор. — В арьергарде. Это противоречит моим обязанностям. Моя задача — защищать Арэн, но первый кулак забрал большинство моих солдат, обескровил целые роты. У меня осталось всего человек триста, едва хватит, чтобы удержать городские стены. Особенно если учесть, что всех «красных клинков» арестовали…

— Как арестовали?! Почему?

— Они ведь местные, уроженцы Семиградья: Пормкваль им не доверяет.

— Глупец! Это самые преданные солдаты Малазанской империи, каких я только знал…

— Я полностью согласен с вами, историк, да вот только мое мнение, к сожалению, ничего не стоит…

— Будем надеяться, что хотя бы ко мне Пормкваль прислушается, — проворчал Дукер.

Блистиг приостановился, обернулся:

— Вы поддерживаете решение первого кулака атаковать мятежников?

— Худов дух, разумеется, нет!

— Но почему?

— Да потому что мы не знаем, сколько их там. Гораздо мудрее дождаться Тавору и позволить Корболо Дому бросить своих воинов на городские стены…

Блистиг кивнул:

— Вот тогда мы их точно на куски изрубим. Вопрос в том, сможете ли вы убедить в этом Пормкваля?

— Трудно сказать, — вздохнул Дукер, — я ведь его совсем не знаю.

Командор поморщился:

— Ладно, что толку гадать.

Штандарты армии первого кулака развевались рядом с группой всадников, которая стояла на выезде с широкой улицы, выходившей на площадь возле городских ворот. Блистиг повел историка прямо к ним.

Дукер заметил Пормкваля верхом на великолепном боевом коне. Доспехи первого кулака были богато украшены, так что казались скорее декоративными, чем боевыми. У бедра качался палаш с усыпанной драгоценными камнями рукоятью; на полированном железном шишаке сияло выложенное золотом изображение солнца. Лицо Пормкваля казалось болезненным и бескровным.

Рядом с первым кулаком восседал на белой лошади Маллик Рэл в голубовато-зеленом тюрбане — по-прежнему в шелках и без оружия. Их окружали армейские офицеры, пешие и конные. Дукер также заметил Нэттпару и Пуллика Алара.

Когда взгляд историка упал на аристократов, глаза ему заволокло кровавым туманом. Он ускорил шаг, обогнал Блистига, но тот перехватил спутника за руку и удержал:

— Это отложите на потом. У вас сейчас более важная миссия.

Дрожа от возбуждения, Дукер подавил ярость. И даже сумел кивнуть.

— Идемте, первый кулак уже нас увидел.

Пормкваль холодно посмотрел на Дукера сверху вниз.

— Историк, ты явился как нельзя кстати, — произнес он визгливым голосом. — Сегодня перед нами стоят две задачи, и обе потребуют твоего присутствия…

— Но вообще-то…

— Молчать! Если перебьешь меня еще раз, прикажу тебе язык отрезать! — Пормкваль выдержал паузу, взял себя в руки и продолжил: — Прежде всего, ты лично будешь сопровождать нас в грядущей битве, чтобы потом засвидетельствовать мои успехи. Пусть все узнают, как нужно расправляться с противником. Я, в отличие от Колтейна, не стану торговать жизнями невинных беженцев: не будет повторения прежних трагедий, прежних измен! Нужно действовать с умом. Эти глупцы всю ночь напролет пировали и только сейчас легли спать — и за беспечность свою они дорого заплатят, уж поверь. А затем, когда бунтовщики будут перебиты, мы перейдем к выполнению второй задачи: арестуем тебя и колдунов, известных как Нихил и Бездна, — последних, так сказать, «офицеров» из ужасного сброда, которым окружил себя Колтейн. И можешь не сомневаться: строгость кары будет точно соответствовать тяжести ваших преступлений. — Пормкваль взмахнул рукой, и адъютант подвел к ним кобылу Дукера. — Ну и кляча, совершенно не подходит для нашего отряда, однако придется это стерпеть. Командор Блистиг, подготовьте солдат к выступлению. Мы приказываем арьергарду двигаться ровно в трехстах шагах позади, не ближе и не дальше. Надеюсь, это вам по силам? Если нет, доложите мне, и я с радостью назначу командующим гарнизоном кого-нибудь другого.

— Не извольте беспокоиться, господин первый кулак, мне это вполне по силам.

Взгляд Дукера метнулся к Маллику Рэлу. Историк на миг удивился тому, какое удовлетворение промелькнуло на лице жреца. Но потом все понял: «Ну да, конечно, решил чужими руками отомстить за старые обиды. С тобой шутки плохи, верно, Рэл?»

Дукер молча подошел к своей лошади и забрался в седло. Потрепал кобылу по тощей грязной шее и сжал поводья.

У ворот уже собрались первые роты кавалерии. Согласно приказу Пормкваля, покинув город, они должны были спешно поскакать в разные стороны, чтобы окружить лагерь Корболо Дома. Пехотинцам же следовало подтянуться попозже и ринуться на позиции врага.

Блистиг ушел прочь, не оборачиваясь. Дукер посмотрел на ворота, оглядел собравшиеся войска.

— Эй, историк!

Он повернул голову и посмотрел сверху вниз на Нэттпару. Аристократ ехидно ухмылялся:

— Тебе следовало проявлять ко мне больше почтения. Я полагаю, теперь ты уже и сам это понял, хотя и, увы, слишком поздно. — Нэттпара не заметил, как сапог Дукера выскользнул из стремени. — За оскорбления, которые ты мне причинил… за то, что осмелился поднять на меня руку, историк, ты понесешь наказание…

— Не сомневаюсь, — перебил его Дукер. — А теперь получи напоследок еще!

И он со всей силы ударил аристократа сапогом по тощей шее. Хрустнули кости, голова Нэттпары запрокинулась, он зашатался и повалился спиной на мостовую. Глаза его невидящим взором уставились в бледнеющее небо.

Пуллик Алар в ужасе закричал.

Солдаты с оружием наперевес кольцом сомкнулись вокруг историка.

— Можете арестовать и убить меня прямо сейчас, — сказал Дукер. — Я буду только рад, что все наконец закончилось…

— Ну уж нет, так просто ты не отделаешься! — прошипел белый от ярости Пормкваль.

Дукер вызывающе ухмыльнулся:

— Неужели тебе жаль этот вонючий кусок дерьма? — Он перевел взгляд на Маллика Рэла. — Ладно, пока я еще жив, мне надо разобраться и с тобой, джистал. Подойди поближе. Что, боишься? Ну и правильно. Ты ведь уже записал меня в палачи. Так что́ мне еще одна жертва, а?

Никто не заметил, что к ним приблизился один из офицеров гарнизона. Капитан Кенеб хотел обрадовать Дукера, сообщить тому, что у девочки, которую он передал на его попечение, нашелся дедушка. Но, услышав слово «джистал», капитан вдруг как будто оцепенел, а затем изумленно вскинул брови и отступил на шаг.

В этот момент ворота распахнулись, и отряды кавалерии хлынули наружу. По рядам пехоты пробежало волнение: все готовили оружие.

Кенеб сделал еще один шаг назад, у него в ушах по-прежнему звенело слово «джистал». Он определенно его где-то слышал, но никак не мог припомнить, где именно, хотя само воспоминание вызывало смутную безотчетную тревогу. Внутренний голос кричал, что нужно срочно найти Блистига, — Кенеб сам еще не знал зачем, но чувствовал, что это совершенно необходимо…

Однако времени у него, увы, не осталось.

Кенеб смотрел, как армия выходит за городские ворота. Приказ уже был отдан, и теперь остановить наступление уже не представлялось возможным.

Капитан попятился, забыв, что хотел сказать Дукеру. Он споткнулся о тело Нэттпары, но не обратил на это никакого внимания, а затем развернулся и побежал.

Шестьдесят шагов спустя Кенеб наконец вспомнил, где слышал слово «джистал».

Вместе с офицерами первого кулака Дукер выехал на равнину.

Армия Корболо Дома вроде бы обратилась в паническое бегство, но историк заметил, что солдаты не выпускали из рук оружия, когда отступали за ближайший к городу курган. Кавалерия Пормкваля вовсю гнала лошадей, чтобы опередить пехоту врага и завершить окружение. Вскоре и те и другие уже скрылись за одинаковыми холмами могильника.

Легионы первого кулака двигались с удвоенной скоростью, молчаливые и решительные. Пехотинцы с нетерпением ожидали, когда конники отрежут мятежникам все пути к отступлению.

— Все как вы и предрекали! Бунтовщики в панике бегут! — на скаку крикнул Маллик Рэл Пормквалю.

— Но им не спастись, верно? — расхохотался тот, неуклюже подпрыгивая в седле.

«Ох, боги нижнего мира, а командующий-то наш даже верхом ездить не умеет».

Погоня увела их за первый курган, теперь всадники скакали среди погибших виканцев и солдат Седьмой армии. Широкая полоса трупов уходила дальше на север, обозначая маршрут последней отчаянной битвы Колтейна. Дукер старался не вглядываться в покойников, не искать знакомые лица, застывшие в страшных масках смерти. Он смотрел только вперед — на бегущих бунтовщиков.

Пормкваль время от времени придерживал коня, чтобы держаться вровень с центральными подразделениями пехоты. Кавалеристы умчались куда-то вперед и пока не возвращались. Тем временем тысячи бегущих солдат Корболо Дома оставались вне досягаемости малазанцев, бросая по пути награбленное добро.

Первый кулак и его армия продолжали упорно преследовать врага, они выбрались на широкую равнину, где скопившиеся бунтовщики уже начали подниматься на пологие склоны. Пыль клубилась над долиной с востока и запада, а также прямо впереди.

— Окружение завершено! — закричал Пормкваль. — Видите облака пыли?

Дукер нахмурился. Вдалеке раздавались звуки боя. Вскоре они стали затухать, а облако, напротив, сгустилось.

Пехота начала спускаться в долину.

«Ох, чует мое сердце, что-то здесь не так…»

Бегущие солдаты уже добрались до высоких гребней по краю долины всюду, кроме южного ее конца, но теперь они вдруг остановились, вытащили оружие и развернулись.

Завеса пыли поднялась еще выше, а потом за спинами солдат появились всадники — но не кавалерия Пормкваля, а воины-кочевники. В следующий момент ряды пехотинцев сомкнулись: сзади к ним подходило подкрепление.

Дукер развернулся в седле. Кавалеристы Семиградья возникли также и на южных отрогах, закрывая путь к отступлению.

«Вот так мы и попались, угодили в примитивную ловушку. Да еще вдобавок оставили Арэн беззащитным…»

— Маллик! — закричал Пормкваль, натягивая поводья. — Что происходит? Что случилось?

Жрец с ошеломленным видом озирался по сторонам.

— Измена! — прошипел Рэл. Он развернул своего белого коня и впился взглядом в Дукера. — Это твоих рук дело, историк! Прав был Нэттпара! Ты все это время поддерживал магическую связь с Корболо Домом: теперь-то я вижу на тебе чары! О боги, какие же мы глупцы!

Проигнорировав обвинения жреца, Дукер прищурился, глядя на юг: там задние ряды армии Пормкваля развернулись, чтобы встретить новую угрозу. Было ясно, что кавалерия первого кулака уничтожена.

— Мы окружены! Их десятки тысяч! Нас просто перебьют! — Первый кулак указал на историка пальцем. — Убить его! Немедленно!

— Постойте! — закричал Маллик Рэл. Он обернулся к Пормквалю. — Пожалуйста, господин первый кулак, позвольте мне заняться этим негодяем, умоляю вас! Поверьте, я найду для него достойную кару!

— Хорошо… — Пормкваль поднял глаза. — Но, Маллик, что нам сейчас делать?

Жрец указал на север:

— Смотрите, вон скачут всадники под белым флагом — давайте выслушаем предложение Корболо Дома! Терять нам все равно уже нечего.

— Но я не могу с ними говорить! — пролепетал Пормкваль. — Не могу сосредоточиться, у меня просто голова кругом идет! Маллик, прошу тебя, сделай это сам!

— Как прикажете, — кивнул жрец-джистал.

Он развернул коня, пришпорил его и поскакал через ряды пойманной в ловушку армии первого кулака.

На полпути к северному склону долины всадники встретились. Переговоры заняли буквально пару минут, а затем Рэл направился обратно.

— Если мы двинемся назад, то можем попробовать прорвать вражеский заслон на юге, — тихо сказал Дукер первому кулаку. — Отступить с боем и вернуться к воротам города…

— Ни слова, гнусный предатель!

Маллик Рэл подъехал к ним, лицо его озаряла надежда.

— Господин первый кулак! Корболо Дом сказал, что уже довольно кровопролития. Вчерашняя бойня вызвала у него отвращение!

— И что же он предлагает? — спросил Пормкваль, склонившись в седле.

— У нас есть лишь одна-единственная возможность, господин первый кулак. Вы должны приказать армии сложить оружие на склонах холмов, а затем отступить в центр долины. Солдаты станут считаться военнопленными, и с ними обойдутся милосердно. Что же до вас и меня, мы будем заложниками. Когда прибудет Тавора, начнутся переговоры о том, чтобы нас отпустили. Другого выхода нет…

Странная апатия охватила Дукера при этих словах. Прекрасно понимая, что все равно не сможет переубедить командующего, он медленно спешился и начал расстегивать подпругу.

— Что ты делаешь, предатель? — осведомился Маллик Рэл.

— Освобождаю свою лошадь, — невозмутимо ответил историк. — Врагам она не нужна: слишком измотана. Пусть уж лучше скачет обратно в Арэн — это единственное, что я могу для нее сделать. — Дукер снял седло, бросил на землю и начал снимать уздечку.

Жрец еще некоторое время смотрел на него, слегка хмурясь, но затем снова повернулся к Пормквалю:

— Они ждут вашего ответа.

Дукер ласково погладил кобылу по морде.

— Будь умницей, — прошептал он. После чего отступил на шаг и шлепнул лошадь по крупу.

Она отскочила в сторону, а затем развернулась и затрусила на юг — как и предполагал Дукер.

— Ну что вы решили, господин первый кулак? — настаивал жрец.

— А разве у меня есть выбор? — прошептал Пормкваль. — В отличие от Колтейна, я забочусь о своих солдатах… Их жизни — самое ценное… Рано или поздно в Семиградье вновь воцарится мир…

— Тысячи жен и детей, отцов и матерей будут благословлять ваше имя, господин первый кулак. Приказав солдатам сейчас сражаться, вы бы обрекли их на бессмысленную смерть и тем самым навлекли бы на свою голову вечное проклятие.

— Такого я допустить не могу, — согласился Пормкваль. Он обернулся к офицерам. — Передайте приказ: всем сложить оружие на склонах холмов, а затем отойти к центру долины.

Дукер пристально смотрел на четырех капитанов, которые молча слушали первого кулака. Ему показалось, что прошла целая вечность, хотя всего мгновение спустя офицеры отдали честь и поскакали прочь.

Историк отвернулся.

На разоружение ушел почти час. Солдаты сдавали оружие в гробовой тишине. Они складывали его в кучи, которые становились все больше, а затем отступали к центру долины, где строились плотными, беспокойными рядами.

Затем подъехали кочевники и забрали оружие. Так что двадцать минут спустя в долине стояло десять тысяч беспомощных и беззащитных малазанцев.

Авангард армии Корболо Дома отделился от основных сил и направился к позиции первого кулака.

Дукер внимательно разглядывал приближавшийся отряд: Камисто Релой, несколько военных вождей, две безоружные женщины (скорее всего, чародейки) и сам Корболо Дом — приземистый мужчина, наполовину напанец. Волосы у него на голове и на руках были полностью сбриты, и по коже змеились старые шрамы. Он улыбнулся, натянул поводья и остановился вместе со спутниками перед первым кулаком, Малликом Рэлом и малазанскими офицерами.

— Молодец! — рявкнул он, глядя на жреца.

Джистал спешился, вышел вперед и поклонился:

— Я отдаю тебе первого кулака Пормкваля и десять тысяч его солдат. А также город Арэн — во имя Ша’ик…

— Ошибаешься, джистал, — хмыкнул Дукер. — Арэн ты ему отдать никак не можешь.

Маллик Рэл раздраженно обернулся к нему:

— Что ты несешь, старик?

— Удивительно, что ты ничего не заметил, — сказал историк. — Наверное, был слишком занят тем, что злорадствовал. Присмотрись-ка к отрядам вокруг, а потом взгляни на юг…

Маллик Рэл прищурился, разглядывая легионы малазанцев. И вдруг побледнел.

— Блистиг!

— Похоже, командор со своим гарнизоном решил все-таки остаться в городе. Не спорю, их там всего две или три сотни, но мы оба знаем: этого хватит, чтобы удерживать его неделю, пока не прибудет Тавора. Стены Арэна высокие и крепкие, да вдобавок их обработали отатаралом, чтобы остановить всякое чародейство. К тому же нетрудно догадаться, что сейчас эти стены вместе с солдатами гарнизона обороняют «красные клинки», которых выпустили из тюрьмы. Так что твой предательский замысел провалился. Вот так-то, джистал!

Жрец рванулся вперед и с размаху ударил Дукера кулаком по лицу с такой силой, что историка развернуло. Да еще в придачу острые перстни на пальцах джистала рассекли ему щеку, а только-только зажившие трещины на губах и подбородке вновь начали кровоточить. Старик тяжело рухнул на землю и почувствовал, как на груди под рубашкой что-то треснуло.

Дукер заставил себя приподняться, по рассеченному лицу струилась кровь. Глядя на землю, он ожидал увидеть крошечные осколки пузырька, но их там не оказалось. На кожаном ремешке на шее тоже ничего не было: амулет бесследно исчез.

Грубые руки подхватили его, рывком поставили на ноги и вновь развернули к Маллику Рэлу.

Жрец все еще дрожал от ярости.

— Смерть твоя будет…

— Молчать! — рявкнул Корболо Дом. Он посмотрел на Дукера. — Это ты тот историк, который сопровождал Колтейна?

— Я.

— И ты к тому же солдат?

— Да, как видишь.

— Ага, вижу. Поэтому ты и примешь смерть наравне с остальными солдатами…

— Неужели ты собираешься убить десять тысяч безоружных людей, Корболо Дом?

— Я намерен выбить почву из-под ног у Таворы еще до того, как она ступит на этот континент. Я надеюсь настолько разгневать адъюнктессу, чтобы та потеряла голову и не могла здраво мыслить. Если Тавора утратит хладнокровие и будет день и ночь напролет мечтать о мести, то не сможет принимать разумные решения.

— Помнится, Корболо Дом, ты всегда с гордостью называл себя самым жестоким кулаком Малазанской империи. Как будто жестокость — это достоинство… Ну не странно ли?

В ответ синекожий полководец просто пожал плечами:

— Хватит уже болтать. Иди-ка ты лучше к остальным пленным, Дукер. Солдат армии Колтейна заслуживает, по меньшей мере, этой чести. — Корболо повернулся к Маллику Рэлу. — Моя милость, однако, не распространяется на того солдата, чья стрела лишила нас удовольствия лицезреть Колтейна. Где он, жрец?

— Увы, Прищур пропал. В последний раз его видели через час после того самого выстрела — солдаты Блистига повсюду искали лучника, но не нашли. Даже если они его и обнаружили, сейчас он, к сожалению, остался в гарнизоне.

Кулак-изменник нахмурился:

— Сегодня меня постигло несколько разочарований, Маллик Рэл.

— Но послушайте, господин Корболо Дом! — воскликнул Пормкваль, на лице которого по-прежнему выражалось полное недоумение. — Что происходит? Объясните мне. А то я вообще ничего не понимаю…

— Это заметно, — хмыкнул полководец и даже скривился от отвращения. — Джистал, какую судьбу ты уготовил для этого дурня?

— Предоставляю решать это тебе.

— Я не могу даровать ему почетную роль жертвы, которую приберег для солдат. Иначе, боюсь, у меня останется горькое послевкусие. — Корболо Дом еще миг колебался, а затем вздохнул и небрежно взмахнул рукой.

За спиной у первого кулака мгновенно взвился тальвар кочевника, вождя какого-то племени. Клинок одним ударом снес Пормквалю голову с плеч, и она покатилась по земле. Боевой конь взбрыкнул и выскочил из круга врагов. Породистый жеребец галопом поскакал к безоружным малазанским солдатам, направившись со своей страшной ношей в самый центр толпы. Дукер заметил, что труп первого кулака держался в седле со странной грацией, которой Пормквалю недоставало при жизни. Конь бестолково метался туда-сюда, пока кто-то из солдат не сумел остановить его, а обезглавленное тело командующего не сползло набок, чтобы свалиться в подставленные руки.

Возможно, то была лишь игра воображения, но Дукеру показалось, что в этот момент он услышал хриплый хохот богов.

Железных прутьев у Корболо Дома было более чем достаточно, но все равно прошло целых полтора дня, прежде чем последнего заходящегося криком пленника пригвоздили к последнему кедру, росшему вдоль Арэнского тракта.

Десять тысяч мертвых и умирающих малазанцев смотрели на широкую, удивительно ровную имперскую дорогу — глазами невидящими или непонимающими: разницы было немного.

Дукера казнили последним: железные шипы ему вбили в запястья, предплечья, лодыжки и бедра. Вскоре весь ствол высокого дерева был залит кровью.

Такой страшной боли историк никогда еще прежде не испытывал. Хуже было лишь осознание того, что эта боль будет сопровождать его на протяжении всего времени последнего странствия к окончательному забытью, а с нею — что еще тяжелее — станут навязчиво возникать выжженные в памяти образы. Почти сорок часов подряд его гнали по Арэнскому тракту, заставляя смотреть, как десять тысяч солдат один за другим становятся жертвами массового распятия: этакая цепь страданий, которая растянулась более чем на три лиги.

К тому времени, когда пришла его очередь — последнего звена в кровоточащей человеческой цепи, — историк уже онемел от потрясения. Его подтащили к дереву, вздернули на подмостки, прижали к шершавой коре кедра, насильно развели в стороны руки. Сперва Дукер почувствовал холод приставленных к коже кольев, а затем, когда молоток палача опустился, — взрыв боли, от которой он непроизвольно опорожнил кишечник и начал извиваться на дереве в собственной крови и нечистотах. Но самая великая боль пришла, когда подмостки выдернули и тело под тяжестью собственного веса начало медленно сползать вниз по вбитым в ствол шипам. До этого момента историк искренне верил, что познал предельную физическую муку, доступную человеку.

Но, как выяснилось, он ошибался.

Вечность спустя, когда бесконечный вопль изорванной плоти затопил в нем все остальные ощущения, откуда-то из глубины вдруг поднялась прохладная, спокойная ясность, и в угасающем сознании пронеслись мысли — разрозненные и несвязные.

«Призрак яггута… почему я сейчас о нем думаю? О вечности, полной горя? Кто он мне? Кто или что вообще имеет сейчас для меня хоть какое-то значение? Я ведь жду, когда наконец-то пройду сквозь врата Худа: время воспоминаний, сожалений и открытий миновало. Ничего, совсем скоро я вновь встречусь со своей безымянной воительницей, с командором Бальтом и капралом Листом, со Сном, Сульмаром и Глазком. Да и Кальп с Гебориком, скорее всего, тоже там. Так что печалиться не о чем. Я ухожу из враждебного мира туда, где меня ждут старые друзья и товарищи. По крайней мере, так уверяют жрецы Худа. Так приму же это как благословенный дар. Хватит с меня этого мира, ибо я в нем одинок. Абсолютно одинок».

Внезапно перед внутренним взором Дукера возникло клыкастое лицо, которого он никогда не видел прежде, но сразу сообразил, что это яггут нашел его. В нечеловеческих глазах плескалось невероятное сострадание, и вот этого Дукер понять никак не мог.

«Зачем печалиться, яггут? Я же не буду мучиться вечно, как ты. Я не вернусь сюда снова, не стану опять переживать все те страдания, которые терпит смертный при жизни. Скоро Худ благословит меня, яггут, так что не стоит горевать…»

Эти мысли еще несколько мгновений эхом отдавались в мозгу, пока искаженное лицо яггута таяло во тьме, которая постепенно окутывала историка, а затем сомкнулась и поглотила его.

Глава двадцать третья

Ласин послала Тавору

Далёко за бурное море,

Чтобы помочь Колтейну.

Ему протянула та руку,

Но поздно: схватили пальцы

Только кость полководца,

Что воронье обглодало.

Ву. Мятеж Ша’ик

Калам рухнул в тень под невысокой полуразвалившейся стеной, а затем подтянул к себе еще теплое тело убитого когтя и прикрылся им. Он опустил голову и замер без движения, стараясь замедлить дыхание.

Через несколько мгновений на мостовой послышались легкие шаги. Тихий голос отдал приказ остановиться.

— Они гнались за ним, — прошептал другой охотник. — А он устроил здесь засаду и перебил всех наших. Боги! Да что же это за человек такой?! И человек ли он вообще?

Тут заговорила женщина — третий коготь:

— Вряд ли он мог уйти далеко…

— Ну разумеется, он где-то рядом, — прошипел командир пятерни. — У него ведь нет крыльев, верно? Он не бессмертный, не защищен от чар наших клинков — так что нечего приписывать ему сверхъестественные способности. И чтоб я больше подобных глупостей не слышал, ясно вам? Значит, так. Вы оба идите вперед, а я за вами.

Калама коснулось ледяное дыхание магии.

«Ага, ублюдок, думаешь прикинуться невидимкой? Не надейся, ничего у тебя не выйдет, ты умрешь первым».

Калам услышал, как оба когтя поспешили прочь. Он знал эту тактику: двое идут слева и справа, а главарь, скрытый под покровом чар, между ними и чуть позади, сжимая в каждой руке по арбалету и бдительно осматривая крыши и подворотни. Убийца выждал еще мгновение, а затем медленно, беззвучно выскользнул из-под трупа и приподнялся на четвереньки.

Тихо ступая босыми ногами, Калам крался по улице. Если знать, что ищешь, то нетрудно заметить пятно неестественной тьмы в двадцати шагах впереди. Такое заклятие нелегко удерживать, поэтому сзади оно обычно слабее: можно даже различить очертания фигуры, скользящей за пеленой сумрака.

Одним стремительным прыжком, словно леопард, Калам сократил дистанцию и, изо всех сил ударив врага локтем в основание черепа, убил его на месте. Сжигатель мостов успел подхватить один арбалет, прежде чем тот упал на мостовую, но другой выскользнул и со стуком покатился по земле. Беззвучно выругавшись, Калам помчался дальше, свернул направо — в переулок, оказавшись в двадцати шагах позади когтя.

Раздался тихий щелчок арбалета. Калам кувыркнулся на бегу и почувствовал, как стрела прошила ткань. В следующий миг он уже покатился по узкому переулку, распугав крыс и измазавшись в склизких гнилых овощах. А затем вскочил на ноги и метнулся в глубокую тень.

Слева темнела ниша, сжигатель мостов вжался в нее и вытащил свой собственный арбалет. С оружием в обеих руках он стал ждать.

В поле зрения показалась фигура и замерла точно напротив него — всего в шести футах.

«Ага, сейчас я и с тобой разделаюсь».

Калам выстрелил, но женщина-коготь моментально пригнулась и ловко отклонилась в сторону. Стало ясно, что он промахнулся. А вот ее нож попал в цель и вошел сжигателю мостов под правую ключицу. Правда, пущенная следом железная звездочка не причинила жертве вреда: она со стуком впилась в деревянную дверь совсем рядом с лицом Калама.

Он нажал спусковой рычаг на втором арбалете. Стрела попала женщине в живот. Жертву отбросило назад, но белый паральт убил ее прежде, чем тело коснулось земли.

Калам с облегчением понял, что клинок, торчавший из его собственной груди, не был смазан ядом, иначе он бы уже был мертв. Сжигатель мостов сполз на землю, положил рядом арбалеты, а затем поднял руку и выдернул нож из раны.

Убийца уже израсходовал почти все стрелы. Правда, оставались еще клещи и мешочек с гвоздями, которые он предусмотрительно прихватил на складе.

Последний охотник был где-то рядом, ждал, когда Калам решится на следующую перебежку, — и этот человек прекрасно знал, где прячется жертва. Лежавшее напротив тело женщины служило ему надежным ориентиром.

«И что теперь?»

Рубаха с правой стороны стала мокрой и липкой, Калам чувствовал, как по телу струится теплая кровь. Это была уже третья небольшая рана за ночь — во время предпоследней стычки железная звездочка попала ему в спину. Хорошо еще, что такое оружие никогда не смазывали ядом: слишком опасно для того, кто им пользуется, даже если он носит перчатки. К счастью, грубая кожа рубахи значительно смягчила удар, а саму звездочку сжигатель мостов выковырял о стену.

Однако никакие навыки и умения вкупе с силой воли не могли сейчас остановить кровотечение. Калам стремительно терял силы.

Он посмотрел наверх. Прямо над головой, примерно в семи с половиной футах от земли, виднелся балкон, поддерживаемый двумя облезлыми деревянными опорами. Можно подпрыгнуть и уцепиться за одну из них, но тут без шума не обойтись, и даже в случае успеха окажешься на виду у врага.

Зажав в зубах окровавленный нож, Калам вытащил из петли клещи, раздвинул их и сомкнул зубцы на балке.

«А выдержит ли она мой вес?»

Крепко вцепившись в длинные ручки клещей, Калам напряг плечи, подтянулся на дюйм, а затем еще чуть-чуть. Балка даже не скрипнула. Убийца догадался, что деревянный брус, наверное, уходит глубоко в каменную стену. Он продолжил подъем.

Сложность заключалась в том, чтобы проделывать все в полной тишине, ведь любой шум или даже шорох мог привлечь внимание охотника. Руки и плечи дрожали, однако Калам рывком подтянул ноги, а затем очень быстро просунул правую в треугольный зазор над балкой.

Зацепившись ногой, он смог наконец немного расслабить руки.

Некоторое время Калам висел неподвижно.

Когти обожают выжидать. Они всегда обходят соперников на состязаниях в терпении. Его преследователь, кажется, решил, что сейчас как раз такой случай, и вознамерился одержать победу.

«Ну, приятель, ты будешь разочарован: я по твоим правилам не играю».

Калам разжал клещи, вытянул руку и попытался прощупать пол балкона. Это был огромный риск, поскольку он ведь понятия не имел, что находится на самом балконе и кто вообще живет в доме. Так и не обнаружив ни одного зазора, сжигатель мостов пристроил инструмент на балке.

Нож был по-прежнему зажат в зубах и наполнял рот Калама железистым привкусом крови. Освободив обе руки, убийца ухватился за настил, подтянулся. Перебирая руками, поднялся по перилам, перекинул ноги и в следующий миг уже сидел, пригнувшись, на балконе. Клещи он предусмотрительно забрал с собой.

Калам огляделся. Глиняные горшки, в которых росли какие-то травы; сложенная из кирпичей печь, в какой выпекают хлеб. Исходивший от нее жар обдал холодное от пота лицо сжигателя мостов.

В комнату вела дверца, слишком маленькая и узкая для его внушительных габаритов. Сейчас она была закрыта.

Осмотр завершился тем, что Калам встретился глазами с маленькой собачкой, сидевшей в противоположном от печки конце балкона. Пес, черной масти, крепенький, с лисьей мордочкой и острыми ушами, увлеченно грыз пойманную крысу, внимательно следя при этом пронзительным взглядом темных глаз за каждым движением незнакомца.

Калам чуть слышно вздохнул.

«Да это же предмет гордости местных жителей — малазанский крысолов. Эта порода весьма популярна, поскольку представители ее славятся безумной смелостью».

Невозможно было предсказать, что сделает собака, когда завершит трапезу. Может, лизнет чужаку руку, а может, и нос ему откусит.

Пес понюхал лежавшую между лап добычу и не спеша, тщательно разгрызая, доел тушку, по-прежнему не сводя глаз с Калама. Потом сожрал также и крысиный хвост, издав под конец какой-то странный звук, словно бы поперхнувшись.

Крысолов облизал передние лапы, сел, склонил голову, чтобы полизать бок, а затем поднялся и уставился на истекающего кровью незваного гостя.

Громкий лай взорвал ночной воздух, пес моментально вошел в такой раж, что аж подскакивал от натуги.

Калам вскочил на перила балкона. Внизу, в переулке, метнулась размытая тень. Убийца прыгнул к ней, сжимая в левой руке метательный нож.

Еще в воздухе Калам понял, что ему конец. Одинокий охотник обрел союзников: на подмогу ему спешила новая пятерня когтей.

Калама обдало вспышкой чародейства. Нож вылетел из онемевших пальцев. Магический удар обрушился на него, словно мощный кулак, в результате чего убийца промахнулся и тяжело рухнул левым боком на мостовую.

А бешеный лай наверху все не стихал.

Коготь, все это время преследовавший Калама, бросился на него, вооруженный блестящими клинками. Сжигатель мостов попробовал ударить противника ногами, но тот без труда уклонился. Ножи скользнули по ребрам Калама с обеих сторон. Охотник лбом врезался ему в нос. Перед глазами убийцы вспыхнул ослепительный свет.

В следующий миг коготь слегка отступил назад, оседлал Калама и уже занес было оба кинжала, но тут ему на голову приземлился рычащий комок черной шерсти. Преследователь отчаянно завопил, когда длинные, острые как бритва клыки располосовали ему пол-лица.

Калам перехватил запястье противника и выдернул нож из судорожно подрагивавших пальцев.

Коготь отчаянно, но безуспешно попытался достать крысолова другим ножом, а затем уронил оружие и потянулся к беснующемуся псу.

Калам вонзил нож прямо в сердце врагу.

Оттолкнув его тело в сторону, он с трудом поднялся — и обнаружил, что окружен.

— Убери уже своего пса, Калам, — сказала женщина.

Он посмотрел на крысолова: тот и не думал останавливаться. Кровь заливала мостовую вокруг головы и шеи мертвеца.

— Увы, — проворчал сжигатель мостов, — это не мой пес… хотя лично я бы и не отказался от сотни таких собачек. — Боль пульсировала в сломанном носу. Слезы текли из глаз, смешиваясь с кровью из разбитых губ и подбородка.

— Мне это надоело! — Женщина обернулась к одному из своих людей. — Прибейте же наконец проклятую тварь…

— Не надо, — сказал Калам.

Он наклонился, схватил собаку за шкирку и забросил обратно на балкон. Крысолов взвизгнул, пролетая над перилами, и скрылся из виду. Приземлившись, он яростно заскреб когтями по доскам.

Из комнаты послышался дребезжащий старушечий голос:

— Цветочек, малыш, ну что ты там разлаялся? Успокойся уже. Ты ведь у меня хороший мальчик.

Калам посмотрел на предводительницу когтей.

— Ладно, твоя взяла, — сказал он. — Заканчивай уже эту бодягу.

— С удовольствием…

Выпущенная из арбалета стрела отбросила командира пятерни на руки Каламу с такой силой, что его самого чуть не проткнул зазубренный наконечник, выросший из груди охотницы. Четверо оставшихся когтей, не зная, чего ждать, прыснули в разные стороны, чтобы найти укрытие, — и тогда в переулке раздался топот лошадиных копыт.

Калам ахнул, увидев, что прямо на него несется его собственный жеребец, которого он оставил в Арэне, а верхом на коне, натягивая «козьей ножкой» армейский арбалет, скачет Минала.

Еще миг — и убийца оказался бы под копытами, но он вовремя отскочил в сторону и, ухватившись за седло, запрыгнул на коня, приземлившись за спиной у Миналы. Она сунула в руки Каламу арбалет.

— Давай прикрой нас!

Обернувшись, он увидел четырех преследователей и не раздумывая выстрелил. Все когти одновременно упали на землю. Стрела отскочила от стены и укатилась во тьму.

Переулок вывел беглецов на улицу. Минала повернула налево. Подковы заскользили по склизкой мостовой. Но затем конь выправился и помчался вперед так, что аж искры из-под копыт посыпались.

Портовый квартал Малаза представлял собой запутанный лабиринт узких извилистых улочек и переулков, по которым было весьма затруднительно скакать галопом посреди темной ночи. Однако жеребец не подвел. Следующие несколько минут запомнились Каламу на всю жизнь — столь бешеной скачки у него еще не было. Минала оказалась такой искусной наездницей, что аж дух захватывало.

Некоторое время спустя сжигатель мостов наклонился к ней поближе:

— Куда ты нас везешь, во имя Худа? Между прочим, тут весь город кишит когтями…

— Это я и без тебя знаю!

Жеребец мчался по деревянному мосту. Калам увидел впереди темную громаду утеса, на котором высился Паяцев замок.

— Минала! Зачем ты туда скачешь?

— Ты же императрицу искал, верно? Так вот, она, да будет тебе известно, сейчас как раз именно там — в Паяцевом замке!

«Ну и ну!» Такого поворота Калам никак не ожидал.

Разноцветные плитки, украшенные причудливой мозаикой, обрушились под их ногами внезапно и без единого звука. Холодная чернота окутала четырех путников.

Падение прервалось столь же неожиданно, как и началось, — страшным, ломающим кости ударом о гладкие, истертые камни.

Скрипач со стоном сел, ранец со взрывчаткой по-прежнему висел у него за плечами. В результате падения сапер повредил едва зажившую лодыжку, боль была просто невыносимая. Сжав зубы, он огляделся. Остальные, похоже, были целы и медленно поднимались на ноги.

Они оказались в круглой комнате, абсолютно такой же, как в Треморлоре. В первый момент сжигатель мостов даже испугался, что они вернулись в исходную точку, но затем ощутил запах соли.

— Мы на месте, — заявил он. — В Мертвом доме.

— Откуда вдруг такая уверенность? — скептически осведомился Крокус.

Скрипач подполз к стене и, опираясь на нее, с трудом поднялся. Осторожно наступил на больную ногу и поморщился.

— Я чую запах Малазанской бухты — воздух здесь пропитан влагой. Это точно не Треморлор, парень.

— Ну хорошо, допустим, и впрямь не Треморлор. Но почему не какой-нибудь другой дом Азата, который находится рядом с морем?..

— Может, и другой, — согласился сапер.

— Это довольно легко проверить, — рассудительно сказала Апсалар. — Ты никак опять повредил ногу, Скрипач?

— Ага. Жаль, что здесь нет Маппо с его целебными эликсирами…

— Идти сможешь? — спросил Крокус.

— Ну, выбора-то у меня все равно нет.

Отец Апсалар подошел к лестнице и посмотрел вниз.

— В доме кто-то есть, — сообщил он. — Я вижу свет лампы.

— Великолепно, — проворчал Крокус, обнажая кинжалы. — Сейчас познакомимся с хозяевами.

— Лучше спрячь оружие, — посоветовал Скрипач. — Либо мы будем вести себя как гости, либо нам конец. Ладно, вперед!

Спустившись на первый этаж — Скрипач при этом тяжело опирался на плечо даруджийца, — они прошли через открытую дверь в коридор. В нишах на всем его протяжении горели лампы, и отблески огня вырывались из-за распахнутых двойных дверей напротив входа.

Как и в Треморлоре, в алькове в середине коридора стояли массивные доспехи, которые наверняка были свидетелями множества суровых битв.

Спутники задержались на миг, молча разглядывая их, а затем, предводительствуемые Апсалар, вошли в распахнутые двери.

Они оказались в главном зале. Огонь в камине горел сам по себе, без дров, а тонкая черная кайма по краям выдавала в нем портал, ведущий на магический Путь вечного пламени.

Какой-то мужчина стоял спиной к незваным гостям и смотрел на огонь. Одетый в выцветший охряный балахон незнакомец был широкоплеч, крепок и очень высок, не меньше семи футов ростом. Длинные с проседью волосы спускались по спине и были перевязаны на пояснице тонкой цепочкой. Наверняка хранитель Азата.

Не оборачиваясь, мужчина заговорил низким, рокочущим голосом:

— Мне прекрасно известно, что вы так и не соизволили отдать Икария Треморлору.

— Вообще-то, по большому счету, — проворчал Скрипач, — это было не нам решать. Маппо…

— О да, Маппо, — перебил хранитель. — Трелль. Похоже, он слишком много лет странствовал рядом с Икарием. Дружеская привязанность пересилила чувство долга. Безымянные глубоко ранили его, когда уничтожили целое поселение, родной город трелля, и возложили вину на Икария. Они думали, что этого будет достаточно. В ту пору им отчаянно требовался сторож. Тот, кто прежде исполнял эту миссию, покончил с собой. Долгие месяцы Икарий ходил по земле один, опасность была слишком велика.

Когда Скрипач осознал смысл сказанного, у него внутри аж все перевернулось.

«Ну и ну! А ведь Маппо искренне верит, что Икарий уничтожил его дом, убил родных и всех, кого он знал. О боги! Ну как можно было сотворить такое?»

— Да будет вам известно, смертные, Азаты давно хотели заполучить Икария. — Мужчина обернулся. Из-под нижней губы тонкого рта торчали два мощных клыка. Зеленоватый оттенок морщинистой кожи делал его похожим на призрака, несмотря на теплый свет камина. На спутников оценивающе смотрели глаза цвета грязного льда.

Скрипач пригляделся повнимательнее и сначала даже не поверил: сходство было неоспоримым, каждая черта — словно бы отражение другого, хорошо знакомого им лица. Сапер опешил. Но следующие слова хранителя подтвердили его подозрения.

— Моего сына нужно остановить любой ценой. Гнев его — это яд, — сказал яггут. — Иной раз долг бывает превыше дружбы, даже превыше зова крови.

— Все это так, — тихо проговорила Апсалар после долгой паузы, — но, к сожалению, эта задача оказалась нам не по плечу, не по силам тем, кого ты видишь здесь.

Холодные, нечеловеческие глаза взглянули на нее.

— Полагаю, ты говоришь правду. Так что простите меня. Просто я очень… надеялся.

— Но почему? — прошептал Скрипач. — За что Икарий так жестоко проклят?

Яггут склонил голову набок, затем резко повернулся обратно к огню.

— Раненые магические Пути — опасная вещь. Но еще опаснее ранить такой Путь. Мой сын хотел освободить меня из плена Азата. Однако не только не преуспел в этом, но, напротив… сам пострадал. Он не понимал — а теперь уже никогда и не поймет, — что я вполне доволен жизнью здесь. Во всех известных мирах не так уж много мест, где яггуты могут обрести покой — во всяком случае, такой покой, какой мы способны принять. В отличие от людей, мы ищем одиночества, ибо только в нем наша безопасность. — Он вновь повернулся к путникам. — Для Икария, разумеется, ирония судьбы заключается в другом. Лишенный памяти, он знать не знает о том, что прежде побуждало его к действиям. Он ничего не ведает о раненых магических Путях или о тайнах Азатов. — Внезапно яггут улыбнулся, и в улыбке этой чувствовалась боль. — И обо мне сын тоже напрочь позабыл.

Апсалар вдруг подняла голову:

— Ты ведь Готос, не так ли?

Однако ответа на этот вопрос не последовало.

Взгляд Скрипача привлекла скамья у ближней стены. Он с трудом доковылял до нее и сел. Прислонился головой к теплому камню, закрыл глаза.

«О боги, все наши страдания смехотворны, все наши шрамы — лишь царапины. Будь благословен, Худ, за дар смертности. Я бы не смог жить так, как эти Взошедшие, — вечно терзая собственную душу…»

— Вам пора уходить, — пророкотал яггут. — Если вас беспокоят раны, то у входной двери найдете ведро с водой, которая обладает целебными свойствами. Сегодня ночью на улицах города полно опасностей, будьте осторожны.

Апсалар повернулась и перехватила взгляд Скрипача, который открыл глаза и заморгал, чтобы смахнуть слезы.

«Ох, Маппо, Икарий… как же переплетены ваши судьбы…»

— Пошли, — сказала она.

Сапер кивнул и рывком поднялся на ноги.

— Я бы хлебнул этой целебной водички, — пробормотал он.

Крокус в последний раз оглядел комнату: выцветшие гобелены, резные скамьи, кусочки камня и дерева на полках… и многочисленные свитки, сваленные на письменном столе, у дальней стены напротив входа. Тяжело вздохнув, даруджиец направился обратно. За ним последовал отец Апсалар.

Они вернулись в коридор и подошли к выходу. Возле двери стояло ведро, а над ним висел на крюке простой деревянный ковш.

Апсалар сняла его, зачерпнула воды и протянула Скрипачу.

Он напился, а затем крякнул от пронзившей лодыжку чудовищной боли, которой сопровождалось исцеление. Однако уже через минуту боль утихла. Сапер сник, его вдруг прошиб пот. Остальные не спускали с него глаз.

— Худовы врата, — выдохнул сжигатель мостов, — лучше не пейте, если только это не вопрос жизни и смерти.

Апсалар повесила ковш на место.

Дверь открылась от первого же касания, показались ночное небо и заросший двор. Выложенная каменными плитами тропинка вела к арке ворот. Дом и двор окружала низкая каменная стена. Рядом высились жилые дома с наглухо закрытыми ставнями.

— Ну что? — спросил Крокус, оборачиваясь к Скрипачу. — Это и впрямь Малаз?

— Ага, он самый.

— Так себе городишко.

— Согласен.

Сапер осторожно сделал несколько пробных шагов, убедился, что нога совсем не болит, и пошел по тропинке к воротам. Из глубокой тени под аркой он оглядел улицу.

Ни звука. Ни движения.

— Ох не нравится мне все это!

— Чары опутали город, — объявила Апсалар. — Я узнаю вкус магии.

Скрипач хмуро взглянул на нее:

— Когти?

Апсалар кивнула.

Сжигатель мостов перебросил ранец на грудь и откинул клапан.

— Выходит, дело может дойти до рукопашной.

— Если нам не повезет.

Он вытащил две шрапнели:

— Ничего, на этот случай у нас есть гостинцы.

— Куда пойдем? — прошептал Крокус.

«Худ меня побери, если я знаю».

— Давайте заглянем в таверну «У Зубоскала» — это заведение мы с Каламом оба хорошо знаем.

Спутники вышли за ворота.

Внезапно из тени выступила, преградив им дорогу, какая-то исполинская, нечеловеческая фигура. Апсалар в последний момент перехватила руку Скрипача, уже приготовившегося метнуть взрывчатку:

— Нет, постой.

Демоница склонила к ним вытянутую голову, внимательно осмотрела единственным серебристым глазом. Затем из-за плеча ее выглянула другая фигура. Мальчишка, покрытый засохшей кровью. Его одноглазое лицо отдаленно напоминало человеческое.

— Добрый день, аптори, — поприветствовала их Апсалар.

Клыкастый рот мальчика распахнулся, и послышался хриплый голос:

— Вы ищете Калама Мехара?

— Да, — кивнула девушка.

— Он сейчас приближается к крепости на утесе…

— Неужто отправился в Паяцев замок? — удивился Скрипач. — Но зачем?

Всадник склонил голову набок:

— Он ведь хочет увидеть императрицу, да?

Сапер резко развернулся, вперился взглядом в темнеющую громаду крепости. Огромное знамя развевалось на шпиле под флюгером.

— Худ нас всех побери, Ласин и впрямь здесь!

— Мы вас проведем, — сказал всадник с жутковатой улыбкой. — Через Тень — мимо когтей.

Апсалар благодарно улыбнулась в ответ:

— Тогда вперед.

Бешеная скачка продолжилась, даже когда они подъехали к основанию широкой лестницы, ведущей вверх по склону утеса.

Калам схватил Миналу за руку:

— Нельзя ли помедленнее?

— Держись лучше, — проворчала она. — Не так уж тут и круто.

«Не так уж и круто? Ох, Фэнеровы клыки, ну и женщина…»

Жеребец прыгнул наверх. Однако, прежде чем его копыта коснулись каменных ступеней, весь мир вдруг подернулся бесформенной серой дымкой. Конь заржал и попятился, но было слишком поздно. Магический Путь уже поглотил их.

Калама резко швырнуло вбок, он задел плечом стену и свалился с лошади на блестящий полированный пол, ударившись так, что какое-то время не мог перевести дух. Арбалет выскочил из его рук и отлетел в сторону. Хватая ртом воздух, Калам встал.

Они оказались в пыльном коридоре, к великому неудовольствию скакуна. Высокий сводчатый потолок отстоял меньше чем на сажень от головы коня. Минала каким-то чудом удержалась в седле. Она попыталась успокоить жеребца и быстро добилась успеха, наклонившись вперед и положив ладонь на его морду, прямо над дрожащими ноздрями.

Калам со стоном потирал плечо.

— Где мы? — прошипела Минала, оглядывая длинный пустой коридор.

— Если не ошибаюсь, в Паяцевом замке, — пробормотал убийца, подбирая арбалет. — Императрица знает, что мы идем, — и, похоже, заждалась…

— Если ты прав, Калам, то нам конец.

Он был полностью солидарен со своей спутницей, однако ничего говорить не стал, а лишь молча обошел коня и уставился на дверь в дальнем конце коридора.

— Кажется, мы в Старой башне.

— Мало того что здесь столько пыли, так еще и вонь, словно в конюшне.

— Это как раз понятно: тут половину строения отдали именно под стойла. Но Главный зал не тронули. — Убийца кивнул на дверь. — Нам туда.

— Это единственный вход?

Он кивнул:

— Ага, других не осталось. Хотя, может, и есть порталы, через которые Ласин может сбежать на магический Путь.

Минала хмыкнула и слезла с седла.

— Думаешь, императрица за нами следила?

— Посредством магии? Возможно. А, понимаю: ты хочешь понять, знает она о тебе или нет. — Калам поразмыслил и вручил спутнице свой арбалет. — Будем надеяться, что не знает. Держись позади: я проведу жеребца внутрь.

Минала кивнула и взвела оружие. Калам глянул на нее:

— А кстати, как ты сюда попала?

— На имперском транспортном судне, которое вышло в море на следующий день после «Затычки». Твоему породистому коню оказалось самое место среди племенных жеребцов Пормкваля. Мы тоже попали в этот проклятый шторм, но особых проблем не было, пока не настала пора высаживаться в бухте. Больше я так плавать не хочу. Никогда.

Сжигатель мостов пораженно распахнул глаза:

— Худов дух, Минала! — Он отвел взгляд, а затем снова посмотрел на нее. — Но зачем ты вообще все это затеяла?

Она ухмыльнулась:

— А ты еще не понял? Ну как можно быть таким недогадливым, Калам? Неужели я в тебе ошиблась?

Сжигатель мостов всегда считал, что сердце его окружают защитные стены, которые пробить в принципе невозможно. И то, как быстро они сейчас рухнули, лишило его присутствия духа.

— Ну ладно, — сказал наконец Калам, — только учти: я особой нежностью не отличаюсь.

Она картинно вскинула брови:

— Надо же! А я-то так надеялась!

Калам снова обернулся к двери. Он был вооружен лишь ножом и потерял слишком много крови.

«Не в самой лучшей форме, чтобы убивать императрицу, но выбирать не приходится. Когда еще подвернется такой случай…»

Не сказав Минале больше ни слова, он скользнул вперед и собрал поводья коня. Копыта жеребца звонко зацокали по камню.

Когда они приблизились к двустворчатой двери, убийца прижал ладонь к дереву. Темные доски были покрыты капельками влаги.

«Там внутри кипит чародейство. Бушует могущественная магия».

Он отступил на шаг, посмотрел в глаза Минале, которая стояла в десяти шагах позади, а затем медленно покачал головой.

Она пожала плечами, сжимая в руках арбалет.

Калам снова повернулся к двери и взялся за кольцо на левой створке. Оно бесшумно подалось.

Калам толчком открыл дверь.

Наружу потекли чернильная тьма и ледяной холод.

— Смелее, Калам Мехар, — проговорил женский голос.

Выбора у него не оставалось. Ведь именно для этого он и пришел, хотя и представлял себе эту последнюю встречу с Ласин совершенно иначе. Калам шагнул в темноту, ведя за собой жеребца.

— Довольно, не подходи ближе. В отличие от Шика и его когтей, я не склонна недооценивать тебя.

Калам ничего не видел, а голос шел, казалось, со всех сторон одновременно. Дверь за спиной — чуть-чуть приоткрытая — слегка рассеивала мрак, но света хватало едва ли на пару шагов.

— Ты пришел, чтобы убить меня, сжигатель мостов, — холодным сухим тоном объявила Ласин. — Почему?

Этот вопрос его огорошил.

— Не могу поверить, что тебе сложно найти ответ, Калам. — В ее тоне прозвучало желчное веселье. — Ну же, не стесняйся, говори откровенно. Какие обвинения ты мне предъявляешь?

«Ты хочешь знать? Что ж, слушай!»

— Намеренное истребление сжигателей мостов, — прорычал он. — Объявление вне закона Дуджека Однорукого. Покушение на убийство Скворца, меня и остальных бойцов Девятого взвода. Ну и еще плюс старые преступления. Возможная причастность к гибели Дассема Ультора. Убийство императора Келланведа и Танцора. Неумелое управление империей, незнание сути вещей, предательство… — Он умолк, не зная, что еще сказать.

Ласин тоже долгое время молчала, а затем тихо проговорила:

— И ты решил, что должен стать моим судьей? И заодно палачом, да?

— Именно так.

— А позволено ли мне говорить в свою защиту?

Калам стиснул зубы. Голос звучал со всех сторон — кроме одной: тишина царила в углу, как показалось убийце, всего в четырех шагах от него.

— Ну что ж, попробуй. Хотя это и вряд ли тебе поможет.

«Худов дух, я еле на ногах держусь, а у нее наверняка имеются магические щиты. Как говорит Быстрый Бен: „Когда карты хуже некуда — блефуй…“»

Голос Ласин прозвучал жестко:

— Действия высшего мага Тайскренна в Генабакисе были необоснованными. Истребление сжигателей мостов вообще не входило в мои намерения. Просто в вашем взводе находилась одна юная девушка, одержимая богом, который хотел меня убить. Адъюнктесса Лорн должна была с ней разобраться…

— Это я знаю, императрица. Ты зря тратишь время.

— Не думаю, что зря, учитывая, что это, возможно, все время, которое у меня осталось в этой жизни. Что же до остальных твоих обвинений… Приговор Дуджеку — лишь временная мера, обман, вынужденная уловка. Мы с ним оценили угрозу, которую представляет Паннионский Домин, и Дуджек счел, что не сможет справиться с ним в одиночку. Нам нужно было сделать врагов своими союзниками, Калам. Ибо для борьбы с этим могущественным государством необходимы все богатства Даруджистана, а также Каладан Бруд, его рхиви и баргасты, равно как и Аномандер Рейк со своими тисте анди. Я уж не говорю про Багровую гвардию. Несмотря на ненависть к Малазанской империи, все они отличаются трезвомыслием и отчетливо видят угрозу, которую представляют Паннионский Провидец и его новорожденная империя. Однако оставался открытым вопрос: как нам добиться их доверия? Я согласилась на план Дуджека — спустить, образно выражаясь, его самого и его воинство с поводка, объявить их вне закона. Словом, нам пришлось прибегнуть к военной хитрости.

Калам задумчиво прищурился:

— И кто знает об этой уловке?

— Только Дуджек и Тайскренн.

Через некоторое время убийца хмыкнул:

— А что сам высший маг? Ему-то какая роль отводится?

В словах Ласин сквозила усмешка:

— Он остается в тени, в укрытии, но поможет Дуджеку, если Однорукий сам того пожелает. Тайскренн для Дуджека — это, как вы, солдаты, говорите, «карта в рукаве».

Калам долгое время молчал. Единственными звуками в зале оставались его дыхание и мерный стук крови, капавшей на камни пола. Затем сжигатель мостов нахмурился:

— Пусть так. Однако на твоей совести есть и более старые преступления…

«А почему не слышно дыхания Ласин?»

— Убийство Келланведа и Танцора? Да, я положила конец их власти в Малазанской империи. Узурпировала трон. Совершила воистину жестокое предательство, признаю́. Но интересы империи важнее жизни любого из смертных…

— Включая и тебя саму.

— Да, включая и меня тоже. Империя заботится о собственных нуждах, выдвигая требования во имя долга, — и ты, как солдат, наверняка прекрасно это понимаешь. Я очень хорошо знала этих двоих, Калам, в отличие от тебя. И действовала в силу необходимости — неизбежной — нехотя, преодолевая боль. С тех пор я совершила несколько прискорбных ошибок — и теперь должна жить, приняв их последствия…

— А Дассем Ультор?..

— Он был моим соперником. Амбициозным человеком, приверженцем Худа. Я не могла допустить гражданской войны, поэтому нанесла удар первой. И нисколько не жалею о содеянном, поскольку избежала таким образом ненужного кровопролития.

— Похоже, — недовольно проворчал убийца, — у тебя на любой вопрос найдется ответ.

«Еще бы, ты ведь заранее подготовилась к разговору!»

Через некоторое время Ласин продолжила:

— Вот скажи, Калам, как ты думаешь: если бы Дассем Ультор сидел сейчас здесь вместо меня, подпустил бы он тебя так близко? Полагаешь, он стал бы тратить время на разговоры, пытаясь тебя переубедить? — Еще несколько вздохов императрица молчала, а затем добавила: — Вижу, что все усилия замаскировать голос оказались тщетными, потому что ты смотришь прямо на меня. Сделав всего лишь три, ну, может быть, четыре шага, ты сможешь оборвать мою жизнь и положить конец правлению императрицы Ласин. Ну что, Калам Мехар, выбор за тобой.

Ухмыляясь, Калам перехватил нож поудобнее.

«Погоди, игра еще продолжается».

— А что касается мятежа в Семиградье…

— …Все виновные получат по заслугам! — рявкнула Ласин.

Сжигатель мостов невольно удивился тому, какой гнев прозвучал в ее голосе.

«Кто бы мог подумать? Эх, императрица, а ведь в конечном итоге тебе не понадобились твои иллюзии. Итак, охота закончена».

Он вложил клинок в ножны.

И удовлетворенно улыбнулся, когда она потрясенно ахнула.

— Что такое, императрица? — пророкотал Калам. — Тебя что-то удивляет?

— Да… Признаться, я в некотором замешательстве… Неужели ты передумал? Но почему?

«Да потому, что ты переиграла меня, Ласин…»

— Ты могла бы умолять о пощаде. Могла бы придумывать бесконечные оправдания. Однако ты предпочла говорить не своим голосом, но голосом империи. — Калам отвернулся. — Я впечатлен, и теперь твое убежище в безопасности. Не смею более злоупотреблять твоим… вниманием.

— Постой!

Он замер, вскинул брови, распознав в голосе собеседницы внезапную неуверенность.

— Да, императрица?

— Что касается когтей… Тут я ничего не могу поделать — не сумею отозвать их.

— Я знаю. Они всегда сами разбираются со своими людьми.

— Куда ты отправишься из Малаза?

Калам улыбнулся в темноту:

— Думаешь, я сумею выбраться отсюда? Мне льстит твоя вера в мои способности, императрица. — Он развернул жеребца и пошел к двери, затем обернулся в последний раз. — Если на самом деле ты хотела спросить, приду ли я за тобой снова, то ответ — «нет».

Минала прикрывала вход с расстояния в несколько шагов. Когда Калам выскользнул в коридор, она медленно выпрямилась. Арбалет в руках женщины не дрогнул, пока убийца выводил коня, а затем закрывал за собой дверь.

— Ну как? — прошептала Минала.

— Что — как?

— Я слышала голоса, какое-то невнятное бормотание. Она мертва? Ты убил императрицу?

«Похоже, я убил привидение. Даже не так — пугало, которому придал облик Ласин. Убийца никогда не должен видеть лица под маской жертвы».

— Ты ошиблась, Минала. Никого в этом зале не было, кроме насмешливого эха, которое отвечало мне из всех углов. Нам здесь больше нечего делать.

Ее глаза возмущенно вспыхнули.

— После всего, что ты пережил ради этого… лишь насмешливое эхо? Да ты же целых три континента пересек!

Он пожал плечами:

— Такова уж, видно, природа человеческая. Мы снова и снова цепляемся за глупую веру в то, что существуют простые решения. Представляешь, я ожидал захватывающего, напряженного поединка — вспышка магии, поток крови. Хотел увидеть, как заклятый враг умрет от моей руки. А вместо этого, — он тихо рассмеялся, — получил аудиенцию у самой обычной смертной женщины. Вот так-то… — Калам встряхнулся. — В любом случае нам еще предстоит прорваться через заслон когтей.

— Перспектива хоть куда. И как же мы это проделаем?

Он ухмыльнулся:

— Да очень просто: проскользнем прямо у них перед носом.

— Что ты там говорил про простые решения?

— Ладно, не придирайся к словам. Идем.

И они пошли по коридору, ведя в поводу коня.

Магическая темнота, окутывавшая Главный зал Старой башни, медленно растаяла. В одном из углов показалось кресло, на котором сидел высохший труп: волосы слегка подрагивают на слабом сквозняке, сухие губы чуть приподняты, вместо глаз — две бездонные воронки.

В задней стене открылся портал, и наружу вышел высокий худой мужчина, закутанный в темно-зеленый плащ. Он остановился в центре зала, наклонил голову, внимательно разглядывая двойные двери напротив, а затем повернулся к трупу, восседавшему на кресле:

— Ну и как все прошло?

Из безжизненных губ зазвучал голос императрицы Ласин:

— Он больше не представляет для нас угрозы, Шик.

— Вы уверены, императрица?

— В какой-то момент во время нашей беседы Калам понял: поскольку меня нет здесь во плоти, ему придется начать охоту заново. Однако, похоже, мои слова возымели должный эффект. В конце концов оказалось, что он не какой-нибудь безмозглый фанатик, а достаточно разумный человек. А теперь, будь добр, отзови своих охотников.

— Но я ведь уже объяснял вам, что это невозможно.

— Я не хочу его потерять, Шик.

Коготь хрипло хохотнул:

— Я сказал, что не могу отозвать охотников, императрица. Но это ведь еще не значит, что их усилия увенчаются успехом! Худов дух! Да сам Танцор дважды подумал бы, прежде чем бросить вызов Каламу Мехару. Так что будем рассматривать эту страшную ночь как запоздавшую чистку, выбраковку слабых звеньев в нашем братстве.

— Ну до чего же ты изворотливый!

Он криво усмехнулся:

— Так или иначе, сегодняшняя ночь преподнесла нам множество ценных уроков, императрица. Есть о чем подумать. К тому же у меня имеется козел отпущения, на котором можно будет выместить всю досаду.

— Небось Жемчуг, твой любимый помощник?

— Уже не любимый.

В словах Ласин прозвучала предостерегающая нотка:

— Я надеюсь, Шик, что ты не будешь с ним слишком жесток.

Коготь вздохнул:

— Разумеется, нет. Пусть подергается, попереживает и призадумается над уроком, который преподал ему Калам. Иной раз полезно сбить с человека спесь. Определенная мера унижения только идет нам пользу, я всегда это говорил. Верно, императрица? Императрица?

Ответом ему было зловещее молчание.

«Проклятье! Я разговаривал с трупом. Ах, Ласин, вот что мне в тебе нравится больше всего, так это ну просто потрясающее умение заставить человека подавиться собственными словами…»

Капитан стражников буквально наткнулся на них, когда они крались вдоль внешней стены Старой башни. Минала вскинула арбалет, и мужчина поспешно поднял руки. Калам шагнул вперед, затащил его в тень, а затем быстро разоружил.

— Вот так-то лучше, капитан, — прошипел убийца. — А теперь скажи мне: где в замке прячутся незваные гости?

— Я так понимаю, вы не о себе говорите? — со вздохом уточнил тот. — Что ж, караульный на воротах бурчал что-то о тенях, которые вроде как померещились ему на лестнице. Правда, старый дурак почти слепой. Но здесь, на территории… точно никого нет.

— Ну, подумай хорошенько, капитан… Как тебя зовут?

Стражник нахмурился:

— Араган. Вот же мне повезло, ничего не скажешь: всего-то несколько дней оставалось до нового назначения…

— И оно тебя непременно дождется, если ты нам чуть-чуть поможешь.

— Я только что закончил обход: всюду тихо, насколько я могу судить. Нигде никого не встретил, кроме вас двоих. Нет здесь никого!

Минала выразительно посмотрела на знамя, развевавшееся под старым флюгером замка.

— А как же почетная гостья? Неужто она прибыла без телохранителей?

Капитан Араган ухмыльнулся:

— Ах, вы об императрице толкуете! — Теперь в его тоне зазвучало с трудом сдерживаемое веселье. — Годы обошлись с нею сурово, не так ли?

Посреди двора вдруг набухла чернильная тьма. Минала быстро выкрикнула предупреждение, одновременно разряжая арбалет. Раздался вопль боли.

Калам резко оттолкнул капитана, так что тот отлетел в сторону. Сжигатель мостов развернулся, и в руке его блеснул нож.

Появились четыре пятерни когтей: целых два десятка профессиональных убийц бросились на Калама и его подругу. Во мраке засвистели метательные звездочки. Минала вскрикнула, арбалет выскользнул из рук женщины, и она отшатнулась назад. Мощная волна магии прокатилась по мостовой — и исчезла.

Внезапно среди когтей взвихрились тени, что вызвало всеобщее замешательство. Когда какое-то огромное существо неуклюже шагнуло вперед, Калам удивленно распахнул глаза.

«Ну и ну! Да это же Апт! Интересно, откуда она тут взялась?»

Демоница накинулась на врагов, яростно раскидывая их во все стороны. Самая дальняя пятерня развернулась в полном составе, чтобы встретить новую угрозу. В них полетел какой-то предмет размером с булыжник. Пятеро охотников бросились врассыпную, но поздно — шрапнель уже ударилась о камни.

Взрыв выкосил их, разметав повсюду мелкие осколки железа.

Одинокий охотник напал на Калама. Вперед молниеносно метнулись два тонких клинка. Один вонзился сжигателю мостов в правое плечо, а другой прошел буквально в дюйме от лица. Нож выпал из онемевших пальцев, и Калам отшатнулся. Противник прыгнул на него.

Мешок гвоздей с тошнотворным хрустом врезался в голову когтю. Тот упал и начал корчиться на земле от боли.

Рядом взорвалась еще одна шрапнель. Двор огласился новыми криками.

Чьи-то руки ухватили Калама за изорванную рубаху и затащили в тень. Убийца слабо сопротивлялся.

— Минала!

— Она с нами, — прошептал рядом знакомый голос. — А Крокус забрал твоего жеребца…

Калам изумленно моргнул:

— Жаль, да никак это ты?

— Я, вообще-то, уже некоторое время зовусь Апсалар, капрал.

Тени сомкнулись со всех сторон. Звуки стихли.

— В тебе полно дырок, — сочувственно заметила девушка. — Трудная выдалась ночка, да?

Калам заворчал, когда нож медленно вышел из его плеча, и почувствовал, как из раны хлынула кровь. В поле зрения появилось еще одно лицо — рыжая с проседью борода, ухмылка бывалого солдата.

— Худов дух! — пробормотал Калам. — Ну и рожа у тебя, дружище!

Ухмылка стала шире.

— Вот умора, — заявил Скрипач, — я ровно то же самое о тебе сейчас подумал и все в толк не возьму, как ты сумел охмурить такую шикарную даму…

— Она ранена?

— Легко, — сообщил голос Апсалар где-то поблизости.

— Ну что, получилось у тебя? — спросил сапер. — Убил императрицу?

— Нет. Я передумал…

— Как передумал?! Проклятье! Мы же договаривались. Но почему?

— Да потому, Скрипач, что Ласин в конце концов оказалась милым мешком с костями. Напомни мне как-нибудь рассказать тебе всю историю — но только в обмен на твою собственную, поскольку, я так понимаю, вы все-таки сумели пройти во врата Азата.

— Ага, сумели.

— Что, небось тяжело было?

— Да так, ерунда.

— Ну хорошо, что хоть кому-то из нас повезло. — Калам с трудом сел. — Где мы?

В этот миг зазвучал новый голос, ироничный и пришептывающий:

— Во владениях Тени… в моих владениях!

Скрипач тяжело вздохнул и поднял глаза:

— А, Престол Тени, он же бывший Келланвед! Нас не обмишулишь, ясно? Прячься в своих расфуфыренных тенях, сколько душе угодно, да только ты все одно остаешься для меня не Взошедшим, не богом, а просто треклятым императором!

— Ой, да какая разница! — Бестелесная фигура вдруг захихикала и отодвинулась. — А ты сам-то кто? Ты разве не солдат Малазанской империи, который давал присягу? Разве ты не клялся в верности… мне?

— Не тебе, а империи!

— Стоит ли мелочиться и спорить о таких крохотных различиях? Факт остается фактом: аптори доставила вас сюда… ко мне!

Тут вдруг послышались ворчание и странные щелчки, так что бог был вынужден повернуться к Апт. Когда причудливые звуки демонической речи прекратились, Престол Тени вновь обратился к отряду:

— Умная сучка! Но мы ведь это и так знали, верно? Она сама и этот жуткий ребенок у нее на спине — да уж, ну и парочка! Капрал Калам из сжигателей мостов, похоже, ты нашел женщину по себе — ох, какая ярость пылает в ее глазах! Потрясающе, просто потрясающе! А теперь вы ведь наверняка пожелаете отдохнуть от приключений и остепениться, не так ли? Я хочу всех вас вознаградить! — Он поднял обе руки, словно благословляя присутствующих. — Как своих верных подданных!

Апсалар заговорила в обычной своей манере, холодно и отстраненно:

— Я не ищу награды, как и мой отец. Мы бы хотели разорвать все связи — с тобой, Котильоном и любыми другими Взошедшими. Мы желаем покинуть этот магический Путь, Амманас, и вернуться домой, в Итко-Кан…

— И я тоже с ними, — встрепенулся Крокус.

— О, чудесно! — проворковал бог. — Какое красивое… вернее, изящное… нет — элегантное совпадение, логическое завершение круга! Вернуться обратно в Итко-Кан, подумать только! На ту самую дорогу, где мы впервые встретились, о да. Так идите же! Я отправляю вас туда легчайшим мановением руки. Прощайте! — Он поднял ладонь и погладил воздух длинными призрачными пальцами.

Тени окутали три фигуры, а когда рассеялись, Апсалар, Реллок и Крокус исчезли.

Бог снова захихикал:

— Котильон будет так рад, просто несказанно. Ну-с, а чего хочешь ты, солдат? — Он повернулся к саперу. — Мое великодушие — редчайший дар, я и сам почти никогда не видел его проявлений! Говори быстрее, пока эта забава мне не надоела.

— Знаешь, капрал, — обратился Скрипач к Каламу, сидя на корточках рядом с ним, — я как-то не в восторге от того, что боги делают мне какие-то предложения, если понимаешь, о чем я…

— Ну, мы еще толком не выслушали этих предложений, верно? Келл… то есть Престол Тени, я бы и впрямь с удовольствием отдохнул, ты это правильно угадал. — Он посмотрел в глаза Минале. Та кивнула. — В каком-нибудь безопасном месте…

— В безопасном?! Да это самое безопасное место во всех мирах! Апт будет при вас — как всегда настороже! И здесь есть удобства, все возможные удобства…

— Ха! — фыркнул Скрипач. — Скука смертная. Если собираетесь тут поселиться, ребята, то без меня.

Бог склонил голову набок:

— Если уж на то пошло, сапер, то вот тебе я вообще ничего не должен. Но за тебя просит Апт. Увы, у нее появились некоторые… рычаги влияния. И к тому же нельзя не признать: ты был образцовым солдатом, мужественным и верным. Хочешь вернуться к сжигателям мостов?

— Нет.

Калам удивленно повернулся и увидел, как его друг хмурится.

— По пути к Паяцеву замку, — объяснил сапер, — мы во время смены караула случайно подслушали болтовню стражников: я так понял, что в порту стоит последний корабль с рекрутами, которых отправят на помощь Таворе. — Он посмотрел в глаза Каламу. — Прости, капрал, но я хочу помочь подавить это восстание у тебя на родине. Так что запишусь добровольцем… снова.

Калам протянул ему залитую кровью руку:

— Об одном тебя прошу — только, пожалуйста, не погибни там.

Сапер кивнул.

Престол Тени вздохнул:

— Не удивительно, что мы покорили половину мира, с такими-то солдатами… Нет, Скрипач, я сейчас не насмехаюсь, не иронизирую, а — редкий случай — говорю совершенно серьезно. Хотя, конечно, Ласин и не заслуживает таких солдат, как ты. Как бы там ни было, когда туман рассеется, ты окажешься в переулке за таверной «У Зубоскала».

— Годится, Келланвед. Благодарю.

В следующий миг сапер исчез.

Калам устало посмотрел на Взошедшего:

— Ты ведь понимаешь, что я не стану больше пытаться убить Ласин: моя охота закончена. Честно говоря, я даже хотел посоветовать вам с Котильоном не трогать ее. Оставьте Малазанскую империю императрице. У вас ведь есть тут своя собственная…

— Ты хотел дать нам совет? — Бог подлетел поближе. — Лучше прикуси язык, Калам, а иначе пожалеешь. — Окутанная тенями фигура вновь отодвинулась. — Мы делаем лишь то, чего сами хотим. Никогда не забывай об этом, смертный.

Минала подошла к Каламу и положила дрожащую руку на его здоровое плечо.

— Дары богов всегда казались мне подозрительными, — прошептала она. — Особенно дары этого бога.

Сжигатель мостов кивнул, выражая полное согласие.

— Ну что вы! — воскликнул Престол Тени. — Не надо так говорить! Мое предложение остается в силе. Надежное убежище, возможность остепениться. Вы сможете жить тут как муж и жена, хи-хи-хи! Даже не так — как мать и отец! Самое приятное то, что не придется дожидаться рождения собственных детишек: Апт вам их уже нашла!

Туман вокруг постепенно рассеялся, и они увидели позади демоницы и ее спутника палаточный лагерь, разбитый на вершине низкого холма. Тут и там бродили маленькие фигурки. Дым поднимался над бесчисленными кострами.

— Ты ведь сам пожелал сохранить им жизнь, — с ликованием прошипел Престол Тени. — Так, во всяком случае, утверждает Апт. Ну что же, получайте. Ваши дети ждут вас, Калам Мехар и Минала Эльтройб, — все тринадцать сотен ребятишек!

Глава двадцать четвертая

Жрецу древнего бога Маэля

Снится встающее море…

Сэтанд. Сумерки

Вращающийся тоннель Вихря открылся на равнине, взметнув в воздух тучу пыли. Бесконечное пространство, поросшее какой-то диковинной, жесткой и черной, травой раскинулось перед Ша’ик, когда та повела свою армию вперед. Однако вскоре провидица придержала коня, с ужасом осознав: то, что она поначалу приняла за покатые камни, усыпавшие долину, было мертвыми телами, гниющими на солнцепеке. Они выехали на поле боя, где разыгралось одно из последних сражений между Корболо Домом и Колтейном.

Травы почернели от засохшей крови. Повсюду порхали накидочники. Над распухшими телами жужжали мухи. В воздухе стояло ужасающее зловоние.

— Души разодраны в клочья, — проговорил ехавший рядом Геборик.

Она посмотрела на старика, а затем жестом подозвала Леомана.

— Возьми отряд, — велела Ша’ик воину пустыни, — и разведай, что там впереди.

— Там впереди только смерть, — проговорил Геборик и поежился, несмотря на жару.

Леоман хмыкнул:

— Она и так уже окружает нас со всех сторон.

— Нет. Это… пока еще ничего. Дальше будет намного страшнее. — Бывший жрец незрячими глазами посмотрел на Ша’ик. — О боги! Да что же такое натворил Корболо Дом?

— Скоро узнаем, — отрезала его спутница и взмахом руки отпустила Леомана вместе с отрядом.

Армия Апокалипсиса покидала портал Пути Вихря. Ша’ик отправила каждого из своих высших магов командовать полком — пусть лучше находятся порознь и подальше от нее. Они были отнюдь не рады поспешному выступлению, а теперь Ша’ик чувствовала, как все трое — сперва Л’орик, затем Бидитал и, наконец, Фебрил — тянутся вперед, пытаясь при помощи своих сверхъестественных способностей определить, что ждет всех в ближайшем будущем, и тут же испуганно отшатываются.

«И я, если бы захотела, могла бы последовать их примеру: потянуться незримыми пальцами на север и коснуться того, что лежит перед нами».

Но Ша’ик этого не сделала.

— Я чувствую в твоей душе смятение, милая, — пробормотал Геборик. — Ты все-таки сожалеешь о сделанном выборе?

«Сожалею ли я? О да! Я о многом сожалею начиная с той памятной ссоры с Таворой в Унте, которая начиналась как обычная размолвка, а потом зашла слишком далеко. В запале я обвинила сестру в убийстве родителей. Обливаясь слезами, выкрикнула, что это она свела их в могилу: сперва отца, а потом и мать. Я была тогда еще совсем ребенком, несчастной девочкой, которую некому оказалось утешить…»

— Зато теперь у меня есть дочь.

Ша’ик почувствовала, как старик сперва напрягся, удивившись столь причудливому повороту мысли и не улавливая логику собеседницы, а затем все понял, и это болью отозвалось в его сердце.

— И я дала ей имя, — добавила Ша’ик.

— Ты мне про это еще не говорила. — Бывший жрец произносил каждое слово так осторожно, как будто ступал по тонкому льду.

Она кивнула.

Леоман со своим отрядом скрылся за ближайшим холмом. Там поднималась призрачная завеса дыма, и Ша’ик задумалась, что бы это могло означать.

— Моя дочь в основном молчит. Но когда говорит… у нее дар складывать слова, Геборик. Поэтическая жилка. В чем-то она такая, какой я сама могла бы стать, если бы мне дали свободу…

— Дар складывать слова, говоришь? Ты, может, и считаешь это даром, но для девочки он рискует обернуться проклятием. Некоторые люди, сами того не желая, вызывают у окружающих восхищение и трепет. И они часто становятся очень одинокими. Это внутреннее одиночество, Ша’ик, которое никак не связано со свободой.

На гребне холма показался Леоман. Он не помахал им рукой, чтобы они ехали быстрее, а просто смотрел, как Ша’ик ведет свою армию вперед.

В следующий миг рядом с воином пустыни появилась другая группа всадников. Они ехали под знаменами, незнакомыми Ша’ик. Внимание ее привлекли двое мужчин. Расстояние было еще слишком велико, чтобы различить лица, но она все равно знала: это Камист Релой и Корболо Дом.

— Моя дочь не будет одинока, — заявила Ша’ик Геборику.

— Смирись с тем, что она будет стремиться к уединению, — ответил он. — Эта девочка из тех, кому будет свойственно скорее наблюдать со стороны, чем принимать участие в происходящем. Тайна идет рука об руку с такой отстраненностью.

— Я умею ценить уединение, Геборик, — улыбнулась Ша’ик. — И хорошо понимаю отстраненность.

— Ты назвала девочку Фелисин, не так ли?

— Да. — Она повернула голову и посмотрела на собеседника. — Это ведь красивое имя, верно? В нем есть… обещание счастливой жизни, о которой мечтает каждая мать. Приятно видеть, как доверчиво и невинно твой ребенок взирает на мир яркими и живыми глазами… Правда ведь?

— Откуда мне знать? — ответил Геборик.

Ша’ик смотрела, как слезы текут по морщинистым, покрытым татуировками щекам бывшего жреца, и понимала, что в этом его замечании не было обвинения. Лишь чувство потери.

— Ох, Геборик, — сказала Ша’ик, — не стоит об этом горевать.

Если бы она подумала над своими словами еще мгновение, то поняла бы, что именно они — пуще любых других — сломают старика. Бедняга вдруг задрожал, словно готов был вот-вот рассыпаться. Ша’ик протянула руку, которую ее собеседник не мог видеть, и уже почти коснулась его, но потом убрала — и в этот миг осознала, что момент исцеления упущен.

«А ты еще спрашиваешь, испытываю ли я сожаления, Геборик! О да, и сожалениям этим несть числа».

Они подъехали к всадникам.

— Ша’ик! Я вижу богиню в твоих очах! — Этот льстивый возглас принадлежал Камисту Релою, который упорно пытался изобразить на своем лице, которое буквально перекосилось от напряжения, выражение восторга.

Оставив слова мага без внимания, она пристально посмотрела на Корболо Дома.

«До чего же полунапанец похож на моего старого учителя, вплоть до холодного презрения во взгляде. Да вот только этому человеку нечему меня учить».

Вокруг двух военачальников собрались военные вожди племен, преданных делу Вихря. Судя по лицам, всем этим людям недавно пришлось столкнуться с ужасом, и они еще не оправились от потрясения. А потом Ша’ик заметила еще одного всадника, облаченного в шелковое одеяние жреца, который преспокойно восседал на муле. Этот человек был единственным, кто сохранял полнейшую невозмутимость, отчего Ша’ик вдруг стало не по себе.

Леоман верхом на коне застыл чуть поодаль от группы. Ша’ик уже чувствовала темную волну, вздымавшуюся между воином пустыни и Корболо Домом, кулаком-предателем.

Вместе с Гебориком она выехала на гребень холма и увидела то, что скрывалось за ним, совсем рядом: развалины деревни — россыпь дымящихся зданий, дохлые лошади, мертвые солдаты. Каменная арка в начале Арэнского тракта почернела от копоти.

Дорога тянулась прочь, на юг. С обеих сторон ее окаймляли ряды деревьев…

Ша’ик пустила коня шагом. Геборик догнал ее — молчаливый, сгорбленный, дрожащий под жаркими лучами солнца. Леоман подъехал с другой стороны. Они втроем направились к Арэнской арке.

Остальные молча последовали за ними.

Через некоторое время Камист Релой заговорил, и в голосе его послышалась легкая дрожь:

— Видишь, во что превратилась эта горделивая арка, возведенная малазанцами? Она ныне стала вратами Худа. Ты понимаешь все значение этого, провидица? Ты…

— Помолчи лучше! — осадил его Корболо Дом.

«О да, жрец, он прав. Молчание будет красноречивее любых слов».

Они проехали через прохладную тень ворот и оказались рядом с первыми деревьями, первыми распухшими, гниющими трупами на стволах. Ша’ик остановила коня.

Разведчики Леомана возвращались быстрым галопом. Через пару минут они натянули поводья и остановились рядом.

— Докладывайте! — рявкнул Леоман.

Четыре бледных лица смотрели на них. Наконец один из разведчиков сказал:

— Повсюду одно и то же, командир. На протяжении трех с лишим лиг — насколько хватает глаз. Распятые трупы. Их там… тысячи.

Геборик отъехал в сторону, подвел коня к ближайшему дереву и прищурился, глядя на мертвеца.

Долгое время Ша’ик молчала, а затем, не оборачиваясь, спросила:

— Где твоя армия, Корболо Дом?

— Стоит лагерем под стенами города…

— Значит, вы не сумели взять Арэн?

— Нет, провидица, не сумели.

— А что известно про адъюнктессу Тавору?

— Ее флотилия уже вошла в бухту.

«Интересно, что ты скажешь, когда увидишь это, сестрица?»

— Подумать только: эти глупцы сдались, — сказал Корболо Дом, и по голосу его чувствовалось, что он сам не может поверить в подобное. — По приказу первого кулака Пормкваля. Солдаты, как всегда, безоговорочно подчинились командиру. Однако то, что прежде было сильной стороной малазанской армии, на этот раз обернулось слабостью. Малазанская империя потеряла своих великих полководцев…

— В самом деле? — Ша’ик наконец повернулась к нему.

— Колтейн был последним из них, провидица, — с чувством произнес кулак-предатель. — Новая адъюнктесса не имеет боевого опыта. Да она, если на то пошло, вообще изнеженная аристократка! Кто ждет ее в Арэне? На помощь Таворе рассчитывать нечего, да некому даже дать ей толковый совет. Седьмая армия уничтожена. Войско Пормкваля тоже. У самой Таворы армия сплошь состоит из новобранцев, которым предстоит сразиться с опытными бойцами, втрое превосходящими их числом. Императрица обезумела, провидица, если думает, что эта выскочка сможет вновь завоевать Семиградье.

Ша’ик отвернулась от него и посмотрела на Арэнский тракт:

— Приведи свое войско сюда, Корболо Дом. Пусть оно сольется с моей армией.

— Но, провидица, как же так?

— У Апокалипсиса есть лишь один командир, Корболо Дом. Делай, что я говорю.

«И при этом лучше помалкивай, держи все свои возражения при себе».

— Слушаюсь, провидица, — наконец выдавил из себя кулак-предатель.

— Леоман!

— Да, провидица?

— Пусть наши люди встанут лагерем. Прикажи им похоронить мертвецов на равнине.

Корболо Дом откашлялся:

— Хорошо. А позволь поинтересоваться: что ты намерена делать дальше?

— Мы встретимся с Таворой. Но время и место выберу я, а не она. — Ша’ик помолчала, а затем добавила: — Мы возвращаемся в Рараку.

В ответ раздались удивленные и возмущенные выкрики, но она не обратила на это никакого внимания, равно как и проигнорировала все последующие вопросы, даже когда те стали требовательными.

«Рараку — сердце моей новообретенной силы. Мне понадобятся ее объятия… чтобы преодолеть страх — ужас — перед родной сестрой. О богиня, направь меня по правильному пути…»

Возражения, не находившие ответа, постепенно смолкли.

Внезапно поднялся ветер, застонал в воротах позади. Геборик повысил голос, чтобы перекрыть его:

— Кто это? Я ничего не вижу — ничего не чувствую. Кто этот человек?

Толстый, облаченный в шелка жрец наконец ответил ему:

— Это всего лишь солдат, о безрукий старик. Один из десяти тысяч.

— Ты… слышишь?.. — Геборик медленно повернулся, его мутные глаза блестели. — Скажите, кто-нибудь еще слышит смех бога?

Жрец-джистал склонил голову набок:

— Увы, я слышу только ветер.

Ша’ик встревоженно посмотрела на Геборика. Он вдруг показался ей таким… маленьким и жалким.

В следующий миг она развернула коня:

— Пора возвращаться. Выполняйте приказы, которые вы получили.

Геборик задержался там дольше всех. Бывший жрец беспомощно сидел на лошади и смотрел на труп, тщетно пытаясь понять, кто перед ним. В ушах продолжал звенеть бесконечный хохот, который ветер нес сквозь Арэнскую арку за спиной.

«Чего именно я не должен увидеть? Уж не ты ли теперь воистину ослепил меня, Фэнер? Или это сделал нефритовый незнакомец, который незаметно втек в меня? Что это — жестокая шутка… или же проявление милосердия? Смотри же, что стало с твоим заблудшим сыном, Фэнер, и знай: я хочу вернуться домой. Тут не может быть даже тени сомнения. Я действительно очень хочу вернуться домой».

Командор Блистиг стоял у парапета и смотрел, как адъюнктесса со своей свитой поднимается по широкой каменной лестнице, ведущей к воротам дворца. Тавора оказалась моложе, чем он ожидал, совсем еще девчонка, но даже с такого расстояния можно было почувствовать ту жесткость, о которой все говорили. Рядом с ней шагала красивая молодая женщина — по слухам, помощница и любовница Таворы, — но имени ее командор припомнить не мог — скорее всего, никогда и не слышал. С другой стороны от адъюнктессы шел некий Бурав, начальник ее личного караула. Он был похож на бывалого солдата, и это немного успокоило Блистига. Рядом возник капитан Кенеб:

— Безуспешно, командор.

Блистиг нахмурился, затем вздохнул. Команда обгоревшего корабля исчезла практически сразу же после того, как пришвартовала судно у причала в Арэне и помогла выгрузить раненых солдат Седьмой армии. Командир гарнизона хотел, чтобы эти моряки присутствовали на встрече с Таворой, подозревая, что адъюнктесса захочет их допросить.

«Ох, наказать бы этих наглецов, которые плевать хотели на дисциплину…»

— Выживших солдат Седьмой армии собрали для смотра, командор, — доложил Кенеб.

— И виканцев тоже?

— Так точно, включая и обоих колдунов.

Блистиг поежился, несмотря на жару.

«Нихил и Бездна. Вот уж жутковатая парочка. Вечно холодные, молчаливые. И только на вид — дети».

Прищура так и не нашли: командор хорошо понимал, что вряд ли когда-нибудь снова его увидит. Героизм и преступление в одном выстреле — жить с таким кому угодно будет нелегко. Оставалось лишь надеяться, что старого лучника не найдут плавающим лицом вниз в водах бухты.

Кенеб откашлялся:

— Осмелюсь доложить, что эти солдаты…

— Я знаю, Кенеб, знаю.

«Они изранены — физически и душевно. Ох, милостивая Королева Грез, они совершенно сломлены. Магическое исцеление врачует только плоть. А у меня и своих проблем с гарнизоном по горло. Никогда еще я не командовал такой… хрупкой армией».

— Нам лучше спуститься, командор. Тавора уже почти у ворот.

Блистиг вздохнул:

— Ладно, пойдем познакомимся с новой адъюнктессой.

Маппо осторожно уложил Икария на мягкий песок. Он натянул над бесчувственным другом навес для тени, но ничего не мог поделать с тяжелым запахом разложения, от которого загустел воздух. Треллю не хотелось, чтобы в тот момент, когда ягг придет в себя, в ноздри ему ударило страшное зловоние…

Маппо остановился рядом с дорогой, по обеим сторонам которой возвышались, словно зловещие часовые, деревья с распятыми на них трупами. Правда, разрушенная деревня осталась позади, а тень закопченных ворот не дотягивалась до их лагеря. Несколько дней назад магический Путь Азатов выплюнул спутников в десяти лигах к северу отсюда. Все это время Маппо нес Икария на руках, искал место, где бы не было никаких признаков смерти, искренне надеялся, что вот-вот найдет его. Но пришел лишь к обители еще большего ужаса.

Маппо выпрямился, заслышав на дороге стук колес. Прищурился, глядя против солнца. Одинокий вол тащил по Арэнскому тракту открытую повозку. На ко́злах сидел сгорбленный человек, а за спиной у него еще двое возились с чем-то, что за бортом телеги оставалось невидимым.

Ехали они медленно, потому что возница останавливался у каждого дерева и внимательно разглядывал труп, прибитый к стволу, прежде чем двинуться дальше.

Подобрав свой мешок, Маппо направился к путникам.

Увидев трелля, кучер остановил телегу. Он небрежно сунул руку за спинку сиденья и вытащил массивный кремневый меч, который затем положил на колени.

— Если ты явился с дурными намерениями, трелль, — прорычал возница, — то лучше уходи подобру-поздорову.

Его спутники тут же выпрямились, они были вооружены арбалетами.

Маппо опустил мешок на землю и поднял руки. Кожа у всех троих незнакомцев имела странный золотистый оттенок, и трелль почуял в них такую скрытую силу, что ему стало не по себе.

— Уверяю тебя: намерения у меня самые что ни на есть благие. Много дней подряд я шел, видя вокруг лишь мертвецов. Вы — первые живые люди, которые мне встретились за все время. И я очень обрадовался, поскольку уже побаивался, что потерялся в одном из ночных кошмаров, попав в царство Худа…

Возница поскреб поросший рыжей щетиной подбородок:

— Полагаю, ты недалек от истины. — Он отложил меч и обернулся. — Я думаю, капрал, все в порядке. Надо бы спросить, нет ли у этого трелля бинтов или каких-нибудь тряпок для перевязки. Мы могли бы их на что-нибудь обменять.

Старший из двух пассажиров выпрыгнул из телеги и подошел к Маппо.

— У вас там раненые солдаты? — спросил трелль. — Если хотите, могу посмотреть их, я, вообще-то, неплохой лекарь.

Капрал криво улыбнулся:

— Не думаю, что ты станешь тратить время на наших раненых, поскольку это не люди, а парочка собак.

— Вы везете собак?

— Ага. Мы нашли израненных псов на месте побоища. Похоже, Худ не торопится их забирать… Я, честно говоря, вообще не понимаю, как бедняги до сих пор еще держатся — на обоих, кажется, места живого нет… — Он покачал головой.

Кучер спустился с ко́зел и теперь медленно шел по дороге, поочередно рассматривая каждый труп.

Маппо указал на него рукой:

— Вы кого-то ищете?

Капрал кивнул:

— Да, однако тела уже сильно разложились, трудно сказать наверняка. Но Ураган говорит, что непременно узнает, если, конечно, он здесь.

Маппо перевел взгляд с собеседника на Арэнский тракт.

— И как далеко это все тянется?

— До самого города, трелль. В общей сложности десять тысяч солдат.

— Неужели вы…

— Да, мы внимательно осматриваем каждого. — Капрал прищурился. — Ну, теперь уже осталось всего несколько деревьев. Ужасное зрелище. Даже если не искать конкретного человека… — Он тяжело вздохнул.

Маппо отвел глаза, его лицо напряглось.

— Твой друг упомянул про место какого-то побоища.

— Да, там полегли Колтейн и Седьмая армия. Только эти собаки и выжили. Колтейн провел тридцать тысяч беженцев из Хиссара в Арэн. Это кажется невозможным, но у него получилось. Он спас этих неблагодарных ублюдков, а в награду был изрублен в пяти сотнях шагов от городских ворот. Никто не пришел ему на помощь, трелль. — Капрал посмотрел в глаза Маппо. — Можешь такое вообразить?

— Боюсь, я ничего не знаю об этих событиях.

— Я так и понял. Худ разберет, где ты в последнее время прятался.

Маппо тяжело вздохнул и предложил:

— Я посмотрю ваших собак, если хотите. Вдруг им можно помочь.

— Давай. Но мы особо не надеемся. Просто парнишка наш к ним всем сердцем прикипел, чуть ли не плачет от жалости. Молоденький еще совсем, что с него взять?

Трелль подошел к повозке и перелез через борт.

Он увидел юношу, который сгорбился над бесформенной грудой иссеченной красной плоти, слабыми движениями отгоняя от нее мух.

— Боги милосердные! — прошептал Маппо, разглядывая то, что было когда-то большим виканским псом. — А другой где?

Юноша откинул в сторону кусок ткани, под которым оказалась маленькая комнатная собачка. Все четыре лапы ей намеренно сломали. Из ран сочился гной, и несчастное животное тряслось в лихорадке.

— Этого малыша, — проговорил молодой солдат, — оставили лежать на большом псе, пригвоздив к нему железным штырем. Ну как можно было такое сотворить? — В голосе его звучали боль и непонимание.

— Смирись, парень, — сказал Маппо. — Большой пес, кажется, уже подох…

— Нет. Он жив. Я чувствую стук сердца, но оно бьется все медленнее и медленнее, а мы не в силах ничего поделать. Геслер говорит, что, если ничем помочь нельзя, нужно прекратить мучения. Но я продолжаю надеяться… А вдруг?..

Маппо смотрел, как юноша возится с несчастными тварями, промокает раны окровавленной тряпкой, сжимая ее изящными, тонкими, почти женскими руками. Через минуту трелль выпрямился, медленно обернулся и посмотрел на длинную дорогу. За спиной у него, почти у самых ворот, вдруг раздался крик, а затем капрал по имени Геслер подбежал к Урагану.

«Ах, Икарий. Скоро ты очнешься, а я все буду горевать, и ты станешь спрашивать, что меня опечалило… А причина заключается в тебе, друг мой, ибо, потеряв память, ты забыл не только об ужасах, которые учинил, но и об удивительных способностях, коими некогда был щедро наделен… Кругом слишком много мертвых, слишком много страданий, а я не в силах ничего сделать… Как бы ты поступил на моем месте, Икарий?»

Маппо долго смотрел на Арэнский тракт, парнишка позади него все еще возился с издыхающим псом. Повозка качнулась: это Ураган забирался обратно на козлы. Геслер тоже запрыгнул в телегу. Лицо его было каменным.

Юноша поднял глаза:

— Почему Ураган вдруг закричал? Вы нашли его, да, Геслер?

— Нет, Урагану просто показалось, но на самом деле он обознался. Его здесь нет, парень. Пора возвращаться в Арэн.

— Слава богам, — сказал юноша. — Значит, надежда еще есть.

— Кто знает, Истин, кто знает…

Истин снова занялся собаками.

Маппо медленно обернулся, взглянул в глаза капралу и понял, что тот обманул юношу. Трелль понимающе кивнул.

— Спасибо, что посмотрел собак, — сказал Геслер. — Я знаю, им конец. Просто мы хотели… ну, то есть надеялись… мало ли что в жизни бывает… — Он пожал плечами и замолчал. — Хочешь, подвезем тебя до Арэна?

Маппо покачал головой, спустился на дорогу и встал у обочины.

— Спасибо за предложение, капрал. Но мой народ не любят в Арэне, поэтому я откажусь.

— Как пожелаешь.

Трелль смотрел, как они разворачивают повозку.

«Как бы ты поступил на моем месте, Икарий?..»

Они уже отъехали на тридцать шагов, когда трелль окликнул их. Телега остановилась, Геслер и Истин выпрямились, с удивлением глядя, как Маппо бежит вперед, на ходу роясь в своем мешке.

Искарал Прыщ ковылял по каменистой пыльной тропинке. Он несколько раз останавливался, чтобы почесаться, задирая рваный балахон — сперва в одном месте, затем в другом, и еще в одном, и еще. В следующий миг он начал яростно скрестись, а потом взвыл и принялся рвать на себе одежду.

Пауки, сотни пауков посыпались во все стороны, попадали на землю, разбежались, прячась в трещинах и ямках, а верховный жрец Тени все бушевал.

— Я так и знал! — завопил Искарал Прыщ. — Я знал это! А ну покажись! Выходи, если не трусишь!

Пауки снова выбрались на свет, помчались по выжженной солнцем земле.

Тяжело дыша, верховный жрец отступил на шаг назад, глядя, как д’иверс принимает человеческий облик. Перед ним возникла жилистая черноволосая женщина. Хотя она была ниже его на несколько дюймов, однако фигурой и чертами лица удивительно походила на самого Искарала. Жрец нахмурился:

— Думала, обманула меня? По-твоему, я не знал, что ты тут скрывалась?

Женщина фыркнула:

— Вот именно, обманула! А уж как ты искал, как искал! Идиот тупоголовый! Ну точь-в-точь как все далхонцы, каких только мне доводилось встречать! Болваны несчастные!

— Только уроженка Дал-Хона сказала бы такое…

— Ясное дело! Кому же лучше меня знать своих земляков!

— Как тебя зовут, д’иверс?

— Могора, и я слежу за тобой вот уже много месяцев. Месяцев! Я видела, как ты прокладывал ложную тропу и рисовал на камнях отпечатки ладоней и лап! Видела, как ты притащил на опушку леса тот здоровенный камень! Сородичи мои, может, и идиоты, но я-то уж точно нет!

— Ты никогда не доберешься до настоящих врат! — завизжал Искарал Прыщ. — Никогда!

— А я и не хочу до них добираться!

Жрец подозрительно уставился на ее угловатое лицо. И начал потихоньку кружить вокруг женщины.

— Вот как? — проворковал он. — И почему же, интересно?

Развернувшись так, чтобы не упускать его из виду, Могора пронзила жреца презрительным взглядом.

— Я сбежала из Дал-Хона, чтобы избавиться от общества идиотов. Так что же мне теперь — стать Взошедшей, только чтобы править другими идиотами?

— Да ты, как я погляжу, настоящая дал-хонская ведьма! Злобная и высокомерная до мозга костей, этакая ехидная сучка, которая вечно надо всем глумится!

— А ты — дал-хонский тупица! Вероломный, изворотливый, насквозь лживый…

— Да ведь это все одно и то же!

— Ничего, у меня в запасе еще довольно слов!

— Ну-ка, ну-ка, послушаем.

Оба пошли дальше по тропинке.

— Лукавый, коварный, — продолжала разоряться Могора, — вороватый, лживый…

— Это уже было!

— И что с того? Могу повторить еще разок: лживый, скользкий, ненадежный…

Огромный бессмертный дракон медленно взлетел с вершины плоской горы, расправленные крылья сверкнули в солнечном свете. Черные плоские глаза заметили две фигурки на утесе.

Через миг дракон равнодушно отвел взгляд, а затем открыл древний магический Путь и исчез в нем.

Искарал Прыщ и Могора некоторое время смотрели на опустевшее небо. На губах верховного жреца заиграла кривая усмешка.

— Ага-а, тебя-то я, выходит, не обманул? Ты явился сюда, чтобы охранять истинные врата. Вечно вы только и думаете, что о своем долге, т’лан имассы проклятые. Гнусные заклинатели костей, ваши тайны сводят меня с ума!

— Не преувеличивай! Ты уже родился сумасшедшим! — проворчала Могора.

Не обращая внимания на ее слова, Искарал продолжал говорить, обращаясь к исчезнувшему дракону:

— Ну что ж, опасность миновала, верно? Думаешь, один ты бы выдержал? Выстоял против всех? Нет! Без Искарала Прыща — никогда! Без меня точно бы ничего не вышло!

Могора презрительно расхохоталась.

Он бросил на нее испепеляющий взгляд и потрусил вперед.

Остановившись под одиноким темным окном башни, верховный жрец Тени завопил:

— Я дома! Я дома! — Эти слова отразились от камней бесстрастным эхом и стихли.

Искарал начал приплясывать на месте, он явно был слишком возбужден, чтобы стоять неподвижно. Прошла минута, затем другая — он продолжал пританцовывать. Могора смотрела на жреца, приподняв бровь.

Наконец из окна выглянула маленькая бурая головка.

Оскаленные зубки, вероятно, означали улыбку, однако Искарал Прыщ не был в этом уверен. Он вечно сомневался на сей счет.

— Ох, ты только посмотри, — пробормотала Могора. — Это же один из твоих преданных поклонников.

— Ой, какая ты остроумная!

— Я голодная! Кто теперь будет готовить еду? Слуга-то ушел.

— Как кто? Ты, разумеется.

Могора вмиг вышла из себя. Искарал Прыщ наблюдал за ее возмущенными гримасами и довольно улыбался.

«Ах, как приятно видеть, что я еще не растерял своего обаяния…»

Огромный разукрашенный фургон остановился в облаке пыли на некотором расстоянии от дороги. Кони ни в какую не хотели успокаиваться, испуганно били копытами и трясли головами.

Два маленьких создания выскочили из фургона и заковыляли на кривых ножках к дороге, расставив в стороны длинные руки. Внешне они были очень похожи на бхок’аралов: крохотные морщинистые мордочки скривились, когда они прищурились от яркого солнечного света.

Однако странные существа говорили между собой по-даруджийски.

— Ты уверен? — спросил тот, что пониже, — ростом он не достал бы взрослому человеку и до колена.

Другой возмущенно фыркнул:

— Ну, вообще-то, это ведь я отвечаю за связь, верно? А не ты, Ирп! Барук не дурак, чтобы поручать тебе что-то важное — кроме самой простенькой и нудной работы.

— Нудной работы? Это ты правильно сказал, Радд. Это я умею хорошо, правда? Нудить на работе. Нудить, нудить, нудить… И все-таки ты уверен?

Оба существа поднялись по насыпи и подошли к первому дереву у дороги. Они присели под ним, молча глядя на высохший труп, прибитый к стволу.

— Я ничего не вижу, — проворчал Ирп. — И думаю, что ты ошибаешься. Наверное, ты заблудился, Радд, и просто не хочешь признаться. Я думаю…

— Еще слово — и я тебя прикончу, Ирп, честно.

— Ладно. Буду умирать достойно! Нудно стонать, нудно хрипеть… и нудить, нудить, нудить…

Радд подбежал к дереву; по нескольким вставшим у него дыбом волоскам на загривке было ясно, что он вне себя. Радд вскарабкался наверх, залез мертвецу на грудь и стал рыться одной рукой под полусгнившей рубахой. Вытащил лоскуток ткани, рваный и грязный. Развернул его и нахмурился.

— Ну что там? — крикнул снизу Ирп.

— Имя написано.

— Какое?

Радд пожал плечами:

— Са’илесса Лорталь.

— Это женское имя. А он ведь не женщина, правда?

— Разумеется, нет! — рявкнул Радд. В следующий момент он засунул тряпку обратно. — Смертные такие странные, — пробормотал Радд, продолжая шарить под рубахой. Он быстро нашел то, что искал, и вытащил наружу крошечную бутылочку из дымчатого стекла.

— Ну что? — спросил Ирп.

— Разбилась правильно, — удовлетворенно объявил Радд. — Вижу трещинки. — Он наклонился вперед и перекусил зубами шнурок, а затем спустился вниз, сжимая бутылочку в руке. Под деревом Радд присел и поднял ее к солнцу, прищурился, глядя на свет через стекло.

Ирп недовольно заворчал.

Радд поднес бутылочку к острому уху и потряс ее:

— Ага! Он внутри: все, как и должно быть!

— Хорошо, тогда пошли…

— Нет, погоди. Надо еще тело забрать. Смертные в этом смысле очень капризные — другого он не захочет. Так что давай, Ирп, снимай.

— Да от него же ничего не осталось… — начал нудить коротышка.

— Точно, поэтому и нести будет легче, верно?

Продолжая ворчать, Ирп забрался на дерево и начал выдергивать железные колья.

Радд поначалу спокойно слушал его привычное нытье, а затем поежился:

— Поторопись, чтоб тебя! Уж больно тут неуютно.

Веки ягга задрожали, а затем распахнулись, глаза изумленно впились в некрасивое грубое лицо, склонившееся над ним. Затем недоумение сменилось узнаванием.

— Ага, это же мой друг, трелль по имени Маппо.

— Да, Икарий, это я. Как ты себя чувствуешь?

Ягг чуть шевельнулся и поморщился:

— Я, кажется, ранен.

— Да. Боюсь, я не смогу тебя как следует подлечить, поскольку два последних целительных эликсира отдал другим.

Икарий сумел улыбнуться:

— Ну что ж, наверняка кому-то лекарства были нужнее, чем мне.

— Интересно, что ты скажешь, узнав, что я спас жизнь двум собакам?

Улыбка ягга стала шире.

— Должно быть, весьма достойные псы. Потом расскажешь о них, я с удовольствием послушаю. А сейчас, пожалуйста, помоги мне встать.

— Ты уверен, что у тебя хватит на это сил?

— Да.

Маппо поддержал Икария, когда тот с трудом поднялся на ноги. Ягг сперва зашатался, но затем восстановил равновесие. Поднял голову и осмотрелся:

— Где… где мы?

— Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Только то, что мы повстречали апторианского демона и решили пойти за ним. И все, остальное стерлось у меня из памяти.

— Мы теперь далеко на юге, Икарий. Нас выбросило сюда с магического Пути. Ты ударился головой о камень и потерял сознание. Идти за этим аптори было ошибкой.

— Да, похоже на то. А сколько… времени прошло с тех пор?

— Сутки, Икарий. Всего лишь одни сутки.

Ягг выпрямился, силы явно возвращались к нему.

— Ну и куда мы теперь направимся? — спросил он.

— К западу отсюда лежит Ягг-одан, — сказал трелль. — Можно пойти туда.

— Хорошая идея, — кивнул Икарий. — Признаюсь тебе, Маппо, я чувствую, что разгадка близка. Где-то уже совсем рядом. — (Трелль кивнул.) — Никак уже рассветает? Ты свернул наш лагерь?

— Да, но давай сегодня пройдем совсем немного, пока ты не оправишься окончательно.

— Что ж, это разумное решение.

Однако они задержались еще на час, потому что Икарию нужно было смазать свой лук и наточить меч. Маппо терпеливо ждал, сидя на валуне. И вот ягг наконец поднялся, повернулся к нему и кивнул.

Спутники зашагали на запад.

Через некоторое время Икарий посмотрел на Маппо:

— Что бы я без тебя делал, друг мой?

Морщинки вокруг глаз трелля дрогнули, затем он грустно улыбнулся и ответил:

— Даже не думай об этом.

Впереди раскинулась бесконечная пустошь, известная как Ягг-одан.

Эпилог

Худовы духи открыли

Войско нестройное,

Шепоты смерти

В хлопанье крыльев таятся.

Мелодия грустная

Обладает особой красой,

Ибо песнь разрушения

Плодородна.

Рыбак Кельтат. Виканская погребальная

Сжимая в руках глиняный кувшинчик, молодая вдова вышла из юрты шаманки и побрела по разнотравью за стойбищем племени. Небо над головой было пустынным и казалось женщине безжизненным. Она тяжело ступала босыми ногами, приминая пожелтевшую траву.

Пройдя шагов тридцать, вдова остановилась и опустилась на колени. Она смотрела на безбрежную Виканскую равнину, сложив руки на большом животе. Кувшинчик, который она получила от шаманки и теперь держала на мозолистой ладони, казался теплым и гладким.

Старая шаманка долго раздумывала, прежде чем принять окончательное решение, все что-то прикидывала и проверяла, но потом все-таки сообщила будущей матери страшную правду: ребенок, которого та носила под сердцем, был… пустым. Существом без души. Перед внутренним взором несчастной женщины возникло бледное, покрытое бисеринками пота лицо шаманки, а в ушах ее вновь зазвучали негромкие, словно шелест ветра, безжалостные слова: «Даже колдун должен оседлать душу — дети, которых чародеи забирают, ничем не отличаются от прочих. Ты понимаешь? А то, что зреет в тебе, лишено души. Это создание проклято. Почему? Сие ведомо лишь самим духам. Дитя, что растет в твоем чреве, нужно вернуть земле».

Женщина откупорила кувшинчик. Она знала, что сперва придет боль, а затем ей станет холодно и тело онемеет. Никто из соплеменников не будет смотреть на ее позор, все в этот миг понимающе отведут глаза.

Горизонт на севере заволокла грозовая туча. Она росла, все приближаясь, темная и громадная.

Вдова поднесла кувшинчик к губам.

И вдруг чья-то рука метнулась у нее над плечом и крепко схватила за запястье. Молодая женщина испуганно вскрикнула, развернулась и увидела шаманку: та тяжело дышала и широко распахнутыми глазами взирала на грозовую тучу. Кувшинчик упал на землю. Люди со всего стойбища бежали к двум женщинам.

Вдова смотрела на морщинистое лицо старухи, видела на нем страх и… неужели надежду?

— Да что случилось? Почему ты помешала мне?

Шаманка, казалось, не могла говорить. Только продолжала молча смотреть на север.

Грозовая туча залила тенью ближние холмы. Молодая женщина повернулась и ахнула. Туча была живой. Какая-то вьющаяся, бурлящая черная масса мчалась на них, словно великан, от нее то и дело отделялись какие-то точки, но затем снова вливались обратно.

Вдову охватил ужас. Боль вспыхнула в руке, там, где ее сжимала старуха, — так сильно, что, казалось, кость вот-вот сломается.

«Мухи! Ох, боги нижнего мира, неужели это и впрямь мухи?..»

А туча все приближалась — рокочущая, гремящая, ужасная.

Шаманка закричала от невыразимой боли, которой хватило бы на тысячу скорбящих душ. Выпустив руку вдовы, она рухнула на колени.

Сердце молодой женщины вдруг бешено заколотилось: она все поняла.

«Нет, не мухи. Это вороны. Сколько же здесь ворон…»

И тут у нее в животе шевельнулся ребенок.

На этом заканчивается второе сказаниеиз «Малазанской книги павших»…

Глоссарий

Племена Семиградья и территории, которые они населяют

Араки (Пан’потсун-одан)

Бхиларды (восточная часть Нэнот-одана)

Гралы (холмы вокруг Эрлитана, вплоть до Пан’потсуна)

Дебральцы (северные земли)

Дхис’бальцы (холмы Омари и Нахаль)

Кан’эльды (к северо-востоку от Убарида)

Кхиран-дхобри (Гелинская равнина)

Пардийцы (северная часть Гелинской равнины)

Семаки (Карасские холмы и степи)

Титтанцы (к югу от Сиалка)

Трегины (к западу от Санимона)

Хундрилы (западная часть Нэнот-одана)

Краткий перечень слов, проникших в малазанский язык из языков и наречий Семиградья

Белый паральт — яд, который получают из пауков.

Бхок’аралы — крикливые крылатые обезьянки (широко распространены).

Гульдиндха — широколистое дерево.

Джегура — целебный кактус.

Дриджна — Апокалипсис.

Дурханг — опиат.

Дхэнраби — огромный морской хищник.

Кеттр — нож с широким лезвием.

Клещеблохи — перелетающие с ветром пустынные блохи.

Кровные слепни — насекомые.

Маррок — сиеста во время засушливого сезона.

Мезланы — презрительное наименование малазанцев.

Одан — равнина, пустошь.

Ризаны — крылатые ящерицы размером с белку (широко распространены).

Савр’ак — светлое пиво, подают охлажденным.

Сепах — пресный хлеб.

Симхарал — торговец детьми.

Тапу — разносчик еды.

Тапусепах — торговец хлебом.

Тапутасыр — торговец сладостями.

Тапухарал — продавец жареной козлятины.

Тасыр — сепах с медом.

Телаба — широкий плащ досиев.

Тральб — яд, который получают из грибов.

Ши’гай — засушливый сезон, когда дует горячий ветер.

Эмраг — съедобный кактус, который любят трелли.

Эмулор — яд, который добывают из цветов.

Энкар’ал — крылатая рептилия размером с лошадь (очень редкое животное).

Эсантан’эль — крылатая рептилия размером с собаку.

Географические названия

Арэн — священный город, где находится ставка верховного командования Малазанской империи в Семиградье.

Балахн — деревня у начала Арэнского тракта.

Бат’рол — деревенька рядом с Хиссаром, неподалеку от которой произошло сражение с мятежниками.

Ватар — река, во время переправы через которую армии Колтейна и беженцев мятежники учинили кровавую бойню, вошедшую в историю как День Чистой крови (Меш’арн то’леданн).

Вин’тильская впадина — низменность к юго-западу от Хиссара.

Г’данисбан — город неподалеку от Пан’потсун-одана.

Гуран — город в глубине материка.

Гэлиин — город на берегу Клатарского моря.

Гэлорова гряда — место сражения с мятежниками.

Дожальский ручей — место сражения с мятежниками.

Досин-Пали — город на южном берегу Отатаралового острова.

Каракаранг — священный город на Отатараловом острове.

Карон-Тепаси — город в глубине материка.

Нэнот-одан — пустошь, место сражения с мятежниками.

Пан’потсун — священный город.

Рараку — священная пустыня, лежащая к западу от Пан’потсун-одана.

Руту-Джелба — портовый город на севере Отатаралового острова.

Санимон — древний курган, место сражения с мятежниками.

Секальская равнина — место сражения с мятежниками.

Сиалк — город на восточном побережье.

Убарид — священный город на южном побережье.

Хиссар — город на восточном побережье.

Эрлитан — священный город.

Мир магии

Магические Пути, доступные людям

Д’рисс — Путь Камня

Дэнул — Путь Исцеления

Меанас — Путь Тени и Иллюзий

Рашан — Путь Тьмы

Руз — Путь Моря

Серк — Путь Неба

Тир — Путь Света

Тропа Худа — Путь Смерти

Тэннес — Путь Земли

Древние магические Пути

Куральд Галейн — Путь Тьмы тисте анди

Куральд Эмурланн — Путь тисте эдур

Омтоз Феллак — Путь яггутов

Старвальд Демелейн — Путь Тиамы, Первый Путь

Телланн — Путь т’лан имассов

Титулы и сообщества

Багровая гвардия — знаменитый отряд наемников под командованием низложенного князя К’азза Д’Авора.

Верховный кулак — главнокомандующий армией Малазанской империи.

Когти — тайная организация в Малазанской империи (аналог политической полиции).

Кроновы т’лан имассы — общее наименование кланов под предводительством Крона.

Кулак — военный наместник в Малазанской империи.

Логросовы т’лан имассы — общее наименование кланов под предводительством Логроса.

Первый кулак — звание высших командиров в малазанской армии.

Первый меч империи — титул поборника империи у малазанцев и т’лан имассов.

Сжигатели мостов — легендарное элитное подразделение Второй армии Малазанской империи.

Народы(в том числе и представители нечеловеческих рас)

Баргасты (нечеловеческая раса) — воинственный кочевой народ.

К’чейн че’малли (нечеловеческая раса) — вымерший легендарный народ; одна из четырех коренных рас.

Моранты (нечеловеческая раса) — военизированная цивилизация с центром в Облачном лесу.

Рхиви — кочевой народ пастухов с равнин центрального Генабакиса.

Т’лан имассы — одна из четырех коренных рас; ныне бессмертные.

Тисте анди (нечеловеческая раса) — древняя раса.

Тисте эдур (нечеловеческая раса) — древняя раса.

Трелли (нечеловеческая раса) — полукочевой народ воинов-пастухов, переходящий к оседлости.

Форкрул ассейлы (нечеловеческая раса) — вымерший легендарный народ; одна из четырех коренных рас.

Яггуты (нечеловеческая раса) — вымерший легендарный народ; одна из четырех коренных рас.

Колода Драконов — Фатид (и соответствующие Взошедшие)

Высокий дом Жизни Высокий дом Смерти

Король Король (Худ)

Королева (Королева Грез) Королева

Поборник Рыцарь (прежде — Дассем Ультор)

Жрец Маг

Вестник Вестник

Солдат Солдат

Ткач Пряха

Каменщик Каменщик

Дева Дева

Высокий дом Света Высокий дом Тьмы

Король Король

Королева Королева

Поборник Рыцарь (Сын Тьмы)

Жрец Маг

Капитан Капитан

Солдат Солдат

Швея Пряха

Строитель Каменщик

Девица Жена

Высокий дом Тени Независимые карты

Король (Престол Тени/Амманас) Опонны (Шуты Удачи)

Королева Обелиск (Огнь)

Убийца (Узел/Котильон) Корона

Маг Скипетр

Пес Держава (иначе — Сфера)

Престол

Взошедшие

Апсалар — Госпожа Воров

Беру — Владыка Бурь

Великие во́роны — птицы, которые питаются магией

Геддерона — Госпожа Весны и Возрождения

Джесс — Королева-Пряха

Д'рек — Червь Осени (иногда Королева Мора, см. Полиэль)

Дэссембрей — Господин Трагедий

К’рул — древний бог, Созидатель Троп

Каладан Бруд — Воевода

Каллор — Верховный Король

Королева Грез — Королева Высокого дома Жизни

Котильон (Узел) — убийца Высокого дома Тени

Маури — Госпожа Нищих, Рабов и Слуг

Маэль — древний бог Моря

Нерруза — Госпожа Тихого моря и Легкого ветра

Огнь — Госпожа Земли, Спящая богиня

Опонны — Шуты, Близнецы Удачи

Оссерк (Озрик) — Господин Неба

Полиэль — Королева Мора

Престол Тени (Амманас) — Король Высокого дома Тени

Псы Тени — Гончие Высокого дома Тени

Солиэль — Госпожа Здравия и Исцеления (см. Шедунуль)

Сын Тьмы (владыка Семени Луны) — Аномандер Рейк, Рыцарь Высокого дома Тьмы

Теннерок (Фэнер) — Вепрь о Пяти Клыках

Тогг — Волк Зимы (см. также Фандерея)

Трейк (Трич) — Тигр Лета и Властитель Битв

Увечный бог — Король Цепей

Фандерея — Волчица Зимы (см. также Тогг)

Фэнер — Вепрь (см. также Теннерок)

Худ — Король Высокого дома Смерти

Шедунуль — Госпожа Здравия и Исцеления (см. также Солиэль)

Прочее

Д’иверсы — высший род оборотней.

Заклинатель костей — шаман у т’лан имассов.

Одиночники — род оборотней.

Отатарал — красноватая руда, которую добывают в семиградских холмах Танно; обладает противомагическими свойствами.

Пути Хаоса — тропы между основными магическими Путями, перемещение по которым опасно для жизни и рассудка.

«Собачья цепь» — название колонны, состоящей из беженцев, виканцев и солдат Седьмой армии, которую Колтейн вел через все Семиградье, из Хиссара в Арэн.

Треморлор — дом Азата в пустыне Рараку, известный также как Оданный дом.

Тропа Ладоней — путь Восхождения для одиночников и д’иверсов.

Финнэст — магический предмет, служивший вместилищем силы древнего яггутского тирана.

Примечания

1

Тальвар — сабля со слабо или умеренно изогнутым клинком, длиной до 1 м. Ее отличительная особенность — эфес с дискообразным навершием. Носилась на поясе или перевязи, переброшенной через плечо. В нашей реальности была распространена в Северной Индии в эпоху Великих Моголов. — Здесь и далее примечания В. Аренева.

2

Шкаторина — кромка паруса.

3

Типи — переносное жилище кочевых народов, имеет форму прямого или слегка наклоненного назад конуса или пирамиды.

4

Сюрко — длинный и просторный плащ-нарамник, чуть ниже коленей, с разрезами спереди и сзади, без рукавов. Часто носился поверх кольчуги, чтобы та не нагревалась и не страдала от влаги и грязи.

5

Спинакер — тип паруса; имел выпуклую форму и предназначался для использования на полных курсах, от галфвинда до фордевинда.

6

Тель — холм, обычно искусственного происхождения, высотой до 40 м. Как правило, тели возникали на месте разрушенных древних городов из остатков глинобитных строений.

7

Дромон — быстроходное парусно-гребное судно; в разные периоды земной истории имел разный внешний вид и парусное снаряжение.

8

Спартина — многолетние травянистые злаковые растения, распространены в основном на морских побережьях.

9

Лабрис — двусторонний боевой или церемониальный топор времен Античности, часто ассоциируется с Кносским лабиринтом.

Content

Стивен Эриксон
Малазанская книга павших. Книга 2: Врата Мертвого дома

Благодарности

Действующие лица

Пролог

Книга первая. Рараку

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Книга вторая. Вихрь

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Книга третья. «Собачья цепь»

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Книга четвертая. Врата Мертвого дома

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог

Глоссарий

Примечания